Лора Инглз Уайлдер

Маленький домик в Больших Лесах

Маленький домик в Больших Лесах

Давным-давно в Больших Лесах штата Висконсин в сером бревенчатом домике жила маленькая девочка

Вокруг домика стояли высокие темные деревья, за ними росли другие деревья, и дальше — все новые и новые деревья. Если пойдешь на север — иди хоть день, хоть неделю, хоть целый месяц, — нигде не увидишь ничего, кроме леса. В лесу не было домов В нем не было дорог. В нем не было людей. В нем были только деревья, а среди деревьев жили дикие звери.

В Больших Лесах водились волки, медведи и огромные дикие кошки. По берегам ручьев жили ондатры, норки и выдры. В холмах рыли себе норы лисицы, и везде бродили олени.

На много миль к востоку и к западу от бревенчатого домика не было ничего, кроме деревьев, и лишь кое-где на краю Больших Лесов было разбросано несколько других одиноких домиков.

Но девочка их не видела. Она знала только один-единственный домик — тот, в котором она жила с папой, мамой, старшей сестрой Мэри и младшей сестренкой Кэрри. Мимо домика проходила дорога, на которой виднелись следы от колес фургонов; она поворачивала и, извиваясь, исчезала из виду в лесу, где жили дикие звери. Девочка не знала, куда эта дорога ведет и что может быть там, где она кончается.

Девочку звали Лора. По ночам, лежа в своей кроватке. Лора прислушивалась, но слышала только, как шепчутся деревья. Иногда где-то далеко во тьме раздавался вой волка. Потом волк подходил ближе к домику и снова начинал выть.

Этот вой очень пугал Лору. Она знала, что волки едят маленьких девочек. Но за толстыми бревенчатыми стенами ей ничего не угрожало. Над дверью висело папино ружье, а верный старина Джек, пятнистый бульдог, сторожил дом. лежа на пороге.

— Спи, Лора, — говорил папа. — Джек не пустит к нам в дом волков.

Свернувшись клубочком под одеялом, Лора тесней прижималась к Мэри и засыпала.

Однажды ночью папа поднял Лору с постели и поднес к окну посмотреть на волков. Перед домом сидели два волка. Они были похожи на больших лохматых собак. Задрав носы к небу, они выли на большую яркую луну.

Джек ходил взад-вперед возле двери и рычал. Шерсть у него на загривке стояла дыбом, он свирепо скалил на волков свои острые зубы. Волки выли, но забраться в дом не могли.

Домик был очень уютный. Когда по крыше стучал дождь, девочки играли на просторном чердаке. Внизу была маленькая спальня и большая комната. Окно спальни закрывалось деревянными ставнями, а в большой комнате было два застекленных окна и две двери — передняя и задняя.

Чтобы во двор не забрели медведи и олени, он был обнесен изгородью из длинных жердей.

Во дворе перед домом росли два красивых высоких дуба. Проснувшись, Лора первым делом подбегала к окну и однажды утром увидела, что на каждом дубе висит по оленьей туше.

Оленей папа подстрелил накануне днем, а поздно вечером, когда Лора уже спала, притащил их домой и подвесил повыше, чтобы волки не смогли достать и объесть с них мясо.

В этот день папа, мама и Мэри с Лорой обедали свежей олениной. Она была такая вкусная, что Лоре хотелось съесть все до последнего кусочка, но мясо надо было засолить и закоптить на зиму.

А зима приближалась. Дни становились короче, по ночам мороз подбирался к оконным стеклам. Скоро выпадет снег. Бревенчатый домик почти по самую крышу утонет в сугробах, а озеро и ручьи покроются льдом. Наступит такая стужа, что в лесу папе не найти будет никакой дичи.

Медведи залягут в берлоги и крепко проспят всю зиму. Белки заберутся в дуплистые деревья и уткнутся носами в свои пушистые хвосты. Олени и кролики станут пугливыми и будут удирать от людей. Даже если папе и посчастливится подстрелить оленя, то он будет тощий и костлявый, а не толстый и жирный, какими олени бывают осенью.

В лютую стужу папа может весь день провести на охоте в заснеженном лесу и вернуться домой с пустыми руками, не раздобыв ничего съестного для мамы, Мэри и Лоры.

Поэтому, пока не пришла зима, в домике надо запасти побольше еды.

Папа аккуратно освежевал оленей, посолил и растянул шкуры, чтобы из них получилась мягкая кожа. Мясо он разрезал на куски, посыпал солью и разложил на доске.

Во дворе лежала длинная толстая колода. Внутри она была пустая. Папа с обоих концов забил в колоду длинные гвозди, поставил ее стоймя, накрыл сверху маленькой крышей, а внизу вырезал четырехугольное отверстие. К вырезанному куску дерева он прикрепил кожаные петли и вставил на прежнее место. Получилась маленькая дверка.

Через несколько дней, когда куски оленины как следует просолились, папа их проткнул, вставил в дырки веревки и подвесил мясо на гвозди внутри пустой колоды — сначала внизу через дверку, а потом приставил к колоде лестницу, залез наверх, отодвинул крышку, просунул куски внутрь и подвесил на верхние гвозди.

После этого папа поставил крышку обратно, слез с лестницы, открыл дверку в низу колоды, набил дыру кусочками коры и мхом, развел огонь, а сверху уложил кучку свежих зеленых щепок орешника — гикори.

Зеленые щепки не горели, а тлели, и колода наполнилась густым едким дымом.

— Нет ничего лучше хорошего дымка гикори. Получится отличная копченая оленина. Ее можно хранить где угодно и при любой погоде, — сказал папа, повесил на плечо топор и ушел в лес за дровами.

Лора с мамой несколько дней подбрасывали в огонь свежие щепки. Во дворе все время попахивало дымком, а когда дверку открывали, из колоды вырывался вкусный густой запах копченого мяса.

Когда мясо как следует прокоптилось и огонь погас, папа вынул из колоды копченую оленину, а мама аккуратно завернула каждый кусок в бумагу и повесила на чердаке.

Однажды папа еще до рассвета куда-то уехал и поздно вечером вернулся домой с полным фургоном рыбы. Некоторые рыбины были даже больше Лоры. Папа поймал их сетью в озере Пепин.

Мама нарезала несколько рыбин большими белыми кусками и приготовила вкусный обед, а остальные засолила в бочке.

Как-то раз папа охотился в лесу и набрел на чью-то одичавшую свинью. Свинья питалась орехами, желудями и кореньями. Папа ее поймал, притащил домой и поставил на откорм в бревенчатый загон.

Однажды среди ночи Лора проснулась от отчаянного визга. Папа вскочил с кровати, сорвал со стены ружье и выбежал во двор. Потом Лора услышала один за другим два выстрела.

Вернувшись, папа рассказал, что случилось. Возле свиного загона стоял большой черный медведь. Он старался достать свинью, а свинья металась по загону и визжала. Папа выстрелил в медведя, но звезды светили очень тускло, и он промахнулся. Медведь остался цел и невредим и удрал в лес.

Лора огорчилась, что папа не попал в медведя, потому что она очень любила медвежатину. Папа тоже огорчился, но сказал:

— Зато я уберег ветчину.

За домиком был огород. Капуста и морковка росли так близко к домику, что днем олени боялись перескочить через изгородь и полакомиться овощами, а ночью их отгонял Джек. Иногда по утрам на грядках виднелись следы оленьих копыт и следы Джека, который заставил оленей перепрыгнуть через изгородь и уйти обратно в лес.

Но сейчас картошку, капусту, морковку, репу и свеклу собрали и сложили в погреб, потому что ночью стало подмораживать.

Лук длинными гирляндами висел на чердаке вперемежку с нанизанным на нитки красным перцем, а тыквы и кабачки большими оранжевыми и зелеными кучами лежали по углам.

В кладовой стояли бочки с соленой рыбой, а на полках были сложены желтые сыры.

Однажды утром из Больших Лесов приехал верхом дядя Генри помочь папе зарезать и разделать свинью. Мамин большой нож был наточен, а второй нож дядя привез от тети Полли.

Целый день у всех было полно хлопот. Девочкам тоже нашлось что делать и на что посмотреть. Папа и дядя Генри были очень веселые, на обед мама нажарила свиных ребрышек, а папа обещал Мэри с Лорой пузырь и свиной хвостик.

Мясо разрезали на куски, положили на доску в чулане и посыпали солью. Окорока и лопатки залили рассолом. Они должны как следует просолиться, а потом их прокоптят в пустой колоде, как оленину.

Потом папа надул свиной пузырь. Получился маленький белый шарик. Папа завязал его на конце веревочкой и дал поиграть Мэри и Лоре. Они перебрасывали шарик из рук в руки, он взлетал в воздух, падал на землю и снова отскакивал кверху.

Но еще лучше шарика был свиной хвостик. Папа аккуратно содрал с него кожу и вставил в толстый конец острую палочку Мама открыла дверцу плиты, подгребла вперед горящие угли, посыпала хвостик солью, и Мэри с Лорой по очереди держали хвостик над углями, чтобы он хорошенько поджарился.

Хвостик шипел, жир капал на угли и вспыхивал От жары у девочек горели лица и руки, Лора обожгла себе палец, но ей было не до него. Жарить хвостик так весело, что очень трудно быть при этом справедливым и уступать друг другу очередь.

Наконец xвостик прожарился и зарумянился. А как вкусно от него пахло! Девочки вынесли хвостик во двор, но не успел он остыть, как они начали его пробовать и сразу обожгли себе языки.

Они объели с хвостика все мясо, а кости отдали Джеку. Теперь целый год свиных хвостиков больше не будет.

После обеда дядя Генри уехал домой, а папа ушел в лес. У мамы дел было по горло, и Дора с Мэри стали ей помогать.

Через несколько дней в чулане лежали колбасные шарики, стояли миски с зельцем, большие горшки с топленым салом, бочонок с белой солониной, а на чердаке висели копченые свиные окорока и лопатки.

Домик просто ломился от вкусной снеди, заготовленной на зиму.

Теперь Мэри с Лорой пришлось играть в доме, потому что на дворе стало холодно, а с деревьев падали побуревшие листья. В очаге все время горел огонь. По вечерам папа посыпал угли золой, чтобы они тлели до утра.

Играть на чердаке было очень весело. Большие разноцветные тыквы служили отличными столами и стульями. Над головой покачивались гирлянды из лука и красного перца. С перекладин свисали завернутые в бумагу куски копченой свинины и оленины, а связки сушеных трав и лекарственных растений наполняли весь чердак пыльным пряным ароматом.

На дворе теперь часто завывал унылый холодный ветер. Но на чердаке, где среди тыкв и кабачков играли Мэри с Лорой, было тепло и уютно.

Мэри была старше Лоры, и поэтому у нее была тряпичная кукла по имени Нэтти. У Лоры вместо куклы была кукурузная кочерыжка, завернутая в носовой платок. но она была ничуть не хуже Нэтти. Ее звали Сьюзи. Сьюзи была не виновата, что она всего лишь кочерыжка. Мэри иногда давала Лоре подержать свою Нэтти, но Лора старалась брать ее на руки потихоньку от Сьюзи, чтобы не огорчать ее.

Самое лучшее время наступало вечером. После ужина папа приносил из сарая капканы, садился возле очага, начищал их до блеска, а потом смазывал пружины и петли перышком, обмокнутым в медвежий жир.

Капканы были разной величины — большие, маленькие и средние Самые большие папа ставил на медведей. Он говорил, что, если на них наступит человек, их зубья могут сломать ему ногу.

Приводя в порядок капканы, папа шутил и рассказывал девочкам всякие истории, а потом играл им на скрипке.

Окна и двери были плотно закрыты, щели в рамах законопачены тряпками, чтобы в дом не забрался мороз.

Только кошка Черная Сьюзен днем и ночью, когда ей только вздумается, входила и выходила через кошачью дверку, подвешенную в самом низу передней двери. Выскакивала она всегда очень быстро, чтобы дверка, захлопываясь, не прищемила ей хвост.

Однажды вечером, когда папа смазывал капкан, он заметил, что в комнату вошла Черная Сьюзен, и сказал:

— Жил-был однажды человек, у которого были две кошки — большая и маленькая.

Мэри и Лора подсели поближе к папе, чтобы слушать дальше.

— У него было две кошки — большая и маленькая. — повторил папа. — Поэтому он сделал большую дверку для большой кошки и маленькую дверку для маленькой кошки.

Тут папа остановился.

— Но почему маленькая кошка не могла... — начала Мэри.

Потому что большая ее не пускала. — перебила Лора.

— Лора, ты не умеешь себя вести. Никогда не перебивай других, — сказал папа. — Однако я вижу, что у вас обеих ума больше, чем у того человека, который вырезал в своей двери две кошачьих дверки.

Папа убрал на место капканы, вынул из футляра скрипку и стал на ней играть. И это было самое лучшее время!

Зимние дни и зимние ночи

Выпал первый снег, и началась лютая стужа. Каждое утро папа брал ружье и на целый день уходил в Большие Леса ставить по берегам ручьев маленькие капканы на ондатру и норку, а в лесу — средние капканы на лисиц и волков.

Большие медвежьи капканы он тоже поставил, надеясь, что в них попадется какой-нибудь жирный медведь, пока еще не все они залегли на зиму в свои берлоги.

Однажды утром папа ушел на охоту, но вскоре вернулся, запряг лошадей в сани и поспешно уехал обратно в лес: он застрелил медведя.

Мэри с Лорой очень обрадовались и принялись скакать по комнате, хлопая в ладоши.

Мэри кричала:

— Я хочу жареную лапку! Я хочу жареную лапку!

Она не знала, какая у медведя огромная лапища.

Когда папа вернулся домой, у него в санях лежал не только медведь, но и свинья. Пробираясь по лесу с большим капканом в руках и с ружьем за плечами, он вдруг увидел, что за большой, покрытой снегом сосной стоит медведь.

Медведь только что задрал свинью и приготовился ее съесть. Он стоял на задних лапах, а свинью держал в передних, словно в руках

Медведя папа застрелил, а свинью тоже взял с собой, потому что никак не мог узнать, чья она и откуда взялась.

— Пришлось привезти эту ветчину домой. — сказал папа.

Теперь свежего мяса хватит надолго.

Дни и ночи стали такие холодные, что свинина, сложенная в ящик, и медвежатина, висевшая в чулане у задней двери, крепко промерзли и не оттаивали.

Когда мама хотела приготовить на обед свежего мяса, папа брал топор и отрубал кусок свинины или медвежатины. Колбасные шарики, солонину, копченые окорока и оленину мама могла сама достать с чердака или из чулана.

Снег все падал и падал, и наконец весь дом замело. По утрам окна были покрыты узорами из сказочных деревьев, цветов и эльфов

Мама говорила, что ночью приходил Джек-Мороз и, пока все спали, рисовал на окнах свои узоры. Дора думала, что Джек-Мороз — маленький, белый как снег человечек. У него все белое: на голове сверкает остроконечная белая шапочка, а на ногах — высокие белые сапожки из оленьей кожи Шуба и рукавички у него тоже белые. Ружья у него нет, а в руках он носит блестящие острые инструменты и вырезает ими свои узоры.

Мама разрешила Мэри и Доре брать ее наперсток и рисовать им на замерзших стеклах красивые кружочки, но девочки никогда не портили картинки Джека-Мороза.

Если они дышали на стекло, белая изморозь таяла и по стеклу сбегали вниз капельки воды, а через окно можно было увидеть сугробы и высокие черные деревья, которые отбрасывали на белый снег прозрачные синие тени.

Каждый день Лора с Мэри помогали маме по хозяйству. Утром надо было вытирать посуду. Мэри успевала вытереть больше посуды, чем Лора, потому что она была старше, а Лора очень старательно вытирала свою маленькую чашку и тарелку.

Пока посуду вытирали и ставили на место, проветривалась постель. Потом Мэри и Лора, стоя по обе стороны своей кроватки, аккуратно разглаживали и подтыкали одеяла, взбивали и укладывали на место подушки. а мама задвигала их кроватку под большую кровать. Покончив с посудой и постелями, мама принималась за те дела, которые полагалось сделать именно в этот день недели.

Она говорила:

Стирать — в понедельник,

гладить — во вторник,

штопать — в среду,

сбивать масло — в четверг,

убирать — в пятницу,

печь хлеб — в субботу,

отдыхать — в воскресенье.

Каждую субботу, когда мама пекла хлеб, она давала девочкам по кусочку теста и они пекли себе маленькие хлебцы. Если тесто было сладкое, из него пекли печенье, а однажды Лора даже спекла в своей песочной формочке пирожок.

Окончив работу, мама иногда вырезала из плотной белой бумаги кукол и карандашом рисовала им лица. Из кусочков цветной бумаги она мастерила куклам платья, шляпки, ленты и кружева, так что куклы у Мэри и Лоры всегда были очень нарядные.

Но лучше всего бывало вечерами, когда папа возвращался домой. Целый день он бродил по глубокому снегу, и с его бороды и усов свисали маленькие сосульки. Он укладывал над дверью ружье, сбрасывал меховую шапку, куртку, варежки и громко спрашивал:

— Где мой маленький Бочонок с сидром?

Бочонком папа прозвал Лору, потому что она была такая маленькая.

Лора с Мэри забирались к папе на колени и сидели, пока он грелся у очага. Потом он снова надевал шапку, куртку и варежки и выходил во двор покормить животных и принести дров.

Иногда, если папа успевал быстро обойти капканы, потому что в них никто не попался, или если ему посчастливилось сразу набрести на дичь, он возвращался домой пораньше. Тогда у него оставалось время поиграть с девочками.

Они очень любили играть в бешеную собаку. Папа взлохмачивал себе волосы, становился на четвереньки и с рычаньем носился по комнате за Мэри и Лорой, стараясь загнать их в какой-нибудь тесный угол.

Девочки проворно увертывались и удирали, но однажды папа прижал их к ящику для дров за печкой, откуда им было никак не выбраться. Папа рычал, как настоящая собака, волосы у него торчали во все стороны, глаза свирепо сверкали, и Мэри так испугалась, что от страха не могла шевельнуться. Когда папа подполз поближе, Лора дико завопила и перепрыгнула через ящик, увлекая за собой Мэри.

