Манифест феминистского движения России

Ольгерта Харитонова

© Ольгерта Харитонова, 2015

Редактор Лиза Королева

Корректор Юлия Харитонова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие авторессы

Я поздно начала осознавать себя феминисткой, мне было уже хорошо за тридцать. В конце 1990-х я решила заняться самиздатом – с одной стороны, хотелось печатать тексты людей, чьи голоса не прорывались в хор официальных СМИ, а с другой стороны, многим женщинам недоставало площадки для формирования и развития нового мировоззрения, надо было подвести под тот образ жизни, который уже существовал, идеологическую основу. Такой основой мог быть только феминизм. Я написала программную статью и в 1999 году выпустила первый номер радикально-феминистского журнала «Остров». Потом были относительно «сытые» нулевые, когда все существовали в каком-то шатком балансе интересов: граждане, пока государство не лезло в их частную жизнь, делали вид, что они являются лояльными гражданами, а государство делало вид, что оно заботится о своих гражданах.

Я почувствовала шаткость такого положения году в 2010, когда началось наступление на приватную сферу жизни: активизировалась церковь, заговорили о запрете абортов, в Рязанской области в 2009 г. приняли первый гомофобный закон, за ним последовали остальные. В 2011 году я стала заниматься феминизмом осознанно, читая все доступные тексты, участвуя в виртуальных и реальных дискуссиях, проводя феминистские мероприятия. В то время основной виртуальной площадкой для общения феминисток был блог. feministki.livejournal.com Там действительно можно было безболезненно войти в тему, получить ответы на основные вопросы и постепенно сформировать собственное мировоззрение. Спасибо модераторам этого блога, и в частности frau-derrida. Однако только виртуального общения не хватало, поэтому мы решили создать площадку для обсуждения феминистских вопросов в реале. Идея такого формата принадлежала Елене Максимовой. 29 мая 2011 года прошла первая встреча в рамках Школы феминизма. В течение первого года мы проводили обсуждения различных тем раз в месяц, потом частота снизилась, но Школа феминизма продолжает существовать в группе vk.com/fem_school и на сай те journal-ostrov. info/fem_school. А я продолжаю осмыслять теорию и практику феминизма в России, читать лекции, участвовать в иных просветительских программах (например, «Говорящие головы» Сахаровского центра).

Российских феминисток немало. Формы их феминистской активности разные: кто-то собирается в группы роста самосознания, кто-то находит себя в виртуальных группах общения, выстраивая свою феминистскую идентичность. Художницы объединились в движение «Феминистский карандаш». Очень немногие выбрали для себя общественную и политическую активность. В Москве это – Татьяна Сухарева и Татьяна Болотина. Мы вместе с ними организовывали марши, митинги и пикеты. Когда речь зашла об организации Феминистской партии, я поняла, что Манифест необходим. Я благодарна всем, с кем вступала в реальный или виртуальный диалог при обсуждении идей, которые затем нашли свое отражение в тексте Манифеста. Я благодарна всем, чьи тексты я читала, получая информацию и черпая вдохновение. По теме патриархата особенно ценными были тексты пишущей под ником accion-positiva. По теме насилия, траффикинга, проституции и порнографии я находила убедительную позицию у Натальи и Анастасии Ходыревых.

Я понимала, что в существующих условиях невозможно сесть нескольким женщинам за один стол и написать общий текст. Во всяком случае, я такую группу собрать не смогла. Поэтому я прочитала много высказываний женщин, знакомых с феминизмом в России и пишущих по-русски. Я знаю, что есть разные группы российских феминисток, которые поддерживают разные направления в феминизме. Полагаю, что в данный момент многие феминистские группы не смогут договориться друг с другом. Я осознаю, что крайне сложно объединить под одним названием «Манифест Феминистского движения России» столь разные взгляды. Поэтому я не строю иллюзий и не пытаюсь загонять всех феминисток в стройные ряды марширующих в ритме данного Манифеста. В этом тексте предлагается один из возможных путей движения, где я постаралась учесть первоочередные задачи и наметить долгосрочные цели, как их понимаю я. Поэтому я и подписываюсь под этим Манифестом. За каждое слово я беру ответственность на себя. Манифест – это то, как я вижу движение, его цели и пути. Но, подчеркиваю еще раз, только после того, как я обсудила эти идеи со многими феминистками здесь, в России, я взяла на себя смелость обобщить их и представить в едином тексте.

Основные идеи Манифеста прошли апробацию на «Феминистских средах» в Центре независимых социологических исследований в 2012 г., в Свободной школе Сопротивления и на встречах в Московской экспериментальной школе по гендерным исследованиям в 2013 г., а также в Школе феминизма в 2014 г. Я учла замечания, сделанные там при обсуждениях.

К сожалению, зарубежные фонды: ни имени Генриха Бёлля, ни имени Розы Люксембург – не поддержали издание Манифеста. Книга была напечатана в 2014 г. за счет авторессы.

Я благодарна всем феминисткам, которые так или иначе помогли мне создать этот документ – всем, даже если они здесь не названы. Но о некоторых хочется еще сказать. При написании статьи «Феминизм на Руси» я опиралась на материал из книги Ирины Юкиной «Русский феминизм как вызов современности». Для встреч в рамках Школы феминизма Сахаровский центр предоставлял нам площадку. А также спасибо моей однофамилице – Юлии Харитоновой, осуществившей корректуру текстов.

И еще я бесконечно благодарна своей жене, без которой всего этого просто не было бы. Это она поддерживала меня постоянно в моем активизме и в моих теоретических изысканиях. В разговорах с ней выкристаллизовывался феминизм, представленный на страницах Манифеста, которые она же затем дотошно правила.

Феминизм безбрежен и открывает простор для будущего человечества.

Ольгерта Харитонова,

феминистская философиня,

кандидат философских наук

Манифест феминистского движения России

Все люди братья, а женщины – их рабыни. Так распорядился патриархат, так учит нас вся записанная история человеческого общества. Феминистки, в отличие от остальных женщин, свое рабское положение осознали и стремятся донести это знание до всех: как женщин, так и мужчин. В рамках патриархата несвободен каждый. Однако положение дискриминируемых и угнетенных всё же радикально иное, чем у господствующей социальной группы. Значит, и протест против такого положения должен быть радикально иным, то есть радикальным.

Воззрения феминизма возникли не вчера. Уже несколько столетий феминистские идеи прорываются в учениях тех или иных мыслителей. Эти взгляды развивают как философы, так и общественные деятели, как женщины, так и мужчины, как в Европе, так и в Азии. Феминизм пока не стал идеей, захватившей умы человечества. Но этот день не за горами, так как альтернативы феминизму нет. Феминизм пока не стал единым учением со стройно изложенной системой взглядов. Но это и не является целью, так как феминизм – живая система взглядов, воззрений, точек зрения, и она развивается с каждой новой участницей, с каждым новым витком общественного движения. Пора уже и России включиться в развитие идей феминизма. Российским феминисткам есть, что сказать обществу.

Однако на постсоветском пространстве к феминизму по-прежнему относятся настороженно. Он считается учением, пришедшим с Запада, чуждой россиянам идеологией. Феминизм отвергается и высмеивается, многие считают его чем-то неприличным и порочным, о чем следует молчать. За феминизм еще не сажают, но его уже публично осуждают. В официальных СМИ феминистские воззрения никто не высказывает, потому что в официальных кругах их никто и не придерживается. Феминистки – это фигуры умолчания, для россиян нас нет, так как нас не показывают по телевидению, наш голос не слышен, идеи остаются не высказанными. В России считается, что революция 1917 года решила женский вопрос: женщинам дали право голоса, им предоставили право на образование, на труд, и закрепили равенство прав в Конституции. Казалось бы, чего еще требовать? Однако на деле равенство прав не соблюдается, остается простой формальностью, а общество продолжает жить в рамках двойных стандартов, «стеклянного потолка» для карьерного роста и двойной рабочей смены для женщин.

Женщина вынуждена строить свою жизнь на принципах патриархата, говорить с миром на его языке. Но при этом оставаться женщиной, со своим жизненным опытом, своими интересами и потребностями. Чтобы сохранить себя, женщине приходится жить в «параллельном» мире, не включаясь в патриархальные традиции общества. Однако в социальном мире мы необходимо играем по правилам патриархата: строим карьеру, открываем свой бизнес, отвоевываем себе место под солнцем. И получается так, что современные, сильные, самодостаточные, успешные женщины, развивая в себе лидерские качества, играют не против патриархата, а «за» него, пробиваясь в команду его лидеров. Но и безвольные, слабые, прячущиеся за мужнино плечо женщины также играют в команде патриархата – в качестве защитников.

И лишь осознанное восприятие идей феминизма поможет женщинам изменить этот мир. Пока же кто-то свои феминистские взгляды скрывает, предпочитает не афишировать, а кто-то их попросту не осознает. Мало кто из окружающих знает, какие социальные и политические задачи ставят перед собой феминистки, но многие чувствуют в них угрозу и начинают в официальной культуре, а также в соцсетях вести против них кампанию. Именно поэтому так часто можно услышать фразу: «Я не феминистка, но…» Женщины, имеющие и высказывающие феминистские взгляды, не хотят быть причисленными к этому движению за изменение существующего положения вещей. Они стараются делать вид, что их устраивают неизменные гендерные нормы, и что их взгляды ничем не угрожают мужчинам. Они хотели бы изменить только отношение к ним мужчин, политику государства в отношении женщин (а заодно и всех граждан), и чтобы общество отказалось от культуры насилия в целом. Таким образом, за вполне безобидной фразой «Я не феминистка, но…» скрываются весьма революционные воззрения. А значит, феминизм уже и в России созрел для выхода на авансцену истории как учение, которое могут поддержать разные слои населения.

Всем очевидно, что российское общество испытывает системный кризис, и кризис гендерных ролей в том числе. Иначе не стала бы власть так неуклюже и так настойчиво навязывать обществу традиционные патриархальные ценности и моральный авторитет РПЦ, не стала бы она так беспардонно контролировать частную жизнь своих граждан. Феминистское движение способно бросить вызов существующему порядку и внести свой вклад в более широкие социальные изменения, в которых нуждается всё российское общество. Выполнив первоочередные задачи, феминизм может радикализоваться и идти дальше по пути решения коренных проблем существующего порядка, по пути бесповоротных изменений основ существующего строя. Только радикальные решения могут вывести человечество из того кризиса, в который загнал его патриархат. То есть в перспективе, конечной целью должно быть коренное изменение общества. Но начинать следует постепенно и начинать следует уже сейчас.

I. Развитие феминистских идей

Споры о роли женщины в обществе, которые велись в эпоху так называемого «высокого средневековья», уже содержали феминистскую перспективу. Например, во Франции Кристина Пизанская (1364—1430) в своем труде «Книга о Граде Женском» (1405 г.) описала идеальный город-убежище для всех достойных женщин, ощущающих гнет и несправедливость по отношению к ним окружающих мужчин и общества.

Слово «feminisme» (от латинского femina – женщина) придумал французский теоретик социализма Шарль Фурье в начале XIX века. Он писал о «феминистке», «новой женщине», которая изменит общественную жизнь и в то же время сама изменится в обществе, основанном на объединении и взаимоподдержке.

Изначально, когда женский вопрос еще только ставился, речь шла не о феминизме и уж тем более не о целостной его теории, а об эмансипации. Эмансипация женщин – это освобождение их из-под власти мужчин посредством уравнения всех в правах вне зависимости от пола. Исходит стремление к эмансипации из ряда практических ситуаций, в которых женщина не могла действовать, находясь под опекой мужчины, в то время, когда сами ситуации требовали от нее самостоятельных действий. И основано это стремление на простой мысли о том, что изначально, по человеческой сущности, все индивиды равноценны и что неравенство полов обязано своим происхождением насильственному, необоснованному подчинению женщин мужчинами. Появление термина «émancipation de la femme» относится ко времени июльской революции 1830 г. во Франции.

К XVIII в. представление о женщинах как о социальной группе, чье положение в обществе нуждалось в улучшении, стало завоевывать умы просвещенного человечества. Поборницы женских прав во Франции ждали от революции в конце XVIII в., что принципы «свободы, равенства, братства» преобразят и их жизнь, ждали признания своей гражданской полноценности. Они выступили с требованием предоставления всем женщинам политических прав. Главный документ этой революции «Декларация прав человека и гражданина» торжественно провозгласил: «Все люди рождаются свободными и равными в правах…». Обращение «les hommes», «люди», имело оттенок двусмысленности, ведь во французском «l’homme» означает одновременно «мужчина» и «человек», но никак не «женщина». Было очевидно, что в общепризнанную категорию «свободных» и «равных» попадают мужчины, однако оставалось непонятным, попадают ли в нее женщины.

Революционные законодатели так и не признали за женщинами права быть включенными в данную категорию. И этот отказ, сначала в виде умолчания, а затем явный, юридически оформленный, привел к возникновению совершенно нового общественного явления – движения в защиту политических и гражданских прав женщин. Именно движения – то, что позже назвали «первой волной» феминизма. И первым документом этого движения можно считать вышедшую в 1791 г. из-под пера Олимпии де Гуж «Декларацию прав женщины и гражданки». В ней де Гуж объявляла, что женщина ничуть не менее мужчины способна к отправлению основных гражданских прав – на свободу, владение собственностью, сопротивление деспотизму. Единственной преградой для реализации «естественных прав» является «тирания сильного пола». Но законы природы и разума призваны оградить женщину от этой тирании и установить равноправие обоих полов. «Декларация» де Гуж вызвала в обществе бурю негодования, особенно не понравилась фраза, которая впоследствии станет крылатой: «Если женщина имеет право взойти на эшафот, то она должна иметь право взойти и на трибуну». Фраза оказалась еще и пророческой. В ноябре 1793 г. Олимпию де Гуж по ложному доносу отправили на гильотину.

Практически одновременно с де Гуж, в 1792 г., свою книгу «Защита прав женщины» опубликовала Мэри Уолстонкрафт (1759—1797), подняв ряд старых вопросов о природе женщин и их способности к рациональному мышлению. Британская писательница впервые в истории заговорила о необходимости включения женского жизненного опыта в «мужскую», основанную на рациональности, культуру. Мэри Уолстонкрафт в своем трактате пишет о том, что женщина не «создана специально для того, чтобы нравиться мужчине», а является независимой личностью, которая не только способна к обучению, но и имеет право на образование. И поскольку человеческая сущность мужчин и женщин основана на их равноценной Богом данной способности к разуму, то и их добродетели должны быть одинаковыми – то есть должны базироваться на разуме и выбираться по своей воле. Мысль о том, что женщина должна действовать по своему свободному выбору, была радикальна и задала новое направление дискуссии о предписанности социальных ролей и сопутствующих им правах и обязанностях. Идея о равной ценности всех людей неизбежно привела к идее равных прав.

Впервые в истории и задолго до современных дебатов об экономической роли домашнего хозяйства Уолстонкрафт сделала вывод о том, что в обществе, где домашние обязанности не оплачиваются, будет сохраняться экономическая зависимость женщины от мужа. Домашние дела и материнство Уолстонкрафт именовала «формой разумного гражданства», рассматривая их как общественные обязанности, а не как источник личного удовлетворения или страдания женщины. Она не соглашалась с жестким разделением общественной и частной сфер.

К началу XIX в. формирование феминистских теорий оказалось подкреплено развитием социально-философских концепций социалистов-утопистов – Сен-Симона и Шарля Фурье во Франции и британца Роберта Оуэна, полагавших, что только через изменение личности можно достичь более общих политических и социо-экономических изменений и что подобный личностный рост будет успешным только в контексте более широких социальных изменений, а следовательно, личное, политическое и социо-экономическое неразрывно связаны друг с другом.

Будучи неявно прописанными во всех социалистических утопических теориях, эти взаимосвязи получили наиболее четкое выражение в работах последователя Оуэна, британца Уильяма Томпсона. Конкретный анализ положения женщин можно обнаружить в его великолепно озаглавленной работе «Воззвание одной половины человечества, женщин, против претензий другой половины, мужчин, на удержание их в политическом, а следовательно, гражданском и домашнем рабстве» (1824), написанной им в тесном сотрудничестве с Анной Уилер, ведущей социалисткой-феминисткой 1820—1830-х гг. «Воззвание…» вскрывало наличие взаимосвязи политической, экономической и личной власти, демонстрировало множественность способов закабаления женщин. В нем, в частности, говорилось о том, что в настоящее время «закон возвел физическое устройство в преступление», но проявления особенностей женской биологии создают значительно меньше проблем, чем те, которые вызваны крайностью взглядов законодателей-мужчин: «можно ли вообразить, что законодательная власть, переданная только в женские руки, произвела бы на свет безобразия и несчастья, подобные тем, которые разорили нашу планету посредством исключительно мужского законодательства». Томпсон считал, что мужчины только выиграют, если перестанут «жертвовать прелестями равенства… ради вульгарных удовольствий господства».

В середине XIX в. движение за права женщин принимает отчетливые организационные формы. В США в 1840-х, в Англии в 1850-х, во Франции и в Германии в 1860-х, в Скандинавских странах в 1870-х – 80-х годах женское движение набирает силу, требования феминисток в разных странах выливаются в формы общественных кампаний и политических акций.

Феминистское движение в это время рассматривается как «первая волна» феминизма потому, что это была именно волна – волна протестов против положения женщин в обществе и волна борьбы за изменение этого положения – большое количество женщин и их сподвижников во многих странах выступили за изменение законодательства и улучшение социального положения женщин. В ряде европейских стран и США в этот период образуются самостоятельные женские организации, требующие независимости женщин и уважения их прав.

На начальной фазе движения, как в Европе, так и в США, вопросы о праве участия женщин в голосовании не были центральными, главными были проблемы законодательных реформ и, в первую очередь, вопрос о доступе женщин к высшему образованию. Первые феминистки поднимали проблемы, касающиеся практически всех существовавших институтов: законодательства, политики, экономики, религии, образования, семьи, сексуальности и даже определения женственности. Активистки борьбы за женское равенство в середине XIX в. опирались на представление о неравенстве как следствии некой ошибки, законодательного несовершенства и полагали необходимым привлечь общественное внимание к данной проблеме. Всюду женщины боролись против двойных стандартов в отношении полов. Следующим этапом была постановка вопроса о праве голоса для женщин как средстве для обеспечения законодательных реформ.

Самым успешным в середине XIX в. оказалось феминистское движение в США. Американские феминистки приняли активное участие в ожесточенной борьбе за отмену рабства. В 1830—1850 гг. они работали во многих группах и организациях аболиционистского движения и тысячами подписывались под петициями. Однако вскоре участницы этого движения поняли, что даже для своих соратников-мужчин они не являются равноправными личностями. Особенно это стало очевидно на Всемирном конгрессе противников рабства, состоявшемся в Лондоне в 1840 г., когда из зала заседаний были выдворены все женщины-делегатки. Позже одна из основательниц американского женского движения Элизабет Кэйди Стэнтон отмечала, что эта дискриминация по половому признаку на лондонском форуме реформаторов «подтолкнула многих женщин к новому образу мыслей и действий». Участвуя в движении против рабства, женщины осознали сходство своего положения с положением рабов.

19 июля 1848 г. в городе Сенека-Фоллз (штат Нью-Йорк) участницами и участниками движения против рабства, была подписана «Декларация чувств». Декларация начиналась словами: «Мы считаем самоочевидным следующие истины: все мужчины и женщины рождены равными – Господь наделил их определенными неотъемлемыми правами: к таковым относятся жизнь, свобода и стремление к счастью; для защиты этих прав учреждаются правительства, власть которых зиждется на поддержке народа». И далее: «… Принимая во внимание полное отсутствие гражданских прав у половины населения этой страны, социальную и религиозную неполноценность этой половины, принимая во внимание вышеупомянутые несправедливые законы, а также то, что женщины чувствуют себя оскорбленными, угнетенными, обманным путем лишенными своих священных прав, мы требуем, чтобы им были немедленно обеспечены все права и привилегии, которые принадлежат им как гражданам Соединенных Штатов…» Одиннадцать резолюций включали в себя требования для женщин гражданских прав в различных сферах (право на образование, собственность, развод, оплачиваемый труд и участие в политической и религиозной жизни общества), и отдельная резолюция требовала предоставления женщинам права голоса. Участницы съезда выступили также за отказ от двойного морального стандарта, с помощью которого женщины за отступление от нравственности изгоняются из общества, а мужчины тем же обществом за те же проступки практически не осуждаются.

Декларация стала поворотным пунктом в истории американского и мирового феминизма, положив начало формированию его либерально-реформистского направления, а также начало организованному движению американских женщин за свои права. Участницы и участники встречи в Сенека-Фоллз не отрицали существующего общественного порядка, но желали расширить правовую защиту женщин и дать им равные с мужчинами права, в частности – избирательные.

Ведущим течением феминизма XIX в. стало либеральное направление, основная идея которого заключалась в том, что «поскольку женщины – такие же разумные существа, как и мужчины, они должны обладать теми же юридическими и политическими правами». Либеральные феминистки требовали прекращения правовой, экономической, социальной зависимости женщин, реформ в области права собственности, образования, развода, а также предоставления женщинам равных с мужчинами политических прав. Феминистки требовали пресечения насилия в семье, защиты материнства, права заниматься торговлей и предпринимательской деятельностью.

Умеренное крыло американского женского движения возглавили Люси Стоун (одна из первых женщин, открыто заговорившая о женских правах) и писательница Джулия Уорд Хоу. Они основали в 1866 г. Американскую ассоциацию равных прав (American Equal Rights Association), которая сосредоточила свои усилия на получении женщинами избирательных прав. Активистки Ассоциации считали, что это поможет решить более широкий круг проблем (например, равные права при разводе, право отказывать мужу в интимной близости, расширение экономических возможностей для женщин).

В 1869 г. лидеры более радикального крыла женского движения Элизабет Кэйди Стэнтон и Сьюзен Браунелл Энтони основывают Национальную ассоциацию суфражизма (National Woman Suffrage Association), которая принимала в свои ряды только женщин. При этом Э. Стэнтон была категорически против сведения движения к одной лишь задаче получения избирательных прав и говорила о том, что «угнетенное положение женщины включает в себя не только отсутствие гражданских и юридических прав, но и ее сексуальную эксплуатацию», которая, в свою очередь, является «следствием экономического положения женщины и всей системы общественных и религиозных догм». Стэнтон считала, что неумеренная сексуальность мужчин влечет за собой деградацию и унижение женского пола.

С середины XIX в. берет начало противостояние либерального движения за права женщин и марксизма. Последователи К. Маркса и Ф. Энгельса открыто критиковали либеральных феминисток как выразительниц интересов лишь образованной и сравнительно обеспеченной части женского населения и рассчитывали привлечь на свою сторону тех, чьи интересы оказались обойдены либералками – прежде всего женщин из рабочей среды. Вынужденные нести двойное бремя – семейных забот и работы на фабрике, – работницы и жены рабочих оставались в то время социально пассивными.

Взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса положили начало развившимся позже социалистическому и марксистскому направлениям в феминизме. Марксизм первым в мировой истории идей рассмотрел проблему принуждения не как однонаправленного процесса, но как процесса взаимодействия, в котором участвуют и угнетаемые (в классическом марксизме – пролетарии, а в марксистском феминизме – женщины).

В своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельс объединил появление частной собственности с закабалением женщин: «ниспровержение материнского права было всемирно-историческим поражением женского пола. Муж захватил бразды правления и в доме, а жена была лишена своего почетного положения, закабалена, превращена в рабу его желаний, в простое орудие деторождения». То есть подчинение женщин, с точки зрения марксистов, совпало с возникновением частной собственности и классового общества.

В XIX – нач. ХХ в. феминистки с марксистскими взглядами составляли меньшинство. Либеральный же феминизм быстро развивался, сторонницы его преобладали. Во второй половине XIX в. и в Старом, и в Новом Свете образованные женщины привилегированного класса стали активнее включаться в общественную жизнь, требуя политического равноправия. Основные центры борьбы за него оказались в это время в Англии и США, отчего английский термин «суфражизм» (англ. «suffrage» – избирательное право), означающий борьбу за избирательное право, вошел в историю как определение политического направления в феминизме.

Суфражистки верили, что, имея легальную возможность голосовать на выборах, женщины вскоре освободятся от всех форм дискриминации. В 1868 г. под руководством английской феминистки, писательницы и доктора права Миллисенты Гарретт Фоссет, была создана «Национальная федерация суфражистских обществ» (НФСО). Основными методами ее были просветительская работа, подача петиций в парламент, лоббирование в парламенте своих интересов через симпатизирующих суфражисткам политиков. В течение года НФСО объединила 5000 членов. Она действовала под девизом «Вера, Настойчивость и Терпение» и признавала борьбу только либеральными методами. Организация издавала много брошюр, подавала петиции, устраивала большие митинги.

Когда в 1888 г. феминистки разных стран объединились в «Международный совет женщин», сторонницы борьбы за право голоса составили в нем самую значительную часть. Входившие в него участницы британской НФСО (около 50 000 женщин) организовывали демонстрации, шествия, банкеты и пикники, туры по стране, приемы, встречи с религиозными и женскими организациями.

