Лора Инглз Уайлдер

У Серебряного озера

Нежданная гостья

Однажды утром, когда Лора мыла посуду, старый бульдог Джек, который лежал на пороге и грелся на солнышке, вдруг зарычал, предупреждая ее, что кто-то приближается к дому. Лора выглянула и увидела, что через Тенистый Ручей переезжает коляска.

— Мама, — сказала Лора, — к нам едет какая-то незнакомая женщина.

Мама вздохнула. Ей, как и Лоре, было неловко, что в доме не прибрано. Но она была еще слишком слаба, а Лора слишком измучена, и обе слишком подавлены, чтобы заботиться о порядке в доме.

Дело в том, что Мэри, Кэрри, маленькая Грейс и мама только что переболели скарлатиной. Нельсоны, их соседи на другом берегу ручья, тоже болели, и помочь папе с Лорой было некому. Каждый день их навещал врач, и теперь папа не знал, как с ним расплатиться. Но хуже всего было то, что у Мэри болезнь дала осложнение, и она ослепла.

Она теперь все время сидела, завернувшись в одеяло, в маминой старой качалке. За все те долгие недели, пока ее зрение постепенно уходило, Мэри ни разу не заплакала. Она уже не видела даже самый яркий свет, но по-прежнему оставалась мужественной и терпеливой.

В довершение ко всему Мэри лишилась своих прекрасных золотистых волос. Папа сбрил их, когда она лежала в лихорадке, и теперь ее бедная остриженная головка стала совсем как у мальчика. Ее голубые глаза были по-прежнему прекрасны, но они не знали, что находилось перед ними, и сама Мэри уже не могла, взглянув на Лору, сказать ей без слов, что она думает.

— Кто бы это мог явиться в такую рань? — подивилась Мэри, вслушиваясь в стук колес.

В коляске сидит какая-то незнакомая женщина. На ней коричневая шляпа. Она правит гнедой лошадью, — ответила Лора. Папа сказал ей, что теперь она должна быть глазами для Мэри.

— Что у нас сегодня на обед? — спросила мама. Вдруг гостья останется обедать?

Хлеб, патока и картофель — больше в доме ничего не было. В это весеннее время овощи в огороде еще не поспели, корова не доилась, а куры еще не начали нестись. В Тенистом Ручье можно было поймать несколько мелких рыбешек. Даже маленькие кролики с пушистыми хвостиками — и те попадались редко, потому что их всех переловили.

Папе не нравились эти старые, истощенные края, где нельзя было охотиться. Ему хотелось уехать на Запад. Вот уже два года он мечтал уехать на Запад и взять гомстед[1], но маме не хотелось покидать обжитые места. К тому же у них не было денег. После нашествия саранчи папа только два раза собрал скудный урожай пшеницы. Ему едва удалось рассчитаться с долгами, а теперь еще надо заплатить врачу.

В ответ на мамин вопрос Лора решительно заявила:

— Что годится нам, то годится и любому другому.

Коляска остановилась. Сидевшая в ней незнакомка смотрела на маму и на Лору, которые вышли на порог. В аккуратно отглаженном коричневом платье из набивного ситца и в шляпе она выглядела очень красивой, и Лора устыдилась своих босых ног, растрепанных волос и измятого платья. Наконец мама медленно проговорила:

— Да ведь это же Дора!

— А я боялась, что ты меня не узнаешь, — сказала женщина. — Немало воды утекло с тех пор, как вы уехали из Висконсина.

Это была та самая тетя Дора, которая запомнилась Лоре с тех пор, когда они еще жили в Больших Лесах Висконсина и однажды ездили на танцы к дедушке и бабушке.

Теперь тетя Дора была замужем. Она вышла замуж за вдовца с двумя детьми. Ее муж служил подрядчиком на строительстве железной дороги. Тетя Дора ехала к нему на Запад, в Дакоту, одна в этой коляске от самого Висконсина.

К ним она заглянула по пути, спросить папу, не хочет ли он поехать с ней. Дело в том, что ее мужу, дяде Хайрему, нужен надежный человек — кладовщик, табельщик и бухгалтер, и он предлагает папе эту работу.

— Ты будешь получать пятьдесят долларов в месяц, Чарльз, — сказала она.

Папино осунувшееся лицо разгладилось, его голубые глаза загорелись. Он медленно проговорил:

— Выходит, я могу неплохо подзаработать, пока подыщу себе участок. Ты не находишь, Каролина?

Но мама не хотела уезжать на Запад. Она обвела глазами кухню, посмотрела на Кэрри и на Лору с маленькой Грейс на руках.

— Не знаю, Чарльз, — ответила она. — Конечно, пятьдесят долларов в месяц — поистине дар свыше. Но ведь мы тут уже устроились, у нас своя ферма.

— Послушай, Каролина, — взмолился папа, — мы можем получить на Западе сто шестьдесят акров только за то, что будем на них жить, и земля там такая же, если не лучше. И дичи там хватает. Не придется больше думать, где взять мясо. Если дядюшке Сэму хочется подарить нам ферму, то надо ее брать.

Лоре ужасно хотелось ехать, и она еле сдерживалась, чтобы не вмешаться в разговор.

— Но мы не можем сейчас отправиться в путь, — сказала мама. — Мэри еще слишком слаба.

— Да, это верно, — сказал папа. Потом он обернулся к тете Доре. — Эта работа не станет ждать, не правда ли?

— Нет, Чарльз, — ответила тетя Дора. — Хайрему нужен человек прямо сейчас. Так что решай — да или нет.

— Пятьдесят долларов в месяц, Каролина, — сказал папа. — И гомстед!

Лоре показалось, что прошло очень много времени, прежде чем мама покорно сказала:

— Что ж, Чарльз, поступай как знаешь.

— Я согласен, Дора! — Папа поднялся и нахлобучил шляпу. — Мы едем. Было бы желание, а способ найдется! Пойду поговорю с Нельсоном.

Лора так разволновалась, что у нее все прямо из рук валилось. Тетя Дора помогла ей прибрать дом и приготовить обед. За работой она рассказала, что тетя Руби тоже вышла замуж, и у нее трое детей — два мальчика и хорошенькая маленькая девочка по имени Долли Варден. Дядя Джордж сплавляет лес на Миссисипи. В семье дяди Генри все хорошо, и даже Чарли оказался гораздо лучше, чем можно было ожидать от такого избалованного мальчишки. Бабушка с дедушкой все еще живут в своем старом бревенчатом доме. Они теперь могли бы позволить себе завести новомодный каркасный дом, но дедушка говорит, что крепкие дубовые бревна лучше тощих пиленых досок.

Даже Черная Сьюзен — кошка, которую Мэри с Лорой оставили в Больших Лесах, когда уезжали из маленького бревенчатого домика — все еще в нем живет. Домик много раз менял хозяев, его давно уже превратили в амбар, но кошка ни за что из него не уходит. Она живет в амбаре, ловит крыс, стала жирной и гладкой. И во всей округе не найдется ни единого дома, где бы не было ее котенка. Все они прекрасно ловят мышей, и у всех точно такие же длинные хвосты и уши, как у Черной Сьюзен.

К тому времени, когда папа вернулся, дом был прибран, а стол накрыт к обеду. Ферму папа продал. Нельсон дал за нее двести долларов наличными.

— Что ты на это скажешь, Каролина! — ликовал папа. — Теперь мы расплатимся со своими долгами, и еще кое-что останется.

— Надеюсь, все это к лучшему, Чарльз, — отвечала мама. — Но как же…

— Обожди, Каролина! Я все обдумал, — сказал папа. — Я поеду с Дорой завтра утром. Ты с девочками останешься здесь, пока Мэри совсем поправится. Скажем, еще месяц-другой. Нельсон обещал отвезти на станцию наши вещи, а вы поедете на поезде.

Лора в изумлении уставилась на папу. Кэрри и мама тоже. А Мэри повторила: «На поезде?»

Им и в голову не приходило, что они могут поехать на поезде. Конечно, Лора знала, что люди ездят на поездах. Еще она знала, что поезда часто терпели крушение и люди погибали. Не то чтобы ей стало страшно, она просто очень разволновалась. С бледного худенького личика Кэрри испуганно смотрели большие круглые глаза.

Они видели, как по прерии мчится поезд, а за паровозом тянутся длинные клубы черного дыма. Они слышали его рев и дикий пронзительный свисток. Лошади, завидев приближающийся поезд, мчались прочь, закусив удила и не слушаясь кучера.

Мама, как всегда спокойно, сказала:

— Я уверена, что если Лора с Кэрри мне помогут, мы отлично справимся.

Взрослая

В этот день было очень много работы, потому что на следующее утро папа отправлялся в путь. Он поставил на фургон старые дуги и натянул на них парусину. Она почти совсем износилась, но одну короткую поездку еще выдержит. Тетя Дора и Кэрри помогли папе уложить вещи в фургон, а Лора тем временем стирала, гладила и пекла на дорогу сухие лепешки.

Один только Джек не участвовал во всей этой суматохе. Он тихо стоял и наблюдал за происходящим. Остальные были слишком заняты, чтобы обращать внимание на старого бульдога, но Лора вдруг заметила, что пес стоит между домом и фургоном. Он не резвился, как прежде, не радовался, не вскидывал голову. Печально наморщив лоб, он с трудом держался на негнущихся лапах, потому что теперь страдал ревматизмом.

— Джек молодчина, — сказала ему Лора, но он не вильнул в ответ хвостом, а лишь горестно на нее посмотрел.

— Папа, посмотри, посмотри на Джека, — сказала Лора. Она нагнулась и погладила Джека по голове. Его гладкая шерсть была совсем седой. Вначале поседел нос, потом щеки, а теперь уже и уши не были коричневыми. Он прижался к Лоре головой и вздохнул.

И вдруг Лора поняла: у старого пса нет сил бежать под фургоном до самой Дакоты. Увидев сборы, он забеспокоился, ведь он уже старый и слабый.

— Папа! — воскликнула Лора. — Джек не может так далеко бежать! Ах, папа, ведь мы же не бросим его тут!

— Да, ему не добежать, — сказал папа. — Я и забыл. Сейчас передвину мешок с кукурузой и освобожу для него место. Он поедет в фургоне. Поедешь в фургоне, Джек, старина?

Джек из вежливости махнул один раз хвостом и отвернулся. Он никуда не хотел ехать, даже в фургоне.

Лора опустилась на колени и принялась его гладить.

— Джек! Джек! Мы едем на Запад! Ты разве не хочешь на Запад, Джек?

Прежде, завидев, как папа покрывает фургон парусиной, Джек всегда начинал радостно суетиться. Как только они трогались в путь, он занимал свое место под фургоном и трусил там, в тени, вслед за лошадиными копытами. Так он пробежал всю дорогу от штата Висконсин до Индейской Территории и снова назад в Миннесоту. Он перебирался через ручьи, переплывал речки, и каждую ночь, пока Лора спала в фургоне, он ее сторожил. Утром, даже если лапы у него были стерты от долгой ходьбы, он всегда радовался вместе с ней, глядя, как встает солнце и как впрягают в фургон лошадей. Каждый день он был готов к новому путешествию.

Теперь же он лишь прижался к Лоре и ткнулся носом в ее ладонь, прося, чтобы она его приласкала. А она гладила его седую голову и ощущала, как сильно он устал.

С тех самых пор, как Мэри и Кэрри, а потом и мама заболели скарлатиной, Лора совсем забыла про Джека. Прежде, что бы ни случилось, Джек всегда был рядом с ней, но когда все заболели, он ничем не мог ей помочь. И все это время, должно быть, чувствовал себя одиноким и покинутым.

— Я не хотела тебя обидеть, Джек, — сказала Лора, и он ее понял.

Они всегда понимали друг друга. Он заботился о ней, когда она была маленькая, а когда появилась Крошка Кэрри, он помогал ей присматривать за сестренкой. Если папа куда-нибудь уезжал, Джек всегда оставался с Лорой, чтобы охранять ее и всю семью. Он был Лорин пес.

Теперь она не знала, как объяснить ему, что он должен ехать в фургоне вместе с папой, а она должна остаться. Ему наверняка не понять, что она приедет позже, на поезде.

Долго быть с ним Лора не могла, потому что у нее оставалось еще очень много работы. Но весь день она старалась почаще говорить ему: «Молодчина, Джек». Она накормила его вкусным ужином, а когда посуда была вымыта и стол накрыт к раннему завтраку, постелила ему постель.

Постелью Джеку служила старая попона, лежавшая в углу пристройки, возле задней двери. Здесь он спал с того самого дня, как они въехали в новый дом и Лора стала спать наверху, на чердаке, куда он не мог забраться. И все эти пять лет Лора проветривала его постель, следила, чтобы она была чистой и удобной. Но в последнее время она об этом позабыла. Джек пытался сам скрести лапами попону, но не мог разгладить слежавшиеся жесткие складки.

Теперь, наблюдая, как Лора вытряхивает и расстилает попону, он улыбался и помахивал хвостом. Он был доволен. Лора сделала в попоне круглое углубление и похлопала по ней ладонью, показывая, что постель готова.

Джек встал в ямку и повернулся вокруг себя. Потом постоял, чтобы дать отдых ногам, и медленно повернулся еще раз. Перед сном Джек всегда трижды поворачивался вокруг себя. Так он поступал в Больших

Лесах, когда был щенком, и точно так же крутился, устраиваясь на ночь в траве под фургоном. Всякому псу полагается так делать.

Поэтому он устало повернулся в третий раз, со вздохом плюхнулся на свою подстилку, но голову не опустил, а продолжал смотреть на Лору.

Погладив Джека по седой голове, она подумала о том, каким добрым он был всегда. Он всегда охранял ее от волков и от индейцев. По вечерам он помогал ей пригонять домой коров. Как весело они играли на берегах Тенистого Ручья и в пруду, где жил свирепый старый краб. А когда Лора начала ходить в школу, Джек всегда стоял возле брода и ждал ее возвращения.

— Ты молодчина, Джек, — сказала ему Лора. Он повернул голову и лизнул ей руку. Потом уткнулся носом в лапы, вздохнул и закрыл глаза. Теперь он хотел только спать.

Утром Лора по лесенке спустилась в комнату, где горела лампа. Папа собирался в хлев кормить скотину. Он позвал Джека, но тот не шевельнулся.

На попоне, свернувшись калачиком, лежало только тело Джека, неподвижное и холодное.

Они похоронили Джека на склоне низкого холма над пшеничным полем, у тропинки, по которой он, бывало, так весело бежал за коровами вместе с Лорой. Папа забросал ящик землей и выровнял холмик лопатой. Когда они уедут на Запад, здесь вырастет трава. Джек больше никогда не будет вдыхать утренний воздух, навострять уши и радостно прыгать по короткой травке. Он больше никогда не ткнется мордой в Лорину ладонь и не попросит, чтобы она его приласкала.

— Не плачь, Лора, — сказал папа. — Он отправился в Счастливые Охотничьи Угодья.

— Правда, папа? — только и могла спросить Лора.

— Конечно правда, хорошим собакам всегда воздается по заслугам.

Может быть, там, на Счастливых Охотничьих Угодьях, Джек сейчас весело мчится по бескрайней зеленой равнине, как, бывало, носился навстречу ветру по прекрасным диким прериям Индейской Территории. И быть может, он даже наконец ухитрился поймать какого-нибудь длинноногого длинноухого зайчишку из тех, за кем он тут вечно гонялся, но так ни разу ни одного не сумел изловить.

В то утро папа уехал на старом дребезжащем фургоне вслед за коляской тети Доры. Джек не стоял рядом с Лорой и не глядел ему вслед. И вместо глаз Джека, которые сказали бы Лоре, что он здесь и ей есть на кого положиться, на нее смотрела только пустота.

И тогда Лора поняла, что она уже не маленькая. Теперь она должна полагаться только на себя, а это значит, что она уже взрослая. Лора хоть и мала ростом, ей уже скоро стукнет тринадцать, и теперь ей не на кого рассчитывать. Папы и Джека с ней нет, а мама сама нуждается в помощи — ей надо заботиться о Мэри, о младших сестрах, да еще и о том, чтобы все они благополучно приехали поездом на Запад.

На поезде

Когда подошло время отъезда, Лора никак не могла поверить, что это не сон. Недели и месяцы, которые тянулись бесконечно, вдруг прошли. Их дом, Тенистый Ручей, знакомые поля и склоны — всё остается в прошлом. Она их никогда больше не увидит. Несколько последних дней, заполненных сборами, мытьем и уборкой дома, стиркой и глажкой и, наконец, последней суматохой, когда осталось всего несколько часов, чтобы умыться и одеться, были теперь позади. Поутру в будний день, умытые, в нарядных накрахмаленных платьях, они сидели на скамье в комнате для пассажиров и ждали, пока мама купит билеты.

Через час они уже будут ехать в поезде.

За открытой дверью на солнечной платформе стояли две сумки. Лора присматривала за ними и за Грейс, как ей велела мама. Грейс смирно сидела в накрахмаленном белом батистовом платьице и капоре, а из-под платьица виднелись ножки в новых башмачках. Мама у окошка кассы вынула из бумажника деньги и тщательно их пересчитывала.

За путешествие на поезде нужно платить деньги. А за поездку в фургоне они не платили ничего, и так прекрасно было ехать ранним утром в фургоне новой дорогой! Стоял сентябрьский день, и по небу бежали маленькие облака. Все девочки были сейчас в школе; они непременно увидят, как мимо с ревом проносится поезд, и будут знать, что в нем едет Лора. Поезда едут быстрее, чем бегут лошади. Поезда идут так быстро, что часто терпят крушение. Никогда не знаешь, что с тобой может случиться, когда едешь на поезде.

Мама положила билеты в перламутровый кошелек и аккуратно защелкнула маленькие стальные защелки. Она так чудесно выглядела в темном муслиновом платье с белым кружевным воротничком и манжетами. Еще на ней была черная соломенная шляпка с узкими, загнутыми кверху полями и белой веточкой ландышей на тулье.

Мама села и взяла Грейс к себе на колени. Теперь оставалось только ждать. Они приехали на час раньше, чтобы не опоздать на поезд.

Лора разгладила свое ситцевое платье, коричневое, в мелкий красный цветочек. Ее длинные каштановые косы были завязаны красными бантами, и такая же красная лента была вокруг тульи у нее на шляпке.

На Мэри было платье из серого ситца с веточками голубых цветов. Голубая лента, завязанная вокруг головы, держала под шляпкой коротко остриженные волосы. Но прекрасные голубые глаза Мэри ничего не видели. Однако она сказала:

— Кэрри, не вертись, ты помнешь себе платье.

Лора вытянула шею, чтобы взглянуть на Кэрри, сидевшую рядом с Мэри. Кэрри была такая маленькая и худенькая, в розовом ситцевом платье, с розовыми лентами в каштановых косах и на шляпке. Она покраснела, огорченная, что Мэри ею недовольна, и Лора уже открыла рот, чтобы сказать: «Иди ко мне, Кэрри, и вертись сколько хочешь!»

Но тут лицо у Мэри просияло, и она сказала:

— Мама, Лора тоже вертится. Я это знаю, хоть и не вижу.

— Так и есть, Мэри, — ответила мама, и Мэри, довольная, улыбнулась.

Лоре стало стыдно. Ничего не сказав, она встала и принялась молча ходить взад-вперед, а потом села рядом с Кэрри. Между Лорой и Мэри Кэрри чувствовала себя уверенней. Она и впрямь боялась ехать на поезде. Конечно, она бы ни за что в этом не призналась, но Лора и так всё видела.

— Мама, — робко спросила Кэрри, — а папа нас обязательно встретит?

— Он приедет за нами из железнодорожного лагеря, — ответила мама. — Это займет у него целый день. Мы будем ждать его в Трейси.

— А он… он доберется туда к вечеру, мама? — спросила Кэрри.

Мама сказала, что она на это надеется. Неизвестно, что может случиться, когда отправляешься путешествовать на поезде. Это ведь совсем не то, что ехать всем вместе в фургоне. Чтобы подбодрить Кэрри, Лора сказала:

— Может, папа уже нашел нам подходящий участок. Как ты думаешь, Кэрри, какой он? Попробуй угадать, а потом я тоже попробую.

Они не могли как следует разговаривать, потому что все время прислушивались, ожидая поезда. Прошло много-много времени, прежде чем Мэри сказала, что, кажется, она его слышит. Потом и Лора услышала вдалеке слабый гул. Сердце у нее забилось так быстро, что она едва понимала, что говорит мама.

Одной рукой мама подняла с колен Грейс, а другой крепко взяла за руку Кэрри. Потом она сказала:

— Ты, Лора, иди вместе с Мэри следом за мной. И будь внимательна!

Шум поезда становился все громче. Они стояли на перроне возле своих сумок и смотрели, как он приближается. Лора не понимала, как они влезут в поезд с сумками. У мамы были заняты обе руки, а Лоре приходилось всё время держать за руку Мэри. Круглое окошко спереди паровоза блестело на солнце, как огромный глаз. Из расширяющейся кверху трубы вылетали черные клубы дыма. Вдруг из дыма вырвалась белая струйка, и свисток издал длинный пронзительный вой. Поезд с грохотом несся прямо на них, становясь все больше и больше. Все кругом сотрясалось от его рева.

Наконец самое страшное кончилось. Поезд их не раздавил. Его большие широкие колеса с ревом проехали мимо платформы. Грохот пробежал по вагонам. Они дернулись и остановились. Поезд прибыл, и можно в него садиться.

— Лора! — строго сказала мама. — Будь поосторожнее с Мэри!

— Да, мама, — сказала Лора.

Шаг за шагом она продвигалась вместе с Мэри по дощатому перрону вслед за маминой юбкой. Когда юбка останавливалась, Лора с Мэри тоже останавливались.

Так они дошли до последнего вагона в самом конце поезда. В вагон вели ступеньки. Незнакомый человек в темном костюме и фуражке помог маме с Грейс на руках подняться. Потом воскликнул: «Оп-ля!», подхватил Кэрри, поставил ее рядом с мамой и спросил:

— А это ваши сумки, мэм?

— Да. благодарю вас, — отвечала мама. — Ну, Лора и Мэри, идите же!

— Кто это такой, мама? — спросила Кэрри, пока Лора помогала Мэри подняться по ступенькам. Незнакомец в темном костюме протиснулся мимо них с сумками и плечом толкнул дверь, ведущую в вагон.

Они пошли за ним между двумя рядами красных бархатных скамеек, где сидело множество людей. Стенки вагона почти сплошь состояли из окон, и в вагоне было почти так же светло, как на улице. Косые полосы солнечного света лежали на людях и на красном бархате скамеек.

Мама уселась на одну из них и посадила Грейс к себе на колени. Она велела Кэрри сесть рядом, а Лоре сказала:

— Вы вместе с Мэри садитесь впереди меня.

Лора помогла Мэри усесться и села сама. Красное бархатное сиденье пружинило, и Лоре захотелось на нем попрыгать, но в поезде надо вести себя прилично.

— Мэри, — шепнула она, — тут скамейки из красного бархата.

— Я знаю, — сказала Мэри, проводя кончиками пальцев по сиденью. — А что перед нами?

— Там высокая спинка следующей скамейки, и она тоже из красного бархата. — ответила Лора.

Неожиданно раздался свисток, и обе девочки подпрыгнули. Поезд готовился к отходу. Лора встала коленями на сиденье, чтобы видеть маму. Мама выглядела очень спокойной и была такая красивая в своем темном платье с белым кружевным воротничком и чудесной веточкой белых цветов на шляпке.

— Что случилось, Лора? — спросила она.

Лоре хотелось узнать, кто был тот человек.

— Кондуктор, — пояснила мама. — А теперь садись и…

Поезд дернулся, и Лору отбросило назад. Она сильно ударилась подбородком о спинку скамейки, а шляпка соскользнула у нее с головы. Потом поезд опять дернулся, но уже не так сильно, вагон затрясся, а железнодорожная станция в окне начала двигаться.

— Он едет! — крикнула Кэрри.

Вагон трясся все сильнее и грохотал все громче, станция поплыла назад, а колеса вагона начали отбивать такт — трата-та, трата-та — все быстрее и быстрее. Мимо проплыли лесопильня, потом задняя стена церкви, фасад школы — и город кончился.

Теперь вагон качался из стороны в сторону в такт перестуку колес, а за окнами, постепенно рассеиваясь, летели черные клубы дыма. Телеграфные провода, казалось, ныряли вверх-вниз, но на самом деле они вовсе не ныряли, а просто провисали между столбами. Провода были прикреплены к шишкам из зеленого стекла, которые то сверкали на солнце, то темнели, когда их окутывал дым. Дальше, за линией телеграфных проводов, проносились поля, луга, разбросанные повсюду домики и сараи.

Они проносились так быстро, что Лора не успевала их как следует разглядеть. Поезд за один час проходит двадцать миль — лошадям на это потребовался бы целый день.

Открылась дверь, и в вагон вошел высокий человек в синей куртке с медными пуговицами и в фуражке, на которой было написано — ПРОВОДНИК. Он останавливался возле каждой скамейки и брал у пассажиров билеты. В руках у него была маленькая машинка, которой он пробивал в билетах круглые дырочки. Мама подала ему три билета. Кэрри и Грейс были еще маленькие и могли ехать на поезде бесплатно.

Проводник пошел дальше, а Лора шепотом сказала:

— Ох, Мэри! У него на куртке столько медных пуговиц, и все они сверкают, а на фуражке написано «проводник»!

— И он высокий, — добавила Мэри. — Его голос был высоко.

Лора попробовала рассказать ей, как быстро проносятся мимо телеграфные столбы.

— Я знаю, что быстро, я это чувствую, — сказала довольная Мэри.

В то страшное утро, когда Мэри перестала видеть даже бьющий ей прямо в глаза яркий солнечный свет, папа сказал Лоре, что теперь она должна видеть за двоих.

— Глаза у тебя быстрые, — сказал он, — да и язык тоже, вот и пусть они послужат Мэри.

С тех пор Лора старалась быть для Мэри глазами, и Мэри не часто приходилось просить ее: «Пожалуйста, Лора, посмотри для меня вслух».

Сейчас Лора продолжала рассказывать:

— Окна в вагоне сделаны из больших цельных стекол, и даже деревянные планки между окнами тоже блестят, как стекло, потому что они очень хорошо отполированы.

— Да, я знаю, — Мэри кончиками пальцев провела по стеклу и дотронулась до блестящей деревянной планки.

— Солнечный свет падает через южные окна и ложится косыми полосками на красные бархатные скамейки и на людей. Над окнами полированная деревянная стенка изгибается к потолку. Посередине потолка по всей длине вагона сделаны узенькие длинные окошки, и сквозь них видно голубое небо. А за большими окнами видна местность, по которой мы едем. Поля уже сжаты, они желтые. У сараев стоят стога, а вокруг домиков — маленькие деревья с желтыми и красными листьями.

Помолчав, Лора тихонько продолжала:

— А теперь я буду смотреть на людей. Прямо перед нами — голова с бакенбардами и с лысиной на макушке. Этот человек читает газету и в окно совсем не смотрит. Дальше — два молодых человека в шляпах. У них большая белая карта. Они все время в нее смотрят и о чем-то говорят. Они, наверно, тоже подыскивают себе участок. Руки у них грубые, мозолистые — значит, к работе они привыкли. А еще дальше сидит женщина. У нее светло-желтые волосы, а шляпка… Ах, Мэри! Ярко-красная бархатная шляпка с розочками!

В это время кто-то прошел мимо них, и Лора подняла глаза.

— Только что мимо нас прошел худой человек с густыми бровями, длинными усами и кадыком. Он не может держаться прямо — до того быстро идет поезд. Интересно, зачем… Ой, Мэри! Он повернул маленькую ручку в стене в самом конце вагона, и оттуда полилась вода! Вода льется прямо в жестяную кружку. Стоит ему повернуть ручку, и вода сама начинает течь. Ты только подумай, Мэри! Он поставил кружку на маленькую полочку и идет обратно.

Когда пассажир прошел мимо них обратно, Лора собралась с духом. Она спросила у мамы, можно ли ей попить воды, и мама разрешила.

Лора пошла по вагону. Идти ровно она тоже не могла. — Вагон качало из стороны в сторону, и ей приходилось хвататься за спинки скамеек. Все-таки она добралась в конец вагона и посмотрела на блестящую ручку и трубку. Под ними на маленькой полочке стояла блестящая жестяная кружка. Лора чуть-чуть повернула ручку, и из трубки полилась вода. Она повернула ручку обратно, и вода перестала течь. Под кружкой была небольшая дырочка, чтобы в нее стекала пролитая вода.

Лора в жизни ничего подобного не видывала. Все было так аккуратно, так замечательно сделано, что ей хотелось наполнять кружку снова и снова. Но это значило бы тратить попусту воду. Поэтому она только попила из кружки, а потом снова наполнила ее, но не до самого верха, чтобы не расплескать воду, и очень осторожно отнесла маме.

Кэрри и Грейс понемножку отпили из кружки, а маме и Мэри пить не хотелось. Поэтому Лора отнесла кружку на место. Все это время поезд несся вперед, земля по сторонам неслась назад, а вагон качался из стороны в сторону. Но на этот раз Лора уже не хваталась за спинки скамеек. Она шла почти так же спокойно, как проводник, и никто, глядя на нее, не подумал бы, что она едет на поезде в первый раз.

Потом в проходе появился мальчик с корзиной на руке. Он останавливался у каждой скамейки, а люди заглядывали в корзину и иногда что-нибудь оттуда брали и платили мальчику деньги. Когда он поравнялся с Лорой, она увидела, что в корзине полным-полно коробочек с леденцами и длинных палочек белой жевательной резинки. Мальчик показал все это маме и сказал: «Отличные свежие леденцы, мэм! Жевательная резинка!»

Мама покачала головой, но мальчик открыл коробку, в которой лежали разноцветные леденцы. У Кэрри, прежде чем она успела сдержаться, вырвался жадный вздох.

Мальчик слегка потряс коробкой, стараясь не просыпать леденцы. Это были красивые рождественские леденцы — красные, желтые, а некоторые в белую и красную полосочку.

— Всего десять центов, мэм, — сказал мальчик.

Лора и Кэрри отлично знали, что не смогут попробовать эти леденцы. Они только смотрели на них. Вдруг мама открыла кошелек и отсчитала в подставленную мальчиком ладонь пятицентовик и пять-монеток по одному пенсу. Взяв из корзины коробочку, она дала ее Кэрри.

Мальчик пошел дальше, а мама, словно оправдываясь, что так много потратила, сказала:

— В конце концов, надо же нам отпраздновать первую поездку на поезде.

Грейс спала, и мама сказала, что маленьким детям леденцы есть нельзя. Себе он взяла только маленький леденчик. Потом Кэрри подсела к Мэри и Лоре, и они разделили леденцы между собой. Каждой досталось по две штуки. Вначале они собирались съесть только по одному леденцу, а другой оставить на завтра, но когда с первым леденцом было покончено, Лора решила попробовать второй. Ее примеру последовала Кэрри, и наконец Мэри тоже сдалась, и они мало-помалу съели все свои леденцы.

Они еще облизывали пальцы, когда паровоз дал длинный и громкий свисток. Вагон поехал медленнее, и хижины за окнами стали пробегать медленнее. Все пассажиры начали собирать свои вещи и надевать шляпы. Раздался ужасный грохот, поезд дернулся и остановился. Был полдень, и они приехали в Трейси.

— Надеюсь, девочки, вы не испортили себе аппетит перед обедом, — сказала мама.

— Мы же не взяли с собой обед, мама, — напомнила ей Кэрри.

Как ни в чем не бывало мама ответила:

— Мы будем обедать в гостинице. Идемте, Лора и Мэри, и будьте осторожны.

Там, где кончаются рельсы

Папы на этой незнакомой станции не было. Кондуктор поставил их сумки на перрон и сказал:

— Если вы минутку подождете, мэм, я вас провожу в гостиницу. Я сам туда иду. Благодарю вас, — ответила мама.

Кондуктор помог отцепить паровоз. Красный, измазанный сажей кочегар высунулся из паровоза и наблюдал за происходящим. Потом он дернул веревку колокола. Паровоз отделился от поезда и под звон колокола поехал вперед, пыхтя и пуская дым.

Потом… Лора не поверила своим глазам. Стальные рельсы, по которым двигался паровоз, вместе с деревянными шпалами между ними делали круг и поворачивали в обратную сторону, пока снова не соединялись в одну колею. И паровоз, пройдя по этому кругу, повернул головой обратно.

Лора так изумилась, что не могла ничего рассказать про это Мэри. Потом паровоз, пыхтя и лязгая, двинулся отдельно от всего поезда, повернул по дуге, миновал весь состав и проехал еще немножко дальше. Потом снова ударил колокол, люди закричали и замахали руками, а паровоз дал задний ход и — бамп! — уперся в последний вагон поезда. Вагоны с лязганьем стукнулись друг о друга, и на путях опять стоял поезд с паровозом, готовый ехать обратно на Восток.

Кэрри от изумления застыла с открытым ртом. Глядя на нее, кондуктор рассмеялся.

— Это поворотный круг, — объяснил он. — Здесь рельсы кончаются, и надо повернуть паровоз, чтобы он тянул поезд в обратную сторону.

Ну конечно, все очень просто, и как это Лора сама не догадалась? Теперь она поняла, что имел в виду папа, когда говорил, что они живут в удивительные времена. Папа сказал, что в мире за всю его историю не бывало еще таких чудес. Вот и они за одно утро проехали столько, сколько обычно проезжали за неделю, и Лора своими глазами увидела, как развернулся Железный Конь, чтобы в тот же день проделать такой же путь обратно.

Ей даже на минутку захотелось, чтобы папа стал железнодорожником. На свете нет ничего чудеснее железных дорог, а люди, которые водят большие железные паровозы и быстрые опасные поезда, — необыкновенные люди. Но даже они, конечно, не могут быть важнее и лучше папы, так что пусть уж он остается таким, как всегда.

Мама тем временем шла вперед с Грейс на руках, ведя Кэрри за руку. Кондуктор сказал:

— Нам надо поторапливаться, мэм. Уже звонит обеденный колокол.

Гостиница находилась в конце короткой улицы, за несколькими лавками и еще пустыми участками. Вывеска над тротуаром гласила: «Гостиница», под ней стоял человек и звонил в колокольчик. Колокольчик звякал, а сапоги спешивших к гостинице рабочих стучали по пыльной улице и по дощатому тротуару.

— Ой, Лора, отчего здесь такой шум? — спросила Мэри. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось, — ответила Лора, — просто тут город, а по улице ходят самые обыкновенные люди.

Кондуктор провел их в гостиницу и поставил сумки на пол. Пол был плохо подметен, стены оклеены коричневой бумагой, на одной стене висел календарь с картинкой, изображавшей красивую девушку среди ярко- желтого пшеничного поля. В большой комнате, куда толпой вваливались рабочие, стоял длинный стол, накрытый к обеду.

Человек, звонивший в колокольчик, сказал маме:

— Здравствуйте, мэм! Для вас есть место.

Он поставил их сумки за стойку и спросил:

— Может, желаете умыться перед обедом, мэм?

Он отвел их в маленькую комнату, где был умывальник. В фарфоровом тазу стоял большой фарфоровый кувшин, а на стене висело полотенце на ролике. Мама намочила чистый платок, вымыла Грейс лицо и руки и умылась сама. Потом она вылила воду из таза в стоявшее рядом с умывальником ведро и снова наполнила таз чистой водой для Мэри, а затем для Лоры. Холодная вода приятно освежила их лица, покрытые дорожной пылью и сажей, а вода в тазу стала совсем черная. Когда Лора умылась, мама аккуратно поставила пустой кувшин обратно в таз. Потом все они вытерлись полотенцем на ролике. Это было очень удобно. Концы полотенца были сшиты вместе, и каждый, поворачивая его на ролике, мог найти себе сухое место.

Теперь надо было идти в столовую. Лора этого очень боялась и знала, что мама тоже боится. Нелегко вдруг оказаться в комнате, где столько незнакомых людей.

— Вы такие чистенькие и опрятные, — сказала им мама. — Надеюсь, вы не забыли, как вести себя за столом.

Она пошла вперед с Грейс на руках. Кэрри шла за ней, а Лора вела Мэри. Когда они вошли в столовую, шум стих, но почти никто на них не взглянул. Мама отыскала четыре свободных места, и они уселись в ряд за длинным столом.

Стол был покрыт белой скатертью и тесно уставлен колпаками из густой проволочной сетки. Каждый колпак закрывал блюдо с мясом или поднос с овощами. На столе стояли тарелки с хлебом, маслом, соленьями, кувшины с сиропом, кринки со сливками и сахарницы. Возле каждого прибора красовалась тарелочка с большим куском пирога. Мухи жужжали и ползали по проволочным сеткам, но добраться до еды не могли.

За столом все вели себя очень вежливо и передавали маме блюда с другого конца стола. Никто не разговаривал, только время от времени в ответ на мамино «спасибо» раздавалось тихое «Не стоит благодарности, мэм». Девушка принесла маме чашку кофе.

Лора нарезала для Мэри мясо на маленькие кусочки и намазала ей хлеб маслом. Мэрины чуткие пальцы прекрасно управлялись с ножом и вилкой, и она не пролила ни капли на скатерть.

Жаль только, что у девочек от волнения пропал аппетит. Обед стоил двадцать пять центов, и есть можно было сколько угодно. Еды на столе было вдоволь, но они почти ничего не съели.

Скоро все рабочие доели пирог и встали из-за стола, а девушка, которая принесла маме кофе, принялась собирать тарелки и стопками относить их на кухню. Девушка была рослая и добродушная, с широким лицом и желтыми волосами.

— Вы, наверно, едете на гомстед? — спросила она маму.

— Да, — ответила мама.

— А ваш муж на железной дороге работает?

— Да, — сказала мама. — Он вечером за нами приедет.

— Так я и думала, — сказала девушка. — Я еще подивилась, что вы в такое время года сюда приехали, когда все весной приезжают. А старшая девочка у вас слепая? Вот жалость-то. Гостиная у нас прямо за конторой. Может, вы там посидите, пока ваш муж за вами приедет?

