Ольга Морозова

Цветок папоротника

© ЭИ «@элита» 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Тебе не уйти от Меня,

Я это тебе не позволю,

Теперь ты навеки моя,

Теперь преисподняя дом твой.

Ульяна примеряла перед зеркалом новую блузку, попутно любуясь отражением. Всё-таки правду говорят в деревне, что она чудо как хороша! Народ зря болтать не будет. Вот и парни за ней по пятам ходят, и не только свои. Яков из соседней деревни даже свататься приезжал, но она отказала. Ульяна наклонила голову к плечу и вздохнула. Она Гришу любит. Он хоть и не красавец вовсе, но как посмотрит, сердце так и начинает колотиться, словно выпрыгнуть хочет, и в жар бросает. И он её любит, это Ульяна твёрдо знает. Сам сказал прошлой зимой, когда Новый Год отмечать собирались. Подкараулил её в сенях, обнял ручищами и приник к губам. А она сомлела, растаяла, даже воспротивиться не смогла, хоть бы для приличия. Так и застыла, пока он сам не отпустил. С тех пор они и встречаются. Осенью свадьбу играть собрались.

Ульяна посмотрела голубыми глазами в глаза отражению и улыбнулась, тряхнув соломенными распущенными волосами. Высокая полная грудь колыхнулась в глубоком вырезе блузки, и Ульяна надела красные бусы, чтобы подчеркнуть белизну кожи. Конечно, она не одна такая раскрасавица в деревне, есть ещё Галина. У той тоже кавалеров пруд пруди, хоть взгляд и злой, а сама насмешливая, резкая, за словом в карман не лезет.

В отличие от Ульяны, Галина чернявая, глаза чёрные, как бездонные омуты, того и гляди упадёшь туда, и не возвратишься. В деревне её немного побаиваются, вроде как ведьмой считают. Но Ульяна смеётся над этими предрассудками. Галина – ведьма?! Да Боже упаси! Обыкновенная склочная девка. Не позавидуешь её будущему мужу, если таковой отыщется. Хотя Ульяна всем сердцем желала, чтобы он поскорее отыскался. Знала она, что Галина тоже к Грише неравнодушна. Поговаривали, что ещё до Ульяны они встречались, и любовь у них была, но потом расстались, якобы из-за Ульяны. Гриша-то её старше на семь лет, поэтому, когда он в женихах ходил, она ещё девчонкой была. Но разве она виновата, что у них там не сложилось? Раз сразу не женился, значит, не особенно и хотел. А Галина теперь, хоть и приветлива с ней на первый взгляд, но иногда исподтишка как полоснёт глазами, словно ножом. Ульяне в такие моменты страшно становится, хочется убежать и спрятаться. Но она не подаёт виду, и Грише не жалуется. Да и что она скажет? Что Галина посмотрела недобро? Как бы чего не вышло? Он только посмеётся над её девичьими глупостями. Не запретишь же Галине смотреть на неё? И глаза выкалывать не будешь… Приходиться мириться. А недавно к Галине военный из города захаживать начал, она повеселела немного, и у Ульяны отлегло от сердца. Может, всё и наладится? Она вовсе не желает зла Галине. Наоборот, пусть будет счастлива, и ей так спокойнее. Счастливого человека на подлости не тянет.

Ульяна надела юбку и красные туфельки. Завтра, седьмого июля, праздник Ивана Купалы, и она хотела вызвать восхищение и зависть подруг. И всё для него, для Гриши, чтобы понял, каким сокровищем обладает. Завтра они с Гришей, взявшись за руки, прыгнут через купалец, и скрепят свой союз невидимой нитью. Костёр обычно разводили невысоким, чтобы легко прыгать, и Ульяне до смерти хотелось испытать судьбу. Она, собственно, не верила ни во что такое, но кто знает…

Праздник обещает быть весёлым и шумным, народу много соберётся – вся молодёжь из их деревни, и соседние приедут. Парни на Ульяну заглядываться будут, это и хорошо – пусть Гриша немного поревнует. Уж она-то одна не останется. А о том, как она присохла к нему, Ульяна будет молчать. Разве можно такое говорить парню? Сразу интерес потеряет, если поймёт, что она вся его с потрохами навеки. Утечёт, как от Галины утёк. Разве мало красивых да умных вокруг? Да и на их деревне свет клином не сошёлся.

Ульяна покрутилась перед зеркалом, провела руками по тонкой талии и крутым бёдрам, сжала ладонями грудь. Скорее бы уж… Надоело в девках ходить. Но она до свадьбы ни-ни… бережёт самое дорогое – девичью честь. Если и это мужу не оставить, тогда что же? Разве тогда он сможет почувствовать, что она его и только его? Пускай оценит, что берегла, хранила… Да и потом пригодится, жизнь длинная, много чего случится может. Вдруг уходить соберётся? А она и бросит в лицо, что мол, всю себя тебе отдала, тобой одним жила, девичью честь тебе подарила, а ты… Глядишь, подумает, и останется. Такое, говорят, не забывается. А там дети пойдут, заботы, некогда о глупостях думать будет. Хотя мужскую психологию Ульяна подчас понимала с трудом. Разве этих парней разберёшь? Сегодня одной на ушко слова ласковые шепчут, уговаривают, в вечной любви клянутся, а завтра, смотришь, другой подмигивают. Сама Ульяна в вечную любовь не верила, и к мужским клятвам относилась насторожённо. Поэтому и старалась держать Гришу в напряжении, чтобы не воображал.

Она сняла одежду, оторвавшись от отражения, и аккуратно сложила её на стул. Завтра наденет. А сейчас поздно, спать пора. Ульяна накинула на себя простенькую ночную рубашку, и прыгнула в мягкую постель. Голова её коснулась подушки, в нос ударили запахи луговых трав, остывающих после знойного дня, и она уснула, сохранив на розовом личике выражение задумчивости, смешанное с озабоченностью.

Спала Ульяна до обеда, благо был выходной. Позавтракала свежим молоком с хлебом, и пошла на речку. Её подруга, Светка, уже была там.

– Что-то долго спишь, подруга. – Светка растянулась на траве, блаженно закатив глаза.

– Выходной ведь… – Ульяна работала в конторе бухгалтером.

– А ты как здесь?

– Аппараты доильные сломались, мастер пришёл, делает, а я сюда сбежала – жара, искупаться хочется. Придёшь вечером?

– Конечно. А ты?

– Ну, как без меня?! – Светка захохотала. – Как такое мимо меня пройдёт? Ты и папоротник искать пойдёшь?

– Да ну тебя! – Ульяна махнула рукой. – И ты туда же! Повеселимся просто. Галина придёт?

– Придёт, неужели останется. Ревнуешь? К ней же лейтенант ходит.

– Язык у тебя, Светка, без костей! – Ульяна отвернулась, обиженная.

Светка примирительно обняла её плечи.

– Да шучу я, дурочка! Все знают, как Гришка тебя любит! Он про эту Галку и думать забыл, присушила ты его!

Ульяна стряхнула её руку с плеча, но настроение испортилось. Светка встала с травы, собрала волосы и оделась.

– Ладно, пойду. Ещё прогул запишут. До вечера.

– Пока. – Ульяна разделась и вошла в воду. Зря она так резко отреагировала. Вот и Светка обиделась. А что случилось-то? Галину упомянула! Негоже всё-таки от неё как чёрт от ладана бегать, Ульяна ведь не маленькая.

Она перевернулась на спину и подставила лицо полуденному солнцу. Спина её, опущенная в воду, ощущала холодное течение воды, несмотря на жару, а лицо обжигали прямые раскалённые лучи.

Ульяна закрыла глаза и почти сразу испугалась. Будто в другом мире оказалась – что-то непонятное касалось её то ли руками, то ли щупальцами, обволакивало и пыталось утащить за собой. Перед глазами стояла непроницаемая тьма, и Ульяна поспешила их распахнуть. Мир снова вернулся на место и расцвёл яркими красками. Ульяна радостно и облегчённо рассмеялась. Глупая она всё-таки! Выдумщица и трусиха!

Она окунулась с головой и поплыла к берегу. На берегу блаженно растянулась на траве, зажмурила глаза. Теперь на земле было не страшно, а очень приятно. Она полежала, пока не обсохла, и пошла домой – отдохнуть до вечера и привести себя в порядок. Мать вообще-то просила на огороде помочь, но Ульяна с ним возиться не любила, руки потом три часа отмывать придётся, а под ногтями так серо и останется. У Галины вон руки белые, ухоженные, с маникюром, и огород в порядке, и скотина… и как только ей удаётся? Может, и правду говорят, ведьма? А по ночам черти ей землю пашут?

Матери дома не было, и Ульяна прошмыгнула к себе в комнату. Дом у них богатый, двухэтажный. Отец не пьёт, работящий, всё в дом тащит. Как говорится, полная чаша. В дочери души не чает – всё для Улечки, для доченьки любимой. И наряды, и образование. Пусть ни в чём нужды не знает. Мать иногда ругается – разбаловал девчонку! Но потом рукой махнёт, да пусть гуляет, пока молодая. Тем более не бездельница, работает, получку в дом несёт. А если невмоготу, отец работников наймёт, по хозяйству помочь.

Многие в деревне завидуют им. А что завидовать? Работали бы лучше, то же самое бы имели! А то как ни мужик, так стакан мимо не пропустит, а на выходные в лёжку лежат. А отец капли лишней в рот не возьмёт – ни-ни! В будни в поле да на конюшне, в выходные на рынке. Когда тут пить? Да он и не любитель. Вечером иногда с матерью сядут на крыльце, обнимутся, да и запоют. Любо-дорого на них смотреть. И Ульяна радуется: хорошая семья у них, крепкая. Поговаривают, правда, хоть сама она и не слышала, что из-за богатства Гриша к ней сватается, но Ульяна даже думать об этом не хочет – разве она уродина, или калека какая? Слава Богу, красотой не обижена, да и умом вроде тоже.

Ульяна бросила взгляд на часы. Скоро Гриша придёт.

Она села перед зеркалом подкрасить лицо. Ульяна много косметики не любила. В её годы можно и так обходиться. Мазнула тушью ресницы, подкрасила губы. Пожалуй, хватит. Надела со вчерашнего вечера приготовленный наряд, покрутилась, придирчиво осматривая себя со всех сторон. Прямо барышня-крестьянка! Услышала на улице разговор и сердце дёрнулось – Гриша!

Выбежала на крыльцо, зардевшись от удовольствия, поймала Гришин восхищённый взгляд, и стыдливо опустила глаза. Гриша о чём-то беседовал с матерью, они замолчали, как только увидели Ульяну, и та грешным делом подумала: уж не о свадьбе ли? Мать улыбнулась дочери:

– Что же ты, доченька, кавалера не встречаешь? Битый час тебя у ворот дожидается!

– Неправда, мама! Мы же договорились…

– Правда, правда, за воротами на лавке сидел, еле уговорила во двор зайти. Скромный он у тебя!

– Гриша! – Ульяна укоризненно посмотрела на парня. – Чего в дом-то не идёшь?

Парень замялся.

– Договорились же в девять, да я пораньше. Неудобно вроде… Вдруг занята? Посидел, покурил… Идём?

– Пошли. – Ульяна взяла его под руку, втайне гордясь их близостью, и они пошли в сторону леса.

Мать задумчиво смотрела им вслед, улыбка сошла с её лица, уступив место лёгкой озабоченности.

На обширной поляне собралась толпа молодёжи. Галину Ульяна заметила издалека. Она стояла немного поодаль, беседуя с красивым парнем, не из их деревни. Парень балагурил, явно пытаясь произвести впечатление, Галина же отвернула лицо в сторону, всем видом показывая, что парень ей неинтересен. Но когда она, в свою очередь, приметила Ульяну с Гришей, повернулась к собеседнику, заулыбалась, засмеялась даже, обнажив ряд белоснежных ровных зубов. Лицемерка! Ульяна почувствовала раздражение. К тому же ей показалось, что Гриша, увидев бывшую возлюбленную, помрачнел.

Тут к ним подскочила Светка и затеребила Ульяну за рукав:

– Улька! Наконец-то! Я тут заждалась! – Она буквально вырвала Ульяну из Гришиных рук и затараторила:

– Слушай, подруга! Вчера Витька-комбайнёр ко мне так и клеился, так и клеился! – Светка засмеялась. – Вы пойдёте, Светлана, завтра на праздник? – Она так смешно передразнила Витьку, что Ульяна невольно улыбнулась.

Гриша помахал рукой парням и пошёл поздороваться.

– С кем это Галина?

Светка обернулась.

– А я почём знаю? Не из наших, факт. Да что она тебе далась?! Какая разница?

– Да я просто… – Ульяне стало неудобно, что она много обращает внимания на Галину. – Когда начинаем?

– Сейчас стемнеет. Костёр уже горит.

Девушки подошли к костру. Поленьев было немного, чтобы удобно прыгать. К ним подошёл Гриша и обнял Ульяну. У неё отлегло от сердца. И что, правда, она такая? Неспокойная. Ревнует без повода. Веселиться надо, праздник ведь! К ним подошли ещё парни и девчата, схватили их за руки, растащили в разные стороны, закружили в хороводе. Откуда-то появилось вино и стаканы, шумно разлили, выплёскивая темно-красные капли на траву, выпили, веселье набирало обороты. У Ульяны закружилась голова, стало легко и радостно. Лица вокруг нравились ей, она с интересом рассматривала новых парней, забыв на мгновение о Грише. Господи, хорошо-то как! Гришина рука снова нашла её запястье, и сжала. Ульяна обратила к нему разгорячённое лицо с капельками пота на верхней губе и засмеялась:

– Здорово, весело, правда? Пойдём к костру! – Она схватила Гришу за руку и потянула в сторону, где разгорались поленья.

Купалец был невысок и тих. Первые храбрецы уже начали прыжки, и над костром стоял визг и хохот. Прыгнула Светка, едва не задев подолом юбки пламя, но обошлось. Раздались хлопки.

– Быть тебе с мужем в этом году! Смотри, не упусти суженого! – кричали ей со всех сторон.

Потом ещё кто-то прыгал, и парами и поодиночке. Ульяна посмотрела на Гришу.

– Прыгнем?

Он пожал плечами.

– Если ты хочешь…

– Хочу, хочу! – Ульяна запрыгала на месте и захлопала в ладоши.

Они разбежались и подпрыгнули в воздух, как можно выше, чтобы птицами перелететь над пламенем. Но в этот момент порыв ветра подхватил огонь, и красно-жёлтое огненное щупальце взметнулось в высоту и схватилось за подол Ульяниной юбки и низ Гришиных холщовых брюк. Когда они приземлились, к ним кинулись люди, стали тушить невесть откуда взявшимися полотенцами, кто-то умудрился вылить ведро воды.

«Ох, и не к добру это! Не быть свадьбе!» – мелькнуло у Ульяны в голове, но Светка подскочила к ней со смехом и шутками:

– Никак, подруга, вас сам Иван Купала отметил?

– Что болтаешь! – Ульяна чуть не плакала. – Плохая примета!

– Да дурь не говори! В огне страсти гореть будете всю жизнь!

Ульяна немного успокоилась. А что, если права Светка? И будут они всю жизнь любить друг друга, как в первую ночь? Вместе же их пламя задело… вместе и гореть будут. А с милым она готова хоть на костёр…

– Ну, успокоилась? Пойдём купаться! Вода, как парное молоко! – Светка побежала вперёд, мелькая в темноте белыми полными икрами, и Ульяна с Гришей побежали за ней.

На берегу они с Гришей разделились, парни купались в одной стороне, а девушки в другой. Приличия соблюдали, хотя многие давно все запреты нарушили. Невдалеке мелькнула Галина, в белой вышитой блузке, но Ульяна не обратила на неё внимания. Светка разделась совсем, бесстыдно выставив на показ большие, слегка отвисшие груди и круглый живот, а Ульяна колебалась.

– Ты чего, Уль, стоишь? Не будешь купаться? Давай, давай, скромница! Темно ведь, хоть глаз выколи! Сам чёрт сейчас тебя не различит, ну!

Ульяна поддалась общему настроению и скинула одежду. И впрямь, красота! Чего стесняться? Да и темно уже… Они со Светкой зашли в воду, тёплую и чёрную, и Ульяна поплыла. Вода приятно остужала тело, обволакивая кожу нежно и бережно. Ульяна застыла на месте, озираясь по сторонам. Совсем рядом слышались тихие смешки и шёпот, чмокания, удары рук по воде, смех. Ульяне показалось, что кто-то обнял её, погладил по бёдрам и животу. Она не противилась, сейчас всё можно. Этот кто-то был так ласков и так осторожно её касался, что Ульяна совсем не испугалась. Даже если это не Гриша… Хотя ей очень хотелось, чтобы был он. Но от прикосновений ничего страшного не случится, никто не узнает. Совсем никто… В какой-то миг Ульяна готова была позволить таинственному партнёру большее, чем просто касания, она опустила руку вниз, но там было пусто. Ульяна разочарованно повернулась вокруг оси – возле неё никого не было. Она слишком далеко уплыла, или её отнесло течением. Крики и шум доносились от берега, очевидно, основное веселье шло там.

«Вот дурочка! – Ульяна посмеялась над собой. – Водоросли за парня приняла, расслабилась! Берите меня всю! Идиотка!» – И поплыла к берегу, усиленно махая руками.

Опять змеёю вползла ядовитая мысль, что Гриша мог вот так же гладить в воде Галину… Ульяна завернулась в простыню, поискала глазами Гришу, или Светку, на худой конец. Гриши не было, но Светка была здесь. Она уже оделась и причёсывала волосы. Волосы у Светки длинные, густые, цвета спелой ржи, она ими очень гордилась.

– Ну, как? Хорошо? – Светка повернула к Ульяне голову, держа во рту шпильки.

– Да. Гришу не видела?

– Он тебя искал. Где ты так долго была?

– Уплыла далеко, сама не заметила. Течение, что ли, отнесло? Немного страшно стало… будто кто-то за руку брал…

– Ух, ты! Уж не водяной ли? Ему сегодня можно девок щупать. – Светка потянулась. – Хоть бы кто меня пощупал! Даже бы и водяной. Стосковалась я что-то…

– Дурочка! Замуж выйди сначала, муж щупать будет. Так где Гриша-то?

– Да здесь был. Цветок папоротника собирался искать. До утра, говорит, поищу.

– Цветок папоротника? – Ульяна прыснула. – Он, часом, не пьян?

– Да вроде нет. Если чуть-чуть… А ты сама трезвая, что ли?

– Трезвая. А Галина где?

– За деревом с ухажёром обнималась. Я что, слежу за ней? Ревнивая ты всё-таки, Улька! Ночь такая! Только о любви и думать нужно, а она всё о своём – где Галина, да где Галина! Папоротник ищет, вот где! И ты бы пошла, совсем Гришку истомила, поди.

Ульяна оделась, отжала волосы и заплела косу.

– Ладно, не бери в голову, пойдём к костру. Песен попоём.

Светка взяла Ульяну под руку, и они пошли.

– Странная, ты, Улька! Старомодная какая-то!

– Какая есть, моё дело!

– Дело-то твоё, но тогда не обижайся, Гришка мужик взрослый, долго ждать не будет.

– Не лезь, сама разберусь! Я твоих советов не спрашивала. Тебе что, поговорить не о чём?

– Буду молчать. – Светка обиженно примолкла.

Девушки сели возле костра, кто-то чистым голосом затянул песню, они подхватили. Потом ещё. Парочки начали подниматься от костра и уходить в темноту, разбредаться кто куда. Гриши не было, и Ульяне стало тревожно. Где он? Светка положила голову ей на плечо, вздохнула.

– Не сердись, Ульяша. Это я от злости. Несчастная я.

– И в чём же твоё несчастье? Витька вон сватается…

– Да коли бы я знала сама! Хочется чего-то, а чего, сама не пойму. Уеду я.

– Куда?

– В город. Учиться хочу. Надоело коровам хвосты крутить.

– Да кому ты нужна в городе?

– Может, там моё счастье бродит?

– Глупая ты. Витька твоё счастье. Я-то вижу, как он на тебя смотрит… Любит…

Светка ничего не ответила, прижалась к Ульяне теснее, повздыхала.

Костёр догорал, почти все разошлись. Начинало светать. Ульяна поднялась с бревна.

– Пойду я, Свет. Устала. А ты? – Краем глаза она заметила маячившего невдалеке Витьку. – Посиди, если хочешь.

– Да уж посижу, домой больно неохота. Вить, ты чего там? Иди сюда! – Света махнула рукой, и парень бросился к ним.

– Пока! – Ульяна помахала рукой и зашагала домой. Завтра выяснит, где Гриша был. Настроение у неё испортилось, уступив место тревоге и озабоченности. Светкины слова о том, что Гриша долго ждать не будет, запали в душу. А вдруг и правда не будет? Но мысль отмела – чувствовала, что будет, будет ждать. И само ожидание так же сладостно для него, как и для неё. Понимала, так же он томится ночами, как она, и сны такие же видит… срамные, горячие, от которых утром в краску бросает. То ценится, что с трудом достаётся, что выстрадано, вымолено долгим терпением. И, конечно, Светка, дура, не права… никуда он не денется, пока своего не получит. А получит только после хмельной свадебной гулянки и залихватских криков «Горько!», сопровождающихся нетерпеливыми поцелуями жаждущих остаться наедине молодожёнов.

Ульяна зашла в дом, тихо пробралась к себе и легла на мягкую кровать. Несмотря на беспокойство, сон пришёл быстро, Ульяна разметала на подушке светлые волосы, укрылась одеялом и тихонько почмокала во сне губами.

Утром Ульяну разбудили крики и настойчивый стук в окно. Она подумала – Гриша пришёл, извиниться хочет, что оставил вчера одну. Ульяна спрыгнула с кровати, накинула халат и раздвинула занавески. Прямо на неё уставилось лицо Светки с безумными глазами. Ульяна открыла окно.

– Чего тебе? В такую рань подняла… – Со стороны реки стелился серебристый туман, и было прохладно. Ульяна поёжилась.

– Господи! Улька! – Светка не могла отдышаться от волнения и быстрой ходьбы. – Там, у реки, Галину нашли!

Ульяна сразу не поняла, о чём она?

– Что значит нашли? Да скажи толком! – Она вдруг рассердилась на Светку за дурацкие выкрики.

– Мёртвую! Утонула! Галина утонула! Господи помилуй!

– Как утонула? Она же плавает хорошо…

– Сама не знаю, лежит на берегу, не дышит. Голая совсем, срам-то какой…

– Кто нашёл-то?

– Мальчишки с утра на рыбалку пошли, подальше того места, где вчера костёр жгли, а она у самого берега лежит в воде, волосами за корягу зацепилась. Поэтому, наверное, и не унесло течением.

– Господи! Ужас какой…

– Пойдём на берег, там вся деревня собралась, участковый тоже там, говорят, следователя из города вызвали.

– А что я там делать-то буду? Я покойников боюсь. Гриша там?

– Нет его, пойдём, послушаем, что говорят.

– Ладно, оденусь только. – Ульяна вдруг подумала, что стоит послушать, о чём в деревне шепчутся. Вдруг, что интересное услышит.

Около реки собралась толпа. Говорили тихо, стараясь не шуметь – смерть вызывала уважение. Тело накрыли, и потому, что оно было накрыто полностью, Ульяна поняла, что это окончательно и бесповоротно. В глубине души шевельнулось что-то вроде жалости к Галине, ставшей вдруг совершенно не опасной и не красивой, а, строго говоря, вообще никакой. Просто телом, которое через три дня зароют в землю, а вскоре и вовсе забудут. Ужасно умереть молодой. Ульяна содрогнулась.

Рядом с телом голосила мать Галины, оплакивая безвременно ушедшую дочь, грозила кому-то кулаком, бросалась на грязный кусок ткани, скрывавшей тело. Мать у Галины больная, работать толком не может, отец пару лет назад сгорел от водки. Галина у матери единственная опора, с ней она все надежды связывала. Совсем одна теперь останется… Ульяна вперила в землю неподвижный взгляд. Тяжко ей стало, душно. Расстегнула ворот платья, повернулась и пошла назад. Надо к Грише зайти.

Возле Гришиного дома остановилась, замешкалась. Вдруг его нет? Что матери сказать?

Клавдия, Гришина мать, сидела у порога. Увидев Ульяну, встала, пошла навстречу.

– Уленька! Что происходит-то там? Куда все бегут?

Ульяна махнула рукой.

– Галина утонула. Утром на берегу нашли…

Клавдия закрыла рукой открывшийся рот.

– Господи! Что ты говоришь! Утонула! Горе-то какое! Господи! Так ты сама её видела?

– Видела. Накрыли уже… Участковый там, следователя вызвали из города. Теть Клав, а Гриша дома?

– Спит. В аккурат утром пришёл. Я спала, не слышала. Встала скотину кормить, смотрю, он на сеновале спит. Разбудить?

– Нет. Не нужно. Я попозже зайду.

– Хорошо, Улечка, как знаешь… – Клавдия качала головой. – Ну, надо же! Галина!

Ульяну её причитания раздражали. «Как убивается-то! Будто родственницу потеряла! Неужели у них с Гришей так серьёзно было? Может, она и свадьбы нашей не хочет?» Ну, тут уж дудки! Ульяне всё равно, кто на что рассчитывал, она своего счастья не упустит, тем более теперь. Похороны пройдут, все и успокоятся. Выпила лишнего, небось, да купаться пошла. А там течение холодное, ногу свело, или сердце схватило… кто теперь разберёт?

Ульяна пошла домой. Мать накрыла на веранде стол для завтрака. Ульяна села, налила молока, хлеба отрезала свежего по своему обыкновению. Подняла на мать глаза:

– Новость слышала?

– Соседка сказала. Ужас, да и только! Что люди-то говорят?

Ульяна пожала плечами.

– Да ничего… шепчутся только, шепчутся, а о чём, не разберёшь. А что шептаться-то? Праздник был, выпили, купались… Кто в темноте увидит? Может, это нечисть её заморочила? Русалка или водяной? – Пришла к Ульяне вдруг спасительная мысль.

Мать ласково потрепала её по голове.

– Ну и дурочка же ты у меня! Сколько здесь живу, а про нечисть не слышала. Тем более, чтобы она кого-нибудь топила!

– Вчера же Иван Купала был. Забыла?

– Ничего я не забыла. Вроде ещё пока не древняя старуха, чтобы утром забыть, что вечером было. Не нечисти доченька, бояться нужно – людей.

– Людей? Ты что-то знаешь?

– Да нет, соседка что-то болтала, вроде у неё на шее синяки были. Вроде как пальцы… Задушили, значит…

Ульяна чуть не поперхнулась молоком.

– Задушили? Вот это новость!

– Да это я так, сплетни пока, слухи… Толком никто не знает. А вон и твоя всезнайка идёт! Спроси-ка у неё! – Ульяна проследила за взглядом матери и увидела Светку, входящую в калитку.

– Садись, охолони! Молока выпей. Что там?

Светка тяжело плюхнулась на стул. Посидела, отдуваясь, махая на себя руками. Залпом выпила кружку молока, бросила в рот кусок хлеба.

– Увезли. Вскрытие делать будут. В городе. Мать с ними поехала. Жалко тётю Надю! Как она теперь, без Галки?

– Так она утонула? – Ульяна пристально уставилась на Светку.

– Не знаю, она накрытая была. Говорят, задушили, а потом в воду бросили. Синяки вроде на шее. Господи, прямо шекспировские страсти! Гришку видела?

– Нет. Спит он, дома. Я будить не стала. Потом схожу, к вечеру.

– Ладно, сидите, мне на работу пора. Ты в контору пойдёшь?

Ульяна вдруг вспомнила, что сегодня рабочий день. Посмотрела на часы, чуть не опоздала, забыла совсем. Будто смерть Галины освободила её от работы. Вытерла губы, встала из-за стола, наскоро, на ходу, прибрала волосы, и направилась в контору. Небось, простят опоздание, не каждый раз люди тонут…

В конторе было тихо. Ульяна прошмыгнула в свою комнату и уселась за стол. Достала бумаги, попробовала считать. Цифры перед глазами сливались, она путалась, постоянно сбивалась, опять начинала пересчитывать. В конце концов с отвращением отодвинула бумаги в сторону – никуда работа не денется, срочного ничего нет, а то, что есть, и потом сделать можно.

Подпёрла подбородок кулаком и задумалась – вот ведь как в жизни бывает. Был человек, и нет человека. Думал о чём-то, страдал, хотел чего-то, и всё пшик оказался. Кому теперь его чаяния нужны? Канул в бездну, как и вовсе не существовал… Неужели со всеми так происходит? С кем раньше, с кем позже… Да и есть ли разница, когда перед Богом предстать? Год плюс, год минус… Всё едино.

Дверь скрипнула, и Ульяна вздрогнула, подняла глаза. Это был председатель, Иван Демьяныч. Он удивлённо уставился на Ульяну, словно привидение увидел.

– Уля? Ты здесь?

– А где же мне быть? Рабочий день ведь…

– Да, конечно… – Демьяныч потоптался на месте, словно соображая о чём-то, – ты вот что, Уля… У тебя, кстати, срочное что есть?

– Да нет. – Ульяна пожала плечами. – Ничего.

– Вот и отлично. Ты иди домой, Уля, я тебя на сегодня отпускаю. День такой… Иди… Следователь сейчас придёт, поговорить надо.

– Как скажете. – Ульяна не заставила себя ждать. – Я пойду. – Она взяла сумочку со спинки стула, повесила на плечо.