И тем не менее в Англии принятие закона о праве женщин голосовать не только на местных, но и на парламентских выборах всё откладывалось. Это привело к разочарованию ряда участниц НФСО в либеральных методах борьбы. Недовольные объединились вокруг радикальной феминистки Эммелин Панкхёрст и ее дочерей Сильвии и Кристабель. Руководимое ими Манчестерское отделение НФСО в 1903 г. заявило о своем преобразовании в «Женский социально-политический союз» (ЖСПС), который предпринял серию решительных действий и породил новое направление в суфражизме – милитантство.

Таким образом, суфражистская кампания Великобритании делится на два противоположных течения: на конституционных сторонниц равноправия (suffragists) и воинствующих суфражисток (suffragettes). Сторонницы равноправия (suffragists) соблюдали правила игры, следуя усвоенным понятиям о респектабельной женственности и поведении леди. Суфражистки (suffragettes) же начали устраивать марши, демонстрации, беспорядки, стали атаковать палаты парламента, их судили и заключали в тюрьмы, то есть они бросили вызов устоявшимся представлениям о роли женщины. Они раскололи патриархатную культурную гегемонию, прервав исключительно маскулинистские высказывания. Отвага суфражисток перед лицом опасностей голодовок и насильственного кормления (которое испытали на себе более тысячи женщин) означала, что, конечно, их не следует считать хрупкими и робкими созданиями, нуждающимися в мужской защите. Более того, выбранная их противниками тактика, в частности сексуальное насилие, к которому иногда прибегала полиция, на практике выявила суть этой «защиты».

Если интересы умеренных суфражисток были представлены в программных требованиях Лейбористской партии (создана в 1900 г.), что укрепляло сотрудничество женщин и мужчин в политике (в 1904 г. был создан «Международный альянс за избирательные права женщин», объединивший и мужские, и женские организации), то «милитантки» твердили о своей внепартийности и отказывались сотрудничать с мужчинами. Их организация признавала только участие женщин. Пропагандировались воинственные методы привлечения внимания к требованию права голоса для женщин: милитантки разбрасывали листовки с гостевой галереи парламента, приковывали себя наручниками к перилам в общественных местах, устраивали несанкционированные митинги и шествия, разбивали камнями окна правительственных зданий, а оказавшись в тюрьме – объявляли голодовки в знак гражданского неповиновения.

На последних этапах действия суфражисток в Англии начинает складываться и международное женское движение. Вообще, характерной особенностью феминистского движения этого времени было стремление к женской солидарности и международному сотрудничеству. Женщины разных стран осознавали общность своего жизненного опыта и проблем, что нашло воплощение в идее сестринства и создании интернациональных женских организаций. Как уже отмечалось, в 1888 г. феминистки разных стран объединились в «Международный совет женщин», а в 1904 г. был образован «Международный женский суфражистский альянс», в который вошли суфражистки США, Канады, Великобритании, Германии, Нидерландов, Норвегии и Швеции. Активистки организации ежегодно проводили тысячи митингов, миллионы листовок о бесправном положении женщин распространялись в самых отдаленных уголках земного шара. В более чем пятидесяти странах появились женские национальные советы, регулярно стали проводиться международные женские конгрессы.

Своеобразным течением в феминизме начала ХХ в. были анархо-феминистские организации. Теоретиком анархо-феминизма считается американка Эмма Голдман («Красная Эмма»), полагавшая, что женщину освобождает не право голоса или право выбора работы, а личная самостоятельность, психологическая независимость и свобода от норм «общепринятой нравственности»: «Настоящая эмансипация начинается не на избирательных участках и не в судах. Она начинается в душе женщины». Анархистская критика Э. Голдман распространялась на семью и материнство: их она считала основными ограничителями сексуальной свободы женщины.

Если в Европе феминистки боролись за изменение именно и только своего социального положения, за эмансипацию, за обретение собственного голоса, то в России женщины по многим позициям (например, экономическим) имели больше возможностей. А вот как таковой гражданин Российской империи, вне зависимости от пола, по-прежнему был бесправен. И поэтому феминистки, или как их называли в России, «равноправки», готовы были вместе с мужчинами бороться за освобождение российского гражданина от тотальной власти государства. Нерешенность проблем буржуазно-демократического переустройства страны, отсутствие демократических свобод, подавление гражданских свобод личности, препятствия в развитии самостоятельных и независимых граждан, привели русских феминисток к отстаиванию прав не только собственной социальной группы, но и всех других категорий населения страны. «Равноправки» сосредоточили свое внимание и усилия на достижении равноправия всех граждан России перед законом, на освобождении личности из-под репрессивной власти государства. Таким образом, деятельность женских организаций в России предстает как общеполитическая – она соединяла освобождение женщин с освобождением всего народа. Лозунг первой женской политической организации «Союз равноправности женщин»: «Ради народного блага будить самосознание и самодеятельность масс; ради раскрепощения женщины – будить самосознание и самодеятельность женщины».

Однако к концу ХIХ в., когда общественность России заговорила о конституции, о всеобщем избирательном праве, стало очевидно, что мужские и женские взгляды на дальнейшее развитие общества по пути прав и свобод начали расходиться. Избирательный закон 1905 г. нарушил баланс гендерного политического равенства в российском обществе – равенства в бесправии. Теперь мужское население страны стало легитимным участником политического процесса. И вслед за ним русские феминистки поднялись до постановки идеологических целей для себя – получения политических прав, в частности права голоса. До 1905 г. женщины пытались найти свое место в «общем деле», в едином строю с мужчинами в борьбе с самодержавной патриархальностью Российского государства. Борьба женщин в рядах рабочего, социалистического, коммунистического движения являлась борьбой за права мужчин. Но после принятия Избирательного закона женщины сместили свой интерес на борьбу с дискриминацией по признаку пола в самих демократических движениях, они стали определять гендерное неравенство как основу социальных конфликтов.

На волне переломного момента для всей российской истории, когда активность людей была велика, и столь же велико было количество не решаемых властью проблем, 19 марта 1917 г. состоялась манифестация, организованная Всероссийской Лигой равноправия женщин в Петрограде. В шествии, чтобы добиться избирательного права для женщин, приняли участие около сорока тысяч человек. Эта задача объединила разных представителей общества, которые не могли мириться с тем, что половина населения Российской империи оставалась бесправной в то время, когда в жизни страны менялось очень многое. Избирательное право женщинам в России было предоставлено еще до октября 1917 года. После Октябрьской революции было провозглашено и законодательно закреплено гендерное равенство. Женщины в СССР получили столько прав и возможностей, сколько у гражданок не было, пожалуй, ни в одном другом государстве. Но они так и не стали действующим коллективным субъектом, защищающим свои интересы и привносящим в политику свою субъективность. Им не удалось изменить культурные нормы традиционного общества, которые стояли на пути к свободной женской личности, создать условия для жизни и деятельности «новой женщины», как об этом мечтали русские феминистки. Проблема автономии, самоопределения женской личности, ее индивидуальности и ценности, вынашиваемые уже в среде первых феминисток в революционных кругах, а затем в советских, уступили место идее общинности и нивелирования личности, индивидуальные интересы были принесены в жертву общественным функциям.

После завоевания права голоса женщины разных стран добились и выполнения ряда других феминистских требований, касающихся брака, опеки над детьми и права на профессиональную карьеру. Однако разногласия между приверженцами «феминизма равенства» (женщина и мужчина – равноправные личности) и «феминизма различий» (у женщин и мужчин разные ценности), ранее объединенных общей борьбой за право голоса, резко обострились. Дебаты сторонниц «феминизма особых прав» со сторонниками женского равноправия в Британии и США способствовали привлечению внимания общества к протекционистскому законодательству, ориентированному на защиту прав женщин, в частности – инициировали принятие законов о женщинах, работающих на вредных для здоровья производствах. Сотрудничая с лейбористами в Англии, феминистки вынудили правительство поставить на общественное обсуждение идею государственной помощи женщинам, в частности – через выплаты пособий по беременности, родам и на воспитание детей (кампания за «семейные пособия» Элионоры Рэтбоун 1929 г. в Британии). Конечно, это не решало проблему женских свобод: мать оставалась привязанной к ребенку, отец по-прежнему трудился в общественной сфере, а ребенок так и не становился объектом общественной заботы. И всё же госпомощь давала почувствовать общественную значимость репродуктивного труда. В 1930-е годы феминистские организации ряда европейских стран вели активную пропаганду противозачаточных средств, заставив вынести на общественное обсуждение и другие вопросы репродуктивных технологий (об абортах, о финансировании государственных гинекологических клиник и др.).

Феминизм «первой волны» часто оценивался как не вышедший на новый уровень отношения к женщине. Феминистское движение не было направлено на изменение всей общественной системы (гендерной в том числе), не отличалось идеологической сплоченностью и массовостью. В 1920-е годы женщины получили законодательную независимость, и политические ориентиры, ранее служившие мобилизующей силой всего женского движения, были утрачены. Лозунги социально-политического равноправия женщин в большинстве стран цивилизованного мира оказались переведенными в формально-юридические акты и были закреплены в них.

На достижение политического равноправия у женщин ушло примерно лет семьдесят (например, в Англии), то есть три—четыре поколения. Это – весьма значительный срок, он указывает на ту враждебность, резистентность (сопротивляемость), с которой общество встретило женщин, выдвинувших эти лозунги. Потребовалось создать мощнейшее международное движение, использовать давление и шантаж правительств, протесты, парады, аресты, голодовки в тюрьмах, и даже положить на алтарь борьбы несколько героических жизней для того, чтобы наконец право голосовать для женщин стало реальностью. В итоге внешне всё выглядело так, что женщины добились искомого. И после решения почти во всех развитых странах вопроса о праве женщин голосовать на выборах, а также после изменения в пользу женщин ситуации с их первоочередными экономическими правами, «первая волна» феминизма исчерпала свой потенциал и сошла на «нет».

«Вторая волна» феминизма стала подниматься к 1960-м годам. В США это было связано с движением за гражданские права чернокожих, а в Западной Европе – с сексуальной революцией. В русле этих движений женщинам пришлось решать разноплановые задачи: с одной стороны, именно в 60-е годы ХХ века феминистками стала разрабатываться концепция патриархата как строя, в котором дискриминация женщин узаконена и где осуществляется фемицид (или, как писала Андреа Дворкин, «гИноцид»), строя, где процветает культура насилия; а с другой стороны, феминистская теория обратила внимание на женскую сексуальность, на ее отличия от мужской, на насильственное навязывание официальных сексуальных политик и практик.

Идеологическое начало «второй волне» феминизма положила книга Симоны де Бовуар «Второй пол» (1949 г.), которая заставила женщин задуматься о своем неизменном положении в меняющейся картине мира, о своих постоянных вторых ролях в цивилизации, где солируют мужчины. После этого труда стала набирать силу критика современного общества как принципиально не способного осуществить идею равноправия полов в рамках проводимых политик.

Стремясь отграничиться от традиционного, идущего еще от «первой волны», феминистского либерального движения, предлагавшего решение женского вопроса путем изменения существующего законодательства, участницы нового феминистского движения – радикального – пришли и к новому пониманию политики. Под политикой стал пониматься не ограниченный мир партийной жизни или избирательных кампаний, но отношения власти, пронизывающие всё общество и всю культуру сверху донизу. Власть – это иерархические отношения господства – подчинения, которые существуют не только в государственных социальных структурах, в бизнесе и в политике, но и в культуре (язык, искусство, архитектура, наука, экология, религия и т. п.) и в приватной сфере отношений между людьми (в семье, любви и интимной жизни). Личное является политическим, потому что и личные отношения пронизаны отношениями власти (господства – подчинения) и не могут быть изменены без преодоления последних. Частная жизнь также является политической сферой. Семья и брак в патриархатном обществе – это орудия эксплуатации женщин.

Радикальные феминистки 60-х годов ХХ века призвали к пересмотру основ общественного устроения. Их призыв был радикальным по сути и по выражению. Они выступали против института брака, за репродуктивную свободу, за свободу от навязываемых гендерных ролей, против религии как социального института, за свободу от капиталистической эксплуатации и против капитализма в целом. Один из лозунгов, выдвинутых в то время, гласил: «Ни мужа, ни Бога, ни господина!» Они стремились вырвать радикально, с корнем (radix [лат.] – корень) те проблемы, с которыми сталкиваются женщины в обществе патриархата, а не просто оборвать листики с дерева общественного устройства. Поскольку стратегия радикальных феминисток предполагала революционную перестройку общества, соответствующими были и акции, призванные шокировать публику: они захватывали заложников, срывали сеансы порнофильмов, бойкотировали мероприятия, отличавшиеся особым сексизмом и цинизмом по отношению к женщинам. Их демонстрации часто проходили в экстравагантной форме. Хрестоматийным примером стал бойкот Радикальной партией Нью-Йорка конкурса «Мисс Америка» в 1968 году. По сути эта акция стала первой, когда радикальные феминистки выступили столь ярко и когда о них заговорили все американские СМИ. И кстати, не только американские, вот как описывал ситуацию советский публицист Генрих Боровик: «… во время конкурса красоты группа женщин устроила демонстрацию протеста против фальши, искусственности, лицемерия… Серьезная демонстрация закончилась с юмором. В противопожарной бочке был разведен огонь и в нем символически были сожжены пара фальшивых ресниц, парик и даже один бюстгальтер». Шоу «Мисс Америка» было выбрано не случайно, это – концентрация таких американских «традиционных ценностей» как расизм, капитализм, сексизм, милитаризм и им подобных.

Радикальные феминистки ввели в оборот противопоставление патриархатного современного общества, построенного по законам иерархии, господства и подчинения, насилия, на принципах властного доминирования, на основе «мужских» ценностей, андракси – обществу идеальному, не иерархичному, с горизонтальной структурой, в основе которого лежали бы «женские» ценности, гинакси.

Асимметрия во взаимоотношениях полов пронизывает все сферы, начиная с политической и заканчивая сексуальной. «Сексуальность» – центральная категория для радикального феминизма. В ней наиболее наглядным образом проявляются властные отношения, в ней концентрируется власть. Сексуальность не задана биологически, она социально конструируема и исторически изменчива. Исторические трансформации, через которые проходило человечество, сообразно своим изменениям организовывали тела, удовольствия и желания, частную и публичную жизнь граждан. Сексуальные существа – это в то же время и социальные существа, а следовательно конструирование культурной и институциональной жизни общества связано с формированием сексуальности индивидов и сексуальных кодов в частности. Последние принимают форму «нормализации» гетеросексуальности и институализации угнетенного положения женщин.

Мужской пол и в сексуальных отношениях, и в иных других занимает, безусловно, привилегированное положение. Сначала это связывали с ответственностью женщин за репродуктивную функцию, которая отнимала у них все силы и время и «требовала» покровительства со стороны мужчин. Затем стало понятно, что такое положение возникло насильственным путем и удерживается им же, что оно не обусловлено биологически и не может быть оправдано социальной целесообразностью. Дискриминация женщин (как и любой другой группы населения) – это всегда социальное зло.

В это же время поднимается «вторая волна» либерального феминизма, предложившего в качестве нового реального объекта социальной борьбы стереотипы, мешающие реализовать добытые на предыдущем этапе феминистского движения права – равное представительство в органах власти, равные права на образование, реформирование трудового законодательства и т. д. Самой известной работой либерального феминизма 1960-х годов стала книга Бетти Фридан «Загадка женственности» (1963), в которой разоблачены мифы о роли женщины как только домохозяйки и воспитательницы детей. В книге Фридан утверждается архаичность и реакционность такого подхода, который полностью лишает вторую половину рода человеческого возможности проявить свои таланты и реализовать скрытые возможности, вытесненные заботами о доме и семье.

Однако вопросы равноправия, равенства с мужчинами теперь уже не стояли в повестке дня. Работы представительниц радикального феминизма, как правило, делали акцент на традиционной бинарной оппозиции биологических полов – мужского и женского (например, «Диалектика пола: проблема феминистской революции» Суламифь Файерстоун). Теперь на первый план вышли различия. А различия объединить не могут. Даже отличия от мужчин не приводят женщин к солидарности. Поэтому «вторая волна», не набрав мощи «первой», ушла в песок теоретизирования.

В рамках структурализма и символического лакановского психоанализа зарождается движение так называемой феминисткой критики: Юлия Кристева, Люси Иригарэ и другие. Центром развития феминистских идей становятся группы роста самосознания, в которых на основе психоаналитической традиции опоры на личный опыт и частные истории (так называемые case studies), переосмысляются стереотипы восприятия и оценки различных ситуаций. Из практики этих групп вырастают специальные образовательные программы для женщин и, наконец, обязательная в США для всех социальных профилей дисциплина о женщинах (womenstudies), а уже позже – с 1990-х годов – во многом оппозиционная ей учебная и исследовательская дисциплина – гендерные исследования (genderstudies).

Одной из центральных тем исследований становится проблема субъективности и идентичности субъекта, в том числе сексуальной идентичности, но также и национальная, и культурно-историческая, и возрастная самоидентификация субъекта. Задача состояла в том, чтобы мыслить различное.

Рози Брайдотти исследует систему властных отношений, которые формируют основные характеристики субъективности. Брайдотти предлагает проект высвобождения женской идентичности, оказавшейся встроенной в иерархическую систему определений, – «политический проект номадизма». Стать номадой (от греческого «номас» – кочевник) – обрести гибкую позицию в отношении своего места, своей роли, своей исключительности, в том числе своего языка. В этой гибкости и активности и состоит способ сопротивления властным структурам. Номадичность позволяет выйти из маскулинной иерархии.

Джудит Батлер считает необходимым провести своеобразную деконструкцию гендера: критически рассмотреть его обусловленность властными отношениями. Гендер – флуктуационная переменная, меняющая свое значение. Самоидентификация связана не с сущностью, а с поведением, которое носит прежде всего имитационный характер, подстраивается под те нормы, что заданы властными структурами, чтобы вписаться в социум. Батлер утверждает перформативность гендера.

Развитием дискуссий о гендере стала квир (queer) – теория. Вводя в оборот термин «квир-субъект», Тереза де Лауретис не связывала его с тем или иным биологическим полом, она подчеркивала внеположенность такого субъекта: он вне иерархически организованных ценностей, он вне центрированного нормативного общества и культуры, он оказывается тем нарушителем порядка и традиций, который своим эксцентричным поведением ставит под сомнение сам порядок, саму нормативность. Предметом квир-исследований являются все формы деконструкции гендера, то есть все формы нарушения устойчивых традиционных представлений о сексуальных идентичностях. Сексуальность мыслится как социальный конструкт, многообразный и меняющийся.

Постмодернистское развитие феминизма, уводящее последний в гендерные исследования, квир-теорию и к «множественным феминизмам», подрывает феминистское движение изнутри. Феминистки отказываются от понимания женской сексуальности, общей для всех женщин. И переходят к плюрализации гендерных определений. Невозможно выделить группу «феминной» идентичности, если «женское» растворяется в этническом, классовом, возрастном, а главное – во множественности не поддающихся никакой классификации идентичностей. Если понятие женской идентичности оказывается конструктом, то и существование понятие «женского» сомнительно. Если нет и не может быть, с точки зрения постструктурализма, никакого фиксированного значимого опыта, как нет фиксированного цельного субъекта и соответственно некой исходной предданной идентичности, может ли «опыт» по-прежнему занимать центральное место в феминистских исследованиях – вопрос. Провозглашая «смерть субъекта», постструктурализм «убивает» и женщину как понятие.

Таким образом, получилось, что к концу ХХ века феминизм практически сошел на «нет»: теоретики увлеклись такими конструктами как гендер и квир, а практики женского движения стали мериться дискриминациями, как мужчины фаллосами, – у каких женщин гнет тяжелее: у чернокожих, или лесбиянок, или крестьянок, или одиноких матерей, или у чернокожих крестьянок и т. п. Поэтому, на наш взгляд, говорить о «третьей волне» феминистского движения – это выдавать желаемое за действительное. Она разбилась о волнорез патриархатного девиза «Разделяй и властвуй!» и брызгами рассыпалась по разным феминистским организациям, группам и группировкам. В XXI век феминизм вошел раздробленным, без объединяющей цели, теоретической основы, тактики и стратегии. Можно сказать, что феминизм испытывает кризис в своем развитии. И это объяснимо, тем более в ситуации общего кризиса фаллогоцентрической цивилизации.

II. Кризис патриархата

и продолжающаяся дискриминация женщин

Патриархат как общественный строй – не богом данное построение общества и не естественное явление природы. Прежде чем человечество вступило в стадию развития, которую потом назвали патриархатом, оно прошло период становления – его иногда называют предысторией, потому что записей об этом периоде нет. Как бы там ни было, но патриархат начался не сразу, до него человечество проделало определенный путь. И раз у патриархата было начало, значит, он неизбежно придет и к своему окончанию.

Патриархат – это строй в развитии человеческого общества, в основе существования и развития которого лежат определенные принципы, ценности. Их можно назвать патриархатными или «мужскими» (так как при патриархате именно мужчины осуществляют свою власть над природой, над женщинами и над собой), это – андракси. К ним относятся:

1. индивидуализация, абсолютизация единичности, «свобода» атома в противоположность множественности, многообразию, совместности и коммуникации;

2. приверженность вертикали, иерархическому построению общества, в противоположность горизонтали, ризоме, гетерархии – системе, образованной пересекающимися, разнообразными и одновременно сосуществующими структурами организации;

3. упрочение власти, повсеместное насаждение властных отношений, пронизывающих всё общество, в противоположность принципам саморегуляции и равноценности;

4. культура насилия (насилие – это превосходящие меру необходимости силы одной стороны, направленные на унижение другой), в противоположность силам, направленным на поддержание, созидание;

5. принципы овладения, обладания, собственности (иметь, а не быть), в противоположность стремлению быть, а не иметь;

6. развитие субъектно-объектных отношений, когда в другом человеке видят не равную личность, а объект собственных интересов, средство для достижения своих целей и просто используют его, в противоположность субъектно-субъектным отношениям, которые выстраиваются из позиции глаза-в-глаза, на равных, когда в другом человеке видят личность и стремятся к развитию этой личности, когда благо другого человека становится целью собственной жизни;

7. принцип отчуждения, на основе которого патриархатом выстраивается мир мертвых вещей и отношений, отчужденный мир под знаком Танатоса, в противоположность миру, дарующему жизнь, под знаком Эроса;

8. ценность условной «отцовской» любви, когда любят за что-то: за заслуги и оправданные ожидания – в противоположность безусловной «материнской» любви, когда любят ни за что и несмотря ни на что;

9. рациональность, рассудочность, построение системы знания на основе количественного анализа действительности, на основе измерений, в противоположность знаниям, полученным на основе целостности эмоционального интеллекта, разума;

10. представление о мире как о жестком, убивающем живое порядке, устанавливающем превосходство принципов над спонтанностью жизни, в противоположность восприятию мира как хаоса животворящего, где всё возможно.

Если говорить в целом, то патриархат построил общество мертвое, зашедшее в своем развитии в тупик. Последствия того процесса отчуждения, о котором писали еще просветители, в XX веке проявились в кризисе человека и в кризисе всей фаллогоцентрической цивилизации. Основная причина кризиса как раз и кроется в процессе отчуждения. С точки зрения марксистской концепции отчуждения человек утратил контроль над тем, что он сам создал. Человек – это творец, чья целенаправленная и спланированная деятельность отделяет его от животных, в отличие от которых «человек производит, даже будучи свободен от физической потребности, и в истинном смысле слова только тогда и производит, когда он свободен от нее» (К. Маркс). Но постепенно эта его деятельность, которая прежде являлась выражением человеческого творческого потенциала, становится просто средством для достижения цели – денег. Человек развивает технику и не развивает себя. Сценарии техногенной катастрофы хорошо описаны в литературе и кинематографии ХХ века. Производство становится отчужденным, навязанным действием. А женщина превращается в упакованный, рыночный товар и, таким образом, она отчуждается от собственного «я» и собственной сексуальности.

Философы ХХ века видят источник отчуждения практически во всякой деятельности, которая опредмечивает человеческую рациональность и обнаруживает в человеке волю к власти. Получается, что отчуждение тождественно опредмечиванию, так как предмет, созданный человеком, непременно приобретает черты самостоятельности. Результат деятельности отделяется от самой деятельности, и при этом всё, что выпадает из процесса, впадает в противоположное ему состояние, а следовательно, становится чужим для него, отчужденным; всё, что не подпитывается «живыми соками» жизнедеятельности, становится мертвым. Застывшая структура чужда жизнедеятельности. Рациональная организация общества – это и есть отчужденная застывшая структура. Отчуждение как бы разрывает человека, вычленяя рассудок из целостного его существа, отделяя структуру от жизни.

В ХХ веке явление отчуждения приобрело не свойственную ему до сей поры тотальность, проникая во все стороны бытия, начиная от личной жизни человека, его интимного «Я», и заканчивая единым околоземным пространством. Экологическое направление в науке возникло как ответ на отчуждение человека от природы, от естественной стихии, из которой он вышел и которой теперь противостоит.