В гостиной пол был покрыт ковром, стены оклеены обоями в цветочек, а стулья обиты темно-красным бархатом. Мама опустилась в качалку и с облегчением вздохнула:

— Грейс стала очень тяжелая. Садитесь, девочки, и не балуйтесь.

Кэрри забралась на высокий стул рядом с мамой, а Мэри и Лора уселись на диван. Они сидели тихо и не разговаривали, чтобы Грейс могла после обеда поспать.

Посреди комнаты стоял стол с лампой на медной подставке. На концах его изогнутых ножек красовались стеклянные шарики. Кружевные занавески были собраны по обеим сторонам окна, и между ними виднелась прерия и уходящая вдаль дорога — может, та самая, по которой должен приехать папа. Значит, все они уедут по этой дороге и в один прекрасный день где-то там, далеко-далеко, где она кончается, поселятся на новом участке. Но еще лучше было бы нигде не останавливаться, а все время ехать и ехать, до самого конца дороги, где бы он ни был.

Весь этот долгий день до самого вечера они тихонько просидели в гостиной. Грейс спала, Кэрри тоже поспала немножко, и даже мама вздремнула. Солнце уже начинало садиться, когда вдали на дороге появилась крохотная упряжка с фургоном. Постепенно они становились все больше и больше. Грейс уже проснулась и вместе со всеми смотрела в окно. Наконец фургон стал обыкновенных размеров, и они увидели, что это папин фургон и в нем сидит папа.

Они находились в гостинице и потому не могли выбежать ему навстречу. Но через минуту он уже входил в комнату со словами:

— Вот и я! Ну, как тут мои девочки?

Лагерь железнодорожников

Рано утром все уселись в фургон и двинулись на Запад. Грейс посадили между папой и мамой на пружинное сиденье, а Лора с Кэрри сидели по обе стороны от Мэри на доске, уложенной поперек кузова.

Путешествовать на поезде интересно и быстро, но Лоре больше нравился фургон. Ехать предстояло всего один день, и поэтому папа не стал натягивать на фургон парусину. Над головой простиралось широкое небо, прерия с разбросанными тут и там фермами уходила вдаль. Фургон ехал медленно, поэтому можно было все рассмотреть и спокойно поговорить.

Тишину нарушали только стук лошадиных копыт да поскрипыванье фургона.

Папа сказал, что дядя Хайрем закончил работы на первом участке дороги и теперь перебирается дальше на Запад.

Люди уже уехали, — продолжал он. — Остались только семья Доры и несколько погонщиков. Скоро они разберут последние хижины и увезут их с собой.

— И тогда мы тоже поедем дальше? — спросила мама.

— Да, через несколько дней, — ответил папа. Он еще не подыскал себе участок. Он поищет его дальше на Западе.

Лора не видела почти ничего, о чем стоило бы рассказать Мэри. Лошади шли по дороге посреди прерии, а рядом все время тянулась земляная насыпь для будущей железной дороги. С северной стороны виднелись такие же поля и хижины, как дома, только поновее и размерами поменьше.

Становилось теплее. Фургон все время потряхивало, и от толчков тряслась жесткая деревянная доска, на которой сидели девочки. Солнце, казалось, еще никогда не ползло вверх так медленно. Кэрри вздохнула, ее худенькое личико совсем побледнело. Но Лора ничем не могла ей помочь. Они с Кэрри должны сидеть по краям доски, где трясет сильнее всего, потому что посредине должна быть Мэри.

Наконец солнце повисло над головой, папа остановил лошадей на берегу небольшого ручья, и сразу настала тишина. Слышалось только, как ручеек разговаривает сам с собой и лошади жуют овес из ящика с кормом, прикрепленного к задку фургона. Мама расстелила на теплой траве скатерть и открыла коробку с завтраком. В коробке лежали бутерброды, крутые яйца и бумажный пакетик с перцем и солью, куда надо обмакивать надкусанные яйца.

Полдень закончился слишком скоро. Папа повел лошадей к ручью напиться, а мама с Лорой собрали яичную скорлупу и обрывки бумаги, чтобы не оставлять после себя мусор. Папа снова запряг лошадей в фургон и скомандовал: «Все на борт!»

Лора и Кэрри с удовольствием немножко прошлись бы пешком, но они промолчали. Они знали, что Мэри не сможет поспеть за фургоном, а одну оставлять ее сидеть на доске нельзя, она ведь слепая. Девочки помогли ей залезть в фургон и уселись рядом на доску.

День тянулся еще дольше, чем утро. Вдруг Лора сказала:

— Я думала, что мы едем на Запад.

— Мы и едем на Запад, Лора, — удивленно отозвался папа.

— Я думала, что там все будет по-другому, — объяснила Лора.

— Подожди, пока кончатся обжитые места, — сказал папа.

— А я уже устала, — вздохнула Кэрри, но тут же выпрямилась и добавила: — Но не очень. — Жаловаться Кэрри не хотела.

Когда они проезжали две с половиной мили от Тенистого Ручья до города, никто и не замечал тряски, — но когда трясет непрерывно от восхода до полудня, а потом еще от полудня до заката, немудрено устать.

Стемнело, а лошади все плелись вперед, колеса все вертелись, а жесткая доска все тряслась и стучала. Над головой загорелись звезды. Подул холодный ветер. Девочки давно бы уснули, если бы их не трясло так сильно. Долгое время ехали молча. Вдруг папа сказал:

— Я вижу свет в окне хижины.

Далеко впереди на темной земле мелькнула еле заметная искорка. Звезды были больше, чем она, но свет их был холодным, а крошечная искорка казалась теплой.

— Появилась маленькая желтая искорка, Мэри, — сказала Лора. — Она светит издалека и велит нам ехать вперед, где нас ждут дом и люди.

— И ужин, — добавила Мэри. — Тетя Дора оставила нам теплый ужин.

Пятно света медленно разгоралось, округлялось, перестало дрожать, и постепенно из круглого превратилось в четырехугольное.

Теперь видно, что это окно, — пояснила Лора Мэри. — Оно светится в стене длинного низкого дома. В темноте можно различить еще две длинные низкие постройки. Больше ничего не видно.

— Это все, что осталось от лагеря, — сказал папа и крикнул лошадям: «Стоп!»

Лошади сразу остановились и больше не сделали ни шагу. Дребезжанье и тряска стихли. Остановилось все, кругом была только тихая холодная тьма. Потом в открытой двери вспыхнула лампа, и раздался голос тети Доры:

— Идите сюда, Каролина, девочки! А ты, Чарльз, поскорее поставь лошадей. Ужин ждет!

Промозглая ночь пробрала Лору до костей, Мэри и Кэрри тоже продрогли. Неуклюже спотыкаясь и зевая во весь рот, они вошли в дом. В длинной комнате лампа освещала длинный стол, скамейки и грубые дощатые стены. В комнате было тепло и вкусно пахло ужином, который грелся на плите.

Тетя Дора сказала:

— Лина и Джин, разве вы не хотите поздороваться со своими двоюродными сестрами?

— Здравствуйте, — сказала Лина, а Лора, Мэри и Кэрри хором ответили:

— Здравствуйте.

Джину было всего одиннадцать, а Лина была на целый год старше Лоры. У нее были живые глаза и вьющиеся черные-пречерные волосы. Лоб обрамляли короткие кудряшки, на голове волосы лежали волнами, а косы заканчивались круглыми локонами. Лоре она сразу понравилась.

— Ты любишь кататься верхом? — спросила она Лору. — У нас есть пара черных лошадок. Мы на них катаемся, и я умею ими править, а Джин не умеет, он еще мал. Папа говорит, что ему нельзя одному ездить в коляске. А мне можно, и завтра я поеду за чистым бельем. Хочешь, поедем со мной?

— Хочу! — ответила Лора. — Если мама мне позволит.

Ей так хотелось спать, что она даже не спросила, почему за чистым бельем надо ехать на коляске. Ей так хотелось спать, что она чуть не уснула за столом.

Дядя Хайрем был толстый, добродушный и веселый. Тетя Дора говорила очень быстро, а когда дядя пытался ее остановить, начинала тараторить еще быстрее. Она ужасно сердилась, что дядя Хайрем усердно трудился все лето, но ничего не заработал.

Он все лето работал как вол! Он даже гонял на стройку своих собственных лошадей, и мы оба скупились и экономили, а теперь, когда все работы закончились, хозяева говорят, что мы им еще задолжали! За то, что все лето работали, как каторжники? И сверх всего они еще хотят, чтобы мы заключили с ними новый контракт, и Хайрем соглашается! Вот что он делает — он его подписывает!

Дядя Хайрем снова попытался ее успокоить, а Лора снова попыталась не уснуть. Все лица расплывались у нее перед глазами, все голоса звучали еле слышно, потом голова у нее вдруг дернулась, и она проснулась.

Наконец ужин кончился, Лора, полусонная, хотела было помочь тете Доре убрать посуду, но та велела им с Линой ложиться спать.

Тете Доре негде было разместить Лору, Лину и Джина. Джина отправили спать в рабочий барак с мужчинами, а Лору Лина взяла с собой в палатку, где раньше помещалась контора.

На дворе было зябко, темно и пустынно. Под огромным небом темным пятном выделялся низкий барак, а маленькая палатка в свете звезд выглядела призрачной. Казалось, она очень далеко от освещенной лампой хижины.

В палатке было пусто. Она стояла прямо на траве, а наклонные парусиновые стены сходились наверху. Лора почувствовала себя брошенной и одинокой.

Она скорей согласилась бы спать в фургоне, но спать на земле в чужом, незнакомом месте, без папы и мамы ей совсем не нравилось.

Но Лина сказала, что спать в палатке очень здорово. Она тотчас же плюхнулась на расстеленное одеяло. Лора сонно пробормотала:

— А раздеваться мы разве не будем?

— Еще чего, — отозвалась Лина. — Утром опять придется все на себя напяливать. Да и укрыться тут нечем.

Тогда Лора легла на одеяло и сразу крепко заснула. Вдруг она резко вздрогнула и проснулась. В необъятной ночной темноте кто-то жутко завыл. Индейцы так не воют. Волки так не воют. Лора не могла понять, что это такое. От ужаса у нее остановилось сердце.

— Эй! Мы тебя не боимся! — крикнула Лина и, обращаясь к Лоре, сказала: — Это Джин, он хочет нас напугать.

Джин снова завыл, но Лина крикнула:

— Убирайся, малявка! Не для того я выросла в лесу, чтоб испугаться какой-нибудь совы!

— Эй-ю-у-у! — заорал ей в ответ Джин.

Лора успокоилась и окончательно уснула.

Черные лошадки

Лучи солнца, пробившись сквозь парусину, упали на лицо Лоры. Она проснулась, открыла глаза, увидела, что Лина тоже открыла глаза, они поглядели друг на друга и весело рассмеялись.

— Поторапливайся! Сейчас мы поедем за бельем! — крикнула Лина, вскакивая с постели.

Перед сном они не раздевались, поэтому и одеваться не было нужды. Сложив одеяло, девочки вприпрыжку выбежали навстречу свежему утреннему ветерку.

Под огромным солнечным небом хижины казались совсем маленькими. На запад и на восток тянулась железнодорожная насыпь, рядом шла дорога, а с северной стороны качались порыжевшие стебли трав с кисточками на макушках. Мужчины разбирали одну из хижин, с треском отдирая от стен дощатую обшивку. Две черные лошадки, привязанные к столбу, щипали траву. Их черные хвосты и гривы раздувал ветер.

— Сначала надо позавтракать. Бежим скорей! — крикнула Лина.

Все, кроме тети Доры, уже сидели за столом. Тетя Дора пекла оладьи.

— Умойтесь и причешитесь, сони вы этакие! Завтрак на столе, а ты, лентяйка, все проспала! — Тетя Дора со смехом шлепнула пробегавшую мимо Лину. В это утро она была такой же добродушной, как и дядя Хайрем.

За завтраком было очень весело. Папин смех звучал как звон большого колокола. Но зато сколько тарелок надо будет вымыть!

Лина сказала, что это пустяки — ведь ей приходилось по три раза в день мыть посуду на сорок шесть человек, а между завтраком, обедом и ужином еще и стряпать. Они с тетей Дорой поднимались до рассвета и лишь затемно едва успевали управиться. Поэтому тете Доре и приходится отдавать белье в стирку чужим людям. Лора еще никогда не слышала, чтобы белье отдавали кому-то в стирку. Белье для тети Доры стирала жена одного из поселенцев. До их участка три мили, и в оба конца надо было проехать целых шесть миль.

Лора помогла Лине принести сбрую и отвязать лошадок. Потом они запрягли их в двуколку, уселись на сиденье, и Лина взяла в руки вожжи.

Папа никогда не позволял Лоре править лошадьми. Он говорил, что если они понесут, у нее не хватит сил их удержать.

Как только Лина взяла в руки вожжи, черные лошадки весело побежали вперед, и колеса двуколки быстро завертелись. В степи дул свежий ветерок. Птицы порхали и вились над колыхавшейся травой. Лошадки бежали все быстрей, и все быстрее вертелись колеса. Лора с Линой радостно смеялись.

Лошадки потерлись друг о друга носами, заржали и помчались вперед. Двуколка подскочила вверх, и Лоре показалось, что из-под нее уходит сиденье. Капор болтался у нее за спиной, его повязки плотно облегали шею. Она вцепилась в края сиденья. Лошадки, едва ли не распластавшись над землей, неслись во весь опор.

— Они понесли! — вскричала Лора.

— Ну и пусть! — отозвалась Лина, подстегивая лошадок. — Они тут ни на что не наткнутся. Кругом сплошная трава! Эге-гей! — во все горло кричала она лошадкам.

Длинные черные гривы и хвосты развевались по ветру, копыта стучали, и двуколка стрелой летела вперед. Всё вокруг так быстро проносилось мимо, что Лора не могла ничего рассмотреть.

Он так хорош и мил на вид —

Но поостерегись!

Он так услужлив и открыт —

Смотри не обожгись! —

запела Лина.

Лора никогда не слыхала этой песни, но вскоре во весь голос стала повторять припев:

Он лишь дурачится с тобой,

Его ты берегись!

Ему ведь верность — звук пустой,

Смотри не обожгись!

Э-ге-гей! — кричали девочки. Но лошадки и так неслись во всю мочь и бежать быстрее просто не могли.

При такой быстрой езде нужны были громкие песни:

Не нужен фермер мне в мужья

С навозною лопатой,

А вот путеец — он по мне:

Он в куртке полосатой.

— Пожалуй, пора дать им отдохнуть, — сказала наконец Лина.

Потянув вожжи, она пустила лошадок рысью, а потом они пошли шагом. Кругом опять стало спокойно и тихо.

— Я всегда хотела править лошадьми, но папа мне не позволяет, — сказала Лора.

— Можешь немного попробовать, — великодушно сказала Лина.

Но в эту самую минуту лошадки опять потерлись носами, заржали и понеслись вперед.

— Ладно, будешь править на обратном пути! — пообещала Лина.

С песнями и гиканьем они неслись по прерии. Лина несколько раз заставляла лошадок передохнуть, но они тотчас же снова пускались вскачь. Не успели девочки оглянуться, как впереди показался участок с хижиной.

Обитый досками домик состоял из одной крошечной комнатушки. Крыша у него была односкатная, и поэтому казалось, что это не дом, а всего лишь половинка маленькой хижины. Он был даже меньше стоявших позади стогов пшеницы. Несколько человек молотили пшеницу грохочущей молотилкой, которая выбрасывала тучи мякины.

Жена поселенца вынесла из хижины корзину с чистым бельем. Ее лицо, руки и босые ноги дочерна загорели на солнце, волосы растрепались, а грязное неглаженое платье выцвело и висело на ней как на вешалке.

— Простите, что у меня такой неопрятный вид. Вчера мы дочку замуж выдавали, а сегодня молотильщики приехали, да еще ваше белье пришлось стирать. Я с самого рассвета на ногах, но все равно ничего не успеваю, а помочь мне теперь некому.

— Неужто ваша Лиззи вышла замуж? — спросила Лина.

— Да, вчера была свадьба, — с гордостью объявила Лиззина мама. — Отец говорит, что ей еще рано замуж, ей-то ведь только тринадцать стукнуло. А я говорю, раз уж такой хороший человек попался, так пускай пораньше жизнь себе устраивает. Я тоже рано замуж вышла.

Лора с Линой переглянулись. На обратном пути они долго молчали, а потом заговорили обе разом.

— Она совсем не намного старше меня, — сказала Лора, а Лина заметила:

— А я всего на год старше ее.

Они снова поглядели друг на друга. Вид у них был растерянный. Потом Лина тряхнула черными кудрями.

— Вот дуреха! Теперь ей уж никогда не повеселиться.

— Да, — задумчиво согласилась Лора.

— И поиграть ей тоже больше не придется.

Даже лошадки — и те как-то приуныли. Через некоторое время Лина сказала:

— Но больше работы, чем раньше, у Лиззи вряд ли будет. И притом она станет всё делать в своем собственном доме. И у нее народятся дети.

— Так-то оно так, — согласилась Лора. — Я бы тоже не прочь жить в своем собственном доме, и малышей я тоже люблю и работы не боюсь, да только не хочу я за всё сама отвечать. Пусть лучше мама еще долго за всё отвечает.

— А я не хочу сидеть на одном месте, — сказала Лина. — Я вообще никогда не выйду замуж, а если уж и выйду, то за железнодорожника, чтобы переезжать все дальше и дальше на Запад.

— Можно я теперь буду править? — спросила Лора, меняя тему. Ей не хотелось думать о том, что она скоро вырастет.

Лина отдала ей вожжи.

— Просто держи, и всё. Лошадки сами знают дорогу домой.

В эту минуту лошадки ткнулись друг в друга носами и заржали.

— Держи крепче, Лора! Держи крепче! — крикнула Лина.

Лора уперлась ногами в дно двуколки и изо всех сил вцепилась в вожжи. Она чувствовала, что у лошадок нет на уме ничего худого. Им просто хотелось пробежаться навстречу ветру, вот они и делали то, что им хотелось. Лора крепко держала вожжи и во весь голос кричала:

— Но-о-о! Но-о-о! Но-о-о!

Она совсем забыла про корзину с бельем, и Лина тоже про нее забыла. Весь обратный путь в лагерь они кричали и пели, а лошадки то мчались галопом, то шли шагом, то снова во весь опор неслись по прерии. Когда девочки остановились возле хижин, чтобы распрячь и привязать лошадок, то увидели, что чистое белье, которое лежало сверху, очутилось на полу под сиденьем.

С виноватым видом они собрали вещи, разгладили их, уложили обратно и потащили корзину в хижину, где мама с тетей Дорой накрывали на стол к обеду.

— Что-то вид у вас очень уж умильный, девочки. Признавайтесь, что вы такое натворили, — заметила тетя Дора.

— Ничего мы не натворили. Съездили за бельем, и всё, — отвечала Лина.

После обеда было еще веселее, чем утром. Вымыв посуду, Лина с Лорой снова помчались к лошадкам. Но на одной уже катался верхом Джин — он ускакал далеко в прерию.

— Это несправедливо! — воскликнула Лина.

Вторая лошадка бегала на привязи вокруг столба.

Лина схватила ее за гриву, отвязала веревку и, прямо с земли вскочив лошадке на спину, помчалась за Джином.

Лора смотрела, как Лина с Джином, верхом, описывают круги по степи и вопят, словно индейцы. Прижавшись к шеям лошадок, они вцепились в их развевающиеся черные гривы и загорелыми ногами охватили бока. Лошадки, изгибаясь и поворачивая то в одну, то в другую сторону, гонялись друг за другом по степи, как птицы по небу, а Лора не сводила с них взгляда и готова была смотреть хоть до ночи.

Наконец лошадки подбежали к ней, остановились, и Лина с Джином соскользнули на землю.

— Иди сюда, Лора. Ты можешь покататься на лошадке Джина, — великодушно предложила Лина.

— Еще чего! Пусть она на твоей катается! — заявил Джин.

— Смотри не забывайся, а то я расскажу, как ты нас ночью пугал, — пригрозила Лина.

Лора схватилась за гриву лошадки, но та была намного больше, выше и сильнее ее.

— Я, наверно, не сумею. Я еще ни разу не ездила верхом, — сказала Лора.

— Я тебя подсажу, — успокоила ее Лина.

Одной рукой она взялась за челку лошади и, нагнувшись, подставила вторую руку Лоре, как ступеньку.

Лошадка, казалось, с каждой минутой становится всё выше и выше. Она такая большая и сильная, что может запросто раздавить Лору, и такая высокая, что если с нее свалишься, то все кости переломаешь. Лоре было очень страшно, но она решила во что бы то ни стало на этой лошадке прокатиться.

Встав одной ногой на Линину руку, она легла животом на теплую, скользкую, дрожащую спину лошадки. Лина подталкивала ее сзади. Лора перекинула другую ногу через спину лошадки, и тут всё кругом начало быстро уходить назад.

— Держись за гриву! — откуда-то издалека донесся голос Лины.

Лора изо всех сил вцепилась обеими руками в гриву лошадки, уперлась локтями и коленками ей в бока, но от тряски все мысли разом выскочили у нее из головы. Земля была так далеко, что она не смела даже взглянуть вниз. Каждую секунду она куда-то валилась, но в тот же миг начинала съезжать в другую сторону. От страха у нее стучали зубы. Издалека доносились крики Лины:

— Держись, Лора! Держись!

Потом тряска перешла в мерное покачивание: и лошадка, и Лора теперь плыли навстречу воздушным волнам. Лора открыла глаза и увидела, как под ней несутся назад травы. Она увидела, как развевается черная лошадиная грива, и еще крепче в нее вцепилась. Они летели вперед очень быстро, летели словно звуки песни, и пока эти звуки не стихнут, с ней ничего не может случиться.

Лошадка Лины с громким топотом ее догнала и побежала рядом. Лора хотела спросить, как ей остановиться, но не могла вымолвить ни слова. Впереди показались хижины, и она поняла, что лошадки каким-то образом ухитрились повернуть обратно к лагерю. Потом тряска началась снова. Потом трясти перестало, и Лора обнаружила, что все еще сидит верхом на лошадке.

— Я же тебе говорила, что это здорово! — воскликнула Лина.

— Но почему меня так трясло?

— Потому что лошадь идет рысью. Если рысь тебе не нравится, заставь свою лошадку скакать галопом.

— Просто прикрикни на нее — вот так, как я. Поехали дальше, хочешь?

— Хочу, — ответила Лора.

— Ладно. Ты только держись. А теперь кричи!

Это был чудесный день. Лора не раз падала, один раз ткнулась в голову лошадке, и у нее пошла кровь из носу, но ни разу она не выпустила из рук гриву. Косы у нее расплелись, она охрипла от криков и смеха, ноги покрылись царапинами от острой травы и еще от того, что она старалась вскочить на спину лошадки на ходу. Это у нее никак не получалось, и лошадка просто взбесилась.

Дети не слышали, как тетя Дора звала их ужинать. Наконец папа вышел из дома и крикнул: «Ужин на столе!» Когда все трое вошли в хижину, мама с ужасом глянула на Лору и пролепетала:

— Знаешь, Дора, я еще ни разу не видела, чтобы Лора так походила на дикого индейца.

Они с Линой два сапога пара, — отозвалась тетя Дора. — Ну да ладно, ведь с тех пор, как мы сюда приехали, Лина ни одного дня не провела так, как ей хотелось, а теперь до конца лета у нее опять ни одного свободного дня не будет.

Начинается Запад

Назавтра рано утром они уже снова сидели в фургоне. Его не разгружали, и поэтому всё было готово к отъезду.

От лагеря не осталось ничего, кроме хижины тети Лоры. На вытоптанной траве и на пустых местах, оставшихся от разобранных лачуг, землемеры уже размеряли участки и забивали колышки там, где будет строиться новый город.

— Мы уедем, как только Хайрем закончит все свои дела, — сказала тетя Дора.

— Увидимся на Серебряном озере! — крикнула Лина Лоре.

Папа стегнул лошадей, и колеса завертелись.

Солнце ярко светило на непокрытый фургон, но дул прохладный ветерок и ехать было приятно. Тут и там на участках работали люди, а временами навстречу попадались запряженные лошадьми фургоны.

Вскоре дорога стала спускаться по склонам холмов, и папа сказал:

— Впереди река Биг-Су.

Лора начала описывать Мэри то, что видела.

— Дорога спускается по низкому берегу к реке, но деревьев здесь нет. Есть только большое небо, поросшая травой земля и маленький мелкий ручеек. Иногда он разливается в большую реку, но теперь он пересох и стал не больше нашего Тенистого Ручья. Он бежит тонкой струйкой от заводи к заводи то по камушкам, то по засохшей глине. Сейчас лошади останавливаются, чтобы напиться.

— Пейте вволю, — сказал лошадям папа. — Теперь целых тридцать миль воды не будет.

За мелкой речкой пошли низкие травянистые холмики, и дорога, извиваясь между ними, стала похожей на короткий крючок.

— Дорога уперлась в землю, поросшую травой, и кончилась, — сказала Лора.

— Не может этого быть, — возразила Мэри. — Дорога идет до самого Серебряного озера.

— Знаю, — отозвалась Лора.

— Тогда следует не так говорить, — мягко сказала Мэри. — Мы всегда должны стараться говорить именно то, что хотим сказать.

— Я так и делаю, — сказала Лора.

Она не умела объяснить Мэри, что вещи можно видеть по-разному и описывать их тоже можно по-разному.

За рекой Биг-Су уже не было видно ни полей, ни домов, ни людей. Тут и на самом деле была не настоящая дорога, а только еле заметная колея от фургонов. Железнодорожной насыпи тоже не было. Кое-где в густой траве виднелись еле заметные деревянные колышки. Папа сказал, что их вбили землемеры, отметив место для железнодорожный насыпи, которую тут скоро начнут строить.

— Эта прерия похожа на огромный луг, который тянется во все стороны, далеко-далеко, до самого края земли, — рассказывала Лора.

Бесконечные волны цветущих трав под безоблачным небом вызывали у нее какое-то странное чувство. Она не могла выразить словами то, что чувствует. Вся их семья в фургоне, сам фургон, лошади и даже папа — всё казалось очень маленьким.

Всё утро фургон ехал по еле заметной колее и ничто не менялось. Чем дальше они продвигались на Запад, тем больше Лоре казалось, что они всё уменьшаются, уменьшаются и вообще никуда не едут. Ветер всё время покрывал волнистую траву одной и той же бесконечной рябью, копыта лошадей и колеса все время производили одни и те же звуки, дощатое сиденье однообразно тряслось. И Лора подумала, что они могут вечно ехать вперед, но всё равно останутся на том же месте, которое никогда не меняется, и никто даже не узнает, что они вообще здесь проезжали.

Двигалось только солнце. Совсем незаметно, но безостановочно оно двигалось по небу вверх. Когда оно оказалось прямо над головой, путники остановились покормить лошадей и позавтракать на чистой траве.

Было приятно отдохнуть на земле после долгой езды. Лора вспоминала, как много раз они вот так закусывали под открытым небом во время путешествия из Висконсина на Индейскую Территорию, а потом обратно в Миннесоту. Теперь они находятся на Территории Дакота и едут дальше на Запад. Но это путешествие какое-то не такое, как все остальные. И не только потому, что фургон не накрыт парусиной и в нем нет постелей, но по какой-то другой причине. Лора не могла сказать почему, но и прерия эта отличалась от прежней.

— Папа, когда ты найдешь участок, он будет похож на тот, который был у нас на Индейской Территории? — спросила она.

Подумав, папа ответил:

— Нет. Эта земля другая. Я не могу тебе точно объяснить почему, но эта прерия другая. Я чувствую, что она другая.

— Так оно и должно быть, — рассудительно заметила мама. — Мы находимся западнее Миннесоты и севернее Индейской Территории, и потому не удивительно, что цветы и травы здесь не такие, как там.

Но папа и Лора совсем не это имели в виду. На самом деле здешние цветы и травы почти ничем не отличались от тамошних. Но здесь было что-то такое, чего не было больше нигде. Тишина казалась бесконечной, и человек здесь чувствовал, что она подступает к нему вплотную.

Тихий шелест волнующихся трав, пофыркиванье лошадей, с хрустом жующих зерно из кормушки на задке фургона, и даже звяканье посуды и разговоры — никакие звуки не могли нарушить бесконечное молчание этой прерии.

Папа рассказывал о своей новой службе. Он будет лавочником и табельщиком в лагере на Серебряном озере. Он будет ведать лавкой и вести в своих книгах счета всех рабочих. Там будет точно записано, сколько денег причитается каждому за вычетом стоимости еды и покупок в лавке. И когда в день получки кассир привезет деньги, папа будет выдавать всем жалованье. В этом состоят все его обязанности, и за это он будет каждый месяц получать пятьдесят долларов.

— Но самое главное то, что мы приехали сюда одними из первых! Мы сможем выбрать самую лучшую землю. Наконец-то нам повезло, Каролина! Ты только подумай — первыми очутиться на новой земле и в придачу все лето зарабатывать по полсотни долларов в месяц!

— Да, это чудесно, Чарльз, — согласилась мама.

Но все их разговоры не могли нарушить бесконечной тишины этой прерии.

Весь этот день они ехали вперед милю за милей, не видя никаких домов, никаких следов человека, ничего, кроме травы и неба. Тропу, по которой они продвигались, можно было различить только по согнутой и примятой траве.

Лора видела старые индейские тропы и истоптанную бизонами землю, заросшую новой травой. Попадались и какие-то странные большие впадины с прямыми краями и плоским дном. Папа сказал, что прежде здесь находились бизоньи лежбища, а теперь растет трава. Но бизонов ей вряд ли когда-нибудь удастся увидеть. Еще совсем недавно на этой земле паслись огромные стада бизонов. Их тысячами разводили индейцы, но белые люди всех их перебили.

Теперь со всех сторон к далекому ясному горизонту уходила пустынная прерия. Ветер, ни на миг не утихая, раздувал волнистые, порыжевшие от солнца степные травы. И весь день папа, подгоняя лошадей, весело насвистывал или пел. Вот песня, которую он пел чаще всего:

О, поспеши в чудесный край —

Ты будешь там как дома:

Ведь Дядя Сэм[2] богаче всех —

Он землю даст любому.

Даже малышка Грейс пела вместе со всеми, правда, не обращая ни малейшего внимания на мелодию.

Быстро в путь!

Быстро в путь!

А прошлое забудь!

Быстро в путь!

Быстро в путь!

В даль-ний путь!

Солнце уже стало клониться к закату, когда позади фургона показался всадник. Он ехал не очень быстро, но с каждой милей становился все ближе и ближе. Между тем солнце медленно опускалось к горизонту.

— Сколько еще остается до Серебряного озера? — спросила мама.

— Миль десять, — отвечал папа.

— А поближе тут никто не живет?

— Никто.

Мама больше ничего не сказала. Остальные тоже молчали, но то и дело оглядывались на всадника, который с каждым разом оказывался немного ближе. Было ясно, что хотя он их и преследует, но до заката настигать не намерен. Солнце уже опустилось настолько, что все впадины между невысокими холмами были окутаны тенью.

Оглядываясь назад, папа каждый раз легонько подстегивал лошадей. Но никакая упряжка не может тащить нагруженный фургон быстрее, чем скачет всадник.

Незнакомец был уже так близко, что Лора могла разглядеть у него за поясом два пистолета в кожаных кобурах. Низко нахлобученная шляпа закрывала ему глаза, а на шее был небрежно повязан красный платок.

Уезжая на Запад, папа взял с собой ружье, но сейчас ружья в фургоне не было. «Интересно, где оно?» — подумала Лора, но спрашивать папу не стала.

Лора опять оглянулась и увидела еще одного всадника на белой лошади. На нем была красная рубашка. Издали он казался маленьким, но скакал галопом и быстро приближался. Вскоре он догнал первого всадника, и они поехали рядом.

— Их теперь двое, Чарльз, — тихо проговорила мама, а Мэри испуганно спросила:

— Что там такое, Лора? Что случилось?

Папа быстро обернулся и, тотчас успокоившись, сказал:

— Все в порядке. Это Большой Джерри.

— Кто такой Большой Джерри? — спросила мама.

— Он полукровка: полуфранцуз-полуиндеец, — небрежно отозвался папа. — Он картежник, некоторые даже считают его конокрадом, но он отличный парень. Большой Джерри никому не позволит на нас напасть.

Мама изумленно посмотрела на папу, открыла рот, но тут же его закрыла и ничего не сказала.

Наконец всадники поравнялись с фургоном. Папа поднял руку и сказал:

— Здорово, Джерри!

— Здорово, Инглз! — отвечал ему Большой Джерри.

Второй всадник только злобно на них взглянул и галопом поскакал вперед, а Большой Джерри поехал рядом с фургоном.

Высокий и крепкий, но совсем не толстый, он походил на индейца. Прямые черные волосы, обрамлявшие коричневое скуластое лицо, развевались на ветру, потому что шляпы на нем не было. Белоснежная лошадь без седла и уздечки свободно бежала, куда ей хотелось, а хотелось ей туда, куда хотел ехать Большой Джерри. Человек и лошадь двигались вместе, словно составляли единое живое существо.

Он всего на какое-то мгновенье задержался около фургона, а потом, перейдя на легкую ровную рысь, спустился в неглубокую впадину и снова поднялся на склон прямо к пламенеющему кругу солнца на далеком западном краю горизонта. Огненно-красная рубашка и белая лошадь исчезли в пламенеющем золотом сиянии.

Лора глубоко вздохнула.

— Ах, Мэри! Белоснежная лошадь и высокий коричневый человек с такими черными волосами, в ярко-красной рубашке! Кругом коричневая прерия, а они въехали прямо в заходящее солнце! И они поедут в нем вокруг всего света!

Мэри на минуту задумалась, а потом сказала:

— Ты же знаешь, Лора, что он не мог въехать в солнце. Он просто скачет по земле, как любой другой человек.

Но Лора вовсе не считала, что говорит неправду. Наоборот, она была уверена, что мгновение, когда прекрасная свободная лошадь и дикий человек въехали в солнце, каким-то непонятным образом будет длиться вечно.

Мама все еще опасалась, что второй всадник где-то притаился, чтобы их ограбить, но папа сказал:

— Не беспокойся, Каролина! Большой Джерри не выпустит его из виду, пока мы не доберемся до лагеря. Джерри нас в обиду не даст.

Мама, оглянувшись, убедилась, что ее девочки целы и невредимы, и крепко обняла Грейс, сидящую у нее на коленях. Она ничего не сказала, потому что ее слова всё равно не могли ничего изменить. Но Лора знала, что мама не хотела покидать Тенистый Ручей и что тут ей совсем не нравится. Ей не нравится ехать по пустынной прерии, где скачут такие люди. Особенно когда надвигается ночь.

Дикие утки прочерчивали тускнеющее голубое небо множеством прямых линий. Длинными клиньями проносились дикие гуси. Каждый вожак звал за собой свою стаю, и каждая птица громко ему отвечала. Все небо звенело пронзительными «Хонк! Хонк! Хонк! Квэнк! Квэнк! Квэнк!».

— Они летят низко, чтобы выбрать себе место для ночевки на озерах, — объяснил папа.

Впереди на самом краю неба блеснула полоска Серебряного озера, а к югу от него мерцали мелкими искорками озера-близнецы Генри и Томпсон. Между ними виднелось крошечное темное пятнышко. Папа сказал, что это Одинокое Дерево — высокий тополь, единственное дерево, растущее между рекой Биг-Су и рекой Джим. Оно стоит на небольшой узкой возвышенности между озерами-близнецами и разрослось так сильно потому, что его мощные корни достают до воды.

— Мы наберем его семян и посадим их на нашем новом участке, — сказал папа. — Тут есть еще озеро Спирит, но его отсюда не видно. Оно находится в девяти милях к северо-западу от Серебряного озера. Теперь ты видишь, Каролина, какие тут прекрасные места для охоты. Много воды и корма для диких птиц.

— Да, Чарльз, конечно вижу, — сказала мама.

Мерцающий переливчатым светом шар солнца погрузился в серебристо-багряные облака. Холодные лиловые тени поднялись на востоке и, медленно расползаясь по прерии, растворились в непроглядной темной выси, где уже засверкали яркие низкие звезды.

Сильный ветер, целый день гулявший по степи, с заходом солнца стих и еле слышно шептался с высокой травой. Казалось, это дышит под небом летней ночи уставшая земля.

А папа все ехал и ехал под низкими звездами. Копыта глухо стучали по травянистому грунту. Далеко-далеко впереди вспыхнули во тьме слабые огоньки. Это светился лагерь на берегу Серебряного озера.

— Оставшиеся восемь миль уже не надо следить за колеей, — сказал папа. — Можно просто ехать на эти огоньки. Между нами и лагерем нет ничего, кроме ровной прерии и воздуха.

Лора устала и озябла. Огни были еще далеко. Может, это просто звезды? Вся ночь светилась и мерцала звездами. Прямо над головой и со всех сторон сверкали узоры из огромных звезд. Под колесами фургона шуршала высокая трава. Она все шуршала и шуршала, а колеса все вертелись и вертелись.

Вдруг Лора открыла глаза. Перед ней была открытая дверь. В слепящем свете лампы из двери, смеясь, вышел дядя Генри. Значит, это дом дяди Генри в Больших Лесах. Ведь когда Лора была еще совсем маленькой, дядя Генри жил именно там.

— Генри! — воскликнула мама.

— Это сюрприз, Каролина! — засмеялся папа. — Я тебе нарочно не сказал, что Генри здесь.

— Я так удивилась, что у меня дух прямо захватило, — сказала мама.

Потом им навстречу вышел какой-то высокий смеющийся мужчина. Оказалось, что это Лорин двоюродный брат Чарли — тот самый мальчишка, который дразнил папу и дядю Генри на овсяном поле и которого искусали желтые слепни.

— Здорово, Бочоночек! Здравствуй, Мэри! А эта большая девочка, наверное, Крошка Кэрри? Ты теперь уже не крошка, правда?

Чарли помог девочкам слезть с фургона, дядя Генри взял на руки Грейс, а папа перенес маму через колесо. Потом вышла двоюродная сестра Луиза и, радостно смеясь, повела всех в хижину.