Демьяныч задумчиво смотрел ей вслед, потом окликнул:

– Уль, стой! Ты на празднике была вчера?

– Да. – Ульяна обернулась. – Там все были.

– И Галина?

– И Галина. Что это вы, Иван Демьяныч, глупости спрашиваете, сами ведь всё знаете. Где же ей быть, как не там, разве она упустит?

– Да, да… ты сама её видела?

– Конечно, сама. Она там с ухажёром беседовала. Не из наших. Кто, не знаю. Ещё вопросы есть?

– Нет. Иди.

Ульяна вышла на улицу и вздохнула с облегчением. Хорошо, что ушла. Какая сейчас работа? Она хоть Галину и недолюбливала, но никто не скажет, что они ругались, или ещё что… Подругами, естественно, не были, но и врагами не назовёшь. Тем более, то, что у них с Гришей было, прошло давно, до неё ещё.

Ульяна немного повеселела. Всё хорошо будет, они с Гришей поженятся, детей заведут, и заживут! Другим на зависть. Работа у Гриши хорошая, денежная, мастером в леспромхозе. Его уважают, слушаются, несмотря на молодость. Он как институт закончил, опять в родные места вернулся, не прижился в городе. И она, как образование в техникуме получила, тоже сюда. Скучно вдали от родных, неуютно. Тут они и встретились уже серьёзно, по-взрослому. По-другому друг на друга посмотрели. Выходит, не зря оба вернулись, счастье своё нашли.

Перед домом Гриши Ульяна замешкалась, словно испугалась чего-то. Мысль идиотская посетила: а где он сам-то был? Утром пришёл… Папоротник искал… Чудно…

Калитка открыта была, Ульяна вошла. Во дворе пусто, только собака вылезла из будки, лениво тявкнула, потом вильнула хвостом, и снова удалилась в будку – на жаре службу нести не хотелось. Опять же Ульяна своя, не чужая, чего зря шум поднимать?

Ульяна прошла в дом. Гриша сидел за столом. Ульяна ещё с порога заметила – мрачнее тучи. Подошла, села рядом на табуретку.

– Привет!

Гриша поднял глаза, мутные, красные, сразу видно, не в себе человек. Дыхнул на Ульяну перегаром.

– Здорово, коли не шутишь.

– Пьёшь?

– Галку поминаю.

– Мне налей. – Ульяна достала стопку из буфета, подставила. Гриша плеснул на донышко. Ульяна зажмурилась, выпила. В горле перехватило, слёзы из глаз полились. – Ох, и крепкая!

– Мать делает. Что в конторе говорят?

– Ничего. Демьяныч следователя ждёт. А где мать у тебя?

– В город поехала, Надежде помочь… Та совсем плохая, куда её одну отпускать. А мать всё равно свободна.

Ульяна замешкалась, спросить или уж не спрашивать, где вчера был? Что она, следователь? А с другой стороны Гриша ведь жених ей…

– Гриш, Светка вчера сказала, ты папоротник искать пошёл… Неужто правда? Я как искупалась, вышла, а тебя нет. Искала, искала… Где пропал-то? Так домой и пришлось одной идти.

– Дошла?

– Да, как видишь… – Ульяна неприятно поразилась его грубости. Странно… Гриша всегда обходительный, вежливый, стеснительный даже, а тут… злость в голосе, раздражение…

– Вот и слава Богу. А где я был, там меня уже нет.

– Загадками говоришь. Трудно просто сказать?

– Да нечего говорить, не приставай. Захочу, сам расскажу.

– Есть что рассказывать?

– Может, и есть, а может, и нет. Сказал, не лезь!

Ульяна притихла, обиженная. Гриша стопку в рот опрокинул, не закусил даже.

– Следователь у меня был.

– У тебя?! Что ему от тебя-то надо?

– Того же. Глупая, не соображаешь?! И к тебе придёт, и ко всём. Про Галку спрашивал, что же ещё?

– А что спрашивал-то?

– Видел, не видел… С кем, почему? Следак, он и есть следак. Вынюхивает…

– Так её, правда, того? Задушили? Я думала, она сама…

– Может, и сама… Он ничего не говорил. Вскрытие покажет. Представляешь, вскрытие… Как про консервную банку… – Гриша вытер слезу.

– Тебе её жалко, что ли? Чего разнюнился?

– Жалко!!! Это тебе никого не жалко, дура! Горя не знаешь, как сыр в масле катаешься, всё тебе на блюдечке с голубой каёмочкой!

Ульяна заплакала от несправедливости. Зачем он так с ней? В чём её вина? В том, что любит его, больше, чем себя? Может, напрасно она гордячку из себя строит? Обнять бы его, приголубить… она вовсе не безжалостная, ей тоже Галину жаль. По-своему.

Гриша успокоился, взял со стола огурец и захрустел.

– Я ведь до тебя встречался с ней, после школы сразу, пока не уехал. Знаешь?

Ульяна кивнула.

– Всё серьёзно было, не думай. Галка хорошая, добрая. И по хозяйству, и так…

– И что расстались? – Теперь Ульяна хотела до конца дослушать. Пусть выговориться, снимет камень с души, авось, легче будет. Глупо к покойнице ревновать.

– Как-то вышло по-дурацки. Я в институт поступил, она здесь осталась, хозяйство разве бросишь? Мать у неё больная, сама знаешь. Галка в город ко мне приезжала, в общежитие. Иногда я комнату снимал, в выходные, на окраине, мы там встречались. У неё и ключ был… Как-то я задержался, а она приехать должна была. Ну, и сразу туда пошла, мы заранее договорились. Я вечером пришёл, а она и сынок хозяйский на кровати, голые… На столе закуска и бутылка, конфеты… Сынок осклабился так нехорошо, усмехнулся, с кровати встал, оделся и вышел, дверью хлопнув. Галина лежать осталась… Я за ним, убить хотел, да духу не хватило… До остановки дошёл и в общежитие поехал, напился до чёртиков… Утром на занятия не пошёл, лежал, скрутило всего… А тут и Галина заявилась, помятая вся, опухшая… «Куда пропал вчера? – спрашивает, – Я ждала, ждала, уснула даже, проснулась, утро, тебя нет…» Я подумал, издевается. Стыд совсем потеряла, шалава. Уставился на неё, ничего не понимаю. А она смотрит глазищами невинными, ресницами хлопает, словно кукла какая. Я молчу, она опять то же спрашивает. Не выдержал я, выдал ей всё, что думал о ней – и про неё, и про сыночка хозяйского. Она выслушала, разрыдалась… Говорит, не помнит ничего. Пришёл он в комнату, где Галина меня ждала, шутит, расспрашивает… Сказал, что день рождения у него сегодня, а все друзья разбежались, даже бутылочку распить не с кем. Вроде как уговорил Галину по рюмочке за компанию, пока меня нет выпить. Она согласилась, а что отказываться? Выпили, съели по конфетке, а потом она ничего не помнит, ни как в постели оказалась, ничего… Клянётся, ничего не было, вроде как обрывки всплывают в памяти, не смог он… Хотя, откуда она знает, если в беспамятстве была? Врала, стерва… Дальше я разговаривать с ней не стал, вытолкал и велел мне на глаза больше не показываться, и матери наказал её от дома отвадить. Вот такая история. А теперь думаю: а может, он опоил её чем? Ну, подсыпал чего-нибудь в рюмку? Может, напрасно я тогда? А? Хотя всё равно бы простить не смог, даже если и так… Долго потом эта кровать у меня перед глазами стояла… – Гриша снова опрокинул стопку в рот. – А потом тебя встретил, снова жить захотелось…

– Гриша… – Ульяна готова была снова расплакаться, – любимый… прости, мне, правда, Галку жаль. Я зла на неё не держу, не думай…

– Тебе-то чего на неё злиться? Скорее уж у неё повод есть для злости.

– Она любила тебя? Откуда знаешь? К ней лейтенант сватался, Светка сказала…

– Да не знаю я, разлюбила, наверное, не ты же меня отбила… но так, парой слов перебрасывались, спрашивала всё, как у нас с тобой? Счастлив ли?

– А ты что? – У Ульяны замерло сердце. – Что ей отвечал?

– Нормально всё, свадьба скоро… А она смеялась.

– Смеялась? Не верила, что у нас свадьба будет?

– Не знаю, верила – не верила… У неё теперь не спросишь… Иди домой, Уля, потом встретимся. Один побыть хочу.

– Ладно. Пойду. – Ульяна взяла сумочку.

Гриша вдруг поднял на неё мутные от самогона глаза.

– Я ещё кое-что следователю сказал… Про то только я знаю. Парень, что рядом с ней стоял, тот сынок хозяйский из города был…

– Сынок? – Ульяна оторопело уставилась на Гришу. – С чего ты взял?

– Я его рожу век не забуду. Всё время перед глазами стоит, на ощупь узнаю…

– Да что же он делал здесь?

– Я не знаю!!! Пусть следователь думает. Ему за это деньги платят. Всё, иди, сказал!

Ульяна поспешно вышла, ей и самой оставаться не хотелось. Гришины откровения её покоробили слегка. Может, и к лучшему, что Галина утонула? Чувствовала Ульяна, что не просто так она на Гришу да на неё зыркает. Смеялась… Что смешного? Задумала, небось, стерва, что-то… Гришину любовь вернуть захотела. Нет, не смирилась Галина с потерей. Такие всю жизнь не смиряются. Если что захватили, так уж не отпустят. Опасно рядом с ней жить, всё равно бы жизнь им порушила. Не сейчас, так потом, попозже, когда бы схлынули первые восторги. Неустойчивый парень Гриша, колеблющийся… Его крепко в руках держать нужно. А сынок тот что делал здесь? Видела Ульяна, не люб он Галине, женское сердце не обманешь. Для Гриши спектакль устроила, гадина. И ведь удалось, Ульяна заметила, как помрачнел его взгляд, хоть и скрыть пытался, что неприятно ему. Но Ульяна всё подмечает. Скорее бы свадьба… И где был, Гриша молчит… Странно всё… «Неужели это он Галину приревновал?» – шальная мысль промелькнула, испугав Ульяну своей откровенностью.

Дома её ждал следователь, мужчина средних лет невзрачной наружности. Второй раз встретишь, не узнаешь. Про праздник стал расспрашивать, с кем Галина была, видела ли её Ульяна возле реки. Ульяна всё честно рассказала. Мелькала Галина, видела она её то там, то сям. То с один парнем говорила, то с другим. Ульяна только своих знает, да парочку из соседней деревни. Были и незнакомые, которых Ульяна впервые видит. Ничего особенного. А у реки темно было, она и себя-то толком не видела. Следователь всё записал подробно, поблагодарил и ушёл. Ульяна вздохнула с облегчением: неприятная процедура, что и говорить. Ну, да утро вечера мудренее, успокоиться надо, а там, глядишь, всё и наладится. Не век же Гриша убиваться будет? Да и разнюнился он, скорее, от самогона, протрезвеет, тоску как рукой снимет. Уж она-то, Ульяна, постарается. К свадьбе готовиться начнут, хлопоты, всё такое… Забудет, как пить дать, забудет.

Ульяна прошла к себе, разделась, улеглась в кровать. Отец заглянул, она глаза прикрыла, сделала вид, что спит. Он потоптался, вздохнул, но будить не стал, вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Следователь методично всё в деревне обошёл, беседовал обстоятельно, подробно, записывал. Но все только руками разводили: не было у Галины явных врагов, да таких, кто бы на чёрное дело пойти решился, грех страшный на душу взять. Мать Галины рассказала потом, что никаких синяков на шее у дочери не было, но умерла от разрыва сердца, а потом уж утонула. Вроде как испугалась сильно. Недоумевали: чего в деревне можно испугаться? Начали поговаривать, что нечистая сила её заморочила, недаром Галину ведьмой считали. Не угодила, небось, чем-то хозяевам, они её и напугали, а потом в воду бросили… Но это самые верующие говорили, те же, кто ближе к реалиям были, такой версии не придерживались.

Прошло пару недель, разговоры сами собой затихать стали. Сколько можно покойнице кости перемывать? Гриша в себя до конца не пришёл. Вроде и нормально всё, по-прежнему, и смеётся, и шутит, так же Ульяну целует, слова на ухо шепчет… а чувствует Ульяна: не то. Иногда вдруг уставится в угол, смотрит, смотрит, не мигая, пока не окликнешь. Вздрогнет, испуг на мгновение промелькнёт в глазах, но быстро себя в руки берёт. Ульяна и так и эдак к нему ластится, в глаза заглядывает, желания угадать пытается, но без толку всё – отдалился Гриша. По ночам плачет Ульяна в подушку, чтобы родители не видели, а утром улыбается. Зачем зря их расстраивать? Да и что она скажет? Что кажется ей? Не поверят они, блажью сочтут. Вот и молчит Ульяна, терпит. Надеется, само всё перемелется, мука будет.

И вроде совсем всё успокоилось, июль заканчивался, Гриша повеселел, и Ульяна воспрянула духом. Снова поверила: всё хорошо будет. Дело об утопленнице, поговаривали, закрывать собирались, решили – несчастный случай. Дикий, конечно, но мало ли что… С кем Галина в ту ночь виделась, с кем миловалась, так и не нашли. Надежда, мать Галины, рассказывала, что парня из города, которого Гриша узнал, подозревают. Пришли к нему, чтобы показания снять, а его нет. Мать руками развела: знать не знает, где сын. Он не особенно разговорчив с ней, уходит – не говорит. Галина в город часто ездила, вроде вместе их видели… Похоже, отношения поддерживали, несмотря ни на что. Что их связывало? Неужели любовь жертвы к мучителю? Да и мучитель ли он? Мало ли что Галина говорила, она ещё не то сказать могла.

Ульяна к разговорам прислушивалась, но на душу не брала. Пусть говорят, что ей с того? Гришу, кажется, не подозревали, во всяком случае, арестовывать не собирались. Улик нет, как участковый говорил. Да и в чём его подозревать? Кончилось у них всё с Галиной, много лет назад кончилось. Все это знали, все Гришу с Ульяной видели.

Парня в розыск объявили, но до сих пор не нашли. Хотя, скорее всего, искали для проформы – всерьёз никто не верил, что это он. Напугал он её, что ли? Глупости. Уж что-что, а нервы у Галины крепкие. Всё это участковый рассказывал, а потом и спрашивать перестали, надоело.

Как сорок дней справили, в начале августа, Гриша и Ульяна заявление подали в поселковый совет. Свадьбу решили играть в начале сентября. Яблоки поспеют, груши, жара спадёт. Ульяна как на крыльях летала. Сбылась её мечта. Плакать в подушку перестала, о другом задумалась. Скоро, совсем скоро закончатся её одинокие девичьи ночи, и начнётся другая жизнь. Женщиной станет Ульяна, молодой и красивой, дитя родит, лучше бы сына. Отцы, ясное дело, сыновей прежде хотят. А потом и дочку можно, помощницу матери.

Уплывала Ульяна в грёзах далеко-далеко, возвращаться не хотелось. Гриша тоже с охотой о свадьбе хлопотал, прикидывал, что да как, сколько гостей будет, что на столы поставить, Ульяна платье шила. Хотела сначала в городе купить, но потом передумала. Сшить, оно лучше будет. Фасон сама придумала, ткань купила, специально с матерью ездили, придирчиво выбирали в магазине, в этот день Ульяне блистать хотелось. Светка с хлопотами помогала, по магазинам бегала, мелочёвку всякую закупала. Заказали русскую тройку для молодожёнов в соседнем колхозе, где конеферма была. Машина, конечно, хорошо, но захотелось старины, размаха. Чтобы как раньше, в старые добрые времена. Гриша придумал, а Ульяна одобрила, молодец её жених! Хочет, чтобы свадьба необычно прошла, чтобы на всю жизнь память осталась. Для неё, для Ульяны, старается.

Светка с Витькой встречаться начала, счастливая ходит. Глядишь, тоже вскорости свадьбу сыграют. Жизнь в деревне наладилась, вернулась в своё русло, потекла, как река на равнине, неспешно и с достоинством.

Так, в хлопотах, лето и прошло, уже кое-где листва жёлтая появилась. Вечера холодными стали, тёмными. Платье у Ульяны готовое в шкафу висело, она время от времени открывала, смотрела. Трогала тяжёлый, плотный шёлк, любовалась. Всё готово к свадьбе, обо всём договорились. Мать Гриши к сестре в соседнюю деревню собралась после свадьбы, насовсем. Сестра её хворая, а недавно инфаркт был, уход нужен постоянный. А дом молодым оставляет, пусть живут, никто мешать не будет.

Ульяна радуется, хоть и нехорошо ликовать по поводу чужой болезни, всё одно к одному получается. Да и Грише из родного дома уходить не придётся. Отец Ульяны с ремонтом помочь обещал, с обстановкой. Что ж не жить? Хотя, если говорить откровенно, даже если бы мать Гриши не уехала, Ульянины родители могли бы им и свой дом поставить. Но Ульяна полагала, что Гриша тогда бы заупрямился, горд уж больно на этот счёт. Всё сам, да сам, хотя Ульяна помощи родственников не чуралась. Что плохого, если родители на первое время помогут на ноги встать? На то и родители, чтобы детям помогать. Разве Гриша с Ульяной к своим детям не так же относиться будут?

Но вопрос решился сам собой, и Ульяна тему закрыла. Одни, как ни крути, а ежели что, так и подумают потом.

На свадьбу вся деревня собралась, всем молодых поздравить не терпелось. Ульяна красавица-раскрасавица, так и светиться от счастья, ловя восхищённые взгляды. Гриша в новом модном костюме с ней рядом тоже притягивает взоры. Но теперь уж Ульяна знает, бояться нечего.

Молодожёны во главе стола сели, чтобы видели все, все поздравить могли, речь сказать. Голова у Ульяны слегка кружится, от вина и от сладостного предвкушения. Одно радость омрачает: Гриша пьёт рюмку за рюмкой, почти не закусывая, пьянеет быстро… Смотрит уже хмельными глазами, хорошо, что сидит, стоял, так упал бы. Не нравится это Ульяне, но она улыбается. Да и грех переживать: свадьба же. Светка подошла сзади, шепчет:

– Что это с Гришкой? Захмелел-то как… Того и гляди в тарелку упадёт… Вот развезло. От счастья, что ли?

Нахмурилась Ульяна: чего лезет? Посмотрим, как на её свадьбе жених себя вести будет. Напился и напился, её какое дело? Ответила резко, раздражённо.

– От счастья, от чего ещё? Шла бы лучше за Витькой смотрела, чем за чужим мужем приглядывать, вон он с Лизкой хихикает… – Ударила по больному.

Светка передёрнула плечами, ушла. Ульяна положила Грише салат на тарелку.

– Поешь, Гриш.

Тот осоловело помотал головой. Ульяна подавила вздох разочарования: не будет у неё сегодня ночи. Упрямо тряхнула волосами: ну и пусть! Не последняя чай, ночь, ещё будут, успеют насладиться друг другом. Спешить некуда, жизнь, она длинная.

Под покровом темноты взяла Гришу под руку, пока на ногах стоит, увела домой, где брачное ложе загодя приготовила. Бельё кружевное, белоснежное, даже ложиться жалко, подушки, словно облака на небе, воздушные, мягкие.

Дома от духоты Гришу ещё сильнее разморило, он только через порог переступил, даже раздеться не смог, так на кровать и рухнул, примяв под себя всю красоту, и тут же захрапел. Разделась Ульяна, платье аккуратно в шкаф повесила, слёзы душат, она сдержать пытается, а они сами льются. Да что же такое? Неужели смерть Галины так на него подействовала, что никак в себя не придёт? В таком случае Ульяна очень бы хотела, чтобы жива была сейчас Галина, посмотрела на её триумф, позавидовала. Лучше бы она уехала, чем умерла, но жизнь заново не перепишешь, а смерть тем более. Легла Ульяна рядом с новоиспечённым мужем, глаза закрыла, не заметила даже, как уснула.

Проснулась от того, что дышать не может, что-то большое давит на неё, душит, почувствовала резкую боль внутри себя, вскрикнула, глаза открыла. Гриша разделся и лежит на ней, сопит, дышит тяжело. Лицо красное, напряжённое.

Вчерашний конфуз исправить пытается, догадалась Ульяна, наверстать упущенное хочет. Боль внутри нарастает, а Гриша и не думает успокаиваться, всё грубее и резче его движения, всё сильнее сжимает плечо Ульяны. Неужели это и есть любовь? Близость?

Гриша застонал и обмяк, скатился на бок и лежал, закрыв глаза. Не так Ульяна представляла себе их первую ночь. А тут как у кошек – прыгнул, сделал своё дело, и к стороне.

Внизу всё горело, низ живота жгло, Ульяна боялась пошевелиться. Гриша открыл глаза, сполз с постели, прошлёпал босыми ногами по полу на кухню. Ульяна услышала, как он жадно пьёт воду, делая большие глотки. Потом вернулся, отбросил рывком одеяло, задрал ей рубашку нежного розового шёлка, увидел кровь на простыне, удивился:

– Ты целка, что ли? А я-то думаю, что-то тяжело идёт… прости, не разобрал с похмелья.

Ульяна от обиды и стыда чуть сквозь землю не провалилась. Вот он, значит, как! А она, дура, берегла себя, хотела преподнести свой дар на блюдечке, думала, оценит, крепче любить будет. Слёзы хлынули сами собой, Ульяна прикрыться хотела, но Гриша не дал, снова забрался на неё с недоброй улыбкой, вошёл грубо, одним движением, словно кобылу покрыл. Как закончил, слез, одеяло на неё набросил, смягчился немного:

– Ну, что ревёшь? А ты чего хотела? Не понравилось? Ничего, привыкнешь, как распробуешь, за уши не оттащишь. Сама ещё просить будешь. В первый раз всегда так, не тушуйся. – Он похлопал Ульяну по ноге, закрытой одеялом. – Похмелиться нет ничего? Сушит…

Ульяна помотала головой, отёрла слёзы. Может, и правда, так у всех? И чего она разревелась? По второму-то разу уже не так противно показалось…

– К людям выйти надо, второй день ведь… Там и похмелишься.

– И то верно, пойдём, одевайся. – Гриша обернулся на стук в окно. – Ряженые уже скачут…

Ульяна набросила платье, тоже заранее заготовленное по этому случаю, туфли новые надела, наскоро сполоснула лицо холодной водой, убрала волосы. Вышли они с Гришей во двор, пошли по деревне, Ульяна мужа под руку держит, здоровается со всеми.

Столы уж заново накрыли, Гриша сел, сразу за стопку схватился, опрокинул в рот, но теперь закусил. Пить много не стал, чему Ульяна порадовалась – может, хоть сегодня всё хорошо пройдёт?

В самый разгар веселья крик раздался. Соседский мальчишка бежал с выпученными глазами:

– Утопленника нашли! В камышах! Раздулся совсем, страшный, ужас! – Мальчишка круглил глаза, показывая всем видом, что вид у утопленника жуток.

Гармонист дядя Ваня бросил играть, кумушки притихли.

– Не бреши! – Мать мальчишки сурово посмотрела на него, но тот не опустил глаз.

– Правда, иди, сама посмотри, он там лежит. Участковый туда пошёл!

– Вот-те раз! – Дядя Ваня свёл меха, и гармонь жалобно скрипнула, – Опять утопленник!

Ульяна поперхнулась, а Гриша словно онемел, побледнел весь, вытянулся на стуле.

– Что за утопленник? – Голос у Гриши дрожит от волнения. – Мужик или баба?

– Мужик, только разложился весь почти, рыбы обгрызли…

– Фу ты страх какой! – Бабы начали креститься. – Из наших?

Мальчишка развёл руками.

– Вроде нет, не поймёшь.

– И то правда, разве у нас кто пропадал? Все на месте… – Кто-то даже испустил смешок. – Приблудился, значит.

Дядя Ваня опять заиграл, но веселье сломалось. Настроение испортилось, начали расходиться. Ульяна помрачнела: как-то коряво их жизнь начинается, наперекосяк. Посидели ещё с горсткой гостей за столом и тоже домой пошли. Гриша молчал всю дорогу. Дома щей похлебал и спать улёгся, устал. Ульяна вышла во двор, села на лавочку и задумалась. Так вот ты какая – семейная жизнь… Но любовь к Грише не прошла, даже наоборот, вспыхнула с новой силой – её он теперь, а она его. Наносное всё это, пройдёт, утихнет тоска, не на век же она.

Гриша проснулся, вышел из дома, сел рядом, обнял за плечи нежно, как раньше. Ульяна голову ему на плечо положила, вздохнула. Ну вот, совсем как у родителей. Волна благодарности затопила её с головы до ног, она прижалась теснее. Так и просидели до ночи, целовались, как в пору жениховства. Гриша снова слова зашептал на ушко, и среди прочего Ульяна уловила одно, долгожданное – «прости, любимая…»

С покойником не так просто оказалось. Следователь опять приехал, труп увезли, а потом участковый сказал, что это как раз тот парень, которого Гриша узнал на празднике Ивана Купалы. Тот сынок хозяйский, из-за которого Гришина с Галиной любовь закончилась. Сынка звали Дмитрием, это Ульяна от людей узнала. Погиб в тот же день, что и Галина, только нашли не сразу, поэтому труп был обезображен – рыба ведь тоже есть хочет, а что есть, ей всё равно. Человек для неё просто пища, ничего более. Говорили, будто на шее у него рана, как от укуса, и на голове, видимо, ударили чем-то тяжёлым. Но точно сказать трудно, потому что времени много прошло, процессы разложения далеко зашли. В городе вскрытие делали, участковый сказал, умер от утопления, захлебнулся. Опять пошли разговоры, но так же быстро захлебнулись – от отсутствия информации и улик, как участковый скажет. Впрочем, версий, кроме как потустороннего происхождения, особенно и не было. Да и обсуждали вяло – Галина давно в земле, а Дмитрия никто не знал. Казалось, что мать Галины, Надежда, что-то знает, но она молчала, как рыба, открещивалась. На том и успокоились. Пусть милиция думает, ей за это деньги платят. Ульяна хоть труп и не видела, но почему-то ужасно расстроилась. Ей стало вдруг отчаянно жаль неизвестного ей Диму, погибшего в молодом возрасте непонятно за что. Только и оставил после себя что разложившийся кусок плоти да парочку мыслей. Втайне от мужа она проревела целый вечер, и затухшая было ненависть к Галине, невольной виновнице этого кошмара со смертями, вспыхнула в сердце Ульяны с новой силой.

Из-за этого случая начавшаяся будто налаживаться жизнь Ульяны вновь разваливаться начала. Не так, как сначала, а медленно, исподволь. Ульяна оказалась хорошей хозяйкой, в доме всегда чисто, прибрано, еда готова. Мужа с работы встретит, накормит. Огород, правда, не любила, занималась чрезвычайно неохотно, но тут Гриша на помощь приходил – копал, урожай собирал, в погреб стаскивал, к зиме готовился. Пить перестал, но ходил невесёлый. Грубым не был, но Ульяна кожей чувствовала охлаждение. Бывало, придёт с работы, слова не скажет – телевизор включит, уставится, будто смотрит, а глаза пустые, неподвижные, думает о чём-то своём. Ульяна подойдёт, подластится, он улыбнётся вымученно, скажет, что устал. А то вовсе ночевать в леспромхозе остаётся, говорит, на автобус опоздал. Ульяна не настаивает, она терпеливая, измором его возьмёт, любовью да лаской отогреет. Чувствует её сердце червоточину какую-то, но трудно понять, откуда беда идёт. А, может, и не беда вовсе? А так, причуда, блажь? Хочется молодой жене, чтобы муж её вниманием окружал, заботой, денно и нощно, но жизнь другого требует. Вроде и не ругаются они, не ссорятся, но отчуждение остаётся.

Зима наступила, работы по дому меньше стало, и видит Ульяна, томится здесь Гриша. То к матери съездит на пару дней, то в город по делам. Её не берёт, отговаривается. Приезжает злой, выпивает и спать ложится. К ней почти не прикасается, хотя каждый раз Ульяна ждёт моментов супружеской близости с замиранием сердца. Горит вся от нетерпения, а он холодный, как рыба. Не приголубит, не приласкает, если и захочет когда любовью заняться, делает это властно и грубо, а потом сразу засыпает. Но Ульяна и этими моментами дорожит – любит мужа больше жизни, прощает всё. Родителям не жалуется, чтоб не волновались, её семья – её дело, её и Гришино. Светке тоже ничего не рассказывает, боится, разнесёт по деревне. Пусть думают, всё хорошо у них, она сор из избы выносить не привыкла.

Как-то долгим зимним вечером, перед самым Новым годом, завьюжило сильно, а Гриши всё с работы не было, и Ульяна сильно волновалась, бегала от окна к окну, всматривалась во мглу. Он пришёл за полночь, выпивши, дыхнул на неё алкоголем, молча разделся и лёг, даже ужинать не стал. Ульяна обиделась, залезла в холодную постель рядом с ним, свернулась калачиком. Вдруг жалость такая на неё накатила, непонятно с чего, аж сердце зашлось. Повернулась она под влиянием порыва, обняла Гришу, прижалась к нему обнажённым телом, зашептала горячо:

– Истомилась я, милый, истосковалась по тебе… Ребёночка хочется… очень…

Гриша оторвал её от себя, отвернулся, раздражённо выдохнул в лицо перегаром:

– Уйди, постылая…

Ульяне кровь бросилась в голову. Она – постылая?! Что он такое говорит? Постылая… А кто тогда желанная?! Или пьян сильно? А что у пьяного на языке, как известно… Когда же она опостылеть ему успела? Или не любил вовсе? Зачем тогда женился? Мысли крутятся в голове у Ульяны, уснуть не дают. Так и пролежала почти до утра, без сна.