Патриархатное общество, организуясь, выполняло репрессивные функции – обуздывало стихийные творческие импульсы, индивидуальные желания, природную энергию. Культура направлялась на овладение силами природы, как внешней по отношению к человеку, так и его собственной. Однако овладевать природой люди фаллогоцентрической цивилизации научились, только подавляя ее. Два начала: стихийное, животворное, природное и культурное, регламентирующее, упорядочивающее, умерщвляющее – столкнулись и оказались в пограничной ситуации «кто кого?». Чем в бóльшей мере человек овладевает силами природы, чем выше уровень социальной организации, культуры, тем в бóльшей мере проявляется подавление и порабощение.

При своем становлении человек, стремясь уйти из-под власти природы, вырваться за ее границы, старается подчинить себе природу. То есть выделение человека из природы идет путем отделения, овладения и подчинения ее себе. Но овладение внешней природой, при условии, что человек сам есть порождение и часть природы, возможно только при условии подавления внутренней, то есть всего импульсивного, непосредственного, жизненного. Принцип господства над природой трансформировался в господство человека над собой, человека над человеком и еще дальше – в господство безличных, всеобщих структур жизни, деятельности, мышления и даже бессознательного над единичным, индивидуальным, личностным человеком.

Принцип господства лежит и в основе технологической рациональности, определяя ее форму, которой присущи: калькуляция, инструментальность, тождественность, замкнутость, отсутствие саморефлексии, а следовательно, и саморазвития, воображения. То есть всякое стремление к упорядочению и структурированию человеческого и природного миров – это насилие. Так что при всё большей «покоренности» мира он становится всё более чуждым, и при всё большей его рационализации он становится всё более насильственным и непонятным.

Рациональность оборачивается объективной рациональностью, отделяющейся от человека и обретающей свою логику и историю. Она представляет собой человеческое начало, вторгшееся в природную действительность, но затем это начало так далеко отошло от живого человека, что стало чуждым и враждебным ему, противостоящим его субъективности как объективность. Рациональность убивает всё живое и создает мертвый мир цифр, техники, ограничивающих и опредéливающих понятий, абстракций. В основе всякого человеческого культурного творчества лежит власть над природой. И исконно человек рассматривает любое увеличение власти как безусловный прогресс, но затем сама власть абсолютизируется, отделяется и становится силой, независимой от субъекта, она развивается самостоятельно, исходя из логики вопросов, которые ставит наука, техника, политическая организация государства. Властные отношения пронизывают всё общество. Если смысл культуры заключается в том, чтобы гарантировать человеку безопасность, защиту от стихийных сил природы или социума, то на сегодняшний день она сама составляет опасность для человечества. У человека нет власти над своей властью.

Общество отчуждено от человека. Оно представляет собой не живое развивающееся содружество заинтересованных друг в друге людей, а структуру властных отношений, систему вещной зависимости, в которую попадают люди, так как отношения, складывающиеся между индивидами, выступают в виде анонимных вещных сил. Индустриальное общество, носящее рассудочный, инструментальный, функциональный, технический характер, объявляется «неудавшейся цивилизацией», когда человеческие связи разрушены, люди разобщены, но от распада социум удерживается отчужденными и овеществленными отношениями. Эти отношения возвышаются над индивидами как символ власти над всем и вся, следовательно, и над человеком. Субъект пошел по пути насилия над миром и сам подпал под эту отчужденную от него мощь.

Государство стало машиной по производству предметов потребления, потребностей, потребителей и общества потребления. Человек делается винтиком этого механизма, управляемого бюрократическим аппаратом и производящего с помощью средств массовой информации стандарты чувств, стереотипы мыслей и правила поведения. Общественные учреждения и овещненные отношения приобрели такую полноту власти над отдельными личностями, что те превращаются в функции общественной организации и теряют свою самобытную, не тиражируемую индивидуальность. В обществе отчуждения неповторимо-индивидуальное, личное поглощается общим, безлично-универсальным; человеческая свобода подчиняется общественной необходимости; происходит утверждение среднего человека и уравнивание всего и вся по среднестатистическим меркам – вплоть до медицинского лечения. Индивид современного общества ощущает себя как бы «заданным» во всех существенных измерениях своей жизни. Свойства личности, добытые и развитые на долгом, мучительном пути предшествующего социально-исторического процесса, подвергаются репрессии со стороны массы.

Человека, испуганного величием природы и возжелавшего власти над ней, охватывает чувство бессилия, ощущение того, что его собственная жизнь вышла из-под контроля (как в стихотворении «Ученик чародея» Иоганна Вольфганга Гёте) и находится во власти внешних, но им же созданных, сил. Жизнь теряет смысл, так как цели, которые ставил и ставит перед собой человек, не могут быть достигнуты, они ускользают и оборачиваются своей противоположностью. Ценности, накопленные духовным опытом человечества, также обессмысливаются, потому что они достаются индивиду даром, и цена, которую за них заплатил человеческий род, уходит в прошлое вместе с забытыми традициями; ценности девальвируются, и, таким образом, человек теряет ориентацию в мире. Индивид становится одиноким, а, чтобы не ощущать себя таковым, отказывается от собственного «Я» и растворяется в массе.

Одиночество рассматривается как отчуждение личности от ее истинных внутренних чувств, когда человек, стремясь приспособиться к обществу, начинает играть несвойственную ему, навязанную окружением роль. В обществе отчуждения отношения «Я» и «Другого» опосредованы нормами и законами, ограничивающими и даже исключающими свободную непосредственность субъектно-субъектных отношений. В обществе каждый человек для другого выступает объектом, так как отношения человека с человеком в виде социальных институтов приобретают социальное существование вне людей и над людьми и определяют связи их друг с другом. Мир ощущается чуждым, а человек – заброшенным в этот враждебный мир. Отсюда – чувство одиночества, обесценивания личной судьбы, бессмысленности жизни и, как следствие, или уход из жизни, или приспособление и превращение в роботизированного, бюрократизированного функционера, человека массы, неспособного к осознанию индивидуальной самобытности, даже не страдающего от отчуждения – попросту не чувствующего своей ущербности и, конечно, не испытывающего эмпатии к другим.

Абсурдность современного «безумного мира», к которому человек шел долгим путем рационализации, нечеловеческая власть вещных сил над личностями, превращение общества в механизм, работающий на принципах науки и техники, потеря человеком лица и обращение его в раба им же вызванных сил, утверждение общества тотального отчуждения – вот свидетельства кризиса личности, человека и общества, глобальный кризис патриархатной цивилизации. Изначальная проблема отчуждения трансформировалась в проблему кризиса, вызванного этим отчуждением, то есть объективацией, опредмечиванием человеческой субъективности, рационализацией, технизацией действительности.

Культура насилия и фемицид

Человечество построило фаллогоцентрическую цивилизацию, замешанную на отчуждении, когда общество отделено от природы, подчиняет ее себе, то есть вступает с ней во властные отношения, когда общественные структуры отделены от породившего их человека и осуществляют над ним власть, когда человек отделен от человека и каждый с каждым связан отношениями господства и подчинения. Властные отношения пронизывают всё общество и порождают культуру насилия.

Культура насилия – это решение любых проблем, вопросов, сложных задач взаимодействия и развития с помощью силы, причем часто отчужденной, институализированной силы, и поэтому представляемой как «высшая» и «неизбежная»; с помощью избыточной силы, направленной на подавление и унижение другого.

Все мы рабы силовых методов решения конфликта. Конфликты возникают на любом уровне и по любым вопросам – это нормальный процесс развития. Находить разрешение конфликтов можно различными способами, однако человечество в большинстве случаев прибегает к насилию, так как в обществе преобладают субъектно-объектные отношения, где субъект подавляет, овладевает и властвует над объектом, и неважно, что этим объектом может быть другой человек или группа людей со своим субъективными целями, ценностями и устремлениями. Особенно это заметно после формализации просительно-разрешительных отношений гражданина с властью в XVIII в., когда персональное рассмотрение просьб и жалоб было заменено стандартизированной системой бланков. Бюрократия – отчужденная от человека структура, осуществляющая насилие над тем, кто ее породил. Каждый новый акт насилия в отношениях множит жертвы и мучеников, поводы для ненависти и мести и с одной, и с другой стороны. Насилие порождает насилие. Жесткая силовая политика – это всегда выход даже из подобия правового поля, это массовое нарушение прав человека, незащищенность жизни, достоинства и собственности людей. Нагнетание «образа врага», дегуманизация противника апеллирует к низменным, атавистическим инстинктам толпы. Особая проблема – самосохранение инфраструктуры насилия вне зависимости от того, нужна ли она для решения вызвавших ее к жизни проблем. Как и властные отношения, насилие невидимой сетью покрывает всё общество. Есть ли выход из этого замкнутого круга или, раз выпустив джинна насилия, мы вынуждены оставаться его заложниками? Силовые компоненты решения некоторых конфликтов неизбежно сохранятся. Но при этом принципиально важно, чтобы культура насилия перестала доминировать в политике, чтобы философия силового решения была заменена философией мирного урегулирования и общественного диалога, и чтобы была проведена грань между разумной силой и избыточной, то есть насилием.

Однако пока существует общественная иерархия, будут распространены в обществе и отношения власти, а значит, и насилие как питательная среда для власти и как механизм осуществления этих властных отношений. Мы живем в культуре насилия. Это вызвано тем, что в головах прочно сидят иерархические конструкции общество – природа, мужчина – женщина – ребенок. А также: форма – материал, проект – реальность. Человек берет глину и формирует из нее шар, не обращаясь к ее свойствам и тем формам, в которых они предпочли бы проявиться. Человек берет животное и сажает его в клетку, искусственно осеменяет, а потом съедает. Человек обожает другого человека и… «потребляет его на завтрак, обед и ужин». Некоторые выходят из этой связки доминирование – подчинение, активный – страдательный залог, например, путем осознания экологических проблем, отказа от принципов потребительства. Следующий шаг – это построение общества на других принципах, с новыми представлениями о неиерархическом устройстве мира.

В культуре насилия общество выше природы и эксплуатирует ее нещадно. Структуры власти, бюрократические структуры выше гражданина и дискриминируют его повсеместно. У мужчин социальный статус выше чем у женщин, поэтому от культуры насилия женщины страдают больше, хотя во многих государствах женщины имеют равные с мужчинами права, а следовательно, должны бы обладать и равным статусом.

Главный документ Великой французской революции «Декларация прав человека и гражданина» провозгласил: «Все люди рождаются свободными и равными в правах…». Но, как мы уже писали, используемое в этом предложении, слово «люди» (по-французски «l’homme») означает одновременно «мужчина» и «человек», а никак не «женщина». И таким образом, женщины остались по ту сторону общечеловеческих ценностей СВОБОДЫ—РАВЕНСТВА—БРАТСТВА. Так же как они остались вне гуманистических устремлений человечества. Гуманизм (от лат. Humanitas – человечность, humanus – человечный, homo – человек) рассматривает человека как высшую ценность и утверждает его как личность с правом на свободу, счастье, развитие, проявление своих способностей. Однако под «человеком» здесь опять же подразумевается только мужчина. Способности, развитие и счастье женщин предполагаются включенными в общечеловеческие ценности. Хотя самих реальных женщин по этому вопросу никто не выслушал. Им не дали право голоса. Даже их право на гражданство никак в Декларации не оговаривалось – ни в форме признания, ни в форме исключения. И это была не случайность или небрежность законодателей. Это была позиция умолчания.

Такая позиция сохраняется до сих пор: о женщинах очень редко говорят СМИ, если и пишут, то только о выполняемых ими функциях. В мире патриархата царствует мужчина. И когда говорят о человеке, то имплицитно подразумевают мужчину, и когда требуют гуманистических ценностей, то эти ценности не подрывают основ патриархата, не переворачивают баланс «мужское – женское» в пользу женского и даже не выравнивают его. Они просто делают наполнение прав среди мужчин равнее. Но наученные горьким опытом тысячелетий угнетения мы знаем, что всегда найдется тот, кто равнее других. И мы даже знаем, кто это будет – мужчина.

Женщина сохраняет статус рабыни. В связке «мужчина – женщина» отношения господства и подчинения остаются преобладающими. Джон Стюарт Милль вслед за своей женой Гарриет Тейлор (которая помогла ему написать одну из самых известных его книг «Подчиненность женщины» [1861]) считал брак «единственным видом рабства, признаваемым новейшими законами. По закону нет более рабов – кроме хозяйки каждого дома», так как воспитание женщины и выработка в ней ожидаемых «слабостей», считал он, ограничивают свободу ее жизненного выбора и обрекают на роль сексуального объекта.

Дж. С. Милль утверждал, что подчиненное положение женщин является варварским реликтом исторического прошлого, а не результатом естественного развития: «то, что теперь называется природою женщины, вообще в высшей степени искусственный результат принудительного стеснения в некоторых направлениях, неестественного подстрекательства в других». Общество внушает людям, что назначение женщины – любить и забывать себя для любимого человека. Мужское господство, считал Милль, поддерживается как посредством очевидных методов принуждения и лишения прав, так и посредством более тонкого и скрытого контроля над женским сознанием. Таким образом, весь женский опыт и воспитание внушают им исподволь идеи зависимости и добровольного подчинения. Их учат подчиняться, и более того – любить своего хозяина, что например не входит в систему дрессировки охотничьих собак. «Мужчина требует от женщины не только, чтобы она ему повиновалась, но еще чтобы она отдала ему всю свою душу… Поэтому мужчины и сделали всё возможное, чтобы поработить в женщине ум». Много позже такой феномен психологи обозначат как «стокгольмский синдром», кода жертва-рабыня начинает сочувствовать своему хозяину-захватчику и даже по-своему любить его. Внешний разрыв отношений недостаточен, необходимы изменения в сознании мужчин и женщин и их представлений друг о друге. Образование становится неотъемлемой частью процесса эмансипации – оно помогает изменить самовосприятие женщины, обрести иную систему ценностей, когда необходимость быть привлекательной перестает быть главной целью ее жизни.

Угнетение женщин есть результат патриархата с его культурой насилия, то есть мужского доминирования, во всех сферах: от экономической до сексуальной. А так как принципы патриархата лежат в основе человеческой культуры и определяют такие первичные явления, как язык (который не является гендерно-нейтральным), сексуальность («навязав» ей гетеронормативность и миссионерскую позу) и все общественные институты (образование, церковь, СМИ, экономику, семью и прочее), то пересмотреть следует сами принципы построения культуры.

Патриархат может быть определен как система политических, социальных, сексуальных отношений, организуемых мужчинами по принципу господства – подчинения. Эти отношения поддерживаются и регулируются с помощью различных общественных (государство) и частных (семья) институтов и основываются на внутригендерной солидарности мужчин, которые как социальная группа коллективно и индивидуально угнетают женщин, присваивая себе их рабочую силу (продуктивную и репродуктивную), результаты их труда (продуктивного и репродуктивного) и сами их физические тела. Для осуществления такого присвоения мужчины используют как открытое насилие, так и непрямое принуждение. Все социальные структуры приспособлены для того, чтобы обеспечивать мужчинам возможность отчуждения в свою пользу и женского труда, и самих женщин, их жизни.

Долгие века женщин лишали возможности иметь деньги и распоряжаться ими. Предполагалось, что у женщин вообще не должно быть средств к существованию. Потому что если у женщины есть деньги, то она может выбирать, и один из вариантов, который она может выбрать, – это не работать на мужчин, на обеспечение их жизненного сценария. И тогда мужчины могут лишиться домашнего уюта, сексуальных отношений, семьи как ячейки общества, да и самого общества, которое не может существовать без репродуктивного труда. А если у женщин нет денег, то это гарантирует, что у мужчин будет доступ к сексу, на который они имеют право. И в таком случае они могут обращаться с другой социальной группой людей с жестокостью и презрением, унижать их, заставлять обслуживать себя, доминирующую социальную группу. В этом и есть сама суть мужского доминирования, это – целая политическая система, как пишет Андреа Дворкин.

Деньги как отчужденная человеческая сила становятся более реальными, чем сам человек. Любого человека можно купить – так поступали во времена рабства и не только. До сих пор покупают детей, спортсменов, политиков, журналистов… и женщин. Нас покупают как обслугу, как сексуальных рабынь, как матку, которая вы’носит наследника для мужчины. Для большинства людей деньги стóят больше, чем женщина, и они более реальны, чем она. С помощью денег можно купить жизнь женщины и перечеркнуть ее гражданский, социальный статус, ее важность для общества как свободного гражданина со всеми правами, с человеческим достоинством и человеческой независимостью. За материальное обеспечение ее и ее детей мужчина может это сделать. Но не только. Он может это сделать и силой – физической силой или психологическим принуждением.

Во всех обществах женщины не просто беднее мужчин, им успешно внушается мысль, что единственная их ценность – это так называемая сексуальность. Все остальные их свойства обесцениваются. А сексуальная привлекательность, вместе с телом, преобразуется в товар потребления, единственное, что имеет значение. Женское тело становится просто еще одной вещью, которую все хотят купить. Женщина-вещь, женщина-товар, женщина – продукт обмена между мужчинами. Так было в доисторические времена, и такое представление сохраняется во многих общественных установках современности.

Мизогиния лежит в основе патриархата. Она определяет структуру, основание и всю повседневную жизнь общества. Она направлена на унижение женщин и связана с идеей о том, что оказаться мужчиной – это самое лучшее, что может произойти с человеком. Главное – это не стать женщиной. Всё, что касается женщин, в обществе стоит на порядок ниже любого мужского. Всё, что не представляет собой мужские реалии или атрибуты, должно быть принижено, поставлено вне закона, скрыто, стигматизировано, осмеяно и, если необходимо, осуждено, приговорено и уничтожено.

Современные политические процессы поощряют нетерпимость по отношению к женщинам и их дискриминацию. Они оправдывают исключение из общей колонны идущих в светлое будущее тех, кто оказался на периферии глобальной экономики, кто остался наедине с растущей нищетой, неравенством и нарушениями прав человека. Несмотря на то, что социальное положение женщины определяют и другие факторы – раса и цвет кожи, каста, возраст, национальность, язык, происхождение, сексуальная ориентация, религия, социо-экономический класс, инвалидность, культура, гражданство, статус мигранта, представителя коренных народов, беженца, вынужденного переселенца, ребенка или человека, живущего с ВИЧ/СПИДом, военные действия или иностранная оккупация, – все женщины в той или иной степени сталкиваются с гендерной дискриминацией. У всех людей есть уникальный опыт угнетения и привилегий. Однако у женщин опыт угнетения в целом больше, чем у мужчин, на какой бы социальной ступени они ни располагались.

Феминизм равенства борется за то, чтобы все люди имели равные права, за то, чтобы восторжествовали общечеловеческие ценности. Но на языке патриархата это означает, что в основе социального развития будут по-прежнему лежать мужские ценности – силы, власти, господства и подчинения, частной собственности и конкуренции. И вопрос прав будет решаться именно в этой системе ценностей, где женщины заведомо проиграли. Женщинам нет смысла равняться на мужчин. На основе мужских ценностей совершались все преступления против человечности: мировые войны, геноцид народов, фемицид.

Феминизм различия развивает концепцию патриархата и возлагает вину за все беды от этого строя на систему мужских ценностей, которые подвели общество к кризису. И дело не в биологических различиях между полами, и не в разных сущностях мужчин и женщин, а в разных жизненных опытах и выстраиваемых на их основе системах ценностей.

Прежде чем переходить на иную парадигму, необходимо проанализировать ту систему патриархата, в которой мы сейчас живем, и где ключевым видом угнетения является дискриминация по половому признаку. Необходимо провести анализ способов угнетения женщин как социальной группы, выявить причины, по которым у мужчин, как у другой социальной группы, больше власти, и прояснить, как это неравенство в распределении власти систематически ставит женщин в невыгодное положение и в общественной, и в частной сферах. Гендерное угнетение связано с другими системами угнетения – гетеросексизмом, расизмом, классовыми привилегиями, историей колониального и постколониального доминирования. Но в основе любых форм насилия, угнетения, закабаления, эксплуатации, дискриминации лежит насилие над женщиной. Эта форма господства первична и глубинна. Женщина – всегда Другой по отношению к Человеку-мужчине. Именно на основе подчинения женщины стала выстраиваться социальная иерархия. Женщина, дающая жизнь, была покорена мужчиной, сеющим смерть – с этого началась история патриархата.

Через угнетение других она продолжается. Сексуальное доминирование легло в основу властных отношений, пронизывающих всё общество. На их основе выросла социальная иерархия и современные общественные институты. Феминизм способен проанализировать самые основы угнетения, не останавливаясь на классовой борьбе или экологических проблемах. Он способен проявить парадигму патриархата и предложить свои способы переустройства мира – на других основаниях.

Корень слова «угнетение» содержит слово «гнет». В буквальном смысле гнет – это то, что изменяет форму вещей: сплющивает их, уменьшает, спрессовывает. Если что-то находится под гнетом, то оно оказывается между силами и барьерами, которые связаны друг с другом и вместе образуют ограничения, препятствующие движению и мобильности этой вещи. Под гнетом понимают также насильственное ограничение в правах или в действиях; притеснение, угнетение, подчинение своей воле, власти.

Повседневный опыт угнетенных предоставляет много примеров таких ограничений и ловушек. Одним из самых характерных можно назвать «двойной капкан» – ситуации, в которых выбор сведен к двум возможным вариантам, при этом каждая альтернатива ведет к наказанию, цензуре или ограничениям в самом необходимом. Например, традиционно от угнетенных групп требуют, чтобы они постоянно улыбались и были жизнерадостными. Если они подчиняются, то это демонстрирует их покорность и смирение со своей ситуацией, и означает, что угнетенные женщины не нуждаются в том, чтобы с ними считались. Они соглашаются стать невидимыми, не занимать никакого пространства. Таким образом, женщины участвуют в собственном уничтожении. С другой стороны, всё помимо ясноликого спокойствия угнетенных будет восприниматься не-женщинами как злость, ненависть или опасность. И тогда женщин сочтут, по крайней мере, «трудными» или неприятными на работе, а этого достаточно, чтобы лишить их средств к жизни. В худшем случае женщин сочтут злыми, несправедливыми и опасными, а это уже может привести к изнасилованию, аресту, избиению и убийству. Итак, женщины имеют право выбирать только между степенью аннигиляции и степенью риска.

Еще один пример «двойного капкана» (англ. – double bind, двойной посыл), когда ни сексуальная активность, ни сексуальная не-активность молодых женщин не считаются нормой. Если они проявляют гетеросексуальную активность, то значит, они открыты для критики, унизительных комментариев и других видов «наказания» со стороны мужчин, а также осуждения со стороны более сдержанных подруг как доступные, «неразборчивые шлюхи». Если же они воздерживаются от сексуальной активности, то мужчины будут постоянно их оскорблять, оказывать на них давление, пытаться заставить их «расслабиться», «поддаться», угрожая им такими ярлыками как «фригидные», «сухари», «стервы» и «динамо».

Если женщины одеваются не по «моральным канонам», то их могут обвинить в том, что они рекламируют свою сексуальную доступность, одеты как потаскухи. Если женщины одеваются не как стриптизерши, то им скажут, что они совсем не следят за собой или стали неженственными, мужеподобными. Если кто-то крепко выражается, то сразу напоминают о должном поведении хрупких девушек. Если девушки вскрикивают на гинекологическом кресле, то их считают истеричками. Если женщина стремится преуспеть в своей профессии, то она – карьеристка, если она профессионально не растет, то тупица, клуша, плохой работник и т. п.

Такие капканы двойных стандартов расставлены по всему полю жизни женщины в социуме. Она виновата в любом случае, испытывает давление со всех сторон.

Экономическая необходимость, ограничение рамками расовых и/или половых гетто на рынках труда, сексуальные оскорбления, дискриминация по признаку пола; давление, требующее соответствовать ожиданиям и суждениям о женщинах, женах и матерях; зависимость (полная или частичная) от мужей, родителей или государства; преданность политическим идеям; преданность расовым, этническим или другим «меньшинствам»; требования самоуважения и ответственности перед другими – все эти факторы существуют в напряженном и сложном взаимодействии друг с другом, наказывая за каждую из, казалось бы, доступных возможностей.

Опыт угнетенных людей свидетельствует о том, что вся их жизнь ограничена и сформирована силами и барьерами, которые неизбежны и связаны друг с другом таким образом, что загоняют человека внутрь установленных рамок и наказывают за любое движение. Это опыт жизни в клетке с шипами внутрь: каждое движение в любом направлении причиняет боль, всякое направление блокировано.

Угнетение трудно увидеть и узнать, потому что можно смотреть на отдельные элементы властной угнетающей структуры и не увидеть всю систему в целом, не понять, что женщины заключены в клетку (особенно когда клетке приписаны свойства «заповедника», «защиты от опасностей мира», «семейного очага»), что их движения и мобильность ограничены, что их жизнь протекает под вечным прессом «двойных стандартов», сексистских стереотипов и сознательно умаляемого социального статуса.

Патриархат – это такой общественный строй, который пронизан властными отношениями, отношениями господства и подчинения. При этом женщина находится в рабстве у мужчины, а вернее – у патриархата в целом. Даже занимая верхнюю ступеньку властной иерархии, женщина оказывается в зависимости от принципов патриархата, лежащих в основе всего общества. Все властные структуры являются отчужденными мужскими ценностями, андракси: рацио, сила, насилие, иерархия, власть. На этих основаниях построено патриархатное общество, и женщина, таким образом, испытывает двойной гнет: гнет отчужденных структур, во-первых, и, во-вторых, отчужденных от чуждых ей мужских качеств и ценностей. Отчуждение из всех людей делает рабов, убивая в них всё человеческое. Чувства, эмоции, радость от отношений приносятся в жертву отчужденному от человека обществу, его безжизненным, мертвым структурам, таким как государственный аппарат и вся бюрократия.

