Ирина Глебова

Выкуп

Глава 1

Тётушка Олимпиада Петровна лежала в гробу маленькая, сухонькая – такая же, как и при жизни. Только лицо очень бледное да глаза закрыты. Эти закрытые глаза и делали её по-настоящему мёртвой. Ведь сколько Вадим помнил, именно во взгляде тёмных проницательных глаз как бы концентрировалась вся энергия, сила воли, жизнелюбие тёти Олимпиады. Она словно видела всех и всё насквозь, но острый язык и добрая душа у тётушки Липы всегда пребывали в гармонии. И даже поддевая, подшучивая над кем-то, она никогда не обижала человека.

Вадим Сергеевич очень любил тётушку: она была их родовой крови и характера – истинная Баркова. Последние пятнадцать лет он виделся с ней редко, но созванивался постоянно, особенно после того, как семь лет назад по своим финансовым каналам, для которых нет ни границ, ни расстояний, поставил ей телефон.

Гроб стоял на двух деревянных тумбах у вырытой могильной ямы. Дальше, в ряд, тянулись ещё с десяток таких же, заранее выкопанных ям. Кладбище было новым, но уже «заселённым» на огромной площади, разбитой на кварталы. Но всё же сразу видно, что новое, ещё не успевшее обустроиться. Лишь в самом начале попадались могилы с капитальными памятниками, а в основном – из свежих холмиков торчали деревянные временные кресты или просто таблички. Зато на пригорке, словно крепость, стояли полукругом каменные мощные кресты в готическом стиле, а перед ними – изящная кирха. Вадиму уже рассказали, что это – захоронения немецких солдат ещё с войны. Год назад Германия реставрировала их на свои деньги. Глядя на них, Вадим не удержался от усмешки: земля мёртвых так напоминала землю живых! Побеждённая Германия, процветающая и самодовольная, оказывает гуманитарную помощь своим победителям! И взирает на них с милосердным презрением, свысока – так же, как эти каменные кресты на земляные жалкие холмики…

На аллее остановился ещё один похоронный автобус, из него вытащили гроб, поднесли к следующей вырытой яме. К нему быстро и деловито направился поп, одёргивая рясу и поправляя на груди крест. Этот священник подходил и к ним, как только они вынесли тётушкин гроб.

– Отпевать будем? – спросил как само собой разумеющееся.

«Надо же! – Вадим почти восхитился. – Как быстро сориентировались!» Сейчас все вдруг вспомнили, что они крещённые, православные. Редко кто откровенно называл себя атеистом. Даже те, кто не считали себя верующими и не ходили в церковь, говорили на Пасху: «Христос воскрес!», поздравляли друг друга с Рождеством Христовым. А уж когда умирали близкие, практически все старались хоть слегка, но обряды отпевания соблюсти. Мало ли что! А вдруг!..

И вот – священник прямо на кладбище, какой сервис! Только этот поп совершенно не понравился Вадиму. Ещё молодой, но лицо поношенное, обрюзгшее, хмурое, ряса неопрятная… Вадим успел лишь пожать плечами, не зная, что ответить, как лучшая тётина подруга энергично замотала головой.

– Ни в коем случае! Липа этого не хотела. Была и оставалась до конца неверующей.

Священник сразу отошёл, а через пару минут Вадим увидел, как он весело смеётся в стороне, с могильными копальщиками. «Ну и правильно, – подумал. – Может это вообще не священник, деляга какой-то…»

– Прощайся, Вадик. Что ж, пора уже… – сказала тётина подруга Александра Ивановна.

Вадим наклонился, коснулся губами холодного лба, сердце сжалось. Но тут же, оттеснив его, два парня ловко накрыли тётю Липу крышкой, вбили два гвоздя, и, подсунув верёвки, мгновенно опустили гроб в яму. Вадиму опять шепнули:

– Брось горсть земли первый.

Он сделал это, отошёл, пропуская других. Людей было довольно много: тётины друзья, коллеги, ученики, соседи… Быстро и ловко копальщики набросали земляной холм, пристроили венки. Могила покрылась живыми цветами. Вадим увидел, что женщины, прежде чем положить цветы, переламывают стебли. Заметив его удивлённый взгляд, Александра Ивановна объяснила:

– Если этого не сделать, то через пять минут после нашего отъезда цветов на могиле не будет. Вон видишь – рядом с могильщиками стоят мужчина и женщина. Поверь мне: только и ждут, чтоб мы уехали. Заберут – и на продажу! Тебе, Вадик, такой мелкий бизнес смешон? А они с этого живут… Нет уж, пусть полежат цветочки у Липы. С обломанными стеблями не станут брать.

Тут же к ним подошёл один из копальщиков.

– Хотите, поставим на могиле вот такой крест, – показал на лежащий в стороне деревянный крест. – Хороший, крепкий, долго простоит. Прибьём к нему вашу табличку…

Крест и правда был добротный, обведённый чёрной каймой.

– Ставьте, – согласился Вадим.

– Зачем? – Александра Ивановна попробовала его остановить. – Ты же ведь уже заказал памятник!

Вадим и правда уже оплатил памятник из настоящего мрамора, с тётушкиным изображением. Но он пожал плечами:

– Памятник будет только через неделю… Сколько за этот крест? Всего-то? – Он сразу же расплатился. – Ставьте.

– Не сомневайтесь! – сразу засуетился парень. – Завтра утром приедете, убедитесь – стоит чин чином!

– Утром? – Вадим посмотрел на Александру Ивановну. – Зачем?

– Да так положено, Вадик. Наутро после похорон проведывают умершего.

– Но у меня сегодня вечером из Одессы самолёт! Сразу после поминок поеду. Надо!

– Ничего, – успокоила его старушка. – Мы завтра сами придём. Ты и так всё для своей тётушки сделал, что надо. Спасибо тебе! На девять дней сможешь приехать?

– Вряд ли. На сорок – постараюсь.

Часа через три, простившись с тётушкиными друзьями и подругами, Вадим Сергеевич ехал на такси из Николаева в Одессу, в аэропорт. Он наказал шофёру никого по пути не подсаживать. Откинувшись на заднем сидении и приоткрыв окно, он курил, с лёгкой печалью думая о тёте.

Глава 2

Олимпиада Петровна, младшая сестра отца, была самой молодой в своём поколении Барковых. Она и умерла самой последней. Её жизнь стала их семейной легендой. За год до войны Липа окончила педагогическое училище и приехала по направлению в Николаев, учительницей младших классов в школу при судостроительном заводе. В неё влюбился молодой журналист из многотиражки того же завода. Она потом сама рассказывала Вадиму, ещё мальчику, о своём Васе.

– Никогда после я не встречала такого человека! Одновременно красивого и скромного, остроумного и застенчивого, умного и целеустремлённого. Он собирался поступать в университет на журфак, обязательно поступил бы и стал видным журналистом. Если бы не война…

В первый же день, не дожидаясь призыва, Василий пошёл в военкомат. Сначала попал в школу младших командиров. Через полгода, по пути в действующую армию, заскочил всего на три часа в Николаев. Пожениться они не успевали никак, но Липа сама сказала ему: хочу остаться ждать тебя не твоей невестой, а женой – пусть и неофициальной. «А, может быть, и ребёночка рожу. Ты вернёшься с фронта, а у нас – сын или дочь!»

Об этом тётушка Олимпиада тоже рассказывала Вадику, когда он был уже юношей.

– И представляешь, Вадик, – говорила она, – какой был Вася благородный и нежный, как любил меня! Отказался от близости. Сказал: «Ты не понимаешь, сколько трудностей тебе придётся пережить, останься ты не венчанной женой, да ещё с ребёнком! Я ни за что не обреку тебя на это. Вернусь – поженимся. Ты будешь ждать, я знаю…»

Похоронка на Василия не приходила – только извещение о том, что пропал без вести. Тётя Олимпиада ждала: сначала потому, что любила и верила, потом – уже не верила, что жив, но любила. А дальше – по привычке. Хотя могла выйти замуж и не раз. Да все претенденты проигрывали по сравнению с Василием. Чем дальше уходило время, тем всё более идеальным становился его образ… Хотя сама тётушка прекрасно осознавала, что с ней происходит.

– Это как история с Ромео и Джульеттой, – говорила она. – Не умри они молодыми, кто знает, как бы повернулась их жизнь. Могли бы рассориться, разойтись, разочароваться друг в друге, полюбить других. А вот однако…

Однако она и не вышла замуж. Но была совершенно не похожа на классическую старую деву. Жила счастливой, открытой жизнью, окружённая друзьями, уже выросшими сорокалетними, но всё ещё любимыми учениками, состояла в каких-то общественных организациях…

Ей исполнилось семьдесят четыре года. Вадим понимал, что это уже приличный возраст – дай Бог самому до такого дожить! Но всё же тётя Липа была не по возрасту здорова, энергична. Не умерла, а, скорее, трагически погибла. Заснула, забыв на газовой плите кастрюлю с водой. Вода закипела, залила огонь, газ шёл и шёл… Так она и не проснулась. Её подруги недоумевали:

– Ну не было у Липы склероза! Бывало, конечно, забудет где что положила. Поищет-поищет, потом сядет, сосредоточится – и обязательно вспомнит! Надо же такое: склеротические старухи, совсем без памяти, живут, а она, бедняжка, разок забылась, заснула – и на тебе!

Вадиму тоже было обидно. Он тётю Липу любил с детства. До подросткового возраста каждое лето он проводил у неё, в Николаеве – на Бугском лимане. А три раза она брала путёвки в одесские санатории – для себя и племянника, и он жил с ней на Чёрном море по месяцу. Это было чудесно, поскольку родители: отец – мастер кинотехпрома, и мать – чертёжница, могли отправить его только в пионерский лагерь. Это уже сейчас, к сорока пяти годам, Вадим Барков всё наверстал. Сам объехал полсвета, жену каждое лето отправлял то на Средиземноморье, то на Кипр, теперь вот – на Гавайи, сын учился в Англии…

Только в самолёте Вадим Сергеевич наконец расслабился, отдавшись спокойному, плавному полёту. Ещё из аэропорта по личному телефону он связался с племянником Константином. Назвал номер рейса, наказал подать свой автомобиль. И когда через полтора часа вошёл в здание аэропорта своего города, сразу увидел у турникета, среди встречающих, Костю. Махнул ему рукой, улыбаясь. Но парень был явно чем-то озабочен. «Ах, чёрт! – поморщился Барков. – На два дня оставишь дело, и уже какие-то нестыковки!» Константин был не только его племянником, но и помощником в работе.

– Ну, в чём дело? – спросил резковато, как только Константин оказался рядом.

– Невероятное совпадение, дядя! – Молодой человек протянул ему телеграфный бланк. – Получил уже после твоего звонка. Из Воронежа. Читай.

Ничего не понимая, Вадим Сергеевич взял бланк. При чём тут Воронеж? Никаких финансовых операций с этим городом он не вёл. И зачем телеграмма – можно ведь позвонить!

«Разбился автомобиле ваш родственник Венедикт Антонович Мельников. Похороны послезавтра…»

Вадим Сергеевич вскинул удивлённый взгляд на Костю. Тот растерянно и огорчённо развёл руками. Надо же такое: из похорон – на похороны! Дядя Венедикт… Вот несчастье!

Глава 3

Вадим Сергеевич Барков любил всех своих родственников. Это было что-то бессознательное, генетическое. Несколько лет назад он прочитал книгу Ирвина Шоу «Богач, бедняк», и сразу же уловил своё сходство с главным героем. Только тот парень, Рудольф Джордах, помогает своим родным, считая, что обязан это делать – ведь он самый старший в семье. Пока не понимает, наконец, что просто любит всех. Вадим же всегда знал: любой, даже дальний родственник, вызывает у него нежные чувства. Он не был старшим, но оказался самым удачливым в семье. А коль так – желание помочь, посодействовать родному человеку органично рвалось из него.

Вот хотя бы Венедикт Антонович. Казалось бы – двоюродный брат матери, а мать умерла очень давно. Кстати, в таком же точно, ещё молодом возрасте, как и первая, любимая жена Аллочка… Да, дядя Венедикт не прямой родственник – двоюродный дядя. Но у матери не было родных братьев и сестёр, а кузена Веню она любила. Значит, и Вадим тоже любил его. Три года назад ездил на 65-летие дяди, в Воронеж, и подарил машину. Венедикт Антонович двадцать лет ездил на «Запорожце» ещё старой модели – горбатом уродце, который на ходу уже разваливался. Вадим, ещё до того, как сели за праздничный стол, сказал:

– Я, дядя, дарю тебе машину. Не отмахивайся, как решил – так и сделаю. Тебе нужно только назвать марку, я дам распоряжение, и мои люди подберут машину без обмана.

Венедикт Антонович племянника знал, не очень удивился, только категорически отказался от дорогой иностранной модели.

– У меня, Вадик, уже есть на примете машина, «Москвич». Хороший, на нём ездили всего три года. По соседству один знакомый продаёт, недорого уступает.

На том и порешили. Дядя Венедикт очень радовался:

– У нас иномарки угоняют за милую душу! А на «Москвичок» не позарятся! Вот и буду я ездить да тебя добрым словом вспоминать.

И вот теперь – автокатастрофа. Господи, да что же они такие неосторожные, старики! Газом отравиться, разбиться в машине… Как сказал Костя? «Невероятное совпадение!»

Венедикт Антонович не был одиноким, как тётушка Олимпиада. Жена, взрослые сын и дочь, внуки… Но Вадим всё-таки настоял, внёс свою лепту: дал денег на поминки, заказал, вздыхая, такой же памятник, как и тёте. За поминальным столом расспросил, наконец, троюродного брата Владимира: как же произошла трагедия? Кто виновен?

– Думаю, мы точно никогда и не узнаем, – махнул тот рукой. – Отец возвращался с дачного участка, ехал по загородной трассе. В шесть вечера – ещё совсем светло! Там, на трассе, движение небольшое, можно гнать и на скорости. Но он, вообще-то, никогда не лихачил… Гаишники нам рассказали: к их посту подряд три машины подъезжали, говорили – в трёх километрах «Москвич» изувеченный на обочину сброшен.

Владимир, ровесник Вадима, вытер слёзы, успокоился. Рассказал дальше:

– Похоже, отца нагнала сзади тяжёлая машина, типа КАМАЗа. Наехала, подмяла, расплющила… И, конечно, испарилась. Пьяный, наверное, мерзавец был вусмерть – такое сотворить!

– И что, никто не видел? Свидетелей не нашлось?

– Нет, сами не объявились. Милиция, конечно, ищет – и убийцу, и свидетелей. По телевидению объявили, ну, знаешь, как обычно: «Кто был свидетелем дорожного происшествия на таком-то километре, такого-то числа, в такое-то время, просим позвонить…» Пока никто не звонил. Время, правда, прошло ещё немного…

До своего отъезда Вадим уладил ещё несколько дел – денежных, разумеется. Родственники вроде бы и стеснялись просить его, но он понял, что помощь нужна, сам вызвал на разговор. Оказалось, жена дяди – теперь уже вдова, – недавно перенесла инсульт, к счастью – в лёгкой форме. Но в давлении у неё большие перепады, нужно хорошо подлечиться, да только в городской больнице – ни лекарств, ни оборудования. А платные дорогие. Сын Владимира, шустрый парнишка Толик, окончил девятый класс, мечтает поступить в компьютерный колледж.

– Там, конечно, обучение – высший класс, и гарантия поступления в институт. Да только мне сто долларов в месяц никак не потянуть!

Владимир старался не говорить просительным тоном, но и в голосе, и во взгляде сквозили неловкость и надежда.

Вадим обе проблемы решил в пятнадцать минут, по телефону. Один из городских коммерческих банков, деловой партнёр его банка, профинансирует и лечение, и обучение Мельниковых. «Да, да, – ответил ему знакомый лишь по телефонным переговорам коллега, – это такие мелочи! Рад помочь…» Он не сомневался, что Вадим Барков при случае в долгу не останется.

И вновь аэропорт родного города, встречающий Константин, машина, ожидающая его. Словно время замедлилось. Только на этот раз – утро, а не вечер, и Костя – просто встречающий, а не вестник несчастья.

– Домой, – сказал Вадим Сергеевич, садясь сам за руль. – Сначала домой. Освежусь, приду в себя, часа через два появлюсь в офисе.

Он высадил Константина у банка – красивого, оригинальной архитектуры здания с ухоженным сквером и ажурной решёткой вокруг.

– Жду, дядя, – сказал Костя, захлопывая дверцу. – Надеюсь, неприятности кончились. Сколько можно!

Вадим махнул ему в открытое окошко рукой и поехал дальше. Его дом был недалеко, тут же, в центре города. Когда-то молодой директор центрального городского банка получил трёхкомнатную квартиру в престижном доме с так называемой «улучшенной планировкой». Для семьи из трёх человек в то время это казалось роскошью. Теперь Барков мог позволить себе очень многое. Например, купит квартиру современной «улучшенной планировки»: с отдельным входом в собственные двухэтажные апартаменты, где были и бассейн, и сауна, и бильярдная комната. Подобных домов в городе выстроили уже несколько. Но он не стал этого делать, к тому же, всё это было у него на загородной даче. Здесь же, в городе, он просто купил такую же трёхкомнатную квартиру в своём подъезде, прямо над собой – сосед уезжал в Израиль. Сделал евроремонт, винтовую лестницу наверх. Получилась скромная, но приличная шестикомнатная квартира – вполне хватало на семью из трёх человек. А сейчас, когда Олег учился за границей, было совсем просторно.

Вадим Сергеевич открыл подъезд своим ключом. Для гостей существовала система домофона: не выходя из квартиры, входную дверь можно было отворить, услышав по переговорному устройству знакомый голос. Потому подъезд был ухоженный, чистый. На первой площадке и в межэтажных пролётах стояли кадки и горшки с цветами, стулья и пепельницы для курильщиков. У ряда почтовых ящиков Барков достал маленький ключик, открыл свой. Ему в руки выпал длинный элегантный конверт.

Вся периодика и деловая переписка приходила Баркову в банковский офис. Домой – только личная. Потому он сразу подумал, что это написала Инга с Гавайев или Олег. Но и жена, и сын предпочитали звонить. Да и на конверте не было марок, не стояли штампы. Напечатано – явно с принтера, – «Баркову В.С.» И всё. Заинтригованный, Вадим Сергеевич присел тут же в старенькое мягкое кресло у стены и распечатал конверт.

«Господин Барков! Ваши родственники: тётя в Николаеве и двоюродный дядя в Воронеже, – погибли не случайно. Их убили мы. Да, это жестоко, но мы и хотели, чтобы вы, ещё до начала наших переговоров, осознали: мы всесильны, жестоки, готовы идти до конца. Торговаться с нами не нужно, поскольку разменная монета – жизнь ваших родных».

Вадим Сергеевич сходу проскочил глазами этот первый абзац, и как будто даже не понял. Полный бред! Прекрасная белая бумага, красиво сформатированный компьютерный набор в рамочке… Что же это, Господи Боже! «Ваши родственники погибли не случайно… разменная монета – жизнь ваших родных…» Не может быть!

Но цепкий ум прагматика – бизнесмена и банкира, – из глубины сознания словно бы отчеканил: «Может! Читай дальше!»

Дальше написано было вот что: «Условия просты. Вы находите возможность перечислить со счетов вашего банка один миллион долларов на наш счёт. Этот счёт и банк уже названы на ваш e-mail. Для облегчения вашей задачи устанавливаем срок – полгода. Этого времени достаточно. И переводы можно делать частями. Первый из них ждём через две недели: это должна быть четвёртая часть суммы – не менее. Поверьте: сомневаться и раздумывать не стоит. А тем более – обращаться за помощью. Иначе наши ответные действия будут так же мгновенны и неотвратимы, как те, с которыми вы уже столкнулись».

Подписи, конечно же, не было. Вадим Сергеевич быстро поднялся в квартиру, прошёл в кабинет. Там он снова сосредоточенно прочитал послание. Оно было жутким. Потому что не угрожало, а начиналось с кровавого подтверждения реальности угроз. Баркову совсем не трудно было теперь представить, как огромный КАМАЗ догоняет на пустой трассе «Москвичок», наезжает, наваливается всей тушей на багажник, кабину – давит, размалывает тонкое железо и худенького, седого дядю Веню… А тётя Липа! Не было у неё склероза, просто кто-то открыл газовую горелку, может быть даже предварительно усыпив старушку. Кто-то очень ловкий и безжалостный. Сомневаться не приходилось: так же спокойно он придумает «несчастный случай» и для самых близких людей Баркова. Сына, жены, племянника…

Вадим Сергеевич быстро включил компьютер, стал быстро просматривать электронную почту последних двух дней. И сразу нашёл: номер счёта в банке города Майами, Соединённые Штаты.

Глава 4

Никогда Барков не задумывался над тем, хорошо ли он поступает или плохо, занимаясь денежными операциями. Смешно было бы об этом рассуждать! Сфера финансов настолько самостоятельная и особенная, что не раз к Вадиму Сергеевичу приходило странное ощущение: это вообще не человеческая область! Или божественная, или дьявольская, но не человеческая. Обособленный мир, иные по качественной субстанции отношения, которые если и влияют, то лишь на жизнь человечества вообще, но совершенно не касаются отдельных людей. Даже если кто-то обогащается, а кто-то нищает, это всё равно происходит в стороне от неостановимого, как вечный двигатель, движения финансовых сфер. Там, на этих путях и орбитах – свои законы и своя атомная структура. Если верить в Бога, как в первоначальную силу, запустившую круговорот жизни, то можно представить и поверить, что финансы – приводные ремни этой божественной силы. Ведь недаром, когда год назад распалось такое, казалось бы, крепко и навсегда сбитое государство, как Советский Союз, в банковских кругах не случилось никакого краха или обвала. Некоторая первоначальная растерянность была вызвана чисто субъективными человеческими чувствами. Но единая гигантская финансовая машина тут же рванула вперёд! Какие открылись небывалые перспективы! Разве это не доказательство совершенно особенной природы этой области? Так причём здесь мораль, совесть, честность? Эти качества вполне присущи Баркову, как человеку. Но как финансовый магнат – он просто звёздная пылинка в круговороте финансовых сфер. Там нужно не мучаться человеческими вопросами, а делать дело.

Эту истину Вадим Сергеевич осознал давно и принял её. Полученное письмо вовсе не опровергало его убеждений, наоборот, скорее подтверждало – деньги вне морали! Шок, который он испытал, касался только судьбы погибших родственников и страха за жизни самых близких ему людей. Надо было действовать. Как? Об этом и думал Барков.

У него были партнёры – влиятельные люди. Но они тут не помогут. Даже наоборот: если предстоит согласиться на условия убийц, партнёры вообще ни о чём не должны догадываться. Расстаться с такими суммами общих денег они не захотят. Милицию Барков сразу исключил. Он не верил в её силы. Уважение, правда, испытывал. Два года назад его сын Олег вместе со своим младшим другом попал в очень опасную ситуацию. Мальчик молодец – оказался на высоте, хотя столкнулся с жестоким убийцей-людоедом. Но и оперативники подоспели вовремя. Олег оказался в центре событий случайно, милиция же шла просто по горячему следу. Но одно дело – ловить преступника-одиночку, а другое – международную финансово-террористическую организацию! Нет, милиция не поможет. Видимо, придётся всё обдумывать и решать самому. Впрочем, на одного помощника он может рассчитывать! Да, да, на Константина – толкового молодого человека, племянника, одного из «самых близких родственников», который и сам оказывается под угрозой.

Костя был его единственным племянником. Старшая сестра Люся вышла замуж рано, влюбившись до беспамятства в артиста цирка. Ещё бы: эквилибрист-жонглёр, гибкий и ловкий как пантера, поразил её воображение. Эдик – Эдуард был душой любой компании, очаровательно пел под гитару и приблатнённые песенки, и лирические романсы, забавно рассказывал невероятные гастрольные истории. Люська быстро забеременела и родила уже через четыре месяца после свадьбы. Это произошло перед самым уходом Вадима в армию. А когда он вернулся, маленький Коська уже бегал вовсю. Его папаша-циркач появлялся в семье наездами: то гастролировал с цирком по стране, то шабашил с эстрадной группой по южным курортам. Правда, привозил всегда очень приличные деньги. Но однажды исчез навсегда. Косте было пять лет. К ним наведывались следователи, расспрашивали. Оказалось, Эдуард Охлопин – сценическая фамилия «Миловзоров», – был удачливым и опытным карточным шулером, и однажды, сорвав очень крупный куш, растворился в неизвестном направлении. Оно и понятно: Эдик всегда отличался ловкостью рук и умением удерживать равновесие. Профессионал.

Так что Костя своего отца почти не помнил. Мужчиной, которого он знал и видел с детства, был дядя Вадим. Когда у Вадима Сергеевича появилась своя семья и сын, он не охладел к племяннику. Костя рос под его покровительством. И престижный колледж, и бизнес-институт племяннику финансировал Барков. Год заставил племянника покрутиться брокером на финансово-торговой бирже, потом взял в свой банк. Сначала начальником отдела валютных операций, потом – вторым исполнительным директором. Парень был смышлёный, оборотистый, да и не мальчишка уже – 27 лет. Обладал Константин и прекрасной коммерческой интуицией: обострённо чуял и беспроигрышную выгоду, и опасные ситуации. Иногда Вадим Сергеевич восхищённо думал: «Надо же, что значит гены! Отца не знал, а жонглирует и равновесие держит почти так же!»

Вообщем, Костя был хваткий финансист и хороший ему помощник. И Барков радовался этому, поскольку на сына Олега не слишком-то рассчитывал. Сын начинал учиться здесь, в инженерно-экономическом институте, но после той криминальной истории, из которой он вышел чуть ли не героем, попросился за границу. И вот уже почти два года он – в Кембридже. Вадим Сергеевич радовался: именно этот университет славился своим преподаванием экономических наук. Кембриджская школа! Но, вернувшись на каникулы после первого года учёбы, Олег сказал, что кроме экономических лекций посещает ещё юридические и кое-что из гуманитарных. Вадим Сергеевич тогда пожал плечами:

– Юридические знания иметь – это отлично! А гуманитарные… Что именно?

– История, английская литература.

– Ну, если не в ущерб основным наукам…

– Ты же меня знаешь, папа! Я или делаю на отлично, или совсем не делаю… Не беспокойся, я везде успеваю.

Но Вадиму Сергеевичу всё же показалось, что сын охладел к экономике. Как бы, вернувшись вскоре на каникулы домой, Олег не заявил, что полностью занялся историей и литературой. А экономику бросил – совсем, чтобы не делать плохо.

Впрочем, Барков всегда понимал, что сын у него – слишком романтическая натура, чтобы стать настоящим финансистом. Уезжая в Англию, Олег, например, подарил свой мотоцикл – шикарный «Харлей-Девидсон», – соседскому мальчику, которого спас. Серёжа и его отец, журналист Игорь Лунёв, отказывались от такого дорогого подарка. Но Олег настаивал, и, в конце концов, сошлись на том, что Серёжа будет пользоваться «Харлеем» в отсутствие Олега. Мальчик получил ключи от гаража, и Барков время от времени видел, как парнишка уезжает на мотоцикле.

Глава 5

Через полчаса, приняв твёрдое решение, Барков снова сел в свою машину и покатил к банку. Попросив секретаря отодвинуть на час все назначенные встречи, он вызвал к себе Константина. Но и с ним не стал вести разговор в кабинете. Периодически Барков проверял свой кабинет, опасаясь подслушивающих и записывающих устройств. Нет, он не боялся каких-то официальных органов – они все были «схвачены» и приручены. Перепроверять его могли только совладельцы и партнёры. И напрасно: в общих делах с ними он был честен и деловые разговоры вёл безбоязненно. Но нынешний случай – совершенно особенный. Стоит перестраховаться. Потому, когда Костя стремительно распахнул двери кабинета, Вадим Сергеевич встал ему навстречу.

– Что-то душно мне здесь, голова с дороги тяжёлая, соображаю плохо. Давай, дорогой, выйдем на свежий воздух, покурим.

Смешно, конечно, было говорить о духоте: в кабинете работали отличный кондиционер и освежитель воздуха. Но предлог годился любой.

Они вышли через запасной выход – охранник козырнул, пропуская их, – в ту часть прибанковского сквера, которая не просматривалась с улицы. Здесь был устроен поистине тихий райский уголок: берёзки, голубые ели, удобные скамейки между ними. Костя посматривал на дядю сдержанно-удивлённо. Барков подвёл племянника к скамье, сел и достал письмо.

– Прочти. Только что вынул из почтового ящика.

Костя прочёл, поднял глаза на дядю, но ещё с полминуты молчал, покусывая губы. Потом сказал голосом, полным сомнения:

– Это не бред сумасшедшего? Вправду может такое быть? И бабушка Липа, и дед Венедикт?..

– В том-то и дело, Костик, что обе смерти произошли, как говорится, «при неясных обстоятельствах». В таких случаях ведётся следствие. Но смерть Олимпиады Петровны списывают на старческий склероз, которого у неё не было! А убийство Венедикта Антоновича признают, но считают случайным, непреднамеренным. Это письмо ставит все точки над «и» – всё сразу становится на свои места.

– Но как же можно… так – сразу, без предупреждения! А вдруг ты бы и так согласился?

– А вдруг нет? Или не поверил бы в серьёзность угроз…

– Но… нет! – Костя замотал головой. – Я никогда такого не слыхал! Если ни с того, ни с сего взять и убить близких людей, человек может так обозлиться, что к нему и не подступишься!

– Ах, мальчик, ты не понимаешь! Расчёт тонкий и психологически верный. Убили дальних родственников, а угрожают самым близким. Страх должен оказаться сильнее злости… Так и получилось.

– Близким… Это и мне, что ли?

– Ну, ну… – Вадим Сергеевич ласково обнял Костю за плечи. – Не бледней. Я никого из вас под угрозу не подставлю. В конце концов, деньги это просто деньги. И шантажисты эти правы: я найду способ перебросить на их счёт.

– А счёт?

– Я его уже получил. Банк в Майами.

– Ого! – Костя ненадолго умолк. – Но, дядя, а ты не задумывался, кто же это… Кто они?