И тут бешеной собаки сразу как не бывало. Перед Лорой стоял папа и глядел на нее сияющими голубыми глазами. Он сказал:

— Хоть ты и «маленький бочонок с сидром», но провалиться мне на этом самом месте, если ты не сильнее французской лошадки.

— Нельзя так пугать детей, Чарльз,— сказала мама. — Посмотри, какие у них большие глаза. Папа посмотрел, а потом взял скрипку, стал играть и петь:

Янки Дудль в город пошел

В паре парадных штанов.

Только города не нашел

Из-за скопленья домов.

И Лора, и Мэри тотчас забыли про бешеную собаку!

Зато он там видел такое ружье:

Ствол — как кленовый ствол.

А чтобы ружье навести на цель.

В упряжку впрягался вол.

Для выстрела порох несли в мешках

Пять здоровенных парней.

И штука бабахнула: «Бах-бабах» —

Только в сто раз слышней!

Папа отбивал ритм ногой, а Лора хлопала под музыку в ладоши.

Споем же про Янки Дудля,

Споем же про Янки Дудля,

Споем же про Янки Ду-ду-дудля,

Споем же про Янки Дудля![1]

В одиноком бревенчатом домике, затерянном в дремучих лесах среди глубоких снегов, даже в зимнюю стужу было тепло и уютно. Папе, маме, Мэри с Лорой и Крошке Кэрри в нем было хорошо, и они были счастливы, особенно по вечерам.

Яркое пламя очага освещало комнату, толстые стены защищали их от холода, тьмы и диких зверей, а пятнистый бульдог Джек и черная кошка Сьюзен лежали и жмурились, поглядывая на огоньки в очаге.

Мама сидела в кресле-качалке и шила. Настольная керосиновая лампа светила ровным ярким светом. На дне стеклянного шара с керосином лежал слой соли, чтобы керосин не взорвался, а среди кристалликов соли — алые фланелевые лоскутки, которые мама положила туда для красоты. Это и вправду было очень красиво.

Лора любила смотреть на горящую лампу. Чистый стеклянный колпак ярко сверкал, желтое пламя ярко горело, а прозрачный керосин розовел от красных лоскутков.

Пламя в очаге переливалось красным, желтым, а иногда зеленым цветом, и в тлеющих золотистых угольках вспыхивали синие язычки огня.

А главное — по вечерам папа рассказывал девочкам всякие истории.

Он сажал их к себе на колени и своей длинной бородой щекотал им лица. Девочки начинали громко хохотать, а папа веселыми голубыми глазами на них поглядывал.

Как-то раз, посмотрев на Черную Сьюзен, которая, развалившись у очага, вытягивала и втягивала свои длинные когти, папа спросил:

— А вы знаете, что пума — это кошка? Большущая дикая кошка.

— Нет.— отвечала Лора.

— А ведь так оно и есть. — продолжал папа — Представьте себе Черную Сьюзен, которая больше Джека и свирепей, чем Джек, когда он рычит, и это будет точь-в-точь пума.

Он поудобнее устроил Лору и Мэри у себя на коленях и сказал:

— Сейчас я расскажу вам про дедушку и пуму.

— Про твоего дедушку? — спросила Лора.

— Нет. про вашего дедушку, а моего папу.

Лора теснее прижалась к папе. Своего дедушку она знала. Он жил в большом бревенчатом доме далеко в глубине Больших Лесов.

Папа начал.

Рассказ про дедушку и пуму

«Как-то раз поздним вечером ваш дедушка возвращался домой из города. Когда он верхом на лошади въехал в Большие Леса, уже так стемнело, что он едва различал дорогу. Услышав крик пумы, он очень испугался, потому что у него не было с собой ружья».

— А как кричит пума? — спросила Лора.

— Как человек. Вот так. — Папа испустил такой дикий вопль, что Мэри и Лора вздрогнули от ужаса, а мама подскочила в кресле и сказала:

— Нельзя же так, Чарльз!

Но Лоре и Мэри нравилось, когда папа их пугал.

«Дедушкина лошадь бежала очень быстро, потому что она тоже испугалась, — продолжал свой рассказ папа. — Но уйти от пумы она не могла. Пума гналась за ней по темному лесу. Она была голодная. Ее крик раздавался то с одной стороны дороги, то с другой, но она все время шла по пятам за лошадью.

Дедушка пригнулся в седле и все время погонял лошадь. Она неслась во всю мочь, но пума не отставала. Вдруг дедушка увидел, что пума перепрыгивает с дерева на дерево прямо у него над головой.

Пума была огромная и черная. Она прыгала точь-в-точь как Черная Сьюзен, когда та бросается на мышь. Но она была во много раз больше Черной Сьюзен. Если б она прыгнула на дедушку, то разорвала бы его своими огромными когтями и длинными острыми зубами.

Дедушка, сидя верхом на лошади, удирал от пумы точно так же, как мышь удирает от кошки.

Пума больше не кричала. Дедушка ее больше не видел, но знал, что она гонится за ним. Лошадь мчалась что было сил.

Наконец она добежала до дедушкиного дома, и дедушка увидел, как пума прыгает с дерева. Он соскочил с лошади, влетел в дом и захлопнул за собою дверь.

Пума спрыгнула прямо на спину лошади. на то самое место, где только что сидел дедушка.

Лошадь дико заржала и кинулась бежать в лес, а пума сидела на ней верхом и рвала ей спину когтями. Но дедушка мигом сорвал со стены ружье, подбежал к окну и успел застрелить пуму.

После этого он сказал, что больше никогда не поедет в Большие Леса без ружья».

Слушая этот рассказ. Лора и Мэри дрожали от страха и все тесней прижимались к папе. Когда же они сидели у него на коленях, а он обнимал их своими сильными руками, страха как не бывало.

Девочки любили сидеть у теплого очага, слушать, как мурлычет Черная Сьюзен, и смотреть на растянувшегося рядом с нею Джека. Заслышав волчий вой, Джек поднимал голову и шерсть у него на спине вставала торчком. Лора и Мэри слушали этот далекий печальный вой, доносившийся из студеной лесной тьмы, и ничего не боялись. В бревенчатом домике, утонувшем в высоких сугробах, было тепло и уютно, а на дворе громко плакал ветер, потому что его не пускали погреться у огня.

Длинное ружье

Каждый вечер, прежде чем начать свои рассказы, папа отливал пули для завтрашней охоты, а Лора с Мэри ему помогали. Они приносили большую ложку с длинной ручкой, коробку с кусками свинца и форму для отливки пуль. Папа садился на корточки возле очага, а девочки сидели рядом и во все глаза на него смотрели.

Пули получались очень горячие и так ярко светились, что Лоре и Мэри ужасно хотелось их потрогать. Они обжигали себе пальцы, но терпели молча, потому что папа строго-настрого приказал им не прикасаться к горячим пулям, а если они обожглись — то и поделом, надо было слушаться? Девочки совали пальцы в рот и во все глаза смотрели, как папа отливает все новые и новые пули.

В конце концов на полу возле очага вырастала кучка блестящих новых пуль.

Готовые пули папа хранил в красивом мешочке. Мама смастерила его из кожи оленя, которого папа сам подстрелил.

Потом папа снимал со стены ружье и начинал его чистить. Ведь после целого дня, проведенного в заснеженном лесу, ствол ружья мог отсыреть, а от порохового дыма он мог засориться.

Когда папа был дома, его ружье всегда лежало на двух деревянных крючках над дверью. Папа вырезал эти крючки из зеленой палки и забил их острыми концами в дырки, просверленные в бревенчатой стене. Загнутые концы крючков торчали кверху, и ружье надежно на них держалось

Ружье всегда было заряжено и всегда лежало над дверью, чтобы в случае надобности папа мог быстро его достать.

Собираясь в лес, папа всегда следил, чтобы кожаный мешочек был полон пуль, а коробочка с пистонами лежала у него в кармане. Рог с порохом и острый топорик висели у него на поясе, а заряженное ружье он нес на плече.

Застрелив какого-нибудь зверя, папа сразу перезаряжал ружье. Медведя или пуму обязательно надо убить первым выстрелом Если человек их ранит, они могут убить его прежде, чем он успеет перезарядить ружье

Но Лора и Мэри не беспокоились, когда папа один уходил в лес. Они знали, что он всегда сумеет застрелить медведя или пуму с первого выстрела.

Когда пули были отлиты и ружье заряжено, наступало время для рассказов.

— Расскажи про голос в лесу, — просила Лора.

— Разве вы хотите, чтобы я рассказал вам, какой я был непослушный мальчишка? — весело подмигнув, спрашивал папа.

— Хотим! Хотим! — кричали Мэри с Лорой, и папа начинал.

Рассказ про папу и Голос в Лесу

«Когда я был маленьким — ненамного больше Мэри,— я каждый день после обеда ходил в лес. чтобы пригнать домой коров. Отец строго-настрого приказывал мне по дороге не играть, а побыстрей найти коров и засветло пригнать их домой, потому что по лесу бродят медведи, волки и пумы.

Однажды я вышел раньше обычного и решил, что торопиться незачем. В лесу было много интересного, и я совсем позабыл, что скоро стемнеет. По деревьям прыгали рыжие белки, среди листьев шныряли бурундуки, а на прогалинах резвились зайчата. Вы ведь знаете, что перед сном зайчата любят порезвиться!

Я вообразил себя храбрым охотником, который выслеживает диких зверей и индейцев. Я до тех пор воевал с индейцами, пока мне не начало казаться, будто лес кишмя кишит дикарями. Вдруг я услышал, как птички чирикают: „Спокойной ночи!“ — и заметил, что в лесу стало смеркаться.

Я знал, что надо поскорей пригнать домой коров, иначе не успеют они дойти до хлева, как в лесу уже совсем стемнеет. Но я нигде не мог их найти!

Я прислушался, но их колокольчиков не было слышно. Я громко звал коров, но они не приходили.

Я боялся темноты и диких зверей, но не смел вернуться домой без коров. Поэтому я стал бегать по лесу, громко кликая коров. Тем временем тени сгустились, лес стал казаться бесконечным, а деревья и кусты — какими-то странными и непонятными.

Коров нигде не было. Я взбирался на холмы, спускался в темные овраги и всюду вслушивался, не звенит ли где колокольчик, но, кроме шороха листьев, до меня не доносилось ни звука.

Вдруг я услышал чье-то громкое дыханье и решил, что в темноте за мною гонится пума. Но оказалось, что это дышал я сам.

Колючки исцарапали мне босые ноги, ветки хлестали меня, когда я продирался сквозь кусты, но я все бежал и звал: „Сьюки! Сьюки!“

— Сьюки! Сьюки! — вопил я. что было силы. — Сьюки!

— Х-т-о-о? — спросил кто-то прямо над моей головой. Волосы у меня встали дыбом.

— X-т-о? Х-т-о-о? — повторил Голос, и я пустился наутек.

Про коров я совсем позабыл. Я хотел только одного — поскорее выбраться из темного леса и добежать до дому. Тот, кто кричал, следовал за мною по пятам и все спрашивал:

— Х-т-о-о?

Я мчался со всех ног, дыханье у меня сперло, но я все бежал и бежал. Кто-то схватил меня за ногу, я грохнулся оземь, но тотчас же вскочил и понесся дальше. Даже волк — и тот бы меня не поймал!

Наконец я выбрался из леса и очутился у самого хлева. Там стояли коровы и ждали, когда их впустят внутрь. Я закрыл их в хлеву и поплелся домой.

Отец поглядел на меня и спросил:

— Почему вы так поздно являетесь, молодой человек? Небось заигравшись по дороге?

Я посмотрел на свои ноги и увидел, что с одного большого пальца начисто сорван ноготь. Я так перепугался, что до этой минуты даже не чувствовал боли».

На этом месте папа всегда прерывал свой рассказ и ждал, когда Лора попросит:

— Дальше, папа! Пожалуйста, дальше!

— Ладно, — соглашался папа. — После этого ваш дедушка вышел во двор и срезал толстый прут. Потом вернулся домой и задал мне хорошую трепку, чтоб я навсегда запомнил — его надо слушаться. Мальчик, которому стукнуло девять лет. — уже большой, и пора ему знать, что он должен слушаться старших. Я вам не зря все это говорю. Если вы будете делать, что вам велят, ничего дурного с вами не случится.

— Да, да, да, папа! — говорила Лора, подпрыгивая у папы на коленях. — А еще что он сказал?

— Он сказал: «Если б ты меня послушался, ты бы не бегал в темноте по лесу и не испугался бы крика ночной совы».

Рождество

Приближалось Рождество.

Бревенчатый домик чуть не по самые окна замело снегом, а утром, когда папа открывал дверь, он натыкался на огромный сугроб высотой не меньше Лоры. Папа брал лопату, разгребал снег и расчищал тропинку к хлеву, где в тепле и уюте стояли лошади и коровы.

Дни были ясные и солнечные. Мэри и Лора залезали на стулья и глядели в окно на искрящийся снег. На темных голых ветвях деревьев сверкали и искрились снежные хлопья. С крыши свисали длинные сосульки толщиной с Лорину руку. Они были прозрачные как стекло, и внутри у них переливались и вспыхивали яркие огоньки.

Когда папа шел по тропинке из хлева, его дыхание застывало в воздухе облачком пара и белой изморозью оседало на усах и бороде.

Входя в дом. папа топал ногами, стряхивая снег с сапог, хватал Лору на руки, прижимая к своей холодной куртке, а на усах у него таяли снежинки.

Каждый вечер папа мастерил что-то из трех дощечек. Одна была большая, а две другие поменьше. Обстругав их ножом, он отшлифовал дощечки наждачной бумагой и даже ладонью, пока они не стали гладкими, как шелк, а потом стал вырезать на них разные узоры. Когда все три дощечки были готовы, папа соединил их вместе, и получилась чудесная резная полочка. Большая дощечка служила спинкой. Она была украшена резными зубчатыми башенками с круглыми окошками и полумесяцами. По краям шел узор из листьев, цветов и птичек, а на самой верхушке красовалась большая звезда. К спинке под прямым углом была прикреплена вторая дощечка, тоже украшенная тонким затейливым узором из цветов и листьев, а третья дощечка была вырезана дугой, и по ее краю вилась тонкая лоза. Эта дощечка поддерживала всю полочку снизу.

Эту красивую полочку папа сделал в подарок маме на Рождество. Он старательно укрепил ее на стене между окнами, и мама поставила на нее свою фарфоровую пастушку.

На голове у фарфоровой пастушки была фарфоровая шляпка, а из-под шляпки падали на плечи фарфоровые кудри. Фарфоровое платье было отделано фарфоровыми кружевами, а фартук и позолоченные туфельки тоже были фарфоровыми. Пастушка казалась еще красивее оттого, что стояла на резной полочке, украшенной цветами, листьями. птичками и большой звездой на верхушке.

Мама теперь целыми днями готовила вкусные вещи к Рождеству. Она испекла пшеничный и ржаной хлеб, шведские сухарики, заготовила большое блюдо печеных бобов с патокой и солониной, спекла яблочный пирог, наполнила большую вазу печеньем, а Лоре и Мэри позволила облизать ложку.

Однажды утром мама сварила густой сироп из сахара и патоки, папа принес со двора две большие миски с чистым белым снегом. Папа с мамой дали эти миски девочкам и показали, как наливать в них сироп. Струйки сиропа быстро затвердевали в холодном снегу, и из них получались леденцы в виде кружочков, колечек и разных завитушек. Мама разрешила Мэри и Лоре съесть по одному леденцу, а все остальные оставила на Рождество, когда приедут тетя Элиза, дядя Питер, их сын Питер и две дочки — Алиса и Элла.

Гости приехали накануне Рождества. Лора и Мэри услышали веселый звон колокольчиков. Звон становился все громче, и наконец большие сани появились из леса и подкатили к воротам. Тетя и дядя с детьми сидели на санях, плотно закутанные в шубы, одеяла и бизоньи шкуры. На них было столько всего надето, что они напоминали большие бесформенные узлы.

Когда все они зашли в дом, там сразу стало тесно. Черная Сьюзен убежала и спряталась в хлеву, а Джек носился кругами по снегу и без умолку лаял. Теперь было с кем поиграть!

Не успела тетя Элиза раздеть Питера. Алису и Эллу, как они вместе с Лорой и Мэри принялись с громкими криками бегать по дому. Наконец тетя Элиза велела им успокоиться, и Алиса сказала:

— Знаете что? Давайте «рисовать портреты»

Для этого надо было выйти во двор. Мама сказала, что Лора во дворе замерзнет, но, увидев, как Лора огорчилась, разрешила ей выйти со всеми, только ненадолго.

Лоре еще никогда не было так весело. Все утро они с Алисой, Эллой. Питером и Мэри «рисовали портреты» на снегу.

Для этого надо было залезть на пень, а потом, широко раскинув руки, ничком упасть в глубокий мягкий снег и постараться осторожно встать, чтобы не испортить отпечаток. На снегу получилось пять углублений в виде четырех девочек и одного мальчика с головами, руками и ногами. Это они называли своими портретами.

Так они играли целый день и наконец до того устали, что вечером не могли уснуть. Но уснуть надо было обязательно — ведь иначе к ним не придет Санта-Клаус. Поэтому они повесили на каминную полку свои чулки, прочитали молитву и улеглись. Девочек уложили в одну большую постель на полу, а Питера — на передвижную кроватку. Большую кровать отдали тете Элизе и дяде Питеру, а папа с мамой постелили себе на чердаке. Дядя Питер вытащил из саней все шубы и бизоньи шкуры, так что одеял хватило на всех.

Перед сном папа с мамой, дядя и тетя уселись возле камина поболтать. Засыпая. Лора услышала, как дядя Питер сказал:

— Недавно, когда я ездил в Лейк-Снти, Элиза чуть не попала в беду. Помните нашего огромного пса Принца?

Лора сразу проснулась. Она всегда любила слушать рассказы про собак Тихонько лежа в постели, она смотрела, как в камине вспыхивают огоньки, и слушала рассказ дяди Питера о том, как однажды утром тетя Элиза взяла ведро и отправилась за водой к роднику, а Принц пошел за ней. Когда она подошла к краю оврага, где тропинка спускается вниз к роднику, Принц вдруг ни с того ни с сего вцепился зубами ей в юбку и потащил ее назад.