Семья дяди держала столовую для рабочих, которые строили железнодорожную насыпь. Рабочие уже давно отужинали и легли спать. Все это рассказала Луиза, пока накрывала на стол и раскладывала по тарелкам горячий ужин, ожидавший гостей на плите.

После ужина дядя Генри зажег фонарь и отвел их в хижину, выстроенную для папы.

— Все сделано из свежих досок, Каролина, — сказал дядя. Генри, освещая фонарем чистые стены и топчаны. У одной стены стоял топчан для мамы с папой, а ко второй стене один над другим были прибиты два топчана поуже — для Мэри с Лорой и для Кэрри с Грейс. Постели уже были постелены — об этом позаботилась Луиза.

Лора и Мэри мигом забрались на хрустящий тюфяк из свежего сена, и папа задул фонарь.

Серебряное озеро

Ранним утром, когда солнце еще не взошло, Лора опустила ведро в неглубокий колодец неподалеку от Серебряного озера. Бледное небо над восточным берегом опоясывали золотые и розовые ленты. Обогнув южный берег, они освещали высокие откосы, поднимавшиеся из воды на севере и востоке.

Северо-запад был еще окутан ночными тенями, но озеро, словно лист серебра, лежало в рамке из диких высоких трав. На юго-западе, там, где начиналось Большое Болото, в зарослях густой травы крякали утки. Рассекая струи утреннего ветра, над озером с пронзительными криками носились чайки. Стая диких гусей, ответив на зов вожака, поднялась с воды, хлопая сильными крыльями, на лету построилась в большой треугольник и взмыла прямо в сияющий восход.

Золотистый свет все выше и выше поднимался в небо на востоке, пока его яркие отблески не отразились в воде.

И наконец из-за восточного края земли выкатился золотой шар солнца.

Лора глубоко вздохнула, потом быстро вытащила из колодца ведро с водой и побежала обратно к хижине. Новая хижина стояла особняком на берегу, южнее сгрудившихся в кучу бараков рабочего лагеря. Она сияла желтизной в солнечном свете и была такой маленькой, что едва виднелась в зарослях травы. Крыша у нее была односкатная и поэтому казалась половинкой настоящей крыши.

— Мы ждем воды, — сказала мама, когда Лора показалась в дверях.

— Ах, мама! Если б ты только видела, как всходило солнце! Я просто глаз отвести не могла! — воскликнула Лора.

Торопливо помогая маме собирать завтрак, Лора рассказала, как из-за Серебряного озера поднялось солнце и залило чудесными красками все небо, как на нем выделялись темные стаи диких гусей, как тысячи диких уток закрыли почти всю воду, а чайки с пронзительными криками проносились над озером навстречу ветру.

— Я слышала, как они кричат. Это настоящий сумасшедший дом, — сказала Мэри. — А теперь я их будто вижу. Когда ты рассказываешь, Лора, мне кажется, что я рассматриваю картины.

Мама тоже улыбнулась Лоре и начала перечислять, что им предстоит сделать за день.

До полудня нужно распаковать все вещи и навести порядок в хижине. Луизины постели надо проветрить и вернуть их обратно, а мамины тюфяки набить чистым свежим сеном. Пока девочки разбирали вещи, мама сходила в железнодорожную лавку и принесла оттуда несколько ярдов разноцветного узорчатого ситца на занавески.

Одну занавеску натянули поперек хижины так, чтобы она закрыла топчаны. Вторую повесили между топчанами, и получилось две спальни — для мамы с папой и для девочек. Хижина была такая маленькая, что занавески пришлось повесить почти вплотную к топчанам. Когда на топчаны уложили новые тюфяки и застелили их мамиными перинами и лоскутными одеялами, в хижине сразу стало чисто, красиво и уютно.

Перед поперечной занавеской устроили крохотную жилую комнату. Возле двери поместили печку, складной стол поставили у боковой стены, а мамину и Мэрину качалки — у стены напротив. Пол в хижине был земляной, и кое-где даже торчали кочки с корнями травы, но его тщательно подмели. Из открытой двери дул легкий теплый ветерок, и железнодорожная хижина получилась очень славной и уютной.

— Такого домика у нас еще не было — с половинкой крыши и без единого окошка. Но крыша у него крепкая, а когда через дверь проходит столько света и воздуха, мы и без окна обойдемся, — сказала мама.

Когда папа пришел обедать, он очень обрадовался, увидев, как хорошо всё убрано. Он легонько ущипнул за ушко Кэрри и покачал на руках Грейс. А вот подбросить ее к потолку он не смог, потому что потолок в хижине был очень низкий.

— А где же фарфоровая пастушка, Каролина? — спросил он.

— Я ее еще не распаковала. Ведь мы здесь не живем, а только на время остановились, пока ты получишь участок, — ответила мама.

Папа рассмеялся:

— У меня достаточно времени, чтобы выбрать самый лучший! Посмотри на эту огромную прерию. Здесь нет ни души, кроме железнодорожных рабочих, а они уедут отсюда еще до зимы. Вот мы и выберем себе самую лучшую землю.

После обеда мы с Мэри пойдем погулять и посмотрим на лагерь, на озеро и на всё остальное, — с этими словами Лора схватила ведро и с непокрытой головой помчалась за свежей водой для обеда.

Дул сильный ветер. На огромном небе не было ни облачка, и на всей бесконечной земле не было ничего, кроме света, мерцавшего над волнистыми зарослями трав. А ветер доносил множество поющих мужских голосов.

Рабочие команды собирались в лагерь. Загорелые простоволосые мужчины в полосатых, белых, синих и серых рубашках с засученными рукавами шли по прерии длинной, темной, извивающейся, как змея, цепью, а рядом плелись их запряженные лошади. Люди шли и пели песню.

Словно маленькая армия, они шагали по необъятной земле под огромным пустым небом и несли свою песню как знамя.

Стоя на сильном ветру, Лора смотрела и слушала до тех пор, пока хвост колонны не втянулся в толпу, окружавшую низкие бараки лагеря, а песню не заглушил рокот множества голосов. Тут она вспомнила о ведре, которое держала в руке, торопливо наполнила его водой и со всех ног побежала домой, на ходу забрызгивая босые ноги.

— Я… я смотрела, как команды возвращаются в лагерь, — задыхаясь от бега, пролепетала она. — Их так много, папа! И все поют!

— Отдышись как следует, Бочоночек! — засмеялся папа. — Здесь всего полсотни упряжек и семьдесят пять или восемьдесят человек. Это очень маленький лагерь. Ты бы поглядела на лагерь Стеббинса, что к западу отсюда. Там двести человек и упряжек намного больше.

— Чарльз, — перебила его мама.

Когда мама тихо произносила: «Чарльз», все знали, что она хочет сказать, но на этот раз папа и Лора с Кэрри удивленно подняли на нее глаза. Мама, глядя на папу, слегка покачала головой.

И тогда папа посмотрел прямо на Лору и сказал:

— Вы, девочки, держитесь подальше от лагеря. Когда гуляете, не подходите близко к тому месту, где люди работают, и непременно возвращайтесь домой до того, как они соберутся на ночь в лагерь. Среди рабочих много грубиянов, они могут ругаться нехорошими словами, и чем меньше вы будете их видеть и слышать, тем лучше. Запомни это, Лора. И ты, Кэрри, тоже.

Лицо у папы было очень серьезное.

— Хорошо, папа, — пообещала Лора, а Кэрри еле слышно прошептала:

— Да, папа.

Глаза у Кэрри сделались большие и испуганные. Она не хотела слушать нехорошие слова, хотя и не знала, что это за слова. Лора, наоборот, была не прочь хоть разок их услышать, но, разумеется, она должна поступать так, как ей велят.

Поэтому, когда девочки после обеда отправились на прогулку, они пошли не к лагерю, а в противоположную сторону — вдоль берега озера к Большому Болоту.

Озеро, мерцая на солнце, простиралось слева от них. Ветер рябил голубую воду, и маленькие серебристые волны, поднимаясь и опускаясь, лизали низкий, но сухой и твердый берег, поросший невысокой травкой. Над южным и восточным берегами поднимались холмы высотой не больше Лоры. С северо-востока тянулась длинная дуга высоких диких трав. Здесь начиналось Большое болото.

Лора, Мэри и Кэрри медленно шли к Большому Болоту по мягкой теплой травке, окаймлявшей серебристо-голубую воду, покрытую рябью. Ветер плотно прижимал к их голым ногам развевающиеся юбки и трепал Лорины волосы. Мэри и Кэрри были в капорах, крепко завязанных тесемками под подбородком, а у Лоры капор как всегда болтался за спиной. Кругом стоял неумолчный шелест миллионов стеблей травы, а на ветру резкими металлическими голосами переговаривались тысячи диких уток, гусей, цапель, журавлей и пеликанов.

Все эти птицы кормились в траве среди болот. Они взлетали, хлопали крыльями и снова садились на землю, болтая, обмениваясь новостями и поедая корни трав, нежные, мягкие водяные растения и мелкую рыбешку.

По мере приближения к Большому Болоту берег становился все ниже и ниже. В конце концов берега совсем не стало. Озеро перешло в болото, разлилось по маленьким прудам, окаймленным жесткой сырой болотной травой высотой пять или шесть футов. Эти пруды мерцали среди травянистых зарослей, а на воде теснилось множество диких птиц.

Когда Лора с Кэрри продрались сквозь заросли болотной травы, над ними вдруг захлопали жесткие крылья, засверкали круглые глаза, и воздух взорвался громким клекотом, кряканьем и гоготаньем. Утки и гуси пронеслись над верхушками трав и, упрятав свои перепончатые лапы под хвосты, опустились на соседний пруд.

Лора с Кэрри застыли на месте. Жесткие стебли болотной травы возвышались у них над головами, поскрипывая на ветру. Босые ноги девочек медленно погружались в жижу.

— Ой, какая тут мягкая земля! — воскликнула Мэри, быстро поворачивая обратно. Ей не понравилось ходить по этой жиже.

— Иди, назад, Кэрри! — крикнула Лора — Ты завязнешь в трясине! Тут в траве озеро!

Под ногами у нее чавкала прохладная тина, а перед глазами в высокой траве поблескивали маленькие озерца. Ей хотелось идти всё вперед и вперед, в глубину болота, к диким птицам, но она не могла бросить сестер и поэтому вместе с ними вернулась на твердую почву, где травы, доходившие им до пояса, кивали и сгибались на ветру. Кое-где виднелись участки низкорослой кудрявой бизоньей травы.

На краю болота девочки нарвали огненно-рыжих тигровых лилий, а на возвышенностях — лиловых стручков вики. Из-под ног вспархивали стайки кузнечиков, на высоких травянистых стеблях качались всевозможные мелкие пичужки, и везде носились степные куропатки.

— До чего же прекрасна эта дикая прерия! — восторженно вздохнула Мэри. — Послушай, Лора, надеюсь, ты в капоре?

— Да, Мэри. — Лора виновато нахлобучила на голову болтавшийся за спиной капор.

— Ты только что его надела, — засмеялась Мэри. — Я слышала!

Вернулись они уже к вечеру. Маленькая хижина с односкатной крышей одиноко стояла на краю Серебряного озера. В дверях показалась крошечная фигурка мамы. Она прикрыла ладонью глаза, стараясь издали их разглядеть, а они помахали ей руками.

К северу от хижины по берегу озера были разбросаны остальные строения лагеря. Первое, что разглядели Лора и Кэрри, была лавка, где служил папа. За ней виднелся склад фуража. Конюшня была встроена в склон холма, а ее крыша покрыта болотной травой. Дальше виднелся длинный низкий барак, где спали рабочие, а еще дальше — длинная постройка столовой, в которой распоряжалась кузина Луиза. Из трубы уже шел дым — там готовили ужин.

И тут Лора в первый раз увидела дом — настоящий дом, одиноко возвышавшийся на северном берегу озера.

— Хотела бы я знать, что это за дом и кто в нем живет, — сказала Лора. — Это не гомстед, потому что возле него нет ни хлева, ни вспаханной земли.

Она описала Мэри всё, что увидела, и Мэри сказала:

— Какое здесь чудесное место — чистые новые хижины, трава и вода. Не будем гадать, чей это дом, давай лучше спросим папу. А вот летит еще одна стая диких уток.

Утки и длинные цепочки диких гусей спускались с неба на озеро, чтобы провести там ночь. Издали доносились громкие голоса рабочих, возвращавшихся с работы. Мама улыбалась смотрела на обветренные, загорелые лица девочек, которые принесли ей охапку тигровых лилий и лиловых стручков вики.

Пока Кэрри ставила большой букет в кувшин с водой, Лора собирала на стол ужин. Мэри откинулась на спинку качалки, посадила себе на колени Грейс и рассказывала ей, как на Большом Болоте крякают утки и как огромные стаи диких гусей устраиваются спать на озере.

Конокрады

Однажды вечером за ужином папа почти ничего не рассказывал. Он только отвечал на вопросы. Наконец мама спросила:

— Ты плохо себя чувствуешь, Чарльз?

— Нет, я здоров.

— Тогда что случилось?

— Ничего. Ничего такого, о чем тебе следовало бы тревожиться. Просто рабочие узнали, что сегодня ночью надо опасаться конокрадов.

— Это дело Хайрема. Пусть он об этом позаботится.

— Ты только не тревожься, Каролина.

Лора и Кэрри переглянулись, а потом посмотрели на маму. Мама тихо сказала:

— Расскажи толком, в чем дело, Чарльз.

— В лагере побывал Большой Джерри, — сказал папа. — Он провел здесь целую неделю, а теперь уехал.

Рабочие поговаривают, что он заодно с конокрадами. После того как Большой Джерри побывает в лагере, там каждый раз крадут лучших лошадей. Рабочие думают, что он проводит в лагере ровно столько времени, сколько надо, чтобы выискать самые лучшие упряжки и узнать, в каких конюшнях они стоят. На следующую ночь он возвращается в лагерь со своей шайкой и в темноте уходит вместе с ними.

— Мне всегда говорили, что полукровкам доверять нельзя, — заметила мама. Она не любила не только индейцев, но даже и полуиндейцев.

— Если бы на реке Вердигрис не было того чистокровного индейца, то со всех нас сняли бы скальпы, — возразил папа.

— Если бы не эти дикари, перепоясанные свежими шкурами скунса, никакая опасность нам бы не угрожала. — Мама сморщила нос и фыркнула, вспомнив, как противно пахло от этих шкурок.

— Не думаю, что Большой Джерри ворует лошадей, — сказал папа. Однако Лоре показалось, будто он не столько уверен в этом, сколько надеется, что Джерри не станет помогать конокрадам. — Беда в том, — продолжал папа, — что в день получки он обычно заявляется в лагерь и рабочие проигрывают ему в покер все свои деньги. Так что многие не прочь бы его подстрелить.

— Не понимаю, почему Хайрем всё это допускает. Азартные игры не лучше пьянства.

— Никто же не заставляет их играть, Каролина, — возразил папа. — Если Джерри выигрывает у них деньги, они сами виноваты. Добрее Большого Джерри никого на свете не сыщешь. Он последнюю рубашку готов отдать. Ты только посмотри, как он заботится о старике Джонни.

— Да, что верно, то верно, — согласилась мама.

Старик Джонни — низенький, морщинистый, сгорбленный человечек, всю жизнь проработавший на железных дорогах, — теперь состарился и работать больше не мог. Поэтому компания поручила ему носить рабочим питьевую воду.

По утрам и после обеда старичок Джонни приходил к колодцу с двумя большими деревянными ведрами. Набрав полные ведра воды, он взваливал деревянное коромысло себе на плечи и прицеплял ведра к крючкам, приделанным к коротким цепочкам, свисавшим с обоих концов коромысла. Потом с кряхтеньем и стонами выпрямлялся, поднимал с земли тяжелые ведра, поддерживая их руками, чтобы не расплескать воду, и, сгибаясь под тяжестью, короткими шажками шел к рабочим, еле переступая ногами.

В каждом ведре был жестяной черпак. Джонни медленно шел вдоль ряда землекопов, и все могли напиться, не прерывая работы.

От старости Джонни съежился и согнулся, но на его морщинистом лице весело сверкали голубые глаза, и он всегда старался идти как можно быстрее, чтобы никому не приходилось. долго ожидать своей очереди напиться.

Однажды утром еще до завтрака Большой Джерри подошел к дверям их хижины и сказал маме, что старику Джонни всю ночь было плохо.

— Он такой маленький и старенький, мэм, — сказал Большой Джерри. — Еда из рабочей столовой ему не годится. Может, вы дадите ему чашку горячего чаю и чего-нибудь поесть?

Мама положила на тарелку несколько горячих лепешек, картофельных оладий и ломтик поджаристой солонины, наполнила горячим чаем жестяное ведерко и отдала все это Большому Джерри.

После завтрака папа пошел в барак навестить Джонни и потом рассказал маме, что Большой Джерри всю ночь ухаживал за несчастным стариком. Джонни сказал ему, что Джерри даже накрыл его своим одеялом, чтобы он согрелся, а сам всю ночь мерз без одеяла.

— Он заботится о старике Джонни как об отце родном, — закончил свой рассказ папа. — И притом, Каролина, ты же знаешь, как мы сами ему обязаны.

Все помнили, как вечером, на закате, Большой Джерри, появившись верхом на своем белом коне, помешал подозрительному незнакомцу к ним приблизиться.

— Ну ладно, — сказал папа, медленно вставая из-за стола, — пойду в лавку продавать рабочим пули и порох. Надеюсь, Большой Джерри сегодня не вернется в лагерь. Даже если ему вздумается всего лишь навестить старика Джонни и поставить свою лошадь в конюшню, рабочие могут его застрелить.

— Да что ты, Чарльз! Неужели они так сделают? — испуганно воскликнула мама.

Папа нахлобучил на лоб шляпу.

— Тот, который больше всех возмущается, уже убил одного человека. Он тогда дешево отделался, доказав, что действовал в целях самозащиты, но все равно свой срок в тюрьме отсидел. А Большой Джерри в прошлую получку обыграл его до нитки. Открыто напасть на Большого Джерри он не посмеет, но если представится случай, подстрелит его из засады.

Сказав это, папа ушел в лавку, а мама с озабоченным видом принялась убирать со стола. Лора мыла посуду и думала про Большого Джерри и про его белую лошадь. Она много раз видела их в темно-бурой прерии. Большой Джерри всегда был в красной рубашке и с непокрытой головой, а его белая лошадь никогда не знала ни седла, ни уздечки.

Папа вернулся из лавки уже затемно. Он сказал, что человек десять с заряженными ружьями караулят конюшню.

Лагерь спал. Ни в одном окне не было света. Низких темных бараков почти не было видно, и только тот, кто знал, в какую сторону смотреть, мог различить сквозь непроглядную тьму их смутные тени. В темном бархатном небе над бесконечной черной прерией мерцали звезды, смутно отражаясь на глади Серебряного озера. Холодный ветер что-то шептал в темноте, и словно от страха шелестели травы. Лора посмотрела, прислушалась и, продрогнув, торопливо вернулась в хижину.

Грейс уже спала, а Мэри и Кэрри укладывались в постель. Папа повесил на гвоздь шляпу и присел на скамейку, но сапоги не снял. При виде Лоры он встал, надел куртку, застегнул ее на все пуговицы и поднял воротник. Лора молчала. Надев шляпу, папа бодро сказал:

— Ложись, Каролина. Меня ждать не надо.

Когда мама вышла из-за занавески, папы уже не было. Она выглянула за дверь, но он исчез во тьме. Постояв с минуту в дверях, мама обернулась и сказала:

— Пора спать, Лора.

— Пожалуйста, позволь мне тоже дожидаться папу, — взмолилась Лора. — Мне совсем не хочется спать.

Мама прикрутила фитиль, задула лампу и села в качалку, которую папа смастерил для нее из ветвей гикори, когда они жили на Индейской Территории. Лора тихонько прошла босиком по земляному полу и уселась рядом с мамой.

Обе сидели в темноте и прислушивались. Лора слышала тихое тонкое жужжанье. Наверное, у нее шумит в ушах оттого, что она так внимательно слушает. Она слышала дыхание мамы, медленное дыхание спящей Грейс и более частое дыхание Мэри и Кэрри, которые лежали за занавеской, но тоже не спали. Занавеска тихонько шелестела от ветерка, которым тянуло от открытой двери. За дверью над далеким краем земли виднелся прямоугольный кусочек звездного неба.

На дворе вздыхал ветер, шуршала трава, а с озера доносился тихий неумолчный плеск волн, набегавших на берег.

Внезапно пронзительный вопль заставил Лору вздрогнуть. Она чуть не вскрикнула. Но это был лишь зов дикого гуся, потерявшего свою стаю. С болота ему ответили другие гуси и сонно закрякали утки.

— Мама, позволь мне пойти поискать папу, — прошептала Лора.

— Успокойся, — сказала мама. — Ты не сможешь его найти. И потом, он вовсе не хочет, чтобы ты его искала. Успокойся, папа сам о себе позаботится.

— Я хочу что-нибудь сделать, — возразила Лора.

— Я тоже хочу. — Мама ласково погладила Лору по голове и сказала: — От ветра и солнца у тебя пересохли волосы. Надо их побольше расчесывать щеткой. Перед сном ты должна сто раз расчесать их щеткой.

— Хорошо, мама, — шепотом отозвалась Лора.

— Когда мы с твоим папой поженились, у меня были прекрасные волосы. Косы были такие длинные, что я могла на них сидеть.

Мама умолкла и продолжала гладить Лору по голове. Обе прислушивались, не раздастся ли выстрел.

У черного края двери сияла большая яркая звезда. Она медленно передвигалась с востока на запад, а вокруг нее еще медленнее поворачивались звезды помельче.

Вдруг мама и Лора услышали шаги, и звезды тотчас исчезли. В дверях стоял папа. Лора вскочила, а мама продолжала сидеть в кресле.

— Ты не спишь, Каролина? — проговорил папа. — Ну и напрасно. Все в порядке.

— Откуда ты знаешь, папа? А вдруг Большой Джерри… — пробормотала Лора.

— Не волнуйся, Бочоночек! — весело перебил ее папа. — Большой Джерри жив и здоров. Сегодня ночью он в лагерь не приедет, но я ничуть не удивлюсь, если завтра утром он появится здесь на своем белом коне. А теперь ложись спать. До рассвета остается совсем мало времени, и нам всем надо хоть немного поспать. Завтра на работу выйдет целая армия сонных людей! — Папин смех звучал весело и гулко, словно звон большого колокола.

Раздеваясь за занавеской, Лора слышала, как папа снимает сапоги и тихо говорит маме:

— Главное, теперь из лагеря на Серебряном озере ни единой лошади никто никогда не украдет.

И вправду, рано утром Лора увидела, что мимо хижины верхом на белом коне скачет Большой Джерри. Подъехав к лавке, он помахал рукой папе, и папа помахал ему в ответ, а потом Большой Джерри поскакал в ту сторону, где шли работы.

Из лагеря на Серебряном озере ни единой лошади больше никто не украл.

Чудесный день

Каждое утро, когда Лора после завтрака мыла посуду, она выглядывала в открытую дверь и видела, как рабочие идут из столовой в конюшню за лошадьми. Потом раздавалось позвякиванье сбруи, громкий говор, рабочие со своими упряжками отправлялись на работу, и в лагере наступала тишина.

Дни сменяли друг друга, и каждый следующий день был таким же, как предыдущий. По понедельникам Лора помогала маме стирать и приносила домой чистое сухое белье, от которого пахло свежим ветром и солнцем. По вторникам Лора обрызгивала белье водой и помогала маме гладить, по средам занималась починкой и шитьем, хотя терпеть этого не могла. Мэри училась шить вслепую. Ее чувствительные тонкие пальцы аккуратно складывали рубчик, и если ей подбирали лоскутки, могла сшивать их для одеяла.

В полдень рабочие приходили обедать, и в лагере опять поднимался шум. Потом возвращался из лавки папа, и вся семья, собравшись за столом в маленькой хижине, садилась обедать перед открытой дверью, из которой веяло свежим степным ветерком. Волнистая прерия, окрашенная нежными оттенками коричневого, желтого, темно-красного и бурого цвета, уходила к далекому краю неба. По ночам ветер становился все холоднее, все больше и больше диких птиц стаями улетали на юг, и папа сказал, что зима не заставит себя долго ждать. Но Лора не думала о зиме.

Ей хотелось узнать, что делают рабочие. Утром они выезжали из лагеря, а в полдень и вечером возвращались, но Лора не видела ничего, кроме облачка пыли, поднимавшегося над порыжевшей прерией на западе. Ей хотелось посмотреть, как строится железная дорога.

Однажды тетя Дора приехала в лагерь с двумя коровами.

— Вот нам всем живое молоко, Чарльз. Больше взять его негде, здесь ведь фермера днем с огнем не сыщешь, — сказала она.

Одна корова предназначалась папе. Она была очень красивая, ярко-рыжая, и звали ее Эллен. Папа отвязал ее от задка тети Дориного фургона и вручил веревку Лоре.

— Ты уже большая и можешь ухаживать за коровой. Отведи ее на густую траву и постарайся забить колышек покрепче, чтобы она не сбежала.

Лора и Лина привязывали своих коров неподалеку друг от друга. Каждое утро и каждый вечер они водили их на водопой к озеру, передвигали колышки на свежую траву, потом доили и под звон молочных струек, лившихся в ведра, распевали разные песни.

Не нужен фермер мне в мужья

С навозною лопатой,

А вот путеец — он по мне:

Он в куртке полосатой.

Иногда Лина пела очень тихо, а Лора тихонько ей подпевала:

О, жизнь в океанских волнах,

О, дом в голубой глубине!

Дрожащий малек спешит наутек —

И слезы по жабрам текут.

Но больше всего Лоре нравились веселые песенки, например песня торговца метлами:

Я торгую метлами, швабрами, метлами,

Я торгую метлами — как хороши!

Я торгую швабрами, метлами, швабрами,

Шваб бродячий швабрами всех вас снабдит!

От сора и пыли, от мух надоевших

Вас метлы и швабры избавить должны!

Коровы терпеливо пережевывали жвачку, словно слушали песни, и ждали, когда их подоят. Потом Лора и Лина с ведрами теплого ароматного молока шли домой.

По утрам рабочие выходили из спального барака, умывались в тазах, стоявших на скамейке у дверей, и причесывались. А над Серебряным озером вставало солнце.

Вечерами небо горело алым, фиолетовым и золотым пламенем, солнце садилось, и люди с упряжками, выделяясь темными силуэтами на ярком фоне неба, с песнями возвращались в лагерь по пыльной дороге. Тогда Лора и Лина бежали к себе в хижины, чтобы помочь маме и тете Доре процедить молоко, а потом собирать ужин.

У Лины было столько работы, что играть ей было некогда. Лора, хотя ей и не приходилось так много работать, тоже была очень занята, и поэтому девочки встречались только когда доили коров.

— Если бы папа не отправил черных лошадок на стройку, знаешь, что я бы сделала? — спросила Лина.

— He знаю. А что? — отозвалась Лора.

— Если бы я могла уйти из дома и оседлать лошадок, мы бы с тобой съездили поглядеть, как строят насыпь. Тебе разве не хочется? — спросила Лина.

— Конечно, хочется, — сказала Лора.

Впрочем, она даже не стала думать о том, можно или нельзя делать то, чего не велит папа, — ведь они все равно не могут туда поехать.

И вдруг однажды за обедом папа поставил на стол чашку с чаем, вытер усы и сказал:

— Ты задаешь слишком много вопросов, Бочоночек. Надевай свой капор и приходи к двум часам в лавку. Я возьму тебя с собой, и ты сама все увидишь.

— Ой, папа! — радостно вскричала Лора.

— Успокойся, Лора, — вмешалась мама.

Лора знала, что кричать нельзя, и поэтому тихим голосом спросила:

— А можно взять с собой Лину?

— Решим это позже, — ответила мама.

Когда папа ушел в лавку, мама завела с Лорой серьезный, разговор. Она сказала, что старается научить своих девочек вести себя прилично, разговаривать не повышая голоса, усвоить хорошие манеры и всегда быть настоящими леди. Если не считать короткого пребывания на Тенистом Ручье, им всегда приходилось жить в дикой, пустынной местности. Теперь они живут среди грубых железнодорожных рабочих, и пройдет еще немало времени, прежде чем эти места станут цивилизованными. А до тех пор, по мнению мамы, им лучше всего держаться подальше от лагеря, и Лоре не следует знакомиться ни с кем из живущих там грубых людей. Один раз сходить с папой посмотреть на работы можно, но она должна вести себя прилично и помнить, что настоящие леди никогда не привлекают к себе внимания.

— Да, мама, — пролепетала Лора.

— И потом, я не хочу, чтобы ты брала с собой Лину. Лина хорошая умная девочка, но она слишком озорная, а Дора не смогла как следует ее воспитать. Если тебе непременно надо посмотреть, как работают эти грубые люди, спокойно иди туда с папой, спокойно возвращайся и больше на эту тему не говори.

— Хорошо, мама, — сказала Лора. — Но…

— Что значит «но»?

— Ничего.

— Я вообще не понимаю, зачем тебе понадобилось туда ходить, — заметила Мэри. — Гораздо лучше посидеть дома или немножко погулять у озера.

— Просто мне хочется посмотреть, как строят железную дорогу, — отвечала Лора.

Выходя из дома, она надела капор, крепко завязала под подбородком тесемки и решила его не снимать. Кроме папы, в лавке никого не было. Он надел свою широкополую шляпу, запер дверь на висячий замок и вместе с Лорой вышел в прерию. В это время дня совсем не было тени, и прерия казалась ровной, — но это только казалось. Через несколько минут хижины скрылись за невысокой возвышенностью, и на поросшей травой земле не было видно больше ничего, кроме пыльной дорожной колеи и тянущейся вдоль нее железнодорожной насыпи. Впереди в небо поднималось облако пыли, и ветер относил его в сторону.

Папа придерживал шляпу рукой, а у Лоры ветром загибало края капора. Через некоторое время папа остановился и сказал:

— Ну вот мы и пришли, Бочоночек.

С небольшой возвышенности, на которой они стояли, виднелась железнодорожная насыпь. Насыпь оканчивалась крутым обрывом, а перед ней люди с лошадьми, впряженными в плуги, продвигались к западу, выворачивая из земли широкую полосу дерна.

— Неужели железную дорогу строят плугами? — удивилась Лора.

— Да, плугами и волокушами, — отвечал папа. — Смотри.

Люди с конными упряжками медленно двигались по кругу — от распаханной полосы к обрыву на конце насыпи и обратно. Упряжки тащили за собой какие-то широкие и глубокие лопаты.

— Это и есть волокуши, — объяснил Лоре папа. — У лопаты одна длинная рукоятка, а у волокуши две короткие. Кроме того, к ее сторонам приделан большой изогнутый стальной прут. В него впрягают лошадей.

Когда один рабочий подводил свою упряжку к распаханной полосе, второй за рукоятки поднимал волокушу кверху. Круглое лезвие волокуши врезалось в рыхлый распаханный дерн, и она наполнялась землей. Потом рабочий опускал рукоятки, наполненная волокуша ложилась на грунт, и лошади втаскивали ее на насыпь. У самого обрыва погонщик брался за рукоятки, опрокидывал волокушу, ссыпал землю вниз и с пустой волокушей возвращался обратно к распаханной полосе.

Потом все повторялось — упряжка за упряжкой снова и снова шли по кругу, волокуша за волокушей наполнялись землей и опрокидывались.

— Все движется, как часовой механизм, — сказал папа. — Посмотри, никто не стоит на месте, и никто не торопится. Когда одна волокуша наполняется, вторая уже наготове, чтобы ее сменить. Волокушам не приходится дожидаться плугов, потому что плуги уходят вперед и распахивают землю дальше. Эти люди делают большое дело. Фред — толковый начальник.

Фред стоял на насыпи, наблюдая за работой. Время от времени он кивал головой или коротко объяснял рабочим, где опрокинуть волокушу, чтобы насыпь получалась прямой и ровной.

Каждыми шестью упряжками распоряжался один человек. Сам он не работал, а только следил, чтобы никто не вырывался вперед и никто не отставал.

Все тридцать плугов и тридцать волокуш размеренно двигались по кругу, не мешая остальным. Недаром папа сказал, что все они работают точно, как часы, а на пыльном конце новой железнодорожной насыпи, словно капитан на носу корабля, стоял начальник Фред и распоряжался всей своей командой.

Лора готова была без конца смотреть на эту картину, но дальше к западу было еще много интересного, и папа сказал:

— Пойдем, я покажу тебе, как выравнивают насыпь.

Они пошли дальше вдоль колеи, где лежала мертвая трава, смятая колесами фургонов, и увидели, как за небольшой возвышенностью другие рабочие заполняют грунтом неглубокую впадину, а там, где земля снова поднималась, выравнивают ее, срезая лишний грунт.

— Поезда должны идти по совершенно ровному полотну, — пояснил папа.

— Но почему они не могут идти просто по прерии?

В прерии не было настоящих холмов, и Лора никак не могла понять, зачем тратить столько труда лишь для того, чтобы выровнять насыпь.

— Зато потом будет легче, — сказал папа. — Неужели ты сама не понимаешь?

— Я понимаю, что лошадям легче бежать по ровной дороге, но ведь паровоз железный, и он никогда не устает.

— Да, но он сжигает уголь, — продолжал папа. — А уголь надо добывать, и это тоже работа. Когда паровоз бежит по ровному пути, он сжигает меньше угля. Поэтому если теперь затратить больше труда и больше денег, чтобы выровнять насыпь, то потом можно сберечь труд и деньги и построить что-нибудь еще.

— А что, папа? — спросила Лора.

— Другие железные дороги. Я не удивлюсь, Лора, если ты доживешь до того дня, когда почти все люди будут ездить по железным дорогам и нигде не останется крытых фургонов.

Но Лора никак не могла вообразить себе страну, в которой будет так много железных дорог, а у людей будет так много денег, что почти все они смогут ездить на поезде. Впрочем, она и не старалась это вообразить, потому что они с папой как раз поднялись на высокое место, с которого было видно, как рабочие заполняют землей впадины и срезают верхушки холмов.

От плугов и волокуш поднималась пыль. Над потными людьми и потными лошадьми все время висела большая пыльная туча. Лица и руки людей почернели от солнца и пыли, их серые и синие рубахи покрылись пятнами пота, гривы, хвосты и шерсть лошадей запылились, а к бокам прилипли комья грязи.

— Они ни на минутку не останавливаются, — удивлялась Лора.

— За этим следит десятник. Он заставляет их соблюдать ритм. Они двигаются словно под музыку. Понаблюдай за десятником, и ты увидишь, как он это делает. Он отлично работает.

На вершине холма над выемкой и у конца насыпи стояли десятники. Они следили за рабочими и упряжками и заставляли их двигаться ритмично: они приказывали одной упряжке сбавить ход или подгоняли другую. Никто не останавливался и не ждал. Никто никуда не опаздывал.

Лора услышала, как один из десятников крикнул: «Ребята, поворачивайтесь быстрее!»

— Скоро конец работы, — сказал папа. — Люди начинают уставать, но хороший десятник это заметит и не позволит им остановиться раньше времени.

Целый день Лора с папой смотрели, как строят железнодорожную насыпь. Наконец пришло время возвращаться. Перед уходом Лора в последний раз окинула всё долгим взглядом и пошла вслед за папой.

По дороге домой он показал ей обозначения на колышках, которые землемеры вбили там, где должно пройти железнодорожное полотно. Знаки указывали рабочим, где надо срезать землю, а где засыпать впадину. Землемеры измерили и точно рассчитали все задолго до того, как здесь появились первые рабочие.

— Сначала кто-то задумывает проложить железную дорогу, потом на эту пустынную землю приходят землемеры. Они измеряют и рассчитывают дорогу, которой там пока нет — ее ведь еще только задумали. Потом приходят люди с плугами, чтобы эту землю вспахать, люди с волокушами, чтобы ее собрать, и люди с фургонами, чтобы ее вывезти. И все они говорят, что работают на железной дороге. Но железной дороги всё еще нет. В прерии еще нет ничего, кроме разрытых степных возвышенностей и кусков железнодорожного полотна, которые на самом деле — всего лишь короткие и узкие полоски земляной насыпи, которая по необъятной, заросшей травою земле тянется к западу.

— А потом положат рельсы, — сказала Лора.

— Не забегай так быстро вперед, Бочоночек, — засмеялся папа. — Сначала сюда надо привезти шпалы и уложить их на место, а уж потом придет время для рельсов. Рим не один день строился. За один день ни Рима, ни железной дороги, да и вообще ничего путного не построишь.

Солнце стояло уже так низко, что каждый холмик отбрасывал тень на восток, а стаи уток и длинные клинья гусей, скользя по огромному бледному небу, спускались на ночь к Серебряному озеру. Свежий ветер теперь не приносил ни пылинки, и Лора отбросила капор за спину, чтобы ветер обдувал ей лицо и чтобы она могла видеть всю огромную прерию.

Здесь еще не было железной дороги, но наступит день, когда по срезанным холмам и засыпанным впадинам ровной линией пролягут рельсы и со свистом, ревом и дымом помчатся поезда. Сейчас здесь не было ни поездов, ни рельсов, но Лора видела их почти так же ясно, как если бы они уже тут были.

Вдруг она спросила:

— Папа, значит, самую первую железную дорогу потому и построили?

— Не понимаю, что ты хочешь сказать, Лора, — удивился папа.

— Я хочу сказать: железные дороги появились на свете потому, что люди придумали их тогда, когда их еще не было, правда?

— Верно, — подумав, ответил папа. — Все новые вещи появляются на свете потому, что сначала их придумывают люди. Если много людей что-нибудь придумают и хорошенько над этим поработают, у них обязательно всё получится.

— А что там за дом? — спросила Лора.

— Какой дом?

— Вон тот, настоящий дом, — Лора показала рукой на дом, одиноко стоящий на северном берегу озера. Она давно уже собиралась спросить папу про него, но всё забывала.

— Это дом землемеров.

— Они и сейчас там живут?

— Они приезжают и уезжают, — сказал папа. Уже подойдя к лавке, он добавил: — А теперь беги домой, Бочоночек. Мне надо еще поработать со счетами. Теперь ты знаешь, как делают железнодорожную насыпь, и должна рассказать об этом Мэри.