Утром встала раньше Гриши, в глаза не смотрит, слишком обидел сильно. Гриша понял что-то, взгляд виноватый, подошёл сзади, обнял.

– Что, Улечка, грустная? – Улечкой назвал.

Она руку стряхнула.

– Постыла я тебе, значит…

– Прости, дурака, выпил вчера, день трудный был, с начальством поругался. Домой взвинченный пришёл, не помню почти ничего. Если и сказал что дурное, не со зла, поверь, а то и за кого другого тебя принял? Всё начисто забыл…

Хоть и чувствует Ульяна – лукавит, но простить рада. Тем более, сам подошёл, ласкается.

– Да я и забыла уже всё.

– Ты у меня умница, красавица.

Ульяна расцвела, зарумянилась, как красное солнышко. Вот и пойми мужчин. Что у них на уме? Вчера из дому выгнать был готов, а сегодня чуть не на руках носит. Но Ульяна и этому рада, на работу собирается, напевает под нос.

Новый Год встретили у её родителей. Мать Гриши у сестры осталась, не бросишь же больную. Гриша перед Новым Годом к ней съездил, поздравил, подарков отвёз, Ульяна сама ей в магазине платок ручной работы купила и бельё постельное. Хоть и знала, не постелет, стелить некуда, а купила. Пусть Гриша знает: она его мать уважает. Гриша у неё единственный сын, отец сгинул, когда Гриша мальчишкой был. Ушёл на охоту и не вернулся, зима была, искали неделю, да не нашли. Пропал. Похоронили пустой гроб, и вроде как точку поставили. Да и, правда, был бы жив, давно бы объявился, или весточку послал какую, зачем пропадать? Клавдия с мужем хорошо жила, не жаловался никто.

Своим Ульяна тоже подарков накупила, хотелось порадовать. Мать аж руками всплеснула, когда Ульяна вывалила перед ней и наборы посуды, и занавески вышитые, и платок козьего пуха, и жилетку для отца из овечьей шерсти.

– Зачем так потратилась, дочка? Мы не бедные, сами себе всё позволить можем.

– Перестань, мам! Это же подарки! От чистого сердца…

– Ну, тогда спасибо! – Мать сбегала в комнату и вынесла оттуда пакеты.

– И у нас для вас кое-что есть! – Она торжественно развернула первый пакет, и Ульяна увидела белоснежную блузку натурального шёлка с облаком кружев на груди.

– Какая прелесть! – Она бросилась на мать с поцелуями. – Где взяла?

– Да уж взяла! – Мать таинственно повела бровями. – Носи!

– А это что? – Ульяна раскрыла второй пакет, и вынула оттуда лисью шапку. – Кому?

– Да Грише твоему! Хороша?

– Ещё как! – Ульяна вертела шапку в руках, серебристый мех чернобурки переливался, таял под руками. – Вот это подарок!

Ульяна накинулась на мать с поцелуями, грозя задушить в объятиях.

– Спасибо!

Шапка Грише понравилась, но бурного восторга он не выказал. Сдержанно поблагодарил, несколько разочаровав Ульяну столь прохладным отношением к красоте. Впрочем, всё остались довольны, и праздник прошёл хорошо, даже весело. Соседка забегала, потом Светка пришла с Витькой, песни попели, всего понемножку. Гриша, казалось, растаял, поддался всеобщему веселью, балагурил, и Ульяна воспрянула.

А после Нового Года Светка объявила Ульяне, что в конце января у неё свадьба.

– Так скоро?! Что до лета не подождётесь?

– Некуда ждать, ребёнок у нас будет. Беременна я…

– Беременна?! – Ульяна даже привстала со стула от удивления. – Когда успела?

– Успела, как видишь. А ты чего ждёшь?

Ульяна опустила глаза.

– Не получается пока.

Светка успокоила.

– Получится. У всех по-разному бывает. Я в женской консультации такого наслушалась! Некоторые и по пять лет живут, ничего, а потом – раз! И готово. Не переживай.

– Да я и не переживаю особенно. Мы друг другу не надоели. – И чтобы перевести разговор в другую плоскость спросила, – а что насчёт покойника слышно? Ну, того, что в камышах нашли осенью.

– Да ничего особенного. Будто к Галине свататься приезжал, замуж звал. Он-де и раньше её звал, да она не соглашалась, а тут вроде смягчаться начала, на праздник сама пригласила, он и приехал. Хотел утром к её матери пойти, как праздник закончится.

– И откуда ты всё знаешь?

Светка обиделась.

– Всё знают, кроме тебя. Наш председатель рассказывал, а ему участковый. Живёшь, как затворница. Зазналась, что ли?

– Да не зазналась я! С чего бы? Накопилось просто всего… Гриша очень переживает, – вырвалось у Ульяны невольное признание.

– Гриша?! Переживает?! Из-за чего? Из-за этого парня? Да что он ему, брат или сват?

– Не брат и не сват, но переживает. Из-за Галины, в основном…

– А! Понятно… – Светка сделал понимающее лицо.

– Что тебе понятно? – Ульяну вдруг разобрала злость.

– Да не кипятись ты! То и понятно… что переживает. Думаешь, не забыл её?

– Не знаю, нет её, умерла, что теперь-то говорить?

– И то верно, что теперь-то? Попереживает, и перестанет. Ты же тут, живая и здоровая, утешится, небось. Я слышала, иногда бывает, что по покойнику сохнет человек, сам того не хотя. Был бы жив человек, он бы про него и не вспомнил, а как помер, так сразу тоска берёт, вроде виноватым себя чувствует, что расстались, или ещё за что… пройдёт.

– Надеюсь. Виноватым, говоришь? – Ульяна задумалась. Может, и впрямь виноватым себя Гриша чувствует? Может, знает что, да не говорит ей? Мается, бедный, в одиночку, а высказать не может. Надо осторожно поговорить с ним, поспрашивать, авось и откроется. Жена она всё-таки ему, родной человек. Кому, как не ей, открыться? Даже если испугался он чего, поступил нехорошо, она молчать будет, не выдаст.

– Ладно, Ульяш, пойду я. – Светка засобиралась.

– Иди. – Ульяна не удерживала, скоро Гриша должен придти, ужин подогреть нужно.

Вечером сообщила Грише о свадьбе. Тот кивнул, как само собой разумеющееся.

– Пойдём?

– Конечно. Витька парень хороший. А что зимой-то?

– Ребёнок у них будет.

– Вот те раз! Шустрые…

– Да, не то, что мы…

– Упрекаешь?

– Да нет. В чём мне тебя упрекать?

– Мало люблю, наверное.

– А если и мало, тогда что?

– Тогда ничего. Сколько есть, всё твоё. Более, значит, нет.

– Гриша! Ну что ты какой?! Ты раньше другой был…

– Был, да весь сплыл.

– Может, случилось что? Скажи, я осуждать не стану.

– Осуждать? Ты считаешь, что меня есть за что осуждать?

– Прости, вырвалось. Может, гложет тебя что? Я-то не слепая…

– Нормально всё, не приставай! Такой я, какой есть.

Ульяна примолкла, не стала настаивать. Значит, не время ещё, не прорвалось. Решила подходящего случая дождаться. «Всё равно выпытаю, – подумала упрямо, – с камнем на сердце жить негоже. В семье секретов не должно быть. Муж и жена – одна сатана».

На работе Ульяна решила сначала попытать председателя, вдруг что интересное расскажет? Она заварила чай, покрепче, как он любит, и решила сама отнести, когда он в кабинете один остался. Открыла дверь ногой и зашла с подносом, как заправская официантка.

– Иван Демьяныч, можно? Я вам чай принесла…

– Ну, заходи, а куда Наталья делась?

– Не знаю, вышла куда-то…

– Вечно на месте нет, и за что я ей зарплату плачу? – Демьяныч тяжело вздохнул.

– Да что вы, Иван Демьяныч, распереживались? Ребёнок у неё болеет, вот и беспокоится. Если что нужно, вы мне скажите, я сделаю…

– А чего ты такая добрая сегодня?

– Да так… работы мало…

– Ну так домой иди, мужа жди…

– Рабочий день ведь, что люди подумают… Нет, посижу.

– Тогда тоже чаю налей, выпей.

– Не откажусь. – Ульяна налила себе чашку, бросила сахар, и спросила с замиранием сердца, – а что там об утопленнике говорят? Откуда он здесь?

– Ох, хитрая лиса! – Демьяныч погрозил Ульяне пальцем. – Небось, за этим только и пришла, посплетничать.

– Да что вы! Интересно всё-таки…

– А ничего интересного. Парня Димой звали, жил в городе, работал на заводе. Компанию водил нехорошую. Что-то они там мутили. Срок был условный, за кражу с завода. Но, кажется, в последнее время завязал. К Галине нашей свататься приходил…

– А она его откуда знает?

– Да знает вот, как оказалось. Давно познакомились, лет несколько назад. Как, не спрашивай, не знаю. Да и какая разница? Знала она про его тёмные делишки, потому и не особенно привечала. А он, говорят, сох по ней очень сильно. Ради неё даже с прошлым покончить решился. И это хорошо. Мать говорит, любил её… жениться хотел, на работе восстановился, поверили, взяли назад. Мастер он неплохой, работать умеет. Но вот попал по молодости в компанию, и сломался человек… А тут Галина… Всё ходил вокруг неё, уговаривал, а она ни да, ни нет, как собака на сене. Но этим летом вдруг переменилась к нему, на праздник пригласила. Сама. Мать говорит, он как на крыльях полетел. И она обрадовалась за сына, даже беду не почуяла. Ну, дальше ты знаешь…

– Да, интересная история… А за что его, ничего не слышно?

Председатель пожал плечами.

– Следователь говорит, может, дружки? За то, что ушёл от них. Они ведь такого не прощают. Но это не точно. Версия.

– А ещё какие версии?

– Да никаких пока… Разве кто из ревности?

– Помилуйте, Иван Демьяныч! Из какой такой ревности? Кто её ревновал-то?

– Кто, кто… дед Пыхто! Мало, что ли, у Галины ухажёров было? Сама, небось, знаешь. Да хоть и твой Григорий раньше за ней ухаживал… Может, он? Старая любовь не ржавеет… А? – Демьяныч захохотал над собственной шуткой и подмигнул Ульяне. – Прости, милая, старика, несу, что попало. А если серьёзно, то могли и из ревности. Про лейтенантика её наслышана? Кто знает, что у него на уме?

Ульяна проглотила слова о Гришиной ревности. Глупо обидеться и убежать, она ведь не девчонка. Да и рты таким способом не позатыкаешь.

– А у него, то есть у лейтенанта, спрашивали?

– Допрашивали. Говорит, поссорился с ней перед Иваном Купалой, и с тех пор не видел. Даже не знал, что она утонула. Так-то вот. Вроде и алиби есть, но кто знает? Следствие, как говорится, не закончено… точка не поставлена, только многоточие. Разбираются. Люди грамотные там сидят.

– Насчёт Гриши вы как-то нехорошо сказали… Что, и его могут вызвать?

– Могут, почему нет? Пока с дружками да с лейтенантиком разбираются, а потом и его могут. Чего напугалась-то? Если не он, так и бояться нечего.

– Как вы можете так говорить! Не он, конечно. Но схватят, и разбираться не будут! – Ульяна закусила губу, чтобы сдержать слёзы.

– О, девонька! Совсем я тебя расстроил, дурак старый! Прости, не хотел. Попей чайку-то, попей! Конфетку съешь…

Ульяна вытерла непрошенную слезу, упрямо пробормотала:

– Не он это, сами говорили, от разрыва сердца умерла. Он, что, зверь, её пугать?

– То-то и оно… не вяжется что-то. И там, – Демьяныч поднял палец вверх, – не вяжется. Потому и не беспокоят вас особенно.

– А с парнем что? Ударили по голове, я слышала, и про укус говорили. Зверь, что ли покусал? Может, медведь на берег вышел?

– Насчёт медведя не уверен, он камнем по голове бить не станет, факт. А насчёт укуса, правда, есть на шее.

– Звериный?

– Да нет, человеческий…

– Человеческий?! Это кто же его?!

– В этом-то и вопрос. Дружки бы тюкнули по голове, и концы в воду, а укус… Непонятно. Загадка, короче, со всеми неизвестными. И всё на нашу голову, вернее, в нашу деревню. Ну, а про Гришу ты в голову не бери, я ведь так сказал…

– Я и не беру.

– Вот и умница.

Ульяна собрала чашки со стола, чайник, поставила на поднос.

– Пошла я, поработаю немного.

– Иди, милая, иди. – Демьяныч надел очки и уткнул нос в бумажки.

Ульяна прикрыла за собой дверь. Не понравился ей разговор. И опять всплыло в памяти: где же Гриша был той ночью? Как пить дать всплывёт это, ох и всплывёт! Хотя, если так рассуждать, то всех парней через одного подозревать можно. В тот вечер и чужих много было, в том числе и Галькины ухажёры там отирались. Господи, да что же это покоя нет? Вспомнила прожжённый подол платья, как чуяла – не к добру это, зря Светку послушала. А с другой стороны, если бы и не послушала, что, замуж бы не вышла? Вышла, конечно. Ну, а о чём тогда разговор?

Ульяна тряхнула волосами, пытаясь отделаться от навязчивых мыслей, и села за рабочий стол.

Гришу всё-таки вызвали к следователю, но всё оказалось не так страшно. Он клялся, что не видел Галину, и не знает, где она была в ту ночь. Народу много было, темно, разве уследишь? Так его и отпустили, ничего не добившись. Всё опять начинало потихоньку забываться. Гриша работал, правда, часто задерживался, но Ульяна скандалов не чинила.

Светкину свадьбу справляли в клубе. Невеста заметно поправилась, но была весела и жизнерадостна. Как первые восторги утихли, подошла к Ульяне.

– Как ты, подружка?

– Нормально. Ты-то как?

– Да я-то ничего. У тебя дома всё в порядке?

– Да. А что?

– Ничего. – Светка засунула в рот кусок яблока. – Не хотела говорить, ещё подумаешь, я со зла…

– Не подумаю, что там опять?

– Гришка твой, там, на улице, городскую обжимает… Вальку.

– Это племянницу председателя?

– Её самую. А та хохочет, стерва! – Светка осеклась, увидев, как побледнела Ульяна. – Ты только, Ульяш, не волнуйся! Они ведь просто…

Ульяна не слышала. Сорвалась с места, как фурия. Бросилась на улицу, даже шубу не накинула. Гриша стоял возле забора, обнимал за талию Вальку, шептал что-то на ухо. Валька заливалась соловьём, в порыве смеха падала ему на плечо… Ульяна подошла сзади, рванула Вальку за пальто на себя. Та захлебнулась смешком, обернулась, удивлённо уставилась на Ульяну.

– Ты что, с ума сошла?

– Пошла вон, не лапай чужих мужей! – Глаза Ульяны так недобро сверкнули в темноте, что Валька не стала спорить.

– Да никто и не лапает! Болтали просто… Чего это тебе в голову взбрело? Сумасшедшая…

– Взбрело… иди, веселись, там на твою долю парней достаточно.

Валька пожала плечами, поправила сползшее пальто, и, нарочито покачивая бёдрами, пошла в клуб.

Гриша молча закурил сигарету, стряхивая пепел в снег. Ульяна, набычившись, стояла рядом. Гриша обнял её за плечи, снял тулуп и накинул на неё.

– Замёрзнешь…

– Не замёрзну… ты что к ней клеился?

– Глупая, ни к кому я не клеился. Болтали просто, тебе же сказали… Я, что, на дурака похож? У всех на глазах клеиться? – Он прижал Ульяну к себе. – Эх, и дурочка же ты у меня! Ревнуешь… Пустое всё это… Ну зачем мне эта залётная Валька? Ну?! Сама посуди? И что бы я с ней делать стал? В сугроб, что ли, мне её валить?

Ульяна расслабленно рассмеялась. Гриша тоже вслед за ней. Потом поцеловал в губы долгим поцелуем, почти как перед свадьбой. Ульяна сомлела. Жаль, мы не в постели, подумала. От таких вот поцелуев дети и рождаются. Волна тепла обдала Ульяну с ног до головы, внизу живота застучало, запульсировало.

– Гриш, может домой? Скучно здесь… Пойдём? – Она так умоляюще посмотрела на мужа, что тот не решился отказать.

– Пойдём…

Дома было тепло, Ульяна раскраснелась, лицо и ноги горели от мороза. Гриша прямо с порога с поцелуями набросился, да такими страстными, что Ульяна совсем поплыла. Не заметила даже, как в кровати очутилась, совсем голая, даже без рубашки… Тело по ласке истосковалось, каждой клеткой откликалось. Хоть и не пьяна была Ульяна, а как в бреду всё происходило. Только мысль мелькала – вот оно, настоящее… От счастья вроде приподнялась над постелью, и со стороны себя увидела – разгорячённую, потную, волосы влажные, растрёпанные…. Губы высохли, опухли от поцелуев, только шепчут страстно – «Милый, любимый… Гришенька…». Так он и не отпустил её, пока силы не закончились, и сколько времени прошло, Ульяна не ведала. Уснула тут же, на плече у мужа, счастливая и благодарная.

Сон приснился, будто стоят они с Гришей на зелёной поляне, а к ним малыш бежит – мальчик, на Гришу похожий, улыбается, ручки тянет. Вроде добежал уже, Ульяна руки протянула, чтобы поднять, а он вдруг исчез… Ветер поднялся, трава пожухла, холодно стало. Оборачивается Ульяна, а Гриша тоже пропал, хочет закричать, а голоса нет…

Проснулась Ульяна, Гриша рядом, одеяло на пол сползло, а они голые на кровати лежат… Улыбнулась: от холода сон снится… Подняла одеяло, накрыла себя и Гришу. Задумалась. К чему это ребёнок, мальчик? Странный сон всё-таки…

Через месяц, к весне уже, поняла к чему сон был – почувствовала, беременна. Обрадовалась, и испугалась одновременно – что Гриша скажет? Вдруг как не рад будет? В город, в консультацию съездила – всё подтвердилось. Обратно как на крыльях летела. Еле мужа дождалась с работы, ходила из угла в угол, думала, как лучше сказать. Гриша пришёл рано, как чувствовал. Сам заметил перемену в жене, спросил:

– Что с тобой? Какая-то ты сегодня…

– Какая?

– Сам не пойму, необычная…

– Я, Гриша, в больнице была…

– В больнице? Заболела, что ли?

– Нет, здорова.

– А что тогда в больнице делала? Загадками говоришь.

Ульяна засмеялась.

– Эх, и глупый же ты у меня! Не догадываешься?

– Нет. Скажи, не дразнись. Итак устал, как чёрт…

– Я была в женской консультации… – Ульяна слегка покраснела, и добавила после паузы. – Ребёночек у нас будет…

– Ребёночек? Господи, как снег на голову! Вот не ожидал…

– Что ж ты не ожидал? Вроде муж и жена мы с тобой, что ж странного?

– Прости, растерялся… это от радости. – Гриша обнял Ульяну и прижал к себе. – Ребёнок, это хорошо.

– Ты правда рад? – Ульяна смотрела на мужа огромными доверчивыми глазами. – Правда?

– Ну, конечно, правда, дурёха… А как же иначе? Как по-другому-то? Разве бывает по-другому? – Гриша гладил Ульяну по мягким волосам, а она беззвучно плакала, уткнувшись в его плечо.

Про беременность Ульяна решила пока никому не говорить, даже Светке. Мало ли что? Сглазят ещё… Даже от матери скрыла, решила позже сказать. Всё равно увидят, разве такое скроешь? Но ей-то, слава Богу, стесняться нечего, она замужем, не в подоле принесла, не то, что Светка.

Новое состояние Ульяну будоражило и волновало. Она с трепетом прислушивалась к себе, пытаясь уловить, что несёт для неё новая, только что зародившаяся жизнь, но пока ровным счётом ничего не улавливала. Очень мальчика хотела, чтобы на Гришу был похож. Уж она бы его любила! Заботилась… И Гриша бы оттаял, потянулся душой к сыну. А потом она ещё одного родит… И заживут! Ох, как они заживут!

Но пока в их жизни ничего не изменилось. Оба работали, вечерами ужинали и смотрели телевизор. Гриша стал ласковей, заботливее, часто спрашивал, как она себя чувствует, и Ульяна наконец-то смогла вздохнуть с облегчением: трудности позади.

Как-то под вечер, весной уже, отпросилась с работы, неважно себя почувствовала, решила в магазин прежде зайти, конфет купить. Мать говорила, хорошие конфеты завезли, шоколадные. А конфеты Ульяна любила. И остро вдруг так захотела. Возле магазина машину леспромхозовскую приметила. Приоткрыла дверь в магазинчик, да кошелёк уронила, присела поднять, и вдруг сквозь приоткрытую дверь голоса услышала. Сначала хотела войти, но почему-то замешкалась, продавщица Верка с кем-то беседовала. Голос мужской, басовитый. Воркуют, как голуби, оттого Ульяне неловко стало. Уйти хотела, но услышала то, что заставило её напряжённо вслушаться.

– Вась, а Гришка-то где? Чтой-то он с вами не приехал? По пути вроде… Что в автобусах-то трястись?

– Да некогда ему…

– Заработался, что ли? Посмотрите, какой работящий… – Верка хихикнула. – Прямо любо-дорого посмотреть, не то, что некоторые. Каждую копейку в дом.

– А некоторые, это кто?

– Да хоть и ты… Что это ты в рабочее время болтаешься? Лишь бы с работы слинять…

– Много ты понимаешь, ты что, начальство что ли?

– Да я так, работает, говорю, парень, себя не жалеет.

Теперь засмеялся невидимый Васька.

– Не жалеет, только не там, где ты думаешь…

– Вот как? И где же это? Страсть, как любопытно…

– Не твоё дело, много будешь знать, скоро состаришься…

– Ну, скажи, а я тебе бутылочку достану… Со вчерашнего вечера берегу. Не скажешь – не дам.

– Ох, и вредная же ты баба!

– Сам начал, себя и вини. Я тебя за язык не тянула.

– Да разнесёшь же по всей деревне, как помело!

– Да что ты, Вась, я никому!

– Да чёрт с тобой, у нас всё это знают. Любовница у него, учётчица наша – Маринка. С ней и забавляется.

– Что, прям на работе?

– Нет, у неё дома! На работе, где же ещё.

– Вот тебе и Гришка! Силён мужик! – Верка удивлённо присвистнула.

Вася засопел.

– Только, смотри у меня, никому! Узнаю, убью. Ну, давай твою бутылочку…

Ульяна, боясь что её могут увидеть, отшатнулась от двери. Сердце стучало, как бешеное, каждым ударом отдаваясь в голове. Ульяна пошла домой, не оглядываясь. Любовница. У её мужа любовница. Они и женаты-то всего ничего, а он уже завёл любовницу. Вспомнила его слова – постылая… Вот оно, значит, что… Господи, как же больно…

Дома легла на диван, глаза закрыла. Что делать с этим? Сказать? А вдруг хлопнет дверью и уйдёт? Обрадуется даже, что не нужно врать. Постылая… Ну, нет! Так просто она своего счастья не отдаст. Что же ребёночек, сиротой будет? Только не это… Она промолчит. Будет улыбаться и молчать. Будет ему хорошей женой, усмирит свою ревность, задушит обиду. Нельзя, нельзя сейчас допросы чинить, только хуже будет, чувствовала Ульяна. Поняла: на песке она свой домик выстроила, но и он, этот песчаный домик, ей дорог, и за него она бороться будет. А пока всё про учётчицу разузнает, что да как. Глядишь, всё не так страшно и окажется. Подумаешь, кровь молодая взыграла, чего не бывает… Оправдывала его, но на душе кошки скребли. Не в её характере – прощать.

Муж заявился поздно, и Ульяна горько усмехнулась про себя – знаю, чем занимался, работничек. В дверях прижалась к мужу, вдохнула запах. Нет ли чужого? Нет, ничего не почувствовала, только запах смолы и дерева. Обиду сдержала, на стол накрыла.

– Что это с тобой, Уль, хмурая ты какая-то… неласковая.

– Нездоровиться мне что-то, даже с работы отпросилась. Пойду, лягу.

– Иди, полежи, а я к соседу схожу, он помочь просил.

Ульяна собрала со стола остатки ужина, перемыла посуду, обрадовалась даже, что ушёл. Одной побыть захотелось. Легла в кровать, лежит, а слёзы сами собой по щёкам катятся. Нет счастья. Как не было, так и нет. Всё она сама себе придумала – и про семейное благополучие, и про любовь мужнину. Дурочка, правда, какая дурочка.

Услышала, как дверь хлопнула, вздрогнула. Гриша вошёл в комнату, она спящей притворилась, даже представить страшно было, что он к ней сейчас прикоснётся. Уйти бы куда, да заподозрит ведь неладное. Вытерла слёзы, уткнулась в подушку. Гриша рядом лёг, поворочался и захрапел, дыша лёгким перегаром. Выпил. Понятно, что жена ему не нужна, намилуется на работе, натешится невесть с кем. Но почувствовав рядом знакомое мужнино тело, немного успокоилась. Всё равно та любовь долго не продлиться, краденая она, пугливая, а значит, позорная. Но сколько ждать? А как все узнают? Пальцем на неё показывать станут, за спиной шептаться… А ну, как ещё жалеть начнут. Если Верка знает, так теперь и вся деревня скоро узнает. И ничего ведь не поделаешь теперь, как Верке рот заткнёшь? Эх, Вася, Вася! За бутылку друга продать готов. Во сне Гриша руку на Ульяну положил, прижался. Она притихла, засыпать начала. Утро вечера мудренее.

Про Марину Ульяна осторожно председателя спросила. Так, чтобы не догадался. Он частенько в леспромхоз наведывался по разным делам, почти всех там знал.

– Иван Демьяныч, что там в леспромхозе за учётчица новая?

– Новая? Да вроде старая была в прошлый раз… А что?

– Да так, в магазине бабы болтали, гулящая, мол…

– А ты слушай их больше, баб – о. Да и с каких пор ты сплетнями интересуешься? Не замечал за тобой такого. Марина баба хорошая, добрая. Замужем, между прочим. Это для тех, кто не знает. Муж в соседнем селе работает, механизатором. Нормальная семья. Всё этим бабам надо – кто, где, с кем. Делать, что ли, нечего?

Ульяна уткнулась в бумажки.

– Да я просто спросила. Пришло в голову, и спросила. Думала, новенькая…

– За мужа, что ли переживаешь? Думаешь, уведут? Как я сразу не догадался, дурак старый. – Демьяныч засмеялся. – Не бойся. Гришка твой парень крепкий, на всех хватит.

– Да ну вас, Иван Демьяныч! – Ульяна покраснела.

– Да не обижайся ты, девка! Шутки у меня такие, солдатские. Пора бы привыкнуть. Замужем она, сказал же, замужем.

Ульяна перебирала бумаги. Дура, зачем спросила. Хотя лучше у него, чем у кого-то ещё. Он хоть не скажет, а бабы сразу догадаются, сплетни пойдут. Даже он догадался, хоть и не понял, что к чему.

Через неделю председатель засобирался в леспромхоз, по делам. Ульяна с ним напросилась.

– Тебе-то зачем?

– Бумажки они передали, там подписи не хватает.

– Так давай я поставлю. Скажи, где, и всё сделаю.

– Вы забудете, а мне отчёт сдавать. Самой, что ли, потом ехать?

– И то правда, могу и забыть. Ну, поехали. Заодно увидишь, где муж работает. Да и мне веселее будет.

Старенький ГАЗик трясся по ухабам, буксовал в грязи, и Ульяне казалось, что голова её привязана на тонкой ниточке, которая вот-вот оторвётся.

– Иван Демьяныч, а помедленнее нельзя? Всю душу сейчас вытрясете…

– Некогда, Уля, некогда. Да и зачем медленнее? Дорога пустая… Сейчас на шоссе выйдем, легче будет.

В леспромхозе Демьяныч оставил Ульяну, а сам побежал по своим делам.

– Ты, Уля, иди, делай, что хотела, а потом жди меня возле машины.

– Хорошо.

Ульяна прошла в контору – небольшое кирпичное здание на кромке леса. Открыла дверь и растерялась. В большой комнате сидело несколько женщин. Они пили чай и болтали.

– Вам кого? – Одна из них, чернявая, молодая, заметила Ульяну и обратилась с вопросом.

– Мне учётчицу.

– Я учётчица.

– Марина?

– Она самая. Что хотела?

– Подпись на бумаге поставить.

– Что за бумага?

Ульяна протянула бумажки, прихваченные для оправдания своего посещения. Чтобы не было подозрительно.

– Да тут же всё есть – и директор наш, и бухгалтер расписались… Я-то вам зачем?

– Не знаю… – Ульяна пожала плечами. – Проверка приезжала, велели подпись поставить… Мне что велят, то я и делаю. Наш председатель меня привёз, сказал, чтобы сделала.

– Ну, как знаете, мне не трудно, особенно после начальства. – Девушка размашисто расписалась. – Пожалуйста.

– Спасибо. – Ульяна взяла у неё из рук бумажку и вышла.

И что Гриша в ней нашёл, непонятно? Чернявая, маленькая, сиськи, правда, отрастила, как у дойной коровы. Но это и все её достоинства. Разве что на Галину чуть смахивает. Но и то самую малость. Грудями, что ли, она Гришу к стенке припёрла? Сучка похотливая… Муж есть, так ещё и любовника подавай. Ульяна кипела от ненависти.