— Вы же знаете, какой он большой пес. — продолжал дядя Питер. — Элиза стала его уговаривать, но он ее не отпускал, а вырваться от него она не могла, потому что он такой большой и сильный. Он тащил ее назад, пока не вырвал у ней целый клок из юбки.

— Это было мое голубое платье,— сказала тетя Элиза маме.

— Да что ты! — сказала мама.

— Он вырвал большущий кусок сзади, — продолжала тетя Элиза. — Я так разозлилась, что хотела его побить, но он на меня зарычал.

— Принц на тебя зарычал? — спросил папа.

— Да, — сказала тетя Элиза.

— Элиза опять направилась к роднику, — продолжал дядя Питер. — но Принц выскочил на тропинку перед ней и оскалил на нее зубы. Она испугалась.

— Еще бы! — сказала мама.

— Он так рассвирепел, что казалось, вот-вот меня укусит, — сказала тетя Элиза. — И наверняка бы укусил!

— Я еще в жизни ничего подобного не слышала, — заметила мама. — И что же ты сделала?

— Я повернулась, побежала назад в дом. где оставались дети, и захлопнула за собою дверь. — ответила тетя Элиза.

— Конечно. Принц всегда рычал на чужих. — сказал дядя Питер. — Но он так любил Элизу и детей, что я совершенно спокойно оставлял их с ним. Элиза не могла понять, что с ним стряслось.

После того как она вошла в дом, Принц бегал вокруг и рычал. Стоило ей приоткрыть дверь, как он бросался на нее и скалил зубы.

— Может быть, он взбесился? — спросила мама.

— Я тоже так подумала, — сказала тетя Элиза. — Я сидела взаперти с детьми и не смела выйти из дома. Как только я хоть чуть-чуть приоткрывала дверь. Принц вел себя так, словно хотел разорвать меня в клочья.

— И долго вы так сидели?

— Весь день, — отвечала тетя Элиза. — Питер взял с собой ружье, а иначе я бы этого пса пристрелила.

— К вечеру Принц наконец успокоился и улегся на дороге. — продолжал дядя Питер. — Элиза подумала, что он уснул, и решила тихонько пробраться мимо него и сходить за водой. Она осторожно приоткрыла дверь, но Принц, конечно, сразу же проснулся. Увидев у нее в руке ведро, он встал и пошел за ней к роднику. Подойдя поближе, Элиза увидела на снегу вокруг родника свежие следы пумы.

— Следы были величиной с мою руку,— сказала тетя Элиза.

— Да, — подтвердил дядя Питер. — Пума была огромная. Таких больших следов я еще в жизни не видывал. Если бы Принц утром пустил Элизу к роднику, ей бы несдобровать. Пума, оказывается, сидела на большом дубе, что растет над родником, и ждала, когда какой-нибудь зверь придет на водопой. Она, конечно, тотчас же прыгнула бы на Элизу.

Когда Элиза увидела эти следы, уже смеркалось, и она. не теряя времени, побежала домой, так и не набрав воды. Принц шел за ней, то и дело оглядываясь назад, в овраг.

— Я взяла его с собой в дом. и мы все сидели там. пока не вернулся Питер. — закончила тетя Элиза.

— Ты убил эту пуму? — спросил папа.

— Нет, — отвечал дядя Питер. — Я взял ружье, обошел все кругом, но ее нигде не было. Я видел только ее следы. Она ушла на север, в глубь Больших Лесов.

Алиса. Элла и Мэри тоже проснулись. Лора спрятала голову под одеяло и шепотом спросила Алису:

— Ты очень испугалась?

Алиса в ответ шепнула, что она. конечно, испугалась, но вот Элла испугалась еще больше. А Элла, тоже шепотом, сказала, что Алиса все врет, ничуть она не испугалась, ну просто ни капельки.

— Зато ты все время ныла, что хочешь пить. — шепотом возразила Алиса.

Девочки еще долго перешептывались, пока мама не сказала:

— Чарльз, если ты не поиграешь на скрипке, эти дети ни за что не уснут.

И тогда папа взял скрипку.

В комнате было тихо, тепло и светло от огня в камине. На стенах колыхались огромные тени мамы, тети Элизы и дяди Питера, а папина скрипка весело пела сама по себе. Она пела про рыжую телку, про канзасского путника и про сон, который приснился дьяволу. И под тихое пение папы и скрипки:

Где же, где же Нелли Грей?

Не увижусь больше с ней,

Увезли мою подружку Нелли Грей… —

Лора постепенно уснула.

Утром все проснулись сразу, словно по команде, и первым делом посмотрели на свои чулки. В чулках что-то лежало! Значит, здесь побывал Санта-Клаус. Алиса, Элла, Лора и Питер вскочили и в своих красных фланелевых ночных рубашках с радостными криками бросились смотреть, что он им принес.

В каждом чулке было по паре красных рукавичек и по длинной мятной конфете в красную и белую полоску. Дети так обрадовались, что сначала ничего не могли сказать, и только сияющими глазами смотрели на чудесные рождественские подарки.

Но больше всех радовалась Лора. Она получила в подарок тряпичную куклу!

Кукла была очень красивая. Лицо у нее было из белого холста, глазами служили черные пуговки, брови были нарисованы черным карандашом, а губы и щеки подкрашены красным ягодным соком. Волосы мама сделала ей из черной шерстяной пряжи Она их сначала сплела, а потом распустила, и получились локоны.

У куклы были красные фланелевые чулочки, черные суконные гамаши вместо башмачков, а платье — ситцевое с синим и красным узором.

Кукла была такая красивая, что Лора не могла вымолвить ни слова. Она прижала куклу к себе и позабыла обо всем на свете. Она даже не заметила, что все на нее смотрят. Наконец тетя Элиза сказала:

— Вы когда-нибудь видели такие большие глаза? Хотя Лора кроме рукавичек и конфеты получила в подарок еще и куклу, другие девочки ей не завидовали.

Ведь она была самая маленькая — не считая Крошки Кэрри и Долли Варден — младшей дочки тети Элизы. Но малышки еще не играли в куклы и даже не знали, кто такой Санта-Клаус. Засунув пальцы в рот, они вертелись на руках у своих мам и с удивлением смотрели на всю эту суматоху.

Не выпуская куклу из рук, Лора уселась на край кровати. Ей очень понравились красные рукавички и полосатая конфета, но больше всего ей понравилась кукла. Она назвала ее Шарлоттой.

Потом все стали примерять свои новые рукавички, а Питер откусил большой кусок от своей конфеты. Девочки свои конфеты только немножко полизали, чтобы подольше хватило.

— Вот так так! — воскликнул дядя Питер. — Неужели тут не найдется ни одного чулка, в котором нет ничего, кроме розги. Выходит, вы все были такие хорошие?

Но никто из детей ни за что бы не поверил, что Санта-Клаус мог не подарить им ничего, кроме розги. Это иногда случается с некоторыми детьми, но никак не могло случиться с ними. Конечно, очень трудно хорошо вести себя каждый день — все время, целый год подряд, но ведь они очень старались.

— Не надо дразнить детей, Питер. — сказала тетя Элиза, а мама спросила:

— Лора, разве ты не дашь другим девочкам подержать твою новую куклу?

Она хотела сказать, что нехорошо быть эгоисткой.

Поэтому Лора на минутку дала подержать Шарлотту сначала Мэри, потом Алисе и, наконец, Элле. Они потрогали красивое платье, полюбовались красными чулочками, черными гамашами и шерстяными кудряшками. Но Лора очень обрадовалась, когда Шарлотта опять очутилась в безопасности у нее в руках.

Папа и дядя Питер получили в подарок от мамы и тети Элизы по паре красивых теплых рукавиц в красных и белых квадратиках. Маме тетя Элиза привезла большое красное яблоко, утыканное сушеной гвоздикой. Как оно вкусно пахло! И оно никогда не испортится, потому что гвоздики сохранят его крепким и свежим.

Мама смастерила в подарок тете Элизе книжечку для иголок. Переплет у книжечки был шелковый, а листочки, куда втыкают иголки, — из белых фланелевых лоскутков, чтобы иголки не заржавели.

Все полюбовались замечательной маминой полочкой. Тетя Элиза сказала, что дядя Питер тоже вырезал ей полочку, только с другим узором.

Взрослым Санта-Клаус не подарил ничего — но не потому, что они были плохие. Папа с мамой были хорошие. Просто они уже выросли, а взрослые люди должны дарить друг другу подарки сами.

Потом все подарки ненадолго отложили в сторону. Питер пошел помогать папе и дяде по хозяйству. Алиса и Элла с тетей Элизой убирали постели. Лора с Мэри накрывали на стол, а мама тем временем готовила завтрак.

На завтрак были оладьи Всем детям мама испекла оладьи в виде человечков. Она по очереди подзывала каждого к печке, и каждый, стоя рядом со своей тарелкой, смотрел, как мама набирает в ложку тесто, а потом наливает его на сковородку так, что получается голова, туловище, руки и ноги. Особенно весело было смотреть, как на горячей сковородке с длинной ручкой мама быстро и ловко переворачивает человечка, а потом кладет готовую дымящуюся оладью на тарелку.

Питер схватил своего человечка и первым делом откусил ему голову. Девочки ели своих человечков маленькими кусочками — сначала руки и ноги, потом туловище, а голову оставляли напоследок.

В этот день было так холодно, что играть во дворе детям не разрешили, но зато они всласть полизали свои конфеты и налюбовались новыми рукавичками. Потом все дружно уселись на пол и принялись рассматривать картинки в Библии и рисунки всевозможных зверей и птиц в папиной большой зеленой книге, которая называлась «Чудеса животного мира». Лора ни на минуту не выпускала из рук свою Шарлотту.

Потом был рождественский обед. За столом Алиса, Элла, Питер и Мэри с Лорой сидели молча, потому что твердо знали: детей должно быть видно, но не слышно!

Добавки просить не пришлось. Мама и тетя Элиза все время подкладывали им в тарелки всякие вкусные вещи и позволили есть сколько влезет.

— Рождество бывает только раз в году. — заметила тетя Элиза.

Пообедали рано, потому что гостям было очень далеко ехать.

— Как бы лошади ни старались, мы вряд ли засветло доберемся.— сказал дядя Питер.

Поэтому сразу после обеда они с папой пошли запрягать лошадей в сани, а мама с тетей Элизой принялись закутывать детей. На шерстяные чулки и башмаки им натянули еще толстые шерстяные рейтузы, потом надели рукавички, пальтишки с теплыми капюшонами, закутали их шалями, обвязали шеи шарфами, а лица закрыли толстыми шерстяными платками. Чтобы они не отморозили пальцы, мама засунула им в карманы горячие печеные картофелины, а на плите уже стояли наготове горячие утюги, которые уложат в сани под ноги. Стеганые одеяла, покрывала и бизоньи шкуры тоже заранее согрели.

Наконец все уселись в большие сани, устроились поудобнее, и папа подоткнул вокруг них последнюю шубу.

Лошади дружно тронулись, колокольчики зазвенели, гости крикнули: «До свиданья», и сани укатили.

Вскоре веселый звон колокольчиков замер вдали, и Рождество кончилось. Но какое это было прекрасное Рождество!

Воскресные дни

После Рождества зима стала казаться бесконечной. Лоре и Мэри надоело все время сидеть дома. Время тянулось очень медленно, особенно по воскресеньям.

Каждое воскресенье девочек с головы до ног одевали во все самое лучшее и завязывали им волосы свежими лентами. Они были чисто вымыты, потому что в субботу вечером их купали.

Летом все мылись водой из родника, а зимой папа набирал в корыто чистого снега и растапливал его на плите. Потом мама ставила возле теплой плиты два стула, вешала на них занавеску из одеяла и купала Лору, а потом Мэри.

Лору купали первой, потому что она была меньше Мэри. В субботу вечером ее вместе с Шарлоттой укладывали спать пораньше — ведь после того, как мама ее искупает и наденет ей чистую ночную рубашку, папа должен вылить воду из корыта и снова наполнить ее снегом, чтобы выкупать Мэри.

Уложив Мэри, мама мылась за занавеской сама, а потом уже мылся папа.

К воскресенью все были чистые!

По воскресеньям девочкам не позволяли бегать, кричать и шуметь. Мэри нельзя было шить лоскутное одеяло, а Лоре — вязать рукавички для Крошки Кэрри. Смотреть на бумажных кукол разрешалось, но вырезать им что-нибудь новое — нет. Платья для кукол нельзя было не только шить, но даже кроить и скалывать булавками.

Мэри с Лорой должны были тихо сидеть и слушать, как мама читает им рассказы из Библии или рассказы про львов, тигров и белых медведей из папиной большой зеленой книги. Им разрешалось смотреть картинки, держать в руках кукол и тихонько с ними разговаривать. Больше ничего делать не разрешалось.

Лора очень любила смотреть картинки в Библии. Лучше всех была картинка, на которой Адам давал имена животным.

Адам сидел на камне, а все звери и птицы — большие и маленькие — толпились вокруг, с нетерпением ожидая, когда им скажут, кто они такие. Адаму было очень хорошо. Он не боялся запачкать свою одежду, потому что никакой одежды на нем не было. У него была только шкура вокруг пояса.

— А воскресная одежда у Адама была? — спросила Лора у мамы.

— Нет, — ответила мама. — У бедного Адама не было ничего, кроме шкур.

Но Лора ни капельки не жалела Адама. Ей хотелось, чтоб и у нее тоже не было никакой одежды, кроме шкур.

Однажды в воскресенье после ужина терпенье у нее лопнуло. Она затеяла игру с Джеком, и через несколько минут принялась с криками носиться по дому.

Папа велел ей сесть на стул и успокоиться, но, усевшись, Лора разревелась и стала колотить пятками по стулу.

Папа отложил в сторону книгу и строго сказал:

— Поди сюда, Лора

Лора нехотя поплелась к папе. Она знала, что заслужила хорошую трепку. Но когда она подошла к нему, он грустно на нее поглядел, потом посадил к себе на колени, обнял одной рукой ее, а другой Мэри и сказал:

— Я расскажу вам о тех временах, когда ваш дедушка был маленьким.

Рассказ про дедушкины санки и про свинью

«Когда ваш дедушка был мальчиком, воскресенье начиналось не в воскресенье утром, а в субботу вечером. После заката солнца все работы и игры заканчивались.

Ужин проходил торжественно. После ужина дедушкин отец читал вслух главу из Библии, а все тихо и чинно сидели на своих стульях. Потом все опускались на колени, и отец читал длинную молитву. Когда он говорил „аминь“, все вставали с колен, брали свечки и отправлялись спать. При этом не разрешалось ни играть, ни смеяться, ни разговаривать!

Завтрак в воскресенье утром ели холодным, потому что в воскресенье нельзя было ничего варить. После завтрака все надевали самую лучшую одежду и отправлялись в церковь. Шли туда пешком: ведь запрягать лошадей — это тоже работа, а работать в воскресенье запрещалось.

Идти надо было медленно и торжественно, глядя прямо перед собой. Шутить, смеяться, даже улыбаться запрещалось. Дедушка с двумя своими братьями шел впереди, а за ними их отец и мать.

В церкви дедушке и его братьям приходилось целых два часа подряд тихо сидеть на жесткой скамейке и слушать проповедь. Они не смели шевельнуться. Они не смели болтать ногами. Они не смели ни повернуть, ни поднять голову, чтобы заглянуть в окно, посмотреть на стены или на потолок церкви. Они должны были сидеть совершенно неподвижно, ни на секунду не сводя глаз с проповедника.

После церковной службы все медленно шли домой. По дороге разрешалось разговаривать, но только тихо, и ни в коем случае нельзя было ни смеяться, ни улыбаться. Дома ели холодный обед, который был сварен накануне. Потом весь день надо было сидеть рядком на скамейке и учить катехизис, пока с заходом солнца воскресенью не наступал конец.

Дедушкин дом стоял на склоне крутого холма Дорога с вершины холма к его подножью проходила мимо передней двери, и зимой лучше места, чтоб кататься с горки, было не придумать.

Как-то раз дедушка и его братья Джеймс и Джордж решили смастерить себе новые санки. Они работали над ними все свободное время. Это были лучшие из всех санок, какие им когда-либо удавалось сделать. Санки были такие длинные, что на них могли усесться друг за другом все три брата.

Мальчики хотели закончить санки к субботе, чтобы до вечера успеть на них покататься,— ведь в субботу днем им разрешалось два или три часа поиграть.

Но как раз на той неделе их отец рубил деревья в Больших Лесах. Он трудился не покладая рук и заставлял мальчиков ему помогать. Ранним утром еще при свете фонаря они помогали по хозяйству, а с восходом солнца работали в лесу. Там они трудились дотемна, потом снова помогали по хозяйству и сразу после ужина ложились спать, чтобы утром встать пораньше.

Поэтому у них совсем не оставалось времени для санок, и они смогли за них взяться только в субботу после обеда. Работали они очень быстро, но успели все доделать, только когда солнце уже зашло.

А после захода солнца прокатиться с горки было уже нельзя — ни единого разочка! Ведь уже началось воскресенье.

Поэтому мальчики убрали санки в сарай и стали ждать, когда воскресенье окончится.

На следующий день они все долгих два часа просидели в церкви, стараясь не болтать ногами и не сводить глаз с проповедника, но думали только про санки. Дома, сидя за обедом, они тоже не могли думать ни о чем другом. После обеда отец сел читать Библию, а ваш дедушка и его братья Джеймс и Джордж тихонько сидели на своей скамейке и учили катехизис, но все равно думали только про санки.

Из окна было видно, как ярко светит солнце и как искрится снег на дороге. Прекрасный день для катания с горки! Мальчики глядели в свой катехизис, думали про новые санки, и им казалось, что это воскресенье никогда не кончится.

Прошло очень много времени. Вдруг братья услышали храп. Взглянув на отца, они увидели, что он откинул голову на спинку стула и крепко спит.

Джеймс посмотрел на Джорджа, встал со скамейки и на цыпочках вышел в заднюю дверь. Джордж посмотрел на дедушку и тихонько пошел вслед за Джеймсом. Дедушка со страхом глянул на отца и тоже на цыпочках вышел из комнаты. Отец продолжал храпеть.