Мы – чужие на этом «пирровом» пире. Мужчины проиграли битву за человека. Человеческое общество они выстроили. Но в битве с природой они потеряли столько сил, что впору считать это проигрышем. О чем ясно свидетельствует кризис фаллогоцентрической цивилизации. В этой цивилизации будто и нет человека – в схватке за человека его же и убили. Вместо отношений между действующими, думающими, страдающими субъектами в построенном патриархатом мире господствуют отношения между субъектом и объектом, объектом и вещью. Первой вещью, играющей главную роль в отношениях между мужчинами, была и остается (пусть имплицитно) женщина. Общество было построено и продолжает фундироваться на обмене женщинами: этот обмен в «цивилизованном» обществе оформлен в такие отношения, как брачный союз (династический, ради приданого и т. п.). И кризис общества выражается также в кризисе института основанной на патриархальных традициях семьи, когда идет замена традиционной семьи на новые ее формы («гражданский» и «гостевой» брак, лесби– и гей-семьи, отказ от создания семьи, полиамурный брак, «лоскутные» семьи, и т. д.), идет отказ от жестких гендерных ролей.

Женщины восстают против положения вещи, когда на них смотрят как на объект, на предмет обмена, когда их используют как родильные машины или прислугу без права голоса. А если они не выполняют предназначенные им роли, то от них стремятся избавиться.

Отношение к женщинам, занимающимся проституцией, наиболее показательно. В обществе при патриархате семья является аккумулятором материальных ценностей. Чувства, желания, удовольствия в них не входят – наоборот, они представляют угрозу материальному благосостоянию. Следовательно общество налагает на них запрет. Любовь, не освященная браком, греховна. Женщины в проституции расплачиваются за двойной проступок мужчины: они склоняют его ко греху, к проявлению его чувственности в ущерб материальным ценностям, отворачивают его от семьи и обнажают его слабости. К таким женщинам относятся как к использованной вещи, которая была свидетелем и причиной грехопадения. Их убивают каждый день, и никто не думает об этом как о какой-то экстремальной ситуации. Когда мужчина убивает секс-рабыню, он чувствует себя добродетельным. Он избавляет мир от греха. Эти женщины наиболее доступны для фемицида. При этом убивают не только секс-работниц. По реконструированным статистическим данным, в России каждые сорок минут погибает женщина от рук близкого мужчины: мужа, сожителя, отца, друга. Домашнее насилие – это тот же фемицид, основанный на убеждении, что женщина не такой же человек, как мужчина, что она не совсем человек или даже недочеловек. По отношению к женщинам в проституции видно, что они испытывают особую степень дегуманизации. Да, у всех женщин есть опыт, когда их воспринимают как объекты, обращаются с ними как с объектами, с недочеловеками. Но с женщинами в проституции обращаются как с особой категорией объектов, которые можно и нужно уничтожать.

Проституция порождается мужским доминированием, а не природой женщин. Мужское доминирование означает, что общество создает необходимое количество секс-рабынь, не гнушаясь никакими средствами. Господам это необходимо в первую очередь для того, чтобы самоутвердиться, чтобы всегда был ясен баланс: мужчина – верх, женщина – низ. И в то же время, мужчины остаются стандартом Человека. С женщинами они поступают бесчеловечно, относясь к ним как к объектам, а сами в обществе мужского доминирования считаются мерилом человечности. Женщинам не следует стремиться к равенству с такими людьми, с мужчинами, не следует равняться на них, потому что это означает также использовать других людей – только ради того, чтобы подчеркнуть собственную значимость или утвердить собственную идентичность. На смену патрирхатным ценностям должны прийти новые, культивируемые внутри женского мира. И только в этом случае человек имеет шанс выжить и остаться человеком, а не «царем природы», объективирующим всё вокруг себя. Но в эту метафору «человек» необходимо включить и женщин, и в первую очередь женщин. Феминизм требует осознания человеческих качеств, которые должны быть включены в понятие «человек», а не тех качеств, которые характеризуют реальное поведение мужчин сейчас.

Сейчас мы все живем в обществах мужского доминирования, где одна группа людей поддерживает власть над другой группой людей. И такому мужскому доминированию должен прийти конец, его недостаточно просто реформировать, сделать приятнее, или сделать поприятнее только для некоторых женщин. Если в обществах повсеместно существует проституция, ранние браки, похищение невест, домашнее насилие, значит, это не частные случаи, а принципиальное отношение к женщине как таковой, когда женщина рассматривается как объект, как вещь, товар. Мужчины делают женщин культурно невидимыми, они используют власть этого общества, чтобы возвести стену молчания вокруг тех, кому больно, вокруг женщин, которых используют.

Причем это не просто молчание, это замалчивание, проникнутое ненавистью к женщинам, полное предрассудков в отношении женщин и исполненное агрессии против них. Мужчины провозглашают свободу как абсолютную ценность, но эта свобода доступна только им. Они идут по дороге к свободе, одновременно уничтожая человеческое достоинство женщин. Игра в свободу, демократию, коммунизм и даже в анархию отодвигает женские интересы, женский опыт за рамки, ad marginem. Это мужские игры рацио, где женские ценности, гинакси, не признаются значимыми. В обществах мужского доминирования, каким бы ни был их политический строй, женские интересы не значат ничего, там женщины – просто вещи, объекты властных отношений.

Такая объективация женщин, превращение их тел в товар и полное игнорирование женщины как личности значительно облегчают путь и к насилию в отношении женщин, и к его оправданию. Причинить вред и подчинить себе другого человека этически сложно из-за существования определенных правил и норм, из-за принятой в обществе морали. Но если не воспринимать его – вернее, ее – как человека, а лишь как предмет, то становится возможным без особых зазрений совести использовать этот предмет для своего удовольствия и удовлетворения.

При этом женщинам внушается ощущение власти, когда они видят, как мужчины восхищаются их красотой и сексуальностью. Но реальна ли эта власть? Или это всего лишь обратная сторона сексуальной объективации, которая создает у женщин иллюзию, что если они будут выглядеть достаточно привлекательными для мужчин, то получат доступ к власти, которой мужчины обладают?

Есть тонкая грань между наслаждением своим телом, его физическими способностями, которое испытывает женщина, и демонстрацией тела ради сексуального удовлетворения мужчин-наблюдателей. Культура, в которой мы живем, такова, что женское тело используется как товар, продукт, объект, и нередко «качество» и «цена» этого товара определяют «цену» женщины, чье тело обсуждается, притом что ее личность полностью игнорируется.

Женщина рассматривается как объект, как вещь, а не как человек, тем более не как партнер и товарищ. Это позволяет лишать женщин ресурсов, которые сосредоточены в руках мужчин. Статус человека в обществе определяется участием в экономической и политической жизни, контролем над собственностью и продуктами труда, его местом во властной иерархии. По данным параметрам легко можно проследить сколь подчиненным и, следовательно, зависимым является положение женщины в обществе.

Любая система общества иерархична. Такая система предоставляет представителям доминирующей группы определенные привилегии и материальные блага. Господствующая группа от этих привилегий и материальных благ не готова отказаться, а наоборот стремится их сохранить. Она отказывается лишь признать тот простой факт, что ее привилегии и блага появляются за счет эксплуатации людей из подчиненной группы. И для оправдания иерархии те, кто находится наверху, чтобы отвести подозрения от себя, своих эгоистических интересов, убеждают других в «естественности» систем доминирования и подчинения. При этом они даже не очень лукавят, потому что для патриархата иерархия «естественна». Другое дело, что патриархат – это не единственно возможная форма существования человечества.

Системы господства – подчинения много работают над тем, чтобы выглядеть «естественными», чтобы неравенство в распределении власти и ресурсов, как следствие иерархии, было невозможно изменить. Если считать, что мужчина от природы (по естеству своему) умнее и сильнее женщины, то патриархат неизбежен и оправдан. Если люди с белой кожей от природы умнее и добродетельнее людей с цветной кожей, то доминирование белых неизбежно и оправдано. Если богатые люди от природы умнее и трудолюбивее бедных людей, то экономическая несправедливость неизбежна и оправдана. Если гетеросексуальность – норма, то существование гомосексуалов не оправдано ничем, и они подлежат исправлению. Только гетеросексуальный брак оправдан. Всех «неоправданных» вытесняют на край общества: на кухни и в детские, в отдельные кварталы для малоимущих, в гетто для цветных или клубы для секс-меньшинств.

Для иерархии важно поддерживать свою «естественность». И поскольку власть обеспечивает контроль над всеми ключевыми социальными институтами, и формирующими общественное мнение в том числе (в первую очередь, над системой образования и СМИ), доминирующая группа (мужчины) рассказывает свою историю о мире – history. И все усваивают идеологию доминирующей группы. Феминистки хотят рассказать свою историю – herstory, – представить женский взгляд, женское вѝдение развития человечества. А не повторять идеологию господствующего класса. Феминизм предоставляет возможность увидеть не только мужское доминирование, но и все выросшие на нем системы власти, системы распределения материальных благ. Увидеть и начать изменять.

III. Требования феминизма

Первое требование, которое выдвигает феминизм, – это требование к самим женщинам, заключенное в необходимости женской солидарности. Изменения в обществе обусловлены логикой развития общества. И по этой логике из кризиса патриархата человечество может выбраться, только привлекая весь феминистский арсенал. Но без самих феминисток никакие изменения невозможны. Поэтому необходимо широкомасштабное просвещение в области феминизма по всей России, солидарность женщин и привлечение новых участниц в движение. Общественное феминистское движение – это единственная сила, которая поддерживает женщин как социальную группу вне зависимости от их расы, национальности, возраста, социального статуса, физического состояния, их сексуальности и способна преобразовать всё общество на подлинно гуманных началах. Гуманизм, учитывающий женщин, а не только мужчин, – это феминизм.

Остальные требования призваны изменить существующее общество и соотношение сил в нем постепенно, преобразуя все стороны: общественное сознание, законодательную базу, социальные отношения – плавно совершая переход к новой парадигме, к иной основе развития и построения общества, где не будет места доминированию одних над другими, где краеугольным камнем, фундаментом для изменений станут «женские» ценности, гинакси.

Закон о гендерном равенстве

Феминистское движение уже вносит серьезный вклад в достижение гендерного равенства. Именно феминистки начали широкую общественную дискуссию о гендере и о существующем фактическом гендерном неравенстве в российском обществе. Их теоретические наработки дали толчок пересмотру патриархальной системы половых ролей, угнетающей в первую очередь женщин, но также и мужчин. Феминистки считают, что в семье у отцов и матерей равные права и обязанности. Движение за гендерное равенство включает в себя как женщин, так и мужчин, защищает права и отстаивает интересы и тех, и других. Это движение объединяет различных людей в стремлении к действительному – а не формальному – равенству в правах и возможностях и к взаимному уважению. Поэтому движение за гендерное равенство призвано быть одной из важных составных частей становящегося гражданского общества в России. Это движение добивается равного уровня прав, возможностей, участия и присутствия обоих полов в различных сферах общественной и частной жизни. Только все вместе мы заставим государство услышать, и, главное, удовлетворить наши требования.

Первостепенное требование – это Закон о гендерном равенстве. Проект закона уже давно представлен Российской Государственной Думе, но рассматривать его не спешат, что, может быть, и к лучшему, так как проект нехорош: в нем не прописаны многие проблемы, с которыми сталкиваются женщины в российском обществе, а также не содержатся четкие механизмы проведения в жизнь конкретных положений этого закона.

Формулировки Статьи 19, ч.3 Конституции: «Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации» – явно не достаточно. С одной стороны, она означает, что соблюдение прав женщин является самостоятельным предметом конституционного регулирования, и оно должно осуществляться в единстве со всей системой прав и свобод. С другой стороны, слова статьи о равных возможностях говорят о том, что это положение, не ограничиваясь провозглашением формально-юридического равенства, призвано ориентировать на решение данной проблемы в направлении фактического гарантирования условий для равной с мужчинами, полноправной реализации женщинами прав и свобод. И это уже предполагает необходимость осуществления как целенаправленной законотворческой работы, так и активной социальной политики, предоставления женщинам квот и специальных гарантий для фактического выравнивания их возможностей с мужчинами. То есть необходимо принять дополнительный закон, разъясняющий, конкретизирующий эту статью конституции, которая указывает на равные возможности мужчины и женщины для реализации своих прав. Это указание не должно истолковываться буквально. Общепризнанны социальное значение материнства и роль женщины в продолжении рода, вследствие чего в интересах общества женщина нуждается в дополнительных гарантиях в этой сфере. Конституционный принцип равноправия мужчины и женщины, как и другие формы равноправия, не исключает законодательной дифференциации правового регулирования соответствующих категорий граждан, что признается, например, в практике Конституционного Суда, когда законодатель применяет дифференциацию, основанную на физиологических и других различиях между мужчинами и женщинами, а также исходя из особой социальной роли женщины в обществе, связанной с материнством. И такое решение законодателя обеспечивает, по смыслу ст. 19 Конституции, достижение подлинного, а не формального равенства. Все эти уточнения, толкования, комментарии следует прописать в отдельном Законе о гендерном равенстве для того, чтобы избежать вольных интерпретаций данной статьи и чтобы разработать конкретные механизмы применения и соблюдения ее в жизни. Необходим специальный закон, который структурировал бы и конкретизировал основные правила механизма реализации и обеспечения конституционного принципа гендерного равноправия по различным направлениям. Создание такого механизма должно осуществляться как на федеральном уровне, так и на уровне субъектов Федерации, а также местного самоуправления, оно должно быть прописано в региональном законодательстве.

Раскрывая смысл конституционного принципа гендерного равноправия, нельзя не учитывать, что имея своим предназначением, в силу исторически сложившейся практики, прежде всего обеспечение эффективных гарантий прав и возможностей женщин в соотношении с правами мужчин, по своему нормативному содержанию он исключает дискриминацию женщин в той же мере, в какой исключает дискриминацию мужчин. И, тем не менее, следовало бы дополнить Статью 19, ч.2 Конституции РФ запретом на дискриминацию по признаку пола (там говорится: «Государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности»).

И, безусловно, в Законе о гендерном равенстве должно быть положение о запрете гендерной дискриминации, то есть ограничения или ущемления прав и свобод граждан по признаку пола. Дискриминация женщин сегодня не проявляется в законодательных актах, как это было еще сто лет назад, когда женщины не имели права голоса. Сейчас эта дискриминация сохраняется в приватной сфере и в общественной жизни. Проблема не исчезла, ведь мы живем не в мире законодательных актов, а в мире повседневности, где неуважение, выказываемое человеку исключительно по причине его пола, остается нормой, где дискриминация практикуется в политической, трудовой, культурной и прочих сферах. Следует пресекать речи-ненависти, хейт-спич, направленные против женщин. Эти речи также есть проявление дискриминации.

Необходимо введение в государственный аппарат ведомства по борьбе с дискриминацией, которое бы осуществляло надзор за соблюдением принципов гендерного равенства на рабочих местах, в политической сфере, в системе школьного образования и других областях. Российское государство обязано соблюдать ратифицированную им Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, принятую ООН в 1979 г. и поставившую вопрос о правах женщин как неотъемлемой части прав человека. Эта Конвенция обязывает государство принимать меры, чтобы изменить не только действующие законы, но также обычаи и практики, которые представляются дискриминационными в отношении женщин. Конвенции имеют статус законов, обязательных для исполнения теми государствами, которые их подписали и ратифицировали.

Согласно ст.1 Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин от 18 декабря 1979 г., понятие «дискриминация в отношении женщин» означает любое различие, исключение или ограничение по признаку пола, которое направлено на ослабление или сводит на нет признание, пользование или осуществление женщинами, независимо от их семейного положения, на основе равноправия мужчин и женщин, прав человека и основных свобод в политической, экономической, социальной, культурной, гражданской или любой другой области. Исторически принцип равноправия мужчин и женщин достаточно прочно утвердился в нашем общественном сознании. Вместе с тем в период становления нового общества положение женщин особенно уязвимо. Международные ориентиры в указанной Конвенции определяют особую опасность ограничения доступа женщин к здравоохранению, образованию, профессиональной подготовке и росту, возможностям для трудоустройства, стандартам питания и др. В современных условиях государство обязано с помощью законодательства, управленческой деятельности и суда предотвращать возможные случаи дискриминации женщин. В утвержденной 8 января 1996 г. Правительством РФ Концепции улучшения положения женщин в Российской Федерации признается, что в настоящее время налицо нарушение ряда прав женщин, факты их дискриминации в России. Поэтому сформулированы задачи преодоления нарушений на рынке труда, где налицо снижение профессионального статуса женщин. Признано ухудшение показателей в сфере питания, здоровья. Отдельно выделена проблема борьбы с различными формами насилия в отношении женщин (в сфере семьи, производства, иных сферах жизнедеятельности) и их сексуальной эксплуатации. Также следует отдельным пунктом прописать необходимость обеспечения гендерного равенства в сфере педагогики (воспитания и образования). Пока в российских школах сильны сексистские стереотипы, нельзя добиться равноправия и уйти от дискриминации по признаку пола.

Важным документом для разработки законов и государственных программ по гендерному равноправию является документ Совета Европы (в этот Совет входит и Россия), разработанный Отделом по проблемам равенства между мужчинами и женщинами в 1998 году. Он называется «Комплексный подход к проблеме равенства женщин и мужчин». Этот документ расширяет подходы к проблеме гендерного равенства, а также знакомит с позитивным опытом выравнивания социальных статусов женщин и мужчин в ряде наиболее успешных в этом отношении стран: Дании, Швеции, Нидерландах, Новой Зеландии, Португалии. Стратегия «комплексного подхода» предполагает «инкорпорировать аспекты, связанные с равенством между мужчинами и женщинами, во все сферы и на все уровни политической деятельности».

А это значит, что и в общественной, и в политической деятельности женщины должны принимать равное с мужчинами участие. Сейчас наблюдается явный дисбаланс в законодательных и исполнительных органах власти. На всех руководящих постах, во всех Законодательных собраниях мужчины находятся в большинстве. В Российской Государственной Думе процент женщин-депутатов меньше даже чем в некоторых исламских странах. Необходимо обеспечить соблюдение гендерного баланса за счет гендерных квот и системы молнии, а также «позитивной» дискриминации. Система молнии – это принцип чередования, попеременного распределения мест между женщинами и мужчинами в партийных списках при избрании коллегиальных руководящих органов партии, в списках кандидатов на выборах в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации, в законодательные (представительные) органы государственной власти, в представительные и иные выборные органы местного самоуправления. Как одна из временных специальных мер «позитивная» дискриминация направлена на ускорение достижения фактического равенства женщин и мужчин с целью устранения и предотвращения дискриминации по признаку пола.

Необходимо на практике добиваться обеспечения женщинам и мужчинам равной возможности участия в политической жизни страны. А это значит, в том числе, и введение гендерных квот, то есть устанавливаемое политической партией соотношение представительства лиц обоего пола в списке кандидатов от данной политической партии на выборах в различные государственные выборные органы. Плюс к этому – соблюдение гендерного баланса, то есть такого соотношения представительства мужчин и женщин, при котором число представителей одного пола составляет не менее 40%.

Гендерное равенство предполагает равный доступ женщин и мужчин к общественным благам и экономическим ресурсам общества, включающим землю, движимое и недвижимое имущество, бюджетные средства, финансовые активы, кредиты, социальные фонды и иные ресурсы.

Трудовые права

По данным UN Women, женщины составляют примерно половину населения Земли, они отрабатывают две трети рабочего времени всего человечества, производят 50% продовольствия, получают 10% мирового дохода и владеют менее чем 1% мировой собственности. Возможно, цифры не очень точны, но закономерность прослеживается верно. Женщины по сравнению с мужчинами выполняют бóльший объем работы за гораздо меньшие деньги. И это повсеместно.

Гендерную дискриминацию в сфере труда определяют как всякое различие, недопущение или предпочтение, проводимое по признаку пола и основанное на принятых в обществе гендерных ценностях, нормах и стереотипах, приводящее к отрицанию или нарушению равенства возможностей или обращения в области труда и занятий. Дискриминация по признаку пола – это разное отношение к работникам, обладающим одинаковыми профессионально-квалификационными характеристиками, возникающее из-за того, что эти работники мужчины или женщины. Она может выражаться в вертикальной сегрегации (так называемый «стеклянный потолок», когда женщинам создают препятствия для карьерного роста), горизонтальной сегрегации (формальное или неформальное лишение доступа к определенным высокооплачиваемым профессиям и профессиональным сферам), а также более низкой оплате труда женщин по сравнению с мужчинами.

В России необходимо разработать специальные меры, направленные на преодоление дискриминации женщин в оплате труда и на сокращение разрыва в заработной плате мужчин и женщин, занимающих равноценные должности при одинаковом уровне квалификации, образования, опыта работы и прочих равных условиях. На многих должностях женщина, выполняющая тот же объем работы, что и мужчина, получает на 35% меньше, несмотря на то что женщины чаще, чем мужчины, имеют высшее образование. Необходимо обеспечить всем равные возможности при приеме на работу, равный доступ к вакантным рабочим местам, безопасные условия труда, гарантирующие сохранение жизни, здоровья и личного достоинства как женщин, так и мужчин. Необходимо соблюдать гендерный баланс при принятии решений о профессиональной подготовке, переподготовке, повышении квалификации или продвижении по службе.

Трудовой дискриминации не должно быть. В частности, следует отменить список запрещенных профессий, снять запрет на образование для женщин в некоторых учебных заведениях, разрушить «стеклянный потолок», ввести запрет на указание пола кандидата в требованиях для той или иной занятости за небольшими исключениями. На данный момент в большинстве вакансий обязательное требование – мужской пол соискателя.

По мнению экспертов, сегодня в России остро стоит вопрос женской бедности и проблема соблюдения трудовых прав женщин. Почти каждая женщина хотя бы раз сталкивалась с притеснением со стороны работодателя. Незаконное увольнение во время беременности, невыплата пособий по беременности и родам или по уходу за ребенком – самые распространенные проблемы, которые возникают у работающих женщин. Работодатели, как правило, не заинтересованы брать на работу молодых замужних женщин или женщин, имеющих малолетних детей. А также работодатели урезают зарплату женщинам предпенсионного возраста, справедливо полагая, что идти им некуда и те будут работать даже и за меньшие деньги.

Росту женской бедности способствуют стереотипы об исключительно материнской роли женщины и «неразвитость» законодательства. Так, в некоторых случаях Трудовой кодекс РФ не защищает права женщин, а, напротив, создает препятствия. Например, запрет работы на вредном производстве создает трудности для женщин, которые живут в тех регионах, где другой работы нет. В итоге работодатель берет их на работу, но скрывает занимаемые ими должности. Поэтому женщины не могут воспользоваться положенными льготами, например, досрочным выходом на пенсию. Если на предприятии проводится сокращение работников, то первыми под это сокращение подпадают женщины.

Есть также широкий пласт проблем, которые касаются как мужчин, так и женщин: это проблемы оплачиваемых отпусков по уходу за ребенком, нехватка мест в яслях, детских садах, школах. Необходимо принимать и вводить в действие законы, защищающие право любого родителя на отпуск по уходу за ребенком, то есть мужчинам также необходимо предоставить право на оплачиваемый отпуск в связи с отцовством. А далее молодые родители уже сами между собой договариваются о том, кто из них будет ухаживать за младенцем. Необходимо создавать благоприятные условия труда для беременных женщин и для родителей обоего пола, имеющих детей в возрасте до трех лет. Только возможность достойного, развитого и, что существенно, бесплатного общественного воспитания детей, осуществляемого яслями, детскими садами и школами, позволит и мужчинам, и женщинам после рождения ребенка полноценно развиваться и продолжать участвовать в культурной и политической жизни. Значит, требуется расширение сети детских дошкольных учреждений и обеспечение их доступности всем вне зависимости от социального статуса и материальной обеспеченности. Воспитание и взращивание детей – это задача всего общества.

Следует пойти дальше и признать существование репродуктивного труда, куда входит не только труд по воспроизводству людей, но и вся домашняя работа, вся работа, направленная на поддержание жизни. А так как это труд и общество в нем заинтересовано, то оно должно его оплачивать или компенсировать другим образом. До тех пор, пока это не произойдет, у женщин будет двойной рабочий день: смена на производстве и смена на домашней работе по обеспечению жизнедеятельности семьи и воспитанию детей. По тому, как государство урезает пенсии и пособия по инвалидности, видно, что и уход, а также материальное обеспечение инвалидов и стариков ложатся на плечи женщин. В среднем российские женщины, живущие в городах, тратят на домашний труд в три раза больше времени, чем российские мужчины. Таким образом, женщины находятся в рабстве у мужа, семьи и государства: бóльшая часть их труда не оплачивается, никто не гарантирует их безопасность в семье, их защиту от «домашнего насилия», и в брак они вступают зачастую вынужденно, повинуясь распространенным стереотипам или под давлением обстоятельств.