— Да, я ей обязательно всё расскажу! Я опишу ей всё так, словно она сама всё это видела, — обещала Лора.

Лора старалась изо всех сил, но Мэри в ответ только сказала:

— Я никак не пойму, зачем тебе смотреть на этих грубых, неотесанных людей, которые копаются в грязи, вместо того чтобы сидеть здесь, в уютной чистой хижине. Пока ты бездельничала, я успела сшить большой кусок лоскутного одеяла.

Но Лора всё еще видела перед собой, как люди и лошади движутся в таком четком ритме, что под него она смогла бы даже спеть песню.

День получки

Прошло две недели, и теперь папа каждый день после ужина работал в своей маленькой конторе в задней комнате лавки. Он составлял чеки для рабочих.

Справившись в табеле, сколько дней каждый проработал, папа высчитывал его заработок, а потом вычитал из него стоимость товаров, взятых им в лавке, и стоимость еды в столовой. На оставшуюся сумму папа выписывал каждому чек и в день получки выдавал рабочим их чеки и причитающееся им жалованье.

Раньше Лора всегда помогала папе во всем, что он делал. Когда они жили в Больших Лесах и она была еще совсем маленькой, она помогала ему отливать пули для ружья, на Индейской Территории она помогала ему заканчивать постройку дома, на Тенистом Ручье — ухаживать за животными и убирать сено. Но теперь помочь ему она не могла — папа сказал, что железнодорожная компания не хочет, чтобы в конторе находился кто-ни- будь, кроме него.

Но Лора всё равно знала, чем занят папа, — ведь лавка была видна из дверей хижины, и она всегда замечала, кто туда входит и кто выходит.

Однажды утром к дверям лавки лихо подкатила коляска, и человек в городском костюме торопливо соскочил на землю и вошел внутрь. Двое мужчин, оставшихся в коляске, следили за дверью и осматривались по сторонам, словно чего-то опасались.

Вскоре приезжий вышел из лавки и сел в коляску. Еще раз оглядевшись вокруг, все трое быстро уехали.

Лора выбежала из хижины и помчалась к лавке. Там наверняка что-то случилось, думала она.

— Ты куда, Лора? — крикнула ей вслед мама.

— Никуда, — отвечала Лора.

Сердце у нее бешено стучало; когда она увидела, как папа, целый и невредимый, выходит из лавки, оно чуть не выскочило из груди.

Папа вошел в хижину, плотно закрыл за собой дверь и вытащил из кармана тяжелый парусиновый мешочек.

— Я хочу отдать это тебе на сохранение, Каролина, — сказал он. — Здесь жалованье для рабочих. Всякий, кому вздумается его украсть, пойдет не сюда, а в контору.

— Я его хорошенько запрячу, Чарльз, — отозвалась мама. Она завернула мешочек в чистую тряпку и засунула в открытый мешок с мукой. — Никому и в голову не придет его здесь искать.

— Его тот человек привез? — спросила Лора.

— Да. Это кассир.

— Люди, которые приехали с ним, чего-то боялись?

— Нет, не думаю. Они просто охраняли кассира, чтобы его никто не ограбил, — сказал папа. — Он везет несколько сотен долларов наличными, которые причитаются рабочим во всех лагерях, и кто-нибудь может попытаться эти деньги украсть. У его провожатых достаточно пистолетов при себе и в коляске. Бояться им нечего.

Когда папа пошел обратно в лавку, Лора заметила, что из заднего кармана его брюк торчит рукоятка револьвера. Она знала, что папа ничего не боится, и посмотрела на его ружье, которое висело над дверью, и на стоявшую в углу винтовку. Мама тоже умеет из них стрелять. Нет никакой причины бояться, что разбойники могут захватить эти деньги.

В эту ночь Лора часто просыпалась и слышала, как папа ворочается на топчане по ту сторону занавески. Из-за того, что в мешке с мукой лежали деньги, ночь казалась непривычно темной и полной каких-то непонятных звуков. Но никому не могло прийти в голову искать там эти деньги, да и никто их там и не искал.

Рано утром папа отнес деньги в лавку. После завтрака все рабочие собрались вокруг лавки и один за другим начали туда заходить. Потом они один за другим оттуда выходили и, собравшись небольшими группами, о чем-то толковали. В этот день никто не работал, потому что это был день получки.

За ужином папа сказал, что ему надо вернуться в контору.

— Некоторые рабочие никак не могут понять, почему им заплатили жалованье только за две недели, — сказал он.

— А почему им не заплатили за весь месяц? — поинтересовалась Лора.

— Видишь ли, Лора, чтобы подготовить все эти чеки, требуется очень много времени. Потом чеки надо отослать кассиру, а он должен привезти деньги. Сейчас я плачу рабочим жалованье, причитающееся им по пятнадцатое число, а через две недели я заплачу им по сегодняшний день. Кое-кто не может никак взять в толк, что остальную часть жалованья придется ждать еще две недели. Они хотят, чтобы им заплатили по вчерашний день.

— Не волнуйся, Чарльз, — сказала мама. — Нельзя же требовать, чтобы они понимали, как ведутся дела.

— Надеюсь, они понимают, что ты тут ни при чем? — спросила Мэри.

— Хуже всего, что я в этом совсем не уверен, — отозвался папа. — Как бы там ни было, мне надо еще поработать в конторе.

Покончив с мытьем посуды, мама села в кресло и принялась укачивать Грейс. Кэрри примостилась рядом с нею, а Лора, сидя на пороге с Мэри, рассказывала ей о том, как в водах озера угасает отражение неба.

— Посреди озера бледнеют последние отблески света. Вокруг темная вода, на ней спят утки, а дальше черная земля. На сером небе начинают мерцать звезды. Папа зажег лампу в лавке. В черной стене лавки загорелось желтое окно. Мама! — вдруг вскочила Лора. — Там собралась большая толпа! Посмотри!

Перед лавкой столпились рабочие. Они ничего не говорили, не было даже слышно шагов подходивших, но черная толпа быстро росла.

Мама торопливо поднялась и уложила Грейс в постель. Потом подошла к двери, выглянула наружу через головы Мэри и Лоры и тихонько сказала:

— Идите домой.

Затем мама неплотно прикрыла дверь и стала наблюдать в щелку.

Мэри села на стул рядом с Кэрри, а Лора из-под маминой руки заглянула в щелку и увидела, что толпа вплотную окружила лавку. Двое мужчин поднялись на ступеньку и принялись колотить в дверь.

Толпа не шевелилась. Сгущавшиеся сумерки на минуту словно замерли.

Потом двое мужчин, стоявших на ступеньке, снова заколотили в дверь, и один из них крикнул:

— Откройте дверь, Инглз!

Дверь отворилась, и в свете лампы показался папа. Он закрыл за собою дверь, и те двое, что в нее стучали, отступили назад в толпу. Папа стоял на ступеньке, держа руки в карманах.

— В чем дело, ребята? — спокойно спросил он.

— Мы хотим получить свое жалованье, — раздался голос из толпы.

Другие голоса закричали:

— Все жалованье полностью! Отдай наше двухнедельное жалованье! Ты его припрятал! Мы хотим получить всё наше жалованье!

— Вы получите его ровно через две недели, как только я выпишу вам чеки, — сказал папа.

— Мы хотим его сейчас! — снова раздались крики. — Нечего тебе его задерживать! Давай его сюда!

— Сейчас я не могу заплатить вам, ребята, — спокойно продолжал папа. — У меня нет денег, пока не приедет кассир.

— Открой лавку! — крикнул кто-то, и вся толпа завопила:

— Вот-вот! Нам только того и надо! Открой лавку! Открой лавку!

— Нет, ребята, — хладнокровно отозвался папа. — Лавку я не открою. Приходите завтра утром, я выдам каждому товары, какие ему нужны, и запишу на его счет.

— Открой лавку, а не то мы сами откроем! — раздался крик.

Толпа зарычала и двинулась на папу.

Лора нырнула под мамину руку, но мама схватила ее за плечо и оттащила от двери.

— Пусти меня! Они побьют папу! Пусти! — громким шепотом умоляла Лора.

— Замолчи! — сказала мама таким голосом, какого Лора никогда еще не слыхала.

— Остановитесь, ребята. Не подходите слишком близко, — сказал папа.

Услышав его холодный голос, Лора задрожала от страха.

И вдруг она услышала другой голос, раздавшийся откуда-то из-за толпы. Голос был низкий, негромкий, но звучал он очень внятно.

— Что случилось, ребята?

В темноте Лора не могла рассмотреть красную рубашку, но таким высоким был только Большой Джерри. Его голова и плечи возвышались над всей толпой. Позади в смутном свете виднелось бледное пятно — там, наверное, стояла белая лошадь. Послышался нестройный хор голосов, а в ответ, словно раскаты грома, раздался громкий хохот Большого Джерри.

— Дурачье! — смеялся Большой Джерри. — Что за шум вы тут подняли? Вам нужны товары из лавки? Завтра утром мы возьмем всё, что захотим. Никуда они не денутся. И никто нас не остановит!

Лора услышала нехорошие слова. Их произносил Большой Джерри. Вся его речь были перемешана с проклятиями и со всякими другими словами, каких она никогда прежде не слыхала. Она едва его понимала, потому что ей стало дурно. Когда Большой Джерри встал на сторону толпы против папы, ей показалось, будто у нее внутри все разбилось вдребезги, как тарелка, которую уронили на пол.

Теперь вся толпа окружила Джерри. Некоторых рабочих он называл по имени и предлагал с ним выпить и сыграть в карты. Кое-кто пошел за ним к бараку, а остальные распались на небольшие группки и рассеялись в темноте.

Мама плотно закрыла дверь.

— Пора спать, девочки, — сказала она.

Лора, дрожа всем телом, послушно легла в постель. Папы все еще не было. Временами со стороны лагеря доносились грубые громкие голоса, потом кто-то запел. Лора была уверена, что не заснет, пока папа не вернется.

Вдруг она открыла глаза. Было уже утро.

За Серебряным озером горело золотом ясное небо, его алой полосой перерезало одно-единственное облако, а над розовой водой метались стаи диких птиц. В лагере тоже было шумно. Вокруг столовой, возбужденно переговариваясь, толпились рабочие.

Мама с Лорой вышли из хижины и, стоя у стены, наблюдали за происходящим. Вдруг они услышали крик и увидели, как Большой Джерри вскочил на свою белую лошадь.

— Вперед, ребята! По коням! То-то будет весело! — закричал он.

Белая лошадь осадила назад, закружилась на месте, снова осадила назад и вихрем помчалась по прерии к западу. Толпа бросилась к конюшне, и через минуту все как один поскакали за Большим Джерри и исчезли вдали.

Вокруг воцарилась глубокая тишина.

— Наконец-то! — сказала мама.

Они увидели, как папа вышел из лавки и зашагал к столовой. Десятник Фред вышел ему навстречу. Они немножко постояли и поговорили, а потом Фред пошел в конюшню, оседлал свою лошадь и галопом поскакал на запад.

Папа ухмыльнулся. Мама сказала, что не видит во всем этом ничего смешного.

— Молодец Большой Джерри! — со смехом проговорил папа. — Бьюсь об заклад, что он увел их безобразничать куда-нибудь подальше отсюда.

— Куда? — резко спросила мама.

Папа перестал смеяться.

— В лагере Стеббинса начался бунт. Там собираются рабочие из всех лагерей. Ты права, Каролина. Тут не до смеху.

Весь день в лагере стояла тишина. Лора с Мэри не пошли гулять. Никто не знал, что могло случиться в лагере Стеббинса и когда эта грозная толпа вернется обратно. Взгляд у мамы весь день был озабоченный, губы плотно сжаты, и время от времени она вздыхала, сама того не замечая.

Когда стемнело, рабочие вернулись. Однако в лагерь они въехали спокойнее, чем из него выехали. Они поужинали в столовой и улеглись спать в бараке.

До прихода папы Лора и Мэри не спали. Тихонько лежа в постели, они слушали, как за освещенной лампой занавеской папа разговаривал с мамой.

— Теперь не о чем больше тревожиться, Каролина. Все устали и успокоились. — Папа зевнул и присел, чтобы снять сапоги.

— Что они там натворили, Чарльз? Никто не пострадал? — спросила мама.

— Они вздернули кассира, — сказал папа, — а одного человека сильно избили. Потом его уложили в фургон для перевозки леса и поехали на восток искать доктора. Успокойся, Каролина. Мы должны благодарить судьбу за то, что так дешево отделались. Всё уже позади.

— Я не могу успокоиться, пока все это не кончится, — призналась мама. Голос у нее дрожал.

— Не надо расстраиваться, — сказал папа. — Ничего страшного нет. Насыпь почти готова, скоро все эти лагеря закроются и переедут в другое место, а будущим летом мы уже устроимся на своем участке.

— Когда ты его выберешь? — спросила мама.

— Как только закроются лагеря. Ты же знаешь, что я ни на минуту не могу оставить лавку.

— Да, Чарльз. А что сделали с теми людьми, которые… убили кассира?

— Его не убили, — сказал папа. — Дело было так. В лагере Стеббинса всё устроено точно так же, как здесь — контора находится в пристройке, и в нее можно пройти только через дверь в задней стене лавки. Другой двери там нет. Кассир сидел с деньгами в конторе за запертой дверью. Жалованье он выдавал через маленькое окошко рядом с дверью.

У Стеббинса жалованье получают триста пятьдесят человек, и все они, как и наши, хотели получить свои деньги по сегодняшний день. А когда им заплатили только по пятнадцатое, подняли шум. Почти у всех есть пистолеты. Они собрались в лавке и угрожали разнести ее в щепы, если им не заплатят всё сполна.

Началась потасовка, двое рабочих заспорили, и один ударил другого тяжелой гирей по голове. Тот рухнул наземь, его вытащили на улицу, но никак не могли привести в чувство.

Тогда толпа раздобыла веревку и бросилась ловить человека, который его ударил. Его загнали в болото, проискали там до полудня, но, к счастью, так и не нашли, потому что болотная трава была выше их голов, а его следы они наверняка сами затоптали. Когда толпа вернулась в лавку, дверь была заперта на замок, а того, кого ударили гирей, уже увезли на восток.

К этому времени в лагере Стеббинса собралось множество людей из всех окрестных лагерей. Они съели всё, что было в столовой, напились пьяными и принялись колотить в запертую дверь лавки, требуя, чтобы кассир открыл и заплатил им жалованье, но он им не отвечал.

Толпа из тысячи пьяных мужчин — штука опасная. Кто-то схватил веревку, заорал: «Повесить кассира!», и вся толпа подхватила: «Повесить его! Повесить!»

Двое рабочих забрались на крышу пристройки и пробили в дранке дыру. Конец веревки спустили с крыши, и вся толпа в него вцепилась, а те двое, что были на крыше, спрыгнули в контору и надели петлю на шею кассиру.

— Хватит, Чарльз. Девочки не спят, — сказала мама.

— Чепуха, ничего страшного не случилось, — сказал папа. — Они вздернули его наверх разок-другой, и он сдался.

— Значит, они его не повесили?

— Нет, он даже не очень сильно ушибся. Кто-то попытался высадить дверь лавки, но лавочник ее отпер, и тогда те, кто был в конторе, разрезали веревку и спустили кассира на пол. Он открыл окошко и заплатил каждому рабочему столько, сколько тот требовал. Многие рабочие из других лагерей ворвались в лавку и тоже получили деньги. О чеках никто не заботился.

— Как ему не стыдно! — вскричала Лора. Папа отдернул занавеску, но, не давая ни ему, ни маме вставить ни слова, Лора продолжала: — Зачем он это сделал? Я бы ни за что этого не сделала! Ни за что!

— Чего бы ты не сделала? — спросил папа.

— Я бы им не заплатила! Они бы меня не заставили! Тебя же они не заставили! — возмущалась Лора, стоя на коленях в постели и сжав кулаки.

— Та толпа была больше нашей. И у кассира не было Большого Джерри, который пришел бы ему на помощь, — объяснил папа.

— Но ты бы всё равно им не заплатил, — твердила Лора.

— Тш-ш! — остановила их мама. — Вы разбудите Грейс. Очень хорошо, что у кассира хватило ума отдать им деньги. Живая собака лучше мертвого льва.

— Нет, мама! Ты не можешь так думать! — прошептала Лора.

— Я думаю, что нельзя играть с огнем. Спите, девочки, — сказала мама.

— Скажи, пожалуйста, папа, — шепотом проговорила Мэри, — как он мог им заплатить? Откуда взялись деньги, если он уже выплатил им всё, что у него было?

— В самом деле, откуда он их взял? — спросила мама.

— Из лавки. Лавка там большая, и рабочие успели потратить там почти все свое жалованье, — сказал папа. — А теперь, девочки, послушайтесь маму и ложитесь спать.

Пока мама не задула лампу, Мэри с Лорой тихонько шептались под одеялом. Мэри сказала, что хотела бы вернуться на Тенистый Ручей. Лора ничего на это не ответила. Ей нравилось, что вокруг их маленькой хижины простирается огромная дикая прерия. Сердце у нее билось сильно и громко, а в ушах снова звучал злобный рев толпы и холодный голос папы: «Не подходите слишком близко». Потом она вспомнила потных людей и потных лошадей, которые строили железную дорогу. Они двигались в тучах пыли ровно и слаженно, словно в такт неведомой музыке. Нет, ей никогда не захочется обратно на Тенистый Ручей.

Крылья над Серебряным озером

Похолодало, и в небе появилось множество больших птиц. Куда ни глянь — с востока на запад, с севера на юг, — везде, сколько видит глаз, в голубом небе, размахивая крыльями, носились птицы.

Вечером они спускались с неба, чтобы отдохнуть на водах Серебряного озера.

Там были большие серые гуси. Там были белоснежные казарки, которые казались полосками снега на кромке берега. Там были всевозможные утки — большие кряквы с переливчатыми лиловыми и зелеными крыльями, с черно-серыми спинками и красными головами; были чирки, попадались также цапли, пеликаны, журавли и много разных других — папа даже не знал, как они называются. Словно тысячи перчинок, воду густо усыпали маленькие черные нырки. Когда щелкал выстрел, они вниз головой бросались в воду, в один миг исчезали в глубине и могли очень долго там оставаться.

Птицы переговаривались на разные голоса, а потом устраивались на отдых. На долгом пути с севера на юг за ними все время гналась зима. Они знали об этом и потому вылетали пораньше, чтобы по дороге отдохнуть. Всю ночь они спали на воде, как на мягкой постели, а с рассветом взмывали в небо и на своих сильных крыльях плыли дальше на юг.

Однажды папа принес с охоты огромную белоснежную птицу.

— Мне очень жаль, Каролина, — огорченно сказал он. — Если б я знал, что это лебедь, я не стал бы в него стрелять. Я не знал, что лебеди летают.

— Теперь уж ничего не поделаешь, Чарльз, — сказала мама.

Все с сожалением рассматривали прекрасную, белую как снег птицу, которая никогда больше не будет летать.

— Пойдемте, — сказала мама. — Я ощиплю перья, а ты, Чарльз, сними кожу, и мы высушим ее вместе с лебединым пухом.

— Этот лебедь больше меня, — сказала Кэрри.

Когда папа измерил убитого лебедя, оказалось, что между концами его белых крыльев целых восемь футов[3].

В другой раз папа подстрелил пеликана и принес показать маме. Он открыл его длинный клюв, и из кожаного мешка под клювом вывалилась куча дохлой рыбы. Мама сразу прижала к носу фартук, Кэрри с Грейс тоже быстро заткнули себе носы.

Некоторые рыбы были еще свежие, а другие уже давным-давно издохли. Пеликаны для еды не годятся, а их перья так пахнут гнилой рыбой, что ими нельзя набивать подушки.

Папа подстреливал столько гусей и уток, сколько семья могла съесть, и лишь иногда убивал ястреба, потому что ястребы охотятся на других птиц. Каждый день мама и Лора ощипывали уток и гусей, которых папа приносил на обед.

— У нас наберется скоро достаточно перьев на вторую перину, — сказала как-то мама Лоре. — Вы с Мэри этой зимой тоже будете укрываться периной.

Все эти золотые осенние дни в небе было полно птичьих крыльев: и внизу, над голубой водой Серебряного озера, и высоко в голубом воздухе. Крылья уносили казарок, уток, гусей, пеликанов, журавлей, чирков, лебедей и чаек на зеленые поля далекого юга.

И улетающие птицы, и золотая осень, и утренние заморозки — всё это вызывало у Лоры желание куда-нибудь уехать. Она не знала куда, ей просто хотелось уехать.

— Поедем на Запад, — сказала она однажды вечером после ужина. — Почему мы не можем уехать вместе с дядей Генри?

Дядя Генри, Луиза и Чарли заработали достаточно денег, чтобы уехать на Запад. Но они собирались вернуться в Большие Леса, продать там свою ферму, а весной забрать тетю Полли и уже тогда всей семьей ехать на Запад, в Монтану.

— А мы почему не можем уехать? — спросила Лора. — Ты ведь заработал триста долларов, папа. И у нас есть лошади и фургон. Поедем на Запад!

— Что ты говоришь, Лора! Почему… — продолжать мама не могла.

— Да, я понимаю, Бочоночек, — ласково сказал папа. — Мы с тобой хотим летать свободно, как птицы. Но я уже давно обещал вашей маме, что вы, девочки, будете учиться в школе. Нельзя одновременно ходить в школу и ехать на Запад. Когда здесь построят город, в нем будет школа. Я возьму участок, а вы пойдете в школу.

Лора посмотрела на маму, потом снова на папу и поняла, что именно так оно и будет — папа останется на участке, а она пойдет в школу.

— Когда-нибудь ты будешь мне благодарна, Лора. И ты тоже, Чарльз, — мягко сказала мама.

— Я на все согласен, лишь бы ты была довольна, Каролина, — сказал папа. Это была правда, но он все равно хотел уехать на Запад.

Лора принялась мыть посуду, а папа продолжал:

— Ты ведь знаешь, Лора, что мама была учительницей, и ее мама тоже была учительницей. Мама мечтает о том, чтобы одна из вас стала учительницей в школе, и я думаю, что это будешь ты. Поэтому тебе нужно получить образование.

У Лоры защемило сердце. Она ничего не сказала. Она знала: папа с мамой мечтали, что учительницей будет Мэри, и Мэри тоже об этом мечтала. Но теперь Мэри не сможет учить детей. «А я… я не хочу! Я не хочу! Я не могу!» — в отчаянии думала Лора. Но потом она твердо сказала себе: «Ты должна».

Она не может огорчить маму. Она должна слушаться папу. Значит, когда она вырастет, ей придется стать учительницей. Другого способа зарабатывать деньги для нее нет.

Лагерь закрывается

Под бледным осенним небом переливалась мягкими оттенками коричневых тонов вся огромная прерия. Стебли трав стали золотистыми, а их листья окутали землю светло-коричневым, рыжеватым, теплым коричневато-серым покровом. И только болота еще темнели зеленью. Птиц осталось совсем мало, и они очень торопились. Когда садилось солнце, высоко в небе над Серебряным озером нередко замедляла свой полет какая-нибудь длинная стая. Птицы озабоченно перекликались, но вместо того, чтобы спуститься отдохнуть и поесть на воде, усталый вожак уступал свое место другому, и вся стая устремлялась дальше на юг. Зимняя стужа их уже нагоняла, и на отдых времени не оставалось.

Морозными утрами и зябкими вечерами Лора и Лина, отправляясь доить коров, плотно укутывали головы платками и закалывали их булавками под подбородком. Голые ноги мерзли, ветер щипал девочек за нос, но когда они, усевшись на корточки, начинали доить теплых коров, прикрыв платками ноги, то быстро согревались и заводили песню:

— Ты куда, красотка, собралась чуть свет?

— Подоить корову, сэр, — красотка в ответ.

— Можно мне с тобою, красотка, мой свет?

— Как вы, сэр, хотите, — красотка в ответ.

— А твое приданое — велико иль нет?

— Лицо — мое приданое, — красотка в ответ.

— Если так — то свататься мне к тебе не след…

— Разве кто вас просит, сэр? — красотка в ответ.

— Мы теперь, наверно, долго не увидимся, — сказала однажды вечером Лина.

Работы по прокладке насыпи у Серебряного озера подходили к концу. Завтра утром Лина, Джин и тетя Дора уезжают. Они двинутся в путь еще до рассвета, потому что едут в трех больших фургонах, доверху нагруженных товарами из лавки. Они не скажут никому, куда едут, чтобы хозяева не могли их поймать.

— Жаль, что у нас не осталось времени покататься на черных лошадках, — сказала Лора.

— Наплевать! — бесстрашно произнесла нехорошее слово Лина. — Я рада, что лето кончилось! Терпеть не могу жить в домах. — Размахивая молочным ведром, она нараспев проговорила: — Прощай стряпня, прощай грязная посуда, прощай уборка! Тра-ля-ля! — а напоследок добавила: — До свидания. Вы тут небось на всю жизнь останетесь.

— Наверно, да, — грустно отвечала Лора. Лина, конечно, едет на Запад. Может, даже в Орегон. — Ну что ж, до свидания!

На следующее утро оставшаяся в одиночестве Лора доила свою одинокую корову. Тетя Дора уехала на фургоне с овсом из фуражного склада. В фургоне Лины были сложены товары из лавки, а фургон Джина был нагружен плугами и волокушами. Дядя Хайрем поедет вслед за ними, как только рассчитается с хозяевами.

— Я думаю, что Хайрем на этот раз задолжал им много денег — ведь все эти товары записаны на его счет, — сказал папа.

— Почему ты его не остановил? — озабоченно спросила мама.

— Это не мое дело, — отвечал папа. — Мне было велено давать подрядчику всё, что он хочет, и записывать это на его счет. Не беспокойся, Каролина! Он ничего не украл. Он не увез с собой больше того, что ему причиталось за работу здесь и в лагере на реке Сиу. Хозяева обсчитали его там, а он свел с ними счеты здесь. Теперь они квиты. Вот и всё.

— Может быть, — вздохнула мама, — но я буду очень рада, когда этих лагерей больше не будет, а мы наконец устроимся.

Каждый день в лагере было шумно — рабочие получали последнее жалованье и уезжали. Фургон за 'фургоном отправлялись на восток. С каждой ночью лагерь пустел.

Однажды утром дядя Генри с Луизой и Чарли двинулись в долгий путь к Висконсину, чтобы продать свою ферму. В столовой и в спальном бараке никого не осталось, лавка была пуста, и папа ждал только приезда контролера из железнодорожной компании, который должен проверить его конторские книги.

— Нам придется перезимовать где-нибудь на Востоке, — сказал он маме. — В этой хижине слишком тонкие стены. Даже если бы нам разрешили здесь остаться и если бы у нас был уголь, мы бы тут всё равно замерзли.

— Но ведь ты еще не выбрал себе гомстед, Чарльз, — сказала мама, — и если до весны нам придется потратить весь твой заработок…

— Всё так, но что нам остается делать? Я, конечно, могу до отъезда найти участок и будущей весной его зарегистрировать. Может быть, летом мне удастся заработать на жизнь и на лес для постройки хижины. Конечно, можно сделать хижину из дерна, но даже в этом случае до весны у нас уйдут все деньги, особенно при здешних ценах на съестные припасы и уголь. Нет, лучше нам перезимовать на Востоке.

Как трудно людям добиться своей цели! Напрасно Лора пыталась приободриться, ничего у нее не получалось. Она не хотела снова ехать на Восток. Они с таким трудом добрались до Серебряного озера, и ей ужасно не хотелось возвращаться. Но раз надо, значит, надо. Будущей весной они начнут все сначала. От жалоб легче не станет.

— Ты нездорова, Лора? — спросила ее мама.

— Нет, нет! — отвечала Лора, но на душе у нее было тяжело и мрачно, а от попыток приободриться становилось еще хуже.

Приехал контролер проверять папины конторские книги. Мимо тянулись последние фургоны с Запада. Даже озеро опустело — почти все птицы улетели, и в небе лишь изредка показывалась стайка запоздавших пернатых. Мама с Лорой чинили парусину для обтяжки фургона и пекли хлеб на долгую дорогу.

В этот вечер папа, насвистывая, вышел из лавки и вихрем влетел в хижину.

— Ты бы хотела остаться здесь на зиму, Каролина? В доме землемеров?

— Ах, папа! Неужели это возможно? — вскричала Лора.

— Можно! Если мама согласна. Это хороший, теплый дом, Каролина. Сейчас в лавку заходил старший землемер и сказал, что они собирались остаться здесь на зиму и поэтому запаслись провизией и углем, но если я согласен до весны охранять инструменты компании, то они на зиму уедут. Контролер тоже не против. Старший землемер сказал, что в доме есть мука, бобы, солонина, картофель и даже кое-какие консервы. И уголь тоже. Мы получаем все это бесплатно — только за то, что остаемся здесь на зиму. Мы можем поставить в конюшню лошадей и корову. Я сказал ему, что дам ответ завтра утром. Ну как, что скажешь, Каролина?

Все посмотрели на маму и молча ждали ее ответа. Лора от волнения едва могла усидеть на месте. Остаться у Серебряного озера! Не возвращаться на Восток! Мама огорчилась — ей очень хотелось вернуться на обжитые места. Но она сказала:

— Похоже, что это знак свыше, Чарльз. Ты говоришь, что там есть уголь?

— Без него я бы и не подумал остаться, — отвечал папа. — Уголь там есть.

— Ну что ж, ужин готов, — сказала мама. — Мойте руки и садитесь, пока всё не остыло. Кажется, нам и вправду повезло, Чарльз.

За ужином говорили только о том, как хорошо будет жить в уютном доме. В хижине было холодно, в щели задувал ветер, хотя дверь была закрыта, а в печке горел огонь.

— Подумать только — у нас будет запас провизии на всю зиму. Словно мы богачи, правда, мама?

— И к тому же до весны мы не потратим ни цента, — добавил папа.

— Да, Лора, — улыбнулась мама. — Ты прав, Чарльз, конечно, мы должны остаться.

— Я не совсем уверен в этом, Каролина, — отозвался папа. — Может, этого не стоит делать. Насколько я знаю, ближе Брукинса здесь нет ни одной живой души. А это целых шестьдесят миль. Если что случится…

Внезапный стук в дверь заставил всех вздрогнуть. В ответ на папино приглашение войти в дверях показался какой-то высокий человек. Он был укутан в толстые куртки и шарф. У него была короткая черная борода, красные щеки и черные глаза, как у того маленького индейчонка с Индейской Территории, которого Лора запомнила на всю жизнь.

— Хелло, Боуст! — сказал папа. — Садитесь поближе к огню, на дворе сегодня прохладно. Это моя жена и дочки. Мистер Боуст зарегистрировал здесь гомстед. Он работал на строительстве насыпи.

Мама подвинула мистеру Боусту стул к печке, он сел и протянул замерзшие руки к огню. Одна рука у него была забинтована.

— Вы поранили руку? — озабоченно спросила мама.

Слегка растянул, но тепло пойдет ей на пользу, — ответил мистер Боуст и, обернувшись к папе, продолжал: — Мне требуется помощь, Инглз. Вы помните лошадей, которых я продал Питу? Часть денег он мне заплатил, а остальное обещал отдать со следующей получки. Но он всё время откладывал, а теперь, по-моему, сбежал вместе с лошадьми. Я бы погнался за ним и отобрал всю упряжку, но к нему приехал сын, и они могут затеять драку. Я не хочу связываться сразу с двумя буянами, тем более что у меня повреждена рука.

— Здесь еще достаточно народу, чтобы с ними справиться, — сказал папа.

— Не в этом дело, — возразил мистер Боуст. — Я не хочу неприятностей.

— Чем же я могу вам помочь? — спросил папа.

— Я вот что думаю. Здесь нет никакого суда, никакого способа истребовать долг, нет ни полиции, ни даже окружных властей. Но может, Пит этого не знает.

— Вот оно что! Вы хотите, чтобы я составил какие-нибудь бумаги и вручил их ему?

— У меня есть человек, который может прикинуться шерифом и привезти ему бумаги, — сказал мистер Боуст.

Глаза у него засверкали, как у папы, но только у папы глаза были большие и голубые, а у мистера Бо- уста — маленькие и черные, и сверкали они — совсем по-другому.

— Папа громко засмеялся и хлопнул себя по колену.

Это будет неплохая шутка! К счастью, у меня осталось несколько листов гербовой бумаги. Я составлю вам документ, Боуст. Сходите и приведите сюда своего шерифа.

Мистер Боуст быстро вышел, а мама с Лорой торопливо убрали посуду. Папа присел к столу и стал писать что-то на большом листе бумаги с красными полосками на полях.

— Всё в порядке! — сказал он наконец. — Вид у нее важный, и готова она как раз вовремя.

Мистер Боуст уже стучал в дверь. С ним пришел какой-то человек в толстом пальто и в шапке, нахлобученной по самые глаза. Шарф обматывал его шею и закрывал рот.

— Вот вам судебная повестка, шериф, — сказал папа. — Вручите повестку и возвращайтесь либо с деньгами, либо с лошадьми. Не забудьте предупредить, что судебные издержки будут отнесены на его счет!

Все трое разразились таким хохотом, что задрожали стены хижины.

Папа оглядел шапку и шарф, скрывавшие лицо самозваного шерифа.

— Вам повезло, что ночь такая холодная, шериф! — заметил он.

Когда пришельцы закрыли за собой дверь, папа сказал маме:

— Бьюсь об заклад, что это был старший землемер! — С этими словами он снова захохотал и хлопнул себя по бедру.

Ночью Лору разбудили голоса папы и мистера Боуста. Стоя у дверей, мистер Боуст говорил:

— Я увидел у вас в окне свет и зашел сказать, что дело в шляпе. Пит так перепугался, что готов был вернуть и лошадей и деньги. Этот жулик не зря боится правосудия. Вот вам издержки, Инглз. Землемер ничего не взял — говорит, что за такую потеху еще и приплатить можно.

— Оставьте себе его долю, а я возьму свою, — сказал папа. — Надо поддержать честь этого суда!

Мистер Боуст расхохотался. Он смеялся так заразительно, что мама, Лора и Мэри тоже не смогли удержаться от смеха, а папин смех звучал словно звон больших колоколов, и от него всем становилось тепло и весело.

— Тише, вы разбудите Грейс, — сказала мама.

— Что случилось? — спросила Кэрри, проснувшись от смеха мистера Боуста, и тоже рассмеялась.

— Над чем же ты смеешься? — спросила ее Мэри.

— Когда мистер Боуст хохочет, можно умереть со смеху, — отвечала Кэрри.

Утром мистер Боуст пришел к завтраку. Лагерь снялся с места, и поесть было негде. Землемеры утром уехали на Восток в своей коляске, и фургон с последними рабочими двинулся следом. Мистер Боуст уезжал последним. Ночью он застудил руку, и она сильно болела, но он все равно решил ехать. Он торопился в Айову на собственную свадьбу.

— Если вы останетесь тут на всю зиму, я привезу сюда Элли, и мы тоже тут перезимуем. Нужно только успеть обернуться до холодов.

— Мы будем очень рады, если вы приедете, Боуст, — сказали папа с мамой.

Мистер Боуст уселся в свой фургон, и вся семья смотрела ему вслед, пока стук колес не замер вдали на дороге, ведущей к Востоку.

Теперь вся прерия опустела, и даже в холодном небе не осталось ни единой птичьей стаи.

Как только фургон мистера Боуста исчез из виду, папа запряг лошадей и подогнал свой фургон к дверям хижины.

— Собирайся, Каролина! — крикнул он. — В лагере не осталось ни души, и нам пора переезжать!

Дом землемеров

Упаковывать вещи не было нужды, потому что дом землемеров стоял на северном берегу озера, всего в полумиле от хижины. Лоре не терпелось на него взглянуть. Когда она помогла аккуратно уложить все вещи, а Мэри, Кэрри и мама с Грейс уселись в фургон, Лора спросила папу:

— Можно я побегу вперед?

— He думаешь ли ты, Чарльз… — начала мама.

— Ничего с ней не случится, — сказал папа. — Она всю дорогу будет у нас на виду. Беги вдоль берега, Бочоночек, а ты, Каролина, и оглянуться не успеешь, как мы приедем.

Лора помчалась вперед. Концы платка развевались у нее за спиной, а холодный ветер бил прямо в лицо. Сначала она продрогла, но вскоре согрелась, кровь быстро побежала по жилам, и сердце громко застучало.

Она миновала место, где стоял лагерь. Под ногами была твердая, плотно утоптанная земля, покрытая затвердевшей мертвой травой. Нигде не было ни души. Все уехали. Кругом не осталось ничего, кроме необъятной прерии, огромного ясного неба и чистого свежего ветра.

Фургон остался далеко позади. Лора оглянулась, и папа помахал ей рукой. Она остановилась, услышала, как в траве шумит ветер, а в озере плещется вода, и вприпрыжку поскакала по низкорослой прибрежной траве. Хочешь — кричи сколько влезет. Здесь никого нет. И Лора закричала:

— Это всё наше! Наше!

Ей казалось, что она орет во всё горло, но крик был еле слышен. Может, его уносило ветром, а может, пустынная земля и небеса не позволяли нарушать свой покой.

Сапоги землемеров протоптали в траве тропинку. Лориным босым ногам тропинка казалась ровной и мягкой. Лора пригнула голову навстречу ветру и торопливо зашагала вперед — хорошо бы одной осмотреть дом землемеров.

Дом вырос перед ее глазами неожиданно. Это был большой настоящий двухэтажный дом с застекленными окнами. Он был обит досками, поставленными сверху вниз, а щели, как и говорил папа, были заделаны деревянными планками. Дерево выгорело на солнце до всевозможных оттенков желтого и серого цвета. Дверь с фарфоровой ручкой вела в пристройку.

Приоткрыв дверь, Лора заглянула внутрь. Потом толкнула дверь и вошла. Пол в доме был дощатый. По доскам ходить босиком не так приятно, как по земляному полу их хижины, но зато деревянный пол легче держать в чистоте.