Мальчики взяли новые санки и молча поднялись вверх по холму. Они хотели скатиться всего один разок, а потом убрать санки на место и, прежде чем отец проснется, потихоньку сесть обратно на скамейку и взяться за катехизис.

Впереди уселся Джеймс, за ним Джордж, а дедушка — он ведь был самый маленький — сидел сзади. Санки покатились вниз — сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Они с бешеной скоростью летели вниз с крутого холма, но кричать мальчики не смели, потому что боялись разбудить отца.

Кругом не было слышно ни звука — только скрип полозьев да свист встречного ветра.

И вдруг — в ту самую минуту, когда санки подлетели к дому. — большая черная свинья вышла из леса и остановилась прямо посреди дороги!

Санки катились так быстро, что остановить их было невозможно. Свернуть в сторону времени уже не было. Санки подлетели прямо под ноги свинье. она взвизгнула, повалилась на колени к Джеймсу и пронзительно завизжала: „У-и-и-и! У-и-и-и! У-и-и-и!“

Санки стрелой пронеслись мимо дома. Впереди восседала свинья, а за нею Джеймс, Джордж и дедушка! И тут мальчики увидели, что отец стоит в дверях и смотрит на них. Они уже не могли остановиться, они не могли никуда спрятаться, они не успели ничего сказать. Они летели вниз с холма, а свинья на коленях у Джеймса всю дорогу без умолку визжала.

У подножья холма санки наконец остановились. Свинья соскочила с колен Джеймса и, продолжая визжать, умчалась в лес.

Мальчики медленно и чинно взобрались на холм, поставили на место санки, прокрались в дом и тихонько уселись на скамейку.

Отец читал Библию. Он глянул на них, но ни слова не сказал.

После этого он продолжал читать, а они продолжали учить катехизис.

Но когда зашло солнце и воскресенье кончилось, отец отвел их в дровяной сарай и хорошенько выпорол — сначала Джеймса, потом Джорджа, а напоследок вашего дедушку».

— Вот видите. Мэри и Лора, хоть вам и трудно хорошо себя вести, вы должны радоваться, что нынче это не так трудно, как в те времена, когда ваш дедушка был маленьким. — закончил свой рассказ папа.

— Неужели девочки тоже должны были так хорошо себя вести? — спросила Лора, а мама ответила:

— Девочкам было еще труднее. Ведь они должны были примерно вести себя все время, а не только по воскресеньям! Девочкам никогда не разрешалось кататься с горки, как мальчикам! Им приходилось сидеть дома и учиться вышивать.

— А теперь вам пора спать, — сказал папа, вынимая из футляра скрипку.

Лора и Мэри лежали в своей кроватке и слушали воскресные гимны. Ведь даже скрипке по воскресеньям нельзя петь песни, которые поют в будние дни.

Ужель на ложе из цветов

Я буду почивать,

Когда мой ближний обречен

Бороться и страдать?[2]

Лора поплыла на волнах музыки, а потом услышала какое-то звяканье и увидела, что мама стоит у плиты и готовит завтрак. Оказывается, настало утро понедельника. и еще целую неделю никакого воскресенья не будет.

Этим утром, когда папа пришел к завтраку, он поймал Лору и сказал, что должен ее отшлепать.

Сначала он объяснил, что у нее сегодня день рождения и, если ее не отшлепать, она целый год не будет расти. Потом он ее отшлепал, но так ласково и бережно, что ей было ни капельки не больно.

— Раз-два-три-четыре-пять-шесть, — считал папа, медленно шлепая Лору. По шлепку за каждый год, а последний шлепок посильнее, чтобы она скорее росла.

Потом папа подарил Лоре деревянного человечка. Он вырезал его из палки, чтобы Шарлотте не было скучно одной. Мама подарила Лоре пять пирожков — по одному за каждый год, что она прожила с нею и с папой. А Мэри подарила ей новое платье для Шарлотты. Мэри сшила его, когда Лора думала, что она шьет свое лоскутное одеяло.

В этот вечер по случаю Лориного дня рождения папа и скрипка спели девочкам песенку про черного дядюшку Неда.

Жид-был старый-старый негр,

Звался дядя Нед.

Он давным-давно покинул белый свет,

Может, вы узнать хотите, почему он не был сед?

Потому что облысел от долгих лет.

Дядя Нед уже не видел.

Где закат, а где заря.

Как тростинки, стали руки у него.

Сколько ни старайся зря, не надкусишь сухаря.

Если зуба нет во рту ни одного.

В уголке лежит смычок.

Скрипка стихла — и молчок.

И работы для мотыги больше нет,

И ушел он днем погожим к добрым предкам

чернокожим.

Наш хороший старый добрый дядя Нед.

Два больших медведя

Однажды папа сказал, что скоро уже весна.

В Больших Лесах начал таять снег. Отсыревшие хлопья падали с ветвей, и в мягких сугробах под деревьями образовывались ямки. В полдень большие сосульки, свисавшие с крыши, сверкали и искрились на солнце, на кончиках у них дрожали капельки воды.

Папа сказал, что ему надо сходить в город выменять шкурки диких зверей, которых он поймал за зиму в капканы. Однажды вечером он связал шкурки в плотный узел. Их было очень много, и узел получился величиной с папу.

Как-то рано утром папа взвалил узел со шкурками себе на плечи и отправился в город. Узел был такой большой и тяжелый, что он не смог взять с собой ружье.

Мама очень беспокоилась, но папа сказал, что если он выйдет из дому до рассвета и пойдет быстрым шагом, то к вечеру успеет возвратиться.

До ближайшего города было очень далеко. Лора и Мэри никогда не видели города. Они никогда не видели лавки. Они даже никогда не видели, чтобы два дома стояли рядом.

Но они знали, что в городе много домов и что там есть лавка, где полно конфет, ситца и других чудесных вещей — пороха, дроби, соли и сахара.

Они знали, что в обмен на шкурки лавочник даст папе чудесные городские вещи, и весь день ждали папу с подарками. Когда солнце спустилось к верхушкам деревьев, а с сосулек уже больше не капало, девочки стали с нетерпением смотреть на дорогу.

Солнце скрылось, лес потемнел — а папы все не было.

Мама приготовила ужин, накрыла на стол — а папы все не было.

Настало время задать корм скотине — но папа все не приходил.

Мама разрешила Лоре взять фонарь и пойти с ней доить корову.

Лора надела пальто, мама его застегнула, потом Лора засунула руки в красные рукавички, которые висели на красном шерстяном шнурке у нее на шее, а мама тем временем зажгла в фонаре свечку.

Лора очень гордилась, что помогает маме доить корову, и несла фонарь очень осторожно. Стенки у фонаря были жестяные с дырочками, сквозь которые проходил свет горящей свечки.

Когда Лора шла вслед за мамой по тропинке к хлеву, на снегу вокруг нее плясали отсветы от фонаря. Еще не совсем стемнело. Деревья почернели, покрытая снегом тропинка светилась серым светом, а на небе уже появились звезды. Но они мерцали так слабо, что огоньки фонаря казались гораздо теплее и ярче.

Лора очень удивилась, увидев темный силуэт рыжей коровы Сьюки у самых ворот забора, которым был обнесен хлев. Мама тоже удивилась.

Весной Сьюки выпускали пастись в Большие Леса, но сейчас земля была еще покрыта снегом, и Сьюки жила в хлеву. В теплые зимние дни папа иногда открывал дверь хлева, чтобы Сьюки могла погулять по двору. А теперь мама и Лора увидели, что она стоит и ждет их у забора.

Мама подошла к забору и толкнула ворота, но они не открылись, потому что их подпирала Сьюки.

— Отойди, Сьюки! — крикнула мама, протянула через забор руку и похлопала Сьюки по спине.

В эту минуту свет от фонаря запрыгал между перекладинами ворот, и Лора увидела длинную косматую черную шерсть и два блестящих маленьких глаза!

А у Сьюки шерсть была тонкая, короткая и рыжая, а глаза большие и ласковые.

Иди домой, Лора, — вдруг сказала мама.

Лора повернулась и двинулась обратно к дому. Мама шла вслед за ней. Пройдя несколько шагов, мама сгребла в охапку Лору вместе с фонарем и бросилась бежать. Вбежав в дом, она опустила Лору на пол и захлопнула дверь.

— Это был медведь, мама? — спросила Лора.

— Да, Лора, это был медведь. — ответила мама

Лора заплакала и вцепилась в мамину юбку.

— Он не съест нашу Сьюки? — всхлипывая, лепетала она.

— Да нет же, — успокоила ее мама. — Ведь Сьюки заперта в хлеву. Ну подумай сама: стены хлева сложены из больших толстых бревен, дверь тоже толстая и крепкая. Ее никакому медведю не сломать. Нет. медведь никак не может забраться в хлев и съесть нашу Сьюки.

От этих слов Лоре стало легче.

— Но ведь он мог съесть нас, — прошептала она.

— Он нас не тронул. Ты хорошо себя вела. Лора. Ты сразу меня послушалась и не стала ничего спрашивать.

Мама вся дрожала, а потом тихонько рассмеялась.

— Подумать только, — сказала она, — я отшлепала медведя!

Она поставила на стол ужин для Мэри и Лоры. Папа все еще не вернулся. Девочки поужинали, разделись, прочитали молитву и улеглись в свою кроватку.

Мама сидела у лампы и чинила папину рубашку. Без папы дом казался тихим, холодным и каким-то странным.

Лора лежала и слушала, как вокруг дома плачет ветер. Он плакал так жалобно, словно заблудился в холодном темном лесу и ему очень страшно.

Мама кончила чинить рубашку, и Лора увидела, как она аккуратно ее сложила и разгладила ладонью. Потом мама сделала то, чего раньше никогда не делала. — подошла к двери и втянула внутрь кожаный ремешок от задвижки! Теперь, пока мама не поднимет задвижку, никто не сможет войти в дом. После этого мама подняла с большой кровати сонную Крошку Кэрри. Увидев, что Лора и Мэри еще не спят, она сказала:

— Спите, девочки. Все в порядке. Папа вернется утром.

Потом села в кресло-качалку и стала тихонько укачивать Крошку Кэрри. Она хотела дождаться папу и поэтому не ложилась.

Лора и Мэри тоже решили его подождать, но незаметно уснули.

Утром папа был уже дома. Он принес девочкам конфет и два куска красивого ситца на платья — белый с синим рисунком для Мэри, а для Лоры темнокрасный в золотисто-коричневый горошек. Маме он тоже принес ситец — коричневый с узором из больших белых перьев.

Все радовались, что папа так выгодно выменял шкурки и смог привезти им такие чудесные подарки.

На снегу вокруг хлева осталось много следов большого медведя, а на стенах — царапины от его когтей. Но Сьюки и лошади спокойно стояли в хлеву.

Весь день светило солнце, снег таял, и с сосулек стекали струйки воды. Они постепенно становились все тоньше и тоньше, а когда солнце село, от медвежьих следов на мокром рыхлом снегу остались только бесформенные пятна.

После ужина папа посадил девочек к себе на колени и сказал, что сейчас расскажет им еще одну историю.

Рассказ о том, как по дороге из города папе повстречался медведь

«Вчера, когда я отправился в город со шкурками, оказалось, что идти по мокрому снегу очень тяжело. Поэтому я пришел в город очень поздно. Другие охотники принесли свои шкурки намного раньше, лавочник был занят, и мне пришлось долго ждать, пока он освободится и посмотрит мои шкурки.

Потом мне еще пришлось с ним поторговаться за каждую шкурку, а потом выбирать то. что я хотел за них получить.

Поэтому в обратный путь я двинулся уже перед самым заходом солнца.

Я очень торопился, но идти было трудно, к тому же я устал и поэтому дотемна успел пройти совсем немного и очутился в Больших Лесах совсем один и без ружья.

Оставалось пройти еще миль шесть, и я прибавил шагу. Ночь становлюсь все темнее и темнее, и я пожалел, что не взял с собой ружья. Я знал, что некоторые медведи уже вылезли из своих зимних берлог — утром по пути в город мне попадались их следы.

В это время года медведи бывают голодные и злые. Всю зиму они спят у себя в берлогах. Есть им там нечего, они худеют и просыпаются очень сердитыми. Мне совсем не хотелось встретиться с таким медведем.

Я старался идти как можно быстрее. Уже совсем стемнело, в густых зарослях ничего не было видно, и только на открытых местах еще можно было что-то разобрать. Впереди виднелась покрытая снегом дорога, а вокруг стеной стоял темный лес. Я очень радовался, когда выходил на открытое место, где тускло светили звезды.

Всю дорогу я смотрел в оба и прислушивался, не трещат ли где кусты, сквозь которые продирается медведь.

Потом я снова вышел на открытое место и прямо посреди дороги увидел большущего черного медведя.

Он стоял на задних лапах и смотрел прямо на меня. Я увидел его горящие глаза и свинячье рыло. При свете звезд я даже разглядел его когти.

Волосы у меня на голове поднялись дыбом. Я остановился как вкопанный. Медведь не шевелился. Он стоял и смотрел на меня.

Я знал, что мне его не обойти. Он пойдет за мной в темный лес, где он видит лучше меня. Мне не хотелось драться с оголодавшим за зиму медведем. Ох как мне не хватало ружья!

Чтобы попасть домой, мне надо было пройти мимо этого медведя. Я подумал, что, если мне удастся его напугать, он сойдет с дороги и пропустит меня. Поэтому я набрал в грудь побольше воздуха, заорал во все горло и. размахивая руками, бросился на медведя.

Медведь не тронулся с места.

Можете мне поверить, что близко я к нему не подбежал! Я остановился, глянул на него, а он стоял и глядел на меня. Я снова завопил. А он — ни с места. Я орал, размахивал руками, а ему — хоть бы что. стоит себе как вкопанный, и все тут.

Бежать от него было бесполезно. Но лесу бродят другие медведи. В любую минуту я мог встретить одного из них. Уж лучше мне покончить с этим. Ведь я возвращался домой к вам и к маме, а если бы я стал удирать от всего, что может напугать меня в лесу, домой мне было бы не добраться.

И вот я огляделся, схватил огромный толстый сук, который обломился под тяжестью снега, поднял его, ринулся прямо на медведя и изо всех сил треснул его по голове. Трах! А он как стоял, так и остался стоять, потому что это был вовсе не медведь, а просто большой черный обгорелый пень!

Утром по дороге в город я проходил мимо него, а теперь в темноте принял его за медведя, потому что все время думал про медведей и боялся их встретить. Я вопил, скакал и размахивал руками один-одинешенек в Больших Лесах, и все для того, чтобы напугать какой-то пень!»

— Зато наш медведь был настоящий,— сказала Лора. — Но мы не испугались. Мы думали, что это Сьюки.

Папа ничего не сказал, а только еще крепче обнял Лору.

— Ой-ой-ой! Этот медведь мог съесть нас с мамой. — сказала Лора, прижавшись к папе. — Но мама подошла и шлепнула его по спине, и он ей ничего не сделал. Почему он ей ничего не сделал?

— Он, наверное, был очень удивлен.— ответил папа. — Когда ему в глаза ударил свет фонаря, он испугался. А когда мама подошла и шлепнула его, он понял, что она его не боится.

— Ты тоже не испугался,— сказала Лора.— Хоть это был пень, ты думал, что это медведь. Если бы ты знал, что это настоящий медведь, ты бы все равно треснул его по голове, правда?

— Да. — ответил папа. — Конечно треснул бы. Деваться-то мне было некуда.

Тут мама сказала, что пора спать. Она помогла девочкам раздеться и застегнуть красные фланелевые ночные рубашки. Мэри и Лора встали на колени у своей кроватки и прочитали молитву.

Мама поцеловала девочек, хорошенько укрыла их и со всех сторон подоткнула одеяло. Они немножко полежали, глядя на мамины гладкие волосы, аккуратно расчесанные на пробор, и на мамины руки, которые шили при свете лампы. Мамина иголка пощелкивала по наперстку, а нитка, шурша, прошивала красивый ситец, который папа выменял на шкурки.

Потом Лора стала смотреть на папу, который смазывал жиром свои сапоги. В свете лампы его волосы, усы и длинная темно-коричневая борода казались шелковистыми. а шерстяная клетчатая куртка пестрела яркими красками. За работой папа весело насвистывал, а потом вдруг запел:

Бутоны цветочные утро раскрыло,

И птичий напев зазвенел в небесах,

И солнце над миром, светя, восходило.

Когда у могилы застыл я в слезах.

Ночь была теплая. Дрова догорели, но папа не стал раздувать тлеющие угли. Из Больших Лесов, которые со всех сторон обступали маленький домик, доносился тихий шорох — это падали на землю хлопья мокрого снега, а с сосулек, висевших на крыше, звонко капали капельки воды.

Пройдет совсем немного времени, и деревья покроются розовыми, желтыми и бледно-зелеными листочками, а в лесу расцветут цветы и запоют птички.

По вечерам больше не будет папиных рассказов у горящего камина, но зато Лора с Мэри будут играть и бегать среди деревьев, потому что наступит весна.

Сахарный снег

Много дней подряд светило солнце и стояла теплая погода. По утрам окна больше не замерзали. С утра до вечера с крыши, тихонько позвякивая, сосульки одна за другой падали в сугробы. Деревья стряхивали снег со своих мокрых черных ветвей.

Прижав носы к холодному стеклу, Мэри и Лора разглядывали голые ветви деревьев и капельки воды, которые скатывались с крыши. Снег больше не блестел, он казался рыхлым и вялым. Под деревьями, там, куда свалились снежные комья, образовались ямки, а сугробы по обеим сторонам тропинки съеживались и оседали.

Однажды Лора заметила во дворе полоску голой земли. Полоска становилась все шире и шире, и к вечеру весь двор покрылся темной грязью. Осталась только обледеневшая тропинка, сугробы вдоль тропинки и забора и возле поленницы.

— Я хочу выйти во двор поиграть, — сказала Лора.

— Не «хочу», а «можно мне выйти».— поправила ее мама.

— Можно мне выйти поиграть?

— Завтра будет можно, — пообещала мама.

Ночью Лора проснулась от холода. Одеяла казались очень тонкими, нос у нее замерз, и она вся дрожала.

Мама накрыла ее еще одним одеялом и сказала:

— Покрепче прижмись к Мэри, и сразу согреешься.