Вадим Сергеевич взял у племянника письмо, аккуратно сложил его и спрятал во внутренний карман пиджака. Он уже выкурил одну сигарету, но сейчас вновь щёлкнул зажигалкой, затягиваясь следующей.

– Вообще-то, – ответил, – времени для раздумий и анализа ещё не было. Но, что сразу ясно: люди из этой организации неплохо изучили меня. Ведь добрались же до стариков-родственников. Они циничны и профессиональны. Организовать убийства, похожие на несчастные случаи, не просто. Они сумели. И, по всей видимости, они в какой-то степени знакомы с банковским делом.

– И что?

– Ничего, Костик. Я не стану играть в сыщика. Не до того. Они не оставили мне ни времени, ни выбора. Сейчас нужно быстро организовать переброску первой названной суммы.

– Ох, дядя! Такие деньги!

Барков скупо улыбнулся:

– Не жалей. В конце концов, не свои личные. Сделать предстоит всё так, чтоб никто из партнёров ничего не узнал. А через время мы эту сделку нарастим.

– И вновь отдадим!

– Скорее всего да. Если, конечно, ничего не изменится.

– А что может измениться? Ты что-то предполагаешь?

Глаза у Кости заблестели: он был азартным дельцом. Барков пожал плечами:

– Жизнь, дорогой мой, штука очень неожиданная. Ты по молодости лет ещё этого не осознал в полной мере. Никто не может предсказать даже завтрашнего дня. Но одно я знаю точно: никем из вас рисковать я не стану.

– Так что же будем делать, дядя?

– Это я уже продумал. Ты немедленно выедешь в Берн, уже через три дня… Да, за это время успеем оформить все выездные документы.

– Я понял! – Костя вскочил на ноги. – Значит, перебрасывать валюту будем через «Континенталь Стар»?

– Именно. Господин Штрассель тебе поможет всё подготовить там, а я здесь, на месте, начну операцию. Детали мы с тобой успеем отработать.

Швейцарская фирма «Континенталь Стар», имеющая акции авиалиний и энергоресурсов, была созданием совместным. Один из её прародителей – коммерческий банк «Премьер», где президентом состоял Барков. Второй – швейцарский миллионер Лео Штрассель, носивший десять лет назад имя Леонид Григорьевич Кричевский. Этот человек был одним из тех, кто мгновенно сориентировался в первые годы перестройки. Нажитые при советском строе немалые подпольные деньги он быстро прокрутил через сеть первых, ещё бесконтрольных кооперативов, отмыл их, скупил и перепродал кое-что из недвижимости, перевёл деньги в зарубежный банк и отбыл за границу. Но продолжал держать связь с одним из «отцов города», через которого и шла к нему та самая дорогая недвижимость. Когда же тот человек из городской администрации ушёл в коммерческую деятельность и стал совладельцем банка «Премьер», он свёл Баркова с Штрасселем. Они отлично поняли друг друга, и вскоре в Берне появилась фирма «Континенталь Стар» – их детище. Барков по просьбе Штрасселя провёл уже две денежные операции тайно от других партнёров. Потому и не сомневался, что Лео сейчас поможет ему.

Глава 6

Костя бывал за границей и раньше. По делам банка, однако, только дважды. Полгода назад, осенью, он ездил в Австрию заключать договор с одним венским финансовым концерном. Это оказалась замечательная поездка. Она перевернула жизнь Константина. Потому что там, в Вене, он встретился с отцом.

… Когда Костя покидал аэропорт своего города, небо нависало свинцово и низко, пропитывая воздух моросью. А в Вене ярко светило солнце, зеленели скверы и аллеи, и пышная эта зелень лишь слегка была тронута жёлтыми и красными тонами. Через два дня, уже почти завершив дела, Константин с лёгким сердцем прогуливался по городу и присел на Рингштрассе за столик открытого кафе. Он уже ел воздушные миниатюрные булочки, запивая чудесным кофе по-венски, когда какой-то человек тронул соседний стул и спросил:

– Позволите?

– Да, пожалуйста, – ответил Костя, и только тут понял, что к нему обратились по-русски.

Вскинув голову, он посмотрел на подошедшего. У столика стоял высокий мужчина, стройный, в отлично сидящем элегантном плаще, без шляпы. Слегка взъерошенные ветром русые волосы и серые смешливые глаза делали его моложавым, однако Костя сразу понял – лет пятьдесят ему наверняка было.

– Я присяду? – ещё раз поинтересовался незнакомец.

Костя пожал плечами: мол, почему бы и нет! Он решил не высказывать удивления и не задавать вопросов. Чувствовал, что неожиданному соседу хочется поговорить. Что ж, значит сам скажет что к чему.

Но, против своей воли, он не мог отвести взгляда от соседа. Казалось, они должны быть знакомы: что-то смутно угадывалось в чертах лица, вспоминалось в движениях. Мужчина подозвал официанта, сказал по-немецки: «Принесите чашечку кофе, только покрепче», – Костя понял, сам хорошо знал этот язык. Потом повернулся к молодому человеку и улыбнулся: белозубо, озорно. И в то же мгновение Костя его узнал! Так же точно озорно и артистично улыбался отец на всех фотографиях, хранящихся у матери. Особенно на одной: в блестящем трико, на арене цирка, вскинув руки навстречу невидимому, но явно аплодирующему залу!

– Вижу, вижу, мой мальчик, ты всё-таки узнал меня!

Эдуард Охлопин легонько потрепал сына по плечу. Костя спокойно перенёс импровизацию отцовского объятия. Он не так чтобы и удивился, по крайней мере, быстро справился с чувствами. Не раз за свою жизнь он думал о том, что его отец, по всей вероятности, жив, и они когда-нибудь встретятся. Когда был подростком, представлял себе несколько вариантов встреч. Например: он припарковывает свой «Мерседес», выходит, а его окликает человек, похожий на него, только старый, измождённый, плохо одетый. Говорит: «Сынок, ты богат, помоги мне!» Он, Костя, меряет его презрительным взглядом с головы до ног, отвечает: «Нет уж… папаша! Я обошёлся без тебя, вот и ты обходись!» Или по-другому: пожилой, похожий на него элегантный человек рассказывает ему, что много лет выполнял секретное задание за границей, даже сейчас не имеет право открывать себя перед сыном, но не мог удержаться… Повзрослев, Константин представлял встречу с отцом несколько иначе. Тот же припаркованный «Мерседес», он выходит и суёт толстую пачку долларов в руки просящему: «Сначала, папаша, приоденься, пойди и купи себе жильё, тачку, а потом встретимся, поговорим…» – и всё так покровительственно, добродушно…

И вот теперь словно сбывалась одна из его юношеских фантазий. Отец элегантен, хорош собой, держится и говорит, как коренной венец. Вот сейчас возьмёт и скажет: «Я не имею право раскрываться перед тобой, но не мог удержаться…»

Костя иронически усмехнулся над собой: ну просто встреча Штирлица с сыном в Кракове! Эдуард Охлопин понял эту усмешку по-своему.

– Хорошая у тебя выдержка, парень. С тобой можно иметь дело.

Перед ним уже дымилась чашка кофе. Закурив сигарету, он молча смотрел на Константина. Не предлагал угощения, не расспрашивал о матери, школьных и юношеских годах. Задумчиво отпивал маленькие глотки, молча курил. Потом казал:

– Здесь в командировке? Ты ведь у Вадима работаешь?

И хотя, вроде бы, спросил, но ясно было, что и сам знает. Подтверждая это, кивнул:

– Я никогда не упускал тебя из виду, мой мальчик. Всегда знал, где ты и чем занимаешься. Не сомневался, что мы встретимся, ждал только оказии, вот такой, как сейчас.

– Слишком долго ждал!

Фраза вырвалась сама по себе. Костя тут же пожалел об этом, попытался прикрыть так явно прорвавшуюся обиду иронической ухмылкой. Впрочем, Охлопин как будто и не заметил ни того, ни другого. Он просто пожал плечами и сказал, как само собой разумеющееся:

– Так сложились обстоятельства.

Он совершенно не оправдывался, не пытался что-то объяснить. И Костя вдруг осознал, что ему тоже не хочется ни обвинять, ни упрекать. Никакой позы: всё просто и естественно. И когда отец спросил:

– У тебя ещё много дел? – он ответил сразу:

– Через час улаживаю с фирмой последние формальности, ставим последние подписи, и – свободен.

– И что потом? Сколько можешь ещё пробыть здесь?

– Вообще-то, завтра вечером собирался улетать.

– Узнаю Вадима! – Охлопин засмеялся. – Ни дня на отдых не дал тебе, всё работа, работа…

Косте стало немного неловко, за себя или за дядю – он и сам не понял. Сказал немного вызывающе:

– Почему же, дня на два могу задержаться.

– Вот и отлично! – Отец искренне обрадовался. – В таком случае я приглашаю тебя завтра с утра поехать в Инсбрук, на виллу одного моего друга. Прекрасное место! И очень интересный человек, не пожалеешь.

Остаток дня, после того, как Константин освободился от дел, они гуляли по Венскому лесу, у самых отрогов Альп. Выходили на чудесные поляны с гротами и маленькими водопадами, переходили по ажурным мостикам быстрые прозрачные ручьи, поднялись на фуникулёре в маленькое ретро-кафе, где одетые во фраки оркестранты негромко играли мелодии Штрауса. За это время уже стемнело, и у столиков на открытой площадке зажглись настоящие газовые фонари. Костя и сам уже не замечал, что ловил каждое слово отца почти восторженно. Да, за двадцать минувших лет Эдуард Охлопин не растерял ни своего обаяния, ни умения очаровывать. И Косте казались совершенно очевидными так легко и ненавязчиво поданные отцом откровения:

– Тебе, дорогой, я был не нужен в детстве. Подумай, и сам согласишься. Ты был любимым племянником обеспеченного, по вашим меркам, дядюшки. Сытно жил, получил хорошее образование. А представь: не исчезни я в своё время, сидел бы в тюрьме. Парадокс: сидел бы за то, что сегодня доступно лишь большим деньгам! Ты, небось, тоже бывал в казино, играл?

– Само собой!

– Да, превратности судьбы… Но я о другом. Был бы Вадим в те, советские времена, допущен к банковской кормушке, если бы его близкий родственник, муж сестры, сидел бы в тюрьме за денежные махинации? Да ни за что! И тогда бы сегодняшнее президентство ему не светило. Значит, не мог бы и тебе помогать – ни тогда, ни сейчас.

Костя поразился: такая ясная логическая цепочка ему никогда не приходила в голову. Получается, отец не предатель, а благодетель!

Охлопин засмеялся, ласково пожал его руку, лежащую на столе.

– Да и тебе, мой мальчик, отец-арестант был бы ни к чему! Вот и получается, что я ни в каком виде особенно тебе был не нужен. До поры, до времени. В детстве и юности ты имел всё необходимое. Теперь – другое дело. Теперь ты вырос, и просто обеспеченной жизни уже мало. Ты и сам чувствуешь неудовлетворённость, узость твоих возможностей!

И всё же Костя внутренне ещё сопротивлялся, не хотел так легко сдаваться. Его так и тянуло спросить отца: почему он не захотел встретиться с ним раньше? Ведь Костя уже бывал за границей. Старшеклассником – по путёвке в международном молодёжном лагере в Греции, а студентом – на стажировке в Германии… Но промолчал. В конце концов, отец уже раз ответил: «Таковы были обстоятельства»… Однако насчёт узости возможностей возразил:

– Я могу иметь всё, что хочу! У нас с матерью шикарные квартиры, а когда женюсь – отгрохаю себе коттедж. Машину уже вторую поменял – «Ладу» на «Мерседес». Обедаю в ресторанах, ужинаю в ночных клубах, на любой курорт могу поехать…

– Не обижайся, дорогой, но такое типично «новорусское» мышление смешно для нас, людей запада. Тех, кто знает настоящую власть денег.

– Ты тоже знаешь?

– В какой-то мере, – спокойно кивнул Охлопин. – И после твоих слов ещё больше убедился: пришло время, когда тебе нужен именно я. Теперь я могу тебе помочь.

Глава 7

На другой день, ранним утром, они уже катили по широкой трассе в Инсбрук. Бесшумный и стремительный «Роллс-ройс» мастерски вёл молчаливый шофёр. Машину, сказал отец, прислал за ними тот человек, к которому они направляются. Его друг, господин Рудольф Портер.

– Он немец? Или англичанин? – спросил Костя. – По имени не понять.

– Какое это имеет значение? – пожал плечами Охлопин. – По крайней мере, для самого Рудольфа – никакого. Он гражданин мира. И его хозяин.

– Вот как!

– Сам увидишь.

Костя не сразу заметил, что дорога уже какое-то время идёт на подъём. Только когда отец сказал:

– Мы уже в Тироле. А значит – в Альпах.

Вилла Рудольфа Портера стояла сразу за городом, на небольшом плато, с которого открывался вид и на отливающие белизною вершины Альп, и на горнолыжные Олимпийские трассы, и на чудесный Инсбрук. Хозяин выглядел ровесником отца, таким же стройным и спортивным, только шевелюра пореже и седины больше. Это, впрочем, не старило его худощавое, загорелое лицо. Свитер крупной вязки, мягкие серые брюки, приветливая улыбка, крепкое пожатие руки. Он спросил, на каком языке предпочитает говорить молодой человек. Костя отлично владел немецким, но вопрос был задан по-английски, и для него английский был тоже привычным.

На вилле и в Инсбруке они провели отличных полтора дня. Хозяин виделся с ними только за столом, предоставив отцу и сыну общаться между собой.

– У него как раз сейчас есть одно неотложное дело, – пояснил Охлопин.

– Какие могут быть здесь дела? – удивился Костя. – Курорт!

– У Рудольфа здесь есть рабочий кабинет.

– Правда? – удивился ещё больше Костя. – А мне показалось, что он простак, и всё здесь слишком просто. Красиво, конечно, и удобно. Но… Ты прости, однако у моих некоторых знакомых там, дома, такие коттеджи… Шикарные! С саунами, бассейнами, игровыми комнатами, лифтами, зимними садами… Да что там! Куда этой вилле, не сравнить. А ты расписывал – властелин мира!

Эдуард Охлопин засмеялся.

– Да, мой друг Руди человек скромный. На этой вилле и многих других – в разных красивых местах планеты, – всё просто, но, как ты заметил, удобно. Есть, правда, одно исключение – вилла в Лозанне, на берегу Женевского озера. По сути, это целое поместье, окружённое бетонной двухметровой стеной, а в самом особняке имеется и бассейн, и внутренние дворики со стеклянными крышами, кинозал, да много чего! Но главное – там у Руди находится его деловой европейский центр, оснащённый такой техникой связи, какой тебе ещё долго встретить не придётся! Интернет – это одна из небольших его составляющих.

– Здорово! – восхитился Костя. – Вот бы посмотреть!

– И не мечтай! Это его святая святых, посторонние туда не имеют входа. – Отец улыбнулся. – Но это ещё не всё. У него есть один личный остров – в архипелаге Кермадек, около Новой Зеландии. Это – его собственная страна. Вот там всё – по высшему классу. И дворец, и порт, и аэродром, и ночные клубы, и конные манежи… Есть даже армия – небольшая, сам понимаешь, но вышколенная и вооружённая отлично!

У Константина захватило дух.

– Да ну! А ты не передёргиваешь, отец?

Охлопин весело щёлкнул пальцами:

– Молодец, мой мальчик! С юмором у тебя всё в порядке. А насчёт Руди – истинная правда. Да что остров! Может быть, ты знаешь, есть в Африке такая страна – Ботсвана…

– Слыхал, – кивнул Костя. – И что? Он ею тоже управляет?

– Не иронизируй. Там недавно произошёл переворот, смена правительства. По официальной версии – народные волнения, недовольства. Убрали одного президента, поставили другого. И только несколько человек, я в том числе, знают, что это сделал Рудольф Портер.

– Как же так?

– Как – это не главный вопрос: с его-то деньгами. А вот зачем – это интереснее.

– И зачем?

– В этой маленькой стране – алмазные рудники. Принадлежат они, большей частью, Рудольфу. Прежний президент хотел их национализировать. А нынешний делает всё то, что нужно Руди.

– Фантастика!

Они, возвращаясь с прогулки по окрестностям, как раз входили во двор виллы. Из распахнутого окна второго этажа Рудольф приветливо махнул им рукой, сунул в зубы трубку и скрылся в глубине комнаты.

– А с виду – такой простой человек, вроде фермера или механика.

– Когда у человека такой размах, ему не нужен показной блеск. Кстати, ты понравился Рудольфу. И он заметил, что мы с тобой похожи.

Костя давно уже уловил своё сходство с отцом, ему это нравилось. В холле, устланном мягким ковром, топился камин, они сели в кресла, и слуга тут же поставил перед ними на маленький столик поднос с бокалами и кофейным прибором.

– Мы с Руди решили помочь тебе узнать настоящую жизнь по-настоящему богатого человека. Вот ты сказал мне: «Могу поехать на любой курорт». И много ездил?

– Да нет, – Костя усмехнулся неловко. – Пару недель отдыхал на Кипре. Некогда. Много работы. Особенно, когда стал у дяди помощником.

– Узнаю Вадима, – глаза Охлопина иронически сощурились. – Он и в прежние времена был таким. Здесь, на западе, есть даже термин: «работоголик». А я бы Вадима назвал ещё сильнее – «работоманом». Вроде наркомана. Это болезнь. Ему нужна работа не для того, чтобы жить, а сама по себе. И тебя хочет таким сделать.

– Но я не такой!

– Догадываюсь, – засмеялся отец. – Ты весь в меня! Мы с Руди выдернем тебя оттуда. Но и ты должен будешь для себя постараться. У Рудольфа иждивенцы не котируются. Сумеешь проявить себя предприимчивым, находчивым, смелым, – он с удовольствием поможет. Нет – значит нет!

– Сумею! – сказал Костя. Глаза у него горели, но головы он не терял. – Что же мне придётся делать?

– Нет! – Охлопин засмеялся, обнял парня за плечи, потом провёл ладонью по его волосам. – Сейчас о делах больше говорить не будем. У нас мало времени осталось. Вот через месяц в Берне встретимся, обсудим деловые моменты до мелочей.

Костя накануне сказал отцу, что через месяц у него должна быть командировка в Берн.

На следующий день, после обеда, отец и сын выехали в Вену. Охлопин отвёз Костю прямо в аэропорт Швехат, как раз к нужному рейсу. Прощаясь, сказал с лёгкой грустью:

– Ну что ж, сын, до встречи… – Помолчав, многозначительно добавил. – Приветы никому не передаю.

– Я понял!

Они заговорщицки улыбнулись друг другу. И когда поток улетающих потянулся к выходу на лётное поле, Костя оглянулся. Высокий, красивый мужчина, русоволосый и сероглазый, вскинул прощально руки. Таким же жестом, как на старой фотографии.

Глава 8

Чёрное море – Крым, Кавказ! Солнечные, пёстрые, шумные, переполненные курортниками приморские города и городки… Молодой Эдик Охлопин любил эти летние гастрольные поездки. Артистов цирка охотно включали в сборные концертные группы. Акробаты, жонглёры, иллюзионисты и даже дрессировщики с собачками или обезьянками очень оживляли программу и привлекали публику. Гастроли хорошо оплачивались, командировочные деньги давали возможность прилично жить и питаться, а всё заработанное – сохранять. Бывали почти всегда и побочные заработки. Крупные санатории и ведомственные дома отдыха приглашали артистов дать концерты на своих сценах – платили сразу и очень прилично. И хотя работать на гастролях приходилось много, всё же время хватало и в море окунуться, и в ресторанчиках посидеть. Эдуард же всегда находил время и возможность для игры.

Коллеги по профессии знали, что Эдик азартный игрок. Но этим их знания и ограничивались. Приятели-катранщики знали, что Жонглёр – сын знаменитого в прошлом карточного шулера Вольта и сам очень авторитетный умелец. Причём кличка его – «Жонглёр» – никак не была связана с цирковой профессией Эдика. Об артисте Миловзорове его приятели по карточным делам понятия не имели. Неуловимо ловкие движения рук сами родили это прозвище. Эдуард не боялся, что кличка выдаст его. Кто бы стал предполагать, что опытный и неуловимый картёжный мошенник так прозрачно намекает на свою реальную профессию? Смешно! И Эдик много лет оставался жонглёром как в явной, так и в тайной своих жизнях. До той самой гастрольной поездки по черноморскому побережью, которая так изменила его жизнь. Собственно, даже не изменила, а просто сделала её другой – совсем другой. Произошло всё двадцать два года назад.

Филармоническая сборная группа уже неделю играла концерты на сочинских летних эстрадах в городских и окрестных санаториях. Ещё пару дней, и двинутся артисты дальше по побережью – Гагры, Пицунда, Сухуми… Эдик же и без того уезжал в Гагры каждый вечер – там ему обламывался такой приработок, о каком коллеги-циркачи и мечтать не могли.

За Миловзоровым давно уже закрепилась слава сибарита. Например, он никогда не жил в тех гостиницах, где селились коллеги. Обычно это были второразрядные гостиницы подешевле, где в номерах располагались по три-четыре человека, ресторан походил на столовую, а на каком-нибудь этаже функционировал единственный обшарпанный и бедный на ассортимент буфет. Однако артистов такая непритязательность вовсе не тяготила, и только Эдик Миловзоров капризничал. Он непременно уходил жить в лучший городской отель, доплачивая к командировочным из собственного кармана. Впрочем, артисты всегда были народом демократичным, охотно признавая и за собой, и за товарищами необычности и эксцентричности. А Эдик парень обаятельный, компанейский! Хочет шиковать – его дело. После двух-трёх поездок к этому привыкли и уже заранее знали – Миловзоров уйдёт жить отдельно. Иногда, правда, кто-то нет-нет, да и скажет:

– Ты бы лучше не шиковал по люксам, а приберёг денежки для семьи, сыну купил чего…

Эдик пожимал небрежно плечами:

– Они не обижаются.

Люся и Костя и в самом деле никогда не обижались на него: из гастролей Охлопин привозил семье столько денег, сколько его коллегам и не снилось. Но и это была лишь небольшая часть того, что он в самом деле зарабатывал. И вовсе не потому, что он жалел для жены и сына денег! Просто, как бы он объяснил Люсе немыслимо большие гонорары? Она ведь тоже не знала о его второй профессии.

Эдик катил в такси по вечернему шоссе вдоль морского побережья. Уже проскочили Адлер, ещё полчаса – и Гагры. Ночь хорошей работы – ему не привыкать. А потом, рано утром, всего лишь за час он вновь вернётся в Сочи, в гостиницу, не в «люкс», правда, но в очень приличный одинарный номер, успеет хорошо отоспаться и отдохнуть. Репетиций артисты не проводили – программа была давно притёрта и обкатана, – а выступления начинались лишь во второй половине дня. Так что Эдуард успевал всё – и никто ни о чём не догадывался. Так же, как никто не догадывался, что его потёртый чемоданчик с реквизитом имеет двойное хитрое дно. А там – аккуратно перетянутые резинками пачки американских долларов. Ещё лет семь назад отец, старый Вольт, сказал ему:

– Переводи рубли в доллары при всяком удобном случае.

– И что с ними делать? – не понял тогда Эдик.

– Собирай. – Отец усмехнулся. – Эта валюта самая надёжная в мире. И самая ходовая.

Но Эдуард его тогда не понял. Решил, что у старика начинаются маразматические причуды. Охлопин-старший давно уже не «гастролировал», жил спокойно на пенсию и нажитые игрой капиталы.

– Да зачем они, доллары? – удивился тогда Эдик. – Родственников у нас за границей не оказалось, увы. А здесь были бы рубли, чего лучше! Тебе же хватает родной валюты?

– Времена меняются, сынок. Лет через десять всё будет не так, вспомнишь меня.

Лет через десять! Эдику стало смешно. Это ещё когда! Да и старик – тоже пророк! Никто не знает, что будет через десять лет. А связываться с валютчиками очень рискованно, куда опаснее шулерского ремесла.

Только после смерти отца, три года назад, Эдуард решил последовать его совету. Повзрослел, поумнел. За границу пока не собирался, но как версию – не исключал. Жизнь – штука неожиданная…

Даже теперь, через два десятилетия, вспоминая то давнее время, Эдуард поражался своему везению. Ни разу нигде он не прокололся – ни в карточных махинациях, ни в валютных. Это теперь там, в его бывшей стране, в больших и малых городах открыты пункты обмена валюты. Заходи, продавай, покупай… Никто не спросит ни имени твоего, ни того, откуда у тебя доллары, марки… А прежде… Да что говорить: срок валютчику грозил чуть ли не такой, как убийце!

Однако три года Эдуард покупал доллары – после каждого крупного выигрыша. Эти доллары, уезжая на гастроли, он всегда забирал с собой. Во-первых, чтоб не подставлять под удар, в случае чего, семью. И потом – мало ли чего… Пусть будут под рукой.

Именно для долларов он самолично смастерил в чемодане тайник. Выбрал из своих чемоданов с реквизитом тот, который давно примелькался коллегам. В нём он возил костюм для номера «Джентльмен». На выездных концертах он всегда работал этот номер, и всегда с успехом. Белый, ладно сидевший на нём фрак, чёрные лакированные штиблеты, чёрная шляпа, тросточка и сигара. Непринуждённо, со скучающим видом прохаживаясь по сцене, Эдик словно бы рассеянно жонглировал тросточкой, шляпой и зажжённой сигарой, время от времени затягиваясь ею и выпуская колечки дыма. В самом конце совершенно одновременно шляпа опускалась на голову, тросточка повисала на сгибе локтя, а сигара зажималась зубами… Очень эффектный номер, вызывающий восторженные аплодисменты. Фрак, туфли, шляпа, складная тросточка и пачка сигар как раз помещались в небольшом, уже не новом чемодане. Коллеги-артисты этот чемодан хорошо знали. Устраиваясь жить отдельно от группы, в лучшей гостинице, Эдуард никогда не брал с собой реквизитные вещи. Они оставались в общей куче декораций, костюмов, музыкальных инструментов. Так было надёжнее всего: никто не станет воровать старый чемодан с атрибутами жонглёра.

Глава 9

Шофёр такси, немолодой абхазец, бросил через плечо:

– Гагри, дарагой. Куда ехать?

– Давай к «Ориенталю».

Гостиничный комплекс «Ориенталь» предназначался для иностранных туристов. Расчёт, правда, не совсем оправдывался: иностранцев приезжало не так много. Однако многоэтажное здание основного корпуса и ещё два – трёхэтажные, уютные, затейливой конфигурации, отнюдь не пустовали. Были здесь и свой пляж, автостоянка, ресторан, кафе, бары, теннисные корты, бассейны. Эдик рассчитывал как-нибудь и самому пожить здесь в своё удовольствие. Но сейчас из всех удобств «Ориенталя» его интересовало лишь одно – подпольное игорное заведение.

В одном из трёхэтажных корпусов работал ночной подземный бар. Прямо из холла широкая лестница плавной спиралью опускалась в зал со стойкой, столиками и небольшой эстрадой. Освещение здесь было интимно-приглушённым, но на каждом столике стояли канделябры со свечами-лампочками. Кто хотел – включал. На сцене шли какие-то номера варьете.

В одном углу бара, за бархатной портьерой, имелась дверь. В неё стучали особым образом официанты, провожавшие туда клиента. Его пропускали в коридор-прихожую и дальше – в три комнаты, где шла игра: в карты, нарды и рулетку.

Жонглёр присел на десять минут у стойки, выпил рюмочку джина с тоником, слегка кивнул бармену и проскользнул за портьеру. Его не провожали – он был хорошо знакомым завсегдатаем.

Ни в рулетку, ни в нарды Жонглёр никогда не играл, даже не делал попытки. Презирал. Карты – благородное занятие, где выигрыш зависит не только, и далеко не только от удачного верчения костей или шарика. Быстрый ум и ловкость рук – это не для дураков! И в этот раз: трёх часов не прошло, а лёгкий элегантный пиджак Эдика уже сильно потяжелел. Четыре незаметных внутренних кармана наполнились стопками рублей – четвертаков, полусотенных и сотенных в основном, хотя попадались и десятки. Недавний его партнёр, – подпольный цеховик из Сухуми, – уже полчаса как усиленно поднимал себе настроение за столиком в углу. Здесь не было своего бара, но официанты постоянно сновали, доставляя спиртное и закуски для тех, кто уже отыграл или делал перерыв для следующего тура.

Теперь напротив сидел худощавый грузин, тоже из скрытых миллионеров-коммерсантов, Эдуард с первого взгляда умел их определять. У этих ребят денег было столько, что они могли бы спокойно ездить на Средиземноморские курорты и прокручивать свои миллионы в казино Монте-Карло, Ницце да и на Канарских островах или в Лас-Вегасе. Но увы! Простой советский служащий или даже директор магазина не мог просто так, по собственному желанию, ехать за границу. Даже турпутёвку купить боялись, чтоб – не дай Бог! – не вызвать любопытства: откуда деньги? Вот и ездили «оттягиваться» в Гагры – на свою отечественную Ривьеру. Не тот, конечно, шик и размах, но всё же…

Грузина Эдик тоже сначала прокатил на приличную сумму. Господи, этих толстосумов обманывать легко, как детей! Особенного мастерства не нужно, всяких виртуозных вольтов, на которые Жонглёр был мастак. Достаточно простенького передёргивания. Но потом Эдик решил немного проиграть. Он давно взял себе за правило: не разорять соперника подчистую, чуть ли не до подштанников. Зачем вызывать к себе ненависть, да ещё таких горячих людей, как кавказцы! В какой-то момент игры Эдик, по легко уловимым для него приметам – нервным жестам, бегающему взгляду, движению плеч, – понимал, что его партнёр уже на приделе своих денежных возможностей. А ведь по неписаным, но очень чётким законам картёжников, проигрывающий не имеет право останавливать игру. Только тот, кто выигрывает. Но Жонглёр всегда видел: пора! И расклад начинал выпадать в пользу соперника – раз, второй… Обычно после второго небольшого выигрыша игрок облегчённо прерывал партию. И уходил даже в хорошем настроении – всё-таки переборол фортуну!