Репродуктивные права

Репродуктивные права – это неотчуждаемые права и свободы человека, связанные с сексуальным здоровьем и воспроизводством людей. Согласно определению Всемирной организации здравоохранения, репродуктивные права – это «право мужчин и женщин на получение информации и на доступ к безопасным, эффективным и недорогим способам регулирования рождаемости, в соответствии с их выбором, это право на доступ к надлежащим службам здравоохранения, которые могут обеспечить безопасные беременность и роды, а также создать для супружеских пар наилучшие возможности для того, чтобы иметь здорового ребенка».

Репродуктивные права поддерживаются международными и национальными правовыми документами. Права на репродуктивный выбор были признаны решениями ООН еще в 1968 году. Современное определение репродуктивных прав принято и закреплено в документах Каирской конференции ООН по проблемам народонаселения и развития (1994 г.) и Всемирной конференции по положению женщины (Пекин, 1995), и включают ряд неразрывно связанных прав и свобод человека, в том числе ключевые: основное право всех супружеских пар и отдельных лиц свободно принимать ответственное решение относительно количества своих детей и интервалов между их рождением и располагать для этого необходимой информацией, образовательной подготовкой и средствами; право на достижение максимально высокого уровня сексуального и репродуктивного здоровья; право принимать решения в отношении воспроизводства потомства без какой бы то ни было дискриминации, принуждения и насилия.

Под дискриминацией понимаются культурные, социальные и правовые принуждения и ограничения при реализации права на интимную жизнь и на родительство. В Федеральном законе «Основы законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан» (22 июля 1993 г.) закреплено фундаментальное право на свободное и самостоятельное решение о материнстве: «Каждая женщина имеет право самостоятельно решать вопрос о материнстве» (Ст. 36).

Согласно закрепленным репродуктивным правам, каждый человек и каждая пара имеет право на автономное решение о родительстве и на обеспечение этого решения законодательно допустимыми способами. Никто не вправе принуждать индивида не только к рождению детей или отказу от рождения, но и к тем способам, которыми может быть преодолена бездетность. Каждый индивид имеет право самостоятельно решать и выбирать оптимальный для него способ решения проблемы бездетности, в том числе и способ зачатия. Задача государства, СМИ, общественности, науки, медицины – максимально обеспечить доступ к знаниям и гарантировать свободу выбора и реализацию данного права.

Вспомогательные репродуктивные технологии (ВРТ) являются одним из медицинских технических средств, позволяющих преодолеть бездетность и обеспечивающих право на родительство. Поэтому дискриминация людей при использовании ВРТ является нарушением репродуктивных прав человека и заслуживает пристального общественного и государственного внимания.

Нарушением репродуктивных прав являются также любые препятствия при использовании парой контрацептивных средств (нераспространение информации о контрацепции, необеспеченность населения доступными контрацептивами и любые препятствия к осуществлению женщиной законного и безопасного аборта при нежеланной беременности). Репродуктивные права включают в себя право на образование и доступ к информации, позволяющей сделать осознанный и свободный репродуктивный выбор; право на получение образования о контрацепции и венерических заболеваниях; свободу от принудительной стерилизации и снятие запрета на добровольную стерилизацию при выполнении определенных условий; право на аборт и контрацепцию, но также и право на использование вспомогательных репродуктивных технологий при желании иметь детей, право на доступ к качественной медицине в репродуктивной сфере; а также защиту от таких гендерных практик, как нанесение увечий женским гениталиям и мужским половым органам.

Сексуальная свобода женщин не должна регулироваться извне. А для того, чтобы и женщина, и мужчина обладали знаниями, как вести здоровую сексуальную жизнь, необходимо развитие гендерного и сексуального просвещения, введение соответственно возрастному развитию детей гендерных учебных курсов в школах и высших учебных заведениях.

В современной России материнство / родительство является не только индивидуальным выбором женщины / пары, но и постоянным объектом социального принуждения как со стороны ближайшего окружения, так и со стороны государства. Сейчас в стране наблюдаются схожие с западноевропейским обществом демографические процессы: увеличение возраста вступления в брак и рождения первого ребенка, сокращение количества детей, партнерство без официальной регистрации брака и т. д. Происходит расширение строгих рамок как советской, так и «традиционной» морали. Все эти трансформации, казалось бы, ведут к большей свободе индивидов по организации и планированию собственной матримониальной и репродуктивной жизни и принятию решений относительно нее, а также к появлению большего количества желанных детей. Однако зоны несвободы, практики вмешательства в приватную жизнь другого человека до сих пор остаются нормой.

Вопрос деторождения в современной России не является пространством исключительно приватных персональных решений, при этом он не столько является сферой государственных интересов и вмешательства, сколько сферой повседневного рутинизированного регулирования и контроля. Через постоянный социальный контроль, через одобрение и осуждение осуществляется воспроизводство морально одобряемой нормы. В соответствии с этой нормой предписывается возраст вступления в брак, возраст и брачный стаж, необходимый для рождения ребенка и т. д. Неочевидные, не всегда заметные, но глубоко усвоенные правила становятся явными при их нарушении. Именно добровольная бездетность, чайлд-фри, делает очевидной норму обязательного материнства в российском обществе.

Обсуждение вопросов о наличии детей, о планах на детей не только не считается вмешательством в частную жизнь, но широко распространено и легитимно в российской культуре – эти вопросы могут задавать родственники и коллеги, знакомые и попутчики, работодатели и друзья. Бездетность, бесплодие поднимают вопрос социальной и субъектной «пригодности». Материнство считается критерием и показателем «правильной» женственности, осуществления правильной женской роли. Ценность женщины может сводиться к здоровому телу, выносившему ребенка, а затем к роли домохозяйки и няни, воспитывающей ребенка. Ценность личности и ее достоинство, ее успехи или страдания в расчет не принимаются. Невозможность или нежелание материнства демонстрирует несостоятельность женщины в целом, воспринимается как социальный дефект, ставящий под вопрос общую социальную компетентность и субъектную компетентность женщины. Культурные коды современного российского общества задают рамку обязательного материнства / родительства. Публичный контроль над репродуктивными решениями и планами оказывает «демографическое» давление, принуждает женщин объяснять и оправдывать бездетность.

Когда в России идет наступление на репродуктивные права женщин, когда женщин принуждают к выполнению материнского долга, не создавая никаких условий для этого, лозунги феминисток: «Только я имею право на мое тело» и «Мое тело – не ваше дело!» – становятся наиболее актуальны. В условиях, когда сторонники так называемых «традиционных ценностей» цепляются за последние оплоты (религию, власть, основанную на тюремном кодексе, культ силы, предрассудки, сознательное создание мифов о смысле жизни женщины и так называемом женском счастье), необходимо активнее требовать соблюдения репродуктивных прав как женщин, так и мужчин.

Закон против домашнего насилия

По официальной статистике МВД РФ, в России 40% всех тяжких насильственных преступлений совершается в семье. За 2002—2006 годы общее количество «домашних» преступлений возросло в два раза. Ежегодно более 14 тысяч женщин погибают от рук мужей, партнеров, сожителей, отцов, братьев и других близких мужчин.

Домашнее насилие – это повторяющийся с увеличением частоты цикл насилия одного партнера по отношению к другому в близких отношениях, в первую очередь в браке. Может выражаться в форме физического, сексуального, психологического (эмоционального, словесного) и экономического насилия, оскорбления и давления по отношению к своим близким с целью обретения над ними власти и контроля. Домашнее насилие имеет явные гендерные признаки: его жертвами в подавляющем большинстве случаев становятся женщины.

Физическое насилие включает прямое или косвенное воздействие на жертву с целью причинения физического вреда, выражается в нанесении увечий, тяжких телесных повреждений, побоях, пинках, шлепках, толчках, пощечинах, бросании предметов и т. п. Телесные наказания в семье являются одной из форм домашнего насилия. К физическому насилию причисляется уклонение от оказания первой медицинской помощи, депривация сна, лишение возможности отправления жизненно-важных функций (например, отказ в душе и туалете), навязывание алкоголя и наркотиков против желания жертвы. Нанесение физического вреда другим членам семьи или животным с целью психологического воздействия на жертву квалифицируется как косвенная форма физического насилия.

Сексуальное насилие – любое принудительное совершение сексуального действия или использование сексуальности другого человека. Секс с использованием принуждения может приносить насильнику сексуальное удовлетворение, хотя его основная цель состоит в утверждении власти и контроля над жертвой. Часто люди, принуждающие к сексу партнеров, считают свои действия допустимыми на том основании, что они состоят с ними в браке.

Эмоциональное (психологическое) насилие выражается в унижении, оскорблении, изоляции, ограничении круга общения жертвы, контролировании поведения, сознания и средств общения (электронная почта, смс), допросе, шантаже, угрозах причинения насилия, высмеивании, отказе в помощи, публичном порицании и т. п.

К экономическому насилию относится контроль над финансовыми и прочими ресурсами семьи, выделение жертве денег на «содержание», вымогательство, принуждение к вымогательству. Сюда также относятся запрет на получение образования и/или трудоустройство, и намеренная личная растрата финансовых средств всей семьи с целью создания напряженной обстановки, а также зависимости жертвы.

Таким образом, домашнее насилие принимает различные формы, проявляется разными способами, но суть его остается одной – это властные отношения в форме превышения силы, необходимой для безопасности, с целью унижения достоинства партнера. При патриархате сила практически во всех случаях на стороне мужчины, а значит насилие направлено против женщин.

Почти во всех западных странах и во многих странах бывшего СССР домашнее насилие является отдельным преступлением. 1 августа 2014 г. вступила в силу Стамбульская конвенция – поворотный в истории договор Совета Европы, посвященный предупреждению и борьбе с насилием в отношении женщин и бытовым насилием. В РФ ее не ратифицировали. В России в настоящее время так и не принят закон о домашнем насилии, хотя соответствующий законопроект обсуждается в Госдуме и Общественной палате.

Существуют разные подходы к проблеме предотвращения домашнего насилия. Наиболее действенный тот, который направлен на разрушение цикла насилия путем расторжения отношений между конфликтующими сторонами. Такой подход доминирует в большинстве стран с развитой законодательной базой и предусматривает разную меру ответственности за совершенное домашнее насилие.

России тоже необходимо принятие закона против домашнего насилия. Дела о домашнем насилии должны стать делами не частного, а публичного обвинения, поскольку нанесенные жертвам повреждения могут сказаться на трудовом или образовательном процессе, а также стать предметом заботы системы здравоохранения. Необходимо ввести систему охранных ордеров («насильник должен уходить») и гарантии работы этой системы. Пока же жертвам семейного насилия предлагают уходить от мужа, который бьет, но идти им обычно некуда, тем более в России, где ничего не делается для решения жилищного кризиса. Убежища для женщин должны быть и должны обеспечивать защиту всем нуждающимся. Следует развивать сеть кризисных центров и телефонов доверия. Необходимо продумать и претворить в жизнь комплекс мер по реабилитации жертв домашнего насилия. И при этом следует проводить работу с признанными виновными в этих делах, а не только применять к ним прямое наказание, то есть должна работать программа коррекции насильственного поведения. Необходимо также изменение практики расследований дел об изнасилованиях: быстрый и квалифицированный сбор улик («rape kit»); психологически и юридически квалифицированное сопровождение пострадавших; физическая охрана пострадавших; практика публичного осуждения насилия.

В основе любого насилия, и домашнего в том числе, лежит культура насилия (некоторые называют ее «культурой изнасилования», но, на наш взгляд, такой термин недостаточно отражает характер явления), составляющая характерное проявление патриархата. Поэтому для принципиального преодоления насилия необходимо признание существования культуры насилия и изменение основ всей культуры, всего строя, самой парадигмы построения общества.

Борьба с сексизмом, харрасментом, с любыми проявлениями сексуальной эксплуатации: траффикингом, проституцией и порнографией

Сексизм – это идеология и практика дискриминации людей по признаку пола. Он основан на гендерных стереотипах – ставит социальные роли, способности, качества, интересы и модели поведения людей в зависимость от биологического пола. Для оправдания идеологии сексизма, как правило, используются утверждения, объясняющие социальное неравенство мужчин и женщин их природными различиями. Но с введением понятия гендера стало ясно, что различия в социальном статусе людей следует объяснять, исходя из законов построения социума, а не из особенностей строения тела. С точки зрения феминистской теории, сексизм – это проявление патриархата. Как и другие виды дискриминации, сексизм представляет собой поражение в правах той группы, которая лишена власти, в данном случае женщин.

Сексизм проявляется на разных социальных уровнях и в разных социальных сферах, так как к женщинам предъявляют иные требования, чем к мужчинам, часто завышенные для данной сферы или принижающие роль женщины. Почти во всем мире женщины непропорционально представлены в органах власти. Трудовая дискриминация женщин выражается в вертикальной и горизонтальной сегрегации, более низкой оплате труда женщин по сравнению с мужчинами. Бытовой сексизм может выражаться в отказе мужчин заниматься домашним трудом и уходом за детьми, а также в установлении двойных стандартов поведения, когда поведение женщин оценивается строже, чем поведение мужчин.

Сексизм в СМИ, в частности, в рекламе, связан с сексуальной объективацией женщин. Сексистская реклама показывает женщину как объект сексуальной эксплуатации, а мужчину – как получателя выгоды. Она демонстрирует стереотипные представления о гендерных ролях, приводит к игнорированию реальных потребностей реальных людей. В рекламе женщина либо добропорядочная женушка, сосредоточенная на домашнем хозяйстве и детях, либо сногсшибательная соблазнительница, готовая на всё ради удовлетворения мужских желаний.

От сексизма, если рассматривать его как навязывание гендерных стереотипов, страдают и мужчины. Мужчины тоже становятся заложниками патриархатной системы. Ориентированность на успех любой ценой втягивает их в бессмысленную гонку за атрибутами лидерства. Мачизм приводит мужчин к формуле «Живи быстро, умри молодым». И эта формула работает: среднестатистический россиянин живет на 14 лет меньше среднестатистической россиянки. Мужчины боятся строить доверительные отношения в семье, отказываются от общения с собственными детьми из страха показаться немужественными подкаблучниками.

Однако надо всегда помнить о том, что сексизм – это порождение патриархата, основанного на «мужских ценностях», андракси, и что дискриминация людей по признаку пола не может исходить от женщин как социальной группы, и что женщины в своем безусловно подчиненном положении претерпевают больше. Многие указывают на сексизм как причину гендерного насилия: мужчины насилуют женщин, совершают акты физического и эмоционального насилия потому, что считают женщин ниже себя и верят в свое право контролировать их жизнь.

Сексизм не всегда принимает открыто враждебные формы. Зачастую для оправдания дискриминации женщин используется риторика заботы. Доброжелательный сексизм описывает женщин как хрупкие создания, которые нуждаются в защите… от других мужчин. Это автоматически подразумевает: женщины недееспособны, они слабы и не могут защитить себя сами, им нужна внешняя сила в виде мужа, и все при этом должны выполнять традиционные гендерно-раздельные обязательства: жена – хранительница очага, муж – добытчик. Важную роль в риторике доброжелательного сексизма играет отсыл к материнству. Например, представление о том, что женщина как мать или будущая мать нуждается в особой заботе, использовалось для мотивировки списка запрещенных для женщин профессий, принятого в СССР и сохраненного в современном российском Трудовом кодексе.

В поведении доброжелательный сексизм сохраняется в таких его проявлениях, как галантность или рыцарство. Никто не против вежливости и заботливого отношения к тем, кто слабее, но традиционные нормы этикета не дают женщинам больше власти или ресурсов, а просто указывают на их место в обществе: женщина – существо слабое, и она будет получать поддержку только в том случае, если сама станет признавать и поддерживать высокое положение мужчин в обществе. Феминистки могли бы сказать: «Не уступайте нам место в трамвае, предоставьте нам место в правительстве», – и были бы правы. Вежливость, а по сути – чрезмерное покровительство, ведущее к приобретенной беспомощности, унижает другого человека, работает на укрепление патриархата. Она только усиливает сексизм и дискриминацию, а совсем не улучшает отношения в обществе.

Извращенным проявлением внимания к женщинам является харрасмент, когда нежелательные знаки внимания могут привести к сексуальным домогательствам на работе и не только. Мужчина якобы делает комплимент женщине, подчеркивая ее сексуальную привлекательность, но если за этим следуют более решительные действия, то они должны подпадать под юридическую ответственность. Во многих странах уже приняты законы, защищающие женщин от харрасмента.

По данным опроса специалистов, каждая четвертая женщина в российской провинции и каждая третья в Москве и Петербурге подвергались сексуальным домогательствам на службе. Эти цифры, как водится в нашей стране, могут быть занижены. По данным МОТ (Международной организации труда), от 15 до 20% работающих женщин в индустриальных странах являются жертвами сексуального домогательства, но только треть таких жалоб попадает в суд. МОТ сообщает, что каждая вторая датчанка, каждая третья австрийка и каждая четвертая француженка становились жертвами серьезных случаев сексуального домогательства.

Что считается харрасментом? Не только стремление насильника к половому акту. Не только угроза, при которой жертве предлагается либо подчиниться сексуальным требованиям, либо пострадать от последствий отказа, но также и скабрезные шутки, анекдоты, намеки, нежелательные прикосновения – то есть любые действия, неприемлемые для женщины и нарушающие неприкосновенность ее частной жизни. Женщина имеет право рассчитывать на определенные стандарты поведения мужчин как на работе, так и вне ее, когда сексуально направленное поведение исключено.

С ростом числа работающих женщин сексуальное домогательство стало настолько распространенным, что было признано нарушением прав человека, и стена молчания, окружавшая это явление, стала разрушаться. Сексуальные домогательства затрагивают достоинство женщины, они носят агрессивный и оскорбительный для нее характер. Вся культура сексуальности в патриархатном обществе и выводимое из нее стремление к достижению сексуальной привлекательности полагает любое существо женского пола сексуальным объектом, при этом субъектом отношений остается мужчина. Более того, если женщина стремится быть сексуально привлекательной, то она же и осуждаема по типу «самадуравиновата», и харрасмент происходит исключительно по якобы ее желанию. Женщина же еще и должна быть благодарна за то, что ее заметили, выделили и готовы не только оказать внимание, но и осыпать благами по службе.

В российском обществе существует несколько распространенных мифов о сексуальных домогательствах на рабочем месте, оправдывающих это явление. Например, есть миф о том, что оказывать внимание женщине и стремиться к сексуальным контактам с ней – это нормальное поведение для мужчины, или о том, что женщины используют сексуальные услуги как способ продвижения по служебной лестнице. Более того, в случае возникновения проблемы общественное мнение часто бывает отнюдь не на стороне женщины, поскольку считается, что многим женщинам нравится такое поведение со стороны мужчин.

Широкому распространению проблемы способствует и безнаказанность нарушителя. С одной стороны, сами жертвы крайне редко обращаются за помощью в полицию или в общественные организации. С другой стороны, поскольку доказать злоупотребление очень сложно, полиция всячески препятствует заведению по таким заявлениям каких-либо дел. В России необходимо принять детально прописанный закон, защищающий женщин от харрасмента, обучить сотрудников правоохранительных органов, чтобы закон работал эффективно. Но в первую очередь, надо изменить общественное мнение.

Следует также обратить внимание общества на недопустимость любых видов сексуальной эксплуатации. Траффикинг (торговля людьми) – это такая форма сексуальной эксплуатации, против которой настроить российское общество проще всего. Это современная форма рабства, а к рабству в России относятся негативно. Тем более если жертвами становятся соотечественницы. Когда российских гражданок вывозят за рубеж и принуждают к изнуряющему труду, например, в качестве прислуги, в подпольных швейных мастерских или на сезонных сельскохозяйственных работах, это всегда вызывает возмущение. Торговцы людьми используют насилие, принуждение или обман для привлечения женщин, мужчин и детей в эти сферы деятельности.

Для установления полного контроля над жертвой прибегают к избиениям, изнасилованиям и ограничению свободы. Особо жесткие формы насилия используются в начальном периоде виктимизации (так называемое «доведение до кондиции»), когда у жертвы подавляют все попытки к сопротивлению принудительным введением активных веществ, таких как алкоголь или наркотики, чтобы облегчить контроль над ней.

Принуждение связано с угрозами причинить серьезный вред или ограничить свободу, это такие специально разработанные схемы, заставляющие людей поверить, что если они не будут выполнять то, что им сказали, то это приведет к серьезному ущербу для них.

Обман часто выступает в форме фальшивых предложений, которые вовлекают людей в процесс траффикинга. Например, женщины и девушки-подростки обращаются по рекламному объявлению о найме официанток, горничных или танцовщиц для работы за границей. Когда же они приезжают в пункт назначения, их принуждают заниматься проституцией. Их вовлекают в секс-индустрию и осуществляют их сексуальную эксплуатацию.

Сексуальная эксплуатация – это вербовка, укрывательство, перевозка, предоставление или использование человека для целей коммерческого секса, если на участие в нем вынуждают посредством насилия, обмана или принуждения.

Жертвами могут быть дети, подростки, женщины и реже мужчины. В результате траффикинга большинство жертв принуждаются именно к занятию коммерческим сексом, включая проституцию, стриптиз, порнографию и живые секс-шоу.

Существует настоятельная необходимость выведения на первый план проблем сексуальной эксплуатации, траффикинга, вовлечения женщин в проституцию и порнографию. Причем если с траффикингом всем понятно – человек сам себя в добровольное рабство продать не может, и здесь происходит явное нарушение прав, – то очень многие считают, что в проституцию женщины идут добровольно, что таким образом они зарабатывают деньги и очень неплохие деньги (какие «честным женщинам» и не снились), ну а служащие в порно-индустрии женщины вообще живут, как звезды шоу-бизнеса.

Феминистки считают, что проституция как таковая – это насилие. Идет ли женщина в проституцию «по доброй воле», в сознательном возрасте и на хороших условиях, когда какое-либо дополнительное насилие, например, женщину бьют или удерживают силой, отсутствует, – во всех случаях проституция сама по себе является насилием в отношении женщины.

Проституция – это когда мужчина использует тело женщины для секса. Он смотрит. Он любуется. Он получает удовольствие. Он платит деньги, он делает то, что хочет. В мире потребления любой объект непременно является потенциальным предметом купли-продажи. Сделки, при которых женщина выступает товаром, лишают ее одушевленности, происходит овещнение женщины, и тогда она теряет статус субъекта, ее лишают голоса, превращая в безмолвную статую, артефакт.

Когда мужчина использует тело женщины для секса, он это тело ненавидит. Он нуждается в нем и поэтому ненавидит, так как оно свидетельствует о его слабости. Поэтому он стремится показать свою силу и насилует секс-рабыню. Он может делать с ней всё, что хочет. Ей некуда идти. Нет полицейского, которому можно пожаловаться, так как вероятнее всего, полицейский с ней делает то же самое. Нет работодателя, который защитит ее от произвола клиента. Она в буквальном смысле ничто. И если сутенер бережет ее тело, то только как товар, который всегда можно уступить за бóльшие деньги.

Андреа Дворкин считает, что «невозможно использовать чье-то тело так, как используют тела женщин в проституции, и оставить неповрежденное цельное человеческое существо в итоге, или в середине, или даже в самом начале. Это невозможно. И ни одна женщина больше не станет целой снова, позже».

Секс-работница не существует как личность, она – ничто, и она безымянна. Клиент не считает ее человеком, это – просто копия с тела живого человека. Это грязный мусорный бачок, куда можно слить как сперму, так и многие свои проблемы. Она – грязная, потому что там побывало много мужчин. Все женщины грязные и греховные, потому что секс с женщиной (если она не мать будущего ребенка) – это грех и грязь, но секс-работницы испытывают совершенно особенное угнетение. Это – женщины, покрытые грязью, в которых каждый мужчина оставляет частицу себя. И еще они – женщины, которые исполняют исключительно сексуальную функцию в системе мужского доминирования, так что если люди считают, что секс – это грязь, то они автоматически считают грязью и женщин в проституции.

Однако женщины в проституции не просто несут в себе грязь. Они несут и передают заразу. В целом, секс-работницы изображаются как источник всего плохого, неправильного и гнилого в сексе, не из-за того, что они «совершают», а из-за того, кто они есть. При этом всё самое гнусное, что делается во время работы сексуальной рабыни, совершают над ней другие.

Роль проституции в обществе мужского доминирования состоит в создании социального дна, ниже которого уже нет ничего. Женщины в проституции все находятся на дне. И все без исключения мужчины стоят над ними. Они могут быть лишь не намного выше, но те мужчины, которые сами занимаются проституцией, живут на дне, которое всё же выше, чем дно девочек и женщин. Каждый мужчина в этом обществе получает выгоды от того факта, что есть женщины в проституции, даже если он сам этих женщин не использует.