Утром в доме затопили печку, и стало тепло, но, когда Лора выглянула в окошко, она увидела, что земля опять покрылась толстым слоем снега. Снег белым пухом лежал на ветвях деревьев, на заборе, а на столбиках ворот красовались большие белые шары.

Папа вошел в дом, стряхнул с одежды мягкий снег и затопал ногами, стряхивая снег с сапог.

— Это сахарный снег,— сказал он.

Лора быстро лизнула белые снежинки, застрявшие в складках папиного рукава. На языке у нее осталась вода, как от обыкновенного снега. Хорошо, что никто не заметил, как она пробует снег.

— Почему он сахарный? — спросила Лора.

Но папе некогда было ей объяснять, он торопился к дедушке.

Дедушка жил далеко в глубине Больших Лесов, где деревья были выше и стояли теснее друг к другу.

В окно Лоре было видно, как папа, такой большой, сильный и ловкий, шагает по глубокому снегу. На плече у него висит ружье, на поясе топорик и мешочек с порохом, высокие сапоги оставляют большие следы на мягком снегу. Лора смотрела вслед папе, пока он не скрылся из виду в лесу.

Домой папа вернулся поздно вечером, когда мама уже зажгла лампу. Он принес толстый сверток и большое деревянное ведро с крышкой.

Ведро и сверток он отдал маме, а ружье положил на крючки над дверью.

В свертке лежали две твердые коричневые глыбы, величиной с большой молочный бидон, а ведро было полно темно-коричневого сиропа.

— Держите, девочки!

Папа вынул из кармана два круглых пакетика и протянул их Мэри и Лоре. В бумажной обертке лежали твердые коричневые лепешечки с красивыми завитушками по краям.

— Попробуйте откусить. — сказал папа, и его голубые глаза сверкнули.

Завитушки были сладкие и таяли во рту. Они были даже вкуснее рождественских леденцов.

— Это кленовый сахар. — сказал папа.

Ужин был готов. Сахарные лепешки Мэри и Лора положили рядом со своими тарелками. Сначала надо съесть хлеб, политый кленовым сиропом.

После ужина папа уселся у очага, посадил Мэри и Лору себе на колени и стал рассказывать про то, что он делал у дедушки, и про сахарный снег.

Дедушка всю зиму делал из кедра и белого ясеня деревянные ведра и маленькие желобки. Когда потеплело к по деревьям начал подниматься сок, множество желобков и целый десяток ведер были готовы.

Потом дедушка пошел в кленовый лес, просверлил в стволе каждого клена дырку, забил в каждую дырку желобок и подставил под него ведро.

Сок — это кровь дерева. Весной, когда становится тепло, сок поднимается по стволу и постепенно доходит до каждого сука и до кончика каждой веточки, чтобы на них выросли зеленые листья.

Когда кленовый сок поднимается до дырки в стволе, он вытекает из дерева и по желобку льется в ведро.

— Бедное дерево! Разве ему не больно? — спросила Лора.

— Может, немножко больно — как бывает, когда уколешь палец и из него пойдет кровь, — ответил папа и продолжал: — Каждый день дедушка надевает сапоги, куртку и меховую шапку и идет в лес собирать сок. Он ставит на сани бочку, объезжает по очереди все клены и выливает сок из ведер в бочку.

Потом везет бочку к двум большим деревьям, между которыми лежит перекладина. а на перекладине висит на цепи железный котел.

Сок из бочки дедушка переливает в котел, разводит под котлом огонь и варит сок. Потом разливает часть горячего сока обратно в ведра, а остаток сока кипятит, пока он не превратится в густой сироп. Затем дедушка быстро гасит огонь под котлом и как можно скорее перекладывает сироп в молочные бидоны, которые уже стоят наготове. В бидонах сироп затвердевает и превращается в глыбы коричневого кленового сахара.

— Значит, этот снег называется сахарным, потому что. когда он выпадает, дедушка начинает варить сахар? — спросила Лора.

— Нет, — сказал папа. — Весенний снег и холод мешают листьям распуститься, поэтому сок поднимается по деревьям дольше обычного; пока лежит снег, люди могут собрать больше сока и сварить больше сахара. Вот почему весенний снег называется сахарным. Если сок будет идти очень долго, дедушка сможет наварить кленового сахара на весь год. Когда он повезет в город шкурки, ему не придется менять их на сахар. Он возьмет в лавке немножко покупного сахара только для гостей.

— Дедушка, наверно, рад, что выпал сахарный снег, — сказала Лора

— Конечно рад, — сказал папа. — Он собирается варить сахар в будущий понедельник и приглашает всех нас в гости.

Папины голубые глаза весело сверкали. Самое главное он приберег напоследок.

— А знаешь, Каролина? Там будут танцы!

Мама улыбнулась. Было видно, что она очень довольна. На минутку отложив штопку, она проговорила:

— Ах, Чарльз! — и стала штопать дальше, продолжая улыбаться. — Я надену муслиновое платье, — сказала она, подумав.

Мамино муслиновое платье было очень красивое. Оно было темно-зеленого цвета с узором из красных земляничек. Это платье сшила портниха на Востоке — в тех местах, где мама жила до того, как вышла замуж за папу и переехала с ним на Запад в Большие Леса Висконсина. До свадьбы мама была страшная модница, и всю одежду ей шила портниха.

Муслиновое платье всегда было завернуто в бумагу и лежало в сундуке Мэри и Лора ни разу не видели маму в этом платье, но однажды мама вынула его из сундука и позволила девочкам потрогать красивые темно-красные пуговки и показала китовый ус. аккуратно вставленный в каждый шов и закрепленный стежками крест-накрест.

Раз мама собирается надеть на танцы свое прекрасное муслиновое платье, значит, это будет большой праздник!

Лора и Мэри не находили себе места от волнения. Они подпрыгивали у папы на коленях и без конца приставали к нему с вопросами о танцах, пока наконец он не велел им ложиться спать.

— Когда увидите танцы, тогда все про них и узнаете, а я должен натянуть новую струну на скрипку, — сказал он.

Девочки отмыли от липкого сахара губы и руки, прочитали молитвы, а когда они наконец улеглись в постель, папина скрипка уже пела, а папа ей подпевал, отбивая ногой такт:

Давай-ка посидим с тобой

за честным разговором:

я в кавалерии морской

был генерал-майором

Скакал я на морском коньке,

как истинный герой,

и был за это награжден

большой морской звездой!

Танцы у дедушки

В понедельник папа, мама и Мэри с Лорой встали очень рано, чтобы как можно скорее выехать к дедушке. Папа с дедушкой будут собирать и варить кленовый сок, а мама вместе с бабушкой и тетями — готовить вкусные вещи для гостей, которые приедут на танцы.

Позавтракали, вымыли посуду и застелили постели при свете лампы. Скрипку папа спрятал в футляр и осторожно уложил в большие сани, которые уже стояли у ворот.

На дворе подмораживало и еще не совсем рассвело, когда Мэри, Лора и мама с Крошкой Кэрри уселись в солому, разостланную на дне саней, и закутались в одеяла и шубы.

Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу и мотали головами, заставляя весело звенеть колокольчики, а потом побежали в глубь Больших Лесов по дороге, ведущей к дедушкиному дому.

Сани быстро скользили по подмерзшему гладкому снегу, а высокие деревья по обе стороны дороги, казалось, торопились вслед за ними.

Вскоре над лесом взошло солнце, и все кругом засверкало. Длинные полосы желтого света легли между тенями деревьев, а снег порозовел. Все тени были прозрачные и голубые, и каждый сугроб, каждый комок снега отбрасывал свою тень.

Папа показывал Лоре следы диких зверей в снегу на краях дороги — маленькие следы зайцев, отпечатки крошечных лапок полевых мышей, похожие на тонкие стежки следы мелких пичужек. Было много лисьих следов, похожих на следы большой собаки, и следы оленя, который ускакал в лес.

Стало тепло, и папа сказал, что снег скоро растает.

Девочки и не заметили, как сани, весело звеня колокольчиками, уже подкатывали к вырубке, на которой стоял дедушкин дом. В дверях появилась бабушка. Она улыбнулась, пригласила всех войти и сказала, что дедушка с дядей Джорджем уже в кленовом лесу Папа сразу пошел им помогать, а девочки и мама с Крошкой Кэрри на руках вошли в дом и разделись.

Лоре очень нравился бабушкин дом. Он был намного больше их домика. В нем была одна большая комната и две маленьких — для дяди Джорджа и для тети Доры с тетей Руби. А еще там была кухня с огромной плитой.

Было очень весело бегать по большой комнате от огромного камина к бабушкиной кровати, которая стояла под окном, и обратно. Пол был сделан из толстых широких горбылей, которые дедушка вырубил топором из бревен. Они были гладко обтесаны и чисто вымыты. На большой кровати лежали мягкие перины.

День пролетел очень быстро. Лора с Мэри играли в большой комнате, а мама помогала бабушке и тетям на кухне. Мужчины взяли обед с собой в кленовый лес, поэтому к обеду стол не накрывали, просто закусили сэндвичами с холодной олениной и запили молоком, а на ужин бабушка решила сварить кукурузную кашу.

Бабушка стояла у плиты, сыпала желтую кукурузную муку в кастрюлю с кипящей водой и размешивала ее большой деревянной ложкой, пока все не превратилось в густую желтую пузырчатую массу. Потом отставила кастрюлю на край плиты, чтобы каша постепенно доварилась.

Каша очень вкусно пахла. Во всем доме очень вкусно пахло пряностями из кухни, поленьями орешника гикори, ярко горевшими в очаге, и яблоком, нашпигованным гвоздикой, которое стояло на столе возле бабушкиной корзины с рукодельем. В сверкающие чистотой стекла лился солнечный свет, и все кругом было большое, просторное, чистое и свежее.

К ужину дедушка с папой вернулись из леса. На плечах у них были деревянные коромысла, которые дедушка сделал из длинных толстых сучьев. В середине коромысла была выдолблена выемка. Она плотно обхватывала шею, а к концам прикреплялись цепи с крючками. На крючках висели деревянные ведра с горячим кленовым сиропом, который дедушка сварил в лесу. Ведра дедушка и папа придерживали руками, чтобы сироп не расплескался.

Бабушка поставила на плиту огромный медный котел. Он был такой большой, что в него влез сироп из всех четырех ведер.

Потом пришел дядя Джордж с ведром поменьше, и на ужин бабушка угостила всех горячей кукурузной кашей с кленовым сиропом.

Дядя Джордж только недавно вернулся домой из армии. Он был одет в синий военный мундир, а глаза у него были голубые, веселые и дерзкие. Он был высокий, широкоплечий и ходил с очень важным видом.

Лора ела кашу и во все глаза смотрела на дядю Джорджа, потому что однажды слышала, как папа говорил маме: «С тех пор как Джордж вернулся с войны, он стал какой-то бешеный».

При этом папа покачал головой, словно хотел сказать, что он очень огорчен, но поделать ничего не может.

Когда дяде Джорджу было всего четырнадцать лет, он убежал из дому и стал барабанщиком в армии.

Лора еще ни разу не видела бешеного человека и никак не могла решить — боится она дядю Джорджа или нет.

После ужина дядя Джордж вышел из дома и затрубил в свой армейский горн. Громкие заливистые звуки разнеслись далеко по Большим Лесам. В темном лесу было очень тихо. Деревья стояли не шелохнувшись и, казалось, прислушивались. Потом откуда-то издали донеслись приглушенные тихие звуки, словно в ответ большому горну запел маленький.

— Послушай. — сказал дядя Джордж. — Правда, красиво?

Лора глянула на него, но ничего не ответила, а когда дядя Джордж перестал трубить, убежала обратно в дом.

Пока мама с бабушкой мыли на кухне посуду и чистили печку, тетя Дора и тетя Руби наряжались у себя в комнате.

Обе были очень красивые. Их стройные, тонкие талии поднимались из больших круглых пышных юбок, щеки порозовели, глаза, оттененные гладкими блестящими волосами, ярко сверкали.

А мама в своем темно-зеленом муслиновом платье с листочками, похожими на землянички, была еще лучше. Она была такая красивая и нарядная, что Лора боялась к ней прикоснуться.

Начали собираться гости. Одни приходили пешком с фонарями, другие на санях и фургонах подкатывали прямо к двери. Все время раздавался звон колокольчиков.

Большая комната наполнилась высокими сапогами и шуршащими юбками. Малышей уложили рядком на бабушкиной кровати. Дядя Джеймс и тетя Либби приехали со своей дочкой, которую тоже звали Лора Инглз. Обе Лоры прислонились к бабушкиной кровати и стали рассматривать малышей. Другая Лора сказала, что ее сестренка красивее, чем Крошка Кэрри.

— Неправда! — рассердилась Лора. — Крошка Кэрри — самая красивая малышка на свете!

— Нет, не самая! — возразила другая Лора.

— Нет, самая!

— Нет, не самая!

Тут к девочкам подплыла мама в своем нарядном муслиновом платье, строго сказала:

— Лора! — И обе Лоры сразу замолчали.

Дядя Джордж громко трубил в свой горн. Долгий пронзительный звук гулко разносился по большой комнате, а дядя Джордж шутил, смеялся и приплясывал.

Папа вынул из футляра скрипку, заиграл, все разбились на пары и начали танцевать.

— Направо! Налево! — командовал папа, и все юбки начинали кружиться, а все сапоги притопывать. Танцоры кружились, потом все юбки понеслись в одну сторону, а все сапоги в другую. Высоко над Лориной головой танцоры то брали друг друга за руки, то отпускали.

— Кружите своих дам! — кричал папа. — Каждый джентльмен кланяется даме слева!

Все слушались папу. Лора смотрела, как колышется мамина юбка, как изгибается мамина тонкая талия, как наклоняется ее темноволосая голова, и думала, что ее мама танцует лучше всех на свете. А скрипка тем временем пела:

Девушки из Буффало.

Выходите из дому.

На закате — из дому.

На закате — из дому.

Девушки из Буффало.

Выходите из дому.

Как ведется издавна, — под луной плясать!

Пары всё кружились и кружились, юбки вихрем проносились мимо Лоры, сапоги топали, танцоры кланялись друг другу, расходились, сходились и снова кланялись.

В кухне осталась только бабушка. Она размешивала кипящий сироп в огромной медной кастрюле в такт музыке. Возле задней двери стояло ведро с чистым снегом. Время от времени бабушка набирала в блюдечко снег и наливала в него ложку сиропа.

Лора опять стала смотреть на танцоров. Папа теперь играл «Ирландскую прачку». Он громко пел:

Спляшем, леди, скок-поскок.

С пятки — на носок! С пятки — на носок!

Как Лора ни старалась, усидеть спокойно на месте она не могла. Ноги у нее сами двигались в такт музыке. Поглядев на Лору, дядя Джордж засмеялся, схватил ее за руку и стал отдельно танцевать с ней в уголке. Лоре очень нравился дядя Джордж.

Гости столпились у дверей и со смехом тащили из кухни бабушку. На ней тоже было очень красивое платье — темно-синее с узором из ярких осенних цветов. Щеки у бабушки разрумянились от смеха. Не выпуская из рук деревянную ложку, она качала головой и говорила:

— Я не могу оставить сироп без присмотра.

Но тут папа заиграл «Путник в Арканзасе», и все захлопали в такт музыке. Бабушка поклонилась и пошла в пляс. Танцевала она ничуть не хуже других. Громкие хлопки почти заглушили папину скрипку.

Вдруг дядя Джордж подлетел к бабушке, отвесил ей низкий поклон и заплясал джигу. Бабушка сунула кому-то в руки ложку, подбоченилась и встала напротив дяди Джорджа. Тут все закричали. Бабушка принялась отплясывать джигу.

Лора вместе со всеми хлопала в ладоши в такт музыке. Скрипка пела так, как не пела еще никогда раньше. Глаза у бабушки засверкали, щеки разрумянились. каблуки стучали, а сапоги дяди Джорджа притопывали в ответ.

Гости во все глаза смотрели, как дядя Джордж с бабушкой отплясывают джигу. Скрипка не замолкала. Дядя Джордж начал громко отдуваться и вытирать со лба пот. Бабушка весело подмигнула.

— Тебе ее ни за что не переплясать, Джордж! — крикнул кто-то.

Дядя Джордж заплясал быстрее — в два раза быстрее, чем раньше. Бабушка не отставала. Гости подбадривали танцоров веселыми криками. Женщины хлопали в ладоши и смеялись, мужчины поддразнивали Джорджа. Джордж не обращал на них внимания, но смеяться уже не мог — ему не хватало дыхания. Он плясал джигу.

Папины голубые глаза весело сверкали. Он стоял, смотрел на бабушку и Джорджа, а его смычок плясал по струнам. Лора подпрыгивала на месте, визжала и хлопала в ладоши.

А бабушка все плясала и плясала, подбоченясь, высоко подняв голову и улыбаясь. Джордж продолжал плясать, но уже не так быстро, как вначале. Топ-топ-топ — весело отстукивали бабушкины каблуки.

Большая капля пота стекла со лба дяди Джорджа и заблестела у него на щеке. Вдруг он поднял руки, прохрипел:

— Сдаюсь! — и остановился.

Поднялся страшный шум — все кричали, хлопали, топали ногами, радостно приветствуя бабушку. Бабушка поплясала еще немножко, но вскоре и она остановилась, смеясь и ловя ртом воздух. Джордж тоже смеялся и утирал со лба пот.

Вдруг бабушка перестала смеяться и со всех ног кинулась на кухню. Скрипка умолкла. Все женщины, перебивая друг друга, что-то говорили, все мужчины дразнили Джорджа, но тут все разом замолчали. А бабушка появилась в дверях и сказала:

— Сироп готов. Угощайтесь.

Гости снова заговорили, засмеялись и заспешили на кухню за тарелками, а оттуда во двор за снегом. Дверь из кухни была широко раскрыта, и в дом вливалась волна холодного воздуха.

На небе горели холодные звезды, мороз щипал Лоре нос и щеки, а ее дыхание превращалось в пар.

Вместе с другой Лорой и со всеми остальными ребятишками она набрала себе в тарелку чистого снега и побежала обратно в набитую гостями кухню.

Бабушка стояла у плиты, большой деревянной ложкой зачерпывала из медной кастрюли горячий сироп и разливала его по тарелкам прямо в снег. Сироп застывал и превращался в мягкие леденцы, а гости старались побыстрее их съесть.