Да, Эдик это хорошо знал: вовремя проиграть полезно и для конспирации, и для азарта. И точно: только он стал проигрывать, как от других столов, побросав свои дешёвые «тройники» и «рамсы», подтянулись к ним те, кто ожидал своих очередей за преферансными столами. Эдик уже незаметно прикидывал, кого бы взять очередным партнёром-жертвой. Из трёх партнёров, с которыми он «расписывал пулю», он всегда безошибочно выбирал одного – самого денежного, именно его и «чистил»… Неподалёку, в мягком кресле, вольготно отдыхал молодой мужчина, потягивая из бокала вино. «Иностранец» – сразу определил Эдик. Тот с интересом наблюдал за игрой и, заметив, что партнёры прощаются, сделал Эдику жест-приглашение. Это было любопытно, а, может, и перспективно. Иностранцы иногда расплачивались валютой.

– Я люблю преферанс, – сказал новый знакомый с сильным акцентом, наливая в бокал Жонглёра вино из своей бутылки. Пригубив, Эдик приподнял брови:

– Отличный херес!

– О, вы не пробовали моего вина!

Говорить по-русски иностранцу было трудно, он сильно коверкал слова. Потому сразу же спросил:

– Вы говорите по-английски?

– Совсем немного. Лучше по-немецки.

– Как жаль! – Собеседник развёл руками. – Этот язык я совсем не знаю.

– А ваш родной?

– Я испанец.

– Вот как? – Эдик весело рассмеялся. – Значит, нам обоим повезло. Вы меня поймёте, а я попрактикуюсь. А то уже забывать стал.

Всё это он произнёс на лёгком, быстром испанском языке, наблюдая, как удивлённо и радостно оживает лицо иностранца.

– Вот это везение! Вы тоже испанец?

– А что, можно подумать?

– Ну, положим, у вас несколько странный выговор, но такой встречается… в районах, близких к Португалии.

– У меня мать испанка, – ответил Эдик. – Из Бадахоса.

– Ну так я не ошибся! – Испанец даже всплеснул руками. – И потом, я наблюдал за вашей игрой. Темперамент у вас тоже наш, национальный.

«Это всё, что ты мог заметить!» – самодовольно подумал Жонглёр. А вслух сказал:

– Не пора ли нам познакомиться?

– Эдуардо Бетанкоурт, – представился испанец. – Винодел из Мурсии.

Эдуарду вдруг захотелось сказать, что они тёзки. Но он сдержался и назвался так, как это делал всегда в подобных ситуациях:

– Генрих… Москвич. Отдыхаю здесь, – махнул неопределённо рукой, – в санатории.

И первое, и второе, и третье, конечно же, было ложью. Но Миловзоров был артист – хороший артист и на сцене, и в жизни. У собеседника он вызывал полное доверие и симпатию. Испанец, оказывается, был в круизе – по Средиземному морю, а потом, проплыв Дарданеллы и Босфор, оказался в Чёрном. Однако отдых и развлечения он удачно сочетал с делом. Очень довольный, рассказал Эдику, что заключил удачные сделки с виноторговцами на Кипре, в Греции и Турции. Признался, что подумывал найти партнёров и здесь, в Грузии. Но – развёл удручённо руками, – ничего не вышло.

– У вас здесь коммунистические порядки и никакой частной инициативы, я это ещё в Батуми понял. Вы не обижайтесь, Энрико, но это так!

– Чему тут обижаться? А через торгпредство вы не пробовали договориться?

– Нет, это не получится. Я винодел средней руки, оборот небольшой. А ваши государственные торговые структуры интересуют крупные поставки. Да и налоги… Там, в других странах, я договаривался с владельцами ресторанов, санаториев, сети магазинов. У вас ведь таких нет!

Эдик неопределённо пожал плечами, промолчал. Здесь, на Кавказе, было всё, да только не все это знали. Он кое-что и кое-кого знал. Мог бы помочь испанцу, свести его с нужными людьми. Мелькнула такая шальная мысль. А что: мог бы получить хорошие проценты за посредничество… Но Охлопин был осторожным человеком. К испанцу надо было приглядеться, а они ещё не начинали играть – всё разговаривали, попивая вино. Пора бы и к делу…

Бетанкоурт словно прочитал мысли Эдика. Перегнулся к нему через столик, сказал тихо:

– Здесь мне нравится, но всё-таки… слишком много людей. Некоторые очень шумные.

– Да! – Эдик весело оглянулся вокруг. – Кавказский темперамент испанскому не уступает!

– Ему не хватает испанского благородства, не находите?

– Это верно.

– А я люблю играть в спокойной обстановке. Предлагаю уйти вдвоём ко мне в номер. Я ведь здесь живу, в этом отеле.

Эдуарду сразу понравилось предложение. Если у иностранца есть валюта, в номере на неё играть будет безопасно. И потом – во время игры наедине он быстро раскусит своего собеседника – не опасен ли, не провокатор? Может, и вправду решится стать посредником.

– Хорошо, – согласился. – Только позволите мне из номера сделать заказ: вино, закуски? Я ведь сегодня в выигрыше.

– Сейчас в выигрыше, а там – как знать! – пошутил испанец. – Я ведь игрок хороший, предупреждаю.

– Тем интереснее. Что ж, идёмте. Вот только… в преферанс вдвоём не получится. Как насчёт покера?

– Покер? Отлично! – воскликнул Бетанкоурт. – Покер я тоже люблю.

– Тогда подождите минуту.

Эдик скользнул к столику недалеко от входа. Там сидел лысоватый крутоплечий молодой мужчина в безукоризненном чёрном костюме и галстуке-бабочке. Он не играл – читал книгу или разговаривал с подсаживающимися к нему людьми. Спиртное он не пил, но минеральную воду, лёгкие закуски и кофе ему периодически приносили. Все знали – это распорядитель игорных залов. Жонглёр что-то негромко сказал этому человеку, передал ловко отсчитанные денежные купюры. Он прекрасно понимал: сумма его выигрыша хорошо известна – дело слежки в этом заведении налажено. Потому спокойно отстегнул нужный процент. Его принимали здесь гостеприимно, хотя и не знали, что именно он и есть известный Жонглёр. А, может, и знали…

Вдвоём с испанцем они поднялись на второй этаж. Номер был не люксовый, но хороший – первой категории. Гостиная, спальня, ванная, куда Эдуард прошёл вымыть руки. Когда он вернулся, на круглом столике у окна лежала новенькая колода карт, стояли бокалы и красивая, с витым горлышком, бутылка вина. Испанец доставал из холодильника расфасованную нарезку – сервелат, балык, пару апельсинов.

– Прошу, – он указал гостю на лёгкое кресло и сел в такое же. – Прежде чем начнём игру, оцените продукт моих виноградников.

Вино рубиново плеснуло в бокале. Эдуард поднял его, посмотрел сквозь хрусталь на электрический свет, коснулся напитка губами, с выражением радостного удивления кивнул:

– Отлично!

Сеньор Бетанкоурт похлопал его по плечу:

– Чувствуется ваша испанская кровь, мой друг! А как же ваша мать-испанка оказалась в этой стране?

– Она из испанских детей, – объяснил Эдуард. И, видя, что собеседник его не понял, пояснил: – В тридцать шестом, тридцать седьмом годах, когда у вас шла гражданская война, сюда вывозили детей из-под бомбёжек. Моя мама была среди них.

Глава 10

Всю жизнь Соледад не забывала ни своего родного языка, ни города, где родилась – с ажурным готическим собором и красивым старинным мостом Пальмас. Её отец был учителем математики и убеждённым республиканцем. Ещё в 36-м он ушёл в республиканскую армию. А в 37-м, когда бои шли под городом, во время бомбёжки погибла мать. Вдвоём с дочкой они бежали через улицу к ближайшему дому… Когда Соледад очнулась, у неё были перевязаны голова и рука, позже ей сказали о смерти матери. От отца не было никаких известий, и её, вместе с другими детьми-сиротами с миссией Международного Красного Креста вывезли во Францию. Там её спросили, в какой стране она хотела бы жить. Можно было бы остаться во Франции, поехать в Англию, Америку, Голландию… Соледад решительно сказала: «Хочу в Советский Союз!» Ей было 12 лет – взрослая девочка. И она хорошо помнила восторженные рассказы отца о стране, где все люди равны и счастливы… С Советским Союзом была договорённость о приёме испанских детей-сирот. И скоро Соледад с другими ребятами ехала через всю Европу в далёкую страну.

Навсегда она запомнила, как в Москве, на вокзале, их поезд встречал оркестр, играющий родные испанские мелодии, и много-много людей махали им руками, кричали: «Ура!» и «Салют!» Соледад плакала одновременно от горьких воспоминаний и от радости. Из Москвы их почти сразу повезли к Чёрному морю в лагерь Артек. Там юную испанку приняли в пионеры. Когда ей повязали красный галстук, она поцеловала кончики шёлковой материи, вскинула руку в приветствии: «Всегда готов!», а потом сжала кулак по-республикански: «Но пасаран!» Сюда же, в Артек, за ней приехали её приёмные родители и повезли в большой город, где отец работал главным инженером на машиностроительном заводе.

Она их сразу стала звать «папа» и «мама» – по-русски. И хотя смысл этих двух слов означал то же, что «padre» и «madre», но различное звучание как бы разделило их в сознании девочки. Для неё «падре» и «мадре» остались там, в Испании, и других таких никогда не будет.

Но своих новых родителей она сразу полюбила. Потому что и они любили её по-настоящему. Они были не молоды, и у них был взрослый сын Саша, курсант военного училища. Как и положено курсантам, Саша жил в казармах, летом – в военном лагере, домой приходил только по выходным. И всегда приносил своей названной сестрёнке шоколадку, или апельсин, или круглую коробку леденцов. Соледад, заслышав его голос, стремительно выбегала навстречу, с разбега бросалась, обнимала за шею. Парень смеялся, кружил её, говорил восхищённо:

– Вот чего мне всегда не хватало, такой бойкой сестрёнки! Тише, Олечка, тише!

Он называл её Олей. Соледад привыкла быстро, так же быстро она научилась говорить по-русски.

Жила её семья в большой трёхкомнатной квартире. Поначалу девочке казалось странным, почему такое жильё считается очень хорошим. В Бадахосе их семья, тоже из трёх человек, жила скромно, но у них был двухэтажный свой дом: гостиная, столовая, кухня и ванная внизу, личные комнаты – наверху. Конечно, были люди богаче их, были беднее, были и нищие – она помнила таких, правда не знала, в каких условиях эти люди существовали. Но те, кто имел, подобно их семье, средний достаток, жили приблизительно одинаково. Здесь же, в Советском Союзе, трёхкомнатная квартира считалась чуть ли не роскошью.

Впрочем, это и вправду было так. В рабочем районе города, где жили машиностроители, выстроили много новых пятиэтажных домов. Семьи занимали одно или двухкомнатные квартиры – иногда очень даже большие семьи. А порой квартиры были общие для нескольких семей – «коммунальные».

Скоро Соледад ко всему привыкла. Наверное ещё и потому, что поняла главное: люди вокруг живут трудно, но радостно. Словно видят далеко впереди яркий свет и идут к нему, всё убыстряя шаги. Отец пропадал на своём заводе чуть ли не круглые сутки, дома тоже часто говорил о работе, о новых машинах, которые вот-вот должны стать на конвейер. Мама, врач-хирург, готова была бежать в больницу по вызову даже среди ночи. Саша, новоиспечённый лейтенант, с энтузиазмом отправился служить в какой-то дальний гарнизон у западных границ… Да, конечно, среди знакомых встречались и неприятные люди: готовые ссориться с соседями по мелочам, сплетники, скряги. Но таких было немного – все их знали в лицо.

У Соледад было много друзей: в школе, в пионерском клубе, во дворе. Она прекрасно понимала, что ребята относились к ней с особенной симпатией, впрочем, не только ребята, но и взрослые. Там, в Испании, для многих Советский Союз представлялся страной необыкновенной, вызывающей возвышенные чувства. Здесь же такие чувства у людей вызывала Испания – страна, ставшая на пути фашизма! Мужество и романтика, героика и трагизм… Она, девочка-подросток, была испанка, и значит олицетворяла в себе эти качества. К тому же, все знали, что её мать погибла под фашистскими бомбами, а отец сражался в республиканской армии… Однако, Соледад-испанкой для своих друзей и подружек она была лишь в первое время. Через два года об этом мало кто вспоминал, просто все любили Олю Крупенину – весёлую, доброжелательную девочку с характером бесстрашным и гордым.

Дом, в котором жила семья главного инженера Крупенина, строился в начале тридцатых годов американскими специалистами и предназначался для руководящих работников завода. Он был пятиэтажным, сложной конфигурации, с несколькими арками – самым большим в районе. Двор у него тоже был обширный – со скверами, аллеями, детскими и спортивными площадками. Однако семьи руководящих работников заняли лишь небольшую часть квартир, почти же весь дом заселили инженеры, технологи, мастера и просто рабочие завода.

Всегда в одном месте – на скамье под развесистым дубом, – собиралась группа парней, на которую детвора посматривала с интересом, а взрослые с опаской. Ребята держались независимо, громко смеялись, пронзительно свистели, играли в карты, в пристеночек, в ножичек. Их подозревали во всех нехороших происшествиях: выбитых в подъездах лампочках, потоптанных клумбах, пропавших котах. И хотя никто из этой компании на горячем пойман не был, репутация хулиганов держалась за ними крепко. Во след подросшим девочкам они отпускали лихие комплементы и довольно хохотали, слыша в ответ обиженное: «Дураки!». Одна Соледад ходила мимо этой компании совершенно спокойно.

– Конечно, – говорила ей подружка Вера, – тебя они уважают, ведь у тебя родители в Испании погибли и брат офицер.

Но Соледад подозревала, что дело не только в этом. Явным вожаком этой компании был уже взрослый семнадцатилетний парень, и, несмотря на рисковую репутацию, он нравился всем девчонкам двора. Когда Соледад и Вере приходилось проходить мимо ребят или сидеть недалеко от них, Вера всегда восхищённо шептала:

– Какой он красивый, этот Серёжка Охлопин!

Самый первый раз, когда она сказала об этом, добавила:

– Жутко похож на артиста Столярова. Помнишь, из фильма «Цирк»?

Парнишка и в самом деле был хорош собой: высокий, ловкий и сильный – девочки не раз видели, как он легко отжимается на турнике и, играючись, крутит «солнце». Густые русые волосы и без расчёски слегка вились вокруг высокого лба, серые глаза из-под тёмных бровей смотрели весело и насмешливо. Но Соледад быстро заметила, что, когда Серёжка глядел на неё, насмешки во взгляде не было. Ей было всего четырнадцать, но она была испанка! И что означают подобные взгляды, для неё не представляло секрета. Конечно же, она нравилась этому парню! И он тоже нравился ей всё больше, чем больше она к нему приглядывалась. Хулиган? Ну, это как посмотреть! Он ведь учился в школе ФЗУ и работал на заводе токарем. А отец не раз говорил, что хороший токарь – это рабочая элита. То есть, Сергей не был бездельником, и если он хорошо, даже франтовато одевался – он сам на это зарабатывал. Соледад уже знала, что Охлопины – многодетная семья, Сергей, самый младший, родился через два месяца после смерти своего отца. Много лет они бедствовали, мать одна поднимала детей, но теперь живут хорошо: все работают, даже он. Девочке нравилось, когда мужчина следит за собой, любит красиво одеться: она хорошо помнила, что подобное было в традиции у неё на родине. Но не только франтоватость и обаяние Серёжки Охлопина привлекало Соледад. Этот парень отлично играл на гитаре! Не раз она видела, хотя и мимоходом или издалека, как ловко, неуловимо быстро бегают по струнам его пальцы, слышала очень приятный его голос. От гитарных переборов и переливов голоса у неё замирало сердце, потому что в этом тоже была как бы частица Испании… Пел парень популярные дворовые песенки – о пиратах, о драках из-за роковой любви или что-то нагловато-весёлое, вроде «Шарабан мой, американка!» Но Соледад особенно и не вслушивалась: главное – гитара и голос. Только однажды, когда она проходила мимо компании, старательно отводя взгляд, Сергей резко прервал песенку, которую наигрывал, и после короткой паузы, заиграл негромко и запел:

Четверо генералов,

Четверо генералов

– Ах, мать родная! —

Восстали дружно.

Их, как придёт сочельник,

Их, как придёт сочельник,

– Ах, мать родная! —

Повесить нужно!

Девочка замерла, повернулась и впервые встретилась взглядом с глазами парня. Его глаза не насмешничали, как обычно, хотя он слегка улыбался. Он пел песню, которую она помнила: её запели поздней осенью 36-го в Бадахосе, как и по всей Испании! Тогда франкисты уже вплотную подошли к Мадриду, бои шли на окраине столицы. Вот тогда и родилась эта задорная песенка с такой яркой мелодией! Её сразу запели все – сначала в Мадриде, потом по всей стране. И мама пела её, и она, Соледад, и отец там, на фронте, наверное тоже пел… А теперь, через три года, на русском языке эту песенку пел парень, которого звали Сергей – пел для неё…

Через несколько дней произошло почти то же самое: Соледад шла через двор, и Серёжа Охлопин, увидев её, заиграл и запел другую очень популярную песню испанских республиканцев:

Наша армия за Эрбо

– Румба-ла, румба-ла, рум-бам-ба —

Этой ночью перешла,

– Ах, Кармела, ах, Кармела! —

Этой ночью перешла.

Соледад сначала остановилась, а потом медленно пошла к ребятам. Сергей сидел на лавочке один, остальная компания сгрудилась напротив – кто на столе, кто просто на траве. Она шла, а он, не отводя от неё взгляда, продолжал петь. Девочка обошла скамью, стала у парня за спиной и положила ему руку на плечо. Сделала это так спокойно и легко, словно не первый раз. У неё была фотография, привезённая из Испании: отец сидел, торжественно выпрямившись, а за его спиной стояла мама, спокойно положив на плечо мужчины руку – точно так же, как сейчас Соледад… Кто-то из ребят, опешивших в первый момент, хохотнул, но сказать ничего не успел: Охлопин неуловимым движением оскалил зубы, сощуренные его глаза опасно блеснули. А потом он повернул голову, улыбнулся Соледад, и на его щеках проступили ямочки. Всё это время он не переставал наигрывать, а теперь вновь запел:

А фашисты с самолётов

– Румба-ла, румба-ла, рум-бам-ба —

Сыплют бомбы без конца,

– Ах, Кармела, ах, Кармела! —

Сыплют бомбы без конца.

Но теперь они пели дуэтом: Соледад подпевала парню на испанском языке.

Приёмные родители были очень заняты на своих работах, а Соледад привела домой Сергея раньше, чем дворовые слухи дошли до их ушей. Они посидели вечером вчетвером, попили чай, потом отец и Сергей долго стояли на балконе, курили, разговаривали. Когда гостя проводили, отец сказал, пожав плечами:

– Хороший парнишка, очень толковый… Правда, насчёт всего у него есть своё мнение… Может быть, это и хорошо?

Он вопросительно посмотрел на дочь:

– Ваша дружба… Ведь это что-то большее, да? Он самостоятельный и уже взрослый, а тебе только четырнадцать…

– Я тоже уже взрослая, папа!

Соледад улыбнулась так, что Крупенин сразу вспомнил о том, что Олечка – испанка, а испанские девочки взрослеют значительно раньше, и о взрослой жизни тоже многое знают чуть ли не с самого детства… Словно прочитав его мысли, Соледад добавила:

– Не беспокойся, папа: Серёжа меня не обидит!

Мама обняла её, сказала ласково:

– Ты у нас необычная девочка! И правда взрослая: разве кто-то из твоих подружек пережил то, что ты? Дружи, раз пришло время дружить…

Вскоре двор привык к необычной картине – дочь главного инженера в компании мальчишек-хулиганов. Впрочем, вскоре заметили и другое: парни перестали ругаться, задевать прохожих и обижать малышей. Да и просто реже шататься по двору: ходили компанией в кино, летом на пляж, а зимой на каток, а то и в походы за город… Потом компания распалась сама собой, но привычная пара – Серёжка Охлопин и Оля Крупенина, – всё так же оставались вместе.

Летом сорок первого года Соледад сказала родителям:

– Мы с Серёжей договорились, что поженимся через два года, когда мне исполнится восемнадцать.

– Разве ты не хочешь учиться, поступить в институт? – удивился отец. Они переглянулись с матерью: понимали, конечно, что дело идёт к замужеству, но всё же…

Девушка беспечно махнула рукой:

– Захочу, поступлю! Серёжа тоже хочет, чтобы я училась.

– Ну а сам-то он?

– Мужчине высшее образование не обязательно, если он может хорошо содержать семью!

– А он сможет? – с улыбкой спросила мама.

– Конечно!

Соледад знала, что говорит. Сергей уже имел репутацию умелого и удачливого картёжника, часто вечера, а иногда и ночи он проводил на квартирах, где игра шла по крупному – его охотно приглашали. Соледад ни за что не стала бы рассказывать об этом родителям – знала, что приведёт их в шок. Ей же очень нравилась эта таинственная жизнь Серёжки, и не только потому, что он всегда был при деньгах. Для неё карты тоже ассоциировались с Испанией, словно возвращали её в детство, в Бадахос, в маленькую таверну, где отец вечерами играл с друзьями, а она, сидя у него на коленях, разглядывала красивых дам и кавалеров на картинках-картах…

Родители поздно вечером обсудили разговор с дочерью и решили: два года – долгий срок! Мало ли что за это время может случиться… Они оказались совершенно правы – за два следующих года случилось очень многое. Потому что через неделю началась война.

Через месяц Сергей уходил на фронт, а за несколько дней до этого была сыграна скромная негромкая свадьба. Соледад как раз недавно получила паспорт, где были указаны её испанские имя, фамилия, национальность. Теперь же она стала Соледад Охлопина. На вокзале, перед отходом воинского эшелона, она, крепко сжимая плечи мужа и глядя ему в глаза, сказала:

– Я знала, что фашисты придут и сюда! Убей их как можно больше! Но только пожалуйста, не дай им ещё раз забрать у меня того, кого я люблю. Не дай!

– Не беспокойся, Лёлечка! Им до меня не добраться. Ты только жди.

– Я очень надеюсь, что мы будем ждать тебя вдвоём…

Соледад не ошиблась: когда через три месяца она с родителями уезжала в эвакуацию, уже точно знала, что беременна. В небольшой город за Уралом вместе с людьми прибыли эшелоны с заводским оборудованием, и вскоре вновь возведённый завод стал давать фронту боевые машины. Отец руководил сначала стройкой, потом производством, мать стала главным врачом эвакогоспиталя. Соледад работала вместе с ней медсестрой и, когда пришёл срок, тут же в госпитале родила сына. Перед самыми родами получила от мужа с фронта письмо. Серёжа советовал ей назвать ребёнка именем одного из погибших в Испании родителей. Соледад так и сделала: её настоящего отца звали Эдуардо…

Сергей сдержал слово – вернулся с войны живым, хотя и не совсем здоровым. В тяжёлых боях за венгерский город Секешфехервар он был ранен в голову. После нескольких операций жизнь ему удалось спасти, только левым глазом он перестал видеть, да у самого виска навсегда остался не удаленный осколок. Через месяц после Победы, прямо из госпиталя, он приехал в родной город – гвардеец, старший сержант, грудь в орденах и медалях! Соледад и трёхлетний Эдик уже ждали его там, в своей прежней квартире. Правда, она уже была не трёхкомнатной изолированной, а коммуналкой: половина города лежала в развалинах, и люди заселяли все пустые квартиры. Но для Соледад – прежней хозяйки, – освободили одну комнату. Отец и мать остались за Уралом: он – директором завода, она – главврачом городской больницы. Брат Саша погиб на своей западной заставе ещё в первые дни начала войны… Охлопины стали жить втроём – своей семьёй.

Инвалидность на внешности Сергея никак не отразилась: ему только исполнилось двадцать четыре года, он был высок, красив, энергичен. Незрячий глаз его выглядел почти обычно, а то, что осколок временами даёт сильные головные боли, никто кроме врачей и жены не знал. Зато он получил законное основание работать в инвалидной артели по пошиву брюк, часто брать больничные листы. Такая необременительная, почти формальная работа прекрасно устраивала Охлопина: ему нужно было время для другого промысла – тайного и очень денежного. Сергей стал профессиональным картёжником, ловким и неуловимым шулером по прозвищу Вольт. Соледад была в курсе всех дел мужа. Для неё всё, что ни делал Серёжа, было отличным и правильным – она обожала его! Он тоже души не чаял в своей Лёлечке! Жили Охлопины, ни в чём не нуждаясь, каждое лето отдыхали в Крыму или на Кавказе, навещали за Уралом родителей. У них уже была изолированная двухкомнатная квартира. Соледад могла бы не работать, но энергия бурлила в ней, требовала выхода. Молодая женщина окончила фармацевтический техникум, стала провизором в аптечном управлении. Эдик рос живым, компанейским парнишкой, артистичным, начитанным и очень спортивным, к родителям был внимателен и нежен. Дома с матерью он часто разговаривал по-испански, а отец делал вид, что сердится. Соледад и Эдик смеялись: они прекрасно знали, что Сергей их отлично понимает, только говорить по-настоящему так и не научился. Зато Эдик владел испанским языком, как своим родным. Парень уже учился в цирковом училище, когда жизнь Охлопиных резко переменилась. Соледад поехала в Москву, в командировку, дала телеграмму, что возвращается самолётом. Этот самолёт упал на землю, развалившись на куски, уже в черте города, над большим лесопарковым массивом. Десятки машин «Скорой помощи» мчались туда со всех концов города, опытные врачи возвращались в шоковом состоянии и с нервными срывами: на месте катастрофы не было не только живых людей, но и тел – отдельные части на земле, на кустах и деревьях… В памяти Эдуарда мама осталась красивой, весёлой, молодой – ей ведь не было ещё и сорока!

Глава 11

Во всех подробностях историю своей матери Жонглёр, конечно же, не стал рассказывать партнёру – так, в общих чертах. Но и этого оказалось достаточно, чтобы испанец проникся к нему чуть ли родственным чувством. Поэтому играть с ним оказалось невероятно легко. Жонглёр дозировал проигрыши и выигрыши, как сам хотел. То пасовал на сдаче, то выдавал партнёру каре или маленький флеш. Очень скоро он понял, что испанец знает несколько самых наивных трюков и время от времени пытается шельмовать. «Так вот что он имел ввиду, когда говорил, что он «сильный игрок»!» Эдику стало смешно, но он совершенно спокойно давал «ловить» себя. Сам же, когда хотел, сдавал Бетанкоурту тройку тузов, а себе – фул валетов и разыгрывал буйную радость от выигрыша. В другой же раз, пользуясь коронным вольтом отца, доставшимся ему в наследство, он сдавал выигрышную комбинацию карт партнёру.

Время летело незаметно. Так же незаметно для испанца, его деньги перекочёвывали на сторону его друга «Энрико». Как Эдик и надеялся, это и в самом деле были доллары. Поскольку Бетанкоурт получал от игры настоящее удовольствие, он не слишком огорчался проигрышу. Да и Эдик следил за тем, чтобы его партнёр время от времени радовался, отыгрываясь, хотя выигрыш бывал заметно меньше потерь.

Они играли уже несколько часов, но не устали. Бетанкоурт следил за тем, чтобы бокалы не были пусты, чтобы закуска не иссякала. Они делали небольшие десятиминутные перерывы, во время которых испанец охотно рассказывал о себе, своей жизни и работе. Наверное, ему приятно было вновь свободно говорить на родном языке в этой чужой стране, где несколько дней его почти никто толком не понимал. И потом – Эдик ему был очень симпатичен.

Сам о себе карточный шулер Жонглёр знал одну вещь – он был рациональным игроком. Азарт никогда не властвовал над ним, но он, когда было надо, отлично имитировал его. Сам же всегда следил за игрой расчётливо, мог на самом, казалось бы, взлёте спокойно уйти. Он никогда не поддавался на подначки и уговоры, если это не совпадало с его собственным желанием, не играл с кем попало, а безошибочно выбирал партнёров. Играл Эдуард только с одной целью – выиграть деньги. И если большинство его «коллег» просто не могли жить без игры, он спокойно выдерживал длительные – месяцами, – перерывы, просто исчезая с поля зрения. Потому, будучи известным катранщиком, именитым карточным мошенником, Жонглёр всё равно оставался «тёмной лошадкой». Вот и теперь, играя с испанцем, он внутренне был спокойным. Тот же, наоборот, всё больше входил в азарт. Когда за окном проступили розоватые предутренние сумерки, Бетанкоурт, возбуждённый выигрышем, вновь предложил сделать небольшой перерыв. Он принёс новую бутылку вина и, раскупоривая её, сказал:

– Очень жаль, Энрико, что у вас не осталось родственников в Испании. А то бы, приехав к ним, вы бы не захотели покидать нашу прекрасную страну!

– Мне тоже жаль, – ответил Эдик искренне.

В самом деле, Соледад пыталась разыскать родных, оставшихся в Испании. Ещё до войны, с помощью приёмных родителей, она делала запрос на отца. С самой Испанией тогда, конечно же, никакой связи не было, но через международные организации Красного Креста поиски велись среди испанских беженцев в странах Европы. Безрезультатно. После войны она сама дважды посылала заявление в Министерство иностранных дел – в пятидесятые годы и в шестьдесят втором, незадолго до своей трагической гибели. Опять же, с франкистской Испанией дипломатических отношений не было, но через третьи страны поиски всё-таки велись. Увы, надежды и Соледад, и самого Эдика не сбылись. Испанский дед его, по всей видимости, погиб в гражданскую войну, никаких других родственников тоже не нашлось. Бетанкоурт, приподняв свой бокал, проговорил вдохновенно:

– Сейчас, к сожалению, вы ещё не сможете приехать в Испанию, но у нас в стране уже происходят разные изменения… Да, скоро многое поменяется, попомните мой прогноз. И тогда я приглашу вас, Энрико, к себе в гости!