Государственная политика в области проституции должна быть нацелена на обеспечение прав человека, и, в первую очередь, тех, кто оказался вовлечен в занятия проституцией. Если же, как при легализации, озаботиться только удобством клиентов, то такое государство само становится сутенером. Специалисты считают, что политика по регулированию и снижению проституции должна быть дифференцирована:

– работа с клиентами, считающими, что они имеют право покупать других людей; работа по снижению спроса; в том числе криминализация клиента;

– работа с посредниками, то есть сутенерами; ужесточение наказания, борьба с коррупцией в правоохранительных органах;

– реабилитация людей, находящихся в проституции; психологическая реабилитация, медицинская помощь, реабилитация от алкогольной и наркотической зависимости, которая встречается более чем у 90% секс-работниц; учитывая, что средний возраст вовлечения в проституцию 13 лет и что за время нахождения в проституции пострадавшие не имеют или теряют необходимые для поиска работы профессиональные навыки, для них должны быть разработаны программы по профессиональному образованию;

– предотвращение вовлечения новых людей в систему проституции; образовательные программы для девушек и юношей еще в школах, где они могли бы узнать все риски и последствия проституции для себя и других людей.

В проституции женщина объективируется, и это главная беда. Все остальные проистекают из нее. Секс-работница – это не человек, это товар. Невозможно быть проституткой с 9.00 до 18.00, а потом идти домой и проживать жизнь обывателя или быть творцом. Жизнь в проституции поглощает женщину полностью, без остатка. То же происходит и в порнографии.

Порноиндустрия строится на жесткой эксплуатации порноактрис. Среди них распространены заболевания, передающиеся половым путем. Многие из них впадают в депрессию и кончают жизнь самоубийством. Часто порноактрисы употребляют наркотики, чтобы избежать боли как физической, так и психологической. Сцены насилия, обычные в порнофильмах, могут провоцировать агрессивное поведение и вести к росту преступности у подростков, чья психика еще не вполне сформирована.

Феминистские критики порнографии считают, что она поддерживает сексизм, способствуя восприятию женщин исключительно как объектов для удовлетворения мужчин, а их роли в сексуальных отношениях – как подчиненной и пассивной.

Бóльшая часть порнографии предлагает нам образы не «просто секса», а секса в контексте мужского господства. Порнография всегда изображала женщин как объективированные тела, предназначенные для сексуального удовольствия мужчины, но с каждым годом в этом проявляется всё больше жестокости по отношению к женщинам. В жанре «гонзо»-порнографии индустрия раздвигает границы культуры при помощи образов сильнейшей сексуальной деградации и даже изображает женщин готовыми участвовать в собственном унижении и разрушении – и это толкает мужчин к тому, чтобы видеть в женщинах лишь орудия для сексуального удовлетворения. При таком отношении к женщине у мужчин способность к эмпатии не развивается. Можно с уверенностью сказать, что современная порнография – это прекрасный способ резко ослабить эмпатию у мужчин. Порнография представляет женщину как сексуальный объект и провоцирует сексуальное насилие по отношению к ней.

* * *

Таким образом, мир патриархата – это отчужденный, отравленный страхом смерти мир «мужских» ценностей, андракси, в котором иерархия, власть и насилие подчиняют себе всё живое, где женщины и их мир, их ценности, гинакси, находятся в подневольном положении, где редко действуют по принципу win-win, обоюдной выгоды, уважительных партнерских отношений, где царствуют субъектно-объектные отношения: и субъектом в них выступает, конечно же, человек-мужчина, а женщина и все, кто приравниваются к ней по статусу, являются объектом приложения «мужских» сил и влияния.

Требования, которые выдвигаются в этом Манифесте, первичные – это то, что необходимо сделать в России сейчас, пока российское общество стараниями власти и РПЦ МП не зашло в тупик, откуда выходить будет тем более сложно. Только постепенно переходя на путь развития на основе «женских» ценностей, гинакси, российское общество сможет обрести потенциал к развитию: сохранить людей, природу, культурное наследие с его опытом сочувствия, создать культуру согласия и задать перспективу дальнейшего движения.

Феминизм на Руси

(философическое письмо

А. Чаадаеву)

Кому на Руси жить хорошо, по версии Некрасова, думаю, помнят все – практически никому, а вернее всем плохо. Одна надежда на светлое будущее. «Светлое будущее» в виде Великой Октябрьской социалистической революции (ВОСР) наступило, и «жить стало лучше, жить стало веселей», но по-прежнему не хорошо. После перестройки (или контрреволюции), развернувшей страну в сторону дореволюционную, вроде бы чиновники, попы, купцы, министры «государевы» вернулись, а назвать существование их, так же как и прочего люда, счастливым язык не поворачивается. Роман со счастьем в России не складывается. Почему?

Счастливый человек – свободный человек. Правда, не всякий свободный человек счастлив. Но рабу никогда и нигде хорошо не будет – это надо принять как аксиому. Рабское сознание зависимо и завистливо, а потому несчастно.

У россиян сознание рабское. В Европе в Новое время (как было написано в советских учебниках) или в эпоху модернизма (как говорят сейчас) религиозное сознание всё ощутимее сдавало свои позиции, развивались буржуазные экономические отношения, вместе с ними развивалась и личность – автономная, независимая, секулярная, проявляющая гражданскую и частную инициативы, преодолевающая сословные и конфессиональные границы. Но это в Европе. В Российской же империи крепостное право, как многие помнят, существовало до 1861 г. и не позволяло освободить не только крестьян, но и господ, которые, с одной стороны, находились в диалектической связке со своими крепостными, а с другой стороны, были зависимы от государя, ощутимо ограничивающего их гражданские свободы (вплоть до государева разрешения на вступление в брак, поездку за границу, создания своего дела). Не развивалась экономика на основах свободного рынка, не развивались гражданские свободы, не развивалось личностное сознание.

Становление личности на Западе происходило на основе развитой индивидуальности и вырабатывания гражданской ответственности. В эпоху Просвещения для многих стало очевидно, что общество существует не по божественным законам и установлениям, а формируется людьми на основе Общественного договора. И люди в таком обществе объединены «сочувствием и симпатией» друг к другу, что позволяет ограничивать индивидуальный эгоизм и приумножать общественное благо. Вот из этой смеси объединенности и ответственности перед ближним, «разумного эгоизма», развитой индивидуальности и строилось западное общество. «Война всех против всех» (по версии Томаса Гоббса) разрушила бы его, как это произошло с цивилизацией майя. Свобода экономическая и гражданская не предполагала разрушения, она предполагала ответственность личности перед другими гражданами, с которыми и только вместе с которыми возможно было построение нового модернистского свободного общества, где была бы свободная конкуренция, происходило бы на ее основе развитие экономики и формирование государства на базе тех законов, которые пишутся самими гражданами (не Богом и не монархом).

Рабское сознание

В России благотворного для государства и личности периода развития нового модернистского свободного общества не случилось. Даже те несколько лет перед ВОСР, когда какие-то гражданские свободы были обещаны и развитие промышленности стало набирать темпы, трудно рассматривать как благоприятный период для развития личностного сознания – уж очень он был скоротечен.

Вроде бы Россия – европейская страна и проходит в своем развитии те же стадии, что и страны Европы, но… как это было уже замечено – на свой, особый манер. Таким образом, Возрождение на Руси нашло свое проявление во фресках Андрея Рублева (на которых отражается весьма робкое становление индивидуальности), Просвещение в России прошло на уровне переписки Екатерины II с Вольтером и открытия Московского университета (для очень узкого круга избранных индивидуальностей). Ну а модернизм только стал вклиниваться в российскую империю, когда она, исчерпав ресурс самодержавия, рухнула и погребла под собой те социальные группы, которые начали вырисовываться на фоне общего крепостничества и рабского сознания – пролетариат и буржуазию.

Диктатура пролетариата не могла говорить от лица пролетариата, которого в России было мало и у которого не было времени для выработки гражданского сознания. Диктатура пролетариата вылилась в диктатуру партии, и Россия вернулась к тотальной несвободе.

Больше всего эта несвобода укоренена в патриархальности и общинности сознания русского человека. Вне общины, вне оглядки на то, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна?», основные массы русского народа никогда и не существовали. Русский человек обычно не нес личную ответственность за добровольно взятое на себя дело. Всегда был кто-то выше – царь-батюшка или барин, который приедет и рассудит. Конечно, появлялись и яркие индивидуальности и инициативные личности (например, среди тех, кто осваивал Сибирь и развивал промышленность на Урале), но не они определяли общественное сознание. Даже среди людей, получивших образование, было немного личностей с развитым гражданским сознанием.

Люди русской культуры едва ли не со становления Российской империи (впрочем, наверное, раньше – еще когда Александр Невский разбил рыцарей Тевтонского ордена и искал поддержки на востоке у Орды) делились на тех, кто ориентирован в своем развитии на Запад, Европу, и тех, кто ищет опору в собственных устоях, в восточной деспотии (например, славянофилы), ищет для России свой особый путь, основывающийся на трех столпах: православии, самодержавии и народности. Какой из этих столпов ни возьми, все свидетельствуют о неразвитости личностного сознания у русского человека. Гражданин Российской империи – это бесправный, не имеющий голоса, в безмолвии уповающий на Бога и руководствующийся в жизни принципами общинной морали человек. Да и можно ли говорить об этом человеке как о гражданине? Нет гражданских свобод – нет гражданина.

19 февраля 1861 г. Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права, который изменил судьбу 23 млн. крепостных крестьян (37% от всего населения): они получили личную свободу и гражданские права, но в очень урезанном виде. До этого у половины россиян не было вообще паспортов, хотя паспорта были введены еще Петром I. Однако на руки они, например, крестьянам не выдавались даже и после отмены крепостного права. Их выдача осложнялась целым рядом условий (прежде всего условием полной уплаты налогов). Освободившись от крепостного права, крестьяне оказывались в плену сельской общины или «мира», где сохранялись правила круговой поруки. Вся община несла материальную ответственность за сбор налогов, отработку повинностей, поставку молодых людей на воинскую службу, содержание сельских церквей, школ, дорог и т. п. Община могла уплатить недоимки за беднейших крестьян, но в наказание могла отобрать надел и вернуть его в «мирской котел». Повсеместно сохранялись телесные наказания. Власть общины простиралась до того, что она могла наложить штраф на трудолюбивых крестьян за работу в праздничные дни, приговорить крестьян к ссылке в Сибирь «за колдовство» и т. д.

Распределение наделов между крестьянскими дворами производилось по количеству душ мужского пола. В пределах общины крестьяне не являлись собственниками земли, а лишь ее временными пользователями. При этом крестьяне не имели права отказаться от надела и уйти из общины в город. И получить паспорта они не могли – этот вопрос решал «мир». Они должны были выкупить землю, собственниками которой не становились. Правительство предполагало, что такая мера будет временной, не более девяти лет, но в действительности всё это сохранялось вплоть до начала XX века.

После реформы новый закон предоставлял властям, особенно в лице земского начальника, функции «попечительства о хозяйственном благоустройстве и нравственном преуспеянии крестьян», что отражалось в правилах о семейных разделах и переделах. Крестьяне подлежали не только дисциплинарной власти своих общин, подобно мещанам, но и административно-карательной власти сельского старосты, волостного старшины и земского начальника. К ним по-прежнему относились как к людям несамостоятельным, зависимым и безответственным. Это отношение закреплялось социальным положением крестьян.

Буржуазные реформы 1860—70-х гг. – это время, когда стал складываться союз царя, дворян и входящей в силу буржуазии. Несмотря на нежелание верхов отказываться от основных принципов самодержавия, в обществе чувствовалась необходимость в новой государственной и социальной структуре для новых социальных сил. Поэтому преобразования начались, прежде всего, в области местного самоуправления. До Александра II все органы самоуправления в России имели сословный характер. Развитие рыночных отношений побуждало правительство провести реформы по созданию всесословных управленческих структур, чтобы приспособить политический строй России к новым экономическим условиям. В земские собрания стали выбирать не только дворян, но даже богатых крестьян, в городскую Думу – зажиточных горожан. Был создан бессословный суд с присяжными заседателями. Рекрутский набор заменили всеобщей воинской повинностью. В 1863 г. ввели университетский устав, утвердивший определенную автономию и демократизм этих учебных заведений. Школьный устав 1864 г. расширял сеть школ и давал формальное равенство в обучении девочек и мальчиков. С 1870 г. начали открываться женские гимназии, появились высшие женские курсы. Так, в Москве профессор Герье в 1872 г. открыл историко-филологические высшие женские курсы.

Реформы значительно продвинули Россию по пути модернизации. Но по политическому устройству страна по-прежнему оставалась самодержавной монархией. Общество не могло влиять на политику правительства. Более того, большинство историков полагает, что с середины 1860-х гг. в деятельности правительства начинают доминировать консервативно-охранительные тенденции, а реформаторский потенциал оказывается практически исчерпанным. После убийства Александра II в 1881 году охранительные настроения выливаются в официальную политику консервации самодержавия, когда вновь сводятся на «нет» минимальные квазисвободы, данные реформами.

Ни о каком построении гражданского общества речь не идет. У россиян нет гражданских свобод. И то минимальное самоуправление, которое было позволено после 1861 г., урезается по всем возможным статьям. У подавляющего большинства российского народа сохраняются ощущения беспомощности перед лицом самодержавия, зависимости и упование на милость. Законы и органы, следящие за их исполнением, остаются силой чуждой, призванной не защитить граждан от беды извне, а только еще больше закабалить. Власть и законы сами воспринимаются как беда извне, которую надо как-то обойти, вывернуться из-под нее, объегорить, спрятаться в «миру» и ни в коем случае не вступать с ней в личные отношения. Право в Российской империи личность не защищает – это знали и крестьяне, и горожане. И никакая судебная реформа не могла переменить отношение общества к власти и ее законам. Поэтому если на Западе развивалось правовое сознание, то в России не развивалось ни право, ни личностное сознание. Только общественная мораль могла упорядочивать общежитие русского человека.

Тот общественный договор, социальный контракт, который на Западе люди заключали друг с другом, образовывая гражданское общество, на основе которого строились государства и развивалось право, в Российской империи не работал. Понятие общественного договора подразумевает, что люди частично откажутся от своей свободы и независимости и передадут часть своих свобод или прав каким-либо властным структурам для построения и поддержания общественного устройства на основе законов. «Общественный договор означает соглашение управляемыми на наборе правил, по которым ими управляют». Эта социально-экономическая теория, возможно, не всё объясняет в устройстве западных обществ, но развитие у граждан Западной Европы правосознания, а значит, и личностного сознания, она освещает очень хорошо, делает это наглядным.

По теории общественного договора человек в «естественном состоянии» ограничен только внешними обстоятельствами. Согласно Томасу Гоббсу, человеческая жизнь в таком состоянии была «опасной, жестокой и короткой», у каждого были неограниченные естественные свободы, включая «право на всё» и, соответственно, свободу нападать на других и отражать их нападения. В естественном состоянии продолжалась бы бесконечная «война всех против всех» (Bellum omnium contra omnes). Чтобы избежать этого, свободные люди образовали гражданское общество, заключив общественный договор, благодаря которому каждый, воспользовавшись своими гражданскими правами, получал выгоду взамен подчинению гражданским законам или политической власти.

Общественный договор и полученные при этом гражданские права не являются естественными и не фиксируются навсегда. Договор действителен, пока он удовлетворяет общий интерес. Поэтому, когда в договоре обнаруживаются несоответствия изменившимся условиям жизни, он вновь обсуждается для изменения положений, используя такие средства, как выборы или законодательный орган. Но пока договор действует, он должен неукоснительно соблюдаться всеми гражданами. Быть членом общества означает взять на себя ответственность за соблюдение правил, в том числе в виде наказания за нарушение их.

У европейцев произошла интериоризация права, у них появилось правосознание, при котором сохраняется ощущение, что закон защищает. А если закон перестает удовлетворять, то его надо менять. И постепенно в течение модерна шла подстройка законодательно-правовой базы под нужды реальных обществ.

Таким образом, Европа и Северная Америка пережили определенные периоды эмансипации и становления правосознания, которых в России не было. Это периоды освобождения крепостных в Европе, рабов в Америке и женщин повсеместно. Через эмансипацию, завоевание всё бóльших прав шло становление гражданского общества. Оплотом консерватизма оставалась патриархальная буржуазная семья, где какие-либо изменения происходили очень и очень медленно.

Положение женщин и развитие феминизма в России до 1917 года

В России положение женщин в семье было, с одной стороны, лучше, чем в буржуазной Европе, а с другой стороны, женщины испытывали двойной гнет – внутри семьи гнет мужа или отца и царя-батюшки или помещика в рамках общества. С одной стороны, женщина рассматривалась едва ли не как собственность мужа или отца (паспортные ограничения, ограничения передвижения, ограничения на учебу, работу), и эти представления о женщине были распространены в культуре, составляли ее суть. А с другой стороны, в России не действовал «Гражданский кодекс» Наполеона 1804 г., по которому замужняя женщина была экономически недееспособна. Россиянка, замужем или вдова, имела экономические права (чуть меньшие, чем у мужчин), и она обладала некоторыми гражданскими правами, насколько это было возможно в Российской империи.

Такая же двойственность отношения к женщине наблюдалась и в русской культуре, в народе. С одной стороны, женщина должна быть женственной: мягкой, нежной, чистой, покорной, уступчивой, услужливой, слабой, жертвенной и т. п. А с другой стороны, образы женщины-матери, женщины-жены рисовали их сильными, мужественными, по-богатырски здоровыми, с несгибаемым характером, идеально-героическими девами-поляницами, защитницами семьи и веры. Эти строки из поэмы Н. Некрасова «Мороз, Красный Нос»:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивою силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц…

…В игре ее конный не словит,

В беде не сробеет – спасет:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет!

– уже набили оскомину, но родились они не на пустом месте. И при муже женщина могла быть сильной и властной. А уж после его смерти дела управления семьей зачастую переходили к ней, а не к сыну.

При этом какой бы сильной женщина ни была, она не чувствовала себя самостоятельной. Сила крестьянина была в общине, только сообща они могли что-то сделать, а сила женщины была в семье. Внутрисемейные отношения строились на патриархатных принципах, что выражалось во всевластии главы семьи, в иерархичности внутрисемейных отношений, в строгой дифференциации ролей, функций и статусов в семье по полу и возрасту, в приоритете социальной роли члена семьи над его личностью. Автономия семьи от общества была слабой, что делало внутрисемейные проблемы публичными. Проступки и нарушения, такие как неуважение к родителям, адюльтер, аборт, превышение родительской власти и т. д., рассматривались как уголовные преступления, то есть как преступления против общества и общественного порядка, а не как частные дела.

Таким образом, модели семьи, общины, государства входили как матрешки друг в друга. И всё это были публичные сферы – ничего частного, контроль государства тотальный. В таких условиях самостоятельную личность вырастить чрезвычайно трудно. Как можно испытывать гражданскую ответственность, когда с человека снимают всякую ответственность, перекрывая любую тропинку к свободе?!

Во второй половине XIX в. шел процесс ломки традиционных внутрисемейных отношений, изживания архаических форм семейной организации. Перед реформой 1861 г. и после нее сложились те условия, которые дали возможность организационно оформиться первым инициативным группам по эмансипации женщин. Многие молодые дворянки уезжали в город и искали работу, так как разорившиеся семейства прокормить их не могли. Они и составили тот социальный слой, который подвигал всё общество к решению так называемого женского вопроса.

На первом этапе феминизм в России можно обозначить именно так – постановка и обсуждение женского вопроса. В дискуссию о нем включались лучшие умы государства, общество вновь раскололось на два лагеря: консерваторы, охранители и славянофилы ратовали за патриархатную женскую идентичность, а интеллигентские круги хотели дать женщинам право и средства к самостоятельному существованию, независимому от родственников, мужа, детей…

То есть феминизм в России так же, как и на Западе, начался с той «первой волной», которая прокатилась по Европе после Французской революции 1848 г. Другое дело, что в России он имел свои особенности, на первом этапе феминизм идеологически четко не был оформлен и сводился к решению пресловутого женского вопроса. Временем зарождения женского движения в России считается конец 1850-х годов. Необходимо было решить проблемы, стоящие перед женщинами: бесправие, требование покорности и беспрекословности, замкнутость жизненного пространства, погруженность в сферу чувств и отсутствие образования. Получение последнего считалось главным на путях преодоления женского бесправия. Консерватизм же не признавал инокультурного влияния. Он, наоборот, насаждал концепцию антииндивидуализма женщин, следование идеалам патриархата, подчинение интересам семьи, жертвенности, он защищал авторитарность и иерархичность российского общества, поддержание главенства обычая над законом.

Эмансипационная идеология противостояла консервативным патриархальным взглядам большинства, она находилась в оппозиции православному идеалу женской жертвенности, жизни во имя другого. Женщина в системе ценностей патриархатной культуры не рассматривалась как личность, а только как член семьи, полностью подчиненный ее интересам, не имеющий и не могущий иметь своих личных интересов. Единственной целью, смыслом жизни и высшей ценностью для женщины была семья. Перед женским движением встала непосильная задача – изменить культурные нормы традиционного общества.

Женщины либеральных взглядов начинали свою общественную деятельность в интеллигентских кружках, где обсуждались эмансипационные идеи и процессы. Освобождение предполагалось осуществлять по трем направлениям: эмансипация крестьян от помещиков, женщин от традиционных семейных и общегражданских норм бесправия и граждан от диктата государства. При этом последнее направление было приоритетным. Политические права женщин не обсуждались – их не имели и мужчины. Обсуждались темы гражданского брака, проблема наследования, работы и образования. А также проблема самостоятельного существования женщины, стремящейся к индивидуальной свободе, к образованию, самореализации в профессиональном, интеллектуальном труде на пользу общества.

Интеллигенция была печальником и по женскому вопросу, и по вопросу освобождения народа. Почему в Европе не было интеллигенции? Видимо, потому что на буржуазном Западе не нужна была прослойка интеллектуалов, которые бы взяли на себя функции радетелей за народ. Русская интеллигенция была пропитана коллективистской идеологией народничества, духом общности, идеями долга перед народом. Для русской интеллигенции характерно было социальное мессианство, верность общественному долгу, антибуржуазность, презрение к обывателю и к Западу как воплощенному мещанству. То есть они сами несли в себе идеологию патриархальности, боялись, что «святую Русь» разрушит быстро развивающийся, особенно в техническом плане, Запад, и предпринимали «хождение в народ», с одной стороны, для его просвещения, а с другой – чтобы самим проникнуться духом народности и не дать России встать на рельсы буржуазного развития.

Освободиться от патриархального сознания не удавалось никому: ни интеллигенции, ни феминисткам. И только радикально настроенные революционеры хотели разом решить проблему и патриархата в том числе – уравнять всех и вся.

Женское движение развивалось на фоне и во взаимодействии с двумя массовыми освободительными общественными движениями России: либеральным и радикальным. Таким образом, и в женском движении наметились два крыла. Одно – либеральное, строящее свою деятельность, в основном, на благотворительности и на участии в делах российской интеллигенции. А другое – социал-демократическое во главе с А. Коллонтай, пытающееся объединить работниц в движении за права женщин.

К либеральному направлению принадлежали «дамы-организаторши» первых женских инициатив: М. В. Трубникова, Н. В. Стасова и А. П. Философова – именно они заложили основы феминистской взаимопомощи. Они обладали определенными личными ресурсами: принадлежали к состоятельной части привилегированного сословия, проживали в столице и участвовали в деятельности интеллигентских кружков, обсуждавших актуальные проблемы времени. А также у них было свободное время, собственные деньги, образование, позволяющее ориентироваться в сути обсуждаемых проблем, и высокий уровень личных связей в правительственных структурах для того, чтобы добиваться от правительства каких-то уступок.

Благодаря организационным способностям и усилиям «дам-благотворительниц» и их последовательниц во второй половине XIX в. в Санкт-Петербурге и в Москве стали появляться различные женские общества, группы, организации для улучшения положения женщин в традиционном российском обществе, для развития личности женщины, ее самореализации. В них осуществлялась, в основном, благотворительно-просветительская деятельность женщин в интересах женщин. Таким образом, эти организации, строя свою работу на принципе благотворительности, продолжали практику патриархата, основанную на иерархии, власти, силе и патронировании. При этом гендерная система общества не ставилась под сомнение, предлагалось всего лишь дать женщинам побольше прав. И именно дать, а не взять.

«Дамы-устроительницы» столкнулись с инертностью, безучастностью и иждивенческими настроениями своих подопечных – например, жительниц «Дешевых квартир». Работницы, мелкие чиновницы, ремесленницы считали вполне естественным постоянную заботу о себе «дам-благотворительниц». Женщины городских низов слишком привыкли к опеке мужчин и были не приучены действовать самостоятельно, не готовы взять на себя ответственность. Благотворительность как опыт женского лидерства и социальной ответственности развивала «дам-устроительниц» и их сподвижниц, но женщин, облагодетельствованных ими, оставляла без саморазвития и без навыков к самостоятельному существованию. За расцветом благотворительности последовал отказ от традиционной филантропии в сторону создания женских солидарных объединений и новых форм деятельности. Правда, первую зарегистрированную женскую организацию пришлось назвать «Русское женское взаимно-благотворительное общество» (1895 г.), так как на более смелые проекты, чем благотворительность, никто из правительства разрешения не давал. За два—три года в нее вступило около двух тысяч женщин. Они рассматривали это общество как клуб, куда можно было прийти за поддержкой, новыми идеями и просвещением.