Чтобы остыть, вышла на улицу, расстегнула пальто. Гришу, что ли, поискать? Пусть знает, что она в любой момент приехать может… Огляделась по сторонам, нет никого. Работают. Ладно, что людей беспокоить? Домой надо ехать, подальше от этой сучки, пока в волосы ей не вцепилась. Демьяныч издалека рукой махнул:

– Погуляй, Уля, ещё минут сорок, мне вопрос решить надо. Погода вон какая хорошая.

– Ладно, в лес схожу, пройдусь, воздухом подышу.

– Осторожнее только, далеко не ходи!

– Я с краешку!

Демьяныч убежал, а Ульяна пошла по тропинке. Снег уже таять начал, солнышко припекало, Ульяна втянула ноздрями свежий запах хвои и талого снега. Всё в природе по своим законам идёт, и нет ей дела до человеческих горестей. Прошла вперёд, и вдруг голоса услышала. Замедлила шаг, спряталась за пышную ёлку. Сердце забилось, беду учуяло. Выглянула осторожно, чтобы не увидели. Господи! Гриша! Да не один… Телку эту неподъёмную к дереву прижал, груди её расплющил, жарко в шею целует… Никого и ничего не видит перед собой. А та разомлела, отворачивается, будто и не хочет вовсе…

– Гриш, Гриш, не надо… увидят… и так разговоры ходят… зачем?

– Останешься сегодня? На полчасика…

– Да не могу я, домой надо, что я мужу скажу?

Гриша рукой ей под подол лезет, шарит там жадно… Ульяну чуть не вырвало.

– Ну, Марин, соскучился сильно… горю весь, не видишь? Не надолго… быстренько… пожалуйста… а то сейчас пойдём подальше… не увидит никто… – Гришина рука мяла расплывшиеся груди, а вторая задрала подол платья, где мелькнуло нижнее бельё.

Ишь, как уговаривает, обхаживает, как кобылицу… Ульяну бросало то в жар, то в холод. «Господи! И зачем ты мне всё это показываешь?! Чем я так пред тобой провинилась? Почему я обязательно ЗНАТЬ должна?! И не только ЗНАТЬ, но и ВИДЕТЬ, и СЛЫШАТЬ? Что за изощрённое наказание? Другие всю жизнь живут, а ни о чём и не догадываются даже, а ты мне всё как на духу докладываешь? Разве я просила тебя? Просила?!» – Ульяна затряслась в беззвучном рыдании.

Голоса стихли, и Ульяна осторожно выглянула из-за ёлки. Страшилась очень увидеть то, что видеть совсем не хотела. Боялась, не выдержит, закричит прямо здесь, завоет, как раненое животное, бросится прямо на них, будет рвать зубами и ногтями. Но ничего такого не было. Гриша с тёлкой ушли, как и не было их здесь. Ульяна всерьёз подумала, что привиделось ей всё, воображение разыгралось. Она вылезла из своего нечаянного укрытия и побрела обратно.

Возле машины уже нетерпеливо топтался Демьяныч.

– Ну, где ты пропала? Ищу тебя, ищу… Ехать надо, а тебя нет. К мужу небось бегала?

Ульяна помотала головой.

– Ну, всё равно садись. Дома налюбуетесь друг на дружку. – Ухватил за рукав пробегающего мимо молодого парня.

– Здорово, Петька! Иль не узнаёшь?

– Да как же Иван Демьяныч, узнал. – Парень смутился.

– Гришку не видел? Жена вот приехала…

– Он на дальние делянки пошёл… в бригаду. – Парень смутился, поймав пристальный взгляд Ульяны. – Всё равно не дождётесь, он к вечеру только будет…

– Да мы и не собирались его дожидаться, я так спросил. – Председатель открыл дверцу машины. – Поехали, Уля.

Ульяна влезла с другой стороны, захлопнула дверь, отвернулась от окна. Вспомнила слова мужика – все у нас знают. Точно, все знают. Вот и парень смутился, а с чего бы ему смущаться? Ну, жена приехала, что с того? Тоже знает… и покрывает. Круговая порука. Ульяна еле сдержала слёзы.

Газик долго чихал, прежде чем рванул с места, и Ульяну отбросило на спинку сиденья. Всю обратную дорогу они молчали, думая каждый о своём. Рабочий день был на исходе, и председатель завёз Ульяну прямо домой. Она вышла, стараясь не выказать раздражения.

– До завтра, Иван Демьяныч.

– До завтра, Уля.

Дома всё валилось из рук, перед глазами так Гриша и стоял. Дышит жарко, глаза остекленели. Или показалось всё ей? Что же делать, Господи? Молчание. Делай, что хочешь. Твоя жизнь, ты и разбирайся. У меня, мол, и других забот хватает. К матери, может, сходить? Поплакаться… Да нет, вряд ли она поможет чем. Всю жизнь жила за отцом, как за каменной стеной, горя не знала, что она может посоветовать? Уходи, скажет, без него проживём… А как она уйдёт? Об этом она думать не будет. Об этом Ульяна думать должна. Сама. Без отца и без матери.

Гриша ввалился домой, весёлый. Шутит. Рассказывает что-то, интересное, наверное. Ульяна улыбается, делает вид, что слушает, а у самой на душе черти воют. Гриша прервался на полуслове, спросил удивлённо так:

– Ты, Уля, слушаешь? Смурная ты какая-то в последнее время… Случилось чего?

– Нет, слушаю, Гриша, слушаю. Нехорошо мне просто…

– Ну вот, опять нехорошо. Может, врачу всё-таки показаться? Ты так не шути.

– Да нет, прошло уже. Накатило. Так в моем положении бывает, я спрашивала. Врач говорит, не обращайте внимания.

– Ну, если так, ладно. В воскресенье к матери поедем, вместе. А то она всё спрашивает, как ты там, да как?

– Поедем, Гриша, поедем.

– Вот и славненько.

Ульяна гремела посудой, убирала со стола. Молодец она всё-таки. Выдержала, не выплюнула ему в лицо злые слова, хотя сама всё видела, не сорока на хвосте принесла. И отвертеться ему нечем. Решила с Мариной прежде поговорить. По-хорошему, без скандала. У неё тоже муж есть, понять должна. Да и видела Ульяна, тяготит связь Марину, устала, или прятаться надоело. Значит, дорожит мужем. Этим Ульяна и воспользуется. А там уже как Бог на душу положит. Видно будет, что из того разговора получиться.

Через пару дней Ульяна завела разговор с мужем:

– Гриш, а что это ты на автобусе домой не ездишь?

– Да что мне автобус? Ребята подбрасывают, и успеваю я на него не всегда. Как уйдёшь подальше, так и всё, поезд ушёл.

– А-а. А я у вас недавно была, с Демьянычем приезжали.

– Это ещё зачем?

– Дела были. К учётчице вашей.

Гриша насторожился, переспросил удивлённо.

– Дела, говоришь? К учётчице? Это к какой же?

– Да страшненькая такая, Марина кажется. А что? – Ульяна смотрела на мужа невинными глазами.

– Да так, ничего? А насчёт страшненькой, это кому как покажется. – Он изо всех сил хотел казаться равнодушным, но Ульяна видела – нервничает.

– Неужто и тебе нравится? Сиськи, как у дойной коровы, того и гляди замычит.

– Приревновала, что ли? Чего на человека бросаешься? Маринка баба хорошая, замужем, между прочим. Муж в соседней деревне, в Солонцах, механизатором работает. Там и дом у них. Живут душа в душу. Машина даже есть…

– Машина? Что же он её после работы не встречает? Жёнушку-то любимую? Вдруг украдут?

– Да полно те. Работает он много, в командировки часто ездит. А когда свободен, всегда приезжает. Да тебе-то что за дело до них?

– Нет мне никакого дела. Интересно просто, с кем ты работаешь, а то сам не рассказываешь ничего, не поделишься ничем. Будто я чужая тебе. Ты-то моих всех знаешь, а я…

Гриша вздохнул облегчённо.

– Да что там у нас интересного? Рассказывать нечего.

– Ну, просто… Если бы мы к вам не приехали, я бы даже не знала, с кем ты работаешь. И друзей у тебя нет. Никто к нам не приходит…

– А чего ходить? Нечего ходить. Нам и твоих подруг хватает. Там у нас так – поработали, разошлись. Ты, кстати, дела-то сделала?

– Сделала. Тебя увидеть хотела, но сказали, ты на дальние делянки ушёл, не скоро будешь.

– Да, я частенько туда наведываюсь. Народу расслабляться нельзя давать, а то на шею сядут, а у меня план. Премия. Не будет премии – сожрут заживо, вот и кручусь.

Ульяна обняла мужа сзади.

– Ты у меня молодец. Заботливый. Не сердись, я от безделья спрашиваю, так, язык почесать.

Гриша похлопал Ульяну по руке.

– Да я и не сержусь. Иди, кровать разбирай, устал я что-то.

Ульяна сняла покрывало, откинула одеяло и взбила подушки. Солонцы, значит. Вот где ты, голубушка, обосновалась. Жди, милая, гостей.

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, придя утром на работу, Ульяна позвонила в леспромхоз. На всякий случай заготовила отговорку, что мол, бумаги забыла. Неприветливый женский голос равнодушно проговорил в трубку:

– Да. Слушаю.

– Мне бы Марину. Учётчицу.

– Нет Марины. Бюллетень взяла. Со вчерашнего дня отсутствует. А что хотела-то?

– Знакомая. По личному.

– А-а. Ну, тогда дома её ищи, в Солонцах.

Ульяна, обрадованная неожиданной удаче, положила трубку. Вот тебе и везение. Дома, на бюллетене. Она влетела к председателю в кабинет.

– Можно мне уйти пораньше?

Тот посмотрел на Ульяну поверх очков.

– Здравствуйте, во-первых. А во-вторых, куда это тебе вдруг понадобилось?

– Да виделись уже. Или забыли? Приболела я что-то, отлежаться хочу.

– Ну, смотри. Завтра на работу. Некогда болеть. Что-то ты, правда, красная какая-то… Иди, лечись. – Он снова уткнулся в бумажку, потеряв к Ульяне интерес.

– Ладно. Отлежусь сегодня, пройдёт. – Ульяна прикрыла дверь.

Сразу пошла на остановку, села в автобус. Пока ехала, думала, что скажет, но мысли растрясались в автобусной тряске, растекались по голове, и она не могла сосредоточиться. Махнула рукой, будь, что будет. Что скажет, то и скажет. Её-то вины ни в чём нет.

В Солонцах Ульяна зашла в магазин, купила вино и конфеты. Всё-таки не ссориться пришла, а поговорить. С вином легче.

Дом Марины она нашла быстро, успела в кадрах поинтересоваться адресом. Могла бы, конечно, и тут у кого-нибудь спросить, но зачем? Деревенские народ любопытный, им любой чужой человек интересен.

Дом оказался деревянным, но добротным. Забор сверкал свежей краской, на окнах весёленькие занавесочки. Ульяна помешкала прежде, чем постучать, но потом забарабанила кулаком в дверь. Через пару минут дверь распахнулась, и Марина удивлённо уставилась на Ульяну.

– Ты?! Что опять? Подпись не там поставила?

– Я по личному. Можно? Не на пороге же беседовать.

Марина передёрнула плечами.

– Ну, входи, коли по личному. Только болею я, расхворалась совсем.

– Ничего. Я лекарство принесла. – Ульяна достала бутылку вина.

Вслед за Мариной она прошла на кухню, где на столе стояла чашка с чаем, малина на сахаре и мёд.

– Видишь, лечусь. Так что хотела-то? Вроде мы не подруги…

– Не подруги. Только муж мой, Гриша, я слышала, в друзьях у тебя ходит.

– Ах, вот оно что! А я голову ломаю, что это ты на меня так странно смотришь. Донесли, значит? Ладно, садись, поговорим. – Марина сходила в комнату и принесла бокалы, открыла бутылку и налила им с Ульяной. – Выпьем для храбрости?

– Выпьем. – Ульяна вылила содержимое себе в рот, поперхнулась, закусила конфетой. – Так это правда? Про мужа…

– Отпираться не буду, что было, то было. Так вышло, извини… Случайно получилось, не хотела я.

– Не хотела, так и не было бы ничего! – Ульяна начала заводиться. – Если сучка не захочет, сама знаешь… Прошу тебя по-хорошему, оставь мужа в покое! Я всё забуду, ни словом не упрекну, не рушь семью, ребёнок у нас будет… Иначе… иначе я твоему всё расскажу, пусть и тебе плохо, не мне же одной страдать…

– Говорю же, виновата, бес попутал… – Марина налила себе ещё вина. – Сама давно всё закончить хотела, да Гришка не пускает. Хоть с работы уходи…

– Вот и уходи, если тебе твоё счастье дорого. На всех углах уже шепчутся, не боишься, до мужа дойдёт?

– Боюсь. Я мужа люблю. Тебя как зовут?

– Ульяна.

– Ульяна, прости, прости дуру! Я с работы уйду, переведусь. Не хочу я такой грех на себе носить. Давно расстаться с ним хотела, но он настырный. Но теперь всё, хватит, скажу, муж подозревать начал. – Марина вдруг расплакалась. – Уже три года живём, а детей нет. Вот и сорвалась я, может, он виноват, думала. – Она вытерла слёзы полотенцем.

– Ладно, не плачь. Сказала, зла держать не стану. Живи спокойно, но и нас в покое оставь. – Ульяна допила вино. – Пошла я, некогда, домой ещё доехать надо. – Ульяна тяжело поднялась, в голове стучало. – Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Не волнуйся, чай я не глупая, понимаю. Тоже баба. – Марина отвернулась к окну, постояла молча.

Ульяна вышла, не прощаясь, и пошла на остановку. После её ухода Марина выпила уже остывший чай – жалко выливать, только заварила, с мятой и зверобоем, машинально ополоснула чашку и поставила рядом с раковиной. Села за стол, плеснула в бокал вина из бутылки, медленно выпила. Услышав шаги в прихожей, вздрогнула: кто бы это?

Муж Семён стоял в дверном проёме и смотрел на неё в упор. Взгляд злой, даже остервенелый. Губы трясутся, побелели.

– Что, сучка, доигралась?

– О чём ты, Сеня?

– О чём ты, Сеня?! Посмотрите на эту невинность! И о чём это я?! Не догадываешься, тварь? – Семён сделал шаг в сторону жены, угрожающе подняв руку. – И бюллетень мы взяли, чтобы с любовничком вдоволь натешиться, пока муж в командировке. А я-то думал, заболела моя ягодка, пораньше приехал. А она тут с хахалем вино распивает!

– Да что ты, Сеня! С каким хахалем?!

– С таким!!! Откуда это всё?! Вино, конфетки… два бокальчика новых достала. У, стерва!

– Да знакомая одна заходила, поговорить…

– Знакомая?! Знаю я твоих знакомых, слухами земля полнится. Говорили мне мужики, гуляет у тебя баба, Сеня, а я всё не верил! Васька все уши прожужжал, я даже морду ему хотел набить, а теперь, выходит, извиняться должен! Баба-то моя гулящая! – Семён, тяжело дыша, подвинулся ближе, так что Марина могла увидеть налитые кровью бешеные глаза. И ведь знала, что ревнив муж страшно, что с огнём играет, а делала. Вот и черпает теперь полной ложкой, хоть по злой прихоти судьбы и не виновата в этот раз. Но как раз за все другие разы получит сполна. Нет преступления без наказания. Думала, что ушла, ускользнула, как змея, в узенькую щёлку, ан нет, не получилось. Себя не обманешь, Бога не обманешь, людей не обманешь.

– Опомнись, Сеня! – Только и успела произнести, как на неё обрушился удар тяжёлого мужниного кулака. Марина закрыла лицо рукой, но второй удар не заставил себя ждать – он пришёлся точно по голове. Марина охнула и осела на пол, чувствуя, что теряет сознание. Последующий за этим град ударов она уже не чувствовала, лежала, согнувшись, прижав колени к животу. А вошедший в раж Семён не слышал хруста ломающихся костей и разрывов кожи. Он терзал лежащее перед ним бездыханное тело, нанося чудовищные удары точно в цель. От каждого удара тело Марины немного подпрыгивало, как тряпичная кукла, и снова опускалось на прежнее место.

Семён перестал бить жену только когда почувствовал боль в руке. Он удивлённо воззрился на дело своих рук и устало опустился на табуретку. Обвёл мутными глазами помещение, где произошла расправа, и закрыл лицо руками. Марина, скрючившись, лежала в углу, не подавая признаков жизни. Под ней растекалась лужа крови. Брызги крови виднелись на обоях и столе. Семён тронул жену за плечо.

– Ты это… того… вставай… не дури… уйди к матери от греха…

Марина не шевелилась. Семён забеспокоился. Страшно стало, что переборщил, а вдруг как помрёт? Мысль обожгла, но и вывела из оцепенения. Глупости! Кто своих баб не бил? Тем более что за дело. И ничего, живут. Бабы вообще народ живучий. Ну, наподдал, не сдержался, что с того? В другой раз думать будет, прежде чем мужикам на шею бросаться. Он снова потряс жену за плечо: никаких признаков жизни. Семён испугался не на шутку, выбежал из дома и побежал к врачихе. Та была на месте, писала что-то.

– Что тебе, Семён? Что, как оглашенный, врываешься?

– Маша, беда! – Семён еле перевёл дух, – Маринка дома помирает! Беги быстрее, Маша!

Врачиха перепугалась, стала лихорадочно собирать чемоданчик.

– Да что случилось, Сеня?! Ты как не в себе.

– Не в себе я, Маша, не в себе, пойдём быстрее!

Семён летел впереди, врачиха семенила сзади, временами переходя на мелкую рысь. На полноватом лице испуг и недоумение.

Марину нашли на том же самом месте, где Семён её и оставил.

– Господи! Сеня! Да что это с ней?! Избил ты её, что ли? Да ты в своём уме? – Врачиха пощупала пульс. – Жива ещё. Сумку дай. И за что ты её так? – Семён протянул сумку. Врачиха достала шприц и быстро сделала укол. – В скорую звонить надо, в город везти. Надо же, а! Ты посмотри, что наделал, изувер! Я участковому сказать должна.

– Не говори, Маша, дело-то ведь семейное… сами разберёмся.

– Я вижу, как ты разбираешься. Чуть не убил девку. А вдруг у неё внутреннее кровотечение? Спасибо скажи, что дышит ещё. Перенеси хоть на кровать, не тут же ей валяться!

Семён поднял ставшее чрезвычайно тяжёлым тело жены и перенёс на кровать. Марина слабо пошевелилась. Семён укрыл её одеялом.

– Иди, Маша, скорую вызови, худо ей совсем…

– Хорошо хоть понимаешь, побегу. – Врачиха выбежала из дома.

Семён сидел у постели жены, держа за руку. Злость прошла, и он корил себя, что не сдержался. Может, и правда, знакомая приходила? Неужели Маринка такая дура, хахаля прямо в дом водить? Дурак он, дурак! Эх, да что теперь говорить! День трудный выдался, со вчерашнего дня дома не был, в соседнем колхозе торчал. А тамошний слесарь Ванька, как назло, про бабские измены всю дорогу рассуждал, и какие они коварные, эти бабы, и то, и сё! И нормальных, мол, нет теперь, все на передок слабы. Тьфу! Слушал он, слушал, завёлся даже. Ну сколько же можно! Но осадок нехороший остался, настроение испортилось вконец. Да ещё на фоне Васькиных речей про его собственную жену. А тут на тебе! Вино, конфеты, Маринка чумная какая-то… Вот и не сдержался, всыпал ей по первое число. Даже слушать не стал оправданий. Хоть, может, и не виновата она? Сердце у Семёна щемило от дурных предчувствий.

Скорая приехала через час – долго из города добираться. Врач, мужчина средних лет, бросил взгляд на Марину, пощупал пульс и велел нести носилки.

– А куда вы её, доктор?

– В больницу, куда же ещё? Это вы её так?

Семён кивнул. Врач молча покачал головой.

– Несите быстрее, и так времени много потеряли.

– Серьёзное что? – Семён увязался за носилками.

– Молчите уж, тюрьма по вас плачет!

– Я с ней поеду! – Семён решительно схватился за дверь скорой.

Марина на мгновение очнулась, открыла широко глаза, увидела Семёна, замычала что-то нечленораздельное, закрылась рукой, второй машет на него, как отгоняет.

– Иди, мужик, домой, хватит с неё твоего присутствия на сегодня. Иди и молись, чтобы выжила, дурень! – Врач бесцеремонно оторвал руку Семёна от дверцы. – Давай, ехать пора. – Он влез в машину и закрыл дверь изнутри.

Скорая тронулась, включила сирену, а Семён ещё долго смотрел ей вслед.

Марину так и не успели довезти до больницы, она скончалась, не приходя в сознание ещё в пути. Тело сразу отвезли в морг, вызвали следователя, составили протокол. Следователь позвонил участковому и попросил задержать Семёна в качестве подозреваемого в убийстве жены, что тот и поспешил исполнить. Семёна он застал дома за бутылкой, как водится у русского народа – все беды водкой заливать. Он не успел сильно напиться, но уже был пьян.

– А-а, Гаврилыч! Зачем пожаловал? Воспитывать? Так меня в детстве надо было воспитывать, сейчас-то что?

– Вот и я думаю, сейчас что? Поздно уже. Теперь тебя в другом месте воспитывать станут. Возможно, и долго.

– О чём это ты? Что-то я плохо соображаю? Машка нажаловалась?

– Машка-то Машкой, Сеня, – участковый сел на табурет, – собирайся, пойдём со мной.

– Никуда я не пойду, – Семён заупрямился, – мне и тут неплохо. Маринке еду на завтра собрать надо.

– Еда ей, боюсь, уже не понадобится… Так-то вот, Сеня…

– Что значит, не понадобится? – Семён потряс лохматой головой. – Что это ты такое говоришь?

– А то и говорю, Сеня, что умерла Маринка. Убил ты её…

– Убил?! Врёшь! – Семён вскочил с табурета и схватил участкового за грудки.

– Руки убери, я при исполнении. Не вру я, умерла. Хочешь, в больницу позвони. Дело на тебя завели, а мне задержать тебя нужно, завтра машина из города за тобой придёт.

Семён тяжело осел на табуретку, которая жалобно скрипнула под ним и завыл, закрыв лицо руками.

– Ну, полно выть, словно собака! Натворил дел, теперь отвечай. Что матери-то её скажешь, как в глаза посмотришь? А отцу? Лишил их дочери за здорово живёшь…

Семён не слышал его. Как в тумане он вышел вслед за участковым из дома и спокойно позволил посадить себя под замок. Утром влез в казённую машину, которая умчала его из родного села теперь надолго…

Следствие не заняло много времени. Всё было ясно, как божий день. Умерла от побоев. А вернее, даже не так, причиной смерти явился сердечный приступ, спровоцированный побоями. Так что и расследовать особенно нечего. Подозреваемый вину свою не отрицал, и быстро признал себя виновным. Сказал, приревновал, мол, и дело с концом. Обычное дело, чего копаться? Какая разница, к кому, и так далее? Он же убил, а уж зачем, его дело. Всё документы быстро передали в суд, и, учитывая добровольное признание и всяческую помощь следствию, а также положительные характеристики с места работы, назначили наказание не очень суровое, но достаточное, чтобы поразмыслить о дальнейшей жизни. Семён, терзаемый неослабеваемым чувством вины, счёл его даже за благо.

Он не догадывался, что в деревне его жалели, наслышанные о подвигах жены на любовном фронте. Считали, что это она довела мужика до ручки. Сельчане удивлялись, что Семён жил, как слепой, но так как прямых доказательств Марининых хождений на сторону не было, все разговоры сводились к сплетням и слухам. У сильного, как известно, всегда бессильный виноват. Но Семён, охваченный раскаянием, ничего этого не знал и не слышал. Потеря любимой жены плохо подействовала на его рассудок, вызвав что-то вроде помутнения сознания. На суде он вёл себя смирно, чем подкупил даже судью, и она прониклась к нему почти материнской жалостью. Адвокат Семёна попытался добиться от подзащитного признания, что жена гуляла систематически, но Семён категорически отверг это. Увещевания и угрозы не помогли, и адвокат махнул на Семёна рукой, предоставив всему идти своим чередом. Всё завершилось быстро и аккуратно, дело закрыли и сдали в архив, а Семён отправился отбывать наказание в/8 места не столь отдалённые.

Известие о смерти Марины от руки мужа быстро облетело весь леспромхоз. Гриша узнал одним из первых, на планёрке. Директор объявил об этом буднично и просто, будто речь шла о корове или лошади. Велел выписать денег на похороны от профкома, ну и собрать, кто что может. Гриша сидел, опустив голову, слушал монотонную речь директора. Закралась шальная мысль, что это не из-за него, она ведь дома была, на больничном, а так избить можно только в приступе сильной ярости. А откуда возьмётся такая ярость, спрашивается? Только из увиденного своими глазами. Значит, привела ещё кого. Пока мужа нет дома. То-то она в последнее время всё кочевряжилась, нет да нет. Замену, небось, ему нашла. Надоел, значит. Все бабы такие, лживые, лицемерные, глупые… Но беспокойство не отпускало – есть его вина. Вряд ли кто у Маринки ещё был, он бы это понял. Просто бросить его хотела, завязать. А он прицепился, не отпускал. А чего прицепился? Жена дома молодая ждёт, не дождётся. Льнёт к нему, любит… Что надо было? Но, как Галка утонула, глупо так, нелепо, тоска его снедает, гложет, кошмарами ночными мучает, покоя не даёт. Что-то в Ульяне его отталкивает, пугает. Что, и сам не поймёт. Но взглянет она иногда, думая, что он не видит, и у него сердце сжимается. Не любила Ульяна Галку, ох, не любила! Хотя что с того? За что ей любить-то её? А что утонула, так это несчастный случай. Страшно, но так уж на роду написано видно было. И ничего не поделаешь. Но после её смерти как отворотило Гришу от Ульяны. Он и женился-то, чтобы разговоров не было. Порядочного из себя корчил. Обещал, значит, обещал. А душа уже не лежала. Каждый раз будто холодом могильным от Ульяны веяло, когда в постель ложились. От того и к Маринке прикипел, от тоски. Тепла человеческого захотелось. А так сны его терзают, будто русалка Галину на дно тянет, он спасти хочет, протягивает руку, но русалка скалиться, лицом поворачивается, и он видит – лицо-то Ульянино! Она хохочет, а он руку Галины отпускает и в страхе просыпается. Вроде как и тут не виноват, а выходит – виноват. Не забыла его Галина, знал он это, и он её не забыл, но гордость мешала себе в этом признаться. Думал, женюсь на Ульяне, молодой, красивой, назло ей, да вышло, что себе назло… А Галке теперь всё равно… И Ульяна мучается, это видно. Мучается, но не уходит. Любит его, дурака. Но сердцу разве прикажешь? Разве скажешь ему: люби ту и не люби эту? Само оно выбирает, с головой не советуется. А жаль.

– Эй, Григорий! Уснул, что ли? – Голос директора вернул Гришу в леспромхоз.

– Да нет, нормально всё. – Гриша смутился.

– Марину, учётчицу нашу, муж убил. Слышал?

– Слышал. Изверг.

– Не из-за тебя ли?

– При чем я-то здесь? Я вчера на работе был, весь день в конторе проторчал, сами видели.

– Видел, видел. Никто тебя не обвиняет. Но ты же с ней шашни крутил.

– Какие шашни? Вы что, за ноги держали? А что до того, что симпатия была… ну, была, что с того? Откуда я знаю, что у них в деревне творится? У меня жена молодая.

– Вот именно, молодая. Ладно, Григорий, это всё на твоей совести. Было, не было, не наше дело. Иди, работай пока.

Гриша нахлобучил кепку на голову и вышел. Как же всё складывается по-дурацки! Одну любил – утонула, другую любил – муж убил. И везде он присутствует. Незримо, как исчадие ада, как дитя Сатаны. К чему ни прикоснётся, всё в прах превращается. Как жить-то теперь? Одна радость – ребёнок у Ульяны будет. Ребёнок, это хорошо, это счастье. Лучше бы сын, но дочка тоже неплохо. Может, тогда душа его отогреется, услышав детский смех?

Домой Гриша пришёл вовремя. Ехал на автобусе, думал, осуждать его будут, но ничего, сонно клевали носами, равнодушно обсуждали смерть сослуживицы. Мужа ругали, что переборщил, а про него ни слова. Скользили пустыми взглядами, будто и ни при чём он. Понял – Марину саму виноватой считают, крутила хвостом, вот и докрутилась. А с мужика что взять? Мужик, он и в Африке мужик. У него одно на уме. Погулять, позабавиться. Но Грише от этого не легче. У него своя совесть есть. И его совесть нещадно бередит ему душу. Без всякой жалости.

Возле калитки Гриша закурил сигарету, постоял немного, потом зашёл. Ульяна бросилась навстречу.

– Гриша! Ты рано сегодня…

– Не ждала, что ли?

Ульяна смутилась.

– Не привыкла просто… Не балуешь ты меня ранними приходами.

Гриша стянул сапоги.

– Как чувствуешь себя?

– Хорошо. Есть будешь? – Ульяна бросилась накрывать на стол.

Гриша положил ложку в рот, пожевал, не чувствуя вкуса.

– Не хочется что-то… Полежу пойду…

– Случилось что?

– Несчастье у нас в конторе… Марина, учётчица, умерла…

– Умерла?! Такая молодая? Болела, что ли?

– Муж убил. Из ревности.

– Гулящая, что ли?