Они чокнулись, выпили, закусили. Бетанкоурт щёлкнул пальцами, собираясь что-то сказать, как вдруг, совершенно неожиданно, захрипел, посинел, стал хватать воздух открытым ртом, задыхаясь. Это случилось так неожиданно и страшно, что Эдик оцепенел. Ему было двадцать семь лет, и у него на глазах никогда не умирал человек. Он, в любой ситуации решительный и энергичный, испугался так, что в первое мгновение прижал к лицу ладони, словно прятался. Но потом, пересиливая себя, медленно подошёл к испанцу. Тот наполовину лежал в кресле, наполовину сполз на пол. Его тело подёргивалось, глаза закатились и уже, похоже, ничего не видели. «Сердце, – подумал Эдик. – У него что-то с сердцем!» Он слышал, что нужно положить человеку под язык таблетку валидола или накапать сердечных капель, но где их взять? Да и в самом ли деле это сердечный приступ? Бывают ещё разные комы – эпилептическая, диабетическая…

«Нужно позвонить, вызвать врача…» – опять подумал он, но это была вялая, недейственная мысль. Во-первых, потому, что Эдик вдруг понял: испанец уже мёртв! Мгновение назад, у него на глазах Бетанкоурт сильно дёрнулся и тут же стал неподвижен. Тело его обмякло и почти полностью сползло на пол. Заведённые глаза, полуоткрытый рот, скрюченные пальцы… Эдик резко отвернулся, почти подбежал к приоткрытому окну, распахнул его сильнее. Некоторое время он стоял, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Он думал о том, что вызывать врача не нужно, и не только потому, что помощь опоздала. За медиками последует милиция, которой потребуется предъявить документы, объяснить своё появление здесь. И это – самое малое! Начнётся расследование, станут копаться в его жизни, его делах!

У Эдика закружилась голова, застучала кровь в висках. О, нет! До сих пор он так ловко избегал общения с милицией, и вдруг этот нелепый случай может поставить всё под удар! Ведь этим ищейкам стоит лишь потянуть за ниточку, лишь заподозрить, и они до всего докопаются… Вдруг Эдик сжал кулаки так, что ногти впились в ладони: ещё одна мысль пришла в голову! А что, если медики ошибутся и не признают смерть испанца естественной? И его, Охлопина, обвинят в убийстве с целью ограбления?

Нет, нет, он должен убрать все следы своего пребывания в этом номере, а потом незаметно исчезнуть, испариться… Но, вместо того, чтобы действовать, Эдик медленно опустился в своё кресло, не отводя взгляда от мёртвого тела в кресле напротив. Идея, молнией блеснувшая в уме мгновение назад, казалась такой бредовой, невероятной, авантюрной… И такой привлекательной, что заболело сердце!

– Минуточку! – сам себе сказал Эдик, сказал полушёпотом, но вслух. – Я просто представлю – на минуточку, – что это можно сделать… Просто представлю! Мы ведь с ним похожи, ну, не как братья, однако же… Я превращаюсь в испанца и улетаю в Швейцарию…

Эдуард вскочил и стремительно прошёлся по комнате. Он теперь не смотрел на мёртвого Бетанкоурта, он прикидывал: что он знает об испанце! Оказывается, Эдуардо много успел рассказать о себе. Он холост, родителей уже нет, единственная старшая сестра живёт с мужем и детьми в Чили. Завтра… нет, уже сегодня вечером он должен улетать – из Адлеровского аэропорта в Москву, а там – в Женеву, где у него тоже есть какие-то компаньоны… Так, это хорошо: значит в Испании Бетанкоурта не скоро хватятся друзья, сослуживцы – это ведь не близкие родственники, которые начинают быстро беспокоиться. А компаньоны в Женеве решат, что он просто не прилетел, изменил планы. Всё складывается отлично! Бетанкоурт говорил, что он даже за гостиницу уже рассчитался, чтобы в день отъезда не тревожиться. Значит, здесь тоже его не хватятся. Прекрасно!

Эдик поймал себя на мысли, что строит планы уже всерьёз. Заставил себя остановиться, перевести дыхание. А что! Почему бы и в самом деле подобное не осуществить? Ведь это вполне возможно – он уже поверил! Разве не думал он, особенно последний год, о загранице, как о несбыточной мечте? И вот – такой случай! Надо быть полнейшим идиотом, чтобы упустить! У них ведь даже имена одинаковые, и язык испанский ему как родной, и роста они одного, и комплекции! Немного подгримироваться – это же пустяк для артиста Миловзорова! Бог мой, да что тут думать!

И всё же Эдик заставил себя уйти во вторую комнату, в спальню, сесть там и всё хорошенько продумать, до мелочей. Потом он просмотрел все вещи Бетанкоурта. Нашёл паспорт и узнал, что испанец старше его на пять лет. Это не страшно – разница минимальная, на взгляд незаметная. Два билета на самолёты: Адлер-Москва и Москва-Женева… Довольно много денег, большинство – в долларах. Это тоже его порадовало. Обнаружился ещё один документ: Эдик долго рассматривал его, пока понял – это кредитная книжка одного из швейцарских банков. Сумма вклада была не огромная, но внушительная. С такими деньгами вполне можно начать приличную жизнь за границей! На мгновение мелькнула мысль о подписи Бетанкоурта, но он не стал сейчас об этом думать – там, в Женеве, ещё будет время. И потом, у него ведь есть и свои собственные накопления в долларах. Как хорошо, что он послушался отца!

Охлопин быстро и умело упаковал все вещи Бетанкоурта в два кожаных чемодана. Теперь перед ним стояла самая трудная задача – избавиться от трупа. Умершего испанца не должны были найти хотя бы несколько ближайших дней. И Эдик уже знал, что он сделает, нужно было только везение!

Канализационный люк с чуть сдвинутой крышкой он заметил сразу, когда вместе с испанцем пришёл в этот номер. Подошёл к распахнутому окну, выглянул, глубоко вдохнул, сказал восхищённо:

– Окна прямо к морю – великолепно!

Но цель у него была иная: осмотреться. Хотя Эдику никогда не приходилось удирать – от партнёров или от милиции, – он предусмотрительно намечал пути к вынужденному внезапному отступлению. В этот раз он тоже заметил, что со второго этажа легко соскочить – рядом по стене приходит водосточная труба, – что эта часть двора пустынна, а близкий морской берег – не обустроенный пляж, а дикое место. Люк почти под самым окном он тоже увидел, но не придал ему значения. Зато теперь весь расчёт был именно на него.

Ловко и быстро – всё-таки циркач! – Эдик соскользнул из окна на землю. Мгновенно осмотрел те немногие окна, выходившие на эту часть двора. Все были темны и безлюдны: к четырём часам утра даже самые упорные гуляки спали крепко и безмятежно. А первый обслуживающий персонал появится в коридорах и служебных помещениях гостиницы через час-полтора… Эдуард отодвинул чугунную крышку, почти полностью открыв люк. И вновь так же ловко взобрался в номер. Мёртвое тело испанца лежало уже рядом с окном, полностью подготовленное к «транспортировке». Ему подмышки были протянуты скатанные жгутами простыни, на них Эдик осторожно опустил тело на землю, простыни втянул обратно в номер, и только после этого спрыгнул на землю сам. Вновь быстрый взгляд вокруг – всё тихо, спокойно! Через несколько минут тело Бетанкоурта было сброшено в канализацию, люк с негромким звяканьем плотно лёг на место. В руках у Эдуарда осталась небольшая дорожная сумка на длинном ремешке. В этой сумке, принадлежащей Бетанкоурту, лежали его документы, деньги, ключ от номера и один из костюмов испанца. Повесив сумку на плечо, Охлопин решительно направился к морю. Там, берегом, он вышел к шоссе, поймал такси и поехал в Сочи.

Машина мчалась по высокому побережью, внизу волны то нежно розовели, то вскипали багрецом – всходило солнце. Эдуард впервые в жизни видел восход над морем, но почти что не замечал его. Эмоции и мысли будоражило другое. Он вспоминал о том, как, преодолевая страх и брезгливость, сбривал мёртвому усы, как раздевал того до нижнего белья. Но это нужно было сделать! Он всё рассчитал: Бетанкоурт, живой и здоровый, спокойно покинет гостиницу, улетит в Москву, а потом – в Женеву. Об этом станут свидетельствовать и документы, и люди. Если где-то след испанца и оборвётся, то только в Швейцарии, а скорее всего, ещё дальше – в Америке… Когда тело в канализации найдут, никому не должно прийти в голову, что это испанец. Мало ли кто – много людей исчезают бесследно!

Вдруг впервые за это утро Эдуард подумал: а ведь и его самого тоже станут искать! На день-два он предлог придумает, но потом друзья-артисты хватятся его, поднимут большой шум… А вдруг тело из канализации идентифицируют, как его – артиста Миловзорова? Эдик усмехнулся: вот это будет вольт! И подумал: «А что, это было бы даже хорошо. Люська, конечно, будет в трансе! Но ничего, переживёт. С таким братцем, как её Вадим, не пропадёт ни она, ни Коська. А там – как сложатся обстоятельства. Может, со временем я сумею их тоже туда выдернуть…»

Через полтора часа он подъехал прямо к гостинице, где остановилась вся филармоническая группа. Было ещё рано, но Эдик знал: сегодня у них первое выступление в детском санатории в десять утра. Его коллеги и в самом деле уже вставали, умывались, готовились к завтраку. Он совершенно естественно присоединился к ним в столовой, потом взял свой чемоданчик с реквизитом и долларами, нашёл гримёршу Софочку, попросил «оживить» ему лицо. Софочка увела его в свой номер, посадила перед зеркалом.

– Да, Эдик, тени у тебя под глазами очень и очень! Небось, водишь в свой номер-люкс по ночам девиц, не высыпаешься?

– Обижаешь, малышка! – Эдик нежно, почти невесомо провёл ладонью от плеча к бедру молодой женщины. – Если б это было так, я бы начал с тебя! Неужели отказала бы?

Софочка качнула бедром так, что сразу не понять – от него или к нему, засмеялась:

– Попробуй! Ты ведь никогда мне такого не предлагал!

Так, перебрасываясь с гримёршей шуточками, Эдик с ловкостью жонглёра и картёжника стащил у неё тюбик чёрной краски для волос.

Он отыграл с группой программу в детском санатории, а когда санаторский автобус вёз их обратно к гостинице, подсел к руководителю.

– Слушай, Миша, тут такое дело… Один местный мандариновый король из-под Пицунды зовёт меня на два дня к себе в имение. Говорит – у его мамаши именины. Старушке ещё с дореволюционных времён нравились жонглёры и фокусники. Вот сын и хочет сделать ей подарок в моём лице.

– И что, хорошие деньги обещает? – спросил оживлённо руководитель.

– Да уж грех было бы отказываться!

– Везёт тебе, Эдик! А, может, ему будет нужен и саксофонист? Или певец? Ты уж узнай, не будь эгоистом!

– Я узнаю, – пообещал Эдуард. – Но вы тут без меня отыграйте сегодня вечером и завтра…

Подобные индивидуальные заказы случались и в прошлых поездках, потому руководитель согласно кивнул. В свою гостиницу Эдик вошёл с сумкой через плечо и чемоданчиком в руке – было всего лишь слегка за полдень. А через два часа из гостиницы вышел не Эдуард Охлопин, а Эдуардо Бетанкоурт – тёмные, почти чёрные волосы, франтоватые усики, красивый импортный костюм… Волосы Эдик совершенно профессионально покрасил себе сам, фальшивые усы всегда были у него среди реквизита, а костюм испанца сидел на нём, как влитой. Теперь он очень сильно походил на Бетанкоурта, – во всяком случае, для не слишком пристальных глаз. Эдик очень надеялся, что таких глаз ему не придётся встретить.

В Гаграх, в «Ориенталь» он вошёл непринуждённо, одной рукой придерживая сумку, в другой небрежно вертя ключи от номера. Кивнул дежурному за административной стойкой и с удовольствием увидел, что тот ему приветливо, как знакомому, улыбается. Войдя в комнату, сразу подошёл к окну, бросил взгляд на плотно лежащий на месте канализационный люк, коротко вздохнул, успокаиваясь. Заказал по телефону обед в номер, а потом вызвал такси и спокойно уехал в Адлер, в аэропорт – точно к своему самолёту.

А потом он летел в комфортабельном салоне первого класса из Москвы в Женеву и чувствовал себя мальчишкой, играющим в шпиона. Он с удовольствием выбирал себе блюда на ужин, заказывал напитки, заигрывал со стюардессой на смешанном испанско-немецком языке. Он, как казалось ему самому, веселился от души. И только когда стал сходить по трапу в аэропорту Коунтрен, вдруг сильно забилось сердце, а когда вошёл в ярко освещённый зал – подкосились ноги. «Боже мой! – подумал он в сильном волнении. – Неужели всё так легко прошло? Это же просто невероятно!» Сейчас, наконец-то позволив себе поверить и расслабиться, Эдуард испытал настоящий шок. Только теперь он осознал в полной мере: жизнь его внезапно и круто изменилась. Да что там изменилась! Начинается совершенно иная жизнь! Неизвестно, какой она будет, но всё же Эдик надеялся – отличной, богатой и весёлой! Он ведь так молод, ловок, умён, везуч! А мир, в котором он очутился, предоставляет предприимчивому человеку такой размах! Не в пример тому миру, который он покинул…

Два дня он прожил в небольшой гостинице, походил по городу, полюбовался Женевским озером. И принял окончательное решение – пора улетать в Америку! Во-первых, в Швейцарии ему просто нечего делать, в Соединённых же Штатах такому оборотистому парню, как он, дело найдётся. Во-вторых, нельзя долго жить под именем Бетанкоурта. А вдруг он ошибся, и испанца начнут разыскивать гораздо раньше? Интерпол, как он слышал, организация очень серьёзная! Значит, надо убираться подальше и менять фамилию. Опять же, в Штатах, наверное, это сделать будет просто – в такой огромной и многолюдной стране затеряться не трудно… В одном из городских туристических агентств он купил путёвку во Флориду, оформил все документы, и в один прекрасный день уже летел через океан в Соединённые Штаты. Единственно на что Эдуард не решился, так это получить в банке деньги Бетанкоурта. Приобретенная за годы картёжного промысла осторожность удержала его: нужно было ведь подделывать подпись, а на этом он мог погореть. «Нет, – решил Эдик, – нельзя рисковать всем, что так удачно сложилось! В конце концов, у меня наличных денег достаточно для стартового прыжка!» Впереди его ждала Америка – страна огромных возможностей…

Глава 12

Май в Швейцарии – это уже лето. По скверу вдоль набережной мимо Кости то и дело проносились на роликах подростки – в шортах и лёгких футболках, в многочисленных кафе столики уже были выставлены на улицы, за ними сидели люди. Костя отметил, что в его родном городе тоже появилось много открытых кафе, но там столики днём обычно пустовали, а вечерами оккупировались молодёжью. Здесь такой возрастной градации не было: парни и девушки пили пиво и напитки, люди среднего возраста – вино с закусками, старушки потягивали кофе… Облокотившись на парапет, молодой человек смотрел в сторону недалёкой пристани, на красивые стройные яхты. Он ничем не отличался от своих швейцарских ровесников – брюки, футболка и туфли были куплены два дня назад в местном магазине, и даже по-немецки он говорил свободно. Да, последние полгода он усиленно совершенствовал свой немецкий!

Костя был в Берне уже два дня. Фирма «Континенталь Стар» занимала небольшой, но отлично обустроенный офис в деловом квартале города. Собственно, это был двухэтажный особнячок между двумя высотными зданиями: красивая кованая ограда вокруг, полированная дверь с тонированными стёклами, жалюзи на окнах. Скромная добротность словно говорила о том, что фирма солидная, надёжная! Господин Лео Штрассель знал о приезде Константина, ждал его. В своём кабинете он самолично разлил в рюмочки коньяк, чокнулся «за встречу», и стал читать письмо Баркова. Костя знал, что дядя написал коротко, по-деловому: только то, что нужно сделать, не называя причины. Штрассель дважды перечитал, прежде чем поднял взгляд на молодого человека. Глаза его за чуть тонированными стёклами очков были холодновато пристальны.

– Понимает ли мой друг Вадим, что это очень непростая задача?

Костя вольготно расположился в кресле, смакуя коньяк маленькими глотками. Он выдержал взгляд, выдержал паузу, ответил коротко и весомо:

– Он понимает. Иначе не обратился бы к вам.

Штрассель встал и прошёлся по кабинету. Среднего роста, по-европейски подтянутый, в элегантном костюме, благородная седина на висках – респектабельный, вызывающий полное доверие вид. Костя чуть заметно усмехнулся: ему-то известно, какой хваткой обладает этот человек – бульдожьей! Ни за что не упустит выгоду! Теперь Штрассель нервничал, потому что хорошо знал: Баркову отказать нельзя! Слишком много тот знает о нём, да и общих, очень выгодных дел у них хватает.

– Леонид Григорьевич! – Костя допил последний глоток, поставил рюмочку, сунул в рот ломтик ананаса. – Да не волнуйтесь вы так! Вадим Сергеевич уверен – вы всё провернёте в лучшем виде! С вашим опытом, вашими связями…

Последнее слово Костя произнёс многозначительно: у Штрасселя были обширные связи не только в официальных финансовых кругах, но и в других – полулегальных, занимающихся сомнительными, но очень прибыльными операциями. Штрассель через плечо глянул на него, улыбнулся:

– Вы ещё очень наивный молодой человек, Костя, – сказал ласково и совершенно спокойно. – Никогда не стоит афишировать какие-то свои особенные знания… Лучше держать их при себе… Но вы правы: я, конечно, для господина Баркова его просьбу выполню. А что, он собирается перебраться жить в Америку? Но у него, насколько я знаю, и в швейцарских банках есть капитал? А, впрочем, денег никогда много не бывает, это так!

Костя неопределённо пожал плечами: пусть Штрассель думает, что хочет. Так даже лучше.

Теперь, гуляя по набережной реки Ааре, он испытывал труднообъяснимую словами смесь чувств. Радость и облегчение, восхищение самим собой и мальчишеское бахвальство. Были бы ролики, он стал бы на них и пустился бы наперегонки с местными подростками! Как он рисковал, когда, внезапно даже для самого себя, решился на такое серьёзное дело! И вот – награда и за риск, и за смекалку, и за выдержку! Отец порадуется и станет гордиться ним – уже совсем скоро! Штрассель, правда, попросил его два-три дня подождать.

– Поживите в Берне, отдохните, развлекитесь, – сказал он Косте. – Я постараюсь, но всё же не уверен… Могу не уложиться в указанный вами срок, уж очень он короток.

– Постарайтесь уложиться, – веско ответил ему Костя, хотя про себя подумал, что несколько дней задержки с переводом – это, в сущности, ерунда. Вадим, конечно, будет нервничать, но ведь всё сойдёт благополучно. На первый раз, как говорится, простится…

Вдруг Косте пришла в голову невероятная идея: а что, если слетать к Инге, на Гавайи? Поначалу он мотнул головой: «Нет, глупости!» Но сердце уже стучало возбуждённо. Почему бы и нет! Он страшно по ней соскучился, и у него есть два-три свободных дня! Было у него и ещё одно страстное желание: ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь своей удачей, увидеть обращённый на себя восторженный взгляд, услышать что-то вроде: «Ты невероятный парень, другого такого нет!» Да, да, очень хотелось хотя бы одному человеку рассказать обо всём, что он задумал и воплотил в жизнь. Рассказать Инге… Но мысли об этом Костя отгонял, не признавался самому себе в подобном желании.

Минут через пятнадцать колебаний и размышлений он решился: вперёд, на Гавайи! Риска не будет даже минимального: он полетит не по своему паспорту – совсем по другому документу! Ведь если произойдёт что-то непредвиденное, дядя легко установит, что Костя летал на Гавайи. Зачем же компрометировать себя и Ингу? Глупо! Здесь, в Берне, лежит и ждёт его другой паспорт. Ведь не даром же отец приготовил этот документ для него, Кости…

Это случилось когда они встретились второй раз, минувшей осенью, здесь, в Берне. Именно тогда отец и рассказал ему, чего конкретно Рудольф Портер и он сам ждут от Кости – какого именно подтверждения его деловых качеств.

– Настоящий бизнес, мой мальчик, это сплав предприимчивости, знаний, фантазии и смелости. А смелость в бизнесе – это умение перешагивать препятствия и ни о чём не жалеть. Ты, может, и не помнишь, а в моё время в Советском Союзе существовал такой пропагандистский ярлык: «акулы капитализма». Так вот, советские идеологи были совершенно правы: американские и западные бизнесмены – это именно «акулы». А сейчас, я думаю, и у вас так же: кто сумел заглотнуть побольше, в том числе и конкурентов, тот и плавает, где хочет! Таков мир больших денег. Хочешь жить в нём – становись «акулой».

Костя слушал отца, ловил его ироничную усмешку и плавные жесты, как заворожённый. Он готов был соглашаться с ним во всём. И потом: за месяц, который они не виделись, он и сам прикидывал, как именно он может доказать своё право стать партнёром таких людей? Вариант, предложенный отцом, тоже приходил ему в голову – без подробностей, конечно, а так, вообщем… Впрочем, отец тоже никаких деталей ему не разрабатывал, сказал:

– Задача ясна? Вот и покажи, достаточно ли у тебя сообразительности и фантазии, чтобы её осуществить! Сумма, как ты сам понимаешь, для Рудольфа невелика, но он очень не любит дармоедов и прилипал. Да, Рудольф не меценат, он – «акула». Рядом с собой терпит только достойных партнёров. Докажи это, твоё будущее обеспечено. А деньги эти он оставит тебе, как фундамент для роста…

После этого разговора отец привёл Константина в офис небольшой туристической фирмы. Здесь, в одной из комнат, стоял ряд железных ячеек, напомнивших Косте автоматические камеры хранения на вокзалах. Одну из них, оказывается, арендовал отец. Он набрал код, а потом ещё открыл дверцу специальным ключом, достал и подал Косте швейцарский паспорт на имя Герхарда Клаузера. «Что это?» – хотел спросить Костя, но тут же увидел свою фотографию. В первую встречу отец попросил его оставить ему фото на память, и они сделали снимок в моментальном фотоателье. Теперь этот снимок был вклеен в паспорт.

– Это твой паспорт, мой мальчик. В любой нужный тебе момент ты можешь стать швейцарским гражданином. Мало ли что может случиться в жизни! Пусть паспорт на всякий случай лежит здесь, в ячейке, а ключи от неё будут только у меня и тебя. Ты ведь говорил, что можешь легко приехать в Берн?

Ещё не совсем пришедший в себя Костя кивнул: он и в самом деле легко мог придумать предлог для поездки в Берн, слишком много банковских связей тянулось сюда. Он разглядывал паспорт, и сердце его всё больше наполнялось радостью. Только теперь он поверил, что отец в самом деле заботится о нём, любит его! И потом, сейчас он почувствовал себя по-настоящему свободным человеком… И вот теперь, почти полгода спустя, это ощущение свободы реально подтверждалось! Он, совершенно инкогнито, полетит на Гавайские острова по этому паспорту – швейцарец Герхард Клаузер. У него хватит неподконтрольных денег на билет туда, а обратно ему даст деньги Инга – уж от неё Вадим никогда не требует отчёта!

Он вылетел через несколько часов, этим же вечером. Мощный «Боинг» нёс Константина над Европой, в салоне бизнес-класса было полупусто, тихо, уютно. После ужина и кофе он взял себе немного коньяка и тоника. Можно было включить телевизор или музыку, но он не стал этого делать. Радостное, умиротворённое настроение просило чего-то иного, более созвучного ощущению скорых чудесных перемен в жизни. Костя стал смотреть в иллюминатор, на бесконечную цепочку светящихся огней внизу. Они то вытягивались в одну линию, то собирались в сверкающие скопления – иногда небольшие, а иногда просто огромные. Можно было в любую минуту нажать кнопку и получить информацию: над каким городом пролетает лайнер. Но Костя и этого не делал: он словно парил в мистико-романтическом полусне и не хотел его нарушать… Впрочем, где-то над Турцией он и в самом деле заснул – крепко, спокойно, в удобно откинутом кресле. И проспал до самой посадки в Дели, около восьми утра.

В делийском аэропорту Костя сразу почувствовал, что он – в иной части света. Пока самолёт заправлялся и проходил технический контроль, их, пассажиров, привезли в ресторан при терминале – транзитном зале ожидания. Здесь слышалась самая разная речь, попадалось много азиатских лиц – китайцев, японцев, мелькали белые индусские и цветные индонезийские одежды, чалмы… В меню тоже ощущалась восточная кухня. Он сидел на втором ярусе терминала, в кафе, где их кормили по специальным бесплатным талонам, и думал об Инге – она была уже так близка! О том, что они с Ингой давно и ловко обманывают Вадима.

Он продолжал думать об этом уже вновь поднявшись в воздух: думать о себе, о своём дяде и о его жене – об Инге. Впервые Костя увидел её на банкете, устроенном Вадимом в честь своего обручения с Ингой. И сразу же влюбился в неё! Иначе и быть не могло: эффектная женщина со стройной и, одновременно, сексапильной фигурой, уверенной походкой, независимым оценивающим взглядом, великолепными волосами, отливающими естественной, глубокой, как ночь, синевой, и таким волнующим смехом, что кружилась голова… Она была всего лишь на три года старше Кости, и он стал с ней держаться, как с ровесницей – просто, по-дружески. Скоро Инга стала женой Вадима, а Костя – самым близким родственником, самым верным другом, доверенным лицом и просто незаменимым человеком. Он обхаживал её тонко и ненавязчиво. Инга была опытным человеком в отношениях с мужчинами, но всё же какое-то время не догадывалась о его чувствах. А потом, в один прекрасный момент, обнаружила, что настолько привыкла к его постоянному присутствию, остротам, взглядам, знакам внимания… И когда однажды Вадим, занятый срочной работой, попросил племянника отвезти свою жену на машине в столицу, где открывался кинофестиваль, Инга не устояла. Уже в пути, в салоне автомобиля, в придорожных ресторанах, где они останавливались перекусить, между ними возникла особая атмосфера предощущения близости – в быстрых взглядах, мгновенных прикосновениях рук, многозначительном молчании, понимании друг друга с полуслова.

Костя хорошо знал о своей внешней привлекательности и особом обаянии, был высокого мнения о своём ироничном уме. Теперь, когда он познакомился с отцом, он сразу понял – откуда всё это у него. Наверное, отец тоже был неотразимым сердцеедом!..

Та неделя, которую они провели с Ингой на кинофестивале, была великолепна. Они занимали в гостинице два разных номера, но жили в одном – у неё. Сразу же, как приехали, поселились, распаковали вещи, Костя – после душа, в свежем костюме, – постучал к Инге в номер. Шагнул за ней, уже зная, что произойдёт: возбуждение, которое всё нарастало и нарастало в дороге, просто не могло не выплеснуться. Гостиница, комфортабельный номер, они вдвоём… Когда Костя положил руку на бедро молодой женщине, она вздрогнула так, словно их обоих ударило электрическим разрядом. Через минуту, лихорадочно стянув с себя одежду, они были уже в постели. Идя к Инге, Костя представлял, как медленно, сладострастно он будет расстёгивать её пуговицы и застёжки, водить пальцем по коже… Они же повели себя, как подростки – задыхались от нетерпения, торопились! Но зато потом, придя в себя и отдохнув, и Костя, и Инга насладились близостью как страстные и опытные любовники. Она, конечно же, знала толк в любовных играх, Костя – тем более. Он давно уже пользовался услугами высокооплачиваемых девушек из трёх элитных секс-салонов, и потому – не сомневался в этом, – был великолепным любовником.

…Самолёт летел ровно, движение почти не ощущалось. Мерное гудение моторов не раздражало – наоборот, обволакивало спокойствием, расслабляло. Костя, успев до посадки в Токио хорошо выспаться, чувствовал себя бодро. Стюардесса принесла ему коньяк, кофе, нарезанные ломтиками фрукты. Отхлёбывая маленькие глотки, он смотрел в иллюминатор. Небо было безоблачным, и он видел внизу бесконечный океан – серую, чуть рябящую гладь. И почему-то не мог оторвать взгляд: океан завораживал своим монотонным нескончаемым движением, огромностью и той невероятной глубиной, которая всего лишь угадывалась, но от этой догадки начинало болеть сердце! Океан навевал воспоминания и мечты. Те и другие были связаны с Ингой.

Их связь первые месяца три развивалась бурно, стремительно, страстно. Странно, что никто об этом не догадывается, но они, как могли, старались конспирироваться. Костя давно жил отдельно от матери: беспокоиться о сыне у неё не было никаких причин, и она полностью посвятила себя интересам нового мужа – садовода-любителя. У Кости же была своя квартира, туда и приезжала Инга. Но потом она стала находить предлоги появляться у Кости всё реже и реже, он же, наоборот, искал этих встреч. Длинноногие красавицы из салонов его не утешали – они давали радость только телу, да и то – на несколько минут. Впрочем, в красоте и искусстве любви Инга им не уступала, но она была ему не только любовницей: и другом, и сестрой, и компаньоном – с ней он мог обсуждать свои планы, говорить о самом сокровенном, просто быть самим собой. Костя и не заметил, как эта женщина стала частицей его самого. И только когда она резко порвала с ним, он понял, как нужна ему Инга. А она и в самом деле однажды просто оборвала их связь. Долго не приходила к нему, а когда он, истосковавшись, стал неосторожен, пришла и сказала:

– Я, Костик, люблю Вадима. И не хочу его терять. Ты, надеюсь, тоже не хочешь ссориться с ним, так ведь? Наверное, наша связь была нужна. Может быть, без этого я не поняла бы, как люблю мужа. Так что я тебе, дорогой, благодарна. Мне с тобой было всегда очень хорошо, но больше встречаться мы не будем. Ты понял?

Он, конечно, понял: она боится потерять Вадима. Ещё бы: так богат, так влюблён в неё, готов выполнять любую прихоть, и не просто готов – может всё себе позволить… Слова Инги о любви к Вадиму Костя пропустил мимо ушей – надо же было ей что-то сказать в своё оправдание! И ещё в одном она права: ему тоже нельзя терять расположения дяди, ведь Вадим легко может смешать его с дерьмом!