Женское движение в России ХIХ в. руководствовалось идеей ценности женской личности для общественного прогресса и ставило своей целью расширение гражданских прав и свобод женщин в экономической, культурной, общественной сферах. В первую очередь, оно выступало за женское образование, равное мужскому, за равенство в браке, за право женщин на труд, на участие в общественной жизни, при этом избирательные права еще не имелись в виду, так как и не все мужчины обладали такими правами.

Слова А. П. Философовой: «Речь идет о достоинстве человеческой личности, о праве ее на самоопределение, на проявление вложенных в нее способностей и талантов», – можно рассматривать как определение феминизма на этом этапе. То есть феминизм – это путь к свободной личности через личностное развитие, индивидуализм, социальную, духовную и экономическую свободу. Поэтому целью феминисток было создание условий для самораскрытия женской личности и обеспечения ее правовых гарантий.

Изначально эмансипация рассматривалась как освобождение от феодально-абсолютистского режима и навязываемого им образа жизни, как движение к общественному равноправию и свободе, как процесс становления личности и возможностей ее реализации, а также появление новой личности. Мужская личность даже в России уже воспринимала себя субъектом и ценностью общества, несмотря на всё унижение самодержавием. Права человека осмыслялись как высшее достижение гуманизма, как естественные права, данные любому человеку от рождения.

Русский феминизм развивался в рамках либеральной теории, основываясь на ее базовых понятиях «общественного договора», «естественного права», приверженности ценностям рационализма, равенства, свободы, индивидуализма, частной собственности, представительной демократии, законодательных реформ и т. д. Он фокусировался на проблеме включения женщин в общество на равных с мужчиной основаниях посредством предоставления женщинам равных гражданских прав, стремился к минимизации различий в социальном положении двух полов и легально действовал на политической арене с целью изменения существующего порядка. Ему была присуща вера в то, что правовые реформы способны разрешить женский вопрос.

Но если в Европе феминистки боролись за изменение именно и только своего социального положения, за эмансипацию от власти мужа, отца и других мужчин, за обретение собственного голоса, то в России женщины по некоторым позициям (например, экономическим) имели больше прав, чем их сестры в Европе, а вот многие мужчины в Российской империи по-прежнему были бесправны. И поэтому российские равноправки готовы были вместе с мужчинами бороться за освобождение гражданина от тотальной власти государства.

С. Г. Айвазова в работе «Русские женщины в лабиринте равноправия» справедливо замечает, что нерешенность проблем буржуазно-демократического переустройства страны, отсутствие демократических свобод, подавление гражданских свобод личности, препятствия в развитии самостоятельных и независимых граждан привели русских феминисток к отстаиванию прав не только собственной социальной группы, но и всех других категорий населения страны. Отечественные равноправки сосредоточили свое внимание и усилия на достижении равноправия всех граждан России перед законом, на освобождении личности из-под репрессивной власти государства, которое выступало как политический моносубъект – ни действующих партий, ни реальных общественных организаций, ни общественного движения, имеющего силу и влияние, не было. Необходимо было осуществить переход от авторитаризма (от абсолютной монархии) к современному правовому государству, к демократии. Таким образом, деятельность женских организаций в России предстает как общеполитическая – она соединяла освобождение женщин с освобождением всего народа. Лозунг первой женской политической организации «Союз равноправности женщин»: «Ради народного блага будить самосознание и самодеятельность масс; ради раскрепощения женщины – будить самосознание и самодеятельность женщины».

У женщин России был выбор: работать на грядущие социальные потрясения и коренную реорганизацию общества или работать по институализации женской составляющей в российской жизни. Многие выбрали второе. Убеждение женщин из состоятельного сословия в том, что образованные классы в долгу перед народом, претворилось в благотворительную деятельность: устройство кружков для взаимной помощи, библиотек, частных школ, курсов, всякого рода ремесленных заведений. Среди первых женских инициатив были «Общество доставления средств для беднейших жителей Петербурга», «Общество распространения полезных книг» в Москве.

Однако благотворительности для переустройства общества было мало. Это понимали и равноправки. Они видели сильную классовую поляризацию российского общества и с трудом находили доказательства в подтверждение существования общих женских интересов и общей женской идентичности. И это не позволяло им замкнуться на осуществлении только женских интересов и целей. Корень проблемы лежал в поражающей разнице образовательных уровней «дам-благодетельниц» и тех, на кого была направлена их благотворительная деятельность. Для последних феминистские идеи звучали сложно, порой идеалистично, особенно на фоне простой и ясной классовой теории. Тактика феминисток по формированию коллективной женской идентичности и созданию солидарности с работницами всегда выливалась в благотворительную деятельность. Диалога на равных не было, поэтому и самоосознания коллективной женской идентичности не случилось.

Главное препятствие на пути этого осознания и установления равноправия таилось в самих женщинах: они были либо благополучны и равнодушны к проблемам своего пола, либо довольствовались тем, что есть, и безропотно несли свой крест. Так обстояло дело с подавляющим большинством. И только небольшая часть активно настроенных женщин пыталась найти общие узлы интересов и связать всех в общественное движение за освобождение. Для равноправок правовая эмансипация (внешняя) была условием и прологом к эмансипации личностной (внутренней). Внутренняя эмансипация – готовность личности принять свободу. Этой готовности не было не только у подавляющего большинства женщин, но и у мужчин Российской империи.

Приходилось бороться за освобождение российского общества в целом от оков самодержавия. И либерально настроенных феминисток для этой борьбы было недостаточно. В связи с этим появилось крыло более радикально настроенных феминисток, включившихся в революционно-освободительное движение. Многие революционерки отрекались от семьи и самих себя как женщин, посвящали всю свою жизнь делу революции. Это также затрудняло их общение с женщинами из народа. Если «дамы-благотворительницы» по уровню образования, социальному статусу стояли над народом, то революционерки своим крайним радикализмом ставили себя вне народа. У этих различных кругов женщин не было ничего объединяющего, а без этого невозможно было выработать солидарность. Революционерки не смогли преодолеть глубинное расхождение во взглядах, которое отличало их от женщин социальных низов, у них не было общего с ними женского семейного опыта. У либералок не было с народом объединяющего жизненного опыта.

И лишь язык общего бесправия был понятен всем. Однако к концу ХIХ в., когда общественность заговорила вслух о конституции, о всеобщем избирательном праве, стало очевидно, что мужские и женские взгляды на дальнейшее развитие общества по пути прав и свобод начали расходиться. Избирательный закон 1905 г. нарушил баланс гендерного политического равенства в российском обществе – равенства в бесправии. Теперь мужское население страны стало легитимным участником политического процесса.

Если раньше русские феминистки пытались решать женский вопрос – образование, работа, изменение семейного статуса – в рамках самодержавия и политического бесправия большинства населения страны, и вся интеллигенция их в этом поддерживала, то теперь они поднялись до постановки идеологических целей – получения политических прав, в частности права голоса. До 1905 г. женщины пытались найти свое место в «общем деле», в едином строю с мужчиной в борьбе с самодержавной патриархальностью Российского государства. Борьба женщин в рядах рабочего, социалистического, коммунистического движения являлась борьбой за права мужчин. Но после принятия Избирательного закона женщины сместили свой интерес на борьбу с дискриминацией по признаку пола в самих демократических движениях и в ходе демократических преобразований, они стали определять гендерное неравенство как основу социальных конфликтов.

Как пишет Ирина Юкина в своей книге «Русский феминизм как вызов современности», на втором этапе женского движения в России главной целью стало достижение избирательных прав для женщин. На смену старому порядку явились новые принципы – всеобщего избирательного права и равенства всех перед законом. Для осуществления этой цели были созданы новые женские организации: Союз равноправности женщин (1905 г.), Женская прогрессивная партия (1906 г.), Женский политический клуб (1906 г.), Российская Лига равноправия женщин (1907 г.) и др.

На волне переломного момента для всей российской истории, когда активность людей была велика, и столь же велико было количество не решаемых властью проблем, 19 марта 1917 г. состоялась манифестация, организованная Всероссийской Лигой равноправия женщин в Петрограде. В шествии, чтобы добиться избирательного права для женщин, приняли участие около сорока тысяч человек. Эта задача объединила разных представителей общества, которые не могли мириться с тем, что половина населения Российской империи оставалась бесправной в то время, когда в жизни страны менялось очень многое.

Построение не-правового государства

Женщины добились изменения избирательного закона, и в большевистскую революцию 1917 года они вошли полноправными участницами социальных преобразований. Новая власть была заинтересована в них – ей нужны были рабочие руки и сознательные гражданки. Повсюду создавались женотделы, призванные вовлекать женщин в социалистическое строительство. Проводилась политика «вырывания» женщин из семьи для их трудовой мобилизации, так как они были потенциально дешевой рабочей силой.

Такая эмансипация женщин длилась недолго, в основе ее лежала не женщина как ценность, не освобождение женщины как личности, а простое переформатирование закабаления. Формально мужчин и женщин уравняли в правах, закрепили это в конституции, однако в реальности женщина получила двойную кабалу: на работе и дома. Законы о равноправии стали рассматриваться не в логике прав женщины, а в логике ее долженствования. Труд на благо социалистического отечества стал государственной повинностью, и для женщин в том числе. От идеологии свободной личности, имеющей право выбора и отвечающей за себя, произошел переход к идеологии человека, мобилизованного на строительство коммунизма, то есть права выбора не имеющего. От идеологии самостоятельного достижения эмансипации – к идеологии «дарования и получения». Этот переворот в целях, задачах и ценностях произошел сразу, как установилась новая власть. И вся феминистская идеология женщины, осознающей себя собственной освободительницей, была перечеркнута женотделами, проводящими политику правящей партии, где еще звучала риторика освобождения, но только в отношении классов и народов, а не отдельных личностей. Личность попадала в еще большее угнетение, нежели при нарождающемся в России буржуазном строе.

Труд стал повинностью, а материнство – социальной обязанностью женщины перед государством. Если в царской России государство вмешивалось в частную жизнь своих граждан, и это его право было законодательно закреплено, то при социализме политика государственного протекционизма и вмешательства в частную жизнь женщин и семьи только усилилась. Власти стали проводить политику принудительного материнства. Легализация абортов (ноябрь 1920 г.) рассматривалась советским правительством как мера вынужденная и временная. Речь о праве женщины на выбор, на распоряжение своим телом не шла. Идея осознанного материнства, которую пропагандировали сразу после революции, была оставлена за ненадобностью и со временем вытеснена из общественного сознания, в том числе женского. А принятие закона, запрещающего аборт (1936 г.) делало из женщины родильную машину, работающую на прирост народонаселения, которое власть уничтожала в лагерях.

Закрытие женотделов (1929 г.) уже было знаком свертывания процессов женской эмансипации в стране. Женщины в СССР так и не стали действующим коллективным субъектом, защищающим свои интересы и привносящим в политику свою субъективность. Им не удалось изменить культурные нормы традиционного общества, которые стояли на пути к свободной женской личности, создать условия для деятельности «новой женщины», как об этом мечтали русские феминистки. Проблема автономии, самоопределения женской личности, ее индивидуализма и ценности, вынашиваемые уже в среде первых феминисток, в революционных кругах, а затем в советских, уступили место идее общинности и нивелирования личности, приоритету функции над человеком.

Эта идея коллективизма, общинной морали, общинного сознания относилась ко всем, и к мужчинам даже в бóльшей степени, чем к женщинам. В России не было ни одного периода истории, когда у народа могло бы сформироваться правовое сознание, которое, как раз, и выделяет личность из коллектива, из общинной морали. Пока человек руководствуется подобной моралью (в крестьянской ли общине, в сословных ли цехах), он остается частью рода, частью коллектива, он не становится полноправным активным субъектом, самостоятельной единицей гражданской и политической активности. У него не развивается личная ответственность, а значит и личностное сознание. Когда человек принимает в себя закон как личное руководство к действию, как внутреннюю структуру правового сознания, лишь тогда он становится гражданином, способным не только жить по заданному извне закону, но и изменять этот закон на благо всех.

В России закон в лице государства (самодержавия или власти Компартии) всегда стоял вне общества. Лишь небольшая часть граждан могла принимать участие в формировании законодательной базы государства. Остальные были по закону отлучены от гражданских инициатив и пребывали внутри своих родовых коллективов, руководствуясь не правосознанием, а общинной моралью. Власть всегда репрессивно реагировала на любое проявление общественной инициативы, в которой традиционно видела источник подрывной силы. В России, в государстве с феодальной политической системой, всесильной бюрократией (в чьих руках находилась социальная инициатива), было невозможно формирование гражданского общества с его идеями о ценности, автономии и неприкосновенности личности, частной сферы, приоритете закона. Это было рáвно невозможно как во времена Российской империи, так и в советские времена.

Развитие гражданского общества приводит к формированию демократического государства. Но для развития гражданского общества необходимы граждане, свободные граждане с развитым правосознанием. Социальные, общественные движения граждан являются необходимым условием развития демократии. Многочисленные исследования доказывают, что если в обществе не могут сформироваться общественные движения, то в нем развиваются насилие, саморазрушение в масштабах личности и государства. В отсутствии общественных движений происходит огосударствление общественной и частной жизни – всё берется под контроль государства, что и происходило практически на всем протяжении истории государства Российского.

Поэтому и не сформировалась в недрах этого государства зрелая, граждански активная, политически грамотная и с развитым правосознанием личность в таких масштабах, которые бы привели к кардинально иному государственному строю. Авторитарная власть возможна только в государствах с гражданами, у которых неразвито личностное сознание. А демократия участия появляется тогда, когда рождается свободная и разносторонне развитая индивидуальность, политически сознательная личность, человек социальный вне его сословной, конфессиональной, расовой, национальной и половой принадлежности. Как писал Н. А. Бердяев, необходимо освобождение от рода, автономизация, отделение индивида от родового начала, становление свободной персоны, личности, чтобы не был возможен возврат к ситуации поглощенности лица миром и личности родом.

Появление такой личности возможно в государстве с развитой правовой базой, где права граждан определяются и охраняются законом. Закон – это записанные требования государства к гражданам, находящимся под юрисдикцией государства. Многие исследователи полагают, что от классического законодательства обществ-до-модерна закон модерна отличается тем, что он не выписывает идеальной картины мира (например, по типу религиозной или коммунистической) на страницах своих кодексов, но регулирует те социальные отношения, которые уже существуют в обществе. То есть эти три процесса идут параллельно и в связке друг с другом: развитие общества в сторону правового государства, развитие правосознания у граждан этого государства и формирование, совершенствование законодательной базы данного государства.

Формально Россия после перестройки и обретения независимости является правовым государством, в котором основными принципами общественного благоустройства являются принципы равенства, защиты личности или прав человека, свобода. Но это формально, а на деле, если посмотреть на законы и акты, которые принимаются и вступают в силу с 2012 года, можно увидеть, что они не только нарушают презумпцию равноправия граждан перед законом, но и отсылают к практике из обществ-до-модерна, когда используются неюридические термины и когда в основе законов лежат иррациональные страхи вместо рационального объяснения уже существующей реальности. Например, страх «перестать быть гетеросексуалом под воздействием внешней пропаганды» рационально объяснить достаточно тяжело, и найти в социальной реальности примеры такого обращения из гетеросексуала в гомосексуала невозможно. То есть в законе делается предположение о некой несуществующей социальной реальности, ведь сложно найти подтверждение того, что навязывание сексуальности российским школьникам действительно имеет место. Еще более иррациональные и оторванные от социальной реальности обоснования можно найти в процессе по делу Pussy Riot, когда суд обращался к постановлениям Трулльского собора 691—692 гг. Тот же иррациональный страх чувствуется и в законе о введении статуса «иностранного агента» для НКО.

Всё это говорит о том, что намерения России построить правовое государство очень далеки от реализации. Скорее наоборот, последние изменения в законах свидетельствуют о повороте назад, о движении вспять от модерна. Идеи об ущербности или неравной ценности какой-то конкретной личности (например, гомосексуала или трудового мигранта) не вписываются в логику модерна, но зато они хорошо вписываются в русло религиозной или националистской морали. Если бы правовая система России работала в рамках рационального права, уже прошедшего модернизацию, то она бы отталкивалась от социальной реальности, где, например, считают гомосексуальность вариантом нормы, следовательно, любой ребенок может иметь право получать и распространять информацию о ней, а трудовая миграция регулируется нормами международного права, где в светском суде не апеллируют к постановлениям религиозных соборов и где нельзя получить срок за оскорбление чувств верующих.

Однако понимание недавнего российского законотворчества через рациональность малоперспективно. Во многом современные российские законы иррациональны, потому что, во-первых, они не инструментальны, то есть не регулируют реально существующие в обществе проблемы, а преследуют исключительно символические цели. И поэтому иррациональные законы репрессивны, поскольку их суть – это символическая борьба с воображаемыми угрозами традиционному порядку. Апелляция к традиции – это вторая характерная черта российского законотворчества, которое эти традиции само и постулирует. Иррациональный закон сам изобретает, утверждает и закрепляет некие традиционные идеологемы, не имеющие никаких оснований в реальных традициях страны. Они основываются на системе религиозных ценностей, которые подавляющее большинство народа не разделяет, не знает и им не следует. Православные догматы выстраивают идеализированную, оторванную от действительности систему, а реальная жизнь людей протекает по иным законам. И когда ее пытаются загнать в прокрустово ложе православия, то она активно сопротивляется такому репрессивному правлению. Система православных ценностей никак не соотносится с правами человека в светском государстве. И если эта система становится идеологией и правовой базой, то с тем же успехом такой базой может стать ислам или пастафарианство – любая другая субъективная система ценностей, которую правящее сословие возьмет на вооружение и которая не отражает реальные социальные процессы развивающегося в сторону прав человека государства, а задает этому государству какие-то идеальные высоты и оно им должно соответствовать. Такой идеологией может стать национализм, фашизм, империализм, русский шовинизм – всё, что угодно правящей верхушке. И таким образом, не права человека становятся источником законности российских норм права, а субъективные аффекты, желания и страхи, вынутая из-за пыльных алтарей православная система ценностей и воинственная агрессия патриархатно-традиционалистских охранительных дружин. Православный консерватизм уводит Россию от завершения модерна и построения действительного, а не формального, правового государства.

Новое нациестроительство

Начинается новое нациестроительство, и многие в государстве Российском примут его как должное, а пожалуй, и долгожданное. Это возвращение к тоталитаризму, выход из которого был приоткрыт в начале 90-х годов прошлого века, но воспользовались им немногие. Разве что те, кого сейчас называют креативным классом. Они съездили за границу, кто-то поучился в западных вузах, другие прониклись восточными учениями, у них чуть расширился горизонт восприятия, и появилось понимание рамок, границ, тупиков, где бьется Россия в нежелании выбираться на путь демократии, всё глубже увязая в пучинах авторитаризма. Последнему способствуют принятые законы: «не говори гей», об «иностранных агентах», о «государственной измене», а также наступление на репродуктивные права женщин – все они направлены на формирование образов негативного Другого, или врага, и позитивного Другого, на роль которого назначены женщины и дети, чьи жизни должны быть регламентированы, определены, взяты под контроль и охрану. При этом они в любой момент могут стать «живыми щитами» в борьбе с негативным Другим: «пятой колонной», представителями другой нации или конфессии, с «террористами».

Образы негативного и позитивного Другого способствуют построению у основной массы населения общего «мы», общей цели, созданию жестко структурированного общества с разделением людей на страты и с четко прописанными для них позициями: кто, где и чем должен заниматься. Более того, такое общество по определенным позициям можно назвать биологизированным, так как гендерные роли в нем определяются анатомией, а значит, вопросы выбора, социальной, исторической изменчивости любых (гендерных) институтов отпадают.

Оплотом традиционного общества (в отличие от общества модерна) всегда служила патриархальная семья с ее незыблемостью ролей. Схема гендерных позиций в семье настолько крепко засела в головах россиян, что можно быть рьяным оппозиционером существующей власти, ходить на «марши миллионов», сидеть в СИЗО, но при этом оставаться стойким консерватором в вопросах, касающихся гендерных идентичностей, сексуальности, семьи и т. п.

Той семьи и тех семейных ценностей, традиционных семейных ценностей, к которым взывают сейчас охранители российской морали, уже век как нет в России. Революция 1917 года смела если не всё, то очень многое на своем пути, и, в частности, модель традиционной семьи. Впрочем, и до этого жизнь вносила свои коррективы, так как были сироты, вдовы, гусар-девицы, находящиеся вне данного семейного идеала. Женщина-домохозяйка, этот специфический конструкт буржуазного общества, где нет иной ценности у женщин, кроме добродетели, в дореволюционной крестьянской среде и в советское время была редкостью. А если учесть, что память семьи у очень многих семей подпадала под запрет, то становится понятным, что традиционная патриархальная семья не только разрушена, но и следы ее постарались стереть из памяти народа.

Таким образом, патриархатная риторика нациестроительства задает биологизированный социальный порядок, который однозначен и ориентирован на забытые буржуазные ценности, по которому известны правила игры: мужчина должен зарабатывать деньги, он глава семьи, патриарх, он должен быть сильным, чтобы защитить отечество, обеспечить женщин и детей; поэтому следует исключить гомосексуальных мужчин – возможно, они женоподобны, а маскулинность строится на отрицании женственности; мужчина и женщина играют разные роли и их нельзя смешивать ни в коем случае, а присутствие гомосексуальных мужчин как бы размывает четко очерченные границы; женщина должна сидеть дома, рожать детей – это ее задача, ее забота, ее ответственность; гомосексуальным женщинам вообще нет места на этой семейной карте, даже в сфере риторики.

Вместе с понятием «гендер» (которое многим традиционалистам не нравится, так что, скорее всего, исследования опять вернутся к понятиям «пол» и «род») будет вновь развиваться понятие «нация». Кто жил в СССР, тот помнит о пропагандистском лозунге «Весь советский народ». Теперь вернется «род», вместе с пропагандой патриархальной традиционной семьи, и «нация» – русский народ. Ценность индивида, человека уступает ценности рода, общества – свою жизнь человек обязан отдать на благо всего общества не только в военное время (как это было с подвигом всего советского народа в Великой Отечественной войне), но и в мирное, когда люди ценой своей жизни спасали народное добро. При этом русский народ – это, конечно, русские мужчины. И под их контроль подпадают все мигранты, нерусские Российской Федерации, дети, молодежь и женщины. Все они становятся тем пространством контроля, которое необходимо регламентировать, чьи права, в том числе чью сексуальность, следует ограничить, загнать в определенные рамки.

Начинается закрытие центров планирования семьи, значит, молодежь не будет иметь к ним доступа, значит, она будет каким-то образом пытаться получить знания по сексуальности где-то еще: на лужайке, в подворотне, «опытным путем». То же относится и к знаниям по гомосексуальности: «пропаганду» запрещают, деятельность просветительских организаций запрещают – и подростку получить знания о себе негде. Никто не может ему даже о контрацепции, о ВИЧ-инфекции рассказать. Более того, молодые несовершеннолетние женщины, если закроют такие центры, как «Ювента» в Санкт-Петербурге, окажутся без квалифицированной медицинской консультативной и лечебной помощи.

Таким образом, наступление на права геев (которых у ЛГБТ практически и не было) не ограничивается данной социальной группой. Это только манок для привлечения союзников по контрреволюции, да простит читатель такое обращение к риторике 1917 г. Но если идет в ход риторика традиционных ценностей, существующих до ВОСР, то логика требует назвать борьбу за возвращение к тому, что было, контрреволюцией. Так как по форме правления, по структуре производственных отношений СССР не отошел от традиционных обществ (отношения «господин – раб» сохранялись, пусть и в своей советской специфике), то никто и не требует возвращения старых форм правления. Никаких новых форм правления после 1917 года в России не изобретали: генсек, президент или монарх – существенной разницы нет. С точки зрения политического режима, общество остается тоталитарным. Изменения стали происходить в частной, а не общественной сфере. Именно на частную сферу сейчас и идет наступление контрреволюции.

Наступление на права ЛГБТ, на репродуктивные права женщин, на право детей на информацию отражает страх общества перед приватной сферой, которая в России стала осознавать свою легитимность, когда люди начали понимать, что частная жизнь дороже планов пятилеток. В переломные времена семья, а не общественная сфера, является главным ресурсом человека.

По окончании периода застоя по телемосту с Америкой было сказано, что в СССР секса нет (имелась в виду реклама, но потом это утверждение обрело самостоятельное существование). И как бы смешно это ни звучало, но секса как темы для проговаривания, как явления культуры, встроенного в дискурс приватной сферы, – такого секса у нас действительно не было. Эта тема оставалась запретной. Сексуальное «просвещение» в России началось с газеты «СПИД-инфо». Но это было, скорее, не просвещение, а освещение той мерзости насилия и безграмотности, которые царствовали на постсоветском пространстве. Поэтому называть «сексуальной революцией» процессы, идущие в сфере сексуальности в начале 1990-х в России, видимо, не следует – революции не спускаются сверху. А в 90-х гражданам именно разрешили, позволили как бы ВСЁ, и многое, существующее до этого под покровом молчания, действительно, повылезало. Но просвещения не случилось, в первую очередь, потому, что его не пустили в школу.