– Сболтнул кто-то… Не знаю пока… Избил сильно, сердце не выдержало…

– Ах, вон оно что! А я-то думала!

– Что ты-то могла думать?

– Да так, ничего… жалко её, молодая… а ты чего так расстроился?

– Расстроился и расстроился, работали вместе… не лезь…

– Как скажешь. – Ульяна начала убирать со стола.

– Бутылку лучше поставь. Помянуть её хочу…

– Да нет у нас.

– Нет, так сбегай, магазин ещё открыт. Или трудно мужу раз в жизни угодить?

– Сбегаю, – Ульяна накинула кофту.

В магазине она взяла бутылку, вынеся пристальный взгляд Верки.

– Что так на меня смотрите, тётя Вера?

– Да в леспромхозе бабу убили говорят, учётчицу, слышала?

– Слышала, муж сказал.

– Страсти-то какие… за что её?

– Из ревности, муж убил.

– Гуляла, значит… сама напросилась.

Ульяна молчала. Она прекрасно помнила, как заезжий леспромхозовский шофёр рассказывал Верке про связь учётчицы с Гришей. Нехороший взгляд у Верки, ох, нехороший. Небось думает, что Гриша к этой смерти отношение имеет. Разнесёт, стерва, по всей деревне, опозорит. Ульяна взяла водку с прилавка и вышла из магазина.

Гриша смотрел телевизор.

– Что долго так?

– Очередь была.

– Принесла?

Ульяна вынула из сумки бутылку.

– Умница. Выпьешь со мной?

– Нельзя мне…

– Ну, тогда я один. – Гриша опрокинул рюмку в рот, посмаковал, крякнул. Быстро выпил ещё одну.

Ульяна не выдержала, хоть и смолчать собиралась.

– Ты бы не особенно усердствовал, на работу завтра… А то прям, горе какое… Не гуляла бы, так жива была бы…

– А ты у нас вся такая правильная, разумная-благоразумная… всё-то ты знаешь, как надо, как не надо. И совет-то у тебя готов для каждого… Ходите все по струночке, ведите себя прилично… Уйди, тошнит меня от тебя! Лучше не лезь под руку!

– Да, я правильная! По чужим мужьям не бегаю! Хоть Бог ничем не обидел! Захочу, так полдеревни сбежится!

– Вот и захоти! Может, тогда и я хотеть тебя буду. Не обидел её Бог! Обидел… Кроме рожи и кожи и нет у тебя ничего…

От обиды горло у Ульяны перехватило. Выбежала на улицу, побежала к реке. Остыть надо, иначе быть беде. За что он её так топчет? Не любит… не лю-бит. А почему?

Прошлась немного, вдохнула запах воды, ветерок с реки остудил пылающие щёки. Ну и пусть не любит! Её любви на двоих хватит. Вот и полюбовница его сгинула, теперь и деться ему некуда. Что с того, что муж Маринки этой не выдержал да проучил жену? Кто знает, может, она не только с Гришей гуляла. Если она так до мужиков охоча была, это уж не её, Ульяны вина. Через то и пострадала, сердешная. Бог её наказал. Теперь не будет чужих мужей уводить. Нет, не жалко Ульяне Марину. Такую разве нужно жалеть? Разворошит чужое гнездо, натешится всласть, и поминай, как звали. Следующую жертву ищет. Ничего, Бог не Яшка, шельму метит. А Гриша успокоится, сам поймёт, что не прав был. В ноги Ульяне бросится. Увидит, что только она одна и любит его по-настоящему, до смерти… так, что готова за него и в огонь, и в воду… Увидит, и тоже полюбит, не может не полюбить. А иначе как? Как жить, спрашивается? Без надежды, без веры, что за жизнь? Всё наладится.

Ульяна постояла над обрывом, посмотрела на реку. Река, та самая река, которая недавно унесла Галину, лениво и неспешно катила свои воды меж крутых берегов. Ульяне захотелось прыгнуть в тёмную воду, отдаться во власть течения, уплыть с рекой далеко-далеко, стать текучей, как она, слиться с ней и познать её мудрость и умиротворение. Вода внушила ей чувство покоя. «Всё пройдёт, всё пройдёт» – слышится Ульяне в тихом шуме бегущей воды. Она повернула к дому. Пора.

Гриша уже спал, храпел, растянувшись на кровати. Бутылка стояла пустая. Ульяна прибрала всё, помыла посуду, разделась и легла рядом с мужем. Всё пройдёт.

А через неделю пришла беда. Вечером Ульяне плохо стало. Живот схватило, закрутило, в глазах потемнело. Чуть не упала. Гриша переполошился, за врачихой сбегал. Та в скорую позвонила, и Ульяну увезли. В больнице сказали – выкидыш у неё, ребёнка потеряла. Свет померк для Ульяны: что она Грише скажет? Ниточка оборвалась. Тонкая ниточка, что их связывала в последнее время, оборвалась. Может, смолчать? Пока. А там, глядишь, снова забеременеет. Но и тут провидение вмешалось. Гриша в больницу сам приехал, с врачом поговорить, тот ему всё и сказал. А отчего, плечами пожал – бывает…

В палате Гриша Ульяну за руку взял, теребит:

– Как же так, Уля?

Ульяна отворачивается, чтобы слёзы сдержать.

– Сама не знаю…

– Ну, ничего, – Гриша по руке её похлопал, – ещё будет.

Ульяна улыбается, целует мужа.

– Конечно будет. Не сомневайся даже. Дома залюблю до смерти. И не думай отвертеться.

– И не думаю. – Гриша улыбается через силу, а глаза печальные, как у больной коровы. – Выздоравливай.

– Через два дня дома буду.

– Я приеду, заберу. Ну, а сейчас пойду.

– Иди. – Ульяна подбежала к окну, посмотреть, как муж уходит.

Зинка на соседней кровати заворочалась, завздыхала. Сама она уже третий аборт делает, а дома трое детишек ждут, мал-мала-меньше.

– Что это ты, девонька, раскисла совсем? Подумаешь, выкидыш! У тебя и срок-то небольшой совсем. Там ещё и человечка нет, слизь одна. Успеете ещё наделать, ты вон молодая какая, здоровая.

Напряжение последних дней вдруг отпустило Ульяну, и она неожиданно для себя расплакалась.

– О! Она и плакать вздумала! Прекращай сейчас же! А то мужу пожалуюсь! – Зинка шутливо погрозила Ульяне пальцем.

Ульяна, стыдясь накатившей слабости, утёрла слёзы.

– Вот и правильно, чего реветь? Я вон сама от них избавляюсь. На кой леший они мне? Тех, что есть, девать некуда. – И добавила без всякой связи, – Ваня мой сейчас придёт, апельсинов принесёт.

Ваня, муж Зинки, был маленьким тщедушным мужичонкой. Но весёлым и добродушным. Всю палату апельсинами потчевал, анекдоты рассказывал, над которыми и смеялся громче всех. С женой у них мир да лад, это с первого взгляда видно. Когда он уходить собирался, Зинка с ним в коридор выходила, они там обнимались, хихикали тихонько. Не поймёт Ульяна, за что Зинке такое счастье? И не красавица, и умницей не назовёшь, а поди ты, за мужем, как за каменной стеной. Сколько лет живут, а всё не налюбуются друг на друга. Нет, чего-то в этой жизни Ульяна совсем не понимает. Зачем тогда Бог людям красоту даёт, если не для счастья? Она всегда думала, что красота – это выигрышный билет, приз, а оказывается, нет. Никому-то её красота теперь не нужна. Да и ей нужна ли? Большой вопрос.

Она задумчиво почистила апельсин, и начала есть, отделяя дольку за долькой. Вошла Зинка.

– Проводила своего. Говорю, не приходи, домой завтра, а он прётся. Упрямый, как баран.

– Любит тебя, наверное. Видеть хочет.

– Да уж и любит. – Зинка улыбается, довольная. – А твой что такой смурной? Поругались?

– Да так. Всё как-то наперекосяк пошло. И ребёнок этот. Думала, настоящая семья будет, да не повезло. Грехи за мной, видно тянутся.

– Ой! Посмотрите на неё! Грехи! Да откуда грехи в твои-то годы? И когда успела нагрешить столько?

– Да кто его знает. Иному и сто грехов простится, а иной и за ничтожный грех ответ держит. Да такой, что и унести не в силах.

– Это правда, – Зинка погрустнела. – Но ты не бери в голову. Без трудностей и жизнь не жизнь. Я по первой, знаешь, сколько горя хлебнула, лучше и не спрашивать! Отец умер, мать болела. Весь дом на мне, и огород. Работала с утра до ночи, как проклятая. У меня две сестры и два брата, все младшие, вот и приходилось поднимать. Мать потом тоже померла, мы одни остались. Мне двадцать было, одному брату восемнадцать, он тоже работать пошёл, немного легче стало. Ничего, справились. Сейчас уже все подросли, работают, разъехались. А в ту пору я Ваню встретила, он прикипел ко мне, не оторвать. Помог сильно. Как Бог его мне послал. Младший наш болел сильно, лекарства нужны были, море. Ваня доставал, и на море нас возил. Брат поправился, а мы поженились. С тех пор и живём.

– Счастливая ты, Зина. – Ульяна вздохнула. – А у нас сразу всё – и дом, и достаток. Живи, радуйся, но…

– Что «но, что «но», от жира вы, молодёжь, беситесь, смотрю я на вас. Всё есть, а они ходят, как в воду опущенные, будто обделённые чем. Чудно!

– Действительно, будто обделённые… Вкусные апельсины, сладкие, – добавила Ульяна без всякого перехода.

Заглянула медсестра, прервав беседу.

– Пора, девочки, уколы делать. Открываем ягодички! – Она выпустила из шприца фонтанчик и вонзила его в плоть. – Вот и хорошо! Полежим так. – Прижала вату к месту прокола.

Сестра ушла, но говорить больше не хотелось. Ульяна отвернулась к стене, закрыла глаза. Всё пройдёт. У каждого свой крест.

Гриша забрал Ульяну, как и обещал. До дома доехали молча, трясясь в рейсовом автобусе.

Хоть Ульяны не было всего три дня, а запустение уже начинало ощущаться. Посуда немытая, грязь. Ульяна засучила рукава и начала убираться. Негоже как в берлоге жить.

Гриша отмалчивался. Тихим стал, будто замороженным. Спать с Ульяной ложился, как по приказу. Или по обязанности. Дело своё сделает, отвернётся к стене, и спит. Ульяне порой кажется, что положи она вместо себя резиновую куклу, он и не заметит. А в последнее время, как тепло стало, повадился каждый день на реку ходить. Сядет на берегу с удочкой, сидит. У него клюёт, а он и не видит. Всматривается в воду, всматривается, будто ищет там чего. Потом бутылочку стал с собой прихватывать. Посидит, выпьет, и домой идёт, спать. А утром на работу. Иногда и полусловом с Ульяной не обмолвится. Вроде она как шкаф или полено какое. С кошкой иной раз поиграет, на руки возьмёт, потискает, пошепчет ей что-то на ухо. А Ульяна даже такого внимания не удостаивается. Чурка, да и только. Ульяна мужа растормошить пытается, он только глянет пустыми глазами, и отворачивается.

В начале июня, когда вода уже достаточно прогрелась, пошли вечером купаться вместе. Гриша плавать наотрез отказался, сел на мостки, ноги в воду опустил, и смотрит вдаль. Ульяна пошутить решила, уплыла подальше, нырнула и под водой подплыла к мосткам, Гришу за ногу ухватила. От неожиданности тот в воду свалился и с головой ушёл. Ульяна испугалась, подхватила его снизу, наверх толкает. Он вынырнул, воздух ртом хватает, глаза безумные, губы трясутся. Увидел Ульяну, оттолкнул от себя, из воды выбрался и домой побежал. Поняла Ульяна, что шутка глупая была, но зачем так пугаться-то? Она же не чудовище, не водяной. Вышла из воды и тоже домой пошла. Гриша на завалинке сидит, курит.

– Гриш, ты чего? Испугался? Я же пошутила, глупенький. Подумаешь, за ногу схватила. Мы в детстве так всегда играли. – Ульяна присела рядом.

Рука у Гриши слегка дрожит.

– Так, почудилось просто, вот и испугался.

– А что почудилось?

– Да глупости, нервы расшатались. Совсем ни к чёрту. Вот всякая нечисть и видится. Прямо как тогда…

– Это когда тогда?

– Да никогда. Что-то ты чересчур любопытная стала. Давно. Случай со мной был в детстве.

– Расскажи.

– Нечего рассказывать. Пошёл купаться, нырнул, и русалка привиделась. Испугался до смерти, долго потом в воду заходить боялся. Пацаны смеялись, а мне не до смеха было.

– Ну, так то ж в детстве. Начитался сказок, поди, россказней бабкиных наслушался… про леших да русалок. Глупости это всё.

– Может быть и глупости.

– Так ты что, всерьёз веришь, что здесь русалки водятся? Смех, да и только!

– Да не верю я ни во что! – Гриша докурил сигарету. – Пошли в дом, холодно уже.

Но с тех пор период относительного затишья в жизни Ульяны закончился. Гриша начал пить всерьёз, то есть запоями. Ульяна сначала старалась не обращать особенного внимания – ну пьёт и пьёт, кто теперь не пьёт? Когда-то это должно закончиться. По-человечески Ульяна его понимала, смерть есть смерть, особенно если она тебя так или иначе касается. Но всё существо Ульяны бунтовало против такой вселенской скорби по усопшим. Кто они ему, эти бабы? Чего так убиваться? Напридумывал себе чёрт знает что, и носится с этим, как с писаной торбой. Страдалец несчастный. Допился до того, что люди уже начали спрашивать, что с ним происходит. Ульяна где отмолчится, где отшутится, но у самой кошки на душе скребут. Каждый день мужа пьяным видеть не очень приятно, если не сказать больше. От постоянного запаха перегара её начинает мутить. Как тут ребёнка зачинать? А как-то в конторе председатель к ней сам с вопросом обратился:

– Уля, что с твоим мужем делается? Каждый вечер пьяный по деревне мотается. Что случилось-то? Вроде парень неплохой, работящий… и на тебе… В леспромхозе я недавно был, там тоже жалуются, работать стал спустя рукава, спиртным от него пахнет. Смотри, там церемониться не будут, у них техника безопасности. А если его деревом придавит по пьяни, или ещё чего? Ты поговори с ним, а то и до беды недалеко.

– Поговорю.

– Вот и умница. Я же добра вам желаю, не думай, что лезу в вашу жизнь.

– Я и не думаю.

– Ну, я поехал, дела.

Ульяна проводила его глазами. Молодец, Демьяныч, не стал при всех говорить, дождался, пока Ульяна одна останется. Хотя вряд ли это что изменит, разговоры-то идут.

После работы Ульяна зашла к родителям. Мать обрадовалась, стол накрыла, хлопочет.

– Здравствуй, милая, что-то давненько ты к нам не заходила. Я уж соскучилась.

– Я тоже. Да настроения нет.

– Из-за Гриши?

– И из-за него тоже.

Мать покачала головой.

– Пьёт?

– Да что с того? И ты туда же. Демьяныч мне с утра всё уши прожужжал, и ты теперь. Попьёт-попьёт и перестанет.

– Дай-то Бог, доченька. Я же добра тебе желаю.

Ульяна бросила ложку на стол, задев блюдце. Послышался недовольный стон фарфора.

– Да что вы все, сговорились, что ли? Добра-то мне желать? Как будто я зла хочу… Нотациями здесь не поможешь.

– Не сердись, дочка, мать послушай.

– Что слушать? Что ты мне можешь сказать? Или у тебя рецепт есть?

– Может и есть. Ты в церковь сходи, свечку за него поставь, мечется он, покоя найти не может. Видно, Галина его не отпускает.

– Галина?! Она умерла! Сдохла!!!

– Не надо так о покойнице говорить. Что ты!

– А как надо? Эта мумия мне всю жизнь испоганила!

– Уля!

– Всё. Прости, мама. Нервы. – Ульяна отхлебнула глоток чая. – Царствие ей небесное.

– Вот, уже лучше. И за Галку свечку поставь, чтобы успокоилась её душа, и вас в покое оставила.

– Наверное, я так и сделаю.

– Вот и сделай. Да не тяни. Глядишь, и пить перестанет.

Гришу Ульяна нашла в огороде, уснул прямо на грядке, как боров. Лицо в грязи, губы распухли, храпит, заливается. Ульяна рукой махнула с досады и в дом пошла. Очнётся, сам придёт. Может, и права мать? Нужно в церковь сходить, свечи поставить. Решила, сходит. Хуже, чем есть, не будет.

Ночью Ульяна спала плохо. Душно было, металась в бреду, то ли сон, то ли явь, непонятно. Снится ей, что задыхается она, рот открывает, а вздохнуть не может, нет воздуха, вода кругом, хочет всплыть, а не получается, тяжко, вот-вот утонет. Еле глаза раскрыла, и чуть не закричала от ужаса. Прямо над ней нависло Гришино лицо, безумное, белое, как у сомнамбулы. Перегаром на неё дышит, навалился всем телом. Ульяна освободиться пытается, но куда там. Он ещё крепче руки на её горле сжимает.

– Гриша! – Ульяна еле смогла прошипеть мужнино имя. – Гриша! Это я, Ульяна! Задушишь! – Она старается отлепить цепкие руки от горла, но хватка железная.

– Упыриха! Ведьма! Изыди, нечисть! Откуда ты в моем доме? Где моя жена? Жена где, я тебя спрашиваю?!

– Гриша! – Ульяна извивается, как змея, из последних сил, – Гриша! Я твоя жена, Уля! Прекрати!

Внезапно хватка ослабла, Гришино тело обмякло и вяло сползло с Ульяны. Он сел на кровати, головой вертит, будто не понимает ничего. Глаз трёт, на руки свои смотрит, удивляется.

– Гриша! – Ульяна расплакалась. – Чуть не задушил, изверг! Больно! Я уж и с жизнью распрощалась… – Ульяна потирает распухшее горло.

– Господи! Кошмар приснился… Принеси воды.

Ульяна прошлёпала босыми ногами по полу, принесла большую кружку.

– Пить меньше надо! Так и до белой горячки недалеко.

Гриша жадно выпил воду, отдышался.

– Сон приснился, будто русалка со мной рядом лежит. Тебя утащила под воду, и ко мне подбирается, нечистая. Прикинулась, будто она – это ты, ласкается нежно, целует в губы. А сама холодная, как лёд, синяя, и с поцелуем душу высасывает… Ещё немного, и пропаду навсегда. Чувствую, а сделать ничего не могу. Вроде ты это, и не могу я тебя убить. Такой морок она на меня навела. А ты в глубине стонешь, наружу просишься, к свету белому… Я стон тот слышу, но опять понять не могу, кто это? И тут она обвила меня руками, язык свой поганый меж зубов моих просунула, сосками твёрдыми щекочет, желание вызвать пытается. И мочи у меня терпеть нету, нутро жаром пылает, а остудить его может только её плоть. И стонет она жалобно так, ребёночка, мол, хочу! Я одеяло с неё откинул, вниз посмотрел, хотел ноги её раздвинуть, спал на мгновение морок, а там – нет ног! Только хвост рыбий, чешуёй переливается… Тут я её и узнал, и понял, что нечисть меня в оборот взяла. Чуть было не поддался ей…

– Гриша! – Ульяна перекрестилась. – Да ты чуть меня не задушил!

– Этого она и хотела. А потом добилась бы, чтобы я к реке пошёл и сам утопился. Они ужасно хитрые, эти русалки. Говорят, это утопленницы непохороненные…

Гришу затрясло, и Ульяна прижала его голову к груди.

– Гриша! Брось ты пить! Всё зло оттуда. Ну, вспомни, как нам с тобой хорошо было! Давай ребёночка сделаем? Ещё одного. Я ребёнка хочу…

– Это она тебя ребёнка лишила, теперь я знаю. Не успокоится она, пока своего не получит. Помнишь ночь на Ивана Купала?

– Как не помнить.

– Так вот, я папоротник пошёл искать. Далеко в лес зашёл, темно, страшно, и вдруг будто что-то светится меж деревьев. Чую, вот он, цветок! Хотел поближе подойти, чтобы точно увидеть, он ли это? Но голос вдруг за спиной услышал женский. Тихий такой, жалобный. По имени меня звал. И забыл я тогда, что оборачиваться нельзя, и обернулся. Женщина меня рукой поманила, и я было пошёл за ней, но про цветок вдруг вспомнил. Вернуться хотел, но свет померк – нет цветка! А она как засмеётся, захохочет, я поймать её хотел, в глаза посмотреть, а она убегает, дразнит, издевается. Вывела меня на берег реки, и чудом очнулся я, когда уже в воде по грудь. Будто кто позвал меня тогда. То ли мать, то ли ещё кто. Может, ты? – Гриша потёр лоб. – Не могу вспомнить. Но пришёл я в себя, из воды вышел, и понял: нечисть меня заморочить хотела, погубить. Она и от цветка меня отвратила, окаянная! А потом увидел я, как хвост по воде плеснул, зло так, резко, и лицо над водой показалось – голубое, страшное… Показалось на миг, и исчезло. Не удался её замысел. Но с тех пор и нет мне покоя. И жизни нет. И с тобой она жить мне не даёт, и ни с кем. И зачем я обернулся? Знал, что нельзя, да видно слаб духом… – Гриша зарыдал.

Ульяна потрогала лоб мужа.

– Да у тебя жар! Ты болен. Останься дома завтра, я подлечу тебя. А то давай бюллетень возьмём? Отлежишься. Пить перестанешь, и нечисть домогаться перестанет. Так и до психушки доиграться можно.

– Не уходи, Уля, не уходи! Страшно мне! – Гриша, как маленький ребёнок, жмётся к Ульяне, прячет голову на её груди.

– Не уйду. А ты слушаться будешь?

– Буду. Всё сделаю, как скажешь.

Ульяна поцеловала мужа в лоб, как маленького, уложила на подушку и накрыла одеялом. Так он и уснул, держась за её руку.

Утром Ульяна позвонила в леспромхозовскую контору, сказала, что Гриша заболел. Там понимающе захмыкали, но Ульяна положила трубку. Незачем их злорадные слова выслушивать, настроение себе портить. Потом сбегала в медпункт, взяла справку для Гриши. Врачиха, хоть и посмотрела осуждающе, но справку дала, Ульяну, видимо, пожалела. Ну и пусть, жалость ей не помеха. Она перетерпит, лишь бы Грише помочь. Что ей людские пересуды? Любовь ей сил придаёт. Что он вчера говорил? В бреду, не иначе. Господи, помилуй! Мать права, в церковь нужно сходить. Цветок он искал. А она-то подумала! Даже не подозревала, что муж у неё такой, глупостям всяким подверженный. А может, он с ума сошёл? Но об этом Ульяне думать не хочется. С чего ему с ума сходить? Здоровый деревенский мужик, не какой-нибудь хлюпик, напичканный романтикой. Мать нормальная, а отец? Про отца ничего не известно. Надо бы у матери осторожно повыспрашивать. Вдруг это безумие наследственное? По мужской линии передаётся. Но в это особенно верить не хотелось.

После работы Ульяна зашла в церковь, поставила свечки. И Грише, за здравие, и Галине, за упокой. Помолилась, как могла, истово, страстно, и ушла. Авось и поможет. Потом в аптеку зашла. Купила снотворное. Долго советовалась, чтобы не переусердствовать, самое дорогое взяла. Хоть и нельзя без рецепта, но сжалились, дали.

Гриша дома трезвый был.

– Как ты, Гриш?

– Ничего. Голова болит. Сейчас треснет.

– Я травку заварила. Чай с малиной. Выпей. Мёду поешь.

– Давай.

Ульяна развела снотворное, приготовила чай.

– Выпей.

– Что это?

– Лекарство. Медичка дала. Болеешь ведь. Я бюллетень тебе взяла.

– Молодец. И как дали?

– Люди не звери, понимают, что беда.

Гриша, морщась, выпил.

– Гадость.

– Ничего, заешь мёдом.

Гриша послушно съел ложку. Посидел полчаса, спать пошёл. А Ульяне извелась вся, мысль про Гришиного отца ей покоя не даёт. Решила к матери сходит, вдруг что расскажет.

Мать Ульяне обрадовалась, как обычно. Захлопотала, чай греть бросилась.

– Я пироги вчера испекла, будешь?

– С чем?

– С грибами и картошкой, твои любимые.

– Буду, конечно, чего спрашиваешь.

– Ну, бери тогда. – Мать отрезала дочери здоровенный кусок.

– Ты меня, как свинку, откармливаешь.

– Ешь, похудела вон как. Кожа да кости. Вы там питаетесь хоть?

– Мам, ну питаемся, конечно. Не с голоду же пухнем. Я спросить кое-что пришла. Про Гришиного отца…

– Про отца? А что про него спрашивать?

– Как он исчез? Куда?

– Зачем тебе это?

– Надо. Наследственность дело серьёзное…

– Наследственность? Ты о чём? Думаешь, Гришка в него такой?

– Какой?

– Ну, пьющий…

– Не знаю, расскажи просто, как он пропал.

– Да что рассказывать, жили они с Клавдией нормально. Как все. Ругались иногда, но не более того. Кто же не ругается? Он и не пил почти совсем. На охоту ходить любил, и ружьё у него было. Как поругаются, он сразу в тайгу, походит, походит, и возвращается. Но в последнее время идея у него одна появилась навязчивая. Клады искал. Как вожжа ему под хвост попадёт, так в лес убегает на пару дней, приходит весь грязный, оборванный, руки по локоть в земле, грязь под ногтями, глаза безумные. Все от него как от чумного шарахались, когда он по деревне домой шёл. Но ничего, отлёживался, отсыпался, отъедался, и опять как огурец. Клава по первой переживала очень, плакала, а потом успокоилась. Что ж, что странность такая? Все мы со своими причудами. Тем более что он потом долго никуда не ходил. Но самое интересное, что всё это с ним случалось, когда выпьет. Он знал это, поэтому и не пил. Но всё-таки иногда это происходило, и тогда он непременно отправлялся на поиски клада. Прямо одержим этим был. Бес в него вселялся, и он собой управлять не мог. Ну, а один раз не пришёл из тайги. Сгинул. Бог знает, что с ним случилось. Мог и в яму волчью провалиться, или ещё что… У леса не спросишь. Что ж Гришка, тоже за кладами собрался?

– Да нет, не собрался пока. Я просто спрашиваю. А клады-то он с чего искать начал? Ну, сидел, сидел, и вдруг – клады… Странно…

– Не знаю, начал и всё. Клавдия всё молчала, но как-то подвыпила в гостях и обмолвилась, что про клады мужу сорока сообщает. На хвосте вроде приносит новость. Всё посмеялись тогда – зараза и на Клавдию перекинулась, тоже с ума сошла. А она обиделась, встала и ушла. Потом сам Генка, муж её, кому-то поведал, что иногда просто мочи терпеть нет, пойдёт в лес, а каждое дерево ему так и шепчет, где клад зарыт, и птицы о том же стрекочут. И будто понимает он всех, и деревья, и птиц. Мужики у виска пальцем покрутят, и пойдут восвояси. Тем более что в другое время он совсем нормальный человек. И говорит разумно, и работник хороший, и совет дельный даст, ежели кто спросит. Поэтому на причуды смотрели сквозь пальцы. Ну, а потом пропал… Вот вся история. Клава так замуж и не вышла, одна Гришку поднимала.

– Это что же выходит, он сумасшедший был? Отец Гриши?

– Ну, не совсем так, блаженный просто, с идеей этой носился. Так ведь изредка. Ничего, жить не мешало.

– И что, нашёл клад?

Мать засмеялась.

– Мне о том не докладывали. Может, и нашёл, но доподлинно ничего не известно. А я так думаю, что побегал он по тайге всласть, почудил, а когда хмель из него выходил, он и домой возвращался. Какие клады? Глупость это всё… Клады… Разве Клава бы так жила тогда? Уж попользовалась бы чуток, хоть бы и для сына. А насчёт наследственности, так Гришка же здоровый! Он и в армии был, медкомиссию проходил, если что-то серьёзное, разве бы его взяли? А допиться можно и до того, что черти прямо в доме мерещиться начнут, не только клады. Водка даже самых крепких валит. Белая горячка болезнь называется.

– Да-а, – Ульяна доедала второй кусок пирога, – интересно… Думаешь, дело в водке?

– В ней, конечно, в чём же ещё? Он же трезвый клады не искал…

– И то правда. Ладно, пойду. Я свечки, кстати, поставила.

– Вот и умница. Пирогов возьмёшь с собой? А то я гору целую напекла, боюсь, не съедим.

– Давай. – Ульяна взяла пакет с пирогами.

Гриша ещё спал. Ульяна прибралась немного, стараясь не разбудить. Значит, дело в водке. Что ж, с этим можно бороться. Одному клады мерещатся, другому русалки, каждый по-своему с ума сходит. Допивается, то есть.

Приём снотворного был рассчитан на пять дней, больничный дали на три дня, два выходных, итого пять. Гриша ел и спал, вечером сидел на завалинке возле дома, курил и снова ложился. Ульяна ему не докучала. Но потихоньку решила сходить к матери Галины, Надежде, расспросить об отношениях Гриши с её дочерью. Не уверена была, что Надежда будет с ней говорить, но чем чёрт не шутит? К тому же Ульяна-то чем виновата? Что у Галины с Гришей было, дело прошлое. Да и в гибели Галины Ульяниной вины нет. Надежда женщина неплохая, должна понять.