И всё же Костя надеялся, что хотя бы изредка они с Ингой будут встречаться. Но нет, она успешно делала вид, что не понимает его намёки. Прошло полгода, а он, вместо того чтобы забыть её, тосковал всё сильнее! Пытался, конечно, утешиться – возможностей к этому хоть отбавляй, – но не мог. Но теперь – Костя в этом не сомневался, – всё будет по-другому! Теперь его мечты – не просто воображение и планы, они уже осуществляются. Пройдёт совсем немного времени, и он, Костя, будет по-настоящему богат и независим. Рудольф Портер и отец возьмут его в компаньоны, и первый его миллион быстро умножится во много раз! Тогда Инга будет с ним, уедет с ним за границу! Нет, она не может любить Вадима, она любит его, Костю! И должна обо всём, что происходит, узнать уже сейчас – быть готовой к перемене жизни. Ведь теперь события станут развиваться стремительно… Только такая великолепная женщина, как Инга, должна быть рядом с ним! И она не устоит, особенно когда узнает о главной Костиной мечте…

Костя вздрогнул и почти приник лицом к иллюминатору. В океане, впереди, он увидел остров – первый остров в пустом водном пространстве за всё время полёта! И именно в тот самый момент, когда он подумал о своей мечте! Это – знак свыше! Ведь мечта эта – о своём собственном острове. С того момента, когда отец рассказал ему о личном острове Рудольфа Портера, Костя заболел желанием иметь такой же. Он уже представлял себе этот будущий остров-государство в самых мелких деталях. И теперь, глядя на плавающий в серых волнах маленький зелёный островок, он думал: где-то здесь, в Тихом океане, левее от трассы самолёта, есть архипелаг Кермадек, а в нём – остров миллиардера Руди Портера. Что ж, пусть! Пройдёт немного времени, и у него, Константина Охлопина, тоже будет свой остров – своё королевство. И королева Инга…

Глава 13

Вот уже почти час Костя не отрывался от иллюминатора. Тихий океан перестал быть пустынным: внизу, на серой глади то и дело возникали зелёные клумбы островов, вокруг которых даже с такой высоты различались белопенные пояса прибоя. Стюардесса только объявила, что они подлетают к Гавайскому архипелагу, как лайнер вошёл в облака. Но вот он быстро и плавно стал снижаться, и вдруг перед взглядами пассажиров возникли окутанные дымкой скалы в окружении яркой зелени, тёмно-синие капли водоёмов, извилистый жёлтый берег, белые стены города. Возглас восхищения вырвался, казалось, одновременно у всех.

– Остров Оаху! – воскликнул ближайший сосед Константина. – А вот это – Даймонд Хед! Она похожа на льва, не так ли?

Костя понял, что он говорит о возвышающейся внизу горе. «Алмазная Голова» – перевёл он мысленно. В этот момент самолёт сделал разворот и стал заходить на посадку в аэропорту Гонолулу. Стюардесса объявила, что за бортом прекрасная погода, назвала время. И Костя ещё раз поразился: оставалось всё так же восемь часов вечера того самого дня! Словно не летел он пол суток, не пересёк половину земного шара!

Такси неторопливо лавировало в потоке машин по улицам Гонолулу. Было ещё светло, но повсюду ярко горела иллюминация – рекламы, витрины магазинов, бары, казино… Таксист, по всей видимости китаец, ещё в аэропорту спросил «господина» – бывал ли он уже в Гонолулу? И теперь по пути охотно, на неплохом английском языке, рассказывал Косте обо всём, что мелькало за окном. Так что Костя знал, что они ехали по главной артерии города – Кинг-стрит, что проехали мимо старого королевского дворца, мимо красивого здания суда, свернули на улицу Калакауа… Улицы были многолюдны, мелькали лица разных национальностей и рас, яркие одежды. Такси остановилось у отеля «Ройял Гавайян» – одной из лучших и старинных гостиниц Гонолулу, словоохотливый китаец распахнул перед Костей дверцу и долго кланялся ему вслед, получив пятидолларовую бумажку.

В широком прохладном вестибюле Костя подошёл прямо к портье, спросил по-английски, в каком номере остановилась госпожа «Инга Барков» и узнал, что сейчас она как раз у себя. Он отказался от провожатого, сам пошёл к широкой лестнице на второй этаж мимо стеклянных витрин устроенных здесь магазинов – цветочного, ювелирного, парфюмерного. Он постучал в дверь номера особой дробью: ещё не так давно это был его и Инги кодовый, тайный знак. Дверь распахнулась стремительно.

– Костя! – воскликнула Инга изумлённо. – Вот это неожиданность! – Но тут же в её взгляде появилась тревога: – Что-то случилось? Тебя прислал Вадим?

Она была в платье фантастически-ярких разводов и такого прозрачного шёлка, что её загорелая фигура казалась совершенно доступна взору. Костя легко обхватил её за талию, шагнул вперёд, закрывая за собой двери.

– Глупенькая, – потянулся губами к её щеке. – Если бы что-то случилось, Видим бы тебе просто позвонил… Я примчался сюда к тебе! Страшно соскучился! Он ничего об этом не знает…

Инга отстранилась, но лишь слегка. Она не отрываясь смотрела на Костю, и выражение её лица медленно менялось. Тревога сменилась недоверчивым удивлением, потом зрачки её дрогнули, потеплели, она радостно улыбнулась.

– Ко мне? Просто так? Ах, Костик, да ты просто авантюрист!

Её ладонь тыльной стороной легонько коснулась его щеки, погладила. И Костя, мгновенно задохнувшись от волнующего, хорошо знакомого запаха её духов и кремов, поймал губами тонкие пальцы женщины. Инга вздрогнула, и в тот же миг он прижал её к себе, и она не стала сопротивляться. Она ощутила странное смятение в чувствах: тело напряглось – оно вспомнило Костины ласки, сердце наполнялось благодарностью – он прилетел к ней на край света, а разум сопротивлялся, уговаривал её не торопиться, всё оценить здраво! В самом деле, Инга хорошо изучила Костю – он был очень рациональным и достаточно циничным человеком. Да, она понимала, что он сильно в неё влюблён, но знала и подоплёку этой влюблённости – зависть, тайное соперничество с Вадимом. И потом, не надо забывать, что «край света», куда он примчался за ней, – воистину райский уголок! И всё же, всё же… Она уже поняла, что уступит Косте, хочет уступить! У себя дома она ни за что бы не возобновила их связь. Но здесь – иное дело! Как бы хорошо не было ей на Оаху, родное лицо, глаза, смотрящие на неё с обожанием… Он прилетел сюда к ней и только к ней!

Костя знал толк в обращении с женщинами, а уж с Ингой – тем более. Он не стал форсировать события, позволил ей налить в бокалы вина, медленно пил, не сводя с неё глаз, чувствуя, как всё больше намагничивается воздух между ними. А потом предложил:

– Поедем, развлечёмся куда-нибудь! Ты ведь знаешь, где здесь бывает интересно? Покажи новичку гавайскую прелесть, я ведь здесь впервые.

– Пойдём, покажу! – Инга радостно вскочила. – Это и правда необыкновенно! Тебе очень понравится, вот увидишь!

Она не стала переодеваться, только надела лёгкие местные сандалии – словно сплетённые из коры деревьев и ярко раскрашенные. Они вышли из гостиницы, не стали брать машину – Инга вела его за руку по улицам. На его вопрос отвечала только одно:

– Сейчас сам увидишь!

И смеялась, качая головой.

Косте уже было интересно. По улицам мчался поток автомобилей, как и в любой европейской столице, и улицы были так же ярко освещены, но над городом как бы нависали необычные горы – пурпурно-золотые в лучах заходящего солнца. И там, в той стороне, куда не проникал электрический свет, словно бы чудилась глубина приближающейся тропической ночи. Красивые изгороди вокруг особняков – деревянные и кованые, – были увиты стеблями с крупными цветами: белыми, бледно-розовыми, алыми. Костя уловил необычный аромат, и Инга сказала, что это пахнут цветущие имбирь и плюмерия. Потом она показала ему огромную смоковницу:

– Этому дереву, говорят, уже больше двухсот лет!

Они свернули на боковую улицу – попроще, победнее, но ещё более многолюдную. Здесь магазины больше напоминали лавки: распахнутые двери, выставленные на улицу прилавки. На одних разложены товары, на других – дымящаяся еда, которую готовят тут же, на жаровнях. Голоса, необычные по мелодике, с резкими перепадами нот, громкий смех, крики.

– Здесь, наверное, сборище всех азиатских наций, – восхищённо поцокал языком Костя. – Гляди-ка, прямо как обезьянка!

Мальчишка-малаец в красных купальных трусиках сидел на кокосовой пальме, на длинной верёвке он опустил вниз сетку с кокосами, и кричал прохожим, явно предлагая купить плоды. Из открытой двери какого-то кафе доносилась томительно-красивая мелодия.

– Слышишь, Костик! – Инга на минутку остановилась. – Как мне она нравится! Это «Роза южных морей», её тут уже много десятилетий поют, играют… Подожди, мы скоро придём!

И вдруг как-то сразу они очутились на пляже. Под светом множества разноцветных фонариков золотилась широкая полоса песка, пенилась белая линия прибоя, мерно ударяя о берег. И, наверное, десятка два гавайских гитар вызванивали три-четыре разных мелодии, которые невероятным образом всё равно сливались в одну. На мгновение Костя застыл, очарованный: множество людей танцевали на пляже под эту музыку. Кто-то был завёрнут в яркие ткани, на ком-то – только юбочка из листьев, некоторые – в брюках и рубахах с коротким рукавом. Но все – одинаково веселы, раскованы. Время от времени одни танцоры выходили из круга, другие, появляясь из ближайших улочек, сходу вступали в бесконечный танец. А над всем этим весельем колыхались, размахивая хвостами, кивая головами и сверкая фосфористическими глазами бумажные змеи-драконы…

– Здесь каждый вечер карнавал, для туристов, конечно, – объяснила Инга. Она уже нетерпеливо приплясывала на месте. – Это пляжи Вайкики – одни из самых знаменитых в мире, слыхал? Они далеко тянутся вдоль береговой полосы, а эта их часть – для людей попроще. Завтра посмотришь элитарные места… Но мне здесь очень нравится! Пошли танцевать!

Она потянула Костю за руку, и они тут же очутились в самом эпицентре этого непрекращающегося танца. Через несколько минут Костя уже не владел своим телом – им управлял невероятный, одновременно зажигательный и томный ритм, а ещё – тягучий звон гавайских гитар. Он не мог оторвать взгляд от Инги: высокая, гибкая, смуглая, с миндалевидными карими глазами, блестящими от азарта и отблеска огней, – она очень походила на женщину Гавайских островов. Её чёрные волосы были ровно острижены на уровне плеч, и это, да ещё лёгкое яркое платье делали сходство поразительным – она словно сошла с одной из картин Гогена…

Костя не заметил, сколько прошло времени до тех пор, когда они, смеясь и глубоко дыша, вышли наконец из круга танцующих. Сели прямо на песок, совсем близко от полосы прибоя, тут же к ним подбежали продавцы напитков и местных лакомств…

– Знаешь, мне всегда ужасно нравились гавайские гитары. – Костя говорил и гладил ладонью обнажённое плечо женщины. – Я ещё мальчишкой был… У нас во дворе один парень хорошо играл на гитаре. У него была обыкновенная старенькая шестиструнка, и однажды он нам, пацанам, сказал: «Хотите, покажу гавайскую гитару?» Достал финку, открыл её и лезвие подсунул под струны. А потом дёрнул одну струну и одновременно повёл лезвием – получился такой необыкновенный звук… Тонкий, дребезжащий и длинный: «Вау-у-у-у!». У меня аж дыхание перехватило – так понравилось. Вот с тех пор я и мечтал услыхать настоящую гавайскую гитару. Слышал, конечно: в кабаках, на концертах. Но вот это! – Костя махнул рукой в сторону карнавала. – Это просто фантастика!

Взявшись за руки, они пошли вдоль берега, и внезапно очутились почти в полной темноте.

– Здесь всегда так, – сказала Инга. – Светло – и почти сразу тьма. Сумерки такие короткие, что не успеваешь их заметить. Но и это ненадолго: подожди, сейчас взойдёт луна!

– Ты здесь первый раз, а знаешь всё так, словно местный житель!

– А я за две недели и правда стала чувствовать себя настоящей «камааина» – местным жителем. В этот чудесный остров невозможно не влюбиться! И потом – разве я не похожа на гавайянку?

– Очень похожа, – прошептал Костя, ведя губами по её обнажённому смуглому и горячему плечу, вниз – к груди…

Инга, подчиняясь, сильно прижалась к нему, но потом со смехом отстранилась.

– А ты – «хаоли» – белый, как здесь называют европейцев. А вот и луна, смотри!

Луна появилась тоже неожиданно – большая и яркая. Небо вокруг неё казалось пурпурным, в этом освещении чётко проступили силуэты высоких кокосовых пальм, вновь обозначилась белая линия прибоя. У Кости захватило дух от красоты, и тут же нахлынуло почти неуправляемое желание прямо здесь, сейчас упасть рядом с Ингой на этот шелковистый песок, войти в неё – без слов, без игры, сразу, сильно!.. Он только думал об этом, представлял, а его ладони уже сжимали бёдра женщины, гладили их сквозь тонкую материю. Но она, ласково перебирая его волосы, проговорила тихо и тоже взволнованно:

– Нет, милый, погоди! Здесь всё-таки люди!

Костя оглянулся: недалеко на песке расположилась компания, кто-то плескался в пенном прибое. Не сговариваясь, они быстро вернулись к карнавалу – там рядом парковались такси. Взяв машину, Костя и Инга помчались к отелю. Нетерпение, сжигавшее их, казалось невыносимым, но когда они подъехали к «Ройял Гавайян» и поднялись в номер, лихорадочное состояние схлынуло. Медленно, наслаждаясь от каждого прикосновения, они раздевали, ласкали друг друга, приближая и, в то же время, оттягивая миг полного слияния. Инга извивалась и стонала под его сильным и умелым торсом, вскрикивала, откидываясь назад, как амазонка во время верховой скачки, скользила, словно змея, смуглым телом по его распластанному телу…

Потом он лежал, раскинувшись и тяжело дыша, а она, что-то невнятно шепча, почти невесомыми прикосновениями губ нежно и благодарно целовала его плечи, грудь… Костя блаженствовал! Он так любил доставлять удовольствие женщине! Нет, это не точно: он любил видеть блаженство на лице женщины и понимать – до этого состояния её довёл он! Он – великолепный любовник, он умеет это делать лучше всех! Если бы кто-нибудь Костю спросил: «Ты любишь доставлять женщине наслаждение ради неё или ради себя?», он честно бы ответил: «Ради себя!» Да, он так любил слышать страстные стоны женщины, но думал всегда в такие моменты о себе – единственном и неповторимом… Впрочем, никто подобный вопрос никогда не догадался бы ему задать.

С Ингой, однако, у Кости было немного по-другому – и раньше, и особенно сейчас, в этой чудесной комнате с распахнутыми окнами, где колышутся от предутреннего ветерка занавески и слышится мерный рокот близкого океана. С этой единственной женщиной он испытывал не только физическую, но и душевную близость, её радость и наслаждение как бы сливались с его чувствами. Это было сильное и приятное ощущение. И, уже не первый раз за эту ночь, сжимая её содрогающееся тело в объятиях, он с радостью повторял сам себе: «Она моя! Теперь она навсегда будет моей!»

Глава 14

Утром они завтракали на большой открытой веранде. Странно, но большинство постояльцев отеля сидели за столиками в ресторанном зале. Но Инга сказала:

– Мы пойдём на «ланаи», – и засмеялась. – Так здесь называют террасу.

На террасе многие столики пустовали. Двое слуг, по виду китайцев, расставляли в подвесные горшочки с землёй свежие цветы, подвязывали их к бамбуковым палочкам. На нежных лепестках блестела влага, они издавали тонкий аромат. Впереди, не заслоняемый никакими крупными строениями, виднелся океан. Костя, усаживаясь следом за Ингой за столик, не удержался, воскликнул:

– Как всё-таки здесь чудесно! Я бы мог здесь жить годами!

И подумал: «А что! Если захочу – так и будет! Уже скоро… Вместе с ней…»

Они оба чувствовали себя прекрасно, болтали и смеялись – молодые, красивые. Костя, с его привычкой смотреть на себя как бы со стороны, просто не мог скрыть восхищения: они были такой прекрасной парой! Даже то, что вечером ему нужно было улетать, не омрачало его настроения. Там, в Берне, он сделает всё, что нужно для своего сказочно прекрасного будущего! Для того, чтобы эта женщина всегда была рядом, чтобы он мог сам ездить с ней на Гавайи когда вздумается, и не только на Гавайи… Да, к тому же, впереди ещё долгий день рядом с Ингой: она уже сказала, что после завтрака их ждёт респектабельный пляж Вайкики.

Море катило к берегу медленные плавные волны, от которых, если долго на них смотреть, кружилась голова. Потом, у самого берега, волна закручивалась белопенной полосой и накатывала с тихим шипением на белоснежный песок. Чуть в стороне поднималась красивая гора – потухший вулкан, который назывался Алмазной Головой. Был разгар дня – самое время купания на Вайкики. По тротуарам вдоль пляжа ходило множество хорошеньких, стройных и загорелых девушек в ярких купальниках. Но Костя поглядывал на них исключительно для того, чтоб потом перевести глаза на Ингу и с новым восторгом вновь и вновь убеждаться: она самая красивая, самая стройная! Она лежала на большом купальном полотенце, а он, сидя рядом, водил рукой по её горячему, смуглому и упругому бедру… А потом Инга повела его к небольшому причалу. Сюда, почти каждые пять минут, приплывали и отсюда отплывали лёгкие лодки-беседки.

– Это «цветочная лодка», – объяснила Инга. – Мне рассказывали, что это – древняя китайская традиция. Такие лодки в старину были чем-то вроде домов свидания. Но то были целые плавучие домики. Эти поскромнее, но очень милые.

Широкая палуба лодки находилась прямо вровень с причалом, ближе к корме высилась беседка, настолько плотно обвитая цветущими гирляндами, что была непроницаема для глаза. Они отворили дверь – зазвенел колокольчик, – и очутились в маленькой прелестной комнате, устланной циновками, украшенной бумажными фонариками и китайскими гравюрами на шелку. Лодка отчалила и неспешно поплыла вдоль береговой полосы, уютно покачиваясь на волнах. Костя и Инга оказались совершенно изолированными от двух сидящих на вёслах гребцов. Молча, глядя друг другу в глаза, они опустились на циновки – их тела, переполненные солнцем, ароматами и ритмами острова Оаху, хотели только одного! Костя успел лишь прошептать:

– Господи, какой одуряющий запах у твоего тела!

А Инга, уже скользя губами по его груди, с коротким, похожим на всхлип смешком ответила:

– Нет, милый, это пахнут цветы… Поинчиана…

Наверное, гребцы привыкли к тому, что «цветочные лодки», по старинному обычаю, всё-таки чаще всего служили местом интимных свиданий. Спокойно и меланхолично два гавайянца, мускулистые и обнажённые по пояс, вскидывали и опускали вёсла, словно не слышали вскриков и стонов, смеха и незнакомой речи из беседки. Потом дверь приоткрылась, и женщина показала им жестами, что пора поворачивать обратно. Они также невозмутимо развернули лодку.

Инга и Костя полулежали на циновках, тянули по очереди через трубочку из пакета манговый сок. Пробиваясь сквозь цветочные гирлянды, солнце причудливо расцвечивало комнату пятнами и полосами. Она положила голову на его плечо, и Костя чувствовал, как, вместе с запахом её волос, входит в него необыкновенное чувство совершенной близости. Словно эта женщина – совсем другой человек! – это тоже он. Не просто часть его – он сам! Никогда в жизни не испытывал Константин ничего подобного. Существовали люди, которые его любили, к некоторым он и сам был привязан. Теперь он узнал отца, восхищался им, может даже любил… Но это всё другое, другое! Инга – совершенно необыкновенная женщина, – растворилась в нём! Или он в ней? Какая разница! Главное, они – одно целое! И так должно быть всегда!

Он нежно взял в ладони лицо Инги и, глядя в её смеющиеся глаза, сказал:

– Скоро, очень скоро мы будем вместе. Только ты и я!

Она, потянув из трубочки сок, насмешливо-ласково хохотнула:

– Ты так торжественен, Костик! Словно хочешь мне открыть великую тайну!

– Вот видишь! – Он обхватил её руками, крепко прижал к себе. – Ты понимаешь меня с полуслова! Я и правда расскажу тебе тайну. Я скоро буду богат, очень богат! Но главное – передо мной откроются такие возможности… Перед нами с тобой! Ты даже не подозреваешь… Слушай же!

Он стал рассказывать ей: всё – начиная со встречи в Вене с отцом, о Рудольфе Портере, о предложении отца доказать свою пригодность стать их партнёром, и о том, какую великолепную комбинацию придумал он, чтобы заполучить деньги – свой стартовый капитал… Инга всё также полусидела, опираясь плечами на стену беседки, её волосы переплелись с листьями и цветами гирлянд. У Кости перехватывало дух: и от необыкновенной красоты этой женщины, и от собственного рассказа – он вновь и вновь переживал чувство триумфатора. Ему так хотелось, чтоб Инга оценила его необыкновенную фантазию, настоящий талант предприимчивости, его рискованную смелость.

– Ты представляешь, дорогая, Вадим попался на мою выдумку! Да и как он мог не поверить – я так всё круто завернул! Теперь он сам горит желанием поскорее выложить миллион зелёных! Впрочем, мне не привыкать водить его за нос – с твоей помощью! Так ведь?

Он, счастливый, нагнулся и поцеловал Ингу, даже не заметив, что её дрогнувшие губы не раскрылись ему навстречу, остались крепко сжатыми. В это время лодка мягко ткнулась о причал, и Костя вскочил на ноги, протягивая женщине руку. Но Инга осталась неподвижно сидеть, смотрела на него, чуть вскинув подбородок. В её глазах переливались странные, глубинные блики – словно накаты волн. Но вот она легко встала, не опираясь на руку Кости, распахнула дверь беседки. Но прежде чем ступить на причал, она оглянулась и спросила, очень спокойно и чётко:

– За что ты, Костя, так ненавидишь Вадима?

Глава 15

Никогда в жизни Инга не испытывала такого сильного стыда и ненависти к себе. Много разных неприятных вещей приходилось ей переносить, не раз поступать… как бы это выразиться? – аморально. Неоднократно идти против совести и против собственных желаний, а иногда наоборот: отдаваться чувству вопреки разуму. Но предательницей ей пришлось стать впервые, причём дважды предательницей! Господи, как же это омерзительно!

За свою прежнюю связь с Костей ей и раньше бывало немного стыдно, но лишь чуть-чуть. Образ жизни, который она вела, допускал подобные вещи. И потом: она ведь оборвала это, и кроме как с Костей, ни с кем Вадиму не изменяла. То, что вчера не удержалась, поддалась очарованию этого невероятно обаятельного парня, за это тоже себя не казнила – до последнего момента. Убедила себя, что имеет право на небольшое развлечение: сколько уже времени на Гавайях – и всё одна! А здесь магнетизм страсти так и разлит в воздухе, в тягучих гавайских ритмах, в пьянящих запахах!.. И потом: изменить мужу с тем, с кем уже однажды изменяла – это как будто бы даже и не изменить… Во всём этом Инга легко убедила себя и совершенно не переживала с самого момента появления Кости в её номере. Но несколько минут назад её словно плетью стегнуло – стыд и брезгливость перехватили дыхание. Теперь они катили на такси в отель, сидели молча. Она не видела, каким странным взглядом Константин поглядывает на неё. Она думала о своём…

Очень рано, наверное лет в двенадцать-тринадцать, Инга поняла сразу две вещи. Первое – она очень красивая девочка. А быть красивой, это не только с удовольствием крутиться перед зеркалом или слышать, как на школьном вечере родители в зале аплодируют и говорят друг другу: «Что за прелесть эта девчушка, само очарование!» Приятно, конечно, но это ерунда! Главное то, что ты нравишься мальчикам и даже взрослым парням. Мальчишки-одноклассники, дурачки, умели только толкаться, забрасывать снежками, вырывать из рук портфель. Зато некоторые ребята из старших классов пропускали её без очереди в школьной столовой, решали ей задачки по физике и алгебре, приходили в спортивный зал, якобы потренироваться, как раз тогда, когда там занималась секция баскетбола, куда ходила Инга. Несколько десятиклассников обязательно прохаживались во время перемены по её этажу, поджидали на крыльце после занятий, и потому глупые мальчишки, выражающие свои чувства тычками, скоро оставили девочку в покое – рядом всегда оказывался солидный защитник. Кто-то из девочек, конечно, завидовал ей, но Ингу это не волновало. Две её близкие подружки, простенькие и незаметные, жили её чувствами, переживали все её приключения. А летом, когда Инга отдыхала в пионерском лагере, в неё даже влюбился пионервожатый – студент педагогического института. Красивый молодой человек, совершенно взрослый – ему, наверное, было уже целых двадцать лет! Он сделал так, чтоб Ингу выбрали председателем отряда. Потому часто, во время дневного сна, он разрешал ей не спать, уводил в красный уголок, где они решали какие-то важные отрядные дела. Причём изо всех сил старался быть серьёзным и деловым. Но однажды там, в красном уголке, он её поцеловал. Инга совсем не испугалась, когда его губы ткнулись ей в щёку. Она подняла лицо, улыбнулась, и он прижался губами к её приоткрытым губам. Её очень понравилось, но парень вдруг почему-то тихо застонал, быстро отстранился и вышел из комнаты. Больше он её не целовал, хотя ей очень хотелось, и даже старался не оставаться с ней наедине. Однако сам приносил Инге добавку в столовой, в походах забирал у неё рюкзак, в конкурсах ставил ей самые высокие оценки. А однажды случайно она узнала, что он, после отбоя, до поздней ночи сидит на лавочке под окнами именно той палаты, где спит она… Впрочем, до конца лагерного заезда красивый пионервожатый не доработал – его отозвали. Ребята, от которых ничего не скроешь, сразу же прознали, что это из-за того, что он был влюблён в Ингу: кто-то узнал, догадался, донёс руководству… Девочка поначалу переживала, что у студента будет плохая оценка за педагогическую практику. Но очень скоро она о нём забыла.

С ощущением своей красоты и власти над мальчиками забрезжила перед Ингой и другая догадка: вся её будущая жизнь может быть совершенно особенной – весёлой, беззаботной, богатой! Сначала это было что-то вроде грёз и фантазий. Но девочка быстро взрослела, и к шестнадцати годам эфимерные мечтания обрели совершенно реальное и очень практическое воплощение. То есть, появилась цель – встретить и привязать к себе накрепко такого мужчину, который сумеет сделать её жизнь сказкой. Умом природа также не обделила Ингу. Девушка очень хорошо понимала: надеяться только на красоту не стоит. Пример у неё был перед глазами – её мать. Виолетта Витальевна пела в городском оперном театре, правда не солировала, а в хоре. Когда она в незнакомой компании говорила, что работает в оперном, все сразу предполагали, что она балерина. Стройная, грациозная, необыкновенно очаровательная, она, казалось, должна блистать на сцене. Возможно, так и случилось бы, продолжи мать учёбу в консерватории после окончания музыкального училища. Её, как одну из наиболее способных выпускниц, пригласили в труппу оперного театра. Это было лестно, интересно, и Виолетта пошла работать, уверенная в том, что через год, уже с рекомендацией театра, поступит в консерваторию. Однако не прошло и месяца, как она уже была беззаветно влюблена и так же страстно любима.

Отец Инги был в то время скрипачом в театральном оркестре. Он, как раз, год как окончил консерваторию, дважды становился лауреатом престижных международных конкурсов, признавался талантливым, перспективным. Солировал в оркестре, выступал и с сольными концертами. Весёлый, доброжелательный, остроумный Игорёк Матвеев – будущее светило на мировом музыкальном небосводе… Инга помнила отца и добрым, и остроумным. Но чаще – с полупьяной улыбкой и заплетающимся языком, с мгновенным уходом в сон на диване, прямо в одежде… Глядя на жизнь своей мамы, Инга рано поняла: любить и быть счастливой – это разные вещи. Виолетта Витальевна любила мужа, даже презирая, даже ненавидя порой, всё равно любила. Но если и была с ним счастлива, то, может быть, первые год-два. А потом просто положила жизнь и судьбу на алтарь служения человеку – очень неплохому, но совершенно её не достойному.

Она до преклонных лет оставалась красавицей – с гордой осанкой, миндалевидными глазами на матовом лице, обрамлённом чуть волнистыми тёмными волосами. Как-то она говорила дочери, что корни её старинного дворянского рода идут из Индии. Видимо, индийская кровь настолько сильна, что проявляется во внешности даже отдалённых поколений… В Виолетту Витальевну влюблялись мужчины, и очень сильно. Инга, например, и сама знала про одного поклонника матери – высокопоставленный офицер, который сейчас возглавляет военное министерство. Он овдовел, когда ещё служил в их городе, а, познакомившись с артисткой, умолял её уйти к нему, стать его женой. Говорил: «Моя Наталочка и твоя Инга ровесницы. Станут подружками, сёстрами! А я буду любить их одинаково, ты никогда не заметишь разницы, не упрекнёшь меня!»

– Но как же я могла оставить Игорька! – говорила мама, рассказывая уже взрослой Инге эту историю. – Он такой хороший и такой беспомощный! Он без меня пропадёт…

А Инга смотрела на заснувшего отца – газета, которую он пытался читать, свалилась на пол у дивана, – и чувствовала чуть ли не осязаемо, как в сердце переплетаются злость и жалость, а ещё – обида на мать. Ведь могла же, могла она переменить не только свою, и жизнь дочери! Что же это за любовь такая, зачем она нужна! Вон генерал этот мелькает в телевизионных программах, а рядом с ним его вторая жена – пышнотелая крашенная блондинка. Наверное, после отказа Виолетты, он подсознательно выбрал женщину – полную её противоположность.