Огромный пустой дом, казалось, прислушивался и чего-то ждал. Может, он даже догадывался, что Лора в него вошла, но еще не решил, как с ней быть. Поживем — увидим. Ветер, печально посвистывая, бился о стены, но оставался снаружи. Лора на цыпочках прошла по пристройке, открыла дверь в дальнем ее конце и заглянула в большую комнату. Внутри дощатые стены не выгорели и оставались желтыми, а лучи солнца, проходя в западное окно, желтыми полосами ложились на пол. Из восточного окна возле передней двери лился прохладный свет. Землемеры оставили в доме свою печку! Печка была больше той, которую мама привезла с Тенистого Ручья, у нее было шесть конфорок и две духовки с дверцами. Печка вместе с трубой стояла там, где ей и полагалось быть.

В задней комнате было три двери. Все они были закрыты. Лора на цыпочках прошла по широкому полу и открыла одну дверь. За дверью оказалась маленькая комнатка с окном и кроватью.

Осторожно открыв среднюю дверь, Лора очень удивилась: прямо перед ней уходила вверх лестница шириной как раз с эту самую дверь. Высоко у себя над головой Лора увидела нижний скат косой крыши, а когда она поднялась на несколько ступенек, перед ней открылся просторный чердак, вдвое больший, чем большая комната внизу. Всё это пустое помещение под крышей освещалось двумя окнами в боковых стенах.

Она осмотрела уже три комнаты, но ведь здесь еще одна дверь. Лора подумала, что раз землемерам требовалось столько места, их, наверное, было очень много. В таком большом доме ей еще никогда не приходилось жить.

Лора отворила третью дверь и от изумления так завизжала, что притихший дом с перепугу вздрогнул. Перед ее глазами открылась настоящая маленькая лавка. По стенам небольшой комнатки сверху донизу тянулись полки, уставленные тарелками, кастрюлями, сковородками, банками и коробками, а под полками стояли всевозможные ящики и бочки.

Первая бочка была почти доверху полна пшеничной мукой. Во второй находилась кукурузная мука. Третья была плотно закрыта крышкой, а внутри плавали в коричневом рассоле куски жирной белой свинины. Лора в жизни не видывала столько солонины сразу. Кроме того, она обнаружила деревянный ящик сухих галет, ящик с большими ломтями соленой рыбы, большую коробку сушеных яблок, два полных мешка картошки и большой мешок с бобами.

Когда фургон подъехал к дому, Лора выскочила из дверей с криком:

— Мама, иди скорей сюда! Посмотри! Здесь столько всего! И большущий чердак, Мэри! И печка, и галеты, сухие галеты!

Мама осмотрела весь дом и осталась очень довольна.

— Здесь очень хорошо. И так чисто. Мы можем сразу устроиться. Принеси мне метлу, Кэрри.

Папе даже не пришлось устанавливать печь. Он отнес мамину печку в пристройку позади задней двери, где лежал уголь. Пока он разводил огонь, остальные расставили в большой комнате стол и стулья. Мэрину качалку мама придвинула к открытой дверце духовки. От добротной печи уже веяло жаром. Мэри сидела в теплом углу, держа на коленях Грейс и стараясь развлечь ее, чтобы она не мешала маме и Лоре с Кэрри.

Мама постелила постель на кровати в спальне, развесила на гвоздях, вбитых в стенку, свою и папину одежду и аккуратно прикрыла ее простыней. Наверху на просторном низком чердаке Лора с Кэрри постелили постели себе и Мэри, повесили одежду, расставили ящики со своими вещами и спустились вниз помочь маме с ужином. Папа вошел в комнату с большим плоским ящиком в руках.

— Для чего тебе ящик, Чарльз? — спросила мама.

— Это будет кроватка для Грейс.

— Подумать только! Это единственная вещь, которой нам не хватало! — радостно воскликнула мама. — Ящик такой низенький, что днем его можно задвигать под нашу кровать.

Переезд был закончен.

Ужин превратился в настоящий пир. Красивые тарелки землемеров придали столу веселый праздничный вид. Благодаря маринованным огурчикам из банки, оставленной землемерами, разогретая жареная утка с жареной картошкой стала гораздо вкуснее. А когда все было съедено, мама пошла в чулан и вынесла оттуда…

— Угадайте, что я принесла? — спросила она и, не дожидаясь ответа, поставила перед каждым по блюдечку с консервированными персиками и парой галет. — Сегодня мы снова живем в настоящем доме и должны это отпраздновать.

Как хорошо ужинать в просторной комнате с деревянным полом, с застекленными окнами, в которых отражается черная ночь! Девочки медленно-премедленно съели гладкие прохладные персики, вычерпали сладкий золотистый сироп и старательно облизали ложки.

После ужина они быстро собрали тарелки, вымыли их в удобном чулане, опустили откидные доски стола, застелили его красной клетчатой скатертью и поставили посередине горевшую ярким пламенем лампу. Мама уселась в качалку, посадила себе на колени Грейс, а папа сказал:

— В такой вечер человеку нужна музыка! Принеси мне футляр со скрипкой, Лора!

Он натянул струны, настроил скрипку и натер канифолью смычок. Зимние вечера, когда папа играл на скрипке, наступили снова. Папа окинул взглядом всю семью и добротные стены уютного дома.

— Надо подумать, из чего бы сделать занавески, — сказала мама.

— Разве ты не понимаешь, Каролина, что до наших ближайших соседей на востоке шестьдесят миль, а на западе — сорок? А зимой они могут перебраться еще дальше. В нашем распоряжении весь мир! Сегодня я видел только одну стаю диких гусей, и та на большой высоте быстро улетала прочь. Они даже не остановились на озерах, им не до того! Они торопились на юг. Похоже, что это последняя в нынешнем году. Гуси — и те нас покинули.

Смычок коснулся скрипки. Папа заиграл, и Лора тихонько запела:

Завывал темной ночью ветер

Средь глухих торфяных полей,

В эту полночь Мэри с младенцем

Добрела до отцовских дверей.

— О отец, прости! Заклинаю!

Пощади, впусти, пожалей!

А иначе умрет мой сыночек

Посреди торфяных полей!

Но отец не внял ее стонам,

И не скрипнули петли дверей,

Мрачно колокол бил,

Пес заливисто выл

Вместе с ветром глухих полей…

Вдруг папа замолчал и воскликнул:

Это неподходящая песня! О чем я только думал? Вот что нам надо спеть!

Скрипка весело запела, папа запел вместе с ней, а Лора, Мэри и Кэрри во весь голос подпевали:

Исходил я по свету немало дорог,

Видел горе и всё такое,

И я знаю, что ждет счастливый итог

Тех, кто правит своим каноэ.

Я довольствуюсь тем, что дает судьба —

Оттого и душа в покое.

Океана жизни я не страшусь,

Пока правлю своим каноэ.

Возлюби других, как себя самого —

И воздастся за это вдвое.

Слез напрасных не лей, сам себя не жалей —

Правь без страха своим каноэ!

— Вот это мы и будем делать всю нынешнюю зиму, — сказал папа. — Впрочем, мы и раньше не раз так поступали, правда, Каролина?

— Да, Чарльз, — согласилась мама. — Но мы не всегда жили в таком уютном доме с такими большими запасами.

— Мы тут будем как сыр в масле кататься, — сказал папа, настраивая скрипку. — Я перетащил мешки с овсом на одну сторону конюшни, чтобы расчистить место для лошадей и коровы. У них будет теплый уютный хлев и вдоволь корма. Да и у нас тоже есть все, что душе угодно.

Потом папа снова заиграл на скрипке. Он играл одну за другой джиги, шотландские танцы и марши. Мама уложила Грейс в кроватку, закрыла дверь в спальню и уселась в свою качалку. Дом был наполнен музыкой. Никто и не вспоминал, что пора спать. Ведь это был их первый вечер в новом доме, где они остались совсем одни среди пустынной прерии.

Наконец папа уложил скрипку в футляр, и в ту минуту, когда он закрывал крышку, в ночи раздался долгий, печальный, одинокий вой. Казалось, кто-то выл совсем рядом.

Лора вскочила со стула. Мама кинулась успокаивать плачущую Грейс. Кэрри побледнела и застыла на месте, широко раскрыв испуганные глаза.

— Это… это просто волк, Кэрри, — успокаивала ее Лора.

— Полно, полно, — сказал папа. — Можно подумать, будто вы никогда не слыхали волчьего воя. Не волнуйся, Каролина, хлев надежно заперт.

Последний человек уезжает

Следующее утро выдалось солнечным, но дул холодный ветер, и в воздухе чувствовалось приближение бури. Папа накормил животных и, вернувшись в дом, грел руки возле печки, а мама с Лорой собирали завтрак, когда послышался стук фургона.

Фургон остановился у дверей, сидевший в нем человек что-то крикнул, и папа вышел во двор. Из окна было видно, что они стоят и разговаривают на холодном ветру.

Не прошло и минуты, как папа вернулся в дом, торопливо надел пальто, рукавицы и сказал:

— Оказывается, у нас есть сосед, о котором я вчера даже не знал. Одинокий больной старик. Я сейчас поеду к нему, а когда вернусь, все вам расскажу.

Он уехал на фургоне с незнакомцем и через некоторое время вернулся домой пешком.

— Бр-р-р! Сильно похолодало, — сказал он, сбросил на стул пальто и рукавицы и, разматывая шарф, нагнулся над печкой, чтобы согреться. — Мы сделали доброе дело. Этот погонщик уезжал последним. Всю дорогу от реки Джим он не встретил ни живой души. Все, кто жили вдоль железнодорожной линии, снялись с места — и уехали. Вчера вечером, когда уже стемнело, он увидел свет милях в двух к северу от насыпи и поехал туда, надеясь найти дом, где можно переночевать.

И вот, Каролина, он нашел участок с хижиной и старика, который жил совсем один. Старика зовут Вудворт. У него чахотка, и он приехал сюда лечиться чистым воздухом прерии. Он провел на своем участке все лето и собирался остаться на всю зиму.

Он очень ослабел, и погонщик стал уговаривать его уехать. Сказал Вудворту, что это его последняя возможность, но тот и слушать не хотел. Поэтому, завидев утром дым из нашей трубы, погонщик решил заехать посмотреть, нет ли тут кого-нибудь, кто поможет ему разубедить старика.

Знаешь, Каролина, от этого старика остались только кожа да кости. Но он твердо решил тут вылечиться. Говорит, доктор рекомендовал ему воздух прерий как самое верное средство от чахотки.

— Люди едут сюда лечиться со всего света, — сказала мама.

— Да, так-то оно так, жизнь в этих прериях единственный способ вылечить чахотку. Но ты бы только на него посмотрела, Каролина. Ему никак нельзя оставаться одному в пятнадцати милях от ближайшего соседа. Ему надо жить со своей семьей.

Как бы там ни было, мы с погонщиком собрали его вещи и вместе с ним погрузили в фургон. Он был легкий, как пушинка — вроде нашей Кэрри. Под конец он даже обрадовался, что уезжает. Ему будет намного лучше на Востоке с родными.

— Но ведь он замерзнет насмерть в фургоне на таком холоде, — сказала мама, подбрасывая уголь в печку.

— На нем теплое пальто, мы укрыли его одеялами, нагрели мешок овса и положили ему под ноги. Этот погонщик славный малый.

Представив себе, как этот старик уезжает вместе с последним погонщиком, Лора по-настоящему поняла, в каком пустынном месте они остались жить. Чтобы добраться до реки Сиу, требуется два долгих дня, а между рекой Сиу и рекой Джим, кроме них, нет ни живой души.

— Папа, ты видел сегодня утром следы волков? — спросила она.

— Да, их очень много вокруг хлева, — сказал папа. — И очень большие. Не иначе как это бизоньи волки. Но забраться в хлев они не смогли. Все птицы улетели на юг, а антилоп распугали люди, которые строили железнодорожную насыпь, и поэтому волкам тоже придется отсюда уйти. Они не останутся там, где для них нет никакой добычи.

После завтрака папа отправился в хлев, а Лора, закончив работу по дому, закуталась в платок и вышла поглядеть на волчьи следы.

Она еще ни разу не видела Таких огромных глубоких следов. Эти волки, должно быть, очень большие и тяжелые.

— Бизоньи волки — самые большие и свирепые волки из всех, какие водятся в прерии, — сказал ей папа. — Не хотел бы я встретить такого зверя без ружья.

Внимательно осмотрев хлев, он еще крепче прибил к стенам доски и приделал вторую щеколду к двери.

— Если одна сломается, другая не позволит двери открыться, — сказал он.

Лора подавала папе гвозди, которые он забивал в стены. Тем временем пошел снег и подул сильный холодный ветер. Метели этот ветер не предвещал, но все равно так похолодало, что они даже не могли разговаривать.

Сидя за ужином в теплом доме, папа сказал:

— Я думаю, что зимы здесь не очень суровые. Метели, по-моему, бушуют в западной Миннесоте. Мы находимся еще западнее, а люди говорят: три градуса на запад всё равно что один на юг.

После ужина все собрались вокруг теплой печки. Мама тихонько укачивала Грейс, а Лора принесла папе футляр со скрипкой. Вот когда наступили по-настоящему счастливые вечера. Папа запел под торжественные звуки скрипки:

Славься, Колумбия, из году в год!

Славься, возлюбленный

Небом народ!

Нас, молодых и исполненных сил,

Голос свободы объединил.

Были бы братья рядом с тобой —

Будет повсюду мир и покой!

А потом, поглядев на прекрасные невидящие глаза Мэри, которая сидела возле печки в своей качалке, сложив на коленях руки, спросил:

— Какую песню сыграть тебе, Мэри?

— Я бы хотела послушать «Горянку Мэри».

Папа тихонько проиграл один куплет.

— А теперь подпевай, Мэри! — сказал он, и они вместе запели:

Боярышник благоухал

И цвел наш край зеленый,

Когда ее я обнимал

В тени ветвистой кроны…

И был тот миг — как жизни свет,

Разлитый в горней сфере, —

Ведь мне была как свет и жизнь

Нужна горянка Мэри!

— Какая красивая песня, — сказала Мэри, когда последняя нота замерла в тишине.

— Да, очень красивая, но грустная, — сказала Лора. — Мне больше нравится «В гуще ржи».

— Сейчас я ее сыграю, — сказал папа, — но петь будем все вместе.

Все стали весело подпевать:

Вот Илкин парень, — говорят. —

А где же твой, скажи?

А мой — любой, кто той тропой шагает в гуще ржи!

Потом папина скрипка перешла на короткий залихватский ритм, и папа пропел:

Я в кавалерии морской

По-честному служил,

И клюквой своего коня

Развесистой кормил.

Ах, мистер Джинкс! — бегут за мной

Влюбленные девицы. —

Ох, мистер Джинкс! — А я и рад

За ними волочиться!

Папа подмигнул Лоре, и она вслед за скрипкой стала ему вторить:

«Я — миссис Джинкс с Мэдисон-сквер,

Я — лучший пример хороших манер,

Да и муж мой хорош: мистер Джинкс за дебош

Изгнан был из морской кавалерии!

— Лора! — остановила ее мама. — А ты считаешь, что это подходящая песня для девочки, Чарльз?

— Она прекрасно ее исполнила, — возразил папа. — А теперь твоя очередь, Кэрри. Выходи на середину вместе с Лорой и покажи, на что ты у нас способна.

Он показал девочкам, как танцуют польку, а потом заиграл и запел:

Пятка — раз и два — носок:

За шажком идет шажок.

Пятка — раз и два — носок:

За шажком идет шажок.

Пятка — раз и два — носок…

Пап играл все быстрее, и Лора с Кэрри, держась за руки, все быстрее кружились в танце, пока им не стало жарко и они чуть не задохнулись от смеха.

— А теперь попробуем вальс, — сказал папа, и комната наполнилась мягкими плавными звуками, которые лились, словно набегающие друг на друга волны. — Вы просто скользите под музыку, скользите и поворачивайтесь.

Лора с Кэрри весело кружились по комнате. Грейс, сидя на коленях у мамы, не сводила с них больших круглых глаз, а Мэри молча слушала музыку и топот танцующих ног.

— Молодцы, девочки, — сказал папа. — Вы теперь большие, и за зиму вам нужно научиться танцевать.

— Ой, папа, почему ты перестал играть? — воскликнула Лора.

— Довольно, вам давно пора ложиться, — отвечал папа. — До весны у нас будет еще много долгих уютных вечеров.

Когда Лора открыла дверь на лестницу, сверху пахнуло лютой стужей. Она быстро помчалась по ступенькам с горящим фонарем в руках, вслед за ней бежали Мэри и Кэрри. Вокруг печной трубы еще сохранилось тепло от печки, стоящей внизу. Девочки быстро разделись, дрожащими руками натянули на фланелевое белье ночные рубашки, забрались в холодные постели, и Лора задула фонарь.

Мэри и Лора прижались друг к другу и постепенно согрелись. Черная ночная стужа, высокая, как небо, и необъятная, как мир, окутывала дом, и вокруг не было ничего, кроме одинокого ветра.

— Мэри, — прошептала Лора, — по-моему, волки ушли. Я не слышу никакого воя, а ты?

— Надеюсь, что их уже нет, — сонным голосом отозвалась Мэри.

Зимние дни

Становилось все холоднее. Серебряное озеро замерзло. Пошел снег, но ветер все время сдувал его в высокие заросли болотной травы и волнами гонял по низкому берегу.

Прерия тоже замерла, и в бесконечной тишине не было слышно ни звука, кроме свиста ветра.

Лора с Кэрри помогали маме по хозяйству, а Грейс играла в их уютном доме, топоча короткими ножонками по полу. Когда ей надоедало играть, она забиралась на колени к Мэри, потому что это было самое теплое место в комнате, а Мэри всегда рассказывала ей сказки. Под эти сказки Грейс засыпала. Мама укладывала ее в кроватку возле печки, и все уютно устраивались вокруг со своим шитьем, вязанием или вышиванием.

Папа кормил животных и обходил капканы, которые ставил на краю Большого Болота. В пристройке он сдирал шкуры с убитых лисиц, койотов и ондатр и натягивал их на доски сушиться.

В прерии было так пустынно и дул такой холодный ветер, что Мэри совсем не выходила из дома. Она с удовольствием сидела в уютной теплой комнате и аккуратными мелкими стежками что-нибудь шила. Нитку в иголку вдевала ей Лора.

Когда начинало смеркаться, Мэри, продолжая свою работу, говорила Лоре:

— Я могу шить, когда ты уже ничего не видишь, потому что я вижу пальцами.

— Ты всегда шила лучше меня, — говорила ей Лора.

Она тоже любила качаться в кресле, вышивать и беседовать, но шить она терпеть не могла. Ей частенько не сиделось в доме, и она начинала ходить из угла в угол, выглядывала в окна, за которыми вихрем кружились снежинки, и прислушивалась к шуму ветра, пока мама тихим голосом не замечала:

— Я никак не пойму, что с тобой делается, Лора.

Если день выдавался солнечный, Лора, невзирая на холод, непременно выходила погулять. Когда мама отпускала их с Кэрри, они закутывались в пальто, нахлобучивали капюшоны, натягивали варежки и теплые башмаки, завязывали шеи шарфами и бежали на Серебряное озеро. Взявшись за руки, они немного пробегали по берегу, скатывались на гладкий темный лед и со смехом скользили то на одной ноге, то на другой, пока им не становилось жарко.

Это были счастливые дни. Набегавшись по морозу, хорошо возвратиться в уютный теплый дом, поужинать и весь вечер слушать музыку, петь и танцевать. Лора веселилась больше всех.

Однажды, когда за окнами ревел ветер и вихрем кружился снег, папа принес большую квадратную доску, подсел к печке, взял карандаш и разметил ее на квадратики.

— Что ты делаешь, папа? — спросила Лора.

— Потерпи, увидишь.

Папа сунул конец кочерги в печку, раскалил его докрасна и аккуратно выжег дочерна поверхность каждого второго квадратика.

Я сейчас лопну от любопытства, — сказала Лора.

Не обращая на нее внимания, папа вырезал еще двадцать четыре деревянных квадратика. Половину квадратиков он положил на горячую печку и переворачивал, пока они не почернели.

Когда квадратики были готовы, он расставил их на доске, а доску положил себе на колени.

— Ну вот, теперь всё готово.

— Что готово?

— Шашки и шашечная доска. Подвинь сюда свой стул, и я научу тебя играть в шашки.

Лора научилась играть так быстро, что метель еще не успела кончиться, а она уже обыграла папу. Но потом они больше не играли столько партий подряд. Ни мама, ни Кэрри не любили играть в шашки, и поэтому, сыграв разок с Лорой, папа сразу убирал доску.

— Шашки — игра для эгоистов. Ведь в нее могут играть только двое. Неси сюда скрипку, Бочоночек.

Волки на Серебряном озере

Однажды вечером бесконечную белизну прерии осветила ясная серебристая луна, а ветер совсем утих. Под светлым куполом неба простиралась сверкающая морозным блеском белая земля. Лора не могла ничего делать. Ей не хотелось играть ни в какие игры. Она даже не слушала папиной скрипки. Ей хотелось не танцевать, а просто быстро побегать.

— Кэрри! Пойдем кататься по льду! — воскликнула она вдруг.

— Так поздно, Лора? — изумилась мама.

— Но ведь на дворе совсем светло. Почти как днем, — возразила Лора.

— Пускай прогуляются, Каролина, — сказал папа. — Ничего с ними не случится.

— Ну ладно, можете немного побегать, но как только замерзнете, сразу же возвращайтесь.

Лора с Кэрри торопливо надели пальто, варежки, капюшоны и связанные мамой шерстяные чулки. Красные фланелевые панталоны спускались ниже колен, плотно обтягивали чулки и застегивались пуговицами. Фланелевые нижние юбки тоже были толстые и теплые, а платья, пальто, капюшоны и шарфы были шерстяные.

Девочки выскочили из теплого дома на лютую стужу и помчались наперегонки вниз по склону невысокого холма к хлеву, а оттуда по тропинке, которую лошади и коровы протоптали в снегу, когда папа выводил их на водопой к проруби.

— Нельзя подходить близко к проруби, — сказала Лора и повела Кэрри по краю озера. Отойдя подальше, девочки остановились и осмотрелись.

Ночь была такая прекрасная, что у них прямо дух захватило. Огромная круглая луна висела в небе, заливая серебристым сиянием землю. Неподвижная плоская равнина простиралась далеко-далеко вокруг и светилась ярко, словно состояла из мягкого света. Посреди равнины на темной ледяной глади озера сверкала лунная дорожка. Высокие болотные травы черной полосой окаймляли прибрежные сугробы.

Внизу у самого берега притулилась низенькая темная конюшня, а на невысоком холме стоял маленький темный дом землемеров, и желтый свет из его окошка мерцал в темноте.

— Как тихо, — прошептала Кэрри. — Послушай, как тут тихо.

Лора перевела дух. Ей казалось, что она — частичка этой земли, этого бездонного неба и сияющего лунного света. Ей хотелось летать. Но Кэрри была еще маленькая, ей было страшно, и, взяв сестренку за руку, Лора сказала:

— Давай скатимся с горки. Бежим скорей!

Крепко держась за руки, девочки немножко пробежались, а потом скатились на гладкий лед.

— Прокатимся по лунной дорожке, Кэрри! — вскричала Лора.

И они побежали по сверкающей лунной дорожке прямо к свету серебристой луны. Они катились, убегая все дальше от берега, к высоким откосам на другой стороне озера. Порой им казалось, будто они оторвались от земли и куда-то летят, поддерживая друг друга, чтобы не потерять равновесия и не упасть.

Когда до противоположного берега было уже так близко, что девочки почти вошли в тень от его высоких откосов, они остановились. Что-то заставило Лору посмотреть наверх.

Там, на самой верхушке, на фоне яркого лунного света стоял огромный волк!

Он смотрел прямо на Лору. Ветер раздувал волоски на его шкуре, а свет луны, казалось, влетал в них и вылетал обратно на воздух.

— Пошли обратно, — быстро сказала Лора, повернулась и потащила за собой Кэрри. — Я тебя перегоню!

Она бежала, катилась по льду, снова бежала и снова катилась, но Кэрри не отставала.

— Я его тоже видела, — задыхаясь, выговорила Кэрри. — Это был волк?

— Не разговаривай! — отозвалась Лора. — Поторапливайся!

Лора слышала, как их ноги топочут и скользят по льду. Никаких других звуков не было слышно. Девочки молча мчались назад. Только добравшись до тропинки, ведущей к проруби, и взбираясь вверх по склону, Лора оглянулась, но ни на озере, ни на противоположном берегу ничего не увидела.

Ни на секунду не останавливаясь, Лора и Кэрри бегом взобрались на холм, подбежали к дому, через пристройку ворвались в комнату, захлопнули за собой дверь и, задыхаясь, прислонились к дверям.

Папа вскочил со стула.

— Что случилось? Что вас так напугало?

— Это был волк, Лора? — выдохнула Кэрри.

— Да, папа, это был волк, — пролепетала Лора. — Большущий волк! Я боялась, что Кэрри не сможет быстро бежать, но она бежала что есть силы!

— Да уж, оно и видно! — воскликнул папа. — Где этот волк?

— Не знаю. Он ушел.

Мама помогла девочкам раздеться.

— Садитесь и отдохните. Вы совсем запыхались, — сказала она.

— Где был этот волк? — допытывался папа.

— На откосе. На высоком берегу по ту сторону озера, — сказала Кэрри, а Лора согласно кивнула.

— Вы дошли до того берега? — изумленно спросил папа. — И увидев волка, бежали всю дорогу обратно? Я не думал, что вы так далеко уйдете. До того берега добрых полмили.

— Мы шли по лунной дорожке, — сказала Лора.

Папа как-то странно на нее глянул и сказал:

— Да уж, доложу я вам. Я-то думал, что волки ушли. Это было неразумно с моей стороны. Завтра пойду их искать.

Мэри сидела молча, но лицо ее совсем побледнело.

— Ах, девочки! — шепотом проговорила она. — А вдруг бы он вас поймал!

Наконец все оставили в покое Лору с Кэрри, чтобы они отдохнули.

Лора была очень рада, что они сидят в теплой комнате, надежно укрывшись от пустынной прерии. Если бы с Кэрри что-нибудь случилось, она была бы виновата — ведь это она увела сестренку на другой берег озера.

Но ничего не случилось. Лоре казалось, будто она опять видит перед собой огромного волка, а его шкуру, серебристую в лунном свете, раздувает ветром.

— Папа, — тихонько сказала она.

— Что, Лора?

Я надеюсь, что ты не найдешь этого волка.

— Почему? — удивилась мама.

— Потому что он за нами не погнался, а ведь он мог бы легко нас поймать, — отвечала Лора.

Долгий дикий волчий вой раздался и замер в темноте.

В ответ завыл другой волк, а потом снова наступила тишина.

От ужаса у Лоры прямо сердце перевернулось, и она невольно вскочила. К счастью, мама поддержала ее, схватив рукою за плечо.

— Бедная девочка! Неудивительно, что ты так перепугалась, — тихо сказала мама. Она сняла с печки нагретый утюг, плотно обернула его салфеткой и протянула Кэрри. — Пора спать, Кэрри. Согрей себе ноги утюгом. А это для тебя, Лора, — добавила она, заворачивая второй утюг. — Постарайся уложить его посередине, чтобы Мэриным ногам тоже было тепло.

Закрывая за собою дверь на лестницу, Лора услышала, что папа о чем-то серьезно толкует с мамой, но у нее так звенело в ушах, что расслышать его слов она не могла.

Папа находит участок

На следующее утро после завтрака папа взял ружье и ушел. Всё утро Лора ждала, что раздастся выстрел. Она совсем не хотела его услышать, потому что помнила, как волк тихо сидел под луной и как лунный свет серебрился в его густой шкуре.

К обеду папа не вернулся. Прошло много времени после полудня, когда из пристройки наконец послышалось, что он стряхивает с сапог снег. Он вошел в комнату, прислонил ружье к стене, повесил на гвоздь пальто и шапку, а варежки прицепил к веревке за печкой. Потом вымыл лицо и руки в жестяном тазу, стоявшем на скамейке, и причесал волосы и бороду перед маленьким зеркальцем.

— Прости, что я опоздал к обеду, Каролина, — сказал он. — Я зашел дальше, чем собирался.

— Ничего, Чарльз, обед стоял на печке и не остыл, — отвечала мама. — Садитесь за стол, девочки. Не заставляйте папу вас ждать.

— Сколько ты прошел, папа? — спросила Мэри.

— Миль десять, не меньше. Волчьи следы завели меня далеко в прерию.

— А волка ты застрелил? — полюбопытствовала Кэрри. Лора молчала.

— Не задавай лишних вопросов, Кэрри, — улыбнулся папа. — Сейчас я расскажу вам все по порядку. По вашим вчерашним следам я перебрался на тот берег озера. И как вы думаете, что оказалось на том высоком откосе, где вы увидели волка?

— Ты нашел там волка, — уверенно сказала Кэрри, но Лора за все время не проронила ни слова. Еда прямо-таки застревала у нее в горле, она не могла проглотить ни единого, даже самого маленького кусочка.

— Я нашел там волчью берлогу, — сказал папа. — И самые большие волчьи следы из всех, какие мне попадались. Вчера вечером там было два волка.

Лора и Кэрри так и ахнули, а мама сказала:

— Чарльз!

— Теперь поздно пугаться, — сказал папа девочкам. — Дело в том, что вы подошли вплотную к берлоге, где сидела пара волков. Следы были свежие, и мне стало ясно, что эти волки там делали. Берлога старая, а волки, судя по их величине, уже далеко не молодые. Они, наверно, прожили там несколько лет. Но нынешней зимой они там не жили. Судя по следам, вчера вечером они пришли с северо- запада и направились прямо к берлоге. В ней они и оставались до сегодняшнего утра. Я пошел по их следам на юго-запад вдоль Большого Болота и дальше в прерию.

Покинув свою старую берлогу, волки нигде не останавливались. Они шагали рядом, словно им предстоял долгий путь и они точно знали, куда именно идут. Я следовал за ними, пока не убедился, что мне их не догнать. Они ушли навсегда.

Лора так глубоко вздохнула, словно наконец вспомнила, что надо дышать.

— Ты рада, что они ушли? — глянув на нее, спросил папа.

— Да, папа, — отвечала Лора. — Ведь они за нами не погнались.

— Верно, — сказал папа, — только я никак не пойму, что же их остановило?

— А что они делали в этой старой берлоге? — поинтересовалась мама.

— Им просто захотелось на нее поглядеть, — сказал папа. — Я думаю, что они вернулись на старое место, где жили до того, как пришли строители и ушли антилопы. А может, они жили здесь до тех пор, пока охотники не застрелили последнего бизона. Когда-то в этих краях водилось множество бизоньих волков, но теперь их тут осталось совсем немного. Железные дороги и поселки постоянно теснили их всё дальше на запад. Если я что-нибудь понимаю в следах диких зверей, могу сказать одно: эти два волка пришли сюда прямо с запада и ушли прямо на запад, а здесь провели всего одну ночь в своей старой берлоге. И я не удивлюсь, если окажется, что они — последние бизоньи волки в этой части страны.

— Бедняги, — огорчилась Лора.

— Силы небесные! У нас тут и без волков забот хватает, — неодобрительно заметила мама. — Скажите спасибо, что эти дикие твари вас только напугали, а не сделали чего-нибудь похуже.

— Но это еще не все, Каролина! — продолжал папа. — У меня есть новости. Я нашел для нас участок.

— Ой, где он, папа? Какой он? Он далеко отсюда? — наперебой затараторили Мэри, Лора и Кэрри. А мама сказала:

— Это очень хорошо, Чарльз.

Папа отодвинул свою тарелку, допил чай, вытер усы и объявил:

— Участок по всем статьям нам подходит. Он расположен южнее того места, где озеро соединяется с Большим Болотом, а болото поворачивает к западу. Место там высокое, и на нем очень удобно строиться. С западной стороны небольшой холмик отделяет участок от болота, на возвышенности с южной стороны у нас будет покос и пахотная земля, а кругом — луга для выгона скота. О лучшем фермеру и мечтать не приходится. А главное — все это близко от города, и девочки смогут ходить в школу.

— Я очень рада, Чарльз, — сказала мама.

— Удивительное дело, — заметил папа. — Я уже несколько месяцев разыскиваю участок и никак не могу найти ничего подходящего, а он, оказывается, тут рядом. Если б я не пошел за этим волком на ту сторону озера и дальше вдоль болота, я бы наверняка никогда на него не наткнулся.

— Жаль, что ты не успел зарегистрировать его осенью, — сказала мама.

— Зимой тут никого не будет, — уверенно сказал папа, — а весной я отправлюсь в Брукинс и запишу его на себя задолго до того, как кто-нибудь начнет разыскивать здесь гомстеды.

Сочельник

Целый день шел снег, и к вечеру большие мягкие хлопья толстым слоем покрыли землю. Отправляясь в хлев, папа взял с собою лопату.

— Рождество нынче белое, — сказал он.

— И веселое, потому что мы все вместе и все здоровы, — добавила мама.

Дом землемеров к Рождеству был полон секретов. Мэри связала в подарок папе теплые носки. Лора сшила ему галстук из обрезка шелка, который она нашла в мамином мешке с лоскутками. Спрятавшись на чердаке, они с Кэрри сшили маме фартук из старой ситцевой занавески, привезенной из хижины. В мешке с лоскутками они отыскали кусок тонкого белого батиста, Лора вырезала из него квадрат, а Мэри тайком подрубила его мелкими стежками, и получился носовой платок для мамы. Девочки положили платок в карманчик фартука, а фартук завернули в папиросную бумагу и засунули в Мэрин ящик под куски лоскутного одеяла, которое она шила.

В доме было старое одеяло с красными и зелеными полосками по краям. Одеяло протерлось, но полосатые края остались прочными, и мама скроила из них домашние туфли для Мэри. Одну туфлю сшила Лора, вторую Кэрри. Потом они тщательно отделали их шнурками и кисточками из разноцветных ниток и спрятали у мамы в спальне, чтобы Мэри не могла их найти.

Лора и Мэри хотели связать варежки в подарок Кэрри, но у них было мало шерсти. У мамы нашлось немножко белой шерсти и понемножку красной и синей, но шерсти одного цвета на варежки не хватало.

— Знаешь что? — догадалась Мэри. — Сами варежки мы свяжем из белой шерсти, а манжеты сделаем в красную и синюю полоску.

По утрам, когда Кэрри убирала на чердаке постели, Лора с Мэри старались как можно скорее вязать эти варежки, а заслышав на лестнице шаги, прятали их в Мэриной корзинке с рукоделием. Теперь варежки были готовы.

Рождественский подарок для Грейс был красивее всех. Его делали все вместе в теплой большой комнате, потому что Грейс была еще маленькая и ничего не понимала. Мама вынула из оберточной бумаги кожу убитого папой лебедя и скроила из нее маленький капор. Кожа была такая тонкая, что мама не могла никому ее доверить. Каждый стежок она сделала собственноручно, а Лоре и Кэрри позволила только сшить подкладку из голубых шелковых лоскутков. Подкладку она тоже пришила сама, чтобы капор не порвался.

Потом мама отыскала в мешке с обрезками большой кусок мягкой голубой шерсти, которая осталась от ее воскресного зимнего платья, и скроила из него пальтишко. Лора с Кэрри прострочили и прогладили все швы, а Мэри мелкими стежками подрубила подол. Затем мама пришила к пальтишку воротничок и узенькие манжеты из мягкого лебяжьего пуха.

Синее пальтишко с белым пуховым воротничком и манжетами и белый капор с шелковой подкладкой, голубой, как глаза Грейс, выглядели просто замечательно.

— Это все равно что шить кукольные платья, — сказала Лора.

— Грейс будет красивее любой куклы, — объявила Мэри.

— Давайте оденем ее сейчас! — воскликнула Кэрри, приплясывая от нетерпения.

Но мама велела спрятать пальто и капор до Рождества. Придется им всем дожидаться завтрашнего утра.

Папа ушел на охоту и сказал, что к рождественскому обеду раздобудет самого крупного зайца во всей округе. Сказано — сделано. Такого огромного зайца они еще в жизни не видывали. Его освежевали, вычистили внутренности и убрали в чулан на холод до завтра, когда придет время поджарить его на обед.

Вернувшись из хлева, папа стряхнул с сапог снег, выковырял из усов ледышки и протянул руки к печке.

— Уф! Ну и холодина выдалась тут в Сочельник! Пожалуй, Санта Клаус в такой мороз и носа на улицу не высунет, — подмигнул он Кэрри.

— Нам не нужен Санта Клаус! Мы сами… — начала Кэрри, но тут же закрыла себе рот обеими руками и испуганно посмотрела на Мэри и Лору: не сердятся ли они, что. она чуть не выдала все их секреты.

Папа повернулся, чтобы согреть спину у печки, и окинул всех счастливым взглядом.

— Мы все в тепле и уюте. Эллен и Сэм с Дэвидом тоже в теплом удобном хлеву, и по случаю Сочельника я задал им побольше корма. Да, это будет прекрасное Рождество, правда, Каролина?

— Да, Чарльз, ты прав, — сказала мама. Она принесла блюдо с горячей кукурузной кашей и разлила по мискам молоко. — Садись за стол. Горячий ужин согреет тебя лучше всякой печки.

За ужином они вспоминали прошлые рождественские праздники. Сегодня все они снова вместе, в теплом доме, сытые и счастливые. Наверху в Лорином ящике всё еще лежит Шарлотта, тряпичная кукла, которую она нашла в своем чулке, когда они еще жили в Больших Лесах. Жестяные кружки и монетки — рождественские сюрпризы с Индейской Территории — давно потерялись, но Лора с Мэри всё еще помнили, как мистер Эдвардс прошел сорок миль до Индепенденса и обратно, чтобы принести им эти подарки от Санта Клауса. С тех пор как мистер Эдвардс один уплыл вниз по реке Вердигрис, они ничего о нем не слыхали и часто гадали, что-то с ним теперь сталось.

— Где бы он ни был, будем надеяться, что ему повезло так же, как и нам, — сказал папа. Все они помнили о мистере Эдвардсе и желали ему счастья.

— А ты тут, папа, — сказала Лора. — Ты не заблудился в снегу.

Все молча поглядели на папу, вспоминая то страшное Рождество, когда он не вернулся домой и они боялись, что он больше никогда уже не вернется.