Дверь в дом Надежды была открыта. Ульяна вошла, прошла внутрь. Тихо. Стало немного страшно – вдруг как померла Надежда? Болеет ведь.

– Теть Надь, вы дома? – Окликнула Ульяна.

Тишина. Ульяна в комнату прошла, на кровати кто-то зашевелился.

– Кто там?

– Это я, теть Надь, Ульяна.

– А-а, Уля, проходи. Нездоровиться мне что-то, прилегла вот.

– Может, вам чайку вскипятить? Или лекарство купить сбегать? Скажите…

– Лекарство не нужно, у меня есть, выпила уже. А чайку можно, вскипяти, ноги не ходят, а пить хочется. Мёд там есть и сахар.

Ульяна поставила на плитку пузатый чайник, зажгла газ. Синие язычки плотно охватили донышко чайника, и он загудел. Ульяна подождала, пока закипит, заварила с травкой, поставила на поднос мёд, чашки и чайник и пошла в комнату.

– Пейте, теть Надь, я там травку у вас нашла, так положила.

– Вот спасибо, а то уж не знала, что и делать.

Пока она пила, Ульяна посмотрела по сторонам. Грязно, пыльно, запущено.

– Вы пейте пока, а я подмету у вас. – Не дожидаясь ответа, сходила за веником и принялась за уборку, вымела избу, смахнула паутину из углов, подоконники протёрла.

– Вот спасибо, деточка! Стыдно за грязь, но что поделаешь… сил в последнее время совсем не стало. Как Галочка умерла, – Надежда зашмыгала носом, – так всё в запустение пришло. И я совсем расхворалась, да и не хочется ничего…

– Что вы, теть Надь, вы ещё молодая… Негоже так думать.

– Да я и сама знаю, но руки опускаются. Ты чаю-то попей, милая, попей. Вкусный получился, ароматный!

Ульяна взяла в руки чашку, отхлебнула.

– Я поговорить хотела… О Галине и Грише. Я знаю, было у них что-то раньше. Серьёзно?

– Было, да прошло… Зачем тебе? Галочки нет, Гриша твой муж.

– Да я не сплетничать собиралась. После смерти Галины Гриша сам не свой ходит. Как подменили. Что делать, не знаю, поэтому разобраться хочу. Чем лечить, если диагноз неизвестен? Если он из-за Галины так расстраивается, это одно, а ежели что другое?

– Да ладно, что тут скрывать, и не тайна это вовсе. Они с Гришей ещё со школы дружили. Ты совсем маленькая была, поэтому не помнишь. Потом Гриша в институт поступил, на первый курс, а Галина к нему ездила. Думаю, любовь у них была. Серьёзно всё было, к свадьбе шло. Гришку должны были после первого курса в армию забрать, а потом они расписаться собирались. Гриша хотел сразу, до армии ещё, но Галя что-то вдруг на дыбы встала. Зачем, говорит, всё в кучу мешать. Придёт из армии, спокойно распишутся и свадьбу сыграют. На том и порешили. Гриша комнату у хозяйки в городе снимал, туда и Галина приезжала. Я-то знала, но смотрела сквозь пальцы. Дело молодое, чего мешать? Тем более что жених и невеста. Как-то Галя уехала в город, к Грише, но вдруг неожиданно быстро вернулась. Да хмурая такая, злая. Я её спрашиваю, а она молчит. В комнате заперлась, сутки не выходила. Потом вышла и говорит, что всё мол, с Гришей покончено. Расстались. Я уж её расспрашивала, и так, и эдак. Она пару слов бросила, что приревновал её Гришка, и всё. Даже упоминать об этом запретила. Всё и всё. Нет больше у неё жениха. Вроде из-за сына хозяйского они тогда повздорили. Гришка застукал их вместе, а как там и что, точно не знаю. Кто же расскажет, если это только их троих касалось? Гришку потом в армию забрали, отслужил, снова в институт вернулся, доучился и сюда приехал. Пока его не было, за Галиной многие ухаживали, добивались, а она ни в какую. Не люблю, говорит, никого. Я её и уговаривала, и плакала, всё без толку. Упрямая была. Потом я узнала, что она, оказывается, с парнем из города иногда встречается, с тем сыном хозяйки, Димой, из-за которого весь сыр-бор разгорелся. Ездила к нему в город на выходные, но он сюда не приезжал. Один раз только. Тогда я его и увидела. Мне уже всё равно было – Дима так Дима. Бабий век он, сама знаешь, короткий… Но Галка и тут хвостом крутить умудрялась. Водила этого Диму за нос, манила, но близко не подпускала. Издевалась. А он всё ходил за ней, как телок. Потом военный этот… Смеялась всё. И этот дурак, и тот не такой. Я предупреждала, смотри, допрыгаешься, одна останешься. Думаешь, легко век одной коротать? Какое там! Она и слушать не хотела. Мне, говорит, всё равно, одна так одна. Найду потом деда, или калеку какого, и буду жить. А пока на меня мужики смотрят, мне и так хорошо. Дура, я ей говорила, ты дура! У деда бабка есть, внуки. А у тебя чего? Никого и ничего. Потом и захочешь родить, а не сможешь. Она смеялась. Я уже рукой на неё махнула, пусть живёт, как хочет! Плетью обуха не перешибёшь, и замуж насильно не выдашь. И вдруг накануне праздника Ивана Купалы она мне и говорит: «Дима на праздник придёт, я его пригласила. Руки моей после у тебя просить хочет… – Я так и замерла. – А ты чего? – Ну, чего я? Соглашусь, наверное… Надоело одной мыкаться, устала. Семью хочу, детей. Димка меня любит. – Я обрадовалась, грешным делом, – вот и правильно, дочка, выходи. Свадьбу сыграем, дети пойдут, мне на радость!» Она улыбнулась печально так, обняла меня, и всплакнули мы с ней. А беду-то я и не почуяла… Молчало сердце материнское. Вот ведь как бывает… – Надежда заплакала.

– Не плачьте, теть Надь, – Ульяна бросилась её утешать. – Не вернёшь уже ничего…

– Да это я так, вспомнила, будто живую её увидела… Тоска нахлынула. Знаешь, ты не подумай чего, но кажется мне, что Гришку твоего она любила, так и не смогла забыть, потому и маялась. А он гордый: сказал, как отрезал. Вычеркнул её из жизни, и всё, нет человека. Умерла она для него в тот день, а потом и в самом деле умерла. И за Диму не хотела выходить, тянула до последнего, не любила его. Но когда ваша свадьба была назначена, поняла, что всё, потерян Гриша для неё навсегда. От отчаяния замуж решила выйти, мол, стерпится – слюбится. Или назло. Гришке твоему назло. Про него не скажу, не знаю, любил он Галю или нет. Что там у них вышло, что так его отвратило? Поэтому осуждать не буду. И ты, Уля, тоже не виновата, на тебя у меня ни зла, ни обиды нет. Сама мучаешься. Тебе-то, Господи, за что?

– Люблю я его, теть Надь. Сильно люблю.

– Что ж, счастья тебе, как говорится.

– Спасибо, – Ульяна встала, – если что-то нужно, скажите, я помогу.

– Тебе спасибо, деточка! Встану скоро, сама понемногу шевелиться начну.

Ульяна вышла на улицу, притворив за собой дверь. Любила, значит, надеялась. Знала она Галкин характер, одними надеждами жить не в её правилах. Домогалась, небось, пока никто не видит, стерва.

Былая неприязнь снова вышла на поверхность, заставив Ульяну задохнуться от возмущения. И что за бабы такие бывают, липучие, как смола. Их в дверь, они в окно! Никому покоя от них нет. Прости, Господи, что скажешь, но с того света и то достать умудряются! Правду говорили, ведьма, чистая ведьма! Хоть иди и кол осиновый в грудь вбивай.

В понедельник бюллетень закончился, и Гриша вышел на работу. Приходил вовремя, повеселел немного. Вечерами тепло стало, и они с Ульяной по деревне прогуливались.

Как-то Ульяна решила к Светке зайти. Светка мальчика родила, Ульяна давно зайти собиралась, да всё настроения не было. Теперь же купила ребёнку игрушку, торт к чаю, и пошла.

Светка встретила её приветливо, обняла, расцеловала.

– Ну, подруга, проходи! Совсем меня забыла, не заходишь, не интересуешься…

– Прости, закрутилась. То то, то это…

– Да, ладно, – Светка махнула рукой, – я не обижаюсь, у самой забот полон рот. Кручусь, как белка в колесе.

– А Витька где?

– Работает. Сверхурочно. Ему теперь зарабатывать надо хорошо. Пополнение у нас, видишь!

Ульяна подошла к кроватке, где лежал спеленатый младенец. Вздохнула. Скоро и она могла бы такого нянчить, да видно, не судьба.

– Как назвали?

– Не придумали пока. Ссоримся из-за этого. Я Ярославом хочу, а Витька Борей, в честь деда.

– Что за имя – Ярослав? Не нашенское какое-то… Боря лучше. И где только ты всего этого нахваталась – Ярослав?

– Вот и Витька так говорит, как ты прямо. Ладно, уговорили, Боря так Боря. Только по мне оно хряка нашего напоминает. Того тоже Борькой звали.

– Ну, Светка, ты и скажешь! Мало ли как хряка назовут! – Ульяна засмеялась. – Мать поросёнка брать собралась, так посоветую Ярославом назвать, чтобы тебе не обидно было.

Светка расхохоталась.

– Пошли чай пить, подруга! Соскучилась я по тебе, поболтаем. – Светка поставила чайник, Ульяна разрезала торт.

– Видно, как соскучилась. Взяла бы да сама зашла.

– Да куда мне с пузом, а как весна наступила, ноги отекать стали, не до гостей. Лучше расскажи, как у тебя?

– Как, как. По-всякому.

– Слышала я, пьёт Гришка. Вся деревня судачит.

Ульяна хотела ответить резко, но передумала. Тяжело стало одной груз носить, поплакаться захотелось.

– Пьёт. Ума не приложу, что и делать. Боюсь, дальше хуже будет.

– Может, к врачу его свозить?

– А поедет ли? Сомневаюсь я что-то. Разве он себя пьяницей считает? Нет, конечно.

– Я тоже думаю, не поедет. А ты тогда к бабке Фросе сходи, в соседнюю деревню. Она, говорят, от пьянства по фото избавляет. Я тебе и адрес дам.

– Давай.

Светка встала, протянула Ульяне бумажку с адресом. Заплакал ребёнок, Светка подошла к кроватке, вынула его, стала качать.

– Подожди, я покормлю, есть ему пора. – Расстегнула верхнюю пуговицу на халате, вытащила налитую молоком грудь, тяжёлую, всю в синих прожилках взбухших вен, казалось, она сейчас не выдержит внутреннего напора жидкости и лопнет, и сунула красный сосок в рот младенцу. Тот громко зачмокал.

– Ишь, присосался! – Светка умилённо смотрела на сына. – Как клещ! Сосёт, как сумасшедший, всю грудь зараз съедает! Аппетит!

Светка после родов поправилась сильно, стан располнел, как у дойной коровы. Руки налились, бабой стала, ядрёной, здоровой. Ульяна по сравнению с ней как тростинка – тоненькая, стройная.

– Что-то ты, Ульяш, похудела, я смотрю. Совсем истаяла от семейной жизни. Слышала про твоего, – не удержалась Светка, – что полюбовница его в леспромхозе умерла, муж забил до смерти.

– Кто тебе сказал, про полюбовницу? – Ульяну неприятно кольнуло.

– Да всё говорят. Верка-продавщица рассказывала.

– Врёт твоя Верка, не слушай её. Нет у Гриши никаких полюбовниц. Нет и не было. Сплетни всё. А что учётчицу муж до смерти забил, так это их дело. Значит, застукал с кем. Если бы с Гришей, так затаскали бы по судам.

– Верно. Я и не подумала. Чего только люди не придумают! – Ребёнок на руках Светки наелся и заснул, смешно двигая во сне губами, будто продолжал есть. Светка бережно положила его обратно в кроватку.

– Теперь спать будет, пушкой не разбудишь. Золото, а не ребёнок. Спит да ест.

– Ладно, Свет, пошла я. Спасибо за адрес, глядишь, и воспользуюсь.

– Да не за что. Обидно смотреть, как мужик пропадает.

Ульяна вышла на воздух, прошла к реке прогуляться. Сердце недоброе чуяло. Но, оказалось, зря. Месяц прошёл спокойно, только любовью они с Гришей редко занимались. Но Ульяна приписывала это Гришиному смятению. Утешала себя, перемелется, всё пройдёт. Время нужно человеку в себя придти.

Приближался праздник Ивана Купалы. Тут Гриша и занервничал. Пить опять начал. Пока тайком, чтобы Ульяна не видела, но её-то не обманешь. Она запах за версту чуяла. Чуяла, но молчала. Пусть думает, что она ничего не знает. Если чуть выпьет, так она и не против. Главное, чтобы за рамки не выходил. Но в самый канун праздника Григорий вдруг занервничал, засуетился. Накануне купил водки, выпил бутылку. Вроде спать лёг, но сам не спит, ворочается. Ульяна спящей притворилась. Он посмотрел на неё, встал тихонько, оделся и вышел. Ульяна за ним пошла, посмотреть, куда это он? Думала, во дворе сидеть будет, а его нет. Обошла дом, но мужа и след простыл. На поляну, где костёр зажгли, вроде неудобно было идти, на посмешище себя выставлять. Походила, походила возле дома, и спать пошла. Недавно сердце беду чуяло, но не случилось ничего, Ульяна и успокоилась. Но беда любит внезапно подкрасться, так, чтобы не ждали. И исподтишка ударить. А потом наслаждается делом рук своих.

Гриша пришёл под утро. Вращал безумными глазами, как сумасшедший. Вроде и не пьяный, а как тронутый. Весь в репьях, колючках, руки ободраны. Сел на кровать, дрожит. Ульяна обняла мужа за полечи.

– Что с тобой, Гриша? Где ты был-то? Господи! По кустам что ли лазил?

– Я скажу тебе, Уля, только ты молчи, никому не говори! – Гриша прижал палец к губам. Ульяне показалось, что муж не совсем здоров. – Папоротник я искал. Цветок. Вроде увижу что-то вдали, обрадуюсь, побегу что есть мочи, а это не он. Всю ночь бегал, не дался мне цветок окаянный. Устал. – Он уронил голову на руки.

– Гриша! Опять ты за своё! Ну, сколько можно! Ты пил?! Пил, я тебя спрашиваю?!

– Да что ты пристала, пил – не пил! Какая разница?!

– Да потому что от водки это всё, мерещится тебе. Очнись, Гриша!

– Я знаю, что говорю! Я трезв, как стекло. А давеча мне отец покойный приснился, как живой. И говорит, что знает он, где клад зарыт. Только не успел он выкопать, в яму волчью свалился, там и сгинул. Но сказать мне не может, пока я цветок не найду. А найти его можно только раз в году, на Ивана Купала. Это такое условие у него, духи лесные поставили. Что должен я этот цветок найти, клад отрыть. Тогда и отец успокоится. А пока покоя ему клад не даёт, на меня вся надежда. Но не смог я, Уля, не смог! Что я ему скажу?!

– Господи, Гриша! У тебя белая горячка! Кому скажешь? Отцу покойному? Да его кости давно в земле сгнили. Или звери растащили по лесу!

– Тебе легко говорить, а мне он снится, увещевает, да жалобно так. Душу рвёт. Не могу я его ослушаться, Уля, не могу! Кости, может, и сгнили, а душа-то не гниёт! Неужто ты не знаешь? Душе-то покой нужен! Мается она, что дело не сделала, и приходится ей просить нас об услуге. А как ещё?

– Ложись спать, Гриша! – Ульяна почувствовала усталость. – Выспись, отдохни. Теперь ещё год ждать надо, сам сказал. Кончился праздник, завял цветок, чего теперь горевать? Подождёт душа батюшки твоего ещё годик, не расстраивайся. У неё, у души, время не так течёт, как у нас. Ей что год, что сто лет, всё едино. Жизнь впереди длинная, успеешь.

Гриша лёг на кровать, поджал под себя ноги.

– Умная ты, Уля. Утешить умеешь. Правда твоя. – Он закрыл глаза.

– Вот видишь, и умной назвал. А то всё дурой почитал. Дожилась.

– Прости, Уля, прости. Я сам себя иногда не узнаю.

– Спи, родной. На работу скоро уже.

Гриша заснул беспокойным сном. А Ульяна лежала, уставившись в пустоту, вспоминала, как год назад прыгнули они с Гришей через купалец. Загорелось тогда у них одежда, правду говорят, не к добру. Светка тогда сказала, что гореть им в огне страсти, но наврала, как обычно. Судьбу не обманешь.

И с того дня, как искал Гриша в лесу цветок папоротника, понеслось. Он уже стакана из рук не выпускал. Таиться перестал, пил в открытую. Как придёт после работы, так обязательно с бутылкой. А на выходные и вовсе не просыхал. Пару раз даже прогулял, за что и получил предупреждение. Сказали, что третьего раза не будет. Гриша немного успокоился, среди недели держался, но Ульяна чувствовала, ненадолго. Она решила использовать последний шанс – сходить к бабке в соседнюю деревню, по тому адресу, что Светка дала. Улучшила момент и отправилась.

Бабку нашла сразу, хоть дом и на отшибе стоял. Но вся деревня знала, где живёт местная достопримечательность. Не одна Ульяна со своей бедой к Фросе пришла. Возле избы был народ, но не так чтобы очень много. Ульяна заняла очередь. Задумалась, даже не заметила, как все разошлись, и пришёл её черёд. Немного смущаясь, прошла внутрь, где на простом деревянном стуле сидела бабка Фрося. Была она старой, лет под восемьдесят, но крепкой и моложавой. Глаза блестели, узловатые руки неподвижно лежали на коленях. Ульяна почему-то поклонилась.

– С чем пожаловала, девонька? – Фрося неприязненно смотрела на Ульяну, будто та затеяла нехорошее. – Издалека пришла?

– Да нет, из соседней деревни. Муж у меня пьёт, с ума сходит. Мерещится ему разное…

– Пьёт, говоришь? Плохо это… А что мерещится-то?

– Нечисть всякая, русалки, отец покойный ерунду всякую нашёптывает во сне… совсем человек не в себе.

– Ты подойди ко мне, – Фрося поманила Ульяну пальцем, – не бойся.

– Я и не боюсь, сама к вам пришла, – Ульяна подошла.

Бабка взяла её за руки, приблизила к ней лицо, долго всматривалась в глаза, и наконец изрекла:

– Покажи фото.

Ульяна достала и протянула Фросе. Та снова принялась его изучать, да так долго, что Ульяне показалось, что знахарка уснула над ним – в комнате царил полумрак, нарушаемый лишь жиденьким пламенем свечки. Ульяна начала нетерпеливо перетаптываться с ноги на ногу. Наконец Фрося подняла на неё тяжёлые веки и вперила в Ульяну свинцовый взгляд. Помолчала, прежде чем ответить.

– Не могу я помочь тебе, и ему не могу, уходи лучше подобру-поздорову. – Она протянула фото Ульяне. – И это забери, ни к чему она мне…

– Бабушка… – Ульяна даже не нашлась, что сказать. – В чём дело-то?

Фрося опустила глаза.

– Не могу, и всё. Что тебе объяснять, сама всё знаешь. Уходи, не моё дело вам помогать. Сами всё напутали, заворожили, сами и выбирайтесь. Я не всесильна, не справлюсь.

– И что мне теперь делать?

– Не знаю, твои дела. Иди, девка, иди. Устала я сегодня. – Фрося отвернулась, встала со стула и ушла вглубь комнаты.

Когда Ульяна исчезала с её глаз, она ещё долго крестилась, бормоча какую-то ей известную молитву.

Ульяне ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Опять Светка подсуропила! Бабка, бабка! Обманщица. Или это ей так не везёт? Вон люди стояли, ушли довольные, а она… Но помогать насильно не заставишь, а она упёрлась, заладила: «Уходи, уходи!» Старая калоша. Потом Ульяна остыла немного: ладно, сами справимся…

Но справляться получалось всё хуже. Ежедневные пьянки плавно перешли в запои. Сначала это длилось пару дней, потом почти неделю. Гриша еле дотянул до отпуска. Ульяна тоже отпуск взяла, думала, вместе отдохнут, съездят куда-нибудь. Очень ей развеяться хотелось, год трудный выдался. Но ехать Гриша категорически отказался. Наотрез. Ульяна и так, и эдак его уговаривала, он ни в какую.

– Не хочу я никуда, отвяжись! Езжай, если тебе хочется, меня только в покое оставь!

– Ну куда же я без тебя-то поеду?

– Да катись, куда хочешь! Тебе что, нянька нужна?

– Нянька мне не требуется, но негоже замужней женщине одной по курортам разъезжать.

– А ты никому не говори, что ты замужем, никто и знать не будет.

– А как ты один-то здесь?

– Ну, жил же я как-то без тебя! Я, чай, не инвалид… А то к матери уеду, у неё поживу.

– Ладно, – Ульяна сдалась, – давай дома останемся, и тут дела найдутся.

– Ну, как хочешь. А то я бы и без тебя обошёлся. Смотришь так, будто я чего должен тебе. Не должен! Слышишь, не должен! И не смотри на меня так.

– Как, Гриша? Господи! Чего ты завёлся-то? Идём искупаемся лучше, жара вон какая стоит.

– Иди, купайся, не хочется мне.

Ульяна накинула сарафан и пошла к реке. Сколько можно его капризы терпеть? Опять, кажется, на него злость на всех и вся напала, бросается, как цепная собака. Можно было и уехать, пусть как хочет, но одной и правда не особенно хотелось. Куда ехать-то? Тут и лес, и речка, она и здесь отдохнёт. С матерью в город съездит, к родственникам, может, ещё куда, а там и отпуску конец. Да и Гришу одного оставлять надолго страшновато. А вдруг как опять приступ? Кто его утешит, успокоит, слово ласковое скажет? Некому. Совсем с ума сойдёт парень. Не прошла любовь ещё у Ульяны, не прошла. А потому и не может она к мужу равнодушно относиться. Кабы прошло всё, так и ушла бы от него насовсем, но не пускает что-то. Будто связаны они. На счастье ли, на беду, но связаны. «Навеки мы с тобой», – мелькнула у Ульяны мысль, одновременно и испугав и обрадовав.

И опять покатилась жизнь по инерции. Гриша целыми днями валялся дома, Ульяна ходила на реку, в лес, пару раз съездили с матерью к родственникам, и в город по магазинам. Прошёл отпуск, как один день. В понедельник, как ни крути, а на работу надо, а Гриша пьяный лежит. Ульяна бутылку спрятала, пока он спал. Ночью муж проснулся, пошарил в заветном месте – нету. Посопел, повздыхал, опять лёг. Покрутился, покрутился, Ульяну растолкал.

– Уль, спишь?

Ульяна не отвечает. Гриша за плечо её потряс.

– Спишь, что ли?

Ульяна открыла глаза.

– Чего тебе?

– Где бутылка-то?

– Выпил. Или забыл? И память уже отшибло… допился.

– Так сбегай!

– С ума ты сошёл! Куда бежать?! Ночь на дворе. И на работу завтра. И это забыл?

– Уже завтра? Забыл… Ладно, спи.

Лёг, поворочался ещё немного и захрапел. У Ульяны отлегло от сердца.

Утром Гриша на работу ушёл с похмелья, хмурый и злой. Но пришёл трезвый. Неделю держался, а потом запил. Как Ульяна ни билась, сделать ничего не могла. В выходные он так накачался, что в понедельник не встал. Ульяна рукой махнула на него, и ушла в контору. Когда вечером пришла домой, он уже опять пьяный был, и так всю неделю. Потом кое-как очнулся, поехал на работу, приехал, очевидно, рано, потому что когда Ульяна забежала в обед домой, он уже там был. Бутылка стояла на столе, но муж был почти трезв. Недобро усмехнулся, увидев Ульяну.

– Что прибежала? Проверить?

– Что проверять, и так всё ясно…

– И что же нам ясно?

– Да всё…

– Какие мы проницательные оказывается… – тут Гриша вдруг посерьёзнел, – уволился я…

– Как уволился?

– Не ожидала? А вот так, уволился и всё.

Ульяна от неожиданности села на стул. Хотя какая такая неожиданность может быть, если человек неделю на работе не появлялся? Всё даже вполне ожидаемо.

– И что теперь? Что делать-то будешь?

– Не боись, на твоей шее сидеть не стану, заначка есть. А потом шабашку делать буду. Руки у меня тем концом вставлены, проживу. Мишка меня давно в бригаду звал. В сезон, говорит, кучу бабок зашибает, так что мне и за год не заработать.

– Ты думаешь, Мишка пьянь терпеть будет? Вот именно, что ему зарабатывать нужно, а не водку пить. Ему работники нужны, а не нахлебники.

– А кто тебе сказал, что я нахлебником быть собираюсь? Сказал же, буду работать.

– Ну-ну, хочется верить…

– Да что ты разнылась-то?! Слушать противно. Мало тебе всё, что ли? У тебя родители богатые, прокормят! Чего ты мне указывать взялась?

– Да Бог с тобой, Гриша…

– Со мной, со мной Бог… а сейчас уйди, не мешай. Плохо мне…

Заначка, про которую говорил Гриша, быстро закончилась. Ещё бы, если каждые три часа за водкой бегать. Силы у Ульяны кончились, руки опустились. Никакого просвета впереди, никакой надежды. Зашла как-то вечером к матери. Хотела просто посидеть, отойти душой, но не выдержала, расплакалась, забилась в истерике. Завыла, как раненое животное, на пол упала, катается… Мать испугалась, тоже заголосила. Валерьянки принесла, капает в склянку, а у самой руки трясутся. Насилу выпить заставила. Успокоилась Ульяна немного, прилегла на диван.

– Доченька, да что ты… напугала меня как… Что же ты себя-то убиваешь? Да Бог с ним, с пьяницей этим, возвращайся домой. Ты молодая ещё, всё у тебя впереди. А ну как руки распускать начнёт? Так и до беды недалеко. Что ты мучаешься? Мне и самой на тебя смотреть больно. Разве для этого я тебя родила, чтобы какой-то ирод над тобой издевался?

Ульяна издала тяжкий вздох.

– Да не ирод он, мама, душа у него больная… А мучаюсь я от того, что помочь не могу…

– Доченька, всем на свете не поможешь. А так и он пропадёт, и ты себя загубишь. Уж сколько ты терпишь? Никто тебя не упрекнёт.

– Упрекнёт.

– И кто же это, помилуй Господи?

– Он и упрекнёт, тот, кого ты назвала – Господи…

– Доченька…

– Мама, я обещала быть и в горе, и в радости. И что же получается, что в радости пожалуйста, а в горе – сами справляйтесь? Виновата я, мама, ты же не знаешь ничего… Это мне наказание такое…

– В чём ты виновата-то?

– Это моё дело. Про то тебе лучше не знать. А только не могу я его оставить.

– Ну, поживи хоть немного дома, пусть одумается. Увидит, что тебя нет, может, всколыхнётся что-то внутри. И тебе отдохнуть надо. Живём-то рядом, навестить всегда сможешь.

Чувствует Ульяна, что не сможет она сейчас вернуться, силы кончились. И правда, отдых ей нужен. Чтобы побыть одной, без мыслей и чувств, не видеть Гришу, его опухшее пьяное лицо, не слышать пьяного бормотания про русалок и клады. Устала она. Не железная ведь.

– Ладно, поживу у вас недельку, может и правда одумается.

Мать обрадовалась, захлопотала вокруг Ульяны.

– Вот и умница, вот и молодец. Отдохнёшь, нервы успокоишь. А там видно будет.

От валерьянки Ульяну в сон клонит.

– А отец что скажет?

– Да что же он скажет? Разве он враг тебе, дочка? Он уже у меня спрашивал, как там Улечка справляется? Гришка-то мол, пьёт, не просыхая. Не обижает ли нашу девочку? Пусть, говорит, домой возвращается, ежели что. Не на одном Гришке белый свет клином сошёлся. Какие её годы.

– Я знаю, папа за меня горой…

– Ну а знаешь, чего спрашиваешь? Пришла и живи.

– Поживу немного… – Ульяна выбивала зубами дробь, – накрой меня чем-нибудь, холодно что-то.

Мать принесла тёплое одеяло, накрыла Ульяну. Та уже спала, свесив руку с дивана. Мать заботливо поправила подушку и выключила свет. Накапала себе валерьянки, выпила и ушла на цыпочках, чтобы не разбудить дочь.

Когда пришёл отец, мать рассказала ему что твориться с Ульяной, и отец покачал головой.

– Мне этот молодчик сразу не глянулся. Но теперь что говорить. Если обидит её, со света сживу.

– Ну что ты, Лёня, что ты… Молодые они ещё, сами разберутся. Глядишь, уладится всё вскорости.

– А не уладится, так пусть разводится, места хватит.

– Да не хочет она…

– Ладно, что заранее причитать, поживём, увидим.

– Твоя правда…

Родители пошептались ещё и затихли.

На следующий день после работы Ульяна зашла к мужу. Он уставился на неё, буравя красными глазами.

– Где была-то всю ночь? Шлялась что ли?

– Постеснялся бы в выражениях… шлялась… у родителей была.

– Что там делала? – Гриша икнул.

– Отдыхала. Пожить у них хочу. Устала я от нашей жизни.

– Вот как. – Гриша опрокинул стопку в рот, крякнул, утёрся рукавом. – Ну, иди, живи. Скатертью дорога. Без тебя обойдусь. Только и знаешь, что ныть да причитать. Мне тоже покоя хочется.