Нет, нет, Инга теперь точно знала: быть красавицей – очень мало для того, чтобы стать счастливой. Нужно иметь определённые взгляды на жизнь и определённый характер. Это не просто, если от матери и от отца, да и от более отдалённых предков ты унаследовала чувствительное сердце, отзывчивую душу, не умение поднять руку на человека – даже для обычной пощёчины подлецу. Интеллигентка Бог знает в каком поколении! О, нет, она в себе вытравит эту интеллигентскую пресловутую мягкотелость! Она воспитает в себе жёсткость и чувство цели, потому что любви и жалости поддаться очень легко – Инга и сама уже успела испытать это. Но сильнее оказался страх очутиться в таком же положении, как мама. На всю жизнь!

Когда Инга уже училась в институте, мать увезла отца в маленький провинциальный городок. Там через своих знакомых – а их у неё в театральных кругах было много, по всей стране, – она организовала любительскую оперу, стала её директором и режиссёром, сама пела, а отец стал руководить таким же любительским оркестром. Инга, конечно же, с ними не поехала – взрослая самостоятельная девушка, студентка! К тому же ей, после размена их большой квартиры, досталась прелестная уютная одинарка. Она сразу почувствовала себя уверенной, свободной, готовой к битве за жизненные блага. Наверное потому, что не стало перед глазами родителей – и её сердечной боли, и её злой раздражительности, и жалости, которой она невероятно стеснялась… Там, в том городке, родители жили и по сей день. Мама писала, что, оторванный от здешней пагубной среды и привычной компании, отец перестал пить, увлечённо работает, что их театр пользуется успехом, они с триумфом отыграли «Кармен», «Риголетто», «Иоланту», сейчас репетируют «Евгения Онегина»… Очень хотелось бы Инге верить в то, что отец не пьёт, но уж слишком часто мама повторяет в своих письмах это, словно не только дочь хочет убедить, но и саму себя…

Жёсткость характера и чувство цели Инга вырабатывала в себе очень уверенно. Бескорыстной была лишь её самая первая влюблённость. Впрочем, вспоминать о том чувстве – прекрасном и романтическом, – ей приятно и сейчас. Она даже сделала себе такую уступку: сохранила фото, где стоит рядом с парнишкой – чуть повыше неё, хрупким, светловолосым. Ветер разлохматил его светлые пряди, он смотрит не в объектив, а на девушку, прижавшуюся к его плечу…

Инга тогда только-только сдала экзамены и была зачислена в университет, на первый курс факультета социологии. Поступить сюда было не просто, хотя существовал факультет всего лишь год. Но социология считалась наукой будущего, конкурсы на факультет достигали невероятной цифры. Однако, с золотой медалью Инга могла выбирать самые престижные факультеты, вот и прикинула, что именно подобное образование даст ей широкие возможности – и в карьере, и в сфере общения, а значит и знакомства… Стоял жаркий август, она, семнадцатилетняя, весёлая, уже студентка, гуляла с подружкой по центру города. Это был особенный день – «Праздник города». Отовсюду лилась музыка, на площадях, в скверах устраивались представления, концерты, выставки. На небольшой уютной площади – местном «Арбате», – художники предлагали нарисовать портрет, причём в любом жанре: романтическом, сюрреалистическом, юмористическом. Люди охотно садились на раскладные стульчики, позировали минут десять-пятнадцать. Инга остановилась за спиной молодого художника – её поразило, как быстро и ловко появляется на бумаге лицо мальчика лет семи! На глазах проступает не просто сходство: также сосредоточенно сдвинуты брови, губы упрямые и чуть капризные. На портрете мальчишка словно живой – то же выражение лица! Вот художник протянул листок мамаше, взял деньги, обернулся… У него было такое славное, весёлое, немного веснущатое лицо, пшеничные брови и волосы, голубые глаза. Их взгляды встретились, и Инга почувствовала, как замерло её сердце. И он на несколько секунд словно забылся. А потом, быстро взяв её за руку, попросил:

– Девушка, не уходите! Я очень хочу вас нарисовать. Пожалуйста!

Но Инга и так не ушла бы, она уже поняла, что влюбилась с первого взгляда.

Максим был на год старше, учился в художественно-промышленном институте, перешёл на второй курс. Талантлив был необыкновенно, и не потому, что очень здорово рисовал портреты. Это он просто подрабатывал на каникулах. Картины у него были совсем иные: невероятное соединение фантастики, мистики, реальности, поэзии, чувственности… Он рисовал маслом, но смешивал колеры так, что краски словно бы излучали солнечный свет, а для определения их цвета надо было придумывать новые слова. Техника же его была настолько утончённой, детали так проработаны, что порой не верилось, что всё это можно сделать кисточкой.

Три месяца Инга и Макс были неразлучны. Утром он приходил к её подъезду, провожал в университет. Когда же она, после лекций, выходила на улицу, он уже стоял на высоком университетском крыльце, поджидая её. Девушка подозревала, что Макс частенько прогуливает свои занятия, чтобы встретить её. В тот год осень долго была тёплой и золотой. Они бродили по улицам и скверам, на аллеях парка обсыпали друг друга листьями, гонялись друг за другом, словно ребятишки, и долго, задыхаясь, целовались на безлюдных полянах. Они ходили в мастерские к уже взрослым художникам, с которыми дружил Макс, пили там крепкий чай или ещё более крепкий кофе, говорили об искусстве, спорили. Как у Инги замирало сердце, когда Макса хвалили, называли талантливым и даже гениальным! Но все советовали менять стиль. Кто-то говорил: «Пора, парень, выходить из детства! Все мы до поры до времени были романтиками». Кто-то советовал: «Ты рисуй свои миры – для себя, но никому не показывай. На выставки пиши хотя бы пейзажи, если героику будней не хочешь». А один именитый портретист предсказал: Макса признают великим художником лет через тридцать, если не пятьдесят…

Именно после этих слов Инга вдруг почувствовала, что любовная горячка у неё проходит. Она всё также восхищалась Максом, ей нравились его озорные глаза и весёлое лицо, она испытывала к нему нежность и мгновенно возбуждалась, стоило ему лишь провести ладонью по её щеке, или спине, или груди… Если в этот миг они стояли в уютном уголке её подъезда, между лифтом и глухой стеной, то, лихорадочно целуясь, они начинали расстёгивать на себе и друг на друге пуговицы, застёжки… Они, уже через неделю после знакомства, стали близки. Макс был первым мужчиной у Инги, а вот он, несмотря на молодость, оказался опытным любовником. Почти сразу она стала испытывать страстные, сладостно-мучительные чувственные взлёты и падения, которые даны познать далеко не каждой женщине. И всё же, всё же… Всё чаще девушка, незаметно разглядывая Макса, думала: «Непризнанный гений… Скромная, а то и скудная жизнь, которая скоро сделает его нервным, раздражительным… Срывать неудачи будет на жене, начнёт пить…Скучно это! Слава через тридцать лет – слишком долго!»

Нет, она не заставляла себя разлюбить Максима из корыстных соображений – это получилось само собой. И рассталась с ним легко, хотя парень так и не понял – почему? Он ещё долго звонил, ходил к университету, подстерегал её на улицах – всё хотел поговорить, выяснить, разобраться! Подозревал, что чем-то обидел её, даже извинялся. Но потом, видимо, догадался по её тону, лицу, равнодушному взгляду… А Инга впервые похвалила сама себя: перековка характера идёт успешно, разум не позволяет чувствам брать вверх. Значит, она добьётся всего, чего хочет!

Тогда же, после первого любовного опыта, она поняла, что относится к тем женщинам, о которых говорят: «страстная». Да, теперь в ней очень часто, от любого толчка, томительной судорогой возникало желание почувствовать сначала свою власть над мужчиной, потом его власть над своим телом… Но, вместе с тем, было у неё и врождённое чувство женского достоинства – наследие многих поколений аристократов и интеллигентов. Ей претила даже мысль отдаваться каждому, кто смотрел на неё с желанием – скрытым или откровенным. Что с того, что физически она стала женщиной? Даже если взгляд мужчины зажигал в ней ответный огонь, она не торопилась. Право выбора всегда оставляла за собой, к тому же – знала себе цену.

Мужчины были в её жизни – немного, но были. Несколько раз она и сама влюблялась, но так же стремительно и разочаровывалась. Это счастливое свойство придавало Инге уверенности в себе. Влюбившись, она старалась сдерживать свои чувства до того момента, когда вдруг ощущала: этот человек ей больше не интересен… Меркантильная сторона тоже играла свою роль. Причём, всё происходило совершенно естественно! У молодого и, казалось бы, перспективного офицера оказывались затруднения с карьерой – и Инга сразу начинала видеть в нём множество недостатков. Остроумный, процветающий президент страховой компании вдруг оказывался на грани банкротства – и он сразу становился Инге скучен. Ей даже не приходилось говорить себе: «Нет, этот человек не даст мне обеспеченной жизни!», а уж тем более не приходилось страдать, подавлять в себе любовь. Мозг, как компьютер, мгновенно всё просчитывал, переключался с программы на программу, и сердце, подчиняясь принятому импульсу, тут же стирало в себе чувства, информацию, эмоции. Его «память» вновь была чиста и готова принять в себя новую, более перспективную программу… Кстати, к тому времени Инга, окончив университет с красным дипломом, была не только перспективным социологом широкого профиля, но и толковым компьютерным программистом…

В новое время, которое сначала называлось «ускорением», а потом «перестройкой», Инга вошла не просто легко – уверенно. У неё были все предпосылки стать «деловой женщиной»: ум, молодость, энергия, хватка, прекрасное образование, сочетающее экономику, юриспруденцию, гуманитарные науки… Кое-кто из девочек – типичных хищниц! – до сих пор мечтавших «оторвать» выгодного мужа, мгновенно перестроились и занялись бизнесом. Пооткрывали кооперативы, в основном спекулятивные, но были и кафе с варьете, и рекламные агентства, и бюро знакомств… Инга знала, что могла бы многих переплюнуть на этом поприще. Но она не хотела! Она по-прежнему хотела быть любимой женой богатого мужа. Праздной женой, женщиной, наслаждающейся жизнью… Впрочем, она не исключала, что могла бы стать для мужа-руководителя хорошим советчиком, помощником, опорой. Негласно, конечно, этаким «серым кардиналом».

Она легко поступила на работу в организацию с мудрёным названием «Политико-социальный фонд регионального Союза предпринимателей». В центре города «Фондом» был куплен старинный двухэтажный особняк, прекрасно отремонтирован. Инга руководила аналитическим отделом, который, помимо всего прочего, поддерживал связь с городскими властями, выпускал газету-бюллетень, организовывал бриффинги и конференции. Работалось легко, зарплата была высокой, в поклонниках недостатков не наблюдалось. Сам президент фонда смотрел на Ингу маслеными глазами сытого кота, и не только смотрел – прямо предлагал себя в любовники. Но любовником он ей был не нужен. Президент же был женат во второй раз, его «мадам» была молода, длиннонога, со стальным цепким взглядом. Инга ни за что не стала бы связываться с такой женщиной. К тому же, она вообще не хотела иметь дело с женатыми мужчинами, а уж разводить их – тем более! Зачем осложнять себе жизнь подобными передрягами? И потом: президент ей не просто не нравился – был физически неприятен. Свободные же мальчики, работающие в соседних кабинетах и ходящие вокруг неё кругами, только забавляли её.

О банкире Вадиме Баркове Инга, конечно же, слыхала, и не раз. Впервые увидела его в местной телевизионной передаче «Эко-блиц» – круглый стол с несколькими президентами коммерческих банков. Ей понравилось лицо этого мужчины – волевое, моложавое, с чуть ироничной усмешкой. Но тут ведущий передачи спросил, обращаясь именно к Баркову:

– Я знаю, у вас есть сын-старшеклассник. Он собирается пойти по вашим стопам?

И у Инги интерес, так и не успев оформиться, сразу пропал. Но уже через два месяца она вновь увидела Баркова – теперь на рауте у мэра города. И вновь её взгляд просто притянуло к спортивной, сильной мужской фигуре. Барков держал в руках бокал и о чём-то весело говорил, окружённый мужчинами и дамами. Вот он отпил глоток, поднял глаза и встретился со взглядом Инги. Она тоже была не одна – в оточении мужчин разных возрастов. Несколько секунд она спокойно смотрела на Баркова, потом, ответив собеседнику, естественно отвела взгляд. Через некоторое время она пошла в туалетную комнату за одной из тех дам, которая, вместе с мужем, разговаривала с Барковым. Инга немного знала её, сымитировала радость встречи, заговорила о рауте, об общих знакомых. И, между прочим, спросила:

– А что, этот банкир… Барков… Он здесь с женой? Кто она у него?

– Наверное, заурядная домохозяйка, – пожала плечами дама, считающая себя светской львицей. – Стесняется её, пришёл один.

Больше Инга Барковым не интересовалась, хотя в душе пожалела: этот обаятельный мужчина нравился ей. Да и она привлекла его внимание: в этот вечер она вновь и вновь ловила теперь уже его взгляд… Он подошёл бы на роль мужа идеально: по-настоящему богат, ещё молод, интересен – она могла бы и полюбить его. Да и ей двадцать шесть лет – не Бог весть сколько, но можно было бы уже сделать выбор. Выбирать, конечно, есть из кого, но Баркову все эти «кандидаты» в подмётки не годятся! Однако отступать от своего принципа – не связываться с женатыми мужчинами, – Инга не собиралась. И только через год она узнала, что Вадим Барков уже четыре года как овдовел!

Они вновь увиделись на открытии нового арт-салона оригинальной конструкции, за которым уже закрепилось название «Матрёшка»: круглое здание, внутри которого, одно в другом, располагалось несколько таких же круглых залов. Инга знала, что банк Баркова спонсировал строительство этого салона, и предполагала, что президент банка будет на открытии. Она тоже была среди приглашённых сотрудников своей фирмы и шла с чувством некоторого трепета. Но вовсе не из-за Баркова – о нём она тогда если и думала, то мимолётно. Нет, причина была в другом: в экспозиции одного из залов будут выставлены две картины Максима Зотова – художника из их города, имеющего уже мировое имя. Сам художник на открытие приехать не мог, или не хотел – он жил в Голландии, но две свои работы родному городу подарил, переслал через своего агента… Инга стояла у двух небольших картин и просто кожей чувствовала, какое исходит от них необычное, почти мистическое тепло, как они завораживают! Максимка! Как же она обманулась: не тридцать лет он шёл к своей славе, а только десять… Впрочем, назови ей, семнадцатилетней, эту цифру – она бы тоже ужаснулась: «Как долго!» А вот ведь, пролетели они незаметно, и она через десять лет всё там же, в своём городе, всё так же одна… А могла бы уже быть в Голландии, со своей первой любовью! Просчиталась?

У неё закружилась голова – так действовали картины Максима. Она отошла и почти сразу успокоилась. Жалеть не о чем: почти десять лет Максим Зотов жил, скитаясь по квартирам и друзьям, перебивался на хлебе и воде, причём не только в своём городе и своей стране, но и за границей. Она бы не смогла этого вынести даже на короткое время. «Потому, – сказала себе Инга, – порадуемся за милого Макса. Пусть он отогреется в лучах славы и благах богатства. Может, мы ещё встретимся…»

Она направилась к одному из столиков, уставленных бокалами с шампанским, блюдами с бутербродами и тартинками. Весёлая компания у столика приняла её радостно, тут же стали спрашивать её мнение о картинах Макса Зотова. Она отвечала неопределённо, слушала рассуждения других и про себя насмешливо усмехалась. Никто в этом зале не знал того, что знала она – фундамента творческой философии Макса. Потому никто по-настоящему не понимал его… В этот момент Инга увидела Баркова. Так же, как и она, он держал в руках бокал, слушал, склонив голову, какого-то мужчину, и поглядывал через весь зал на неё. У Инги появилось ощущение, что Баркову, как раз в этот момент, рассказывают именно о ней. Она ещё не успела понять свои чувства – приятно или оскорбительно, – как её под руку ухватила знакомая дама, та самая, которую она год назад расспрашивала о Баркове. Заметно раскрасневшаяся и слишком весёлая, она почти закричала в самое ухо Инге:

– Смотри-ка, этот красавчик Барков глаз с тебя не сводит! Лови момент, подруга – такого вдовца грех упускать!

Инга, отшатнувшаяся было, быстро подалась к ней:

– Разве он вдовец?

– Давно, года три или четыре!

«Что же ты, дура старая, – воскликнула Инга мысленно в сердцах, – болтала мне про жену-домохозяйку!»

Оттолкнув довольно бесцеремонно руку «подруги», она глянула через зал на Баркова. И встретилась с его взглядом. Не отводя глаз, она приподняла бокал и сделала движение – словно чокалась с ним. Барков тут же вскинул свой бокал в таком же движении. И, словно заворожённые, они одновременно пошли навстречу друг другу…

А потом было всё, о чём Инга мечтала. Стремительная влюблённость, замужество, любимая жена богатого мужа, который не только обожает её, но и делится с ней своими профессиональными проблемами, слушает её советы. Вот только занят он в своём банковском бизнесе почти постоянно. Вместе они ездили в свадебное путешествие, в Испанию. После Инга уже одна ездила в круиз по Средиземному морю, отдыхала на Кипре и вот теперь здесь, на Гавайях. Но она была готова к тому, что богатый муж должен много заниматься делами. Сын Вадима, Олег, уже большой мальчик, принял её спокойно, даже равнодушно. И помехой им никогда не был в первый год их супружества. А потом вообще уехал учиться в Англию… Ей было 27, а Вадиму 41 год, когда они поженились – вполне нормальная разница. Вот только рядом всё время был Костя – любимый племянник Вадима, почти её ровесник.

Далеко не сразу, но Инга уступила неотступному, обволакивающему, завораживающему обхаживанию Константина. Потом прервала связь. И снова уступила. А теперь, мучаясь от стыда и омерзения, понимала, что предала любимого и любящего мужа. Предала дважды! Первый раз – как женщина. И второй – позволив этому обаятельному мерзавцу думать, что станет его сообщницей!

После того, как она спросила: «За что ты, Костя, так ненавидишь Вадима?» – она больше не произнесла ни слова, пока они ехали в такси, входили в гостиницу, поднимались по лестнице в номер.

Глава 16

Таксист явно петлял по городу, расчитывая на то, что туристы-иностранцы не знают Гонолулу. Ни мужчина, ни женщина этой маленькой хитрости не замечали. Женщина молчала, глядя в окно, но явно ничего не видя, мужчина тоже глубоко задумался. Таксист чуть качнул головой: вот уж эти американцы – вечно у них какие-то проблемы… Для него все белые туристы были «американцами». То, что он и сам формально – гражданин Соединённых Штатов, этот пожилой азиат воспринимал как само собой разумеющееся, но «американцем» себя никогда не чувствовал.

А Костя и в самом деле, изредка поглядывая на Ингу, думал… Её слова – «За что ты ненавидишь Вадима?» – задели молодого человека. Но не только задели: стали для него откровением. Впервые он отдал сам себе отчёт о своих истинных чувствах к дяде. Да, он и в самом деле его ненавидит! Вот так-так! Но почему? Если бы он захотел ответить Инге, что бы он сказал?

В детстве он любил Вадима – простодушно и искренне, как любят дети. Бежал, раскинув руки, навстречу, а когда ребята во дворе говорили, что у него нет отца, он отвечал с гордостью:

– У меня есть Вадим! Он лучше, чем отец!

Он с самого детства так и называл дядю: «Вадим». Это уже потом, когда начал работать у Баркова в банке, стало неудобно так обращаться к президенту, хотя все конечно знали об их родстве. И Костя перешёл на «дядю», привык и уже даже оставаясь наедине, говорил Вадиму именно так.

Точно Костя не помнил, но кажется, рождение Олега его обрадовало так, словно это был его родной братик. Ревности тогда не было, Вадима он продолжал воспринимать, как отца. А потом, когда ему было одиннадцать или двенадцать лет, одна девчонка-воображала, которой он не дал покататься на велосипеде, сказала ехидно:

– Подумаешь! Мне папа получше купит! А твой Вадим тебе не настоящий отец. Ты у него – бедный родственник!

– Как это, бедный родственник? – удивился Костя и даже соскочил с велосипеда. Он ещё не понял значения этого выражения, но оно почему-то сразу задело его.

Девчонка скривила губы и ушла, бросив через плечо:

– Книжки читать надо!

Спасибо этой девочке: Костя стал усиленно читать русскую и зарубежную классику. И, надо сказать, постоянно натыкался на «бедных родственников» – очень часто именно осиротевших племянников. Кое-где их называли особенно обидно: «приживальщиками»…

Наверное с этого момента он и перестал бросаться навстречу Вадиму с радостным воплем. Стал сдержанным, и часто незаметно посматривал на дядю, стараясь определить – искренне тот говорит, или притворяется. Всё больше и больше Косте казалось: притворяется, делает вид! Мать, конечно, заметила перемену в мальчике, приставала с вопросами. А однажды Костя услышал – не случайно, специально подслушал, – как она говорила брату:

– Что с Костиком происходит, не понимаю! То твоё имя повторял через каждые пять минут: «Вадим то, Вадим это!» А теперь даже дерзить тебе стал!

Вадим тогда засмеялся, успокоил сестру:

– Так ведь растёт же мальчишка! Таких в старину называли «отроками» – первый порог к тому, чтоб стать мужчиной. Он просто стал стыдиться проявлять свои чувства. Не переживай, Люсенька, это вполне естественно.

Костя обиделся на «мальчишку» – он теперь во всех словах и действиях Вадима искал свидетельства снисходительности и пренебрежения к «бедному родственнику».

«Небось, своего Олежку «мальчишкой» не называет! – подумал зло. – Свой же сынок, родной!»

Именно в это время Костя стал часто думать о своём отце, так давно и неожиданно исчезнувшем. Представлял самые разные варианты их встречи…

Совершенно незаметно для самого Кости произошла трансформация его оценок всех действий Вадима. Теперь, чтобы дядя ни делал, племянник непременно видел некую «скрытую» сторону поступка. Если Вадим со своей семьёй ехал летом на море и брал с собой племянника, Костя думал: «Конечно, нужно же кому-то присматривать за Олежкой!» И когда дядя на пляже говорил:

– Костик, сбегай, купи мороженое себе и Олежке, – Костя про себя злорадно усмехался: «Точно, взяли, чтоб была их сыночку нянька!»

Но особенно он радовался – да, именно радовался зло, мстительно, – когда дядя отказывал ему в какой-нибудь просьбе. Костёр подозрения и обиды разгорался в его душе ярче и словно согревал его. Костя специально испытывал дядю: просил купить ему что-то очень дорогое или пойти с ним куда-нибудь именно тогда, когда Вадим был занят. Если Вадим соглашался – а это происходило часто, – Костя радовался дорогой покупке, если отказывал – радовался вдвойне. Правда, это чувство трудно было назвать радостью – скорее, злорадством. Ему даже хотелось получать отказы и утверждать в себе уверенность – Вадим не любит его, притворяется, чтобы использовать.

Сам же Костя, взрослея, совершенно сознательно и на полную катушку пользовался тем, что банкир Барков – один из самых богатых и влиятельных людей города, – его дядя. Лучший колледж, потом институт, поездки в молодёжные международные лагеря, зарубежные туры, собственная квартира, обставленная импортной мебелью и техникой. Теперь Константин вновь был любящим и преданным племянником – с виду. Понимал: всё его будущее связанно с Вадимом, именно дядя вытащит его на самый верх.

Бывали моменты – не часто, но бывали, – когда Костя испытывал что-то подобное угрызениям сосести. Это случалось, когда Вадим проявлял к нему особое внимание, даже нежность, бывал особенно доверителен. И Костя невольно думал: «А, может, я ошибаюсь? Может, он меня и правда любит?» Но тогда, чтобы оправдать себя, заглушить в себе сомнения, он с особой придирчивостью начинал выискивать в поступках и действиях Баркова корысть… Во время второй встречи с отцом Костя услышал слова, полностью освободившие его совесть от сомнений. Эдуард Охлопин, обрисовывая в общих чертах предстоящую экспро-финансовую операцию, сказал, понимающе усмехаясь и похлопывая сына по спине:

– Не жалей, мой мальчик, Вадима, не надо! Он всегда был рационалистом, даже в прежние годы, когда только начинал крутиться в банковской, ещё советской системе. А уж тем более теперь, когда стал большим финансовым китом. Вадим ничего не делает без дальнего прицела. Да, он в тебя вкладывал деньги, и немалые. Но скажи, разве ты сам выбрал сначала колледж, а потом институт? То-то же! Он знал, что скоро ты начнёшь ему отрабатывать его денежки. Что ты и делаешь уже не первый год, так ведь? У тебя, дорогой мой, нет повода быть ему признательным…

Костя поразился: как отец легко раскусил и просто объяснил то, о чём он сам всегда догадывался, но никогда не мог чётко сформулировать! Отец поразительно умный человек! Вот кто его по-настоящему любит, вот кто выведет к самым вершинам богатства, власти, покажет мир… Нет, больше Костя не станет гробиться на Вадима, сделает всё, о чём говорит отец…

Но это прозрение пришло совсем недавно, а до встречи с отцом Костю раздирали противоречивые чувства, и одно, самое сильное – зависть. Как же он завидовал Вадиму, во всём! Тот, конечно, ни о чём не догадывался, но был ещё кузен Олежка – барковский наследничек! Накачанный красавчик, но, по сути своей, – рохля. Однако проницательный паршивец! Не раз Костя встречал его недоверчивый взгляд или откровенно скептическую усмешку. Но однако отцу Олег на двоюродного брата никогда не жаловался – Костя это знал. А о том, что парни друг друга недолюбливают, Барков, наверное, даже не догадывался. Так что на чувства Олега Костя внимания почти не обращал, да и потом тот был ещё мальчишка – на семь лет моложе. А последние два года вообще жил в Англии.

Зависть у Кости облекалась в совершенно реальные желания: ему хотелось иметь всё то, что имел Вадим! Ему хотелось быть президентом собственного банка, но эта перспектива маячила в отдалённом будущем. Теперь же он одевался в тех же модных магазинах, что и Вадим, шил индивидуальную обувь в той же мастерской, убедил дядю купить ему такой же «Мерс»… Когда Вадим впервые представил Ингу, как свою невесту, Костя сразу решил: эта женщина станет его любовницей! Она и сама по себе была достойна внимания, но как избранница дяди обретала в его глазах не только особую прелесть, но и пробуждала упорное, завистливое чувство – желание обладать. Это уже потом Костя прикипел к Инге сердцем, а тогда, вначале, ему больше всего хотелось иметь то же, что имел Вадим.

После встречи с отцом Костя понял, каким был глупым и наивным мальчишкой. В его жизни всего будет гораздо больше, всё будет гораздо лучше – вселенского, а может и космического масштаба. Вадиму такое и не снилось! Костя уже поверил в реальность своего прекрасного будущего. И вдруг всё рушится! Господи, да как же это может быть? Глупая, упрямая женщина, которой он открылся, которую готов возвести на небеса – она готова всё перечеркнуть, потому что, видите ли, «любит Вадима»! Что она там говорит о подлости и неблагодарности? Это же просто слова, пустота, воздух, они ничего не значат! Но именно они, эти невесомые и ничего не значащие слова могут в одно мгновение свести на нет уже почти совершившееся чудо – уже почти возведённое здание Костиного будущего!

Они уже полчаса, как вошли в номер гостиницы. Инга соизволила сказать ему несколько гневных и презрительных фраз и ушла в другую комнату переодеваться. Она знала, что у Кости самолёт через три часа, потому бросила на ходу:

– Особенно не задерживайся здесь, подождёшь в аэропорту.

Костя пошёл было за ней, ему всё казалось: она не поняла его, не прочувствовала всю гениальность плана, не оценила всю его глобальность. Он стал было ей объяснять, но Инга бросила:

– Я с подлецами и предателями дела не имею!

И захлопнула перед ним дверь.

Костя сел в кресло: перед глазами плыли круги, сердце бешенно колотилось. Вот так, с вершины блаженства и величия упасть в пропасть! Нет! Он вскочил, пробежался по комнате. Он уже понял – Инга сделает то, что обещала, всё расскажет Вадиму. Какой же он, Костя, дурак! Зачем открылся этой женщине – кто она ему, почему он решил, что она его поймёт и пойдёт за ним? Смазливая, упрямая идиотка! Как же он её ненавидит! И ведь не уговорить её, не умолить! Только остановить…

Чисто теоретически Костя знал, что в экстремальных ситуациях способности человека мыслить, анализировать, делать выводы и принимать решения убыстряются в сотни раз. Никогда не думал, что с ним случится подобное. Правда, по-настоящему он это понял гораздо позже, когда летел обратно самолётом в Берн. В те же считанные минуты всё, что он делал, диктовалось ему как-будто бы из вне: мгновенно вспомнил одну историю из своего детства, мгновенно спроэцировал её на нынешнюю ситуацию, мгновенно понял как и что нужно делать. Вскочил на ноги, крикнул в сторону комнаты Инги:

– Я пошёл в ванную! Недолго, минут десять…

Глава 17

Через час полёта Костя успокоился, и ему захотелось вспомнить всё, что произошло в номере у Игни. С Ингой… До этого он наоборот, гнал мысли об этом, усилием воли гасил такие яркие картинки, звуки. И когда покидал, стараясь быть одновременно спокойным и незаметным, гостиницу, и когда брал такси, пройдя пешком три квартала, и в аэропорту – оформляя билет, ожидая посадки. И потом, уже в воздухе – слушал информацию, заказывал еду и напитки, глядя в иллюминатор на удаляющийся остров Оаху… Но вот в салоне наступила умиротворённая тишина, пассажиры, угомонившись, отдались плавному течению полёта, внизу поплыл безбрежный монотонный океан. Костя, откинувшись на сидении, прикрыл глаза: так сильно, почти до боли, захотелось всё вспомнить – каждое слово, каждое действие. А главное – её, Ингу! Последний взгляд, последний вскрик…

– Я пошёл в ванную! Недолго, минут десять…

За несколько секунд до того, как он крикнул это, Костя вспомнил случай из своего детства. В пятом классе у одного его одноклассника трагически погиб отец. Мужчина купался, вода в ванной показалась ему холодной, а добавить горячей он не мог – горячую воду как раз отключили. Тогда он стал нагревать воду кипятильником, сидя в ванной. Произошло замыкание, и сквозь воду – прекрасный проводник, – прошёл ток… Через два года Костя стал заниматься в кружке юного техника и тогда понял, как именно погиб отец одноклассника. Теперь, через много лет, в далёком Гонолулу ему не случайно вспомнилось это происшествие. Подсознание подсказывало – вот он, выход! Обшарпанная ванна в старенькой «хрущёбке» его города и джакузи в шикарном готеле «Ройял Гавайян» на Гавайях не слишком-то отличаются друг от друга по сути, вода везде вода и прекрасный проводник тока.