Есть можно было сколько влезет — ведь кленовый сахар еще никогда никому не повредил. В кастрюле было сколько угодно сиропа, а во дворе — сколько угодно снега. Расправившись со своими тарелками, гости опять наполняли их снегом, а бабушка наливала им новую порцию сиропа.

Досыта наевшись мягких кленовых леденцов, гости двинулись к длинному столу, уставленному пирогами с тыквой, пирогами с сушеными ягодами, всякими пирожными и печеньями. На столе были также ржаной хлеб, холодная вареная свинина и маринованные огурцы. Ой, до чего ж они были кислые!

Наевшись до отвала, гости снова пустились в пляс, а бабушка тем временем следила за сиропом. Несколько раз она наливала ложку сиропа в блюдечко, старательно его размешивала, потом качала головой и отправляла сироп обратно в кастрюлю.

Наконец, когда сироп в блюдечке стал превращаться в мелкие зернышки наподобие песчинок, бабушка крикнула:

— Девочки! Скорей сюда! Он засахарился!

Тетя Руби, тетя Дора и мама бросили танцы и помчались на кухню. Они протягивали бабушке большие кастрюли, маленькие кастрюльки и, как только они наполнялись, подставляли новые.

Потом бабушка сказала:

— А теперь принесите игрушечные формочки для детей.

Для каждой девочки и каждого мальчика нашлась формочка или, на худой конец, разбитая чашка или блюдце. Дети с замиранием сердца следили, как бабушка накладывает им сахар. А вдруг на всех не хватит? Тогда кому-то придется показывать, что он не эгоист и умеет себя вести.

Но сахара как раз хватило на всех. В последнюю формочку бабушка наскребла остатки со дна. Она никого не обделила.

Танцы под скрипку продолжались. Обе Лоры стояли и смотрели, а когда устали стоять, тихонько уселись в уголке. Танцы были такие красивые, а музыка такая веселая, и Лоре казалось, что ей никогда не надоест смотреть и слушать.

Разноцветные юбки, шурша, проносились мимо, каблуки стучали, а веселая скрипка все пела и пела.

А потом Лора проснулась и увидела, что лежит поперек бабушкиной кровати. Было уже утро. Мама, бабушка и Крошка Кэрри еще не просыпались. Папа с дедушкой, завернувшись в одеяла, спали на полу возле камина. Одной только Мэри нигде не было видно — ее уложили с тетей Дорой и тетей Руби.

Вскоре все встали, позавтракали оладьями с кленовым сиропом, а после завтрака папа подогнал к дверям лошадей, запряженных в сани.

Он усадил в сани маму с Крошкой Кэрри, дедушка с дядей Джорджем взяли на руки Лору и Мэри и перебросили их через край саней в постеленную на дно солому. Папа закутал девочек в шубы, сани покатили сквозь Большие Леса к дому, а бабушка, дедушка и дядя Джордж стояли в дверях и кричали:

— До свидания! До свидания!

Солнце пригревало, лошади взметали снежные брызги, а в следах копыт за санями из-под тонкого слоя талого снега проглядывала темная земля.

— К вечеру сахарный снег растает, — сказал папа.

Поездка в город

Сахарный снег растаял, и пришла весна. Кусты орешника, что росли вдоль изгороди, покрылись молодой листвой, и в них запели птицы. Трава снова зазеленела, в лесу запестрели лютики, фиалки и крошечные цветочки кислицы.

Когда потеплело, Лоре и Мэри захотелось ходить босиком. Сначала мама разрешила им побегать босиком вокруг поленницы, потом немножко подальше, а вскоре их башмаки почистили, смазали жиром и убрали, и девочки стали бегать босиком целыми днями, а перед сном мыть ноги. Ноги у них загорели и стали такими же коричневыми, как и лица.

Во дворе росли два больших дуба: Мэрин и Лорин. Под ними девочки устроили себе домики. Мэрин домик был под Мэриным дубом, а Лорин — под Лориным. Ковром служила мягкая зеленая трава, а крышей — зеленые листья. Сквозь листву проглядывало голубое небо.

Из прочной толстой коры папа смастерил качели и повесил их на толстый сук Лориного дуба. Качели были Лорины, потому что висели на ее дереве, но Лора не жадничала и позволяла Мэри сколько угодно качаться на своих качелях.

Мэри играла с разбитым блюдечком, а у Лоры была красивая чашка с отбитой ручкой. Остальная посуда была из листьев. Ее ставили на кукольный стол, которым служил красивый гладкий камень В домиках вместе с девочками жили куклы Шарлотта и Нэтти и два деревянных человечка, которых вырезал папа.

Каждый день Мэри с Лорой делали куклам новые шляпки из листьев.

Коровы Сьюки и Рози теперь паслись в лесу. Они ели свежую траву и сочные молодые листья. В хлеву появились два маленьких теленка, а в свинарнике вместе со свиньей-мамой теперь жило семеро поросят.

Вокруг пней на прошлогодней вырубке папа начал распахивать землю и сеять кукурузу. Однажды вечером папа пришел домой и спросил Лору:

— Как ты думаешь, что я сегодня видел?

Лора не знала.

— Ну так слушай, — сказал папа. — Утром, когда я работал на вырубке, я поднял голову и увидел, что на опушке леса стоит олениха. А теперь угадайте, кто был вместе с ней?

— Маленький олененок! — хором закричали девочки, хлопая в ладоши.

— Да, — сказал папа, — рядом с оленихой стоял славный маленький детеныш. Он был светло-коричневый, с большими темными глазами. Мордочка у него была розовая и мягкая, копытца не больше моих пальцев, а ножки тоненькие-претоненькие. Он стоял, смотрел на меня своими большими добрыми глазами и думал: «Что это такое тут стоит?» Он меня ничуть не испугался.

— Ведь ты не стал бы стрелять в маленького олененка? — спросила Дора.

— Конечно не стал бы. И в его маму и папу тоже. Теперь, пока все детеныши не вырастут, охотиться нельзя. До осени придется нам обойтись без свежего мяса.

И еще папа сказал, что, как только он закончит сев, они с мамой поедут в город. Лора и Мэри тоже поедут. Они теперь уже большие.

Девочки страшно разволновались и назавтра стали играть в то, как они едут в город. Но это у них не очень хорошо получалось, потому что они никогда не бывали в городе. Они знали, что в городе есть лавка, но никогда ее не видели.

Шарлотта и Нэтти каждый день спрашивали, можно ли им тоже поехать в город, но Лора с Мэри всякий раз отвечали: «Нет, детка, тебе еще рано. Может быть, на следующий год, если ты будешь хорошо себя вести, тебе тоже разрешат туда поехать».

Наконец однажды вечером папа сказал:

— Завтра мы едем в город.

В этот вечер, хотя до субботы было еще далеко, мама выкупала девочек и закрутила им волосы на тряпочки.

От волнения Мэри и Лора долго не могли уснуть. Мама не сидела за штопкой, как всегда по вечерам, а готовила им на завтра самые лучшие чулки, юбки и платья, папе — его лучшую рубашку, а себе — темно-коричневое ситцевое платье с узором из лиловых листочков.

Дни теперь стали длиннее. Завтрак еще не кончился, а мама уже потушила лампу. Стояло светлое и ясное весеннее утро.

Мама торопила девочек с завтраком и быстро вымыла посуду. Пока она убирала постели, Мэри с Лорой надели чулки и башмаки. Потом мама помогла им надеть их лучшие платья — у Мэри оно было голубое, а у Лоры — темно-красное. Мэри застегнула Лоре пуговицы на спине, а потом мама застегнула платье Мэри.

Мама сняла у них с волос тряпочки и расчесала локоны. Она так спешила, что делала им больно. У Мэри волосы были золотистые и очень красивые, а у Лоры — просто темно-коричневые, как земля.

Потом мама надела девочкам капоры и завязала их тесемками под подбородком. Пока она закалывала себе воротничок золотой брошкой и надевала шляпу, папа подъехал к воротам.

Он так старательно вычистил лошадей, что они просто сияли. Дно фургона он хорошенько вымел, а на сиденье постелил чистое одеяло Мама с Крошкой Кэрри на руках уселась впереди, рядом с папой, а Мэри с Лорой — на доску, прикрепленную к стенкам кузова за сиденьем.

Ехать по весеннему лесу было чудесно. Крошка Кэрри смеялась и подпрыгивала на коленях у мамы, мама улыбалась, а папа весело насвистывал. Солнце пригревало. Из глубины леса веяло прохладой и доносился сладкий запах молодой листвы.

Время от времени на дорогу перед фургоном выскакивали зайцы. Они останавливались на задних лапках, принюхивались, а сквозь их длинные дрожащие уши просвечивало солнце. Мелькнув белыми хвостиками, они пускались наутек. Раза два Мэри с Лорой замечали, как из тенистых зарослей на них большими темными глазами глядят олени.

До города было семь миль. Город назывался Пепин и стоял на берегу озера Пепин.

Прошло много времени, и наконец Лора заметила, что между деревьями проглядывает голубая вода. Твердая дорога кончилась. Колеса фургона уходили глубоко в мягкий песок, и лошади, обливаясь потом, с трудом тащили фургон. Папа часто останавливался, чтобы дать им передохнуть.

Вдруг дорога вышла из леса, и Лора увидела озеро. Оно было голубое, как небо, и уходило до самого края земли. Далеко-далеко, там, где вода встречалась с небом, тянулась темно-голубая полоса.

Небо над головой было очень большое. Лора раньше не знала, что небо такое большое. Вокруг было так просторно и пусто, что она показалась самой себе совсем маленькой и очень испугалась. Хорошо, что с ней папа и мама.

Вдруг стало жарко. Солнце стояло почти над самой головой среди большого пустого неба, прохладный лес отступил от берега озера. Под таким огромным небом даже Большие Леса уже не казались такими большими, как раньше.

Папа остановил лошадей и обернулся:

— Смотрите, Мэри и Лора! Это и есть город Пепин!

Лора встала на доску, чтобы посмотреть на город, а папа крепко держал ее за руку. При виде города у нее прямо дух захватило. Она поняла, что почувствовал Янки Дудль, когда не мог рассмотреть город из-за того, что в нем было столько домов.

На самом берегу озера стояло большое строение. Папа сказал, что это лавка. Лавка была сложена не из бревен, а из широких серых досок. Вокруг лавки был песок.

За лавкой находилась вырубка — больше, чем папина возле дома в лесу. Среди пней стояло столько домов, что Лора даже не могла их сосчитать. Все они, как и лавка, были не бревенчатые, а дощатые.

Лора никак не могла себе представить, что бывает столько домов, да еще так близко друг к другу. Конечно, все они были намного меньше лавки. Один дом был построен из свежих досок. Они еще не стали серыми и были светло-желтые, как свежесрубленное дерево.

Во всех этих домах жили люди. Из труб поднимался дым. Хотя был не понедельник, на кустах и пнях возле одного дома сушилось белье.

На освещенной солнцем вырубке между лавкой и домами играли мальчики и девочки. Они с криками перепрыгивали с одного пня на другой.

— Это и есть Пепин, — повторил папа.

Лора только кивнула головой. Она все смотрела и смотрела и ни слова не могла вымолвить. Потом снова села на доску, и лошади двинулись дальше.

На берегу озера фургон остановился. Папа распряг лошадей, привязал их по обе стороны кузова, потом взял девочек за руки и пошел с ними к лавке. Рядом шла мама с Крошкой Кэрри на руках. Теплый песок, по которому они шли. был очень глубокий, и Лора набрала полные башмаки.

Перед лавкой был сделан широкий настил, и с одной стороны к нему поднимались ступеньки. У Лоры так часто билось сердце, что она едва смогла подняться по ступенькам. Она вся дрожала.

Это была та самая лавка, куда папа отвозил шкурки Когда они вошли, лавочник встретил папу, как старого знакомого. Он вышел из-за прилавка и заговорил с ним и с мамой. И тут Мэри и Лоре настало время показать, какие они воспитанные девочки. Мэри проговорила:

— Здравствуйте.

А Лора словно онемела.

— Какая у вас хорошенькая девочка. — сказал лавочник папе с мамой и стал любоваться Мэриными золотистыми локонами. Про Лору и ее темные локоны он ничего не сказал. Они были совсем некрасивые.

В лавке было на что посмотреть. На длинных полках вдоль одной стены лежали красивые разноцветные ситцы — розовые, голубые, красные, лиловые и коричневые. На полу вдоль дощатых прилавков стояли бочки с гвоздями, круглой серой дробью и деревянные ведра с леденцами, лежали мешки с солью и с фабричным сахаром.

Посреди лавки стоял плуг. Он был сделан из полированного дерева с блестящим широким лемехом. Возле плуга лежали железные топоры, молотки, пилы и всевозможные ножи — складные, охотничьи, кухонные и ножи для свежевания туш. Было также множество больших сапог и маленьких сапожек, больших туфель и маленьких туфелек.

Все это и за целую неделю не рассмотреть. Лора даже не знала, что на свете есть столько всяких вещей.

Папа с мамой долго выбирали покупки. Лавочник снимал с полки один рулон за другим и расстилал перед мамой яркие пестрые ситцы, а она мяла их пальцами и приценивалась. Лора и Мэри тоже смотрели, но ничего не трогали. Каждый новый цвет и узор был красивее другого. А сколько их было! Лора не могла понять, как мама сможет что-нибудь выбрать.

Наконец мама выбрала папе два сорта ситца на рубашки и коричневую парусину на куртку. Потом взяла еще белой материи на простыни и нижнее белье, а папа решил купить маме ситца на фартук.

— Да что ты, Чарльз, мне совсем не нужен фартук! — воскликнула мама, но папа засмеялся и сказал, что если она не выберет себе сама, то он купит ей ярко-красный ситец с крупным желтым узором. Мама улыбнулась, залилась румянцем и взяла кусок светло- коричневого ситца с узором из розочек с листочками.

Потом папа взял себе подтяжки и табаку для трубки, а мама отложила фунтик чая и кулек сахара на случай прихода гостей. Этот сахар был тоже коричневый, но не такой темный, как кленовый, который едят каждый день.

Когда все покупки были сделаны, лавочник подарил Мэри и Лоре по леденцу. Они так удивились и обрадовались, что не могли вымолвить ни слова, а только стояли и смотрели на свои конфеты Наконец Мэри вспомнила, что надо сказать «спасибо». Лора сказать ничего не могла. Все ждали, но она молчала, и наконец маме пришлось спросить:

— Что надо сказать. Лора?

В ответ Лора открыла рот и еле слышно прошептала:

— Спасибо.

После этого все они вышли из лавки. Оба леденца были в виде белых, плоских, очень тонких сердечек. На каждом красными буквами были напечатаны какие-то слова. Мама их прочитала. На леденце Мэри было написано:

Словно ты, милы цветы.

Я же — сладок, словно ты!

А на Лорином — «Сладкая конфетка для моей подружки».

Леденцы были совсем одинаковые, только одна надпись была длиннее другой.

По глубокому песку папа, мама и Мэри с Лорой вернулись к фургону. Папа накормил лошадей овсом, который припас им на обед, а мама открыла коробку с провизией.

Все уселись на теплом песке возле фургона и поели сэндвичей с сыром, крутых яиц и печенья. Волны озера Пепин набегали на берег к их ногам и с тихим шорохом откатывались обратно.

После обеда папа вернулся в лавку поговорить с другими мужчинами. Мама укачивала Крошку Кэрри, а Лора с Мэри носились по берегу озера и собирали красивые камешки. Камешки были круглые и гладкие, потому что волны без конца перекатывали их взад-вперед. В лесу таких красивых камешков не было.

Когда Лора находила красивый камешек, она прятала его себе в карман. Камешков было так много, что карман постепенно наполнился. Потом папа позвал девочек, и они бегом вернулись к фургону. Лошади были уже запряжены, и пора было ехать домой.

Лора не могла нарадоваться своим прекрасным камешкам, но, когда папа взял ее на руки и посадил в фургон, случилась беда.

От тяжелых камешков карман у Лориного платья оторвался и упал, а камешки рассыпались по всему фургону. Лора заплакала — ведь она порвала свое лучшее платье.

Мама положила Крошку Кэрри на руки папе и подошла посмотреть на дырку.

— Не плачь, Лора, все будет в порядке. Я его зашью, — сказала она и показала Лоре, что все платье цело, а оторвался только карман — маленький мешочек, пришитый изнутри и свисавший с пояса. Порвалось по шву. Мама сможет пришить карман на место, и он будет как новый.

— Собери свои камешки. Лора, и в другой раз не жадничай. — сказала мама.

Лора собрала камешки обратно в карман и положила его себе на колени. Она ничуть не обиделась, когда папа засмеялся и сказал ей, что только жадины берут больше, чем могут унести.

С Мэри никогда ничего такого не случалось Мэри была хорошая девочка, она никогда не пачкала свои платья и всегда примерно себя вела. У Мэри были красивые золотистые локоны, и на ее леденце было написано целое стихотворение.

Она сидела на доске рядом с Лорой, вся такая хорошая, милая, чистенькая, аккуратная, и Лора подумала, что это несправедливо.

Но день был такой чудесный — самый чудесный день во всей Лориной жизни! Она думала о прекрасном озере, о городе, который только что видела, и об огромной лавке, битком набитой всякой всячиной. На коленях у нее лежал мешочек с камешками и сердечко из леденца, аккуратно завернутое в носовой платок. Дома она спрячет его и сохранит навсегда. Разве такую замечательную конфету можно есть?

Фургон трясся через Большие Леса по дороге к дому. Солнце село, в лесу стало темнеть, но сумерки еще не успели спуститься, как взошла луна.

Но девочки ничего не боялись, потому что папа взял с собой ружье.

Мягкий свет луны пробивался сквозь верхушки деревьев. и впереди на дороге мелькали пятна света и тени. Топ-топ, хлоп-хлоп — весело стучали подковы лошадей.

Лора и Мэри ничего не говорили, потому что они очень устали. Мама молча держала на руках спящую Крошку Кэрри, а папа тихонько напевал.

Лето

Пришло лето, и люди стали ходить друг к другу в гости. Иногда из Больших Лесов приезжал верхом дедушка, дядя Генри или дядя Джордж. В такие дни мама готовила на обед побольше еды, и обед длился дольше обычного. Папа и мама сидели и разговаривали с гостем, а потом возвращались к работе.