– Пить спокойно?

– А хоть бы и пить, тебе-то что?

– Муж всё-таки…

– Муж?! Тогда терпи, если муж!

Ульяна замешкалась. Может, потерпеть ещё? Муж ведь… Отвернулась к окну, задумалась. Вдруг Гриша резко дёрнул её за руку, усадил к себе на колени. Впился мокрыми от водки губами Ульяне в губы, отчего у неё перехватило дыхание и слегка замутило.

– Пусти, ирод, пусти! – Ульяна вырвалась из цепких объятий, поправила платье. Брезгливо вытерла губы. – Нет, пойду. Без меня, может, одумаешься. Одиночество, глядишь, на пользу пойдёт.

Гриша пьяно захохотал.

– Что, не нравится такой муж? Нам подавай доброго и хорошего, чтобы желания исполнял, на руках носил… Не до-ждёшь-ся! Слышишь, ты, уродина!

Ульяна молча собирала вещи. Не сказав ни слова, вышла из дома и пошла к родителям. Там ничего не спрашивали, понимали, как ей тяжело. Молча поужинали, посмотрели телевизор и пошли спать.

Две недели Ульяна не ходила к Грише. Мишку встретила, к которому Гриша хотел в бригаду пойти, не утерпела, спросила, не просился ли муж?

– Нет пока. Но могу взять, он мужик толковый, работать умеет. Только пить – ни-ни! Сама понимаешь…

– Да понимаю. Надеюсь, придёт в себя, одумается.

– Скажи, что жду его, даже рад буду. У меня сейчас двое ушли, работать некому.

– Скажу. А тебе спасибо!

– Да не за что. Работать будет, получкой не обидим. Ну, бывай, побегу! – Мишка махнул Ульяне на прощание рукой, Ульяна слабо улыбнулась. Может, всё не так и плохо? Ну, уволился, что с того? Разве мужик работу себе не найдёт? Тем более, в деревне… Проснётся пару раз в пустом доме, увидит грязь, запустение, взвоет.

Ульяна немного повеселела. Решила в выходной к Грише зайти, тайком от родителей. В субботу они собирались в соседнюю деревню, к родственникам, с ночевой. Вот Ульяна и надумала к мужу сходить, проведать. Душа-то болит… может, убраться надо, приготовить чего… Пару раз видела Гришу, когда мимо его дома проходила, а он на завалинке сидел, так даже не повернулся в её сторону, не окликнул. А у Ульяны сердце дрогнуло, жалко стало его аж до кончиков пальцев. Сидит заросший, неухоженный, одинокий. Хотела войти, но побоялась: прогонит. Так и прошла мимо… Но в субботу обязательно зайдёт, тем более что и повод нашёлся – про Мишку сказать, про работу. Небось, денежки-то кончаются.

В субботу Ульяна еле дождалась, пока родители уехали, и побежала к Грише. Дверь в доме была открыта, и Ульяна зашла. Свет не горел, было темно и воняло кислятиной, но Ульяна чувствовала, что Гриша дома. Она позвала его, он не ответил. Тогда Ульяна прошла в комнату, зажгла свет. Гриша храпел на кровати одетый. На столе окурки, пустая бутылка, остатки закуски на газетном обрывке. Ульяна вздохнула и принялась за уборку. Выбросила мусор, помыла полы с хлоркой, чтобы избавиться от спёртого запаха. Гриша всё спал. Тогда Ульяна приготовила ужин – нажарила картошки с луком, нарезала колбасы, что с собой принесла, вскипятила чайник, и села ждать, когда муж проснётся. Надеялась, что трезвым будет, и она сможет про Мишку ему сказать.

Гриша проснулся, когда уже темно было, поворочался на кровати, потянул носом, сел, свесив босые ноги с кровати.

– Ты что ли, Уля?

– Я, кто же ещё? Или ждал кого? – На Ульяну вдруг злость накатила. – Только все зазнобы твои нынче в покойниках числятся, или забыл?

Гриша молчал, будто и не слышал обидных слов. Скрёб пятернёй нечёсаную голову.

– Пойдём, горе моё, я картошку нажарила. – Ульяне стало стыдно за то, что сказала, но слово не воробей…

Гриша поплёлся за Ульяной на кухню. Сел на табуретку, принялся за еду. Съел, попросил добавки, запил чаем.

– Вкусно… А ты чего пришла-то?

– Вроде ты муж мне…

– Вроде муж… Только зря всё это…

– Что зря?

– Ходишь, заботишься… Пропал я уже… да и не люблю тебя…

– Это ты от водки одурел, а не пропал. Я Мишку видела, он в бригаду тебя зовёт, говорит, заработки хорошие. Там двое ушли, работать некому, он хоть сейчас тебя взять готов. Ну, Гриш?! Нормально ведь всё. Может, хватит дурью маяться?

– Не знаю, подумать надо.

– Да что тут думать?! Пока думать будешь, он других возьмёт, а ты с носом останешься. На что пить-то будешь?

– И то верно. Об этом я и не подумал… На питьё тоже заработать надо. Ладно, уговорила, схожу к нему завтра. Довольна?

– Ещё как! – Ульяна расцвела улыбкой. – Увидишь, всё хорошо будет! – Она подскочила к мужу и чмокнула его в небритую щёку. – Мы тебя отмоем, отчистим, лучше прежнего засверкаешь! Всё забудем и заживём! Как у Христа за пазухой!

– Ну, хватит, хватит, а то я как свинья…

– Своя свинья, родная…

Гриша засмеялся.

– Слушай, налей сто грамм, а? Тяжко мне что-то. Сердце так и стучит, того и гляди выпрыгнет…

Внезапно погас свет, и Ульяна на миг перестала что-либо видеть.

– Рассольчику выпей, капусткой квашеной закуси, вот и полегчает. А то ты завтра до Мишки не дойдёшь… Где свечки-то у тебя? Зажгу хоть, не в потёмках же сидеть.

Гриша махнул рукой в сторону буфета. Ульяна зажгла свечу, и мрак немного рассеялся.

– Как знаешь. – Гриша сунул руку куда-то за буфет, вытащил оттуда бутылку, где на два пальца плескался самогон, и вылил всё прямо в рот. Встал, шатаясь, и пошёл в комнату, плюхнулся на диван. Ульяна вошла за ним.

– Опохмелился? Легче стало? Ну, теперь спи. Я тут посижу немного. – Ульяна, села рядом с Гришей, надеясь, что он уснёт. На лицо её падает лунный свет из окна, отчего оно кажется мертвенно – белым, почти голубым… Гриша смотрит на это лицо, губы у него дрожат…

– Ты сказала, что зазнобы мои в покойницах числятся… что ж, это правда, числятся… и цветок я не нашёл, потому что двое их теперь. Как одному-то мне с ними справиться? Нет, не будет мне покоя на этом свете. Виноват я, виноват… – Гриша тоненько завыл.

– Господи! Да неужто опять начинается? В чём ты виноват? Говорила, не пей больше!

Но Гриша её слов не слышит, он видит только бело-голубое лицо, которое растягивает губы в злобной ухмылке, и потом высовывает изо рта чёрный длинный язык и пытается достать этим длиннющим языком шею Гриши. В какой-то момент лицу это удаётся, и действуя языком, как крюком, оно притягивает к себе Гришу за шею и смотрит прямо в глаза… Изо рта странного лица пахнет тиной и водорослями, оно ощерилось и душит Гришу… Потом из открытой пасти на Гришу хлынула вода, да такая холодная, что заломило зубы… Гриша вглядывается в лицо, но не может понять, кто это? Хотя понять это особенно важно сейчас, это вопрос жизни и смерти… Он чувствует, что должен понять, иначе смерть… Он с трудом дышит, вода заливает глаза, мешая сосредоточится, но на короткий миг он вдруг отчётливо видит, кто это… и выдыхает прямо в пасть чудовища…

– Уля… ты… зачем ты… – внезапно он срывается на истерику, визжит и закрывает лицо руками, – уйди! Уйди, окаянная! Это ты, ты во всём виновата!!! Изыди, нечисть проклятая! – Гриша начинает истово креститься, потом хватает Ульяну за горло и крепко держит. – Нечистая… тварь… убью…

Ульяна, испугавшись приступа безумия, ударяет Гришу чем-то тяжёлым по голове, он ослабляет хватку и падает на подушку. Ульяна выбегает из дома, держась рукой за горло, вся в слезах… Она не замечает, что в кухне горящая свеча падает на стол, опрокинутая сквозняком….

В родительском доме Ульяна выплакалась и успокоилась. А что она хотела? Ладно, видно сон ему приснился дурной. Завтра встанет, протрезвеет, и к Мишке пойдёт. Деньги рано или поздно всё равно закончатся, волей-неволей о заработке думать придётся.

Ульяна ложится и видит сон. Странный, пугающий… Прыгают они с Гришей через костёр, но руки у них разъединяются, и Гриша прямо в костёр падает, а Ульяна на земле остаётся. Потом видит бушующее пламя, а в нём Гриша… руки тянет к ней, помощи просит, а она смеётся… Лицо у него страдальческое, вместо волос огненные языки пламени. Но Ульяна помогать не торопится, просто смотрит и смотрит… вроде как её не касается… потом внезапно осознаёт, что это муж её, Гриша горит, бросается к нему, кричит, да поздно уже… плавится Гриша на глазах, как Снегурочка из сказки…. Плавится и исчезает, только крик слышит Ульяна, да не поймёт, чей – его или её?

В ужасе открывает Ульяна глаза – в стёклах оконных всполохи видны. Выглядывает в окно – пожар! Пламя взмывает вверх, освещает окрестности. Люди уже бегут… Ульяна выскочила из дома, тоже бежит. Господи, сон-то в руку! Молит Бога, чтобы это не Гриша… Соседка впереди бежит, Ульяна её догнала.

– Тётя Глаша, кто это горит?

– Улечка, Господи! Слава Богу, ты здесь! Гришин дом горит! Господи, помилуй!

Ульяна осела на землю. Всё, и правда, конец. Кто-то бежал мимо неё, её подняли, посадили на скамейку, Ульяна как в тумане, только твердит всё:

– Как Гришин дом? Неужели Гришин? А он-то где? Гриша, Гриша, где?

Кто-то успокаивает её, гладит руками по голове, но Ульяне кажется, что Гриша руки к ней тянет, помощи просит, а кто-то не пускает её, кто-то злой и жестокий. Она вырывается от этого кого-то и бежит на пожар. Возле дома уже толпа собралась, хотя теперь это трудно назвать домом. Пока пожарные приехали, дом и сгореть успел.

Ульяна ходит по пожарищу, ищет что-то, если увидит что-то, наклоняется низко, всматривается. Поднимает головешки, крутит в руках, выбрасывает. Вдруг натыкается на что-то, выуживает из пепелища, подносит к глазам – так и есть, кость… человеческая… В ужасе отбрасывает её от себя, и последнее, что слышит, чей-то надрывный крик:

– Да уведите её оттуда, Господи! Хоть кто-нибудь!

Пара мужских рук подхватывают упавшую Ульяну, выносят с пожарища и кладут на траву. Кто-то брызгает ей водой в лицо, но Ульяна не открывает глаз.

– Господи! Горе-то какое! Молодой ведь совсем ещё! – Баба в синей кофте всхлипывает и отворачивается. За ней и другие начинают причитать да хлюпать носами.

Ульяна открывает глаза. Что это они собрались здесь? Почему она лежит на земле? Ульяна садится. Что они уставились на неё? Ульяна недоуменно обводит толпу глазами. Кто это такие вообще? Что за люди? Она медленно встаёт и идёт прочь от пепелища. Никто её не задерживает. Тихий шепоток доносится до неё:

– Бедная, бедная! Как бы умом не повредилась!

Странно. Почему она должна повредиться умом? Ульяна обернулась. Толпа замолчала, сочувственно взирая на неё. Ульяна отвернулась. Надо дойти до дома. Дома она всё вспомнит. Хотя где её дом? Кажется, этот, что сгорел. Тогда откуда она пришла сюда? Всё плывёт перед глазами. Она никак не может вспомнить, что случилось. Удивлённо прислушивается к своим ощущениям, но плохо что понимает. Не заметила, как оказалась на пороге родительского дома. Зашла и села на кровать. Всё. Вспомнила. Ульяна падает на подушку и сотрясается в судорожных рыданиях. Потом забывается, погружаясь в вязкое небытие. Голос Гриши приводит её в чувство:

– Что же ты оставила меня, Уля? А говорила, что любишь… помнишь, клялась перед алтарём…

– Так ты не сгорел, Гриша? – Ульяна садится на кровати.

– Сгорел… неужели не видела… ты виновата… ты… если бы ты…. – Ульяна в страхе распахивает глаза. – Господи, в чём он её обвиняет? В чём она виновата? Ульяна трясёт головой, наваждение проходит. Всё, нет у неё больше мужа, сгорел… как свеча. Вспыхнул, и погас. Ничего не успел, ничего не сделал, даже ребёнка не родил. Ещё одна жизнь оборвалась…

Утром, когда приехали родители, Ульяна была на ногах. Мать со слезами бросилась обнимать дочь, но та молча отстранилась.

– Не надо, мама. Ничего не вернёшь.

– Горе-то, горе какое! Кто бы мог подумать! Даже похоронить нечего. Клавдия приехала, на ней лица нет. Ты сходишь к ней? Мать всё-таки…

– Я не пойду.

– Не хорошо это, дочка. Сама подумай, что люди-то скажут?

– Мне всё равно. Ухожу я. Сегодня.

– Куда ты собралась?! Следователь приедет из города, тебя спрашивать будет… жена же ты ему…

– Пусть спрашивает. Скажи, в монастырь ушла. В святую обитель. Там пусть меня ищет.

– Это в какую святую обитель?! Ты серьёзно?

– Не до шуток мне, я вчера ещё собралась. Хотела уйти сразу, да вас подождать решила, попрощаться…

– Уля… – мать схватилась за сердце и тяжело осела на стул. – Помилуй тебя, Господи!

– Может, и помилует. За то молиться буду денно и нощно. Гриша мне привиделся нынче ночью, о помощи умолял, а я не помогла, не поняла, что нужно ему… А когда всё увидела, голос сказал, уходи, мол, в монастырь. Это последняя твоя надежда…

– Что, так и сказал?

– Так и сказал. Только не думай, что я умом тронулась. Это не так.

– Я и не думаю, просто ты бредила, Уля. В горячке была… и нас, как назло, не было.

– Не бредила я, и не в горячке была. Я и сама этого хочу. Не могу я здесь больше оставаться. Жить не могу.

– Так поезжай в город, поживи там, на работу устройся….

– Я вообще жить не могу… неужели не понимаешь? Нет жизни мне. На святую обитель только и уповаю… не волнуйся за меня, я весточку вам дам…

– Да я и не пущу тебя…

Ульяна усмехнулась.

– Как это, интересно? Двери запрёшь? Так я в окно. Лучше не мешай. А силой удержать попытаетесь, порешу себя, так и знайте…

– Да Бог с тобой, доченька… меня хоть пожалей…

– Я и жалею тебя, в монастырь ухожу, вместо того, чтобы жизни себя лишить. Свет не мил мне…

Мать всхлипнула, закрыла лицо руками. Ульяна не обратила на это внимания, прошла в свою комнату, взяла сумку, прошла мимо рыдающей матери и вышла во двор. Отец окликнул её, подошёл, взял за плечо, развернул к себе. Ульяна полыхнула на него таким взглядом, что он разжал руку и опустил глаза. Ульяна вышла за ворота и пошла, ускоряя шаг, по пыльной дороге. Отец вбежал в дом.

– Куда это она, мать? Так глянула на меня…

– В монастырь… Лёнечка, в монастырь…

– В монастырь?! Что же ты молчала? А я думал, на реку пошла, выплакаться в одиночестве… Я догоню её…

– Не надо, умоляю! Пусть идёт…

– Что ты несёшь? Куда она пойдёт? Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю… она сказала, что если силой удержим, жизни себя лишит… я видела её глаза, она правду может… пусть идёт, глядишь, время пройдёт, успокоится всё, да вернётся. Подумает там хорошенько. Может, это ей сейчас и нужно. Себя она винит в смерти Гришиной. А здесь как? Каждый куст напоминать будет… Успокоится, вернётся. Не надо, не беги за ней…

Отец устало опустился на табурет рядом с женой.

– Странный вы народ, бабы… Не пойму я вас. Сколько живу, а понимаю с трудом. – Он обнял жену. – Не переживай, мать, уладится всё.

– Она весточку обещала дать… как на место придёт… даже куда идёт, не сказала… я к Клаве схожу, негоже так.

– Сходи, утешь её, сына единственного потеряла.

Женщина поднялась со стула, накинула на голову платок.

– Пойду.

– А где она теперь-то, дом же сгорел?

– У Надежды, думаю, дружили они раньше… а теперь горе общее… зайду.

– Ну, иди, мать, иди…

У Надежды двери открыты, кто-то тихо перемещается по дому.

– Кто там?

– Я это, Надя, я…

– Люба, ты что ли?

– Я…

– Заходи… Клава придёт сейчас… где же Уля?

Люба прошла в дом, там гроб стоял закрытый, чёрный. Женщина отшатнулась, перекрестилась.

– Косточки там, всё, что нашли… – Надежда тоже осенила себя крестом.

Дверь скрипнула жалобно, и вошла Клавдия, мать Гриши.

– Здравствуй, Люба. Поверить не могу, как случилось-то такое? – Прижала платок к глазам. – Знаю, не виню никого, выпивать стал, с работы ушёл… Господи! Вот ведь судьбинушка злая! А Уля-то где? Неужто даже попрощаться не захотела?

Люба заплакала.

– И у нас горе, ушла наша Улечка, в монастырь ушла… жить, говорит, не хочу… свет не мил…

– Да что ты! Так вот и ушла? – Надежда обняла её за плечи.

– Так и ушла. Ничего сделать не смогли. Силой удерживать станете, говорит, убью себя. Видно, крепко она Гришу твоего, Клава, любила… не судите её, и зла не держи.

– Видно крепко… да только нет теперь сыночка моего… – Клавдия зарыдала в голос.

Женщины поголосили ещё немного, потом успокоились, выпили по рюмке самогона.

– И где ты теперь жить будешь, Клава? – Люба хрустнула огурцом.

– Обратно вернусь, к сестре. Что мне здесь делать? А участок продам… по дешёвке…

– И правильно. – Люба погладила Клавдию по руке. – Бог тебе в помощь. Пойду…

– Иди, Любаша, иди…

Люба поднялась, стараясь не смотреть на гроб, внушающий ей смутный страх. Её вдруг осенила простая мысль, что дочка её жива, и за одно это Бога нужно благодарить. А что до того, что она в Боге решила утешение искать… её право.

К дому она подошла уже совсем успокоенной.

Ульяна шла по пыльной дороге. К полудню стало припекать, и она почувствовала усталость. Отошла от обочины и села под раскидистым дубом. Задумалась. Здесь, на реке, видела она как-то раньше монастырь. Даже спросила у кого-то, что, мол, это? Ей ответили, что женский монастырь. Тогда она просто так спросила, из чистого любопытства, а теперь, надо же, пригодилось… Правду говорят, ничего так просто не происходит. Вот и случайное знание понадобилось, всплыло из памяти в нужный момент. Далеко идти, правда, дня два, а то и три будет, но ничего… Может, подвезёт кто. По дороге фуры часто проезжают, подбросят. А нет, так и пешком дойдёт, не всё ли теперь равно? По пути деревни будут, зайдёт, переночует. Если пустит кто.

Ульяна вышла на шоссе, подняла руку. Большая фура остановилась, жалобно пискнув тормозами. Ульяна взобралась на подножку, водитель открыл ей дверь.

– Не подбросите?

– Куда тебе?

– Да тут, недалеко…

– Ну, садись, вместе веселее.

Ульяна уселась на широкое сиденье, уложила сумку на колени. Водитель оказался молодым парнем, чуть старше её. Ульяна метнула в его сторону взгляд – чем-то на Гришу похож. Или кажется ей уже?

– Как зовут тебя, сестрёнка?

– Ульяной.

– Странное имечко.

– Ничего странного. Русское, старинное.

– Красиво. А я Сергей. Так куда путь держишь, красавица?

– Монастырь тут на реке недалеко, знаешь?

– Знаю, но зачем тебе туда? В монастырь?

– Дело у меня там есть… – Ульяна отвечала уклончиво. Врать особенно не хотелось, да и не придумывалось ничего с ходу.

Парень понимающе кивнул.

– Приболел кто, помолиться хочешь иконе чудотворной? Ходят туда люди, слышал.

– Да, что-то вроде этого. Беда у меня… А ты меня прямо туда отвезти можешь?

– Почти. Там деревня недалеко, до неё могу довезти, а дальше мне в другую сторону, извини. Но там совсем близко, подбросят.

– Спасибо тебе.

– Только заночевать в пути придётся, в ночь не поеду.

– Как скажешь.

– Слушай, Ульяна, может, перекусим где? Проголодался я…

– Давай.

Парень остановил машину возле придорожного кафе, и они вышли. Он взял парочку шашлыков и кофе.

– Ешь.

– Деньги возьми, у меня есть. – Ульяна порылась в сумке и протянула парню смятую сотку.

– Да ладно, сестрёнка, чай, не обеднею… Сама говоришь, горе…

Молча поели, сели в машину, которая легко тронулась с места и понеслась по шоссе. Сергей включил музыку, и Ульяна задумалась, уплыла мыслями далеко-далеко… Сколько случилось всего, иному и на всю жизнь хватит…

Стемнело, Сергей включил фары, и теперь Ульяна видела впереди только жёлтые дорожки света. Как путь в новую жизнь… Вдруг машина резко остановилась и Ульяна очнулась.

– Всё, милая, приехали… Ночевать здесь будем.

Ульяна выглянула в окно, по бокам и впереди теснились фуры.

– Где мы?

– Ночлежка здесь, для таких, как я. Устал я, напарник мой родом из этих мест, отпросился до дома, давно не был, говорит, с такой работой, я его на обратном пути забрать обещал, пусть погостит. Вроде в графике идём, успеваем… Ты устраивайся тут, на кровати, а я погуляю пойду, с мужиками побазарю, может, в картишки перебросимся.

У Ульяны застучало сердце. Как он на Гришу похож! В темноте так просто вылитый! Она произнесла охрипшим голосом:

– Как же, отдохнуть тебе надо, ложись рядом… Места хватит…

Парень замялся.

– А вдруг что? Молодая ты, красивая. Очень уж ты красивая…

– Залезай, говорю! Боюсь я здесь одна. Вдруг пристанет кто?

– Ладно, как скажешь… – Сергей бросил сигарету и залез в кабину. Ульяна подвинулась к стене. Сергей лёг рядом, невольно прижавшись к Ульяниному бедру. Было темно, и Ульяна обрадовалась, что он не увидел, как её бросило в жар. Она не отстранилась, а прижалась сильнее, будто невзначай, а в голове одно – Гриша, это Гриша мой! От Сергея не укрылось её движение, и он тяжело задышал в темноте. Ульяна положила руку ему на ногу. Он вздрогнул.

– Ты чего? Ты вроде не такая… не из этих…

– Какая? Неужели не нравлюсь?

– Нравишься, но…

– Что но? – Ульяна придвинулась ближе, расстегнула пуговицу на блузке, потом ещё одну. Грудь её, освобождённая от теснившей материи, выплыла наружу, выделяясь ярко-красными сосками на белом фоне. Ульяна прижалась к парню грудью, и заглянула прямо в глаза.

– Ну?! – спросила властно. – Не мужик ты, что ли?

В ответ тот с силой притянул её к себе, одновременно сдирая блузку и ища губами её губы. Ульяна ответила на поцелуй страстно, горячо. Ощутила у себя во рту его язык и немного прикусила зубами. Почувствовала прикосновение грубых мужских рук к нежной коже, волна небывалого возбуждения прошла по её телу. Она застонала, изогнулась и вскрикнула…

Потом, утомлённые длительными ласками, они лежали рядом. Ульяна перевернулась на спину, закинув руки за голову, предоставив парню любоваться на её наготу. Она совершенно не стеснялась чужого ей человека, а даже гордилась своей красотой. Ей было приятно его восхищение, и она хотела ещё близости. Ей хотелось измучить себя и его, измотать до предела, остаться без сил, без мыслей, без чувств и без желаний… Ей показалось, что только сейчас она поняла, что это такое – заниматься любовью…

Когда Сергей весь дрожал от нахлынувшей слабости, Ульяна накинула на себя одеяло.

– Никогда не было у меня так… – Он ещё тяжело дышал, и Ульяна слышала, как бьётся его сердце.

– Что ж, так и не было никого?

– Были, разные, да и жена у меня, дочка маленькая, но так…

Ульяна усмехнулась горько. Подумала, а Гриша вот не ценил… даже не хотел знать, какая она, его Ульяна. Не ценят люди то, что имеют. Или не хотят ценить? Думал, наверное, раз любит так, не денется никуда.

Ульяна оделась.

– Отдыхай, ехать завтра. Мужа ты мне напомнил, погиб он…

– Бедная… так ты за мужа молиться идёшь?

– И за него тоже. Зачем тебе знать? Грешница я великая… – Ульяна отвернулась. – И я посплю, утро скоро.

– Можно обнять тебя? Так, по-дружески?

– Обними. Холодно мне что-то.

Сергей осторожно обнял Ульяну, поцеловал в затылок. Ульяна закрыла глаза и провалилась в сон. В самый тёмный и беспросветный сон на свете.

Утром, когда она проснулась, Сергея уже не было в кабине. Ульяна вылезла из кровати, выглянула в окно. Машин на стоянке было мало, видно, разъехались всё, как начало светать. Ульяна спустилась на землю. Сергей возился возле небольшого раскладного столика.

– Привет! Как спалось? – Он широко улыбнулся Ульяне, призывая присоединиться к нему.

– Отлично. Раненько ты встаёшь.

– Это ещё поздно, все почти уехали. Но ничего, я уже прибыл. Садись, завтракать будем.

На столе лежали огурцы, помидоры, хлеб, колбаса и яйца. На небольшом переносном примусе грелся чайник.

– Река тут вроде рядом… Искупаться хотелось. В монастырь всё же иду, не куда-нибудь.

– Да, тут рядом. Сходи, пока чай греется. Полотенце дать?

– Давай. И мыло, если есть.

Сергей поднялся в кабину, пошарил и бросил Ульяне махровое полотенце и кусок мыла.

– Обижаешь. У нас всё есть, мы же не свиньи.

– Спасибо. – Ульяна поймала и бодро зашагала по направлению к реке. На берегу разделась, не смущаясь дневного света и вошла в воду. Поплавала немного, нырнула пару раз и вышла. Намылила лицо и тело, опять вошла в воду, смыла мыльную пену. Вытерлась досуха полотенцем, оделась. Вернулась к машине, села с Сергеем завтракать. Впервые за много времени с удовольствием откусила помидор, поела колбасы и яиц.

– Вкусно как! Давно так не завтракала. Как-то вкус к еде утратила.

– Ешь, не стесняйся, я потом в кафе ещё перекушу. Да и напарник мой в деревне затариться обещал местными деликатесами.

Ульяна улыбалась. Она отхлебнула чаю, он показался ей горьким, но она выпила всю кружку – чай взбодрил её и согрел после купания.

– Крепкий!

– Это чтобы не расслабляться. Прости, не подумал, что ты не любишь.

– Да нет, отчего же… Выпила же.

– Ладно, пора нам. – Сергей погасил примус, собрал остатки трапезы, сложил стол.

До деревни доехали быстро, Сергей притормозил на обочине, чтобы высадить Ульяну. Она поцеловала его на прощание.

– Эх, хоть и жалко расставаться с тобой, но деваться некуда!

– Спасибо тебе. – Ульяна сжала его руку. – Береги жену и дочь. А меня не поминай лихом. Мало ли что в пути бывает.

– Я тебя долго помнить буду.

– Не стоит. Прилетело облачко, улетело облачко… Прощай.

– Прощай. Береги себя!

Ульяна вышла из машины, постояла, посмотрела, как тяжёлая фура тронулась и поехала, набирая скорость, по пустому шоссе. Она свернула тропинку, ведущую к деревне. В лесу её окружил весёлый птичий гомон, и Ульяна вздохнула полной грудью. Ужасы последних дней немного отступили, а призраки оставили Ульяну на время в покое.

Церквушку она увидела издалека. Та стояла на пригорке, возвышаясь над деревней. Сама деревня была совсем крохотной, всего несколько дворов с покосившимися домиками. По улице шла старуха, опираясь на клюку, и Ульяна окликнула её.

– Бабушка! Здравствуйте!

Старушка остановилась.

– Здравствуй, милая.

– А что, женский монастырь далеко?

– Да нет, здесь близко будет. – Старушка приветливо смотрела на Ульяну.

– А церковь у вас работает? Батюшка там есть?

– Есть, милая, есть. Сейчас он в аккурат там будет. Иди, ежели надо чего.

– Спасибо. – Ульяна кивнула старушке и зашагала в сторону монастыря.

Батюшка оказался на месте, был он старым, с длинной белой бородой. Ульяна помешкала немного, но потом тряхнула головой – решилась. Наспех перекрестилась перед иконами и подошла к батюшке. Тот сложил руки на животе и посмотрел Ульяне прямо в глаза. Взгляд был добрым и сочувствующим, как и подобает священнику.

– Что тебе, дочь моя?

– Исповедоваться хочу. Можно?

– А как же, можно, иди за мной. – Они отошли в угол.