В ванной комнате Костя быстро взял с полочки фен для сушки волос. Он обратил внимание на него ещё вчера вечером: тогда он улыбнулся, припомнив привычки Инги. Она очень любила нежиться в джакузи – не стоять под душем, а именно лежать, включив имитацию волн. И непременно мыла голову – даже если два или три раза в день принимала ванную. А вымыв, сушила её феном там же, в ванне, продолжая подставлять массажным струям тело… Как хорошо, что Костя знал такие интимные подробности действий своей любовницы! Он не сомневался: сейчас, после пляжа, Инга непременно пойдёт в ванную. Пройдёт некоторое время, и она возьмёт в руки электрофен…

Костя закрыл за собой дверь на магнитный замочек. Потом быстро достал из кармана миниатюрный перочинный ножик – любимую перламутровую игрушку, с которой не расставался. Маленьким острым лезвием ловко ослабил два винтика на корпусе фена. Теперь, если уронить включённый в розетку прибор в ванную, вода тут же проникнет в середину корпуса, а там – клемы с оголёнными проводами. Разряд такого напряжения будет смертелен! Но это ещё не всё: джакузи установлена на специальном защитном пластике, значит надо сделать так, чтоб эта бело-розовая махина, в тот момент, когда будет полна воды, оказалась ещё и заземлённой. Но это уже совсем не проблема для знающего мастера! Костя сдёрнул с шеи массивную, но очень элегантную серебряную цепочку. Один её конец обернул вокруг ножки ванны, второй зацепил за водопроводную трубу: аккуратно вмурованная в стену, она всё же один краем выходила наружу, у самого плинтуса. Для верности защёлкнул цепочку на замок, отошёл на шаг… Отлично – идущая у самого пола, цепочка была совершенно незаметна!

Он сделал всё настолько быстро, что когда выскользнул из ванной, Инга всё ещё оставалась во второй комнате. Костя сел в кресло, принял вид растерянно-задумчивый. Инга, распахнув дверь и проходя мимо него, бросила коротко:

– Ты ещё здесь? Уходи!

– Подожди, не гони! – Он стал перед ней, стараясь выглядеть покаянно, но не переигрывать. – Ты меня просто распяла своим презрением. Я не знаю, что думать! Мне казалось, это обычная комбинация, Вадим не обеднеет. И, в конце концов, всё ведь блеф, я никого не убивал…

Видя, что Инга собирается повернуться и уйти, Костя с жаром схватил её за руку:

– Но ты мне открыла глаза! Наверное, это и в самом деле мерзко! Дай мне подумать! Я ещё не решил… трудно очень… Но я признаюсь Вадиму… может быть…

Взгляд стоящей напротив женщины слегка смягчился, губы дрогнули. Костя понимал: она сейчас видит перед собой ошеломлённого, сбитого с толку человека, пытающегося переоценить свои действия. Может быть, она не до конца ему верит, но всё-таки допускает возможность раскаяния.

Инга отдёрнула руку – с некоторым опозданием, отметил довольный Костя, – сказала, демонстративно оглядев его с головы до ног:

– Хорошо, сиди, думай!

И ушла в ванную. Несколько минут Костя напряжённо прислушивался, потом с облегчением вздохнул: так и есть – не закрылась на замок! Он знал эту привычку своей любовницы – она никогда никого не стеснялась, даже наоборот – любила поболтать, лёжа в клубах пены. Но сейчас обстоятельства изменились, могла и закрыть за собой двери. Но не сделала этого – привычка есть привычка!

Вместе с чувством облегчения, Костя испытал и другое. Ему пришлось вновь сесть в кресло – ноги вдруг ослабли. И сразу же стала колотить предательская нервная дрожь, потому что теперь, в эти минуты, ему пришлось наконец прямо подумать о том, что произойдёт буквально через считанные минуты. И не просто произойдёт – ему придётся сделать! Ведь сама Инга ронять фен в воду не станет – зачем! Значит, Костя войдёт и «поможет» ей это сделать. Он с самого начала знал, что должен будет это сделать сам. Знал, когда ослаблял винты, когда прикручивал цепочку – да только блокировал своё сознание от этой мысли. Но другого выхода нет, особенно теперь, когда всё подготовлено! Он должен войти, сначала что-то сказать ей… Или не говорить? Ударить по руке, чтобы она от неожиданности выронила фен? Или вырвать и самому бросить в воду?.. Картинки, такие живые, мгновенно сменяли одна другую. Вот Инга поворачивает голову, вот вскрикивает, хватает ртом воздух, вот её лицо уже под водой…

Костя вздрогнул: из ванной комнаты раздавалось тихое жужжание – работал фен. Как быстро пролетело время, раз Инга уже сушит волосы! Он вскочил и в ту же секунду почувствовал – нет ни капли волнения! Он собран, энергичен, тело слегка напряжено, как у спортсмена перед стартом. Да, психика не подвела и на этот раз: Костя знал, что может комплексовать и мандражить до поры до времени. Но в решающий момент все страхи улетучиваются, мысль ясна, движения точны!

Воздух в ванной благоухал каким-то сладким ароматом. Инга любила добавлять в воду разные масла, соли… Пены уже не было – прекрасное тело женщины нежили прозрачные голубые мини-волны. Она полусидела в специальном углублении-ракушке так, что из воды выступали лишь плечи – волны лизали их и отступали, оставляя капли на смуглой коже… Всё этот Костя увидел сразу, в одно мгновенье, и замер на это мгновенье. Но тут Инга повернула голову, удивлённо вскинула брови – точь в точь, как только что в его воображении.

– Я тебя не звала, – сказала жёстко. – Если хочешь поговорить, жди, когда выйду.

Включённый фен она продолжала водить над волосами, уже почти сухими.

– Инга, милая, – сказал он дрогнувшим голосом, шагнув к ней. – Не могу ждать! Ты всё во мне перевернула… Я должен тебе сказать прямо сейчас!

… В самолёте, на большой высоте, неотрывно глядя в бесконечный океанский простор, Костя вспоминал… Только сейчас он проанализировал свои действия там, в ванной комнате. Почему он стал разговаривать с Ингой? Ведь прекрасно понимал: если произойдёт всё так, как задумано, через минуту, а то и раньше, эта женщина перестанет существовать. Можно ничего не говорить, тем более не объяснять – молча ударить её по руке… Но Инга смотрела прямо ему в глаза, и Костя совершенно подсознательно боялся, что даже в эти последние секунды она догадается, поймёт, увидит в его взгляде приговор себе! Да, да, именно это его пугало – увидеть её понимание, смертный ужас в её глазах, пусть даже на несколько секунд! А ещё была и другая мысль, вернее, еле уловимая тень мысли. Тогда он не отдавал себе в этом отчёта, только через несколько часов признался себе – да, была! Вдруг он не сумеет Ингу убить, в таком случае она не должна понять, что он это делает специально. Случайность, всё должно выглядеть, как случайность! Потому, продолжая что-то бормотать, Костя вдруг крикнул:

– Да выключи ты этот фен!

Протянул руку и схватил жужжащий приборчик. И словно обжёг руку: вскрикнул и разжал пальцы. Одновременно с ним вскрикнула от неожиданности и разжала пальцы Инга… Время словно сгустилось: как в замедленной съёмке Костя видел – фен падает в воду, входит в неё, поднимая то ли синие брызги, то ли синие искры. Несильный, но режущий слух треск сливается с коротким и резким криком. Тело женщины словно силится вырваться из воды, руки со скрюченными пальцами вскидываются, лицо с разинутым ртом перекашивается… Костя, почти не контролируя себя, отшатывается, тоже кричит, отворачиваясь к стене и закрывая лицо руками…

Жуткое воспоминание! А потом ему пришлось посмотреть на Ингу, убедиться в том, что она мертва. Об этом он даже через время думать не хочет. Зато всё, что он делал после – достойно похвалы: спокойно, методично, расчётливо. Снял с джакузи и без всякого содрогания надел себе на шею свою серебряную цепочку, осмотрел комнаты, проверяя – не осталась ли какая-нибудь его вещь. Протирать дверные ручки и другие предметы Костя не стал: полное отсутствие отпечатков сразу же вызовет подозрение. Мало ли кто мог наследить в номере отеля – горничные, официанты, носильщики… Кому придёт в голову идентифицировать неизвестные отпечатки пальцев с его отпечатками? Абсурд! Он – близкий родственник погибшей, да ещё находящийся в другом конце света! А вот когда Костя полез в шкафчик, откуда накануне Инга при нём доставала деньги, он обернул ладони полотенцами. Всё не взял – только сумму, затраченную на обратный билет, как и планировал с самого начала. У Вадима не должно было возникнуть вопросов о неизвестных затратах, особенно в теперешней ситуации…

Из отеля Костя вышел незамеченным, легко вписавшись в компанию других постояльцев, поскольку никаких вещей в руках у него не было. Казалось бы, всё обернулось не так плохо, как могло быть. Но ведь не так, не так он представлял свою поездку к Инге! И не для того летел к ней на Гавайи, чтобы убить!

Убить! Бог мой! Костя откинулся на спинку сидения, достал платок и вытер лоб, покрывшийся испариной. Поймал сочувственный взгляд сидевшей через проход дамы, улыбнулся ей с лёгким жестом: мол, что поделаешь – немного укачало. Она сочувственно покивала милому молодому человеку… Он убил Ингу, убил по-настоящему! До сих пор его «убийства» были лишь мифологическим вымыслом для Вадима. Великолепным блефом, невероятно остроумной комбинацией…

Через месяц после первой встречи с отцом Костя встретился с ним ещё раз – в Берне. О своём приезде сообщил по электронной почте – отец дал ему адрес. Он думал, отец его встретит, но в аэропорту знакомой фигуры не увидел. Сердце его сжалось от обиды и разочарования, он ведь весь прошедший месяц, изо дня в день мечтал об отце, вспоминал его голос, улыбку. Так трудно было скрывать от близких эту неожиданную перемену в свой жизни! Но не даром он был сыном актёра и сам обладал артистическим талантом. Он испытывал к отцу сильную привязанность, может быть даже любовь. Во всяком случае летел в Берн в сильном волнении – радостном, будоражащем. И вот!.. Распаковывал вещи в номере и чуть ли не плакал, как мальчишка! Вот тут как раз распахнулась дверь и вошёл отец! Обнял его, засмеялся, увидев изумлённый взгляд:

– Я ведь циркач – не забыл? А мы все в какой-то степени фокусники!

Отец сам заказал в номер вино, закуску. И с разговором не стал тянуть – после первого фужера поставил перед Костей задачу:

– Ты должен заставить Вадима отдать некоему неизвестному ему лицу крупную сумму денег… Скажем, миллион долларов.

Костя громко перевёл дыхание. Он, конечно, понимал: «дело», которое ему поручат отец и Рудольф Портер, связано с деньгами и, скорее всего, с банком – он ведь работает именно в банке. И всё-таки, когда слово наконец было сказано, Костя почувствовал внутреннюю дрожь. Отец понял его:

– Конечно, дело не простое, но я уже говорил тебе – это твой экзамен. И не только – твой шанс войти равноправным партнёром в корпорацию Руди. Никаких деталей я тебе разрабатывать не буду – всё сам. Это должна быть полностью твоя операция. Вот только… сумеешь сделать так, что останешься у Вадима вне подозрений – отлично. Значит, попозже можно будет ещё из него деньги покачать. Не получится – что ж, мы тебя и с миллионом примем, это достойный вклад.

Отец широко улыбнулся:

– А что, мой мальчик, это будет в твоей жизни первый вольт?

Костя тоже улыбнулся:

– За ломберным столиком передёргивать приходилось. Так, понемножку.

– Ты же мой сын! Сумеешь сыграть и по крупному, я уверен…

Когда, уже вернувшись домой, Костя думал об этом разговоре, он понял – отец был прав, сказав именно так: «Ты должен заставить Вадима…» По-другому просто не получится. Если он сам лично проведёт тайную денежную операцию, Вадиму тут же станет всё известно. И тот, конечно же, без труда вычислит, кто махинатор. Все нити у Вадима, всё начинается и заканчивается им. Заставить его отдать деньги? Шантажём? Но он и шантажиста мгновенно вычислит – ведь его коммерческие тайны знает очень ограниченный круг людей. Угрозой? Сам Вадим ничего не боится, но у него есть Олег, Инга… Но для того, чтобы кого-то похитить или устроить покушение, надо будет связаться с кем-то из криминального мира. Тут у Кости есть зацепочка – не без этого… Но опасно, ох как опасно начинать дело с этими людьми. Сам потом станешь объектом их «внимания». Нет, нет, не стоит связываться! Вот и остаётся одно – именно то, что сказал отец: Вадим должен сам «отдать» деньги, добровольно! Вот так задачка!

Отец конкретных сроков не называл, сказал только?

– Сам понимаешь, чем быстрее – тем лучше. Однако разработка такой операции может потребовать и время… Торопить тебя не буду.

Костя торопил себя сам. Внешне он оставался таким же: деловитым, исполнительным, преданным и надёжным в делах, беззаботным плейбоем на досуге. Но, невидимая другим, его колотила внутренняя лихорадочная дрожь. Сколько вариантов изъятия денег он прокрутил в голове – и сам счёт потерял. Но всё было не то, не то! Глупо, опасно, рискованно, слишком криминально, и, главное – легко раскрываемо. Прошёл месяц, два, три… Косте казалось, что там, за границей, отец и Руди Портер уже махнули на него рукой, и от этого он почти впадал в отчаяние. Связи с ними он не имел: отец запретил – до того момента, когда дело будет сделано…

Когда пришла телеграмма из Николаева о смерти двоюродной бабки Олимпиады, у Кости даже мысли не возникло протянуть какую-то ниточку между этим происшествием и своим «делом». По поручению Вадима он звонил в Николаев, выяснял подробности: «… трагическая случайность… заснула… отравилась газом»…

Телеграмму из Воронежа принял он: «Разбился автомобиле ваш родственник Венедикт Антонович Мельников…» Ещё читал последние строки, а в голове уже сам собой складывался план. Ведь это и есть тот самый «момент удачи», который встречается в жизни так редко и который так легко упустить! Но он не упустит! Не надо ни рисковать, ни шантажировать, ни покушаться на чьи-то жизни – вот они, две смерти, которые легко можно выдать за убийства. Он сумеет обставить, преподать всё так, что Вадим поверит и испугается!

У Кости даже поднялась температура. Неужели всё может получиться так просто, словно бы само собой? Нет ли подвоха в этой простоте! Но он не позволил страху одолеть себя. Пока Вадим летал в Воронеж и обратно, Костя всё продумал и всё подготовил. Когда он уже начал действовать, сомнения улетучились – их место заняла эйфория, которая была ему знакома по моментам невероятно удачной игры. А потом, когда всё получилось и Вадим повёл себя именно так, как предполагал, как надеялся Костя, – появилось чувство восхищения собой. Посылая на лишь ему известный электронный адрес сообщение для отца, Костя радостно представлял, как тот говорит: «Я знал, мой сын способный парень! Так использовать реальные события в своих целях – до этого и я бы не додумался!» А Рудольф Портер кивает, соглашаясь… Уже в Берне Костя с презрительной усмешкой вспоминал «анализ», данный Вадимом «членам организации»: циничны, профессиональны, знакомы с банковским делом… Да, он был таким, но ведь он был один!

Две недели Костя не просто жил, а летал на крыльях – правда, удачно скрывая своё состояние от Вадима. Он не боялся даже разоблачения. Во-первых, не верил в него – дядя полностью принял навязанную ему логику событий, на всё был согласен. Но даже если бы всё раскрылось… Что ему, Косте, могло грозить? На самом деле он никого не убивал, только использовал обстоятельства для финансового мошенничества. Поскольку Барков и сам не раз проворачивал операции сомнительной законности, станет ли он так уж сердиться на племянника? Особенно если узнает, что того сбил с толку внезапно объявившийся Эдуард Охлопин! Простит за милую душу, а уж тем более никому не скажет – «сор из избы» Вадим выносить не любил.

Теперь, после поездки на Гавайи, всё совершенно изменилось! Он убил Ингу! Убил жену Вадима! Не просто выдумал это убийство, а совершил его… Если бы можно было вернуть время назад, вновь очутиться на набережной Ааре в тот момент, когда впервые пришла в голову мысль об этой ужасной поездки! Отказаться от неё…. И тут Костю поразила догадка: а он и в самом деле возвращается во времени! Только теперь он по-настоящему понял, что летит, пересекая часовые пояса, навстречу времени! А время – навстречу ему! Вот и получается, что он словно парит неподвижно во временном потоке…

«Значит, время можно обмануть, – изумился Костя. – И я делаю это! Обманываю могущественное время! А если так, то уж Вадима как-нибудь обведу вокруг пальца!..» Костя почти физически ощущал магнетическое притяжение времени – вперёд, вперёд, быстрее, всё поставить на свои места… Однако, когда он вышел на трап в аэропорту Берна, лёгкие сумерки, расцвеченные ярким электрическим светом, безжалостно сказали ему: да, ты вернулся в то же время и тот же день, из которых вылетел, но всё же прошло двое суток!

Двое суток, изменивших многое в его жизни. А, может быть, и нет? В конце концов, разве возможно связать смерть его мачехи где-то на Гавайский островах и его – командированного в Берн, на другом краю света? И потом – не сможет ли лечь и эта смерть в общую схему требований и действий «жестоких шантажистов»?

Костя продолжал обдумывать всё уже у себя в гостиничном номере. Он надеялся, что его отсутствие здесь прошло незаметно для персонала. Упав, не раздеваясь, на постель, он лихорадочно прикидывал… Что будет лучше лично для него? Если смерть Инги воспримется как случайность – он ведь именно так постарался всё обставить. Или если эта смерть попадёт в композицию «неизвестных вымогателей-убийц»? Ведь Штрассель сомневался: успеет ли он закончить денежную операцию в срок… Вдруг не успеет? Тогда Вадим решит, что смерть его жены просто обставлена, как случайность, но её тоже убили! И он не ошибётся, только об истинном убийце знать не будет. А вот как он поведёт себя – трудно предсказать… Хотя, нет! Конечно испугается. Ведь у него есть Олег – единственный сын!

Об Инге он уже не вспоминал, как о любимой женщине. Наоборот – с равнодушной брезгливостью. Она никогда не принимала его серьёзно. Так, словно он был приложением к её Вадиму. Даже тогда, когда узнала о его гениальной операции, не восхитилась им, Костей, а сразу забеспокоилась о Вадиме. Вот и получила, что заслужила.

Завтра с утра Костя пойдёт в офис к Штрасселю, узнает… Он понимал – теперь от него ничего не зависит. Придётся ждать, как ляжет карта.

Глава 18

Олег сидел на открытой веранде кафе и рассеянно листал книгу. Это были «Похождения Шипова» Булата Окуджавы. Ему нравилась проза Окуджавы не меньше, чем стихи и песни, «Путешествие дилетантов» и «Свидание с Бонапартом» Олег вообще считал своими любимыми книгами. Эта тоже была забавной вещицей – ухищрения пройдохи-сыщика, приставленного следить за Львом Толстым и студентами, преподающими в его яснополянской крестьянской школе… Книжка только-только издана, Олег увидел её на одном из лотков и купил. Однако сейчас не читалось: молодой человек нетерпеливо посматривал в сторону сквера – оттуда должна была прийти Аринка…

Неделю назад отец сам позвонил ему в Лондон, сказал, что на Гавайях погибла Инга. Олег сумел за день решить все свои университетские проблемы – шла сессия, и он сдал ещё не все экзамены. Пришлось побегать, отыскивая преподавателей, но зато все они пошли ему навстречу – согласились зачесть экзамены автоматом, ведь Олег Барков был одним из лучших студентов. Потому Олег уже на следующее утро вылетел из аэропорта Хитроу домой, в родной город.

И всё-таки с отцом он разминулся – тот уже улетел на Гавайи. В квартире его ждала короткая записка: «Тебе всё расскажет Костя. Жди. Будь осторожен». Однако двоюродный брат Константин тоже толком ничего не знал. Он всего лишь на день раньше примчался из Берна, где находился в командировке.

– Вадим и сам точно не понял. То ли утонула, то ли под напряжение попала.

Костя был очень расстроен и оттого непривычно рассеян и, одновременно, суетлив.

«Однако, как его проняло! – удивлённо думал Олег, откровенно рассматривая кузена. – А ведь он, похоже, был влюблён в Ингу, во всяком случае – ухлёстывал за ней».

Костя вскоре убежал:

– Дел много, – сказал он, словно оправдываясь. – Похоронные конторы, кладбища, телеграммы… Родителей Инги встретить надо. Но ты не беспокойся, я всё сам сделаю.

– Почему отец пишет об осторожности?

Костя немного помедлил, потом ответил:

– Похоже, у него есть кое-какие соображения… Меня он тоже предупредил. Приедет, спросишь у него…

Олег, оставшись в квартире один, никак не мог отделаться от мыслей о мачехе и Косте. Вскоре после того, как отец женился, Олег стал замечать: Коська почти не отходит от Инги, смотрит на неё восхищенно, отпускает свои шуточки – и в самом деле остроумные, – улыбается «неотразимой» улыбкой ловеласа… Олег своего единственного кузена недолюбливал, всегда подозревал, что тот очень даже себе на уме. Однако Коськины «круги» вокруг молодой жены отца его не возмутили. Наоборот: возникло чувство лёгкого злорадства. Он, конечно, уже был взрослым мальчиком – семнадцать лет, – и понимал, что отец не сможет жить всё жизнь один. Но Инга… Она внешне даже напоминала маму! Однако была совсем другой.

Олег, конечно же, очень хорошо помнил маму – ему было четырнадцать, когда она умерла. Нежная, хрупкая, с огромными тёмными глазами, тёмные волосы волнами обрамляли лицо – матовая кожа, прекрасные, почти неземные черты… «Ты – мой восточный цветок» – говорил отец… Да, в ней всегда была какая-то отрешённость, словно она пришла ненадолго в этот мир, и скоро уйдёт. Но, в то же время, мама так сильно любила их! В этой любви была особая страстность, словно она боялась потерять «своих мальчиков». Так оно и случилось… Олег был похож на маму: ростом и фигурой удался в отца, но вот цвет лица, глаза, волосы – мамины.

В Инге, похоже, тоже была частица восточной крови. Но, в отличии от неземной хрупкости мамы, – и физической, и душевной, – вторая жена отца была женщиной очень реалистичной, деятельной, энергичной, спортивной. Олегу она нравилась, да, нравилась. Но так не хотелось, чтоб эта молодая женщина вытеснила из сердца отца любовь к маме! Оттого и появилось у него тогда, три года назад, эдакое злорадное чувство: «Пусть, пусть Коська соблазнит её! Тогда отец, может быть, поймёт…» Правда, в то время у Олега было много своих проблем: заканчивал школу, поступал в институт, разбирался в своих интимных чувствах. А потом – та страшная история, когда ему пришлось увидеть настоящего зверя в человеческом обличии… Вскоре он уехал учиться в Англию, и мысли об Инге вообще улетучились из его головы. А когда, через полгода, приехал на первые каникулы, они встретились очень приветливо, как друзья. Он видел: Инга в самом деле рада ему. Видел, что отец рядом с этой женщиной бодр, молод, весел. И сердце Олега окончательно примирилось с мачехой. И вот – она мертва… Что же случилось там, в Гонолулу? Это надо же: поехать отдыхать, и погибнуть! Отец вернётся дня через три, не раньше.

Олегу не хотелось оставаться одному в своей большой квартире. Но и пойти ему особенно было не к кому. Школьных друзей у него не было – так, приятели, да и от тех он отдалился за последние два года. В прямом и в переносном смысле. Он бы охотно пообщался с Серёжей Лунёвым – пареньком из соседнего подъезда, который и в самом деле был ему другом. Но в своей комнате, на полочке, Олег уже увидел брелок с ключами от гаража, и понял – Серёжи нет в городе. Ну, ясное дело – лето, каникулы. Уехал со своими куда-нибудь к морю, а ключи занёс Барковым… На мгновение мелькнула мысль: вывести из гаража «Харлей Девидсон», помчаться по окружной! Когда-то именно такая гонка на мотоцикле спасала Олега от стрессов, от плохого настроения. Но те времена прошли, он уже другой человек. Нет, бешеной скорости и ветра в лицо ему сейчас совсем не хочется. Просто – пройтись по городу, посидеть в парке…

Так он и сделал. Месяц май в их городе – это уже лето. Олег пожалел, что надел вельветовую рубаху: в утра ветерок дул прохладный, но к середине дня солнце припекало так, что он закатал рукава и расстегнул верхние кнопки. В парке было малолюдно, народ в основном шагал с деловым видом к метро, к университету. Оно и понятно – день будничный, рабочий. Но Олег наслаждался этим деловым покоем. Он медленно шёл по боковой аллее, удивляясь густой листве, ещё молодой и ярко зелёной. Цвела черёмуха – в парке её было много, – и аромат казался разлитым в воздухе… На первый взгляд, город совсем не изменился, чего Олег втайне опасался. Ведь, год назад, он уезжал совсем из другой страны – из Советского Союза. А вернулся в «независимую Украину»! Его, как, впрочем, и всех других, никто не спросил – хотелось ему этого или нет. Там, за рубежом, Олег сразу ощутил разницу: Советский Союз знали все, когда же он говорил, что приехал из Украины – недоуменно пожимали плечами. Потому и казалось ему, что здесь всё будет иначе. Но Харьков, к его радости, остался тем же, во всяком случае – внешне. Только на бывшим зданием обкома трепетал на ветру непривычный флаг – с голубой и жёлтой полосами…

Молодой человек прошёл по ажурному мостику через ров – по дну протекал тонкий ручей, – вышел к центру парка, к большому фонтану. Отсюда можно было свернуть к зоопарку: Олегу вдруг захотелось пойти туда, побродить, посмотреть оленей, мишек, любимую чёрную пантеру… Но он всё-таки повернул на широкую центральную аллею и, пройдя её до середины, сел на скамью. Солнце грело так приятно, не хотелось ни о чём думать…

Из прострации его вывели громкие голоса, смех. На роликовых коньках мчались парни и девушки, приблизительно его ровесники. Ехали легко, красиво, промелькнули мимо Олега, обогнули фонтан и покатили обратно. Он залюбовался приближающейся группой. Подумал: «А ведь не хуже английских роллеров вышивают, хотя коньки и не такие фирмовые…» Особенно понравилась одна девчонка в узких джинсах и яркой, оранжево-чёрной блузке – высокая, гибкая. Ветер трепал её тёмные волосы, подстриженные, но не очень коротко, а она не просто ехала – на ходу выделывала самые разные фигуры. Да, она явно выделялась из группы, и сами роллеры это признавали: дружно захлопали, когда девушка заскочила на бордюр, проехала по его узкому полю на одном коньке. В этот момент они были как раз напротив Олега, и он, не удержавшись, тоже зааплодировал. Девушка, уже промчавшись мимо, оглянулась, потом ещё раз, и вдруг резко повернула в обратную сторону. Её друзья остановились, что-то закричали, но она махнула рукой: «Езжайте». Ребята покатили дальше, а она уже стояла напротив скамьи, и, склонив голову, весело и изумлённо смотрела на Олега.

– Привет… мистер Барков!

Олег поднялся.

– Мы знакомы? Странно… А я не помню!

Девушка на коньках была почти такого же роста, как и Олег. Потому её глаза оказались прямо напротив – тёмные и блестящие, они лучились светом из глубины. Лицо без всякого макияжа, но ресницы густые и длинные, губы нежные и красиво очерченные, щёки раскраснелись. «Само очарование», – вдруг вспомнилась Олегу какая-то литературная фраза. Нет, конечно же он раньше не встречал её, иначе бы запомнил. Но ведь она его знает…

Незнакомка села на скамью, потянула Олега за руку, усадив рядом.

– Мы с тобой учились в одной школе, – сказала она. – Я – на два класса младше. Не помнишь? Ещё бы, ты на таких малявок внимания не обращал. К тому же, я была тогда такая прыщавенькая застенчивая серая мышка.

Олег посмотрел на её гладкую кожу и чуть было не протянул руку, чтобы погладить:

– Не может быть!

– Может, может! – Она засмеялась так, словно разговор её забавлял. – Конечно, ты меня не замечал, к тому же в тебя столько девчонок было влюблено!

– Не знаю, – ответил он рассеянно, пристально всматриваясь в неё. – Кажется, я тебя припоминаю… Ты играла на пианино на школьных концертах! Да? У тебя какое-то необычное имя?

– Не то, чтобы необычное, просто редко встречающееся… Арина. Надо же, всё-таки вспомнил!

Она опять засмеялась, потом вдруг взяла Олега за руку.

– А помнишь, кто-то постирал твой носовой платок? Ты хоть обратил на это внимание?

– Конечно, обратил!

Олег сразу понял, о чём идёт речь. Кажется, он учился тогда в десятом классе. На уроке физкультуры он с ребятами играл в футбол, стоял на воротах, поймал мяч, грязный от влажной травы, и вытер руки своим носовым платком. А испачканный платок сунул в карман куртки. Потом было ещё несколько уроков, а когда уходил домой и надевал куртку, обнаружил этот платок – чистый, выглаженный и даже пахнущий духами. Он ещё тогда подумал: «Надо же, какая-то дурочка домой, что ли, бегала – стирала, гладила?» Ему вообще-то не привыкать было к тому, что девчонки, даже младшеклассницы, изо всех сил стараются обратить на себя его внимание. Но та, которая выстирала его платок, так и не объявилась. Потому он и запомнил этот случай. И теперь вдруг даже растерялся от такой прямодушной откровенности девушки.

– Ты хочешь сказать, что это ты тогда?.. Зачем?