У мамы на глаза навернулись слезы. Она старалась их скрыть, но пришлось быстро смахнуть их рукой. Все притворились, будто ничего не замечают.

— Это просто от радости, Чарльз, — сказала мама, вытирая нос платком.

Папа рассмеялся.

— Да, угораздило же меня тогда! — сказал он. — Человек умирает с голоду трое суток, съедает всё рождественское печенье и конфеты, а потом вдруг видит, что всё это время он просидел в сугробе под берегом своего же собственного ручья в какой-нибудь сотне ярдов от дома!

— А по-моему, самое лучшее Рождество было на елке в воскресной школе, — сказала Мэри. — Ты была еще совсем маленькой, Кэрри, и поэтому ничего не помнишь, но как чудесно там было!

— Нет, нынешнее Рождество намного лучше, — возразила Лора. — Кэрри уже большая, она всё запомнит, и еще у нас теперь есть Грейс.

Да, вот она — Кэрри, волк ее не тронул, а на коленях у мамы сидит их младшая сестренка Грейс. Волосы у нее золотятся, словно солнце, а глаза голубые, как фиалки.

— Да, пожалуй, это Рождество лучше всех, — согласилась Мэри. — И может быть, на будущий год здесь откроется воскресная школа.

Каша была съедена. Папа подобрал из своей миски последнюю каплю молока и допил чай.

— Ну что ж, — сказал он. — Рождественской елки у нас не будет, потому что на Серебряном озере и кустика не сыщешь. Да и зачем нам елка, если мы тут совсем одни. Но мы можем устроить себе праздник не хуже, чем в воскресной школе, Мэри.

Он достал футляр со скрипкой, и пока мама с Лорой мыли и убирали посуду, настроил скрипку и натер канифолью смычок.

Стекла замерзли, а щели вокруг дверей опушило мохнатой морозной бахромой. Сквозь незамерзшие узкие полоски в верхней части окон было видно, как на дворе кружатся снежинки. Но на красной клетчатой скатерти ярким светом горела лампа, и в открытых печных конфорках полыхало пламя.

— Сразу после еды петь нельзя, — сказал папа. — Поэтому я просто поиграю.

Он сыграл «Вниз по реке Огайо!», «Как весело поют колокола», и:

Дзинь, дзинь, дзинь — бубенцы.

Дзинь — и горя нет.

Славно мчаться на санях

За лошадкой вслед!

А потом остановился и, улыбаясь, спросил:

— Ну как, вы готовы петь?

У скрипки изменился голос — ведь теперь она споет гимн. Папа взял несколько первых нот, и все запели:

Вслед полночной тьме суровой

День прекрасный настает.

Всех разбудит к жизни новой

Ясный золотой восход.

И народы проснутся, чтобы прийти

И припасть к Господним стопам,

И просить: «Укажи, о Боже, пути —

И да будет, как скажешь нам!»

Голос скрипки звучал откуда-то издалека, а папа, казалось, тихонько пел про себя о том, что думал. Но мелодия постепенно захватила всех, и стройный хор голосов затянул:

Под солнцем ввысь растут сады,

Роса им пить дает —

Как без тепла и без воды

Нальется сочный плод?

Но всё же нежные слова

И ясные глаза

Стократ теплей любых лучей,

Прозрачней, чем роса.

Вдруг Мэри воскликнула:

— Что это?

— О чем ты, Мэри? — спросил папа.

— Мне показалось… Послушайте сами! — ответила Мэри.

Все замолчали и прислушались. Лампа тихонько мурлыкала, в печке потрескивали угли. За чистой полоской над покрытым белой изморозью стеклом мерцали освещенные лампой снежинки.

— Что ты слышала, Мэри? — спросил папа.

— Это было похоже на… Вот опять!

На этот раз все услышали крик. В темной снежной ночи кто-то громко кричал. Потом голос раздался где-то совсем рядом.

Мама вздрогнула.

— Чарльз! Кто это может быть?

Ночь перед Рождеством

Папа уложил скрипку в футляр и быстро открыл переднюю дверь. Холодным ветром в комнату внесло снег, и опять раздался хриплый крик:

— Хелло, Инглз!

— Это Боуст! Входите! Входите! — С этими словами папа накинул пальто и шапку и вышел на холод.

— Он, наверно, до смерти замерз! — воскликнула мама и побежала к печке подбросить угля. Со двора доносились голоса и смех мистера Боуста.

Потом дверь отворилась, и папа сказал:

— Это миссис Боуст, Каролина. Принимай. А мы идем ставить в хлев лошадей.

Миссис Боуст была похожа на пухлый узел всевозможных пальто и одеял. Мама бросилась помочь ей снять теплые вещи, в которые та была закутана, и сказала:

— Идите поближе к печке! Вы совсем замерзли.

— Нет, что вы, — ответил приятный мягкий голос. — Я ведь сидела верхом на теплой лошади, а Роберт плотно закутал меня во все эти одеяла. Он даже сам вел обеих лошадей, чтоб у меня не замерзли руки.

— Но шаль у вас все равно замерзла, — сказала мама, разматывая с головы миссис Боуст обледенелую шерстяную шаль.

Наконец в обрамлении обшитого мехом капора показалось лицо миссис Боуст. На вид она казалась немногим старше Мэри. Волосы у нее были светло-каштановые, а из-под длинных ресниц сверкали голубые глаза.

— Неужели вы проделали весь этот долгий путь верхом, миссис Боуст? — спросила мама.

— Нет! Всего только две мили. Мы ехали в санях, но на болоте застряли. Лошади вместе с санями провалились в снег. Лошадей Роберт вытащил, а сани пришлось оставить.

— Понятно, — сказала мама. — Верхушки высоких болотных трав засыпает снегом, и невозможно разобрать, где болото, а где твердая земля. Но трава не выдерживает тяжести.

— Садитесь в мою качалку. Это самое теплое место, — предложила Мэри, но миссис Боуст отказалась и села с ней рядом.

Папа с мистером Боустом вернулись из хлева и с громким топотом отряхивали снег с сапог в пристройке. Мистер Боуст смеялся, и вслед за ним в доме засмеялись все, даже мама.

— Мы никак не поймем, почему, стоит только мистеру Боусту засмеяться… — начала было Лора.

— У него очень заразительный смех, — смеясь, пояснила миссис Боуст.

Лора посмотрела в ее смеющиеся голубые глаза и подумала, что Рождество будет нынче веселое.

— Здравствуйте, мистер Боуст. Вы, должно быть, умираете с голоду, — сказала мама, сбивая тесто для печенья. — Садитесь, я мигом соберу ужин.

Лора обдала кипятком ломтики солонины, а мама поставила в духовку печенье. Потом она подсушила солонину, обваляла ломтики в муке и начала жарить. Лора тем временем почистила и нарезала в чулане картошку.

— Я поджарю ее сырой, сделаю молочную подливку и вскипячу чай, — тихо сказала мама, входя в чулан. — Еды хватит на всех, но как быть с подарками?

Лора об этом не подумала. У них не было никаких подарков для гостей.

— Мы не ожидали вас до весны, — сказал за ужином папа. — Зима — не время для таких дальних путешествий.

— Да, мы в этом убедились, — согласился мистер Боуст. — Но поверьте мне на слово, Инглз, весной вся страна двинется на Запад. Все жители Айовы собираются сюда, и мы решили их опередить, а то не ровен час кто-нибудь возьмет да и захватит наш участок.

И потому мы двинулись в путь, невзирая на погоду. Вам надо было еще осенью зарегистрировать себе гомстед. Весной придется поспешить, иначе вам не останется свободной земли.

Папа с мамой озабоченно переглянулись. Оба подумали об участке, который присмотрел папа, но мама сказала только:

— Уже поздно, а миссис Боуст, наверно, устала.

— Да, я и вправду устала. Поездка тяжелая, а бросить сани и ехать верхом сквозь метель и того хуже. Мы так обрадовались, когда увидели свет в ваших окнах, а когда подъехали ближе, услышали ваше пение. Вы даже не представляете, как это было красиво.

— Уложи миссис Боуст у себя, Каролина, а мы с Боустом устроимся здесь, возле печки. Споем еще одну песню, а потом все девочки шагом марш в постель!

С этими словами папа снова вынул скрипку, проверил, как она звучит, и сказал:

— На ваш выбор, Боуст.

— «Веселое Рождество на всем белом свете», — отвечал мистер Боуст и тенором стал вторить папиному басу. К ним присоединился альт миссис Боуст, затем сопрано Мэри и Лоры, а под конец в хор вступило мамино контральто и радостно зазвучал тоненький голосок Кэрри.

Пока все желали друг другу спокойной ночи, мама пошла наверх взять Кэррины одеяла для папы и мистера Боуста.

— Их одеяла такие мокрые, что хоть выжимай, — сказала она. — Придется вам, девочки, одну ночь спать втроем.

— Мама, а как же быть с подарками? — шепотом спросила Лора.

Не беспокойся, я что-нибудь придумаю, — шепнула мама в ответ и громко добавила: — А теперь, девочки, отправляйтесь в постель. Доброй ночи и приятных снов.

— Снизу доносился голосок миссис Боуст: «Рождество веселое повсюду».

Веселое Рождество

Услышав, как папа с мистером Боустом отправились на конюшню и закрыли за собой дверь, Лора, дрожа от холода, оделась и спустилась вниз помочь маме с завтраком.

Но маме уже помогала миссис Боуст. От горящей печки веяло теплом. На большой сковородке жарилось пюре, чайник уже закипал, а стол был накрыт.

— Веселого Рождества! — хором сказали мама и миссис Боуст.

— Веселого Рождества! — отозвалась Лора, с удивлением глядя на накрытый стол. На каждом месте нож и вилка были как всегда накрыты перевернутой вверх дном тарелкой, а на донышке каждой тарелки лежали разные пакетики — большие и маленькие. Одни были завернуты в разноцветную папиросную бумагу, другие — в простую оберточную, перевязанную цветными тесемками.

— Видишь, Лора, вчера вечером мы не вывешивали чулки, но зато все найдут подарки на своих тарелках.

Лора вернулась на чердак и рассказала сестрам про праздничный стол.

— Мама знала, куда мы запрятали все подарки, кроме того, который мы приготовили для нее. Все подарки лежат на столе.

— Но как же мы станем получать подарки, если у нас нет ничего для мистера и миссис Боуст? — в ужасе воскликнула Мэри.

— Мама об этом позаботилась, она мне еще вчера сказала, — успокоила ее Лора.

— Как же ей это удалось? Мы же не знали, что они приедут, и не подготовили подарков.

— Мама всё может, — отвечала Лора.

Когда они втроем спустились вниз, она вынула из Мэриного ящика подарок для мамы, спрятала его за спину и, подойдя к столу, быстро положила его на мамину тарелку, а Кэрри загораживала ее от мамы. На тарелках мистера и миссис Боуст лежало по маленькому пакетику.

— Ой, хоть бы они поскорее пришли! Я больше не могу ждать! — прошептала Кэрри, сжимая тонкие руки. На ее бледном худеньком личике ярко блестели большие глаза.

— Можешь. Надо запастись терпением, — сказала Лора.

Одна только маленькая Грейс не обращала внимания на красивый рождественский стол, но все равно она так волновалась, что едва Мэри застегнула ей платье, как она вырвалась у нее из рук и с громким криком «Веселого Рождества!» принялась носиться по комнате. Наконец мама не выдержала и ласково напомнила ей, что детей должно быть видно, но не слышно.

— Поди сюда, Грейс, давай посмотрим в окно, — сказала Кэрри, подув на замерзшее стекло, и они с сестренкой стали по очереди заглядывать в круглую дырочку, оттаявшую на обледеневшем стекле. — Идут! — воскликнула наконец Кэрри.

Папа с мистером Боустом долго топтались в пристройке, стряхивая снег.

— Веселого Рождества! — хором закричали все.

Грейс спряталась за мамину юбку и украдкой разглядывала чужого дядю. Папа схватил ее на руки и принялся подбрасывать к потолку, точь-в-точь как Лору, когда та была еще маленькая, а Грейс громко визжала и смеялась, точь-в-точь как маленькая Лора. Лора с трудом удерживалась от смеха — ведь она теперь большая.

В уютном теплом доме, где так вкусно пахнет и куда на Рождество приехали гости, все были счастливы. В замерзшие окна лился серебристый свет, а в ту минуту, когда все усаживались за этот чудесный рождественский стол, окно, выходившее на восток, засверкало золотом, и всю огромную тихую снежную прерию осветило солнце.

— Вы первая, миссис Боуст, — сказала гостье мама, и миссис Боуст открыла свой пакетик. В нем лежал вышитый батистовый носовой платочек с кружевами. Лора сразу его узнала — это был лучший мамин воскресный платочек. Миссис Боуст очень обрадовалась и удивилась, что ей тоже приготовили подарок.

Мистер Боуст тоже был удивлен. Ему подарили вязаные напульсники в красную и серую полоску. Они пришлись ему как раз впору. Мама связала их для папы, но папа подождет, пока она свяжет ему другие — ведь гостю к Рождеству полагается подарок.

Новые носки были папе весьма кстати — выпало столько снега, что даже в сапогах у него стыли ноги. А еще больше ему понравился галстук, который сшила Лора.

— Я его надену после завтрака! — объявил он. — Когда же человеку принарядиться, как не — на Рождество!

Когда мама развернула свой новый фартук, все так и ахнули от восторга. Мама тотчас же его надела, чтобы все могли им полюбоваться. Потом она рассмотрела подол и сказала Кэрри:

— Ты научилась прекрасно подрубать, — и, улыбнувшись, добавила: — А ты, Лора, очень аккуратно и ровно собрала сборки. Это очень красивый фартук.

— Это еще не все, мама! — воскликнула Кэрри. — Посмотри, что лежит в кармане.

Мама вынула из кармашка носовой платок и очень удивилась. Подумать только — сегодня утром она подарила миссис Боуст свой лучший воскресный платок и тут же получила взамен другой, словно кто-то нарочно это придумал, хотя на самом деле никто ничего не придумывал. И конечно, при миссис Боуст нельзя об этом говорить. Мама только глянула на платок и сказала:

— Какой чудесный платочек! Спасибо, Мэри.

Потом все полюбовались Мэриными домашними туфлями и подивились тому, что их сшили из старого рваного одеяла. Миссис Боуст решила сделать себе точно такие же, как только ее одеяла порвутся.

Кэрри надела новые рукавички и радостно захлопала в ладоши. Последней открыла свой пакетик Лора. В нем лежал фартук из того же ситца, что и мамин, только поменьше и с двумя карманчиками. По краям фартук был обшит узким рюшем. Мама скроила ей фартук из второй старой занавески, Кэрри прострочила швы, а Мэри отделала его рюшем. И все это время ни мама, ни Лора не знали, что шьют друг другу фартуки из одних и тех же занавесок, а Мэри с Кэрри чуть не лопнули, стараясь не выдать секреты раньше времени.

— Ой, большое спасибо! Большое вам всем спасибо! — восклицала Лора, разглаживая веселенький белый ситец с узором из красных цветочков. — Какими мелкими стежками ты пришила рюш, Мэри! Большое тебе спасибо!

А потом началось самое главное. Мама нарядила Грейс в голубое пальтишко, разгладила воротничок из лебяжьего пуха, надела на золотистые волосы девочки красивый капор с голубой подкладкой под цвет ее сияющих глаз. Грейс погладила белые лебяжьи манжеты, замахала руками и засмеялась от радости. Она была такая хорошенькая и счастливая, вся голубая, белая и золотистая, что все невольно ею залюбовались. Но мама не хотела портить девочку излишним вниманием взрослых, поэтому она вскоре успокоила Грейс и унесла пальто с капюшоном в спальню.

Возле Лориной тарелки лежал еще один пакетик, и такие же пакетики она заметила у Мэри, Кэрри и Грейс. Развернув их, девочки нашли одинаковые розовые холщовые мешочки с леденцами.

— Рождественские леденцы! Рождественские леденцы! — хором закричали они.

— Откуда тут взялись леденцы? — удивилась Мэри.

— Как, разве ты не знаешь, что в Сочельник к нам приходил Санта Клаус? — спросил папа, и девочки хором воскликнули:

— Спасибо, мистер Боуст! Большое вам спасибо, мистер и миссис Боуст!

Потом Лора собрала все обертки и помогла маме поставить на стол большое блюдо с золотистой кукурузной кашей, горячее печенье, жареную картошку, соусник с подливкой из трески и стеклянную чашу с пюре из сушеных яблок.

— К сожалению, у нас нет масла. Наша корова дает слишком мало молока, — извинилась мама.

Но каша и картошка с подливкой из трески были очень вкусные, а печенье с яблочным пюре еще вкуснее. Такой прекрасный завтрак бывает только раз в году — на Рождество. А сегодня к тому же будет еще и рождественский обед.

После завтрака папа с мистером Боустом поехали за санями. Они захватили с собой лопаты, чтобы расчистить снег и помочь лошадям вытащить сани из болота.

Потом Мэри посадила Грейс к себе на колени, Кэрри взялась за уборку, а мама, Лора и миссис Боуст надели фартуки, засучили рукава и принялись готовить обед.

С миссис Боуст было очень весело. Все было ей интересно, и она старалась всему научиться у мамы.

— Как вы ухитряетесь печь такое вкусное печенье, если у вас не хватает молока на простоквашу? — спросила она у Лоры.

— Мы просто кладем туда кислое тесто, — объяснила Лора.

Оказалось, что миссис Боуст никогда не пекла печенья из кислого теста! Она с удовольствием наблюдала, как Лора отмеряет несколько чашек кислого теста, добавляет в него муки, соли и соды и раскатывает на доске печенье.

— А как приготовить кислое тесто?

— Вначале надо размешать муку в теплой воде и поставить киснуть, — сказала мама, а Лора добавила: — А когда вы что-нибудь печете, надо каждый раз оставлять немного теста на закваску. Положите туда все обрезки, добавьте теплой воды, накройте салфеткой, поставьте в теплое место, и у вас всегда будет готовая закваска.

— Я еще ни разу не пробовала такого вкусного печенья, — сказала миссис Боуст.

В таком прекрасном обществе утро пролетело незаметно, и когда папа с мистером Боустом вернулись домой с санями, обед был уже почти готов. Огромный заяц подрумянивался в духовке, на печке варилась картошка, в кофейнике кипела вода. В доме вкусно пахло жареным мясом, горячим хлебом и кофе.

Лора постелила на стол чистую белую скатерть, поставила посередине стеклянную сахарницу, стеклянный кувшин со сливками и стеклянную подставку с серебряными ложками. Кэрри разложила ножи и вилки и наполнила водой стаканы, а тарелки Лора сложила стопкой возле папиного места. Потом рядом с каждым прибором она поместила стеклянные блюдечки с половинками персика в золотистом сиропе. Получилось очень красиво.

Папа с мистером Боустом умылись и причесались. Мама убрала в чулан пустые кастрюли и сковородки, с помощью Лоры и миссис Боуст водрузила на стол последнее блюдо, а потом все трое сняли рабочие фартуки и надели рождественские.

— Обед готов! — объявила мама.

— Пошли, Боуст! Садитесь и угощайтесь, — сказал папа.

Перед папой на большом блюде лежал огромный жареный заяц с дымящейся начинкой из хлеба и лука. Справа от него красовалось блюдо с горкой картофельного пюре, а слева — миска густой коричневой подливки. По всему столу были расставлены тарелки с горячими лепешками, печеньем и маринованными огурцами.

Пока мама разливала по стаканам крепкий коричневый кофе и ароматный чай, папа наполнил тарелки жареной зайчатиной, пюре и подливкой.

— У нас еще ни разу не было зайчатины на рождественский обед, — сказал он. — Раньше мы жили в местах, где водятся зайцы, и мы ели их каждый день, а на Рождество жарили индеек.

— Да, Чарльз, и это было самое вкусное блюдо, — согласилась мама. — Но на Индейской Территории не было чулана землемеров с персиками и маринадами.

— По-моему, я ни разу в жизни не едал такого вкусного зайца. А подливка еще вкуснее, — сказал мистер Боуст.

— Голод — лучший соус, — скромно сказала мама.

— Я знаю, почему заяц такой вкусный, — сказала миссис Боуст. — Когда миссис Инглз его жарит, она обкладывает его ломтиками солонины.

— Да, это придает ему особый вкус, — подтвердила мама.

Все съели по второй порции, а папа с мистером Боустом даже и по третьей. Девочки тоже не отказались от добавки, но мама взяла только немного начинки, а миссис Боуст — сухое печенье.

— Я уже наелась до отвала, — объявила она.

Когда папа снова взялся за вилку, мама его остановила.

— Как? Разве будет еще что-нибудь? — удивился он.

Мама отправилась в чулан и вынесла оттуда пирог с начинкой из сушеных яблок.

— Пирог! Да еще яблочный! — воскликнул папа.

— Вот досада! Почему я раньше про него не знал? — посетовал мистер Боуст.

Все с удовольствием съели по куску пирога, а оставшийся кусок поделили пополам папа с мистером Боустом.

— Навряд ли мне еще когда-нибудь доведется попасть на рождественский обед лучше этого, — сказал мистер Боуст.

— Во всяком случае, это первый рождественский обед в здешних местах. Я рад, что он удался на славу. Настанет время, когда множество людей станут здесь справлять Рождество, и у них на столе наверняка будут блюда позатейливей, но вряд ли они ухитрятся встретить праздник лучше нас, это уж точно!

Вскоре они с мистером Боустом нехотя встали, и мама принялась убирать со стола.

— Я вымою посуду, а ты пойди помоги миссис Боуст устроиться, — сказала она Лоре.

Лора и миссис Боуст надели пальто, капоры, шарфы и варежки и, весело смеясь, стали пробираться по блестевшим на солнце сугробам к маленькому домику, где у землемеров была контора. У дверей папа с мистером Боустом разгружали сани.

Домик стоял прямо на земле и был такой маленький, что широкая кровать заняла чуть ли не всю комнату. В углу возле двери папа и мистер Боуст водрузили печку, а Лора помогла миссис Боуст принести перину, одеяла и постелить постель. У окна против печки поставили стол и задвинули под него два стула. Сундук втиснули между столом и кроватью. Получился третий стул. Полку над печкой и ящик возле нее заполнили посудой, после чего осталось ровно столько места, сколько требовалось, чтобы открыть дверь, не задевая стол.

— Ну вот, все в порядке! — воскликнул папа. — А теперь пойдемте к нам. Тут нам даже и вчетвером не поместиться. У нас в доме просторнее, и там будет штаб. Хотите сыграть в шашки, Боуст?

— Ступайте, а мы с Лорой сейчас вас догоним, — сказала миссис Боуст и, когда мужчины ушли, вытащила из посудного ящика бумажный кулек. — Это сюрприз! Воздушная кукуруза! Роб не знает, что я ее привезла.

Они взяли кулек с собой и незаметно спрятали в кладовку, шепнув про него одной только маме. Убедившись, что папа с мистером Боустом заняты шашками, они тихонько растопили в кастрюле жир и насыпали в него горсть лущеной кукурузы. При первом же щелчке папа быстро оглянулся.

— Воздушная кукуруза! Я не пробовал ее с тех пор, как… Если б я знал, что вы привезли кукурузу, Боуст, я бы вытащил ее раньше.

— Да я ее вовсе не привозил… — удивился мистер Боуст. — Нелл! Это ты, плутовка!

— Не отвлекайтесь от своих шашек! — весело сверкнув голубыми глазами, отозвалась миссис Боуст. — Вы оба так заняты, что вовсе нас не замечаете.

— Да, Чарльз, — сказала мама. — Мы не будем вам мешать.

Она переложила белоснежные зерна в большую кастрюлю, а Лора тщательно их посолила. Когда кастрюля наполнилась до краев, девочкам дали по тарелке хрустящей, тающей во рту кукурузы, а взрослые уселись вокруг кастрюли и до вечера смеялись и болтали. А после ужина папа накормил животных и стал играть на скрипке.

«Каждое новое Рождество лучше прошлого, — думала Лора. — Это, наверное, потому, что я с каждым годом становлюсь старше».

Счастливые зимние дни

Рождественское настроение длилось еще много дней. Каждое утро миссис Боуст, быстро управившись с домашними делами, приходила, как она выражалась, проводить время с «остальными девочками». Она была всегда такая хорошенькая — темноволосая, голубоглазая и румяная, и всегда веселая и жизнерадостная.

Всю первую неделю после Рождества светило солнце, не было ветра, и за шесть дней весь снег растаял, обнажилась голая бурая прерия, а воздух стал теплым, как парное молоко. К Новому году миссис Боуст приготовила праздничный обед.

— Один раз придется всем втиснуться в наш домик, — сказала она и с помощью Лоры принялась передвигать вещи.

Сначала они, убрав стол на кровать, широко раскрыли дверь и придвинули кровать вплотную к стене, а потом переставили стол на самую середину комнаты. Один угол стола почти касался печки, а другой упирался в кровать. Однако всем удалось гуськом войти в домик и усесться вокруг стола. Миссис Боуст сидела возле печки и раскладывала еду по тарелкам.

На первое был устричный суп. Лора еще ни разу в жизни не пробовала такого восхитительного, пропахшего морем блюда. На поверхности супа плавали золотистые кружочки топленых сливок и черные перчинки, а на дне тарелки лежали маленькие консервированные устрицы. К супу миссис Боуст подала устричное печенье. Печеньица были маленькие и тоненькие, словно кукольные, и потому казались особенно вкусными.

Когда была съедена последняя ложка супа и поделены поровну последние хрустящие печенинки, на столе появились горячие сухарики с медом и повидлом из сушеной малины, а вслед за ними большая суповая миска с соленой воздушной кукурузой.

Новогодний обед был легкий, но сытный. Незнакомые новые блюда, совсем не похожие на повседневную еду, красивая посуда и новехонькая скатерть — все это казалось чем-то изысканным и новомодным.

После обеда хозяева и гости беседовали, а из открытой двери веяло теплым воздухом и виднелась коричневая прерия, уходившая в необъятную даль навстречу бледно-голубому куполу неба.

— Я никогда не пробовал такого прекрасного меда, миссис Боуст, — сказал папа. — Вы хорошо сделали, что привезли его из Айовы.

— А устрицы! — сказала мама. — Я еще в жизни не едала такого чудесного обеда.

— Хорошее начало для 1880 года, — заметил папа. — Семидесятые годы были неплохими, а восьмидесятые обещают стать еще лучше. Если зима в Дакоте всегда такая теплая, как нынче, нам повезло, что мы приехали на Запад.

— Да, это прекрасная страна, — согласился мистер Боуст. — Я очень доволен, что зарегистрировал здесь участок в сто шестьдесят акров, и надеюсь, что вы последуете моему примеру, Инглз.

— Не пройдет и недели, как я это сделаю, — объявил папа. — Я жду, когда откроется земельная контора в Брукинсе, чтобы не тратить целую неделю на поездку в Янктон. Говорят, Брукинсская контора откроется первого января, и я завтра же туда отправлюсь. Ты согласна, Каролина?

— Конечно, Чарльз, — просияв, отвечала мама. Наконец-то они обзаведутся своим участком!

— Значит, решено. Не то чтобы я боялся опоздать, просто пора уже раз и навсегда с этим делом покончить.

— И чем скорее, тем лучше, — сказал мистер Боуст. — Вы даже представить себе не можете, сколько народу приедет сюда весной.

— Но никто не сможет меня опередить, — возразил папа. — Если я выеду до рассвета, то явлюсь в контору послезавтра рано утром. Если вам надо послать письма в Айову, то садитесь и пишите. Я захвачу их с собой и отправлю из Брукинса.

На этом новогодний обед кончился. Мама и миссис Боуст целый день писали письма, а потом мама собрала папе провизию в дорогу. Но к вечеру подул сильный ветер, повалил снег и по стеклам снова поползла изморозь.

— В такую погоду далеко не уедешь, — сказал папа. — Но ты не беспокойся, Каролина. Я все равно зарегистрирую участок.

В непогоду папа ходил проверять капканы и натягивал шкурки для просушки. Мистер Боуст ездил на озеро Генри за хворостом, потому что угля у него не было. Миссис Боуст каждый день приходила в гости.

Когда день выдавался солнечный, она, потеплее закутавшись, вместе с Лорой и Кэрри играла в глубоком снегу. Они бегали, боролись, кидались снежками, а однажды слепили большого снеговика. Потом все трое, взявшись за руки, катались по льду Серебряного озера. Лора еще никогда в жизни столько не смеялась.

Как-то раз, уже к вечеру, когда они вдосталь набегались и накатались, миссис Боуст позвала Лору к себе и дала ей большую пачку газет, которую она привезла из Айовы.

Лора, запыхавшись, примчалась домой и бросила всю пачку на колени Мэри.

— Смотри, что я принесла! Рассказы! Тут сплошные рассказы!

Мэри не терпелось послушать, и она сказала:

— После ужина постарайся поскорее убрать, чтобы сразу приняться за чтение.

А мама сказала:

— Я сама все сделаю, Лора, а ты почитаешь нам вслух.

Пока мама с помощью Кэрри собирала ужин, Лора начала читать чудесный рассказ про гномов и пещеры, где жили разбойники, и про прекрасную леди, которая там заблудилась. На самом интересном месте рассказ оборвался, а дальше было написано: «Продолжение следует» — и больше ни слова.

— Ой, теперь мы никогда не узнаем, что стало с этой леди! — огорчилась Мэри. — Как ты думаешь, Лора, почему здесь напечатана только часть рассказа?

— Почему, мама? — спросила Лора.

— Посмотри следующую газету.

Лора принялась перебирать газеты.

— Нашла! — воскликнула она. — Здесь сказано, что было дальше, и здесь тоже. Всё на месте, Мэри! А в последней газете написано: «Конец».

— Это рассказ с продолжением, — объяснила девочкам мама.

— Чудесно! Следующую часть мы оставим на завтра и каждый день будем читать по одной части, чтобы нам подольше хватило, — сказала Мэри.

— Вы у меня умницы, — похвалила девочек мама. Поэтому Лора не сказала, что ей не терпится дочитать все до конца. Она аккуратно сложила и убрала газеты. И теперь каждый день она прочитывала вслух по одной части, а потом все сидели и гадали, что будет дальше и чем кончатся приключения прекрасной леди.

В ненастные дни миссис Боуст приносила с собой шитье или вязанье, и, собравшись в уютной комнате, вся компания коротала время за чтением и беседой. Однажды миссис Боуст рассказала, что в Айове все делают этажерки для безделушек, и объяснила папе, как смастерить такую этажерку.

Папа выпилил пять треугольных дощечек разных размеров, скрепил их деревянными планками так, чтобы самая маленькая была наверху, а самая большая внизу, и готовая этажерка на трех ножках точно вошла в угол за Мэриной качалкой. Миссис Боуст вместе с Лорой и Кэрри приклеила к полочкам бумажные полоски с фестонами и уголками, а папа выкрасил все сооружение коричневой краской. Этажерка получилась на славу.

Мама с миссис Боуст часто говорили о гомстедах. Миссис Боуст привезла из Айовы много семян и обещала поделиться ими с мамой.

— Я буду очень рада, когда мы окончательно устроимся, — сказала как-то мама. — Когда мы уезжали из Миннесоты, Чарльз обещал мне, что это будет наш последний переезд. Мои девочки должны получить образование и жить как все цивилизованные люди.

Лора не была уверена, что ей хочется всегда жить на одном месте. Когда она получит образование, ей придется стать учительницей в школе, а она предпочла бы заниматься чем-нибудь другим. Больше всего ей хотелось петь и вообще ни о чем не думать. Часто, не прерывая общей беседы, она начинала тихонько напевать, и остальные ей вторили. Миссис Боуст научила их двум новым песням. Лоре очень понравилось «Предостережение цыганки».

Леди, слыша сладкий голос,

Ты захлопни в сердце дверь,

Пусть хоть встанет на колени —

Всё равно ему не верь!

Это, леди, лишь приманка,

Ложь — и больше ничего.

Лучше б слушала цыганку,

Но не слушала его!

Вторая песня начиналась словами «Когда мне было двадцать лет, а Нелл всего семнадцать». Это была любимая песня мистера Боуста, потому что они познакомились с миссис Боуст именно тогда, когда ему исполнилось двадцать, а ей семнадцать лет, и хотя ее настоящее имя было Элла, он звал ее Нелл.

Но самое лучшее время наступало после ужина, когда папа играл на скрипке, а в доме звучали прекрасные голоса мистера и миссис Боуст.

Папа весело запевал:

Я молод был и одинок,

И так звенел мой кошелек,

Что куда ни приду — я со всеми в ладу,

С целым миром я жил в ладу.

Потом женился я, и что ж?

Как прежде, этот мир хорош.

Что такое жена? Радость жизни она,

С целым миром я жил в ладу!

Дальше в песне говорилось, что в конце концов жена стала вести себя не очень хорошо, но это место папа всегда пропускал и, подмигнув маме, начинал другую песню:

Пироги она пекла.

(Ах, милашка Билли!)

С вишней сладкою пекла.

(Ах, малютка Билли!)

Пироги она пекла,

Молода она была —

Но оставить не могла

Старенькую маму.

Иногда к нему присоединялся мистер Боуст:

Я ставлю на ту — с кургузым хвостом,

А ты вот на эту — сивую!

И хотя мама даже в песнях не одобряла азартные игры и пари, она невольно притоптывала в такт ногой.

Закончив эту песню, мистер Боуст запевал своим звучным тенором «Три слепых мышонка», где-то в середине песни к нему присоединялся альт миссис Боуст, потом поочередно вступали сопрано Лоры, контральто мамы и голоса Мэри и Кэрри. Допев до конца, мистер Боуст начинал все сначала, а остальные в том же порядке ему вторили, как бы повторяя по кругу музыку и слова:

Три слепых мышонка —

За фермершей гуськом,

А фермерша отрезала хвосты им тесаком.

Неужто с этой сказкою ты даже не знаком?

Три слепых мышонка…

и пели до тех пор, пока папа, не удержавшись, прыскал. После этого песня заканчивалась взрывом смеха, а папа для разнообразия вспоминал какую-нибудь старую песню, под которую, как он говорил, можно хорошенько выспаться. Например:

Этой ночью от нас леди Нелли ушла,

Этой ночью ушла черно-синею,

И набат зазвенел: больше нет моей Нелл,

Самой лучшей невесты в Вирджинии!

или:

Была черноглаза Алиса Бен Болт,

И память о ней не пропала:

Ты ей улыбнешься — смеялась она,

Нахмуришься — в страхе дрожала,

и еще:

Порой, пред тем, как в час ночной

Дремота овладеет мной,

Ко мне нисходит сладкий свет

Прошедших дней, минувших лет.

Лора еще никогда не чувствовала себя такой счастливой. Но больше всего ей нравилась такая песня:

Как смеет берег Бонни Дун

Цвести со щедростью такой,

А птички — петь, когда душа

Моя исполнена тоской?!

Дорогой пилигримов

Как-то воскресным вечером, когда под звуки папиной скрипки все дружно пели:

Когда все мы веселые песни поем

В доме, полном тепла и пищи,

Кто-то сквозь непогоду бредет вперед,

И ему далеко до жилища,

Из-за двери внезапно раздался чей-то громкий голос:

Протяните же руку тому, кто еще не окончил поход,

Кто без крова, без друга путем пилигримов идет.

От неожиданности папа уронил скрипку на стол, она как бы в изумлении взвизгнула и смолкла, а папа бросился к дверям. Всех обдало волной лютого холода, но папа быстро захлопнул дверь. Снаружи послышались голоса, дверь снова распахнулась, и в комнату ввалились два незнакомца, с ног до головы покрытые снегом.

— Я поставлю ваших лошадей в конюшню и мигом вернусь! — крикнул папа.

Один из приезжих был высокий и худой. В щели между его шарфом и шапкой Лора разглядела голубые глаза и вскрикнула:

— Преподобный Олден!

— Не может быть! — воскликнула мама. — Неужто это вы, брат Олден?

Гость тем временем снял шапку, и все увидели его веселые глаза и черные волосы.

— Как мы рады вас видеть, брат Олден! — продолжала мама. — Садитесь поближе к огню. Вот уж поистине приятный сюрприз!

— Для меня это не меньший сюрприз, сестра Инглз, — отвечал преподобный Олден. — Я расстался с вашим семейством на Тенистом Ручье и понятия не имел, что вы уехали дальше на Запад. А мои маленькие деревенские девочки тем временем стали совсем большими.

У Лоры от радости застрял комок в горле, и она ни слова не могла вымолвить, а Мэри вежливо сказала:

— Как приятно снова встретиться с вами, сэр.

Лицо ее радостно засияло, и только в слепых глазах не выразилось ничего.

При виде этих неподвижных глаз преподобный Олден вздрогнул, быстро посмотрел на маму и снова перевел взгляд на Мэри.

— А это наши соседи, — представила мама мистера и миссис Боуст.

— Вы так прекрасно пели, когда мы сюда подъезжали, — сказал преподобный Олден.

— Но и вы пели ничуть не хуже, сэр, — заметил в ответ мистер Боуст.

— О нет, это не я, а мой спутник Скотти, — возразил преподобный Олден. — Я слишком замерз, а его греет рыжая шевелюра. Преподобный Стюарт, это мои старые добрые друзья, а с ними их друзья, так что все мы теперь будем тоже друзьями.

Преподобный Стюарт был так молод, что казался просто большим мальчиком. Волосы у него были огненно-рыжие, лицо покраснело от мороза, а серые глаза ярко сверкали.

— Накрой на стол, Лора, — сказала мама, надевая фартук.

Миссис Боуст тоже надела фартук, и все трое принялись за дело — размешивали уголь в печке, грели на огне чайник, пекли лепешки и жарили картофель, а мистер Боуст беседовал с гостями. Папа вернулся из конюшни еще с двумя приезжими, которым принадлежали лошади. Они ехали занимать участки на реке Джим.

Преподобный Олден сказал:

— Скотти и я — всего лишь пассажиры. Мы услышали, что на реке Джим имеется поселок под названием Гурон. Общество миссионеров послало нас туда осмотреться и узнать, можно ли там открыть церковь.

— По-моему, там только собираются строить поселок, — сказал папа. — Я видел, что он отмечен на карте железной дороги. Но сколько мне известно, там еще нет ни одного строения, кроме трактира.