Иногда мама разрешала Лоре с Мэри перейти через дорогу, спуститься с холма и навестить миссис Петерсон. Петерсоны поселились здесь совсем недавно. Дом у них был новый и всегда чисто прибранный, потому что у миссис Петерсон не было маленьких девочек, которые вечно переворачивают все вверх дном. Миссис Петерсон была шведкой. Она показывала Мэри и Лоре красивые кружева, разноцветные вышивки и фарфоровую посуду, которые она привезла из Швеции.

Миссис Петерсон говорила с девочками по-шведски, они отвечали ей по-английски, но все отлично понимали друг друга. Когда девочки уходили, миссис Петерсон давала каждой по свежему печенью, и по дороге домой они медленно откусывали по кусочку.

Половинку своего печенья Лора съедала сама, а вторую половинку оставляла Крошке Кэрри. Мэри тоже оставляла половинку печенья Крошке Кэрри. Поэтому Крошка Кэрри получала две половинки, то есть целое печенье.

Иногда кто-нибудь из соседей заранее предупреждал, что собирается к ним всей семьей на целый день. Мама делала уборку, варила побольше еды и доставала пакетик с покупным сахаром. Утром назначенного дня к воротам подкатывал фургон, и тогда Мэри и Лоре было с кем поиграть.

Мистер и миссис Хьюлетт привозили с собой Иви и Кларенса. Темноглазая кудрявая Иви была очень хорошенькая. Играла она всегда очень осторожно и старалась не запачкать и не измять свое платье. Мэри это очень нравилось, но Лора больше любила играть с Кларенсом.

Кларенс был рыжий, веснушчатый и все время смеялся. Одет он был всегда очень красиво — в синий костюмчик, обшитый тесьмой и застегнутый блестящими золочеными пуговицами, а башмаки у него были с медными носами.

Медные полоски на носках его башмаков так ярко блестели, что Лора жалела, почему она не мальчик. У девочек на башмаках медных носков не бывает.

Лора с Кларенсом бегали по двору, кричали и лазали по деревьям, а Иви и Мэри чинно прогуливались вокруг дома и тихо беседовали.

Мама и миссис Хьюлетт разговаривали и рассматривали дамский журнал, который гостья привезла с собой, а папа с мистером Хьюлеттом ходили смотреть лошадей и посевы и курили трубки.

Однажды в гости пришла тетя Лотта. В то утро Лоре пришлось очень долго смирно стоять и ждать, пока мама снимала с ее волос тряпочки и расчесывала локоны. Мэри была уже готова. Она чинно сидела на стуле в накрахмаленном голубом платье, а золотистые локоны падали ей на плечи.

Лора была в красном платье, которое ей очень нравилось, но мама больно дергала ей волосы, и они были не золотистые, а коричневые, и поэтому их никто не замечал. Все любовались и восхищались только золотистыми локонами Мэри.

— Ну вот, все готово. — сказала наконец мама. — У тебя теперь красивые локоны, и Лотта уже здесь. Бегите обе ее встречать и спросите, какие локоны ей больше нравятся — золотистые или коричневые.

Мэри с Лорой выскочили из дома и увидели, что тетя Лотта уже у ворот. Тетя Лотта была большая девочка, ростом намного выше Мэри. Платье у нее было розовое, и она размахивала розовым капором, держа его за одну тесемку.

— Какие локоны тебе нравятся больше — золотистые или коричневые? — спросила Мэри. Она была хорошая девочка и всегда выполняла все, что ей велела мама.

Лора ждала, что скажет тетя Лотта, и чувствовала себя ужасно несчастной.

И те и другие, — улыбаясь, ответила тетя Лотта. Она взяла Лору и Мэри за руки, и все трое вприпрыжку побежали к дверям, где их ждала мама.

В окна лился солнечный свет, и все кругом было чистое, аккуратное и красивое. Стол был накрыт красной скатертью, черная печка блестела. В дверь спальни виднелась большая кровать, под которую была задвинута маленькая. Из широко раскрытой двери кладовки доносились вкусные запахи. С чердака, мурлыкая, спускалась Черная Сьюзен.

Все было чудесно. Лоре было очень весело, и никто бы не подумал, что вечером она так раскапризничается.

К тому времени, когда тетя Лотта ушла домой, Мэри и Лора устали и были очень сердитые. Они пошли к поленнице собирать щепки для растопки на завтра. Они терпеть не могли собирать щепки, но сегодня это почему-то было особенно противно.

Лора схватила самую большую щепку, а Мэри сказала:

— Бери что хочешь, мне все равно. Лотте мои волосы понравились больше. Золотистые волосы в сто раз красивее коричневых.

У Лоры комок подступил к горлу, и она не могла ничего сказать. Она и сама знала, что золотистые волосы красивее коричневых. Она не могла ничего сказать и поэтому протянула руку и ударила Мэри по лицу.

Вдруг раздался голос папы:

— Поди сюда, Лора.

Папа сидел у двери и видел, как Лора ударила Мэри. Медленно передвигая ноги, Лора поплелась к папе.

— Разве ты забыла, что я велел вам никогда не драться? — спросил папа.

— Но ведь Мэри сказала... — начала Лора.

— Какая разница, что она сказала,— перебил ее папа. — Вы всегда должны поступать так, как я вам велел.

Папа снял со стены ремень и отстегал им Лору.

Лора сидела в углу на стуле и всхлипывала, потом перестала всхлипывать и сердито надулась. Ее утешало только то, что Мэри пришлось одной собирать щепки.

Наконец, когда совсем стемнело, папа сказал:

— Поди ко мне, Лора.

Голос у папы был ничуть не сердитый. Он посадил Лору к себе на колени и крепко ее обнял. Лора прижалась головой к папиной груди, папина длинная борода почти совсем закрыла ей глаза, и сразу все опять стало хорошо.

Лора рассказала папе, как было дело, и спросила:

— Ты тоже думаешь, что золотистые локоны лучше коричневых?

Взглянув на Лору своими блестящими голубыми глазами, папа ответил:

— Но ведь у меня тоже коричневые волосы.

Лора об этом не подумала. Волосы у папы были коричневые, и борода тоже была коричневая, и Лора поняла, что коричневый цвет тоже очень красивый.

Но она все равно радовалась, что Мэри пришлось одной собирать щепки.

Летними вечерами папа ничего не рассказывал и не играл на скрипке. Летние дни были очень длинные, папа с утра до вечера работал в поле и очень уставал.

У мамы тоже было много работы. Лора с Мэри помогали ей полоть грядки, кормить телят и кур. А еще они собирали яйца и помогали маме варить сыр.

Сыр начинали делать, когда в лесу вырастала высокая густая трава и коровы давали много молока.

Когда сыры созревали, они покрывались твердой коркой. Каждый сыр мама завертывала в бумагу и укладывала на верхнюю полку в кладовке. Теперь оставалось только их съесть.

Мэри и Лора очень любили смотреть, как мама делает сыр. Они с удовольствием лакомились творогом, который скрипел на зубах... и кусочками сыра, которые мама срезала с больших круглых желтых сыров, прежде чем завернуть их в полотно.

Пока сыр не созреет, он называется зеленым.

— Некоторые люди думают, что луна сделана из зеленого сыра. — сказала мама.

Свежие сыры и вправду были точь-в-точь как круглая луна, когда она поднимается над верхушками деревьев, но тоже желтые, а вовсе не зеленые.

— Сыр называется зеленым, потому что он еще не созрел,— объяснила мама.

— Неужели луна и взаправду сделана из сыра? — удивилась Лора.

— Внешность обманчива, — засмеялась мама и объяснила девочкам, что луна — это маленький мертвый мир, где очень холодно и ничего не растет.

В первый день, когда мама еще только начала делать сыр, Лора потихоньку от нее попробовала сыворотку. Мама обернулась, увидела Лорину кислую мину и рассмеялась, а вечером рассказала папе, что Лоре не понравилась сыворотка.

— Ничего, — сказал папа, — от маминой сыворотки ты не умрешь, а вот старик Граймз умер из-за сыворотки.

Лора стала приставать к папе, чтобы он рассказал про старика Граймза, и, хотя папа очень устал, он вынул из футляра скрипку, заиграл и запел:

Наш старый Граймз, он мертв, увы.

Но в сердце — как живой.

Всегда в застегнутом пальто —

И летом и зимой.

Готовя сыр, его жена

Все сливки снять старалась.

А Граймзу доставалось то,

Что лишним оставалось.

Вот так он жил и не скорбел.

Но западный с востока

Однажды ветер налетел —

и Граймз ушел до срока

— Дело в том, — объяснил папа, — что миссис Граймз была старая злая грымза. Она снимала с молока все сливки до последней капельки, и старик Граймз так отощал, что его унесло ветром. Бедняга просто умер с голоду.

Потом папа взглянул на маму и добавил:

— Раз ты здесь, Каролина, никто из нас с голоду не умрет.

— Конечно нет, — согласилась мама. — Разве мы можем умереть с голоду, когда ты все время о нас заботишься?

Папа был очень доволен. Все кругом было так славно — стоял тихий теплый летний вечер, двери и окна были широко открыты, посуда, которую мама мыла, а девочки вытирали, весело позвякивала Папа уложил скрипку обратно в футляр и, улыбаясь, стал что-то насвистывать. Через некоторое время он сказал:

— Завтра пойду к Генри и возьму у него большую мотыгу. Пни на пшеничном поле пустили свежие побеги, и они уже выросли мне по пояс. Надо смотреть в оба, а не то все кругом опять зарастет.

Рано утром папа отправился к дяде Генри, но вскоре прибежал обратно, быстро запряг лошадей в фургон, бросил туда топор, две большие бадьи и котел, в которых мама стирала и кипятила белье, а также все деревянные и жестяные ведра, какие только нашлись во дворе.

— Не знаю, Каролина, может, они и не понадобятся, но будет обидно, если все не влезет.

— Зачем они тебе? Зачем они тебе? — подпрыгивая от волнения, спрашивала Лора

Папа нашел колоду с пчелами,— сказала мама,— и, может быть, привезет нам меду.

К полудню папа вернулся Лора его давно уже поджидала и, как только он остановился у сарая, помчалась к нему. Но заглянуть в фургон она никак не могла.

— Каролина! — крикнул папа. — Иди сюда, возьми у меня ведро с медом, а я распрягу лошадей.

Мама, очень разочарованная, подошла к фургону и сказала:

— Ну что ж делать, Чарльз. Одно ведро все же лучше, чем ничего.

С этими словами она заглянула в фургон, ахнула и всплеснула руками, а папа засмеялся.

Все ведра были полны золотистых медовых сотов! Обе бадьи и котел тоже были заполнены доверху.

Папа с мамой ходили взад-вперед несколько раз, пока не внесли в дом все бадьи и ведра. Соты мама сложила горкой на большой поднос и аккуратно накрыла их салфетками.

После обеда все до отвала наелись отличного золотистого меда, и папа рассказал, как он нашел колоду с пчелами.

— Ружья я с собой не брал, — начал он. — Я ведь не собирался охотиться, а бояться летом нечего. Пумы и медведи в это время года такие жирные, что им лень нападать на людей.

Я пошел напрямик через лес и в густых зарослях чуть не наткнулся на огромного медведя. Он стоял совсем близко от меня — не дальше, чем вон та стена.

Заслышав шум, медведь обернулся, поглядел на меня и, наверное, заметил, что у меня нет ружья. Может, потому-то он и не обратил на меня внимания.

Он стоял на задних лапах под большим деревом, а вокруг него кружились пчелы. Ужалить его они не могли — шерсть у него очень густая, а от морды он отгонял их лапой.

Я стал наблюдать за ним и увидел, как он сунул в дупло вторую лапу, а когда он ее оттуда вытащил, с нее капал мед. Медведь слизнул мед и сунул лапу обратно в дупло.

Мне тоже захотелось меда. Я нашел дубину и поднял страшный шум — стал колотить дубиной по дереву и орать во все горло. Медведь был до того жирный и до того наелся меда, что попросту опустился на все четыре лапы и вперевалку поплелся прочь. Некоторое время я шел за ним следом, а когда он прибавил шагу и отбежал подальше от пчел, я вернулся домой за фургоном,

Лора спросила папу, как он сумел отобрать мед у пчел.

— Очень просто. — ответил папа. — Я оставил лошадей подальше в лесу, чтобы пчелы их не искусали, а сам подошел к дереву, срубил его и расщепил пополам.

— А тебя пчелы не жалили?

— Нет. Пчелы никогда меня не жалят. Внутри ствол был пустой и сверху донизу набит медовыми сотами, — продолжал папа. — Пчелы, наверное, много лет подряд собирали этот мед. В некоторых сотах мед был старый и темный, но я раздобыл столько хорошего чистого меда, что нам его надолго хватит.

Лоре было очень жалко бедных пчелок. Они так старались, а теперь останутся без меда, но папа сказал, что в дупле меда осталось достаточно, а рядом растет еще одно дерево с большим дуплом, куда пчелы смогут перебраться. Им все равно уже пора переселяться в чистый новый дом.

Пчелы возьмут с собой старый мед, сделают из него свежий и запасут его в своем новом доме. Они до последней капельки соберут все. что пролилось на землю, и к зиме у них снова будет большой запас меда.

Жатва

Папа с дядей Генри по очереди помогали друг другу убирать урожай. Когда зерно в поле созрело, дядя Генри пришел помогать папе, и с ним пришла тетя Полли со всеми ребятишками. А когда папа отправился помогать дяде Генри, мама с Лорой, Мэри и Крошкой Кэрри провели весь день у тети Полли.

Мама с тетей стряпали, а дети до обеда играли во дворе. Во дворе у тети Полли было очень весело играть, потому что там торчало множество пней и можно было перепрыгивать с одного на другой, даже не касаясь земли.

Лора была самая маленькая, но и она легко прыгала по пням, особенно в тех местах, где раньше молодые деревца росли густо. Чарли уже пошел одиннадцатый год, и он мог перепрыгивать с одного пня на другой по всему двору. Маленькие пни он ухитрялся перепрыгивать даже по два сразу, а еще он умел ходить по верхней жерди забора и ничуть не боялся.

Папа с дядей Генри косили овес. Ходить по полю под жарким солнцем, размахивая косами, очень тяжело. Когда весь овес будет скошен, надо опять пройти по всему полю, нагнуться над каждой кучкой скошенных стеблей, собрать их в охапку, скрутить из самых длинных жгуты и крепко-накрепко перевязать ими каждый сноп.

Потом каждые семь снопов складывают в скирду. Пять снопов ставят на землю кисточками вверх, а на них кладут еще два снопа, чтобы получилась маленькая крыша для защиты от дождя.

Каждый скошенный стебель нужно дотемна убрать в скирды — ведь если овес пролежит всю ночь на сырой росистой земле, он испортится.

Папа с дядей Генри очень торопились, потому что стояла страшная духота и они с минуту на минуту ожидали дождя Овес созрел, и если не успеть его скосить и уложить в скирды, от дождя весь урожай пропадет, и лошади дяди Генри всю зиму будут голодные.

В полдень папа с дядей Генри прибежали домой и наспех пообедали. Дядя Генри сказал, что после обеда Чарли придется пойти им помогать.

Услышав это, Лора взглянула на папу. Дома папа говорил маме, что дядя Генри с тетей Полли избаловали Чарли. Когда папе было одиннадцать лет, он каждый день с утра до вечера работал в поле, погонял лошадей, а Чарли никогда ничего не делает.

И вот теперь дядя Генри велел Чарли пойти с ними в поле. Это сбережет им время. Чарли может сходить к роднику за водой, дать им напиться или принести точильный брусок, когда потребуется наточить косу.

Все дети посмотрели на Чарли. Чарли вовсе не хотелось идти в поле. Он хотел остаться играть во дворе, но, конечно, ничего не сказал.

Даже не отдохнув после обеда, папа с дядей Генри поспешили обратно в поле, и Чарли пошел с ними.

Теперь за старшую осталась Мэри, и она решила поиграть в какую-нибудь тихую игру, как подобает молодым леди. Поэтому после обеда девочки устроили во дворе кукольный дом. Пни превратились в столы, стулья — в печки, листья — в тарелки, а палочки — в детей.

Девочки спокойно играли во дворе, как вдруг послышались дикие вопли и во двор с ревом влетел Чарли. Лицо у него так распухло, что он не мог даже выдавить из глаз слезы.

Руки у него вздулись, шея тоже вздулась, а щеки превратились в толстые тугие подушки. Пальцы страшно распухли, и он не мог ими пошевелить, а на распухшем лице торчало множество белых пупырышек.

Девочки стояли и молча на него смотрели, а мама с тетей Полли выскочили из дома и стали расспрашивать Чарли, что с ним случилось. Чарли ревел и бормотал что-то невнятное. Мама сразу поняла, что его искусали осы, кинулась в огород и принесла оттуда полную кастрюлю земли, а тетя Полли отвела Чарли в дом и сняла с него всю одежду.

Потом мама с тетей Полли развели землю водой и с ног до головы обмазали Чарли жидкой грязью, завернули его в простыню и уложили в постель. Веки у него так распухли, что не поднимались, а нос стал толстый, как кривая картошка. Лицо ему тоже намазали грязью и обмотали тряпками Из тряпок торчали только распухшие губы да кончик носа.

Тетя Полли приготовила настой лекарственных трав, потому что у Чарли поднялся жар. Лора, Мэри и Чарлины сестры долго стояли, не сводя с него глаз.

Когда папа с дядей Генри вернулись домой, уже совсем стемнело. Весь овес они успели убрать в скирды, и теперь никакой дождь ему не повредит.

Папа сказал, что они не могут остаться ужинать, — надо ехать домой доить коров. Коровы уже ждут, а если коров вовремя не подоить, они перестанут давать молоко. Поэтому он быстро запряг лошадей, и вся семья забралась в фургон.

Папа очень устал, руки у него так сильно болели, что он не мог как следует править лошадьми, но они сами знали дорогу домой Мама с Крошкой Кэрри на руках сидела рядом с папой, а Мэри и Лора уселись за ними на доске. И тут-то папа и рассказал им про Чарлины проделки.