И теперь на отсутствующую сексуальную революцию начала наступление сексуальная контрреволюция в лице РПЦ МП и всех сторонников «традиционных русских» ценностей. Они ополчились на приватную сферу жизни тех россиян, которые в протестной активности стали обретать силу и голос. Вышедшие на Болотную и дальше, граждане вышли из приватной сферы, сферы частной жизни индивидов. Граждане вынесли свои личностные наработки в сферу публичного и потребовали соответствия: их чести и достоинству – честную и достойную власть! Их свободе и толерантности – свободу мысли и правовое пространство государства. И тут власть возмутилась по-настоящему и нашла себе сподвижника в лице РПЦ. И начала наступление на «распоясавшуюся» приватную сферу. Как сказал патриарх Кирилл: «Борьба идет именно за то, чтобы переформатировать Россию. И, конечно, все те, кто пытается это сделать, в первую очередь сталкиваются с Русской церковью. Она стоит как твердыня, как крепость». Переформатировать хотели Россию с ценностей общественной сферы на ценности приватной жизни, где интересы человека, индивида, личности ценятся больше, чем интересы гражданина, и где гражданин обладает такими правами, которые соответствуют его чести и достоинству. Не получилось. Власть и РПЦ вовремя заметили «опасность» и мобилизовались.

В государстве стали выдвигаться и приниматься законопроекты (такие, например, как «не говори гей»), которые легализуют фашизацию общества, когда выделяются стигматизированные группы и их права урезаются в законном порядке, когда какие-то группы граждан объявляются вне закона. Ну а в обществе с сексуально-репрессивным характером культуры натравить общественное мнение именно на сексуальное меньшинство – это самый легкий путь канализации общегражданского недовольства, связанного с безнадежностью, фрустрацией, отсутствием экономических и культурных перспектив. Ведь травля секс-меньшинства способна призвать под свои знамена и светскую власть, и церковь, да и всю нацию, чьи «традиционные духовно-нравственные» ценности якобы оказываются под угрозой.

Так как угроза, исходящая от заявившей о себе в протестных кампаниях частной сферы, вполне реальна, то сексуальная контрреволюция не останавливается на антиабортной кампании и гомофобном законе, она идет дальше. Она идет в школы, где вместо курсов сексуального просвещения (которые необходимы и которых нет) вводятся курсы православной культуры, вместо дарвинизма некоторые учителя преподают теорию креационизма. И собирается укрепиться в наиболее традиционной ячейке любого общества – в семье. Уже подготовлена концепция «Возрождение семьи в России на основе традиционных духовно-нравственных ценностей», которая призвана противопоставить Западу наши «русские семейные ценности». Государство не желает терять контроль над сферой приватной жизни граждан, потому что именно в этой сфере рождается вольнодумство. Глубинной характеристикой личности является ее сексуальность. Чем свободнее человек, тем гармоничнее сфера его сексуальной жизни. И тем страшнее это подрывает устои традиционного общества, основанного на культуре насилия.

В России уровень гендерной, как впрочем, и любой другой, толерантности невысок. Это связано с отсутствием просвещения, сексуального в том числе, с неразвитостью правосознания, с живучестью и распространенностью мифов общинного сознания, с агрессивно-послушным морализаторством, характерным для этого сознания. Агрессивные морализаторы вмешиваются в частную сферу жизни граждан: диктуют им законы сексуальности, регулируют жизнь семьи и проводят свое репрессивное «сексуальное воспитание». И таких морализаторов среди либералов ничуть не меньше, чем среди фундаменталистов, националистов, радикалов, консерваторов и т. п. Как сказали в Конституционном суде, где хотели опротестовать гомофобный закон Санкт-Петербурга: «От предков нами унаследовано представление о семье…» И на этой формуле пишутся юридические заключения!

Санкт-Петербург, вообще, богат на «смелые» инициативы. Помимо гомофобного закона, принятого с таким общественным резонансом, которого не было до этого ни в Рязани (2006 г.), ни в Архангельске (2011 г.), в городе на Неве регулярно возобновляется инициатива по принятию «Нравственного кодекса петербуржца» (видимо, петербурженки в кодексах не нуждаются – либо они выше этого, либо безнадежны). Депутат В. В Милонов требовал закрытия центра «Ювента». В школьную систему в обязательном порядке вводится духовно-нравственный компонент (ДНК), который должен быть интегрирован вообще во все курсы: от математики до ОБЖ. Такой запрос на новую ограничительную мораль не исходит со стороны общества, скорее она насаждается сверху и со стороны РПЦ МП. В обществе же ничего, кроме равнодушия или невнятного одобрения, равного невнятному недоумению, вводимых законов, не наблюдается.

Многие сомневаются в том, что возврат к традициям, поворот вспять, отход от процессов модернизации возможен в XXI веке. Но если вспомнить Исламскую революцию 1979 г. в Иране, когда произошло возвращение к традиционным исламским ценностям, то можно понять, что в откате назад нет ничего невозможного. 70 лет Советской власти для России были достаточно искусственным образованием – этот этап развития не отвечал логике социальной эволюции России. Так же как либерализация и американизация Ирана шахом Мохаммедом Реза Пехлеви не отвечала логике развития мусульманского общества и была искусственно навязана стране. Поэтому нет ничего невозможного в том, чтобы провести клерикализацию Российского государства и вернуть стране традиционные православные духовно-нравственные ценности. Скорее всего, Россия не станет православным талибаном, но ортодоксальной фундаменталистской страной стать может. Мы возвращаемся к диктатуре сталинского типа уже с начала двухтысячных. Однако если у Сталина под рукой была коммунистическая идеология, то у Путина такой идеологической надстройки нет, поэтому его режим вполне может, да уже и обращается, не скрываясь, к православию, а вернее, к идеологии РПЦ МП, которая далеко не во всем соответствует догматам христианства. Последнее десятилетие власть внедряла в сознание русских людей идеологемы антизападничества (особенно антиамериканизма), великодержавия и православного фундаментализма («Москва – третий Рим и четвертому не бывать!»). И неважно, чью власть собираются реставрировать: диктатуру Сталина или монархический режим Николая II (Петра I, Ивана Грозного или Всеволода Большое Гнездо) – важно, что мы по-прежнему не собираемся продвигаться по дороге модернизации в сторону прав человека, а застреваем на приоритете государства над человеком. В России всё остается завязано на государстве – здесь никто не свободен: олигархи (наши «капиталисты», буржуазия) стоят над законом, но за это они платят бюрократии, бюрократия подчиняется законам «семьи» и ходит под топором произвола, нищие граждане бесправны и закабалены бюрократической клептократией.

Для того чтобы всё оставалось так, как есть, ничего особенного делать не приходится. У нас в стране нет двух Россий, как некоторые утверждают, деля государство на тех, кто голосует за Путина, за существующую власть, и на тех, кто выступает против этой власти и кого называют «другой Россией». Последняя – лишь тонкая прослойка, не более 10% населения, которые, по сути, ничего не решают. Их можно продемонстрировать Западу, говоря о том, что у нас всё, как у «больших»: есть оппозиция, и она выражает свое недовольство. А потом особо недовольных, с кем договориться не получается, хорошенько припугнуть да и посадить, чтобы те из уличной оппозиции, окончательно поняли, на каком они свете.

Почти половина населения России считала суд над Pussy Riot справедливым. Никакой новой дискредитации правосудия подавляющая часть общества тут не увидела. Суд в России практически никогда не руководствовался законом: «Закон – что дышло, куда повернешь – туда и вышло». Интерпретации почти всегда против осужденного, оправдательные приговоры практически не выносятся. Если человек попал в судебную систему, то ему уже не выбраться. А попасть туда может всякий: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся».

Сочувствие к «возмущенной православной общественности» в народе преобладает. Это идет от безысходности, когда надежда остается только на небесное покровительство, так как люди уже отчаялись и не верят в «наземные» службы. Любое молитвенное стояние, явление мощей, пояса Богородицы, крестные ходы и прочая собирают в десятки и даже сотни раз больше людей, чем акции в поддержку прав и свобод. Это то самое моральное большинство, на которое опирается власть.

Православная церковь также ориентируется на самые низы своей паствы, то есть не на просвещенную публику, имеющую свое мнение и способную занимать критическую позицию, а на людей, у которых мал внутренний и внешний ресурс, а значит, и своего мнения они не имеют и, скорее, готовы подчиняться и поддерживать иерархов, демонстрировать защитно-агрессивную реакцию, «дабы хуже не стало», в случае, когда выступает критически настроенная интеллигенция. Реакция на критику у большинства действительно агрессивная. Это такой перенос. То есть общество, которое в ситуации никуда не исчезающего в постсоветские времена насилия – государственного, ведомственного, гендерного – не готово принимать на себя ответственность за то, что происходит, а всё недовольство выплескивает на других. В глубине души люди понимают, что творится несправедливость (в том же деле Pussy Riot), но думают: «Лучше пускай накажут другого, чем тронут меня». Они прячутся за собственной агрессией от насилия извне.

Это такая простая понятная реакция – как и традиционалистская патриархатная риторика, которая тоже понятна, однозначна и непротиворечива. Люди к ней привыкли: есть два гендера, проще говоря, пола, и они выполняют определенные роли, есть власть и народ, власть должна быть сильной, есть Запад – означаемый враг, есть мифологема Победы и т. п. Оформляемый этими идеологическими коструктами социальный порядок востребован и успешно реализуется. Залог успеха в привычности, понятности, однозначности. Даже если этот порядок оставляет людей в состоянии бедности, он всё равно востребован – «никогда богато не жили, незачем и начинать».

Многие делят Россию на две половины. Одна из них – образованная, живущая в сети, прозападно-настроенная, мечтающая о прогрессе, свободах, о построении Европы на еще одной восьмой части суши. Другая – аудитория телевидения, привычно взывающая к твердой государственной руке, Европу не видевшая и не желающая видеть (у 85% населения России нет загранпаспортов). И вся протестная активность указывает на чудовищный разрыв между первой «половиной» – тем, что называется либерально-демократической общественностью, немногочисленной и сосредоточенной в Москве, – и всем остальным обществом. «Другой» оказывается как раз протестующая «половина», и как написано выше, это – не половина, а процентов десять тех, кто недоволен современным состоянием и готов менять и меняться. Впрочем, если говорить о тех, кто готов менять строй радикально, то тут и процента не наберется.

И прежнее рабское сознание

Нет никаких двух Россий, и пополам Россия не делится. Есть одна неделимая огромная страна, где перемены измеряются веками. Где пределы терпения и инерции – неведомы западной цивилизации. Где верх мечтаний о счастье – это чтоб не было войны. Где «мерилом работы считают усталость», а не заработанный, накапливаемый достаток. Достаток накопить невозможно – набегут, отберут и хорошо, если в живых оставят. Этот страх неизбывен. Царь, президент далеко, а местный сатрап – вот верховный распорядитель всем и вся, все ветви власти вместе взятые. И его произвол ограничен только вышестоящими. Нижестоящие к такой системе привыкли, другой не знают и не хотят знать. Их образ жизни не меняется столетиями – вывески на органах власти меняются, а сознание у народа остается тем же: власть – это закон, закон – это произвол властей, народ бесправен по определению. По-другому не бывает, потому что никогда еще на Руси по-другому не было. Правосознанием не обладает не только народ, но и протестующие, которые только говорят о своем стремлении к демократии, но что это реально такое, они видели лишь за границей. Демократии без интериоризированного права не построишь. Из привычного патриархального рабства можно выскочить только к порочно-желанной, смутно угадываемой, но всё никак не достижимой анархии. И эта жажда безвластия, воли, а не свободы, сидит как в подсознательном оппозиции, так и в нищем народе. Народ, если взбунтуется, то снесет и оппозицию, и власть. Но он вряд ли станет бунтовать – рабское сознание сильно. Выдавливать из себя раба – большой труд и на него нет сил – выжить бы.

Рабское сознание не позволяет стать личностью. Отсутствие правосознания не позволяет построить гражданское общество. Обезличенного гражданского общества не бывает. И демократии без гражданина не бывает. Неотъемлемой характеристикой гражданина является достоинство личности. В русскоязычной Википедии нет отдельной статьи, раскрывающей тему достоинства личности. Россия перед ВОСР только начала выбираться из векового рабства. По техническим показателям мы живем в эпоху модерна, но по развитию личностного сознания и социальных институтов в России не высокий модерн, как некоторые пишут, а вообще предмодерн – у нас не было построено общество модерна, потому что никогда не существовало гражданского общества, всеобщих демократических институтов, народа с развитым личностным правосознанием. Общество модерна отличается от традиционного общества высоким уровнем гражданской культуры широких масс, что создает предпосылки для построения демократических институтов. В традиционных же обществах типичной является авторитарная власть. Что мы и наблюдаем на протяжении всей истории государства Российского.

Сейчас власть, отступая от разнообразных возможностей 1990-х, возвращается к тому тоталитарному клише, которое всегда преобладало в российской политике – когда за человека думает власть и предлагает ему готовые формы, «полезные» для государства. То есть народ – дитя, государство – отец, воспитывающий это дитя. Таким образом, страна возвращается к тому пагубному состоянию, которое было в России долгое время до революции 1905 г. Затем оно вернулось с советской властью, от него мы вновь ушли в эпоху перестройки. И вот теперь, с новым тысячелетием, оно вернулось опять. Это состояние много вреда принесло нашему обществу, оставляя его в «детстве», в безответственности.

В России очень мало ответственных людей, особенно среди мужчин. Последние в силу своего социального положения вынуждены больше подчиняться (армия, социальная иерархия), они располагают меньшей свободой, так как больше вовлечены в общественную сферу с ее строгими рамками и зависимостями. Под давлением извне в них больше тяги к волюнтаризму и безответственности или же к подчинению и порядку. И как это ни парадоксально звучит, но в российских женщинах ответственности и разумности больше просто потому, что им остается сфера частной жизни, где они отвечают не только за себя, но и за детей, за престарелых родителей и за мужа. Они учатся управлять своим маленьким государством, оставляя видимость главы семьи за мужчиной. Опять сохраняется двойственность стандартов: с одной стороны, безусловный патриархат – мужчина главный везде и во всем, у женщины основная цель – создать семью; с другой стороны, семьи распадаются, и женщина остается за главного, вся ответственность ложится на нее, в переходные моменты именно женщины вытягивают жизнь семьи из нищеты и беспросветности, и образ сильной женщины-матери остается жить в умах россиян.

В наследство от Советского Союза России остался образ «хорошей матери и хорошей производственницы». Работающая мать объединяла в себе ценности жертвенного материнства, выработанные еще до революции 1917 года, и ценности просвещения и профессии, подаренные женщинам Советской властью. Ответственные работающие матери воплощали собой идеологию «социального материнства», вменявшую советской женщине обязанность «воспитывать и заботиться» в масштабах всего общества. Эта обязанность выводила женщину в публичную сферу из частной, но и ограничивала ее функции воспитанием и заботой. Политика и производственная сфера оказывались вне влияния женщин. Патриархат свои позиции не сдавал. Он подсунул женщинам не влияющие ни на что общественные сферы (социальной заботы, воспитания и образования, и др.), вменил им их в обязанность и ограничил их гражданские инициативы этим подобием социальной деятельности. Но всё же это был хоть какой-то опыт женской публичной активности.

В ситуации образования нового государства, после перестройки, женщины были призваны к деятельности в роли активных агентов преобразования не только в сфере гендерных отношений (формирование гражданского статуса женщин), но и общества в целом. Женщины сами проявили активность, провели два женских форума, образовали партию «Женщины России». Социальное движение женщин рассматривалось как условие развития демократии, гражданского общества. Женские самодеятельные организации являлись значимым ресурсом и фактором развития движения и общества в целом. Но подъем активности в 1990-х быстро сошел на нет. И если сейчас посмотреть на формы женской, феминистской активности, то можно выделить следующие:

1. работа в проправительственных организациях (Женсоветы и др.),

2. деятельность внутри гендерных фракций различных партий и организаций, оппозиционных современной власти (например, Гендерная фракция ЯБЛОКА),

3. разработка проблем в различных женских организациях по охране женских прав, например трудовых («Петербургская Эгида») или репродуктивных («Гроздь рябины»), Кризисные центры (ИНГО),

4. создание групп роста самосознания (Московская Феминистская группа и др.),

5. просветительская деятельность в реале, в интернет-пространстве, соцсетях и СМИ (ИГ «За феминизм», Школа феминизма,), feministki.livejournal.com

6. исследовательская работа в специализированных центрах и в качестве независимых специалистов, занимающихся гендерными исследованиями.

При обсуждении этой темы на встрече в Школе феминизма участницы дополнили список:

7. феминистские акции (митинги, пикеты, участие в протестном движении, акции современного искусства, уличного в том числе), то есть политическая фемактивность,

8. индивидуальный активизм (каждая, кто позиционирует себя как феминистка, включается даже просто актом самоназвания в феминистский активизм).

Некоторые из этих форм к феминизму не относятся, потому что многие организации позиционируют себя как женские и стараются термина «феминизм» избегать. Да и проправительственно настроенные организации проводят патриархатную политику, которая с феминизмом не сопрягается.

В России, как и век назад, можно увидеть три политические силы: правительственный лагерь, либеральный и радикальный. Соответственно и в женском движении, как и в начале русского феминизма, можно выделить три направления: 1) в русле действующей авторитарной социальной системы; 2) оппозиционно настроенные фракции, придерживающиеся либеральных взглядов на изменение системы правления; и 3) радикально настроенные активистки, проводники феминистской позиции в обществе.

Возможно ли мощное социальное движение женщин в качестве независимого политического актора? Все исследования показывают, что жизненные шансы большинства работающих женщин значительно ухудшились: перед ними возникла реальная угроза бедности, безработицы и полной социальной незащищенности. Наступление на права граждан началось с наступления именно на женские права – репродуктивные. Женщины оказываются зависимыми, без ресурсов и возможностей. Трудовые права женщин не защищаются. Разведенная женщина с ребенком остается в наиболее трудном положении, тем более если этому ребенку нужен особый медицинский /педагогический уход, или если детей несколько.

Вроде бы всё подталкивает женщин на выступление, однако в Турции на демонстрацию против запрещения абортов выходят тысячи, в России на митинг против ограничения женских репродуктивных прав – десятки. Слово «феминизм» многими воспринимается как неприличное. Из опроса Фонда «Общественное мнение» ( http://fom.ru/obshchestvo/10611) видно, что почти половина россиян этого слова вообще не слышала; из тех, кто знает или что-то слышал, 12% к этому явлению относятся отрицательно (4,5% от общего числа опрошенных); треть – никак к нему не относится, и только 8% (3% от общего числа) одобряют феминизм как таковой. Таким образом, получается, что феминистские лозунги не способны увлечь российских женщин на выступления в защиту своих прав. И это наиболее ответственная и одновременно наиболее ущемленная в правах часть общества!

Женщины по-прежнему готовы выходить на площади, участвовать в протестном движении, но не в борьбе за свои права, а в качестве человеческой массы, поддерживающей силы, которые выступают против невыносимости бытия в современной России. Таких сил немного, женщин в них еще меньше, поэтому на яркую судьбу феминизма в России надеяться не приходится. Женщины, не думая о себе и своих правах, по-прежнему спасают отечество на уровне частной сферы, в которой только и продолжает теплиться жизнь, потому что в общественной сфере всё мертво: гайки закручиваются, репрессии усиливаются. Женщины спасают, женщин и сажают (Pussy Riot уже отсидели, а Таисия Осипова сейчас в заключении). Прав был Наум Коржавин: «Ей жить бы хотелось иначе, носить драгоценный наряд… Но кони – всё скачут и скачут. А избы – горят и горят». И женщина бросается под мчащиеся машины чиновников, выносит детей из горящих домов, терпит побои мужа-алкоголика и повторяет как мантру: «Я – не феминистка».

Изменение ситуации в России возможно только с изменением сознания людей. С рабским сознанием, которое преобладает, строй не изменить. Пока не появится свободно мыслящий, осознающий свою значимость, ответственный и обладающий правосознанием гражданин, невозможно построить гражданское общество, а значит, и изменить строй. Радикальные перемены должны идти снизу. Сверху возможны только «дворцовые перевороты». И никакая мышиная возня с Мышиным королем ничего не решает. Когда общество будет готово воспринимать и воспроизводить демократические формы устройства, только тогда в России восторжествует демократия. А для этого надо развивать формы самоорганизации. Уже многое делается людьми самостоятельно: народные дружины тушат пожары, сажают деревья на месте выгоревшего леса, следят за порядком; самодеятельные организации ищут пропавших детей, помогают бездомным, людям с алкогольной и наркотической зависимостью. Таких форм самоорганизации мало, но они есть, и женщины принимают в них активное участие. Народ, умеющий сам себя организовать, способен организовать и правительство под свои нужды, чтобы не ему сверху навязывали какую-то идеологию и идеальные законы, а чтобы законы отражали самоорганизующуюся жизнь и правительство обслуживало потребности этой жизни.

Путь долгий и нереволюционный. Изменить сознание людей – это самое сложное. Но только при развитом личностном и правовом сознании у народа есть шанс построить правовое государство, которое будет обрамлять самоорганизующееся гражданское общество. И формы самоорганизации женщин здесь очень важны. Именно женщины – наиболее угнетенная часть общества, когда они ощутят необходимость перемен и выйдут на улицу с требованием изменения своего положения – вот тогда станет возможным переход к качественно иному состоянию общества. Женская эмансипация по-прежнему актуальна. Но теперь нужна не внешняя эмансипация – ее мы уже получили, – а внутренняя: освобождение личностного сознания. И рассчитывать здесь на «помощь Запада» не приходится. Эту работу за нас никто не сделает. Психоаналитики четко следуют правилу: если клиент заплатил за анализ, значит, он будет заинтересован в работе над собой. Мы можем измениться только в том случае, если сами за эти изменения заплатим: деньгами, временем, силами, синяками, здоровьем, душевными сомнениями и разочарованиями. На гранты с Запада можно кормиться, но нельзя измениться. Самодеятельные общественные организации следует создавать по запросу снизу. Какие-то феминистские организации уже существуют. Их очень мало, они неоднородны, не оформлены, раздираемы внутренними противоречиями – но это нормальная болезнь роста. Главное не останавливаться. Понять необходимость и значимость такого роста, научиться поддерживать друг друга и создавать всё новые и новые общественные организмы, которые постепенно проникали бы в органы местного самоуправления и меняли атмосферу на местах.

Левая молодежь, в том числе и профеминистски настроенная, сейчас очень активна. И это вселяет надежду на то, что самоорганизации быть, что наметившееся противостояние власти и оппозиции не закончится усилением диктатуры или дворцовым переворотом. Мирно завоевывая органы местного самоуправления можно постепенно переломить ситуацию. Но только в том случае, если власть не решится перейти к сталинскому террору. Пока же с принятием новых и новых декретов (юридические акты последнего времени трудно назвать законами) усиливается дежавю: это всё уже вроде бы было и вот опять возвращается, но люди-то знают уже, как это было, и всё равно недоумевают, как это было и как это возможно, и всё равно не препятствуют. Сойти с ума в ситуации абсурда с журавлями, амфорами и тиграми, с газлайтингом, проводимым СМИ, несложно. Но можно спастись – не дать проникнуть абсурду государственной политики в личное сознание, развивать это личностное сознание, ориентируясь на образцы западной демократии, развивать правосознание и формы самоуправления, самодеятельности. Роль женщины, как наиболее угнетаемой, а потому заинтересованной и ответственной, переоценить сложно. Реакцией на ужесточение дискриминации женщин, на клерикализацию и консерватизм в политике может стать активизация женского движения. И для этого нужна сильная феминистская организация, созданная на основе собственных ресурсов. Однако женщины России, по-прежнему, спасают Россию и не думают о собственных нуждах. Национальный опыт «социального материнства» позволил женщине осознать значение социальной активности, но он же закрепил за ней роль матери дерущихся сыновей, которая забывает о собственных интересах и думает только об утешении, помощи и перевязывании ран воинов политических баталий.

«Ей жить бы хотелось иначе», возможно, даже Феминистскую партию создать… Но «избы – горят и горят», и пора опять спасать отечество, разнимать дерущихся мальчиков, врачевать раны. Некогда подумать о себе, о том, что каждые сорок минут в России одна женщина умирает от руки близкого мужчины, о том, что усиливается именно женская безработица, что наступление идет на репродуктивные права женщин, что трудовые права женщин нарушаются повсеместно и зарплата на тех же должностях у женщин процентов на тридцать меньше, чем у мужчин, что государство не заботится о подрастающем поколении (детсадов не хватает, полноценное образование дать детям невозможно, пособие на ребенка мизерное и т. п.) и весь труд по воспроизводству населения ложится на плечи женщин. О многом еще можно было бы подумать и создать женское общественное движение, однако пока феминизм на Руси остается экзотическим цветком, как при Петре I цветки картофеля.

Адрес редакции журнала «Остров»:

e-mail: island_ostrov@inbox.ru

www. journal-ostrov. info

facebook.com /ProjectOstrov

Content

Манифест феминистского движения России
Ольгерта Харитонова

Предисловие авторессы

Манифест феминистского движения России

I. Развитие феминистских идей

II. Кризис патриархата и продолжающаяся дискриминация женщин

III. Требования феминизма

Феминизм на Руси (философическое письмо А. Чаадаеву)