— Тем больше оснований строить церковь, — весело возразил преподобный Олден.

После ужина он подошел к дверям чулана, где мама с Лорой мыли посуду, поблагодарил за вкусный ужин и сказал:

— Поверьте, сестра Инглз, я очень огорчился, увидев, какое несчастье постигло Мэри.

— Да, брат Олден, — грустно ответила мама. — Порой очень трудно смириться с волей Божией. На Тенистом Ручье мы все переболели скарлатиной, и некоторое время нам приходилось очень тяжело. Но я благодарна за то, что мы не лишились никого из наших детей. Мэри — большое утешение для меня, брат Олден. Она ни разу не возроптала.

— Мэри — редкой души человек и урок для всех нас, — сказал преподобный Олден. — Мы должны помнить, что Господь карает тех, кого любит, а сильные духом способны обратить всякое зло в добро. Не знаю, известно ли вам и брату Инглзу, что существуют колледжи для слепых. Один такой колледж находится в штате Айова.

Мама судорожно вцепилась в край полоскательницы. У нее было такое лицо, что Лора испугалась. В ее нежном голосе зазвучали хриплые нетерпеливые нотки:

— Сколько это стоит?

— Не знаю, сестра Инглз. Если хотите, я наведу справки.

Мама проглотила застрявший в горле комок и снова принялась мыть посуду. На лицо ее по-прежнему страшно было смотреть.

— Мы не можем себе этого позволить, — сказала она. — Но возможно, через некоторое время… если это стоит не очень дорого, нам это удастся… Я всегда хотела, чтобы Мэри получила образование.

У Лоры бешено стучало сердце. Мысли таким диким вихрем проносились у нее в голове, что она не успевала в них разобраться.

— Мы должны уповать на Господа, который печется о нашем благе, — сказал преподобный Олден. — Желаете ли вы, чтобы мы все вместе помолились, когда вы закончите работу?

— Разумеется, преподобный Олден, — отвечала мама. — Я уверена, что и все остальные тоже хотят помолиться.

Мама и Лора убрали посуду, вымыли руки, сняли фартуки и пригладили волосы. Тем временем преподобный Олден серьезно разговаривал с Мэри, миссис Боуст играла с Грейс, а мистер Боуст беседовал с приезжими об овсе и пшенице, которые он намеревался посеять, как только сможет распахать свою землю. Когда мама вошла в комнату, преподобный Олден встал и сказал, что перед сном все могут освежить свои души молитвой.

Хозяева и гости преклонили колени, а преподобный Олден вознес мольбы ко Всевышнему, которому известны все сокровенные помыслы людей, обратить на них взор свой, простить им все прегрешения и наставить на путь истинный. В комнате воцарилась тишина. Лоре казалось, будто она — сухая, покрытая горячей пылью трава, опаленная засухой, а эта тишина — живительный, прохладный и ласковый дождь, пролившийся на нее с неба. Молитва поистине всех освежила. Теперь, когда на Лору повеяло прохладой, она почувствовала в себе такие силы, что всё стало очень просто — она будет упорно трудиться и отказывать себе во всем, лишь бы Мэри смогла поступить в колледж.

После молитвы мистер и миссис Боуст поблагодарили брата Олдена и ушли к себе домой, а Лора с Кэрри снесли вниз Кэррин тюфяк и одеяла. Мама расстелила их на полу возле печки.

— К сожалению, у нас только одна кровать. Боюсь, что и одеял на всех не хватит, — извинилась мама.

— Не беспокойтесь, миссис Инглз, — сказал преподобный Олден. — Мы укроемся своими пальто.

— Нам будет очень удобно, уверяю вас, — подтвердил преподобный Стюарт. — Нам просто повезло, что мы наткнулись на вас. Мы думали, что нам придется без остановки добираться до самого Гурона, как вдруг увидели свет в ваших окнах и услышали ваше пение.

Наверху в темноте Лора помогла Кэрри расстегнуть платье и сунула в постель под ноги Мэри нагретый утюг. Тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться под ледяными одеялами, девочки слушали, как папа, сидя у окна, весело болтает с гостями.

— Лора, преподобный Олден рассказал мне про колледжи для слепых, — прошептала Мэри.

— Про что? — шепотом спросила Кэрри.

— Про колледжи, где учатся слепые, — объяснила Лора.

— Как это может быть? Ведь чтобы учиться, надо читать.

— Не знаю, — сказала Мэри. — Но я все равно не смогу там учиться. Это, наверное, будет стоить много денег. Вряд ли я смогу туда поехать.

Преподобный Олден маме всё про это рассказал. Я надеюсь, что ты все-таки сможешь туда поехать, — прошептала Лора и, глубоко вздохнув, добавила: — Я буду хорошо учиться, стану учительницей и заработаю много денег.

Утром Лору разбудили голоса приезжих и звон посуды. Она вскочила, оделась и сбежала вниз помочь маме.

На дворе было холодно. Лучи солнца золотили замерзшие стекла, а в теплой уютной комнате завтракали гости, с удовольствием поедая пышные лепешки, румяный поджаристый картофель, хрустящие ломтики солонины, густую коричневую подливку и запивая всё горячим чаем с коричневым сахарным сиропом.

Преподобный Олден попросил маму записать несколько рецептов для молодого Стюарта, который останется священником здесь в округе. Он еще не женат и будет сам себе готовить.

— Я всегда кладу всё на глазок, — отвечала мама. Взяв лист бумаги, перо с жемчужной ручкой и чернильницу, она принялась записывать рецепты приготовления жареной солонины с подливкой, лепешек из кислого теста, горохового супа и печеных бобов.

Лора тем временем убирала со стола, а Кэрри побежала звать мистера и миссис Боуст на молитву.

Церковная служба не в воскресенье, а в понедельник утром казалась немного странной, но путники торопились в Гурон, а лишиться возможности послушать проповедь никто не хотел.

Папа заиграл на скрипке, и все хором спели гимн. Преподобный Стюарт, спрятав в карман мамины рецепты, в короткой молитве испросил благословения всем их достойным делам. Затем преподобный Олден прочитал проповедь, после чего все спели под звуки папиной скрипки:

За далью земных просторов и дней

Чудесные есть края,

Страна, где святые во славе своей

Светлы, как сияние дня,

Где ангельский хор с небесных высот

Всевышнему славу поет…

Когда фургон был готов двинуться в путь, преподобный Олден сказал:

— Сегодня в этом новом городке была первая служба. Весной я вернусь, чтобы основать здесь церковь. — И, обращаясь к девочкам, добавил: — И у вас будет воскресная школа. А на будущее Рождество вы все поможете мне устроить елку.

Потом он забрался в фургон и уехал, оставив хозяев ждать и надеяться. Закутавшись в пальто, платки и шарфы, они стояли и смотрели, как фургон уходит на Запад, оставляя на нетронутом снегу следы своих колес. На безоблачном небе сияло холодное солнце, и весь белый свет искрился мириадами крошечных тонких снежинок.

— Как славно было прослушать церковную проповедь в этих краях, — проговорила миссис Боуст сквозь толстый платок, закрывавший ей рот.

— А как называется город, который здесь построят? — спросила Кэрри.

— Разве у него уже есть название? — удивилась Лора.

— Есть, — отвечал папа. — Его назвали Де Смет в честь французского священника, который когда-то здесь жил.

Они вернулись в теплый дом.

— Этот несчастный юноша испортит себе здоровье, — сказала мама о преподобном Стюарте. — Подумать только — он собирается жить здесь совсем один и хочет сам себе готовить еду.

— Он шотландец, — возразил папа, словно это означало, что ничего дурного со Стюартом случиться не может.

— Помните, что я говорил вам о весеннем наплыве поселенцев? — сказал мистер Боуст. — Двое сюда уже явились, а ведь сейчас только начало марта.

— Да, меня это тоже удивило, — согласился папа. — Завтра утром я выезжаю в Брукинс — будь на дворе хоть дождь, хоть зной.

Весенний поток

— Сегодня вечером музыки не будет, — объявил за ужином папа. — Надо рано лечь спать, пораньше встать, и послезавтра наш гомстед будет зарегистрирован.

— Это очень хорошо, Чарльз, — сказала мама.

После суматохи, царившей в доме накануне вечером и нынешним утром, в нем снова стало тихо и спокойно. Посуду убрали, Грейс уложили спать, и мама начала готовить папе провизию в дорогу.

— Тише! — вдруг воскликнула Мэри. — Я слышу какие-то голоса.

Лора выглянула в окно. На снегу показались лошади и фургон, полный людей. Один из них что-то крикнул, другой соскочил на землю. Папа вышел ему навстречу, поговорил с ним и вернулся в дом.

— Их там пятеро, Каролина, — сказал он. — Они едут в Гурон.

— Нам некуда их поместить, — отвечала мама.

— Каролина, мы должны устроить их на ночлег. Здесь больше негде переночевать и поесть. Их лошади устали, а сами они молодые и неопытные. По дороге они могут заблудиться и замерзнуть в прерии.

— Ну что ж, Чарльз, тебе лучше знать, — вздохнула мама.

Она приготовила ужин для пятерых незнакомых мужчин. Они заполнили весь дом топотом и громкими голосами, а после ужина свалили свои одеяла на полу возле печки. Несмотря на неубранную за ними посуду, мама велела девочкам ложиться спать.

Было еще рано, но девочки поняли, что им не следует оставаться внизу среди этих чужих людей. Кэрри пошла наверх вслед за Мэри, а Лору мама остановила возле лестницы, дала ей толстую щепку и сказала:

— Засунь ее в щель над щеколдой, чтобы никто не смог открыть дверь, а завтра утром не спускайтесь вниз, пока я вас не позову.

Наутро девочки оставались в постели, хотя солнце давно уже взошло. Снизу доносились голоса незнакомцев и звон посуды.

— Мама не велела нам спускаться, пока она не позовет, — сказала Лора.

— Скорее бы они уехали. Я не люблю чужих, — сказала Кэрри.

— Мы с мамой тоже. Они так долго собираются, потому что ничего не знают и не умеют, — объяснила Лора.

Наконец путники уехали, и за обедом папа сказал, что завтра утром отправится в Брукинс.

— Надо выехать до рассвета, а иначе придется ночевать на морозе.

Вечером явились другие незнакомцы, и на следующий день тоже.

— Неужто у нас теперь не будет ни минуты покоя? — сказала мама.

— Ничего не поделаешь, Каролина. Мы не можем отказать людям в ночлеге, если им больше негде остановиться, — возразил ей папа.

— Но мы можем брать с них плату, — твердо заявила мама.

Папе не хотелось брать с путников деньги за кров и еду, но он понимал, что мама права. Поэтому он решил брать с каждого человека и с каждой лошади по двадцать пять центов за еду и столько же за ночлег.

Теперь не было больше пения, не было уютных вечеров и спокойных ужинов. Каждый день в доме толпились всё новые и новые незнакомцы, а после ужина девочки уходили на чердак и запирали за собою дверь.

Незнакомцы приезжали из Айовы, из Огайо, Иллинойса и Мичигана, из Висконсина и Миннесоты и даже из таких далеких штатов, как Нью-Йорк и Вермонт. В поисках участков они направлялись в Гурон, в Форт- Пьер, а иногда и дальше на Запад.

Как-то рано утром Лора села на кровати и прислушалась.

— Интересно, где папа? Я не слышу его голоса. У нас мистер Боуст.

— Может, он уехал регистрировать гомстед, — предположила Мэри.

Когда последний фургон наконец отправился в путь, мама позвала девочек вниз и сказала, что папа еще до рассвета уехал из дому.

— Он не хотел оставлять нас одних, но если он не поедет, кто-нибудь сможет захватить наш участок, — объяснила она. — Мы никак не ожидали, что уже в начале марта начнется такой наплыв.

Кончалась первая неделя марта. Дверь была открыта, и в воздухе пахло весной.

— Когда март приходит как ягненок, он уходит как лев, — сказала мама. — Принимайтесь за работу, девочки. Надо прибрать в доме, пока не явились новые путешественники.

— Хоть бы никто больше не приехал, пока папа не вернется, — сказала Лора, когда они с Кэрри мыли груду тарелок.

— Может, никто и не приедет, — отозвалась Кэрри.

— Пока папы нет, за всем будет присматривать мистер Боуст. Папа попросил его и миссис Боуст переехать к нам. Они будут спать в спальне, а я с Грейс переберусь к вам наверх, — сказала мама.

Весь день в доме шла уборка. К тому времени, когда в последних лучах заката на востоке показался фургон с пятью путниками, все очень устали. Мистер Боуст помог приезжим поставить лошадей в конюшню, а мама с помощью миссис Боуст приготовила им ужин. Не успели они поесть, как явились еще четверо. Лора быстро убрала со стола, вымыла посуду и помогла маме собрать им ужин. Пока они ели, приехал третий фургон с шестью новыми постояльцами.

Мэри ушла наверх, подальше от этой толпы. Кэрри убаюкивала Грейс, закрыв дверь в спальню, а Лора снова убрала со стола и снова вымыла посуду.

— Столько народу у нас еще не бывало, — сказала мама миссис Боуст. — Для пятнадцати человек на полу места не хватит. Мы отправим их в пристройку, а накрываться им придется своими пальто и одеялами.

— Я попрошу Роба об этом позаботиться, — успокоила ее миссис Боуст. — Но что это? Неужто еще один фургон?

Лоре пришлось снова накрывать на стол и снова мыть посуду. В доме было столько чужих людей, чужих глаз, чужих голосов, толстых пальто и грязных сапог, что она с трудом пробиралась сквозь всю эту ораву людей и кучу их одежды.

Наконец все были накормлены и вся посуда вымыта. Мама с Грейс на руках поднялась на чердак и тщательно заперла за собою дверь. Мэри уже спала. У Лоры просто глаза слипались, но не успела она раздеться и лечь в постель, как ее разбудил какой-то шум.

Внизу кто-то ходил и разговаривал. Мама села на кровати и прислушалась. В спальне было тихо — значит, мистер Боуст считает, что все в порядке. Мама снова улеглась. Однако шум усилился. Порой он затихал, но внезапно раздавался опять. Вдруг весь дом задрожал от страшного грохота. Лора вскочила и крикнула:

— Мама! Что случилось?

Мамин голос показался Лоре громче всех криков, доносившихся снизу:

— Успокойся, Лора. Ложись и спи.

Лора уснула, но вскоре ее разбудил еще более сильный грохот, и так продолжалось почти всю ночь.

Утром мама легонько тронула ее за плечо и тихо сказала:

— Пойдем. Пора готовить завтрак. Пускай все спят.

Внизу мистер Боуст уже убрал постели. Растрепанные люди с красными заспанными глазами натягивали пальто и сапоги. Мама с миссис Боуст торопливо готовили завтрак. Стол был слишком мал, тарелок не хватало, и Лоре пришлось трижды накрывать и трижды мыть посуду.

Наконец все уехали, мама позвала Мэри и Кэрри, с помощью миссис Боуст сварила новый завтрак, а Лора еще раз накрыла на стол.

— Ну и ночь!

— А что случилось? — спросила Мэри.

— По-моему, они были пьяны, — сквозь зубы проговорила мама.

— Еще как! — подтвердил мистер Боуст. — Они привезли несколько бутылок и кувшин виски. Я хотел было вмешаться, но понял, что утихомирить пятнадцать человек мне одному не под силу, и решил — пускай себе дерутся, лишь бы дом не подожгли.

— Остается только радоваться, что он уцелел, — заметила мама.

В тот день к дому подъехал молодой человек по фамилии Хинц с полным фургоном досок. Он привез их из Брукинса, чтобы построить в будущем городе лавку. Мистер Хинц вежливо попросил маму принять его на постой, пока он будет строиться, и мама не могла ему отказать, потому что жить ему было больше негде.

Потом приехали отец и сын Хартхорны из Сиу-Фолз. Они тоже привезли доски, чтоб построить бакалейную лавку, и тоже попросились на постой к маме. Мама согласилась и сказала Лоре:

— Ничего не поделаешь: пришла беда — отворяй ворота!

— Если Инглз не поторопится, то к его приезду у нас тут будет целый город, — сказал мистер Боуст.

— Только бы он успел зарегистрировать гомстед, — озабоченно отозвалась мама.

Папа бьется об заклад

Этот день казался каким-то ненастоящим. У Лоры так саднило веки, словно их изнутри посыпали песком, и она беспрерывно зевала, хотя спать ей совсем не хотелось. В полдень молодой мистер Хинц и оба Хартхорна пришли обедать. После обеда было слышно, как они стучат молотками, сколачивая каркасы своих новых построек. Казалось, с отъезда папы прошло уже очень много времени.

Вечером он не приехал. На следующий день он не приехал. Теперь Лора не сомневалась, что получить участок — дело нелегкое, может, он совсем ничего не получит, и тогда они уедут дальше на Запад, в Орегон.

Мама больше не пускала проезжающих в дом. Лишь мистер Хинц и Хартхорны ночевали на полу возле печки. Теперь потеплело, и можно спать в фургонах, не боясь замерзнуть. Мама брала по двадцать пять центов — только за ужин, и они с миссис Боуст допоздна стряпали, а Лора мыла посуду. В доме ужинало столько людей, что она даже не пыталась их сосчитать.

Папа вернулся к концу четвертого дня. Он помахал всем рукой, поставил измученных лошадей в конюшню и, улыбаясь, вошел в дом.

— Ну вот, Каролина и девочки! У нас теперь есть участок!

— Ты все-таки его получил? — обрадовалась мама.

— А зачем же я ездил? — засмеялся папа. — Бр-р! Я замерз! Пусти меня к печке погреться.

— У тебя были неприятности? — спросила мама, поставив на плиту чайник.

— Ты не поверишь, Каролина, но такой давки я еще в жизни не видывал! Словно вся страна снялась с места и бросилась получать землю. До Брукинса я добрался в первый же вечер, а наутро, явившись в земельную контору, я даже к дверям подойти не мог. Всем пришлось стоять в очереди. Передо мной было столько народу, что мне в тот день даже внутрь войти не удалось.

— Неужели ты простоял там целый день? — удивилась Лора.

— Да, Бочоночек, целый день, с утра до вечера.

— И ты ничего не ел? Не может быть! — воскликнула Кэрри.

— Об этом я ничуть не беспокоился. Что меня беспокоило, так это толпа. Я все время боялся, что кто-нибудь из стоящих впереди зарегистрирует мой участок. Каролина, ты никогда не видывала таких толп. Но все это были пустяки по сравнению с тем, что случилось дальше.

— А что там случилось? — спросила Лора.

— Дай человеку отдышаться, Бочоночек! Когда земельная контора закрылась, я пробрался сквозь толпу к гостинице и за ужином услышал разговор двух мужчин. Один из них сказал, что зарегистрировал участок недалеко от Гурона, а второй возразил, что Де Смет будет лучше, и упомянул как раз то место, которое я присмотрел еще зимой. Утром он решил этот участок зарегистрировать, хотя и в глаза его не видел. Это единственный участок, который там остался, сказал он, и он его непременно возьмет. Тут я понял, что должен во что бы то ни стало его опередить. Сперва я подумал, что встану пораньше и займу очередь, но потом решил, что рисковать нельзя, и сразу после ужина отправился к земельной конторе.

— Но ведь она была закрыта, — удивилась Кэрри.

— Конечно, закрыта. Я устроился на ночлег прямо на крыльце.

— Неужели тебе непременно надо было там ночевать, Чарльз? — спросила мама, протягивая папе чашку чая.

— Надо было? Не мне одному пришла в голову такая мысль. К счастью, я явился туда первым. Не меньше сорока человек прождали там всю ночь, и сразу за мной стояли те двое, чей разговор я случайно подслушал.

— Но ведь они не знали, что ты хочешь получить этот участок? — спросила Лора.

— Они понятия не имели, кто я такой. Но тут явился один знакомый и сказал: «Хелло, Инглз! Говорят, вы зимовали на Серебряном озере. Собираетесь поселиться в Де Смете?»

— Ой, папа! — испуганно воскликнула Мэри.

— Да, тут-то всё и началось. Я понял, что стоит мне хоть на шаг отойти от двери, моя песенка спета. Поэтому я не трогался с места. К рассвету народу прибавилось, и вокруг меня у дверей толпилось уже человек двести. В тот день никакой очереди не было.

Каждый заботился только о себе. Наконец дверь отворилась… Есть у тебя еще чай, Каролина?

— Ой, папа, что было дальше? — взмолилась Лора.

— Как только контору открыли, парень из Гурона оттеснил меня от двери. «Заходи! Заходи!» — крикнул он своему приятелю, а сам затеял со мною драку, чтобы тот успел захватить мой участок. Но в эту самую минуту на гуронца навалился кто-то весом в добрую тонну. «Входите, Инглз! — крикнул этот человек. — Я с ним справлюсь! У-у-у-и-и-и!» — не своим голосом завопил папа.

— Не кричи так, Чарльз, — вздрогнула мама.

— И вы ни за что не угадаете, кто это был, — продолжал папа.

— Мистер Эдвардс! — вскричала Лора.

— Как ты догадалась? — изумился папа.

— Он точно так же вопил на Индейской Территории. Он же — дикий кот из Теннесси. Где он, папа? Ты привез его к нам?

— Сколько я ни старался, я не мог его уговорить поехать со мной. Но он зарегистрировал себе участок к югу от нас и сказал, что должен караулить его от захватчиков. Просил передать привет тебе, Каролина, а также Мэри и Лоре. Если б не он, не видать бы мне этого участка как своих ушей. Да, славную драку он там затеял!

— Они его побили? — испуганно спросила Мэри.

— Нет. Как только я ворвался в контору и стал регистрировать участок, он сразу же отошел в сторону, не успев получить ни единой царапины. Но толпа еще не скоро утихомирилась. Они…

— Все хорошо, что хорошо кончается, — вмешалась мама.

— Да, ты права, Каролина, — сказал папа. — И знаете что, девочки? Я побился об заклад с дядюшкой Сэмом и поставил свои четырнадцать долларов против его ста шестидесяти акров земли в том, что мы беремся прожить на этом участке пять лет подряд. Вы поможете мне выиграть у него пари?

— Конечно, папа! — Мэри произнесла эти слова радостно, Кэрри — восторженно, а Лора — очень серьезно.

— Мне не нравится, когда такую важную вещь превращают в азартную игру, — мягко заметила мама.

— В жизни всё более или менее игра, — возразил папа. — На свете нет ничего определенного, кроме смерти и налогов.

Строительная лихорадка

Для долгой беседы с папой времени больше не оставалось. По полу уже тянулись золотистые лучи солнца из западного окна, и мама сказала:

— Пора готовить ужин. Скоро придут мужчины.

— Какие мужчины? — удивился папа.

— Ой, мама! Пожалуйста, ничего не рассказывай папе! Я ему всё сама покажу. Это сюрприз! — С этими словами Лора помчалась в кладовую и вытащила из почти опустевшего мешка с бобами маленький мешочек денег. — Погляди, папа!

Папа в изумлении пощупал мешочек и посмотрел на улыбающиеся лица.

— Каролина! Что вы тут без меня придумали?

— Загляни внутрь! — нетерпеливо воскликнула Лора. — Пятнадцать долларов и двадцать пять центов!

— Провалиться мне на этом месте! — воскликнул папа.

Собирая ужин, мама с Лорой рассказывали папе, что происходило после его отъезда. Не успели они кончить свой рассказ, как к дому подъехал еще один фургон.

В этот вечер за ужином сидело семеро незнакомцев — еще один доллар семьдесят пять центов. Теперь, когда папа вернулся домой, путники снова могли спать на полу возле печки. Лора не думала ни о том, сколько тарелок ей приходится мыть, ни о том, как она устала и как ей хочется спать. Главное, что у папы с мамой будет много денег, а она помогает им эти деньги зарабатывать.

Всё утро она трудилась не покладая рук. Разговаривать было некогда — за столом сидело столько народу, что едва она успела вымыть посуду и подмести грязный пол, как надо было уже начинать чистить картошку на обед. Когда ей наконец удалось хоть одним глазком глянуть на холодный солнечный сине-бело-коричневый день, она увидела, как папа с грузом бревен направляется в сторону города.

— Зачем он туда едет? — спросила она у мамы.

— Он закладывает дом там, где будет город, — отвечала мама.

— Для кого?

— Для нас, — сказала мама, вытаскивая во двор груду одеял, чтобы их проветрить.

— А я думала, что мы переедем на участок.

— У нас есть еще полгода до того, как мы должны поселиться на нашем гомстеде. Участки в городе расхватывают очень быстро, и папа надеется заработать, если построит дом на одном из них. Он разобрал железнодорожный барак и из этих бревен построит лавку, которую хочет потом продать.

— Ой, мама, как хорошо, что мы можем заработать столько денег! — воскликнула Лора, усердно орудуя метлой, на что мама, вытаскивая из дома новую охапку одеял, заметила:

— Не размахивай так сильно метлой. Ты только пыль поднимаешь. Говоришь ты верно, но цыплят по осени считают.

За эту неделю дом наполнился постоянными жильцами, которые строили себе дома в городе или на своих гомстедах. С утра до вечера маме с Лорой некогда было перевести дух. Весь день за окнами грохотали колеса проезжавших мимо фургонов. Заказчики старались как можно скорее доставить из Брукинса строевой лес, и желтые скелеты домов росли как на дрожжах. Было уже видно, как вдоль железнодорожной насыпи вырастает Главная улица.

Каждую ночь на полу в большой комнате и в пристройке расстилали одеяла. Папа тоже спал на полу, чтобы девочки могли перебраться в спальню к маме, а на чердаке разместились бы новые постояльцы.

Все запасы кончились, и теперь маме приходилось покупать муку, соль, бобы, мясо и кукурузу, и поэтому она уже не зарабатывала столько денег. Она сказала, что здесь всё в три или четыре раза дороже, чем в Миннесоте, так как железная дорога и владельцы фургонов берут очень много за доставку. Дороги очень плохие, и фургоны нельзя перегружать. Но ей все-таки удается хоть немного заработать, а немного — лучше чем ничего.

Лоре очень хотелось посмотреть на дом, который строил папа, и поговорить с ним о стройке, но он завтракал вместе с постояльцами и торопливо уезжал вместе с ними. Времени на разговоры теперь не оставалось.

Неожиданно посреди побуревшей прерии, где раньше не было ровно ничего, вырос город. За какие-то две недели вдоль всей Главной улицы новые некрашеные строения выставили напоказ свои четырехугольные фальшивые двухэтажные фасады. За этими фальшивыми фасадами скрывались приземистые дома с покатыми деревянными крышами. В них жили какие-то незнакомые люди, из печных труб поднимался серый дым, оконные стекла блестели на солнце.

Однажды за столом Лора сквозь шум и говор услышала, как один из постояльцев сказал, что собирается строить гостиницу. Накануне вечером он привез из Брукинса бревна, а на следующем фургоне с бревнами приедет его жена.

— Через неделю мы уже откроем гостиницу, — сказал он.

— Очень рад это слышать, сэр, — сказал папа. — Чего в этом городе не хватает, так это именно гостиницы.

Суматоха в доме прекратилась так же внезапно, как и началась. В один прекрасный вечер папа, мама, Мэри, Лора, Кэрри и Грейс сели ужинать, и за столом больше никого не было. Дом снова принадлежал им одним. Кругом царила восхитительная тишина — мирная и прохладная, как после метели или как монотонный стук дождя после долгой засухи.

— Только теперь чувствую, как я устала! — с облегчением вздохнула мама.

— Я рад, что вы с девочками больше не будете работать на чужих, — сказал папа.

Много разговаривать никому не хотелось. Было так славно снова сидеть за столом только своей семьей.

— Мы с Лорой подсчитали, что заработали больше сорока долларов, — сказала мама.

— Сорок два доллара пятьдесят центов, — подтвердила Лора.

— Мы их отложим и постараемся не тратить, — сказал папа, а Лора подумала, что эти деньги будут подспорьем для того, чтобы отправить Мэри в колледж.

Землемеры вот-вот вернутся. Я жду их со дня на день, — продолжал папа. — Надо готовиться к переезду. Пока я не продам свое строение, мы сможем жить в городе.

— Прекрасно, Чарльз. Завтра мы выстираем одеяла и начнем укладывать вещи, — сказала мама.

Утром Лора помогла маме со стиркой. Она с удовольствием выносила корзину с чистыми одеялами и подстилками и развешивала их на веревке под теплым мартовским солнцем.

По грязной разъезженной дороге медленно тащились на Запад фургоны с переселенцами. На берегах Серебряного озера и в мертвой болотной траве осталась только узенькая кромка льда. Вода в озере была синяя, как небо. Далеко на юге в дрожащей дымке показалась стрела из крохотных черных точек и еле слышно донесся протяжный печальный крик диких гусей.

Папа запыхавшись прибежал домой.

— Первая весенняя стая! Как вы насчет жареного гуся на обед? — сказал он и умчался на озеро с ружьем.

— Чудесно! Жареный гусь с начинкой из шалфея. Хочешь, Лора? — спросила Мэри.

— Не хочу, и ты прекрасно это знаешь. Я терпеть не могу шалфей. Мы сделаем начинку из лука, — возразила Лора.

— Но я не люблю лук! Я хочу шалфей! — рассердилась Мэри.

Лора перестала скрести грязный пол, присела на корточки и заявила:

— Мне все равно, хочешь ты шалфей или нет. У нас его не будет! Надеюсь, я хоть иногда могу поесть то, чего мне хочется.

— Что с вами, девочки? Зачем вы ссоритесь? — удивилась мама.

— Я хочу шалфей! — твердила Мэри.

— А я хочу лук! — кричала Лора.

— Девочки, девочки, — в недоумении повторяла мама. — Не понимаю, какая муха вас укусила. Я еще в жизни таких глупостей не слыхивала! Вы же отлично знаете, что у нас нет ни лука, ни шалфея.

Тут дверь отворилась и в комнату вошел папа. Водворив на место ружье, он грустно сказал:

— Ни одного гуся подстрелить мне не удалось. Вся стая спустилась к озеру, но тут же снова поднялась и полетела дальше на север. Гуси, наверно, увидели новые дома и услышали шум. Боюсь, что хорошей охоты здесь уже больше не будет.

Жизнь в городе

Вокруг недостроенного городка под ярким солнцем зеленела молодой травой бесконечная прерия. В чистых синих водах Серебряного озера отражались большие белые облака.

Лора и Кэрри, взяв за руки Мэри, медленно шли к городу. За ними в нагруженном фургоне ехали папа с мамой и Грейс, а позади плелась на привязи корова Эллен. Инглзы переезжали в город.

Землемеры уже возвратились. Мистер и миссис Боуст уехали на свой участок. Кроме как в папином недостроенном доме, Инглзам жить было негде. В шумном суматошном городе, где Лора не знала ни души, ей было одиноко и страшно. Теперь даже в пустынной прерии она не чувствовала себя счастливой — и всё из-за того, что там появился этот город.

Вдоль всей Главной улицы шла стройка. На затоптанной грязной траве валялись стружки, опилки и обрезки досок; земля была изрыта глубокими колеями от фургонов. Сквозь каркасы построек, еще не обшитых досками, в проулках между строениями и там, где кончалась улица, виднелась чистая зеленая прерия, волнами уходившая к далекому ясному горизонту. Там было спокойно и тихо, а в городе стоял неумолчный гул — скрипели пилы, стучали молотки, возчики с грохотом сбрасывали с фургонов ящики и доски, и везде раздавались громкие голоса.

Лора с Кэрри робко остановились, дождались папиного фургона и следом за ним пошли к тому углу, где стоял папин дом.

Высокий фальшивый фасад загораживал полнеба. По обеим сторонам передней двери были застекленные окна. Открыв дверь, Лора увидела длинную комнату с дощатым полом. Сквозь щели и дырки от сучков в дощатых стенах проходил свет. В доме было пусто.

— Здесь пока не очень тепло, — сказал папа. — Я не успел обшить стены и потолок изнутри. Карниза под крышей пока еще тоже нет, и поэтому наверху такая большая щель. Но настала весна, мы не замерзнем, а я скоро все закончу.

— Надо сделать лестницу на чердак и перегородки, — сказала мама. — А пока я повешу занавески, и у нас получится две комнаты. В такую теплую погоду мы можем обойтись без обшивки.

Папа отвел лошадей и корову в маленький хлев на заднем конце участка, а потом установил печку и натянул поперек комнаты веревку для занавески. Пока мама вешала на нее простыни, Лора помогла папе расставить кровати, с помощью Кэрри их застелила, а Мэри тем временем играла с Грейс. Покончив с занавесками, мама принялась готовить ужин.

Когда все сидели за ужином, лампа освещала белую занавеску, но дальний конец комнаты был окутан тенью. Во все щели дул пронизывающий ветерок, и от него пламя лампы дрожало, а занавеска колыхалась.

В доме было просторно, но Лоре все время казалось, будто под самыми стенами толпятся чужие люди. В окнах чужих домов светились лампы, на улице слышались шаги и раздавались чьи-то голоса, но слов Лора разобрать не могла. Даже ночью, когда шум затих, она чувствовала себя так, словно ее со всех сторон теснит толпа. Лежа в постели в темной проходной комнате, она чувствовала себя как зверь, попавший в капкан.

Временами ей снился волчий вой, но на самом деле за окном выл ветер. Лора замерзла. Так замерзла, что даже не могла проснуться. Одеяла казались слишком тонкими. Она теснее прижалась к Мэри и укрылась с головой. Во сне она еще долго дрожала, но в конце концов согрелась. Вдруг она услышала папин голос:

Как счастливый подсолнух, я к солнцу тянусь,

Поворачиваясь на ветру,

Мое сердце свободно, как ласковый бриз,

Шелестящий в листве поутру.

Лора открыла один глаз и выглянула из-под одеяла. На лицо падали мягкие снежинки. Одеяло было покрыто толстым слоем снега.

— Лежите спокойно, девочки! Я вас мигом откопаю, но сначала надо растопить печку и сбросить снег с мамы.

Лора услышала, как скрипнула печная заслонка, потом чиркнула спичка и затрещали щепки.

Она не шевельнулась. Под тяжелым одеялом ей было тепло, как горячей лепешке под салфеткой.

Вскоре из-за занавески вышел папа.

— На ваши кровати навалило с добрый фут снега! — воскликнул он. — Но теленок и хвостиком махнуть не успеет, как я его с вас сброшу. Лежите тихо!

Как только он взял лопату и принялся сгребать снег с одеял, девочки сразу задрожали от холода. Освободив их от снега, папа пошел в хлев откапывать Эллен и лошадей.

— Вставайте, девочки, — позвала мама. — Возьмите свои вещи и оденьтесь возле печки.

Лора вскочила с кровати, схватила со стула свою одежду, стряхнула с нее снег и по холодному полу, засыпанному снегом, босиком помчалась за занавеску к печке. Она так быстро вытрясла нижнюю юбку и платье, что снег не успел растаять, а потом вытряхнула снег из башмаков и тотчас надела их вместе с чулками. От спешки ей даже жарко стало. Потом она стряхнула снег с Мэриных вещей и помогла ей поскорее добраться до теплой печки.

Кэрри, подпрыгивая, сама прибежала за занавеску.

— Бр-р-р! Снег обжигает мне ноги! — со смехом выкрикивала она, стуча зубами от холода. — Смешно человеку проснуться в сугробе!

Лора застегнула ей платье, потом они обе надели пальто, взяли метлу и совок и смели снег в дальние углы комнаты.

Вся улица была в сугробах. Каждая куча бревен превратилась в снежную гору, а из сугробов торчали голые желтые каркасы недостроенных домов. Взошло солнце, и снежные склоны порозовели, а впадины посинели. Из каждой щелки в стенах дома тянуло ледяной стужей.

Мама согрела над печкой свой платок, закутала в него Грейс и посадила ее на колени к Мэри. Около печки было тепло, и мама почти вплотную пододвинула к ней стол с завтраком.

— Эта постройка — настоящее решето! — воскликнул папа, входя в дом. — Снега намело во все щели и под крышу. Славная была вьюга!

— Подумать только — за всю зиму не было ни единой вьюги, и вдруг в апреле такой снегопад, — удивилась мама.

— Хорошо, что снег пошел ночью, когда все были под крышей. Днем бы непременно кто-нибудь заблудился и замерз. Никому и в голову не придет ожидать вьюгу в такое время года.

— Ничего, этот холод долго не продержится. Ливни в апреле приносят цветы в мае. Интересно, что принесет нам апрельская вьюга?

— Для начала — перегородку, — сказал папа. — Сегодня же я ее поставлю, чтобы вокруг печки сохранялось тепло.

Сказано — сделано. Весь день папа пилил и стучал молотком. Лора и Кэрри помогали ему держать доски, а Грейс играла щепками, сидя на коленях у Мэри. Получилась небольшая комнатка. В нее поместились кровать, стол и печка. Из окна открывался вид на зеленую прерию, припорошенную снегом.

Закончив перегородку, папа принес еще досок и обшил ими стены дома изнутри.

По всему городу из незаконченных строений доносились жужжание пил и стук молотков.

Мама сказала:

— Бедная миссис Бердсли! Содержать гостиницу, которая строится прямо у нее над головой!

— Ничего не поделаешь — так строится государство. Строят у тебя над головой и у тебя под ногами, но все равно строят. Мы никогда не сможем ничего сделать, если будем ждать, пока все сделается само, да притом еще именно так, как нам хочется.

Через несколько дней снег растаял и снова пришла весна. Ветер приносил из прерии запах сырой земли и молодых трав, солнце с каждым днем вставало все раньше и раньше, и в голубом небе с утра до вечера еле слышно звенели голоса диких птиц.

Теперь на Серебряном озере не собиралось так много птиц, как раньше. Лишь несколько усталых стай спустя долгое время после заката садились на болота, чтобы еще до рассвета снова подняться в воздух. Диким птицам, как и Лоре, не нравился полный людей город.

«Лучше бы мне жить в прерии — с травой, с птицами, с папиной скрипкой и даже с волками. Лучше бы мне жить где угодно, только не в этом грязном шумном городе, где толпится столько незнакомых людей». Подумав так, Лора спросила у папы:

— А мы скоро переедем на свой гомстед?