Вместо того чтобы помогать отцу и дяде, Чарли все время безобразничал. Он путался у них под ногами, так что они не могли взмахнуть косой. Он куда-то спрятал точильный камень, и, когда косы затупились, им пришлось повсюду его искать. Чтобы заставить Чарли принести кувшин воды, дядя Генри по нескольку раз на него кричал, а после этого Чарли еще дулся.

Потом он стал ходить за ними по пятам и без умолку трещать, задавая всякие вопросы.

Папе и дяде было не до того, и они велели ему убраться и не приставать.

Вдруг он закричал, и оба, бросив косы, помчались к нему через все поле. Поле было окружено лесом, а в лесу водились змеи. Подбежав к Чарли, они увидели, что мальчишка цел и невредим.

— Я вас одурачил! — со смехом крикнул он.

Папа сказал, что, будь он на месте дяди Генри, он бы тут же выпорол дрянного мальчишку. Но дядя Генри этого не сделал.

Три раза Чарли принимался орать, и три раза папа с дядей Генри мчались к нему, а он над ними смеялся. Он воображал, что это веселая шутка. А дядя Генри так ни разу его и не выпорол.

Наконец в четвертый раз Чарли заорал пуще прежнего. Папа с дядей Генри посмотрели и увидели, что он подпрыгивает на месте и кричит. Они решили, что с ним ничего дурного не случилось. Он столько раз их обманывал, что они ему не поверили и спокойно продолжали работать.

Но Чарли орал все громче и громче. Папа молчал, а дядя Генри сказал:

— Пускай себе орет.

И они продолжали косить, а Чарли продолжал орать.

Он, не переставая, орал и прыгал. Наконец дядя Генри сказал:

— Может, с ним и вправду что-то стряслось.

Оба положили косы на землю и через все поле пошли к Чарли. Оказалось, что все это время Чарли прыгал по осиному гнезду! Осы сделали себе гнездо в земле, а когда Чарли нечаянно на него наступил, они роем вылетели из гнезда и впились в Чарли.

Чарли никак не мог их отогнать. Он прыгал по гнезду, а тысячи ос безжалостно его жалили. Они жалили ему лицо, нос и шею. забирались в штанины и жалили ноги, заползали за шиворот и жалили спину. Чем быстрее он прыгал и чем громче орал, тем больнее они его жалили.

Папа с дядей Генри схватили Чарли за руки и бегом потащили прочь от осиного гнезда. Они его раздели и увидели, что в его одежде кишмя кишат осы. а все тело покрыто следами укусов. Они задавили ос, сидевших на Чарли, вытряхнули их из одежды, одели его снова и отправили домой.

Лора и Мэри с ужасом слушали папин рассказ. Они тоже часто шалили и не слушались, но им и в голову никогда не приходило, что какой-нибудь мальчик или девочка может вести себя так, как Чарли. Он не помогал убирать овес! Он не слушался своего папу! Он мешал работать папе и дяде!

Потом папа сказал им все про осиное гнездо и закончил свой рассказ словами:

— Так этому лгунишке и надо.

Поздно вечером Лора лежала в своей кроватке, слушала, как дождь барабанит по крыше, ручьями льется со стрехи, и думала о том, что рассказал папа.

Она думала о том, что осы сделали с Чарли. Она тоже считала, что так ему и надо, — ведь он отвратительно себя вел. А осы имели полное право его жалить, потому что он прыгал по их дому.

Но она никак не могла понять, почему папа назвал Чарли лгунишкой Как Чарли мог быть лгунишкой, если он ни слова не сказал?

Чудесная машина

На следующий день папа срезал с нескольких снопов метелки овса и принес маме большой пучок чистой ярко-желтой соломы. Мама положила солому в чан с водой, чтобы она размокла, а потом уселась на стул возле чана и стала вынимать из воды соломинки и заплетать их в ленты.

Когда все ленты были готовы, мама продела в иголку крепкую белую нитку и начала сшивать из соломенных лент шляпы девочкам, себе и папе.

Готовые шляпы мама ставила сушиться, и когда солома высыхала, шляпы сохраняли ту форму, какую мама им придала.

Лоре очень нравилось смотреть, как мама делает эти красивые шляпы. Она научилась плести соломенные ленты и сама сделала шляпу кукле Шарлотте.

Дни становились короче, а ночи прохладнее. Однажды ночью мимо дома прошел Джек-Мороз, и утром в зеленой листве запестрели яркие разноцветные пятна. Потом не осталось ни одного зеленого листочка — все они пожелтели, покраснели или побурели.

Над ярко-рыжими листьями сумаха, что рос вдоль изгороди, поднялись кисти темно-красных ягод. С дубов осыпались желуди. Лора с Мэри наделали из них игрушечных чашечек с блюдечками. Спелые грецкие орехи и орехи гикори тоже падали на землю в лесу. Кругом носились белки. Они старательно собирали орехи на зиму и прятали свои запасы в дупла старых деревьев.

Мэри и Лора вместе с мамой собирали лесные орехи, сушили их на солнце, очищали от скорлупок и складывали про запас на чердаке.

Теперь у всех прибавилось работы, потому что на огороде поспели овощи и их надо было собрать и уложить на зиму. Папа выкапывал из земли картошку, а Лора с Мэри шли следом за ним и ее собирали, потом вытаскивали из грядок ярко-желтые морковки, репки с лиловыми головками и помогали маме варить начинку для пирогов из тыквы.

На обед девочки ели вареную тыкву с хлебом. Тыквенную кашу мама накладывала на тарелки, и из нее можно было делать всякие красивые узоры.

Иногда на обед мама пекла кабачки, а на ужин готовила лущеную кукурузу с молоком.

Лущеную кукурузу иногда ели на завтрак с кленовым сиропом, а иногда мама поджаривала ее со свиными шкварками. Но Лора больше всего любила кукурузу с молоком.

Хорошее время — осень! Осенью много работы, много вкусных вещей и много нового и интересного.

С утра до вечера Лора бегала вприпрыжку и трещала, словно белка.

Одним морозным утром на дороге появилась какая-то машина. Ее тащили четыре лошади, а на ней сидело дна человека. Машина подъехала к полю, где папа, дядя Генри, дедушка и мистер Петерсон сложили в скирды свою пшеницу. Через некоторое время еще двое мужчин привезли вторую машину, поменьше.

— Молотилка приехала! — крикнул папа и поспешил в поле с лошадьми. Девочкам мама разрешила пойти с ним и смотреть, но не мешать работе.

Дядя Генри приехал верхом и привязал свою лошадь к дереву. Потом они с папой впрягли всех восьмерых лошадей в маленькую машину. Каждую пару лошадей привязали к концу длинной жерди, которая выходила из середины машины. От большой машины к маленькой тянулся по земле длинный железный шест.

Когда работа закончилась, Лора и Мэри стали задавать папе вопросы, и он сказал им, что большая машина называется молотилкой или сепаратором, шест называется вращающейся штангой, а большая машина — конным приводом. Машину приводят в движение восемь лошадей, и значит, это привод в восемь лошадиных сил.

На приводе сидел один человек. Когда все было готово к работе, он прикрикнул на лошадей, и они двинулись по кругу. Каждая пара тащила за собой длинную палку, к которой она была привязана. Двигаясь по кругу, лошади осторожно переступали штангу, которая все время вертелась и приводила в движение сепаратор, стоявший возле скирды с пшеницей.

Обе машины страшно грохотали, лязгали и стучали. Дора с Мэри, крепко держась за руки, стояли на краю поля и во все глаза на них глядели. Они никогда еще не видели машин. Они никогда не слышали такого грохота

Папа и дядя Генри стояли на скирде и бросали снопы на доску.

Возле доски стоял человек. Он разрезал жгут на снопе и по одному совал снопы в дыру на конце сепаратора.

Дырка напоминала огромную пасть с длинными железными зубьями. Зубья пережевывали снопы, а сепаратор их проглатывал. Из другого конца сепаратора вылетала солома, а сбоку сыпалась пшеница.

Два человека быстро утрамбовывали солому и складывали ее в скирду, а третий, не отставая от них. собирал зерно в меру и, как только мера наполнялась, подставлял на ее место пустую, а зерно из полной меры пересыпал в мешок.

Все работали так быстро, как только могли, но машина от них не отставала Лора и Мэри от волнения едва переводили дух. Они крепко держались за руки и смотрели.

Лошади шагали по кругу. Погонщик размахивал хлыстом и на них покрикивал.

Сепаратор заглатывал снопы, золотистая солома вылетала из него золотистым облаком, золотисто-коричневое зерно ручьем лилось из желоба, а люди изо всех сил старались не отставать. Папа с дядей Генри со страшной скоростью швыряли снопы в пасть сепаратора, а тучи пыли и мякины застилали все кругом

Лора с Мэри смотрели, покуда у них хватило терпения, а потом побежали домой помогать маме готовить обед.

На печке кипел большой котел с мясом и капустой, в духовке пеклись бобы и лепешки.

Девочки расставили на столе хлеб, масло, миски с тушеной тыквой и сушеными ягодами, печенье, сыр, мед и кувшины с молоком.

Потом мама поставила на стол вареный картофель, капусту с мясом, печеные бобы, горячие лепешки, печеные кабачки и разлила чай.

Лора никак не могла понять, почему хлеб из маисовой муки называется «лепешками Джонни». Мама и сама точно не знала, но думала, что солдаты-северяне дали этому хлебу такое название, потому что его всегда едят на Юге, где они воевали в Гражданскую войну. Солдат южной армии они прозвали «бунтовщиками Джонни». Может быть, поэтому и хлеб, который едят на Юге, они тоже в шутку так назвали.

В полдень молотильщики пришли обедать Стол ломился от еды, но им все было мало — ведь работа тяжелая, и они сильно проголодались.

К вечеру молотьба закончилась, и молотильщики со своими машинами уехали к себе домой в Большие Леса, захватив мешки с пшеницей, которую заработали. Завтра они поедут в другое место, где людям тоже надо молотить пшеницу.

Папа устал, но был очень доволен. Он сказал маме:

— Если бы мы все — отец, Генри, мистер Петерсон и я — взялись молотить всю эту пшеницу цепами, у нас ушло бы не меньше недели. Пшеницы получилось бы намного меньше, и она не была бы такой чистой.

— Эта машина — великое изобретение! — воскликнул папа. — Пускай другие держатся за старину, если нм так нравится, а я стою за прогресс. Настали великие времена. Пока я выращиваю пшеницу, я буду нанимать молотилку, если только она найдется по соседству.

В этот вечер папа так устал, что даже не мог поговорить с Лорой.

Лора очень гордилась папой. Ведь папа вместе с соседом сложил пшеницу в скирды и нанял машину, чтобы ее молотить. Машина была чудесная, и все радовались, что она к ним приехала.

Олени в лесу

Трава высохла, и настала пора поставить коров в хлев, потому что в лесу им уже нечего было есть. Яркие разноцветные листья побурели под холодным осенним дождем.

Игры под деревьями кончились. Зато когда шел дождь, папа оставался дома и снова играл на скрипке после ужина.

Потом дожди прекратились. На дворе похолодало. Ранним утром все кругом блестело от инея. Дни становились короче, и в печке с утра до вечера горел огонь. Приближалась зима. Чердак и погреб ломились от вкусных вещей. Мэри и Лора начали шить лоскутные одеяла. В доме опять стало тепло и уютно.

Как-то вечером папа сказал, что собирается на соленую лужайку подстеречь оленя. С весны в доме не было свежего мяса, а теперь, когда оленята подросли, можно поохотиться.

Летом папа отыскал в лесу прогалину, по краям которой росли высокие деревья, и устроил там соленую лужайку. Соленой лужайкой называется место, куда олени приходят лизать соль. Папа развел соль в воде и опрыскал землю на прогалине Теперь он может залезть на дерево и ждать оленей.

После ужина он взял ружье и ушел в лес. Мэри с Лорой пришлось лечь спать без папиных рассказов и без музыки.

Утром, едва успев проснуться, девочки подбежали к окну, но оленьих туш на деревьях не было. Папа еще ни разу не возвращался с охоты на оленя без добычи. Лора с Мэри не знали что и подумать.

Папа весь день обкладывал домик и хлев сухими листьями и соломой и прижимал их к стенам камнями, чтобы сохранить тепло. Теперь с каждым днем становилось холоднее. Этой ночью в печи снова горел огонь, а окна были плотно закрыты и законопачены на зиму.

После ужина папа посадил Лору себе на колени, а Мэри уселась на скамеечке рядом.

— Сейчас я расскажу вам, почему сегодня у нас не было на обед свежего мяса, — начал папа. — Я пришел на соленую лужайку, залез на высокий дуб, выбрал толстый сук, сел на него, устроился поудобнее и стал наблюдать за соленой лужайкой. С дерева можно застрелить любого зверя, откуда бы он ни подошел. Заряженное ружье лежало у меня на коленях.

Я сидел и ждал, когда луна взойдет и осветит лужайку. Вчера я целый день рубил дрова, очень устал и, должно быть, задремал.

Вдруг я открыл глаза. За деревьями всходила большая круглая луна. Между голыми ветвями было видно, что она еще очень низко. И тут на лужайке появился олень. Он стоял, подняв голову, и прислушивался. У него были огромные ветвистые рога Луна освещала его сзади, и поэтому он казался черным.

Лучше мишени не придумаешь. Но этот дикий зверь был такой красивый, такой сильный, свободный и гордый, что я не мог его убить. Я сидел и любовался им до тех пор, пока он не скрылся во тьме.

Тут я вспомнил, что Каролина и мои маленькие дочурки ждут меня домой со свежей олениной, и решил, что следующего зверя я уж непременно застрелю.

Вскоре из лесу вышел вразвалку огромный медведь Он все лето лакомился ягодами, корнями и личинками и так разжирел, что казалось, будто это не один медведь, а целых два. Он плелся по открытой лужайке, залитой лунным светом, и мотал головой из стороны в сторону. Подойдя к гнилой колоде, он ее обнюхал, разломал на две части, снова принюхался и принялся поедать жирных белых червяков.

Потом он поднялся на задние лапы, тихонько постоял на месте, осмотрелся вокруг. Видно, почуял что-то неладное и хотел узнать, что бы это могло быть.

Застрелить его было легче легкого, но мне было так интересно за ним наблюдать, а лес, освещенный луной, был такой тихий и мирный, что я совсем забыл про ружье и мне даже в голову не пришло выстрелить в этого медведя, а он повернулся и заковылял обратно в лес.

«Нет, так дело не пойдет, — подумал я.— Так мне никогда мяса не добыть».

Я устроился поудобнее и снова стал ждать. На этот раз я решил стрелять в первого же зверя, какой мне попадется.

Луна стояла высоко в небе, маленькая лужайка была залита ярким светом, а за деревьями сгустились темные тени.

Прошло много времени, и наконец из темноты осторожно вышла олениха с годовалым детенышем. Они смело подошли к тому месту, которое я опрыскал соленой водой, и принялись слизывать соль. Потом подняли головы и посмотрели друг на друга. Олененок подошел поближе к матери и остановился рядом с ней. Так они оба стояли и глядели на лес и на лунный свет. Их большие глаза мягко блестели во тьме.

Я сидел и не шевелясь смотрел на них до тех пор, пока они не скрылись среди теней, а потом слез с дерева и пошел домой.

— Как я рада, что ты их не застрелил! — прошептала Лора на ухо папе, а Мэри сказала:

— Мы можем поесть хлеба с маслом.

Папа поднял Мэри со скамейки и крепко обнял обеих дочек.

— Славные вы мои девочки. — сказал он. — А теперь пора спать Пока вы будете ложиться, я достану скрипку.

Когда Лора и Мэри прочитали молитву и улеглись и постель, а мама потеплее укрыла их одеялами, папа уселся у очага со скрипкой. Мама задула лампу, потому что от горящих дров было и так светло, села по другую сторону очага и. тихонько раскачиваясь в качалке, принялась довязывать носок. В руках у нее мелькали и поблескивали спицы.

Снова наступали долгие зимние вечера у горящего очага.

Оо, Сю-занна, не плачь и не рыдай.

Я еду в Ка-ли-фор-ни-ю,

В золотоносный край! —

пел папа под жалобные звуки скрипки.

Потом он заиграл на мотив песенки про старика Граймза. Но слова были совсем не те, что он пел, когда мама делала сыр. Слова были совсем другие. Звучный низкий голос папы тихо пел:

Ужель пройдут бесследно дни

И годы — день за днем?

И больше никогда они

К нам не придут потом?

Ужели никогда друзья

Не вспомнят о былом,

О безвозвратных наших днях,

Прошедших день за днем?

Когда скрипка умолкла, Лора спросила:

— Папа, а что значит «безвозвратные дни»?

— Это то, что было давным-давно, в стародавние времена, было — и прошло, и никогда больше не вернется, — сказал папа. — Пора спать. Лора!

Но Лора еще долго не могла уснуть. Она лежала и слушала, как тихо поет папина скрипка, подпевая печальному вою ветра в Больших Лесах, смотрела, как папа сидит на скамейке у очага, а на его темных волосах, бороде и на золотисто-коричневой скрипке играют теплые огоньки, смотрела, как мама с вязаньем в руках тихонько качается в своей качалке.

Лора смотрела и думала: «Это всё — сейчас» — и радовалась, что уютный домик, папа. мама, огонь в очаге и музыка — всё это здесь. И зачем им куда-то возвращаться? Ведь они есть сейчас, и были вчера, и будут завтра. Как же они могут пройти, уйти безвозвратно и никогда больше не вернуться? Нет, эти дни никуда не уйдут. Они навсегда останутся с ней.

Примечания

1

Все стихи в книге, кроме специально оговоренных случаев, перевел И. Голь

2

Перевод 3. Журавской.

Content

Лора Инглз Уайлдер
Маленький домик в Больших Лесах

Маленький домик в Больших Лесах

Зимние дни и зимние ночи

Рассказ про дедушку и пуму

Длинное ружье

Рассказ про папу и Голос в Лесу

Рождество

Воскресные дни

Рассказ про дедушкины санки и про свинью

Два больших медведя

Рассказ о том, как по дороге из города папе повстречался медведь

Сахарный снег

Танцы у дедушки

Поездка в город

Лето

Жатва

Чудесная машина

Олени в лесу

Примечания