– Может, присядем? Я издалека пришла, и рассказ мой долгим будет.

– Пойдём на улицу, там под берёзой скамейка есть, присядем. Там нас никто не потревожит. Хотя тут и тревожить особенно некому, сама видишь.

На скамейке под раскидистой берёзой было прохладно и спокойно. Ульяна с батюшкой сели, и на мгновение воцарилась тишина. Ульяна не знала, с чего начать, нервно теребя уголок блузки, а священник тактично не настаивал. Наконец Ульяна вздохнула и открыла рот.

– Скажите, мне, батюшка, а Бог любой грех простить может?

– Любой, дочь моя. Если раскаяние искренне, всё простится. Для того мы здесь, чтобы раскаиваться и прощать. Что случилось у тебя? Говори, не таись. Я же вижу, мучаешься ты, покайся, легче будет.

– Для того к вам и пришла… Дайте с мыслями собраться.

– Собирайся, я не тороплю. Дел у меня немного.

– Страшно мне, батюшка, сначала не страшно было, а теперь страшно. Не знаю, как и жить теперь. Всей жизни моей не хватит замолить грехи. В монастырь иду. Вот решила перед этим к вам зайти, покаяться. Негоже с таким грузом в монастырь идти.

– Вот и правильно. Сними тяжесть с души.

Ульяна начала рассказывать, медленно подбирая слова, невольно заново переживая всё происшедшее. Вся жизнь с самого детства прошла перед её глазами.

Сколько себя помнила, а воду она всегда любила. Мать рассказывала, что когда Ульяна была совсем маленькой, она купала её в корыте, и Ульяна пугала её – наберёт воздуха и ложится на дно корыта, когда мать отойдёт на минутку или отвернётся. Мать придёт, увидит широко раскрытые глаза Ульяны смотрящие из-под воды, и чуть в обморок не падает. Вытаскивает Ульяну, а та заливается, хохочет. А как из ванны выходить – в слёзы. Потом на реку начали ходить, Ульяна как-то сразу плавать научилась, даже не помнит, как. Вроде всегда это умела, и всё. Долго под водой могла находиться, но никому почему-то об этом не рассказывала, даже матери. Нырнёт, и плавает среди водорослей, рыбок рассматривает. Инстинктом понимала, что не любят люди тех, кто выделяется чем-то, потому и молчала об этой своей особенности. Да и что это умение ей могло дать? Не водолазом же она собирается стать, и не ловцом жемчуга. Какой жемчуг в их речке? Смешно. А уезжать Ульяна из родных мест категорически отказывалась. Любо ей тут, вольготно и хорошо живётся. Все её знают, и она всех знает. А в большом городе? Затеряется, станет одной из многих. Нет, такая жизнь Ульяне не по нраву. А потом и Гришу полюбила. Само собой как-то всё получилось. К свадьбе готовилась, счастлива была, беспечна. Всё в радужном свете видела. Зачем на праздник этот бесовский пошла – Ивана Купалы? Кто ж теперь знает, судьба, знать, такая. Пошла и всё. Через костёр с Гришей прыгнули, одежда загорелась. Видно судьба предупредить их хотела, да кто же слушать станет? Отмахнулась от дурных предчувствий, как от назойливой мухи. А потом Гриша ушёл куда-то, и она пошла его искать. Зашла в лес и пошла, куда глаза глядят, на удачу. Кругом шорохи, вздохи, то тут, то там то подол мелькнёт, то рубашка белая… Ульяна бредёт по лесу, только месяц дорогу ей освещает. Впереди полянку увидела небольшую, лунным светом залитую. Трава на полянке высокая, густая, по пояс будет. Хотела выйти на полянку, полежать в траве, на звёзды посмотреть, но шаги услышала. Спряталась за берёзу, видит – Гриша! Обрадовалась, хотела выбежать навстречу, обнять, прижаться губами к его губам, упасть вместе с ним в шёлковую траву и целоваться до самого рассвета… Только голос вдруг услышала, и застыла на месте, как вкопанная. До самой смерти голос тот не забудет. «Гриша!» – и Гриша обернулся, удивлённо воскликнул: «Ты?!». Девушка вышла на поляну, чёрные волосы распущены, глаза сверкают, губы красные, словно соком вишнёвым налитые, того и гляди треснут. Выбежать бы ей тогда, схватить любимого за руку, но словно кто держит Ульяну, не пускает. И уйти она не может, будто приворожил кто. Девушка к Грише подходит, волосы на спину откидывает и кладёт ему руки на плечи. А он не уходит, смотрит на неё, дышит тяжело. «Тяжко мне, Гриша, без тебя, соскучилась… не могу я тебя забыть, как ни старалась. Люблю я тебя, милый!» Каждое слово у Ульяны в ушах как молотом отдаётся, хоть и тихо они говорят, а слышит она всё. Гриша девушку к себе прижимает, срывает с неё тонкую блузку и исступлённо целует… Они падают в траву, и до Ульяны доносится только смех и звуки поцелуев. Потом они поднимаются из травы и голые, как Адам и Ева, идут по лесу, держась за руки. Ульяна за ними пробирается, потихоньку, чтобы не заметили. Вышли они к реке, к пустынному участку, где камыш растёт, и купаться пошли. В камышах тропка протоптана узкая, так Гриша её на руках нёс. В воде плескаться начали, опять обнимались, Ульяна потихоньку за ними прошла и в камышах спряталась. Подождала, пока расплывутся в разные стороны, нырнула и под водой к девушке подплыла… Та не подозревает ни о чём, белое тело в воде распластала, ногами босыми шевелит лениво. Ульяна за ногу её взяла и дёрнула посильнее. От неожиданности девушка ушла под воду с головой, даже не пискнув. Ульяна за руку её берёт, в глаза заглядывает… Волосы у Ульяны распущены, как диковинные водоросли вокруг головы извиваются.

Взгляд тот, полный ужаса, Ульяне ещё не одну ночь снился. Как в замедленной съёмке видит она широко распахнутые глаза и открывшийся рот, в который хлынула речная вода… А Ульяна обвивается вокруг белого тела, гладит его и трогает, и глаз не отводит… Потом отпустила, когда закончилось всё, когда взгляд остекленел, и стал безжизненным, как у куклы. А может, всё сразу и закончилось? Неважно теперь. Руки, как крылья, махнули, и тело на дно опустилось.

Вышла Ульяна из реки, нагая, волосами окутанная, видит, парень на берегу. Её заметил, рот открыл от страха, испугался. Может, русалка почудилась, а может, ещё что. Не стала Ульяна разбираться, подошла к оторопевшему парню и впилась холодными губами в губы… Долгий поцелуй, страстный, пока не опомнился он, оторвалась от губ, и как дикий зверь, рванула зубами за горло. Кровь потекла, но Ульяна только опьянела от её вкуса, рвала зубами человеческую плоть, будто это и не живое существо вовсе. Сама себе ужасалась, но и остановиться не могла. Оттолкнула парня от себя, полюбоваться на сделанное, он рану рукой зажал, крикнуть хочет, да только воздух ртом хватает. Тогда подняла она камень, и по голове его ударила… Раз, потом ещё, ещё… пока голова в кровавое месиво не превратилась, и парень замертво не упал. Тогда стащила его в воду, в камыши, и бросила там. Оделась спокойно, будто не случилось ничего и пошла в деревню. Спать легла, раскаяние не мучило. Даже дикий зверь за своё счастье борется, соперника уничтожить пытается, а чем она хуже?

Утром на берег пришла, когда тело Галины нашли, посмотрела равнодушно. Мысль шевельнулась: почему на дне не осталась? Но тут же и ответ нашёлся: волосами за корягу зацепилась. А Диму уже после свадьбы нашли, но и тут сердце не ёкнуло. Получилось так. Но только счастья желанного, за которое так боролась, не приобрела. Муж как чувствовал всё, сторонился её, чурался… Иной раз посмотрит так странно, будто вспомнить что-то пытается, или понять что-то. Мороз по коже у Ульяны от этого взгляда, но она молчит. Пить начал, будто виноват в чём. А в чём? В том, что на помощь не поспел к зазнобе своей, с которой в кустах кувыркался? Из-за этого расстроился? Или видел что, и испугался, сбежал от греха, вот и не может себе простить. Нечисть, может, почудилась, русалка, вот и бредить потом начал. Запутался в вине своей и страхе, как в паутине, всё глубже и глубже увязал.

А потом Марина эта, учётчица. Чтоб ей неладно было. Влезла в их жизнь, исподволь, как гадюка ядовитая. Даже не спросила, каково ей, жене её любовника? Пользовалась чужим мужем без зазрения совести, кто ж такое стерпит? Вот и получила по заслугам. Бутылочку с лекарством, что сердце останавливает, Ульяна загодя заготовила. Ещё когда в городе училась, подруга у неё фармацевтом работала, она и рассказала, что к чему. Названия в памяти остались, даже записывать не пришлось. Просто всё и доступно.

Когда к Марине пришла, заколебалась было, стоит ли делать то, что собралась? Но потом решила, пусть Бог их рассудит. Сначала хотела в вино зелье добавить, но потом чашку с чаем на столе заметила и туда вылила. Выльет чай – её счастье, Бог смилостивился, выпьет – туда и дорога. И хлопот меньше. Если кто и увидит бокалы из-под вина, так там и нет ничего. А чашку… мало ли кто у неё до Ульяны был? Но и тут повезло, никто про чашку и не вспомнил, да и вспоминать незачем было, муж пришёл, приревновал и избил до смерти. Кто ж тут разбирать будет, от чего она умерла? От побоев, ясное дело. Всё очевидно. Все наказаны, но легче не стало. Совсем жизнь под откос покатилась. Гриша, как узнал про смерть Марины, запил по-чёрному. На жену свою и смотреть не хочет, будто противна она ему. А тут Ульяна ещё и ребёночка потеряла… худо стало, совсем худо… Жизнь развалилась, как карточный домик. Муж рассудком помутился, клады начал искать. Чувствует Ульяна своё бессилие, руки опускаются. Зубы обломала об счастье своё, но съесть не могла. Твёрдым оказалось, как камень. Так и пришлось уйти несолоно хлебавши, с тяжёлым сердцем. Хотела передышку сделать, подумать, да новый удар потряс: Гриша сгорел… Нет, она не поджигала, хоть и показалось ей, что он шестым чувством каким-то догадался, что она виновата в гибели Галины. Перед смертью, хоть и пьяный был, а будто узнал её… Но разве она бы стала? Разве не за него боролась? Как бы она смогла? Случайно всё получилось. От того и страшно ей стало. Поняла вдруг, что есть высшая справедливость на свете, от которой никуда не спрячешься… Раскаяние нестерпимым стало, жжёт, как огнём, покоя не даёт. Кажется Ульяне, что земля горит под ней, так велика её скорбь. Такая тяжёлая ноша стала, что и поднять её она не в силах, а поди ж ты, нести надо… Но как жить с этим? Безысходность и безнадёжность… Вот и решила в монастырь уйти, подумать. Вдруг простит её Бог? Примет?

Ульяна закончила рассказ, замолчала. Старик тоже молчал, потрясённый до глубины души. «Вот истинная заблудшая душа, грешная! И сказать нечего… уж больно грех велик, огромен просто! – Старик вздохнул. – И раскаялась вроде? Господи! Помоги ей!» – а вслух сказал: – Ступай, дочь моя, с миром… Благослови тебя Бог! – Поднялся тяжело с места, перекрестил Ульяну, и пошёл, сгорбившись, в церквушку.

Ульяна посидела ещё немного, встала и тоже пошла восвояси. Сначала хотела на ночлег попроситься, да передумала. Увидала: и этот слуга Божий от неё шарахнулся, и ему она противна, как смердящее чудище. Но облегчение всё же получила, как рассказала всё. Будто переложила часть груза на другие плечи. Ему и Бог так велел поступать, так что же жалеть его? Знал, на что шёл, знал, что чужие кресты будут ему на плечи ложиться, пусть и малой своей частью, на то он и священник.

Ульяна ускорила шаг, надеясь к вечеру дойти до монастыря.

Следователь объявился в доме Ульяны неожиданно. Мать открыла ему дверь, пригласила войти. Села напротив, сложив руки на коленях. Следователь положил папку на стол, поднял глаза.

– А ваша дочь дома?

– Да нет её…

– Они с покойным Григорием, если я не ошибаюсь, супругами были?

– Не ошибаетесь. Были. – Люба шмыгнула носом.

– А когда она будет? Мне бы поговорить с ней. Так, пустая формальность, но сами понимаете, человек погиб…

– Понимаю. Но ушла она от нас. Совсем ушла.

– Вот как? – Следователь приподнял бровь. – И куда же?

– Сказала, в монастырь. Как Гриша сгорел, Улечка чуть с ума не сошла. Сама я не видела, но люди говорили, бродила по пожарищу, как чумная, Гришу звала… – Люба расплакалась. Следователь тактично подождал, пока она успокоится и продолжит. – Потом без чувств упала… Господи! Я приехала, а она собралась уже, не могу, говорит, жить больше здесь. И вообще не могу… в монастырь пойду. И ушла.

– А в какой?

– Не сказала. Весточку обещала прислать, но пока нет ничего. Не дошла, может?

– Что, такая любовь была?

– Была. Сильно она его любила. Только пил он много в последнее время, даже с работы уволили. Пил всё, да пил. Сигарету, может уронил?

– Может и так. Ладно, не буду вас больше беспокоить. Думаю, всё тут ясно. – Следователь взял папку со стола и пошёл к выходу. Люба проводила его до двери и вернулась в дом.

Следователь уехал в город. Дело он решил закрыть. Всё было понятно и просто. Он уже знал, что в тот день вечером выключили свет на улице, где жил Гриша, и тот мог запросто зажечь свечу. Версия сигареты тоже не исключалась. Следователь был очень занятым человеком, и искать в монастырях жену погибшего ему было попросту некогда. Да, в общем, и незачем. Пил, курил, все это подтвердили. Поэтому он с лёгким сердцем написал рапорт, и дело отправилось в архив, на пыльную полку.

Возле монастыря Ульяна оробела. Когда шла, не думала об этом, а сейчас все слова ушли куда-то. Постучала, долго ждала, пока откроют. Наконец суровая на вид монахиня проводила её к настоятельнице, выслушав просьбу Ульяны.

Настоятельница, мать Елизавета, женщина не старая, но и не молодая, приняла Ульяну ласково. Выслушала сбивчивый рассказ, посочувствовала.

– И что же ты, всерьёз решила от мирской жизни уйти?

– Всерьёз, матушка, всерьёз. Всё потеряла, для чего жить, не знаю.

Настоятельница молчала, обдумывая. Наконец произнесла.

– Сдаётся мне дочь моя, что причины истинные ты не раскрыла мне. Но вижу, желание твоё искренне. А потому приму тебя послушницей для начала. А потом видно будет. Поживёшь, поразмыслишь, и решение примешь. Захочешь – останешься, захочешь – уйдёшь, насильно мы никого не держим. Эй, Ксения! – Матушка открыла дверь и крикнула в открытый проём. Вошла тщедушная девушка лет пятнадцати. – Покажи Ульяне её комнату.

Ксения кивнула Ульяне, не поднимая глаз, и Ульяна пошла за ней, оставив на столе настоятельницы дары, что принесла монастырю.

С тех пор началась для Ульяны монастырская жизнь. Днём она работала, не покладая рук, вечером молилась. Дни текли однообразно и серо, но Ульяну это не тревожило. Ей казалось, что она обрела, наконец, покой, которого так долго искала. Трудилась она усердно, благо что из деревни, к сельскому труду привычна. С другими послушницами и с монахинями общалась мало, не хотела никого близко к себе подпускать. Настоятельница наблюдала за Ульяной исподволь, присматривалась. Девушка сначала вызвала у неё смутные опасения, но они постепенно рассеивались. Хорошая девушка, работящая, тихая. Матушка вздохнула. Молодая только, и красивая слишком. Сколько их таких из-за несчастной любви приходило к ней? И где они теперь, узнай поди… Как солнышко начинало пригревать, лёд на реке трогаться, так и принимался точить их червь сомнения, закрадывалась в душу тоска по миру. Потом, стыдливо пряча глаза, лепетали ей, что хотят навестить родителей, что соскучились по дому… Но она-то видела, видела, что с ними на самом деле творится, понимала их томление, и даже где-то разделяла его.

Когда-то очень давно, очевидно, в другой жизни, была и она молоденькой девушкой. Очень молоденькой и очень влюблённой. И она в той, другой жизни, радовалась солнцу и первым зелёным листочкам, с замиранием сердца прислушивалась к дверному звонку, а потом летела открывать дверь и с порога бросалась в такие родные, такие любимые руки… А потом была свадьба, и она гордилась своим женихом, таким красивым и уверенным. Боже! Как он был красив тогда! А как она была счастлива! Даже теперь отголоски этого неземного счастья доносятся до неё в эту жизнь, даже теперь греется она иногда в его отблесках. Сколько планов, сколько надежд! И всё оказалось разбитым в один миг! Его нашли застреленным в постели любовницы. Как она пережила тогда позор? Просто ослепла и оглохла. Никого не хотела видеть, ничего не хотела слышать. Не верила ничему, всем сплетням и пересудам. Сгорбившись, проходила мимо старушек, замолкающих при её приближении и сверлящих глазами спину. Им что радость, что горе, лишь бы было о чём поговорить. Как могут они понять? Как?! Если она и сама не понимает. Только дитё, что тогда жило в ней, удержало от рокового шага… Очень хотелось, чтобы был мальчик, и был похож на него. Надеялась вновь обрести утраченный смысл, но не знала, глупая, что если кому на роду написано идти дорогой страданий, то так просто с неё не свернёшь…

Первое желание сбылось – родился мальчик. А со вторым… ребёнок родился с врождённым слабоумием… Надежду ей не оставили, да она и сама всё понимала. От такого не избавишься, это не грипп. Но ребёнка забрала. Сначала трудно было, а потом так привязалась, так полюбила его, что самой страшно стало… Он всё понимал, добрый был, ласковый… Как можно было не любить его? И она уже не считала себя несчастной, домой летела, как на крыльях. Как он бежал ей навстречу! У неё сердце каждый раз ёкало. Счастье моё, мой малыш! Но Бог рассудил, что она и этого не достойна. Пять лет и прожил всего, а потом… Потом она окно закрыть забыла, в магазин ушла… Что было потом, помнит плохо. Маленькое тельце, свернувшееся на земле калачиком, будто спит… красное что-то кругом. Всё красное… С тех про она ненавидит этот цвет всей душой. Омерзительный красный цвет. В больнице, в психушке, провалялась два месяца. А потом ушла сюда. Всё, чаша переполнилась, довольно… Очень понять хотела, за что ОН её так? Что она сделала ЕМУ? Столько лет прошло, а всё ещё трудно смириться. Хотя понемногу доходит, что у каждого своя судьба, свой путь… У неё такой, так что с того? Коли все там будем, так может, и разницы особой нет? Да нет, поняла, есть. Всё нужно, всё необходимо. Возможно, кому-то меньше страданий перепадёт, коли она на себя столько взяла.

Уходом своим они спасти её хотели, чтобы не зря всё это. Она надеялась, что её жизни хватит, чтобы узнать, зачем и где истина… И теперь эта девочка… говорит, муж сгорел, любила… жизнь без него не мила. Чувствуется, себе на уме, скрывает что-то. Пусть, её дело. Она же не следователь. Захочет, расскажет. А не захочет, пусть живёт со своим горем сама. Может, так и лучше. Для того святая обитель и существует, чтобы призреть сирых и убогих. Опять же зима скоро, холодно. Зимой у матушки Елизаветы разыгрывалась тоска. Иной раз даже умереть не жалко было. Она поманила рукой Ксению, как обычно ошивавшуюся поблизости.

– Иди, милая, Ульяну позови. – Ласково погладила девушку по голове, подумала: «Тоже вот убогая…»

Когда Ульяна вошла, посмотрела на неё изучающее.

– Хорошо работаешь, молодец. Хвалят тебя. Как, не передумала ещё? Монахиней стать?

Ульяна глаза опустила, руки вдоль тела, как плети, висят. Похудела, с лица спала.

– Нет, матушка, не передумала. С радостью постриг приму. Заждалась уж…

– Вот и хорошо. Готовься, скоро уже.

Ни радости, ни огорчения на лице, стоит, как неживая. Хотя что она ждала? Разве от большой радости сюда люди приходят? То-то и оно, что нет. Елизавета прогнала от себя раздражение.

Ульяна поклонилась в пояс и вышла.

В монашестве она приняла имя Анастасия. Сестра Анастасия, так теперь звалась. После пострига выбралась в город, позвонила матери. Мать от радости дара речи лишилась, расплакалась прямо в трубку. Сестра Анастасия спокойно выслушала её причитания, ничто в груди не шевельнулось. Сообщила, что с ней всё в порядке, но монастырь не назвала, опасалась, что мать приедет, уговаривать начнёт. Не чувствовала себя готовой слушать всё это. Обещала звонить, как возможность будет.

После пострига жизнь её текла в прежнем русле. Только молиться стала больше. Таяла на глазах, никто в монастыре не мог понять, что с ней твориться? И только она знала. Твёрдо знала теперь, что не со всяким грехом человеку под силу справиться, не всякий грех замолить можно. Может, у иного и получается, да она, видно, не из таких. Либо раскаяние её фальшивое, и происходит из страха больше.

Как-то молилась она в своей келье, вдруг свеча погасла, будто порыв ветра задул. Почувствовала шорох какой-то в углу, обернулась, нет никого. Хотела свечу зажечь, да спички не найдёт никак. Шорох повторился, да таким явным стал, что сомнений не стало: есть там кто-то. Подошла поближе, вгляделась. Вдруг глаза на неё из темноты глянули, будто бросились. Отпрянула сестра Анастасия, перекрестилась, попятилась, да на кровать села. Крестится истово в темноте, руки дрожат. Этот кто-то из угла встал и к ней подошёл. Глаза у сестры Анастасии закрыты, губы молитву шепчут. Кто-то сел рядом, кровать скрипнула, за руку её взял. Рука холодная, как у покойника, мокрая. «Открой глаза!» – шепчет, да так настойчиво. Анастасия подчинилась, глаза открыла, видит, коробок со спичками у неё в руке. Непослушными пальцами подожгла фитиль, комната озарилась призрачным светом. Вздохнула с облегчением, но через мгновение похолодела от ужаса. Рядом сидел кто-то, вздыхал жалобно. Не хотела, но, подчиняясь неведомой воле, повернула голову. Девушка возле неё сидит, молодая, волосы чёрные, распущенные, мокрые, вода стекает прямо на постель. Постель намокла уже, и на полу лужа. Сердце у Анастасии забилось, как бешеное, узнала она гостью непрошенную – Галина! Та улыбнулась печально, жалобно:

«Узнала меня? – Сама же и ответила. – Вижу, узнала. Зачем ты сделала это? Не любил ведь он меня, так наваждение, прихоть минутная. Неужели жизни за это лишить не жалко? Я ведь молодая была… вся жизнь впереди. А он тебя любил, всё хорошо бы было. А теперь? И у себя счастье украла. Разве здесь твоё счастье? Но я зла на тебя не держу, простила давно. Холодно только мне, вода, знаешь, какая холодная… – Ближе подвигается Галина к Анастасии, голову на плечо кладёт. – Думала, спряталась здесь, имя сменила, Богом прикрылась, так я и не найду тебя? Думала, молитв твоих испугаюсь? Да чего мне пугаться? Я не нечисть, и не дьявол, я теперь часть тебя…» Сказала это и засмеялась хрипло, с надрывом. Анастасия чувствует, что вода лицо её заливает, на грудь капает, чувствует, что задохнётся сейчас, кричать хотела, но как рот открыла, вода туда хлынула. Без чувств упала на кровать. Очнулась утром, свеча почти догорела, но Галины не было. Сон, значит, приснился, подумала. Слава Богу!

Но с тех пор повелось. Частенько Галина к ней захаживать стала. То в углу сидит, не подходит, вздыхает, то подойдёт, на кровать сядет, и опять – зачем да зачем? Анастасия даже свыклась с ней, бояться перестала. Сидит молча, слушает стенания. Та и уходит восвояси под утро. Как-то долго не приходила, Новый год на носу, метель завьюжила, Анастасия думала, что всё, ушла навсегда. Только и смогла ей сказать: «Прости!» А что ещё скажешь? Но как-то среди ночи проснулась оттого, что жарко ей. Испугалась, думала, свечу забыла потушить и горит теперь. Глаза открыла, видит – постель пламенем объята. И странно как-то: нигде огня больше нет, только здесь, на кровати. Села Анастасия рывком, встать хотела, да не тут-то было. Будто не пускает кто. Чувствует, волосы на голове шевелятся, рукой дотронулась – а там языки пламени пляшут. Вдруг рядом совсем стон раздался, видит – Гриша лежит на кровати. Чёрный уже, обгорел, стонет от боли. Она помочь ему хочет, да не может, будто сковало её всю. А Гриша глаза раскрыл, и в них такая мука, такая боль… и укоризненно спрашивает обугленными губами: «Зачем ты, Уля… погубила нас? Я любил…» Тут огонь пожирает его, и вот уже только косточки чёрные на кровати лежат. Снова Анастасия без чувств падает, а утром, когда в себя приходит, видит – постель чёрная… А через пару дней, в особенно лютый мороз, вечером, сестра Анастасия ещё спать не ложилась, вечернюю молитву заканчивала, смех послышался за спиной, голоса весёлые такие. Оборачивается – Галина с Гришей за руки держатся, счастливые, довольные… Целуются прямо перед иконами и говорят в один голос: «Прощаем мы тебя, Ульяна…» За ними ещё кто-то прячется, Анастасия всматривается – Дима! И он пожаловал. Не страшась света белого, подходит к ней и прямо в губы целует. А поцелуй холодный, будто змея кусает – и сладко, и больно. Когда отрывается Дима от Анастасии, видит она, что в крови он весь, на руки свои посмотрела, а они в крови по локоть… с губ тоже кровь капает… Завыла Анастасия, по полу катается, потом успокоилась, встала, привела себя в порядок. Вышла на улицу и пошла на реку.

Прорубь, где монахини воду набирают, обледенела вся, вода холодная, пар от неё идёт. Анастасия одежду монашескую аккуратно сняла, возле проруби сложила. Стоит нагая, а холода не чувствует совсем, в чёрную бездну всматривается. Перекрестилась и тихо в воду сошла…

Утром сестра Ефросинья пошла к проруби воды набрать и нашла одежду. Недоумённо осмотрелась вокруг, и закричала от ужаса, закрыв лицо руками – из-подо льда на неё смотрели широко раскрытые мёртвые глаза сестры Анастасии…

Но Ефросинья, хоть и не слишком смышлёна была, а ума хватило сразу к матушке побежать. Вбежала, задыхается, глаза вытаращила, матушка смотрит строго:

– Чего тебе? Что ты как оглашённая?

– Матушка! Там! Там… ой, не могу! Язык не поворачивается!

– Ну уж будь добра, поверни его!

– Там сестра Анастасия утопла! Глазищами из-подо льда так и зыркает!

– Что ты несёшь, дура! Как утопла?

– Не знаю. Только одежда её берегу осталась… Сама, значит…

– Молчи! Этого нам ещё не хватало! А ты не перепутала ничего? Может, показалось спросонья?

– Ох уж и не знаю теперь, может, и правда привиделось?

Матушка уже одевалась.

– Идём, покажи.

Ефросинья остановилась немного поодаль проруби.

– Сами идите, матушка, не могу я…

Настоятельница подошла, походила вокруг, отошла подальше. Вздрогнула, отвернулась и перекрестилась. Не обманула Ефросинья, и не показалось ей.

– Одежду забери, пойдём отсюда.

– А с ней что? Так и оставим?

– А что с ней? Течением отнесёт… Теперь что? Молчи только! Узнаю – болтаешь, смотри у меня! Выгоню! По миру пойдёшь!

– Да что вы, матушка! Неужто я не понимаю! Чай, не совсем дура…

– Вот и хорошо, что не дура. – И сочла нужным прибавить. – Бес её одолел… Бесноватая была, прости Господи! Тихая, тихая, а себе на уме… странная совсем. Молись, сестра, чтобы в тебя бес не вселился.

– Да что вы, матушка! Упаси Господи! – Ефросинья начала истово креститься. – А что скажем, как спросят? Куда она делась?

– Куда, куда… Ушла поутру… Была монахиня, нет монахини… насильно не держим. Бог ей в помощь, а ветер в спину. Куда пошла, не ведаем… Так-то… запомнила?

Ефросинья закивала.

– А одёжу куда?

– Мне давай, скажу, вернула… всё, иди, устала я…

Ефросинья, крестясь, ушла, оставив матушку Елизавету одну. Елизавета закрыла дверь кабинета и открыла потайной сейф. Вытащила причудливую шкатулку, поставила на стол и откинула крышку. Монеты. Старинные, потемневшие… золотые, должно… Дар сестры Анастасии монастырю. Вздохнула. Права она оказалась: был у девки камень за пазухой. Говорила что-то про то, что чокнутым муж стал, клады мерещились… видимо, не только мерещились. Может, мужа она и сожгла из-за этого? А потом совесть замучила, отмолить грехи захотела… А вон оно как вышло – не получилось отмолить-то… н-да…

Настоятельница закрыла шкатулку и убрала обратно в тайник. Что теперь делать с этим? Дар греховный, но манкий… Большое богатство, видно… Ладно, потом подумает, жизнь – она длинная…

–//–

Content

Ольга Морозова
Цветок папоротника