— Как только я продам это строение, — отвечал он.

Каждый день в город приезжало все больше и больше народу. Мимо окон по грязной улице тянулись тяжелые фургоны. С утра до вечера не смолкали голоса, стук молотков и топот сапог. Команды землекопов выравнивали лопатами железнодорожную насыпь, возчики разгружали шпалы и стальные рельсы, а по вечерам все они галдели и пьянствовали в трактире.

А Кэрри город нравился. Ей хотелось выйти на улицу посмотреть, что там творится, и она могла часами стоять, глядя в окно. Иногда мама разрешала ей навестить двух девочек, Лиззи и Энни, которые жили в доме напротив, но чаще девочки приходили в гости к Кэрри, потому что мама не хотела выпускать ее одну из дома.

— Послушай, Лора, ты стала такая беспокойная, что мне просто не по себе, — сказала однажды мама. — Ты ведь собираешься стать учительницей, так почему бы тебе не начать прямо сейчас? Не хочешь ли ты каждый день заниматься с Кэрри, Лиззи и Энни? Кэрри будет больше сидеть дома, да и всем вам это будет полезно.

Лоре совсем не хотелось кого-то чему-то учить. Но она послушно согласилась.

«Может, и в самом деле попробовать», — подумала она, и на следующее утро, когда Лиззи и Энни пришли поиграть с Кэрри, Лора сказала, что сейчас они будут играть в школу, усадила всех троих в ряд и велела им выучить урок из маминого старого букваря.

Девочки молча посмотрели на нее большими глазами, склонили головы над книжкой и принялись за урок, а Лора сидела перед ними и наблюдала. Никогда еще пятнадцать минут не тянулись так долго. Наконец Лора выслушала, что они выучили по правописанию, а потом задала им урок по арифметике. Когда ученицы начинали ерзать на стульях и шалить, она делала им замечание и заставляла поднимать руку, если им захочется что-нибудь сказать.

— Я уверена, что вы все очень хорошо занимались, — одобрительно улыбнулась мама, когда настало время обеда. — Приходите каждое утро, и Лора будет вас учить. Передайте вашей маме, что вечером я к ней зайду и расскажу про нашу школу.

— Да, мэм, — вяло пролепетали девочки. — До свидания, мэм.

— Если ты будешь прилежной и настойчивой, из тебя получится прекрасная учительница, — похвалила мама Лору, и та ответила:

— Спасибо, мама, — а про себя подумала: «Ну что ж, если мне и вправду придется учить детей, надо постараться стать хорошей учительницей».

С каждым утром черноволосая Энни и рыжая Лиззи всё менее охотно приходили к Кэрри, и с каждым днем учить их становилось всё труднее и труднее. Они так шалили, что Лора отчаялась заставить их сидеть тихо, не говоря о том, чтобы заниматься уроками. А в один прекрасный день они и вовсе не явились.

— Может быть, они еще слишком малы, чтобы хотеть учиться, но меня удивляет их мать, — сказала мама.

— Не огорчайся, Лора. Зато ты стала первой учительницей в Де Смете, — сказала Мэри.

— Я ни капельки не огорчаюсь, — весело отозвалась Лора. От радости, что ей не надо никого учить, она принялась напевать, подметая комнату.

Кэрри стояла у окна.

— Посмотри, Лора! — воскликнула она. — Там что- то случилось! Может, поэтому они и не пришли.

Перед гостиницей собралась толпа. Со всех сторон подходило всё больше народу и раздавались громкие взволнованные голоса. Лора вспомнила толпу, угрожавшую папе в день получки. Вскоре она увидела, как папа пробился сквозь толпу и идет домой. Вид у него был взволнованный.

— Хочешь немедленно переехать на участок, Каролина? — спросил он маму.

— Сегодня?

— Послезавтра! За это время я как раз успею поставить там хижину.

— Садись, Чарльз, и расскажи толком, что произошло, — спокойно сказала мама.

Папа сел и проговорил:

— Произошло убийство.

Мама широко открыла глаза.

— Здесь? — спросила она, затаив дыхание.

Да, к югу от города. Какой-то человек захватил гомстед Хантера и убил его. Хантер с отцом работал на железной дороге. Вчера они поехали к себе на участок. Когда они подъехали к хижине, дверь отворилась, и из нее выглянул какой-то человек. Хантер спросил его, что он там делает, и тот его застрелил. Он застрелил бы и старика Хантера, но тот стегнул лошадей и уехал. Ружей у них не было. Старик отправился в Митчелл, привез оттуда полицейских, и они арестовали убийцу. Арестовали! Его повесить мало! — в ярости крикнул папа.

— Чарльз, — остановила его мама.

— Вот что, — объявил папа. — Пока никто не захватил наш участок, нам надо туда переезжать.

— Я тоже так думаю, — согласилась мама. — Мы переедем, как только у нас будет крыша над головой.

— Собери мне чего-нибудь поесть, и я сразу же возьмусь за дело. Я отвезу туда доски и попрошу кого-нибудь мне помочь. К вечеру хижина будет готова, и завтра мы переедем.

Переезд

— Проснись, соня! — крикнула Лора и принялась перекатывать Кэрри с одной стороны кровати на другую. — Мы сегодня переезжаем! Вставай скорее! Мы едем на наш гомстед!

Не теряя времени на разговоры, все быстро позавтракали, Лора с Кэрри мигом убрали посуду, мама упаковала последний ящик, а папа запряг в фургон лошадей. Это был самый радостный переезд из всех, какие помнила Лора. Мама с Мэри радовались, что этот переезд — последний: они поселятся на своем гомстеде и больше никогда не будут переезжать. Кэрри не терпелось увидеть участок, Лора радовалась тому, что они уезжают из города, а Грейс пела и визжала от радости потому, что радовались все остальные.

Папа погрузил в фургон сундук, упакованные ящики и бочонок с посудой, потом с помощью мамы снял печную трубу и вместе с печкой уложил на дно фургона, сверху поместил стол и стулья, после чего оглядел весь груз, подергал себя за бороду и сказал:

— Придется съездить еще раз, всем места не хватает. Приготовьте остальные вещи, а я сейчас же вернусь.

— Но ты же не сможешь один выгрузить печку, — возразила мама.

— Ничего, как-нибудь управлюсь. Там остались доски, и я по ним всё спущу.

С этими словами папа забрался в фургон и уехал, а мама с Лорой скатали тюфяки, вытащили из дома мамину большую кровать и две новые небольшие кровати, которые папа купил в городе, и уложили в ящик лампы, стараясь, чтобы из них не вытек керосин. В ламповые стекла они затолкали бумагу, завернули их в полотенца и осторожно поместили в ящик с лампами. К приезду папы всё было готово.

Папа уложил на дно фургона кровати и ящики, накрыл их тюфяками, осторожно закутал в одеяла футляр со скрипкой, а на самый верх водрузил этажерку, повернув ее набок, чтобы не поцарапать. Под конец он привел корову Эллен и привязал ее к задку фургона.

— А теперь залезай, Каролина! — весело воскликнул папа, подсаживая маму через колесо на пружинное сиденье, потом подал ей на руки Грейс и помог Мэри сесть на доску, уложенную позади сиденья. Лора и Кэрри забрались в фургон сами и уселись рядом с Мэри.

— Лора! Надень капор, не то весенний ветер испортит тебе цвет лица, — сказала мама, закрывая полями капора нежное белое личико Грейс. И она, и Мэри, разумеется, тоже старательно прикрыли себе лица.

Лора нехотя натянула висевший у нее за спиной капор, и его гофрированные поля закрыли от нее город. Впереди открывалась только зеленая прерия да голубое небо.

На них она всю дорогу и смотрела, держась за спинку пружинного сиденья и подпрыгивая вместе с фургоном, который с грохотом трясся по засохшим на ветру рытвинам. Вдруг на фоне солнечной зелени и синевы показалась встречная упряжка — пара гнедых лошадок с развевающимися черными хвостами и гривами. Их коричневые бока блестели на солнце, а стройные ноги еле касались земли. Проносясь мимо фургона Инглзов, они вытянули шеи, навострили уши и гордо вскинули головы.

— Ой, какие красивые лошадки! Посмотри, папа! — вскричала Лора, повернула голову и долго провожала их глазами.

Лошади были запряжены в легкий фургон. Ими правил какой-то молодой парень. Он стоял, держа в руке вожжи, а его спутник постарше стоял позади, положив руку ему на плечо. Не успела Лора оглянуться, как спины молодых людей и фургон заслонили от нее лошадок.

Папа повернулся и тоже посмотрел.

— Это молодые Уайлдеры. Правит Альманзо, а позади стоит его старший брат Ройал. Они выбрали себе участок к северу от города, а лошади у них лучшие во всей округе. Да, такую упряжку редко где встретишь.

Лоре до смерти хотелось заполучить таких лошадок, но она понимала, что навряд ли ей это когда-нибудь удастся.

Папа повернул на юг, пересек зеленую прерию и поехал вниз по пологому склону к Большому Болоту. С озерца в глубине широкой ложбины, густо заросшей жесткой болотной травой, хлопая крыльями, взлетела длинноногая цапля.

— Сколько они стоят, папа? — спросила Лора.

— Кто — они?

— Такие лошадки.

— Никак не меньше двухсот пятидесяти долларов, а то и все триста. А что?

— Ничего. Мне просто захотелось узнать.

Триста долларов! Столько денег Лора даже представить себе не могла. Только богачи могут заплатить такую сумму за лошадей. Если она когда-нибудь разбогатеет, то не захочет ничего, кроме таких гладких гнедых лошадок с черными хвостами и гривами. Лора отбросила за спину капор и стала мечтать о том, как поскачет на таких быстрых лошадках.

Большое Болото, расширяясь, уходило далеко на юг и запад. По другую сторону фургона оно сужалось и примыкало к топкому краю Серебряного озера. Папа быстро переехал этот узкий перешеек и поднялся вверх по склону.

— Вот и она! — воскликнул он.

Аккуратная новенькая хижина, словно желтая деревянная игрушка, забытая на зеленой траве посреди волнистой прерии, ярко блестела в лучах весеннего солнца.

Мама засмеялась и сказала:

— Она похожа на половинку дровяного сарая, которую разрубили еще надвое.

— Ты не права, Каролина, — возразил папа, помогая ей слезть с фургона. — Это просто половинка недостроенного домика. Сначала мы закончим эту половинку, а потом пристроим к ней вторую.

Домик, покрытый половинкой покатой крыши, был сколочен из необтесанных досок, между которыми зияли широкие щели. В нем не было ни окон, ни дверей, но был дверной проем и дощатый пол, а в полу — крышка люка, ведущего в погреб.

— Вчера я успел только вырыть погреб и поставить стены, — сказал папа. — Но зато теперь мы здесь и никто не сможет захватить наш участок, а я постараюсь как можно быстрее сделать всё, что тебе нужно, Каролина.

— Я рада, что мы наконец дома, Чарльз, — сказала мама.

Еще до захода солнца в забавном маленьком домике навели порядок: установили печку, постелили постели и повесили занавески. Из одной маленькой комнатки получились две крохотных комнатушки. Мама приготовила ужин, а после ужина, пока девочки мыли и убирали посуду, на прерию незаметно опустилась тьма. Весенняя ночь была так прекрасна, что никому не хотелось зажигать лампу.

Сидя в дверном проеме, мама тихонько качалась в кресле, держа на коленях Грейс. Кэрри примостилась рядом, Лора и Мэри уселись на пороге, а папа поставил себе стул прямо на траве. Все молча смотрели, как в небе одна за другой загораются звезды, и слушали кваканье лягушек в Большом Болоте.

Вдруг папа сказал:

— Мне хочется поиграть на скрипке.

Лора достала из-под маминой кровати футляр со скрипкой, папа вынул скрипку, осторожно ее настроил, и в звездной ночи зазвучала песня:

Из сердца прочь тоскливый мрак —

Тоска растет от плача!

И пусть сегодня всё не так,

Но завтра — всё иначе!

Из сердца прочь тоскливый мрак —

И грусти нет в помине.

Трудись не покладая рук,

Как Бог велел мужчине!

— Как только у нас над головой будет крепкая крыша, я поставлю на место фарфоровую пастушку, — сказала мама.

Папина скрипка отозвалась короткой переливчатой трелью — словно ручейки, журча, вливались в небольшую заводь. Взошла луна, и ее желтоватые лучи, поднимаясь в небо, растопили звезды. Прохладное лунное сиянье окутало серебристым туманом необъятную темную землю, и папа вместе со скрипкой тихо запел:

Звезды в небе — вереницей.

Ветер спит в зеленой кроне.

На луга ложится мрак.

Свечка ласково лучится

В нашем домике на склоне,

Эта свечка — мой маяк!

Хижина на гомстеде

— Первым делом надо вырыть колодец, — объявил наутро папа и, положив на плечо кирку и лопату, зашагал к болоту. Лора тем временем убрала со стола, а мама засучила рукава и весело сказала:

— А теперь, девочки, дружно за работу. Сейчас мы расставим все по местам.

Однако в это утро даже у мамы опустились руки. В маленькой хижине просто негде было повернуться. Вместе с Лорой и Кэрри мама передвигала мебель туда и сюда, в изнеможении останавливалась, не зная, как быть, и снова пыталась втиснуть все вещи в тесные комнатушки. Когда папа вернулся домой, Мэрина качалка и стол все еще оставались во дворе.

— Колодец готов! — воскликнул папа. — На глубине шесть футов сыпучий песок, а в нем отличная холодная вода. Остается только сколотить крышку, чтобы Грейс туда не провалилась. — Он посмотрел на беспорядок в доме, сдвинул набок шляпу и почесал затылок. — Никак не влезает?

— Влезет, Чарльз. Терпение и труд все перетрут, — отозвалась мама.

Наконец Лора придумала: надо соединить две маленькие кровати, задвинуть их в угол, большую кровать поставить изножьем к ним, а изголовье прислонить ко второй стене.

— Если повесить одну занавеску вокруг наших кроватей, а вторую поперек комнаты рядом с твоей, то возле твоей занавески как раз хватит места для качалки, — объяснила она маме.

— Ах ты, моя умница! — обрадовалась мама.

В ногах Мэриной и Лориной кровати, под окном, которое папа вырезал в стене, поставили стол. Рядом с ним поместилась мамина качалка, а в угол позади двери вошла этажерка. В четвертый угол поставили печку, за ней — шкаф для посуды, сделанный из деревянного ящика, а между печкой и Мэриной качалкой — сундук.

— Чудесно! — воскликнула мама. — Остальные ящики засунем под кровати. Лучше и быть не может!

После обеда папа с помощью Лоры принялся достраивать хижину. В южной стене рядом с печкой он вырезал окно, навесил дверь, купленную на складе, обил наружные стены черным толем и закрепил толь дранкой. Лора помогала папе разворачивать широкий рулон черного толя и покрывать им крышу и стены, сколоченные из чистых смолистых сосновых досок, а когда папа закреплял толь дранкой, придерживала толь, чтобы он не хлопал на ветру. Толь был некрасивый, от него пахло дегтем, но он закрывал все щели и не пропускал ветер.

— Сегодня мы славно потрудились, — сказал папа, садясь за ужин.

— Да, — согласилась мама. — А завтра мы всё распакуем и окончательно устроимся, и я смогу наконец испечь хлеб из дрожжевого теста.

— Серый хлеб и лепешки из кислого теста у тебя тоже получаются отменные, но у нас не будет ни того ни другого, если я не позабочусь о топливе. Завтра я поеду за дровами на озеро Генри, — объявил папа.

— Можно мне поехать с тобой, папа? — спросила Лора.

— И мне с вами! — взмолилась Кэрри.

— Нет, девочки, я уеду надолго, а вы нужны здесь маме.

— Я хотела посмотреть на деревья, — объяснила Кэрри.

— Ничего удивительного, — заметила мама. — Мне бы тоже хотелось снова посмотреть на деревья, чтобы глаз наконец отдохнул от этой бесконечной прерии. Здесь не увидишь ни деревца, ни кустика.

— Скоро вся эта земля покроется лесом, — сказал папа. — Об этом позаботился Дядюшка Сэм: десять акров из каждой квадратной мили поселенцы обязаны засадить деревьями. Не пройдет и пяти лет, как со всех сторон поднимутся деревья.

— Вот тогда я и буду смотреть сразу во все стороны, — улыбнулась мама. — Летом ничто так не радует глаз, как тенистые рощи. И к тому же они задерживают ветер.

— Не знаю, не знаю, — возразил папа. — Деревья быстро разрастаются. Ты помнишь, как в Больших Лесах Висконсина приходилось корчевать пни и гнуть спину над мотыгой, чтобы расчистить хоть клочок земли для посева. У того, кто хочет возделывать землю, глаз радует не лес, а эта безлесная прерия. Но у Дядюшки Сэма на этот счет другое мнение, и потому не беспокойся, Каролина, скоро ты увидишь здесь множество деревьев. Они наверняка остановят ветры и изменят климат — точь-в-точь как ты говоришь.

В этот вечер все так устали, что после ужина сразу улеглись спать. А рано утром папа уехал на озеро Генри.

Когда Лора повела корову на водопой к колодцу, мир весело искрился в ярких лучах. По всей прерии плясали на ветру мелкие белые цветочки дикого лука. В молодой траве на склоне невысокого холма, на котором стояла их хижина, пестрели синие и желтые крокусы и розовато-сиреневые цветки кислицы. Лора нарвала пучок кислицы и с удовольствием жевала кислые стебельки и похожие на клевер листочки.

С северной стороны поросшего травою пригорка, где паслась Эллен, был виден город. Перед ним, расширяясь к юго-востоку, уходило вдаль Большое Болото, а везде кругом, как зеленый ковер с узором из весенних цветов, простиралась огромная прерия.

Забыв, что она уже большая, Лора побежала навстречу ветру, бросилась на землю и, словно жеребенок, долго каталась по мягкой пахучей траве, а потом подняла голову и стала смотреть в бесконечную синеву и плывущие по ней жемчужные облака. От счастья на глаза ее навернулись слезы.

«Уж не испачкала ли я себе зеленью платье?» — вдруг подумала она, испуганно вскочила, заметила на ситцевом подоле зеленое пятнышко и только тогда опомнилась: надо же помогать маме!

Примчавшись к обитой темным толем маленькой хижине, Лора выпалила:

— Она полосатая, как тигр!

Мама как раз расставляла книги на нижних полках этажерки.

— Полосатая? Кто? — вздрогнув от неожиданности, спросила она.

— Наша хижина, — отвечала Лора. — На черном толе желтые полоски из дранки.

— Тигры желтые, а полоски у них черные, — возразила Мэри.

— Распакуйте свои ящики, девочки, — вмешалась в спор мама. — Все наши красивые безделушки мы поставим на верхние полки.

Полку над книгами заняли стеклянные коробочки с матовыми белыми цветами на стенках и пестрыми на крышках. Полка сразу весело заиграла.

На четвертую полку мама водрузила часы. У часов был коричневый деревянный футляр с затейливой кружевной резьбой, а под круглым стеклянным циферблатом за стеклом, разрисованным золотыми цветами, качался и тикал медный маятник — тик- так, тик-так.

На самую маленькую верхнюю полочку поставили Лорин белый фарфоровый ящичек с крохотной золотой чашечкой и блюдечком на крышке и Кэррину фарфоровую собачку — коричневую с белыми пятнами.

— Чудесно. Эта этажерка украшает всю комнату. А теперь поставим фарфоровую пастушку.

Сказав это, мама вдруг остановилась и воскликнула:

— Ой! Неужели тесто уже готово?

Тесто и впрямь приподнимало крышку кастрюли. Мама быстро посыпала мукой доску, замесила тесто и принялась готовить на обед лепешки. Тем временем к дому подъехал папа с фургоном, нагруженным ивовыми ветками на летнее топливо. Настоящие деревья на озере Генри не росли.

— Подожди с обедом, Каролина! Сейчас я покажу вам что-то интересное.

Папа торопливо распряг лошадей, отвел их пастись, бегом вернулся обратно и поднял попону, закрывающую передок фургона.

— Смотри, Каролина! Я накрыл их, чтобы они не высохли на ветру.

— Что у тебя там?

Мама с Лорой перегнулись через борта, чтобы заглянуть в фургон, а Кэрри залезла на колесо.

— Деревья! — обрадовалась мама.

— Маленькие деревца! Мэри, папа привез деревца! — вскричала Лора.

— Это маленькие тополя, — сказал папа. — Все они выросли из семян Одинокого Дерева, которое мы видели, когда ехали из Брукинса. Если подойти к нему поближе, то видно, что это дерево-гигант. Оно засеяло своими семенами весь берег озера Генри. Я выкопал столько саженцев, сколько надо, чтобы закрыть от ветра хижину. У тебя теперь будут собственные деревья, Каролина.

Папа вытащил из фургона лопату и добавил:

— Первое дерево — твое, Каролина. Выбери саженец и скажи, куда его посадить.

— Вот сюда, прямо у двери, — сказала мама.

Папа вырезал в дёрне квадрат, убрал траву, выкопал яму, разрыхлил почву, а потом осторожно поднял деревце, стараясь не стряхнуть с корней землю.

— Подержи верхушку, Каролина. Дерево должно стоять прямо.

Папа засыпал яму землей, крепко затоптал и отошел в сторону.

— Теперь можешь полюбоваться своим собственным деревом. Сейчас мы посадим остальные, а после обеда выльем на каждый саженец по ведру воды. Мое дерево я посажу у дверей рядом с маминым, а ваши, девочки, на каждой стороне дома. Мы обнесем хижину квадратным щитом от ветра.

Мэри, Лора и Кэрри по очереди помогли папе посадить свои деревья. Все пять саженцев поднялись из квадратов коричневой земли, окруженных зеленой травой.

— А теперь надо посадить дерево для Грейс, — сказал папа. — Где она? Каролина, веди сюда Грейс. Мы ей тоже посадим дерево!

Мама выглянула из хижины.

— Она была с вами, Чарльз.

— Она, наверное, за домом. Сейчас я ее приведу, — сказала Кэрри. — Грейс, где ты?

Кэрри побежала за сестренкой, но тотчас же вернулась. От испуга глаза ее были широко открыты, а на бледном лице проступили веснушки.

— Ее там нет, папа!

— Она где-нибудь тут поблизости, — спокойно сказала мама. — Грейс!

— Грейс! Грейс! — крикнул папа.

— Что вы тут стоите, Лора и Кэрри? Скорей бегите ее искать! — сказала мама. — Колодец! — вдруг вскрикнула она и помчалась вниз по тропинке.

Колодец был плотно закрыт крышкой, и значит, Грейс не могла туда упасть.

— Она не могла никуда уйти, — сказал папа.

— Я оставила ее с вами, — сказала мама.

— Она не могла никуда уйти, — твердил папа. — Я ни на минуту не выпускал ее из виду. Грейс! Грейс!

Лора, задыхаясь, взбежала на холм. Грейс нигде не было видно. Лора оглядела край Большого Болота, тянувшегося в сторону Серебряного озера, и цветущую прерию, но не увидела ничего, кроме степных цветов и трав.

— Грейс! Грейс! — громко позвала она.

Папа встретил Лору, когда она бегом спускалась вниз по склону, а мама, тяжело дыша, взбегала наверх.

— Отсюда должно быть видно. Ты просто не заметила ее, Лора. Не могла же она… — Папа остановился, не своим голосом крикнул: — Большое Болото! — повернулся и побежал.

Мама ринулась вслед за ним, крича:

— Кэрри! Оставайся с Мэри! А ты, Лора, беги и ищи!

— Грейс! Грейс! — кричала Мэри, стоя в дверях, а издали, со стороны Большого Болота, еле слышно доносились голоса папы и мамы:

— Грейс! Грейс!

Если Грейс заблудилась в Большом Болоте, ее там ни за что не найти. Высокие заросли старой мертвой травы простирались на много акров и даже миль вокруг. Глубокая тина засасывала голые ноги Лоры; местами попадались ямы, полные воды. С холма, где Лора стояла, было слышно, как шуршит на ветру жесткая болотная трава. Эти звуки почти совсем заглушали пронзительный мамин крик:

— Грейс!

Лора похолодела. Ей стало дурно.

— Чего ты там стоишь? Ищи ее! Делай что-нибудь! Я сама пойду ее искать! — кричала Кэрри.

Мама велела тебе остаться с Мэри. Никуда ты не пойдешь, — отвечала Лора.

— А тебе она велела искать! — взвизгнула Кэрри. — Иди ищи! Ступай! Грейс! Грейс!

— Замолчи! Дай мне подумать! — прошипела Лора и, постояв еще немного, пустилась бежать по залитой солнцем прерии.

Там, где растут фиалки

Лора бежала прямо на юг. Трава хлестала ее по ногам. Над цветами порхали бабочки. Кругом не было ни деревца, ни кустика, за которыми могла бы спрятаться Грейс. Не было ничего, ничего, кроме качавшихся на ветру цветов и трав.

«Если бы я была маленькой и играла совсем одна, я бы ни за что не полезла в грязь и в высокую траву, — подумала Лора. — Ах, Грейс, Грейс! Почему я за тобой не смотрела? Милая славная беззащитная сестренка…»

— Грейс! Грейс! — воскликнула Лора. У нее перехватило дыхание и закололо в боку.

Она всё мчалась и мчалась вперед. Грейс наверняка пошла в эту сторону. Может, она погналась за бабочкой. Она не пошла в Большое Болото! Она не взобралась на холм — там, наверху, ее не было. Ах ты, моя милая сестренка! Тебя не видно нигде — ни на востоке, ни на юге, ни на всей этой мерзкой прерии…

— Грейс!

Эта страшная солнечная прерия такая большая. Ребенка, который здесь заблудится, никто никогда не найдет. Со стороны Большого Болота еле слышно доносились крики папы и мамы. Замирая на ветру, они терялись в огромных бескрайних просторах.

Тяжелое дыхание распирало Лоре ребра. В груди кололо, в глазах рябило. На гладкой, ровной прерии не было ничего, ни единого пятнышка тени. Лора бежала куда глаза глядят, и вдруг земля будто ушла у нее из-под ног, и она скатилась вниз по крутому склону.

Внизу она увидела Грейс. Грейс сидела посреди большой голубой лужи. Солнце освещало ее золотистые локоны. Она подняла на Лору большие глаза, синие, как фиалки, протянула Лоре букет фиалок и пролепетала: «Смотли, какие класивые».

Лора опустилась на землю и обхватила обеими руками Грейс. Крепко держа сестренку в объятиях, она с трудом перевела дух. Грейс перегнулась через ее руку и потянулась за новыми фиалками.

Поверх устилавших землю листьев синела сплошная пелена фиалок. Фиалки покрывали плоское дно большой круглой впадины, а вокруг этого синего цветочного озера поднимались к поверхности прерии почти отвесные травянистые склоны. В глубокой круглой яме не было ни малейшего дуновения, которое могло бы рассеять густой аромат цветов. Здесь, в этом пространстве, обрамленном зелеными стенами, было тепло от солнца, а над обращенными к небу синими глазами бессчетного множества фиалок порхали стаи бабочек.

Лора поднялась, поставила на ноги Грейс, взяла у нее пучок фиалок и крепко схватила ее за руку.

— Пошли, Грейс. Пора домой.

Помогая Грейс взобраться наверх, Лора еще раз окинула взглядом впадину. Грейс ковыляла так медленно, что Лоре некоторое время пришлось нести ее на руках. Но Грейс уже исполнилось три года, она была очень тяжелая, и поэтому Лора то опускала ее на землю, то снова брала на руки. Так она дотащила Грейс до хижины, посадила на колени к Мэри, а сама побежала к Большому Болоту с криком:

— Папа! Мама! Она здесь, здесь!

Лора продолжала кричать до тех пор, пока папа не услышал и не позвал маму, которая успела уйти далеко в высокую траву.

Медленно и с большим трудом они выбрались из болота и вернулись в хижину — усталые, грязные, но сияющие от радости.

— Где ты ее нашла? — спросила мама, взяв на руки Грейс и опускаясь в кресло.

— Она сидела… — тут Лора запнулась и вместо ответа спросила: — Папа, неужто это и вправду было кольцо, в котором танцуют феи? Оно совершенно круглое. Дно у него совсем плоское, а откосы со всех сторон одинаковой высоты. Пока не подойдешь вплотную к краю откоса, ничего не заметишь. Яма очень большая, и всё ее дно густо заросло фиалками. Такое место никак не могло появиться само по себе! Его наверняка кто-то сделал.

— Ты уже слишком большая, чтобы верить сказкам, Лора, — мягко вмешалась мама. — А тебе, Чарльз, не следует поощрять такие фантазии.

— Но это место… оно как будто совсем не настоящее, — возразила Лора. — Ты только понюхай эти фиалки! Обыкновенные фиалки так не пахнут.

— Да, их аромат заполнил весь дом, — согласилась мама. — Но это настоящие фиалки, а никаких фей на свете не существует.

— Ты права, Лора. Это место сделано не человеческими руками, — сказал папа. — Всё дело в том, что здешние феи были большими уродливыми существами с рогами на голове и с горбами на спине. Это место — старое лежбище бизонов. Бизоны — дикие рогатые животные. Они разрывают ногами землю и валяются в пыли, как весь рогатый скот.

Много веков подряд здесь бродили стада бизонов, и у них были эти лежбища. Они разрывали землю, а ветер уносил прочь пыль. Потом приходило новое стадо и на том же месте рыло землю дальше. Бизоны всегда приходили на одно и то же место.

— Почему, папа?

— Не знаю, Бочоночек. Может быть, потому, что земля там уже была мягкая и рыхлая. Теперь бизонов не стало, и их лежбища заросли травой. Травой и фиалками.

— Да, — сказала мама. — Всё хорошо, что хорошо кончается. Нам давно пора обедать. Надеюсь, Мэри, вы с Кэрри присмотрели за лепешками.

— Конечно, мама, — отозвалась Мэри, а Кэрри показала маме завернутые в салфетку лепешки и кастрюлю с вареным картофелем.

А Лора добавила:

— Садись, мама. Тебе надо отдохнуть. Я поджарю солонину и сделаю подливку.

Никому, кроме Грейс, есть не хотелось. После обеда папа посадил оставшиеся деревья. Грейс с помощью мамы подержала свое деревце, а папа хорошенько утоптал вокруг него землю. Потом Лора и Кэрри полили каждый саженец ведром воды из колодца, а вскоре пришла пора готовить ужин.

За столом папа сказал:

— Наконец-то мы устроились на своем гомстеде.

— Да, — согласилась мама. — Теперь остается только одно. День был такой беспокойный, что я даже не успела забить в стену гвоздь для полочки.

— Сейчас я допью чай и займусь ею, — сказал папа.

Из ящика, задвинутого под кровать, он вынул молоток и вбил гвоздь в стену между столом и этажеркой.

— А теперь неси сюда свою полочку и фарфоровую пастушку.

Повесив полочку на гвоздь, папа поставил на нее фарфоровую пастушку. Ее фарфоровые башмачки, корсаж и золотистые волосы блестели точно так же, как давным-давно в Больших Лесах: фарфоровые юбочки были такие же белые и широкие, щечки такие же румяные, а голубые глаза такие же веселые, как всегда. А на полированной полочке, которую папа столько лет назад вырезал в подарок маме на Рождество, до сих пор не было ни единой царапинки, и она блестела еще ярче, чем новая.

Над дверью папа повесил свое ружье, а еще выше — блестящую новую подкову.

— Ну что ж, — сказал он, оглядывая уютную маленькую хижину, — в такой тесноте мы еще никогда не жили, но ведь это только начало, Каролина.

Мама улыбнулась ему в ответ, а папа сказал Лоре:

— Сейчас я спою тебе песню про эту подкову.

Лора принесла ему футляр со скрипкой. Папа присел на пороге, мама сидела в кресле, укачивая Грейс, Лора с Кэрри тихонько мыли посуду, а папа пел:

Жить в мире со всеми, жить в мире с собой

Нас учит земная стезя.

Судьбу мы считаем счастливой судьбой,

Когда с нами рядом друзья.

Надежда ведет нас.

Мы всё, что дано,

Приемлем в любви и доверье.

Что дарит нас счастьем?

Да только одно:

Подкова над нашею дверью!

Так прибейте над дверью подкову —

И удача вам снова и снова улыбнется, заботы гоня…

Так прибейте над дверью подкову!

Прибейте подкову, друзья!

— В этой песне есть что-то языческое, — заметила мама.

— Ничего страшного, — отозвался папа. — Я уверен, что нам тут будет хорошо. Со временем мы пристроим к дому еще несколько комнат, а может, даже купим пару лошадок и коляску. Я не стану распахивать много дерна. Мы заведем себе огород и небольшое поле, а остальная земля пойдет под пастбище. Мы будем косить сено и выращивать скот. Раз здесь водились бизоны, значит, эта земля хороша для скотоводства.

На бледном небе уже проглядывали звезды. В городе мерцало несколько желтых огоньков, но вся огромная равнина была окутана тенью. Хотя ветра почти не было, в траве шелестели и шептались воздушные струи. Лоре казалось, будто она понимает, о чем они говорят. Пустынная дикая земля, и вода, и ветер, и небо пребудут здесь вечно.

«Бизоны ушли, — подумала Лора, — и теперь мы владельцы гомстеда».

Комары

— Надо построить конюшню, — сказал однажды папа. — На дворе лошадям будет холодно, и даже летом здесь может разразиться сильная буря. Им нужна крыша над головой.

— И Эллен тоже? — спросила Лора.

— Коровам летом лучше на свежем воздухе, а лошадей я буду ставить на ночь в конюшню.

Лора, как всегда, помогала папе. Она придерживала доски, подавала ему инструменты и гвозди. Конюшню папа строил к западу от хижины, под склоном небольшого холма. Зимой он защитит ее от холодных западных и северных ветров.

Дни стояли теплые. После захода солнца из Большого Болота стали прилетать комары. Всю ночь они тонкими голосами пели свою пронзительную песню, роились вокруг Эллен, кусали ее и пили ее кровь, пока она не начинала бешено носиться вокруг столбика, к которому была привязана. Комары забирались в конюшню и кусали лошадей, залетали в хижину и кусались так сильно, что у всех лица и руки покрылись волдырями.

Гуденье и укусы комаров превратили ночь в настоящую пытку.

— Придется закрыть дверь и окна защитной сеткой, — сказал папа.

— Они летят из Большого Болота. Надо было поселиться от него подальше, — заметила мама.

Но папе нравилось Большое Болото.

— Никто никогда не поселится на болоте, — сказал он, — а наш участок совсем рядом, и мы можем накосить там сколько угодно сена. В прерии тоже полно комаров. Я сегодня же поеду в город за сеткой.

Папа привез несколько ярдов розовой сетки и деревянные планки. Пока он сколачивал из планок раму для двери, мама прибивала сетку к окнам. Затем раму тоже затянули сеткой и вставили в дверной проем.

Вечером папа собрал старую сырую траву и разжег из нее костер. Дым относило к дверям конюшни, и он отгонял комаров. Второй костер папа разжег для Эллен. Убедившись, что вокруг костров нет сухой травы, папа набросал туда побольше топлива, чтобы его хватило на всю ночь.

— Теперь комары нам не страшны, — объявил он.

Вечерние тени

Сэм с Дэвидом спокойно отдыхали в конюшне за дымовой завесой. Эллен удобно улеглась в дыму на траве. Комары теперь не могли до них добраться. В хижине тоже не осталось ни единой писклявой твари. Они не могли пролезть сквозь густую сетку.

— Наконец-то мы удобно устроились на нашем участке! — воскликнул папа. — Неси сюда скрипку, Лора.

Кэрри и Грейс уже лежали в постели. Мама и Мэри тихо качались на своих качалках. Комната была окутана тенью. Лишь сквозь южное окно светила луна. Ее лучи легонько касались папиного лица, рук и скрипки со смычком, скользившим по струнам.

Сидя рядом с Мэри, Лора смотрела на папу и думала о том, как луна освещает волшебное кольцо, где растут фиалки. В такую ночь там наверняка танцуют феи.

А папа пел под звуки скрипки:

Был Скарлет, город мой родной,

Уютен, чист и славен.

И все там были влюблены

В красотку Барбару Аллен.

Однажды цвел веселый май,

Но город был печален:

Джон Гроув помер от любви

К прекрасной Барбаре Аллен.

Наконец и Мэри с Лорой пошли спать за занавеску. Засыпая, Лора всё еще думала о фиалках, о волшебном кольце и о луне, освещавшей широкую необъятную землю, где расположен их собственный гомстед, а папа вместе со скрипкой тихонько напевал:

Дом! Дом! Любимый наш дом!

И пусть он невзрачен — но мы не найдем

Места прекрасней, чем дом!

Примечания

1

Гомстед — участок площадью в 160 акров (около 65 гектаров), который по закону 1862 г. каждый гражданин США, достигший двадцати одного года, мог за символическую плату получить в пользование на неосвоенных землях Среднего Запада. Если фермер обрабатывал этот надел в течение пяти лет, земля переходила в его полную собственность.

2

Дядей (Дядюшкой) Сэмом называли в народе правительство Соединенных Штатов. По одной из версий, во время англо-американской войны 1812—1814 гг. на складах одного из поставщиков военного имущества работал инспектор Сэмюэль Уилсон, который ставил на тюках и ящиках американское клеймо U.S. (Соединенные Штаты). Грузчики шутили, что это сокращение означает не только United States, но и Uncle Sam (Дядя Сэм).

3

Фут — мера длины, равная 30,5 см.

Content

Лора Инглз Уайлдер
У Серебряного озера

Нежданная гостья

Взрослая

На поезде

Там, где кончаются рельсы

Лагерь железнодорожников

Черные лошадки

Начинается Запад

Серебряное озеро

Конокрады

Чудесный день

День получки

Крылья над Серебряным озером

Лагерь закрывается

Дом землемеров

Последний человек уезжает

Зимние дни

Волки на Серебряном озере

Папа находит участок

Сочельник

Ночь перед Рождеством

Веселое Рождество

Счастливые зимние дни

Дорогой пилигримов

Весенний поток

Папа бьется об заклад

Строительная лихорадка

Жизнь в городе

Переезд

Хижина на гомстеде

Там, где растут фиалки

Комары

Вечерние тени

Примечания