– Так я же влюблена была в тебя! Тайно и безнадёжно! – Она состроила печально-романтическую гримаску, но глаза лучились и смеялись.

– Ночами плакала в подушку? – подхватил Олег.

– Если бы только это! Я ходила гулять в твой двор, садилась на лавочку и пялилась на твои окна. Если мелькала твоя тень, – просто умирала от радости.

– Вот как? – Он никак не мог понять, шутит Арина или говорит правду. Она словно подсмеивалась, но вот только над собой или над ним? – И никто об этом не знал?

– Ни единая душа! Я была очень скрытная.

Теперь он смотрел на девушку почти серьёзно и даже не замечал, что сжимает её пальчики.

– А теперь тебе, значит, нечего скрывать?

– Время прошло, – она пожала плечами. – Я была маленькая смешная девочка, ты мне казался идеалом: красивый, умный, сильный. Я сочиняла о тебе стихи! Знаешь, а ведь вспоминать об этом очень приятно. Может, таких чувств я уже больше и не испытаю никогда.

– Значит, всё в прошлом?

Олег не мог понять, что с ним происходит. Он волновался, ожидая, что ответит эта девочка. Она только теперь пошевелила пальцами, и он тотчас отпустил её руку. Арина смотрела ему в глаза всё так же, с улыбкой, но теперь это была лёгкая, задумчивая улыбка.

– Не знаю… – Ответила наконец с той же откровенностью. – Помнить о тебе я всегда помнила, но под окнами стоять – нет, из этого возраста я уже вышла! – Она опять засмеялась. – Да и ты разъезжаешь по Европам.

– У меня умерла мачеха, – вдруг сказал Олег: очень захотелось ему поделиться с этой девочкой. – Два дня назад, на Гавайях. Что-то случилось, я ещё даже толком не знаю. Отец скоро привезёт её… хоронить.

Арина вновь быстро взяла Олега за руку, словно хотела успокоить. Сказала:

– Я знаю, что у тебя мама умерла, когда ты был в седьмом… А мачеха… Ты любил её?

– Она мне нравилась, мы были в хороших отношениях. Мне её очень жаль – молодая, красивая… Аринка, как хорошо, что ты меня узнала и подъехала! Пойдём куда-нибудь вместе, в кафе или просто погуляем?

Она кивнула сразу же:

– Хорошо. Сейчас переобуюсь.

Сбросила с плеч рюкзачок, поменяла коньки на кроссовки. Когда стала рядом с Олегом, оказалась всего лишь чуть выше его плеча.

– Ты такая маленькая! – воскликнул он удивлённо.

– Обижаешь! У меня рост почти топ-модельный! Это ты такой высоченный, два метра, наверное!

– Обижаешь! – в тон ей протянул Олег. – У меня всего метр восемьдесят девять!

И они, продолжая весело пикироваться, пошли по боковой аллее в сторону недавно построенной пиццерии, держась за руки. На плече у Олега висели роликовые коньки, связанные шнурками…

Теперь, когда он сидел в кафе, перелистывая новую книгу Окуджавы и поджидая Аринку, Олег думал о том, как неожиданно всё-таки приходит счастье! Но если кто-то скажет, что не вовремя, он с этим ни за что не согласится. Счастье всегда вовремя, даже если рядом с ним большие огорчения. Он был влюблён так, как никогда в жизни, и невероятно счастлив.

На похоронах Инги Аринка была рядом с ним. Олег сам подвёл её к отцу, сказал просто:

– Мы с Ариной учились в одной школе.

Отец посмотрел на девочку внимательно, после паузы кивнул, и сыну показалось, что взгляд его потеплел. Барков, привёзший нанятым на один рейс самолётом гроб с телом жены, был весь как сжатая пружина: собранным, мрачно-спокойным, сосредоточенным. Олега это пугало, он чувствовал: что-то происходит, отец постоянно о чём-то думает, словно просчитывает. И ещё – будто чего-то ждёт… Он был очень сдержанным с самого начала приезда и всю церемонию похорон. Только один раз, обнимая мать Инги, он заплакал, но быстро справился, взял себя в руки. А ведь Олег хорошо помнил, как рыдал отец на похоронах мамы!

Олег думал, что отец привезёт закрытый гроб, и открывать его не станут. Но Костя шепнул ему:

– Мне сказали… Китайцы такие искусные бальзамировщики, просто чудеса делают!

Это оказалось правдой. Когда в соборе, перед отпеванием, стали снимать крышку гроба, Олег невольно прикрыл ресницами глаза. И поднял взгляд только после того, как Арина тихонько сказала:

– Какая она красивая! Даже теперь…

Инга казалась такой же, как при жизни, даже выражением лица. И Олега окутала спокойная, какая-то умиротворённая печаль.

Теперь, через три дня после похорон, он сидел в кафе, перелистывал новую книгу Окуджавы, ждал Аринку. Она появилась из-за угла, помахала ему рукой, и через минуту села рядом – раскрасневшаяся, с блестящими глазами, пахнущая цветами, горным воздухом, Бог знает чем совершенно обалденным! Выпила бокал сока и потянула Олега за руку:

– Пойдём!

Он даже не стал спрашивать куда – ему было всё равно, лишь бы рядом с ней. Сунул книгу в небольшую сумку-планшет – кембриджскую модную новинку, забросил ремешок через плечо… Девушка, конечно же, не догадывалась, что в этом планшете лежит ещё и небольшой пистолет – тоже новинка, но другого рода. Сразу после похорон Инги отец заставил Олега взять этот пистолет.

В тот вечер они вдвоём вернулись на машине из ресторана, где проходили поминки. И буквально минут через пятнадцать отец зашёл к сыну в комнату. Положил перед ним на столике пистолет – такой аккуратный, словно красивая игрушка, – и рядом пластиковую карточку.

– Оружие оформлено на твоё имя, – сказал, садясь рядом и обнимая Олега за плечи. – Носи всегда с собой, прошу тебя. Стрелять ты умеешь, я знаю.

Олег взял пистолет – тот лёг в ладонь, как влитой! Стрелять он, конечно же, умел: в своё время, ещё до Англии, занимался здесь и карате, и фехтованием, и верховой ездой, и стрельбой… Посмотрел внимательно на отца – лицо скорее сосредоточенное и жёсткое, чем печальное и растерянное.

– Ты подозреваешь, что Инга умерла не сама? – спросил с внезапной догадкой.

– Подозреваю!

– Какие же у тебя основания? – удивился Олег. – Мне твой помощник и секретарь, которые летали с тобой на Гавайи, оба одно и то же рассказали: полиция в Гонолулу провела расследования и пришла к выводу – несчастный случай. Неисправный электрический прибор упал в воду…

– Да, всё выглядит, как несчастный случай. – Барков криво усмехнулся. – Как всегда…

– Что «всегда»? – не понял Олег, но от этих слов и от усмешки отца ему стало очень тревожно.

– Ещё не время. Я тебе потом расскажу… Возьми пистолет, а ещё я к тебе охранника приставлю.

– О, нет! Папа, это совершенно лишнее! Я верю, у тебя есть основания чего-то опасаться, но… я встречаюсь с девушкой! Смешно ходить на свидания с охранником!

Барков задумчиво смотрел на раскрасневшееся лицо сына, потом вздохнул.

– Понимаю. Хорошая девушка, мне понравилась. Но, в таком случае, Олежка, обещай, что будешь очень осторожен и внимателен. Тем более что рядом с тобой девушка!

Олег обещал, и теперь носил пистолет у себя в планшете. Он стал замечать: отец и Константин вечерами уединяются и говорят о чём-то на повышенных тонах. Но не ссорятся, а, похоже, отец на чём-то настаивает, а Костя то ли сомневается, то ли отговаривает. А сегодня утром они завтракали втроём – Костя заехал перед работой, – и отец неожиданно спросил:

– Олежка, ты помнишь того милицейского майора? Кандаурова? Как его имя-отчество?

– Помню, конечно: Викентий Владимирович. А что, ты хочешь с ним поговорить?

Краем глаза Олег увидел, как у Кости на лице промелькнула кислая гримаса. Отец же кивнул утвердительно.

– Да, хочу. Он мне понравился тогда… в той истории с тобой и Серёжей Лунёвым. Показался и профессионалом толковым, и человеком хорошим.

– Викентий Владимирович Кандауров, – повторил ещё раз Олег. – Из управления уголовного розыска.

Он бросил взгляд на двоюродного брата, но у того на лице было выражение покорности: мол, делайте, что хотите.

Глава 19

С первой минуты, когда Вадиму позвонили и сказали о смерти жены, и до похорон Инги он пребывал в настоящем шоке. Никто этого не замечал, наоборот, всем казалось, что Барков собран и энергичен. А он был в полном, отупляющем отчаянии. Но прошло несколько дней, и это состояние сменилось другим – злостью. Причём такой сильной, что перебарывала даже страх за жизни Олега и Кости! Как могли эти мерзавцы!.. Ведь он на всё согласился! Правда, Костя высказывал ему свои сомнения:

– А вдруг смерть Инги и правда случайность? Ведь такое может быть?

– Я в такие случайности не верю! – жёстко отвечал Вадим.

Однако же он не стал останавливать уже начатую комбинацию Штрасселя. Сказал Косте:

– Пусть первая часть суммы пойдёт… Посмотрю на их реакцию!

И ответ на его сайд пришёл: «Деньги получены. Ждём следующих переводов в обусловленные сроки».

– Вот видишь, дядя! Всё-таки случайность!

Но Барков упрямо качал головой:

– Я хочу знать совершенно точно. Время до следующего перевода есть, и я проведу своё расследование!

– Ты что, в органы хочешь обратиться? – У Кости даже дрогнул голос. – Разве можно? Ведь тут столько замешано…

– Знаешь, дорогой, в данной ситуации я ни перед чем не остановлюсь, – жёстко отрезал Вадим. – Но милицию впутывать я и сам не хочу. Надо подумать…

Вадим на следующий же день после похорон уже вышел на работу, и Костя вместе с ним. И не раз Костя, заходя в кабинет, заставал президента Баркова в глубокой прострации. «Решает, что же делать», – с внутренней дрожью думал молодой человек. Но это было не совсем так. Часто в эти дни Вадим надолго уходил в себя, вспоминая двух своих жён. Таких молодых, красивых и очень любимых им.

Аллочку Овсепян он впервые увидел в институтском коридоре. Вадим поступил учиться уже через месяц после армии. Как у только что демобилизованного, у него были льготы, и Вадим ни за что не хотел терять ни своего преимущества, ни года жизни. Чтобы наверняка стать студентом, Вадим и выбрал инженерно-экономический институт – из всех городских ВУЗов здесь был самый небольшой конкурс: в годы его молодости профессия «экономист» вовсе не считалась престижной. Ровесники рвались в геологи, журналисты, физики-ядерщики, историки-археологи, архитекторы. «Экономист» ассоциировалось со скучной бумажной рутиной. Но у молодого Баркова не было какого-то особого пристрастия, он не мечтал покорять небо, морские глубины или отыскивать рудоносные породы. Сочинения он тоже писал не слишком образно, а вот математика ему давалась хорошо. Вообщем, он всё просчитал и легко стал студентом экономического факультета. И в первый же день увидел, как по институтскому коридору навстречу ему идёт удивительное создание – хрупкая, почти воздушная девушка: чудесные черты, огромные глаза, волосы, густые и тёмные, крупными кольцами обрамляющие нежнейшего цвета и овала лицо… С первого же взгляда эта девушка казалась беззащитной и вызывала желание оберегать её. Так оно и было: Аллочка с рождения страдала тяжёлым пороком сердца.

Она родилась и выросла здесь, в Харькове. Её отец, Тигран Овсепян, офицер-ракетчик, был направлен на учёбу в местную военную академию. Окончил её с отличием, остался там же преподавать. Познакомился с милой девушкой Люсей Тимошенко, женился, родилась дочь Аллочка. Когда же полковник Овсепян вышел в отставку, наконец-то осуществил свою мечту – вернулся в родную Армению. Вместе с семьёй, конечно же. Аллочке было тогда пятнадцать лет, она окончила в Ереване школу с золотой медалью, могла бы учиться в Ереванском университете. Но, так же, как когда-то её отец тосковал об Армении, девочка тосковала о своём родном городе. И потом – она не очень хорошо прижилась в южной республике: для неё всё здесь было слишком шумно, слишком темпераментно, слишком пёстро. Об этом она сама позже рассказывала Вадиму. И девочка проявила характер, настояв на своём. Родители, страшно переживающие за единственную болезненную дочь, всё же отпустили её к бабушке и дедушке. С ними она и жила, поступив в институт.

В противоположность Вадиму, Аллочка Овсепян выбрала себе институт совсем по другой причине. Перед ней практически были открыты двери любого учебного заведения, но ей хотелось профессию спокойную, связанную с постоянным местом, с бумагами, с тёплым светлым кабинетом… Да, она будет бухгалтером, со временем – старшим бухгалтером или старшим экономистом. И прекрасно!

Девушка, которую увидел Вадим и в которую влюбился сразу и навсегда, тоже была первокурсницей, но другого факультета – финансы и кредит. В этот же день он уже знал, как её зовут, но ещё долго не решался подойти к ней. Довольно часто их факультетам читались общие лекции, и ребята собирались в одной аудитории. Тогда Вадим садился так, чтоб непременно видеть Аллочку, и не столько слушал преподавателя, сколько смотрел на неё. Она, конечно же, скоро заметила эти взгляды, да и не только она. Её подружки пересмеивались, оглядывались на него, подталкивали Аллочку и что-то шептали ей. Но сама девушка, если и встречалась взглядом с Вадимом, смотрела бесхитростно, не кокетничая, и даже, казалось, ласково. У парня замирало сердце, прерывалось дыхание и подгибались коленки. А ведь он никогда не был робок с девушками! Нравился им и знал об этом, легко мог заговорить, познакомиться, развлекать. Но только не с этой девушкой! К ней подойти он просто боялся.

Всё произошло на Новый год, правда, не случайно. Аллочка вместе со своей однокурсницей пришла праздновать в институтское общежитие, где жил Вадим. Он с нетерпением ожидал этого: подруга его соседа по комнате училась с Аллочкой в одной группе, и он сам попросил девушку: «Уговори Аллу Овсепян хотя бы на полчасика завернуть в нашу компанию!» Когда девушки появились в дверях комнаты, вся компания приветственно зашумела, только один Вадим молча смотрел на тоненькую фигурку, милое лицо в ореоле тёмных кудрей…

Через полчаса после полуночи включили магнитофон – кто-то из ребят принёс бабину с записями самых модных песен и мелодий. Аллочку приглашали, она не пропускала ни один танец. Вадим всё так же сидел на месте, смотрел. Когда она танцевала быстрый танец, он любовался гибкими движениями девушки, но когда её ладошка ложилась на плечо парня, у Вадима начинало бешено колотиться сердце… Вот певец Ободзинский запел «Восточную песню»: «… Стоит мне тебя увидеть – о, как я счастлив!», и Вадим увидел, что к Аллочке вновь подходит один из его приятелей. Он рванулся вперёд и успел-таки вклиниться между девушкой и парнем.

– Я… Потанцуй со мной! – выдохнул он и застыл, глядя в её лицо, впервые такое близкое. Аллочка подняла на него взгляд, и Вадим почувствовал – голова кружится так, что он вот-вот упадёт. Но тут девушка положила ему на плечи обе руки. Совершенно невесомые, они всё же удержали его. Вернули ему не только равновесие, но и веселье, и уверенность, и лёгкость движений. Они не дотанцевали танец: молча, не говоря друг другу ни слова, пошли к двери, вышли в пустынный длинный коридор и пошли, заглядывая во все двери. Скоро Вадим нашёл совершенно пустую комнату и завёл туда девушку за руку. Он не стал зажигать свет – от белого снега за окном и яркой луны стоял таинственно-волнующий полумрак. Но смелость вдруг опять покинула Вадима, он молчал, не смея поднять рук и обнять её за плечи. Аллочка первая прикоснулась ладонями к его щекам, привстала на цыпочки и потянулась к нему губами.

Когда, задохнувшись от бесконечного поцелуя, они наконец отпрянули друг от друга, Вадим прошептал:

– Аллочка! Скажи, это не кончится вот сейчас, в этот вечер?

Она положила головку на его грудь, засмеялась тихо. Смех её и голос звучали так нежно, словно были продолжением и мягкого лунного света, и медленных крупных снежинок.

– Вадик, почему ты так долго не подходил ко мне? Я тебя увидела первый раз, и ни о ком больше думать не могу… Ты самый лучший…

Они целовались стоя, потом сидя на чьей-то застеленной кровати, потом лёжа на ней. Из дальнего конца коридора доносилась музыка, весёлые крики – все праздновали Новый год. А здесь они были одни, никто им не мешал…

Конечно, логичнее было бы играть свадьбу летом, сдав сессию и перейдя на второй курс. Но ни Вадим, ни Аллочка так долго ждать не хотели. В январе они сходили в ЗАГС и им назначили бракосочетание на первые весенние мартовские дни. Тигран Овсепян был очень недоволен тем, что его дочь выходит замуж так рано – в восемнадцать лет, – да ещё за студента, которому самому всего лишь двадцать один, и предстоит ещё долго учиться, и никакой материальной базы! Однако справлять свадьбу в общежитии он не позволил – оплатил вечер, столы и музыкальный ансамбль в кафе. Ребята гуляли весело, и даже угрюмое лицо отца невесты никому настроение не испортило.

Вадима в институте уважали: демобилизованный солдат, комсорг факультета! Комитет комсомола подсуетился, и ему с молодой женой дали отдельную комнату в общежитии. Можно было бы, конечно, жить у Аллочкиных дедушки с бабушкой – старикам Вадим очень нравился, они не возражали. Но Вадим сам не захотел их обременять, ведь двухкомнатная «хрущёбка» была просто миниатюрна: смежные комнатки, тесная кухня, крохотный коридор, совмещённый санузел… Квартира его же родителей досталась сестре Люсе – к тому времени она уже была замужем, родила сына… Нет, у себя в общежитии они были самостоятельны и счастливы! Не отказывались от денежной помощи, которую пересылали из Еревана Аллочкины родители: Вадим понимал – его жене нужно хорошо питаться. На помощь своего отца у него никаких надежд не было. После смерти матери тот женился на женщине из пригорода, разводил кур, свиней, имел двух коров, огород. Казалось бы – вот и помощь детям натуральными сельскими продуктами! Но его вторая жена всё носила на рынок и, видимо, крепко держала в руках мужа. Тот даже на свадьбе сына побыл всего часик и заторопился на электричку, сказав в оправдание: «Дома ждёт скотина».

Вадим стал учиться на отлично, получать, как и Аллочка, повышенную стипендию. А вечерами ещё и подрабатывал – на стройках, на разгрузке вагонов. Аллочке врачи категорически запретили иметь детей – сердце могло не выдержать беременности и родов. Она сказала ему об этом ещё до свадьбы, но он готов был ради неё на всё.

– Ты сама – мой ребёнок. Буду тебя баловать, на руках носить, ну, и немного воспитывать!

Она и правда была для него женой, ребёнком, чудом из чудес – «восточным цветком». Даже в его страсти было больше нежности, чем физической чувственности. Вадим так любил жену, что очень быстро привык к мысли, что они проживут жизнь вдвоём, друг для друга. Но Аллочка смогла выдержать только два года, потом взмолилась:

– Вадик, я хочу ребёнка! Пожалуйста, не отговаривай меня и сделай так, чтобы он появился!

Она на удивление неплохо перенесла беременность, и врач, наблюдавший её, сказал Вадиму:

– Это во многом – благодаря вам. Вы, молодой человек, очень хороший муж.

Но всё-таки он настаивал – нужно делать кесарево сечение. Олег родился с помощью хирургии, а молодых родителей врачи предупредили: больше у них детей не может быть. Но они и так были счастливы – у них сын!

Олежка только начинал ходить, когда Вадим защитился на красный диплом и получил распределение на машиностроительный завод, в отдел главного экономиста. Аллочка, после академического отпуска, должна была ещё год учиться. Жить Барковы перешли из институтского общежития в заводское – для семейных инженерно-технических работников. Это была почти своя квартира, только кухня и все другие службы в длинном общем коридоре. Но они не тяготились этим, отлично ладили со всеми молодыми семьями.

Вадим, как и в институте, почти сразу стал комсоргом своего отдела, а вскоре – и членом бюро комитета комсомола завода. А через полгода его пригласили в партком и предложили пойти работать директором районного отделения банка. Секретарь парткома сказал:

– Ты, Барков, хоть и недавно у нас, но проявил себя и специалистом, и организатором отличным. Лично мне ты очень нравишься – инициативный и дисциплинированный одновременно. Это достаточно редко встречается… Да, нам из райкома партии поступила разнарядка – укреплять партийными кадрами банковскую систему. Я знаю, знаю, что ты не коммунист, комсомольский возраст ещё не вышел. Но это исправимо: подашь заявление, примем тебя в кандидаты – этого будет достаточно! Образование у тебя самое подходящее, красный диплом. И твой начальник тебя характеризует, как очень перспективного экономиста. Подходишь по всем параметрам…

Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!»… Так Вадим Барков стал директором районного банка. И сразу же получил отличную двухкомнатную квартиру в самом лучшем доме района – том самом, где располагался и его банк. На новоселье приехали Аллочкины родители. Теперь Тигран был весел, раскатисто смеялся, шутил. На зятя поглядывал с нескрываемым уважением и раскаянием: вот, мол, как я ошибался! Маленького Олежку бабушка и дедушка не спускали с рук…

Аллочка умерла внезапно, когда всё у них было так прекрасно: и высокое положение Вадима, как директора центрального городского банка, и трёхкомнатная квартира в центре, и здоровый, развитый, любящий сын… Все пятнадцать прожитых вместе лет они – муж и жена, – любили друг друга, как в свой медовый месяц. Она, после окончания института, ни одного дня не ходила на службу – Вадим к тому времени уже зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью. А потом его карьера вообще круто пошла вверх. Аллочка растила сына, вела домашнее хозяйство. Но даже и здесь Вадим не позволял ей переутомляться, всегда помнил о её больном сердце. Поначалу многое просто брал на себя – магазины, базар, уборка квартиры. Потом нанял домработницу. Нет, он ни в чём не мог упрекнуть себя! Но когда рыдал, прощаясь со своей любимой, своим «восточным цветком», казнил себя, вспоминая какие-то мелочи, какие-то эпизоды… Но он был не прав: врачи сказали – с таким пороком сердца, какой был у Аллочки, просто удивительно, что она прожила так долго. Она могла умереть мгновенно, в любой момент. Так, собственно, и случилось.

На похоронах Тигран Овсепян сказал своему зятю: «Ты был ей самый лучший муж. Как она была с тобой счастлива!»… Через два года родители Аллочки уехали жить в Соединённые Штаты. Вадим был в то время уже президентом коммерческого банка, и хотя старики уезжали из Еревана, он помог им без хлопот оформить все документы, открыл для них в банке Бостона счёт и перевёл приличную сумму денег. Этой зимой Олег не приезжал из Англии домой на каникулы: он летал в Бостон, навещал дедушку и бабушку…

Вскоре после того, как Вадим овдовел, в стране стали появляться коммерческие банки – первые ростки «ускорения» и «перестройки». Ещё существовала единая страна и правящий ЦК КПСС, но Барков тут же понял: коммунистический режим «перестраивается» на капиталистический. Поведение его друзей из верховных структур власти эту догадку подтверждало. Он ведь давно был вхож в самые верхи советской и партийной местной власти. И делами был связан, и дружбой с партийными руководителями города, профсоюзными лидерами, милицейскими и армейскими генералами. Совместные рыбалка-охота-пикнички, семейные праздники… Вот эти его друзья первыми стали оставлять свои такие, казалось бы, престижные посты, уходить в новые коммерческие структуры, баллотироваться в депутаты. И когда перемены грянули на полную мощь, кто остался у власти в новые времена? Да всё те же знакомые лица! Только из служебных машин пересели в собственные «Мерседесы», а из государственных дач переехали в собственные коттеджи и виллы, – куда там тем государственным до нынешней их роскоши! Среди них был и тот самый секретарь заводского парткома, который когда-то порекомендовал молодого экономиста Баркова на должность директора районного банка. Этот человек потом высоко поднялся по партийной лестнице и был среди друзей Вадима. Вот он-то и стал организатором первого в городе коммерческого банка, а в президенты взял человека, которому полностью доверял – Баркова. Были и другие совладельцы – тоже из числа старых знакомых.

Несколько подобных банков и страховых компаний разорились: кто не выдержал конкуренции, кто просто хотел сорвать куш побольше. Но банк Баркова набирал силу – очень внушительные оказались у него инвесторы и опытный президент. Через три года это был один из крупнейших банков в стране. Для Вадима такая интенсивная работа оказалась спасением. Она притупляла его непроходящую боль, и в какой-то момент он вдруг, с удивлением для самого себя, понял, что женщины вновь интересуют его. Понял, когда на рауте у мэра города его взгляд остановился на темноволосой стройной незнакомке. На какое-то мгновение сердце рванулось – показалось, что это Аллочка. Но он тут же понял: сходство есть только на первый взгляд – гибкая, темноволосая, большие тёмные глаза… Но нет, эта женщина совсем другая: спортивная, явно уверенная в себе, энергичная, с откровенно-заразительным смехом, общительная и кокетливая. Но оттого, что хотя бы на миг она напомнила ему жену, Вадим уже весь вечер поглядывал на незнакомку. Молодая и не просто красивая женщина, но и магнетически привлекательная! Впервые за последние годы ему страстно захотелось оказаться рядом с женщиной – именно с ней!

Здесь, на рауте, ему были знакомы почти все присутствующие, потому он вскоре уже знал: её зовут Ингой, она – ведущий специалист «Фонда Союза предпринимателей». Один общий знакомый, сожалеюще поцокав языком, протянул:

– Ох и хороша баба! Не для простых смертных, конечно! Похоже, её начальник её же и «пашет». – Сладострастно хохотнул. – Умеют же устраиваться люди: и вторая жена топ-моделька завидная, и любовница – хоть куда! А ведь сам-то – кошелёк с ушами, точно про него придумано!

Вадим знал президента «Фонда» – толстенький лысоватый живчик. Что ж… Перебегать дорогу другим было не в его правилах. Однако образ этой красавицы не ушёл из памяти. Инга, Инга… Он часто вспоминал о ней и думал: а ведь она тоже смотрела на него, явно смотрела! И когда вновь увидел её на открытии арт-салона, обрадовался. Кто-то, без всякого намёка с его стороны, стал рассказывать о ней: не замужем, гордая, всех отшивает. И своего начальника – первого. В этот момент Вадим увидел, что Инга смотрит на него, и вдруг она приподняла бокал с шампанским и словно чокнулась с ним на расстоянии. Он, не раздумывая ни секунды, сделал ответное движение своим бокалом и двинулся к ней навстречу.

Она шла к нему через зал – невероятно красивая, в облегающем платье с чёрными и алыми разводами, с тёмными, нежно обрамляющими лицо волосами, лёгкой улыбкой и блестящими миндалевидными глазами… Такой Вадим навсегда запомнил Ингу. Такой он вспоминал её постоянно и сейчас, каждый день, минувший после похорон. Нет, она не останется не отомщённой! Может быть Костя и прав – смерть Инги случайна. Но Вадим хотел знать точно – на сто процентов! Именно тогда он и спросил сына о майоре милиции Кандаурове – человеке, два года назад пришедшем на помощь Олегу и его другу в самый критический момент. Барков интересовался подробностями той истории и знал, что майор Кандауров не просто выследил неуловимого убийцу, но по-настоящему талантливо вычислил его следующую жертву… Несколько дней Барков размышлял и, наконец, принял решение.

Глава 20

Прежде чем закрыть за собой дверь палаты, Викентий поднял руку со сжатым кулаком: «Держись, Миша, всё будет в порядке!» Михаил его жест понял, улыбнулся и кивнул. Он ещё был бледен и слаб от большой потери крови, но опасности для жизни уже не было. А врач, делавший операцию и курирующий раненого, уверенно сказал:

– Теперь ваш коллега будет быстро поправляться. А вот опоздай вы на полчаса… Вряд ли выжил!

Случилось всё три дня назад, в воскресенье. Подполковник Кандауров и капитан Лоскутов были не на службе, однако встретились как раз по служебным делам. Михаил Лоскутов приехал к Викентию домой, чтобы согласовать несколько небольших, но важных деталей по последнему делу, которое они, как обычно, расследовали вместе. Кандауров собирался в отпуск и хотел уже с утра в понедельник отправить всю документацию в прокуратуру. Спохватились, когда стали сгущаться сумерки.

– Всё, Вик, мне пора! – заторопился Лоскутов.

Его, в отличие от Кандаурова, дома ждали жена и дочка. Викентий вышел проводить, по пути, не удержавшись, они свернули к пивному ларьку, и, взяв по кружке, отошли к столику. Вечер был тихий, даже очередь не шумела. В это время и раздался хлопок – негромкий, никто почти не обратил на него внимания. Последнее время можно было свободно купить петарды, и подростки то и дело пускали их в ход – люди уже привыкли. Но Михаил и Викентий мгновенно поняли – это выстрел из оружия. Они переглянулись и, не сговариваясь, пошли в сторону легковой машины, припаркованной у обочины, чуть в стороне. Шли медленно, осторожно, ведь сами были не вооружены.

Мишину прикрывали кусты, они как раз обходили их, когда распахнулась дверца и оттуда, почти к их ногам, вывалился человек. Он стонал, держась за бок, пальцы и рубаху заливала кровь. Почти одновременно с другой стороны машины выскочили двое парней и бросились бежать. Один из них держал сумку.

– Мужики! – закричал Викентий, обернувшись к ларьку. – Скорее вызывайте скорую, здесь раненный! – Потом кивнул Михаилу: – Давай за тем, с сумкой!

Тот, как всегда, понял его с полуслова: обоих бандитов, побежавших в разные стороны, не поймать. Надо сконцентрироваться на одном, и если удастся его задержать, то второй никуда не денется! Тем более что один уже нырнул в тёмный и, скорее всего, проходной двор. Другой, держащий сумку, перебежал дорогу и помчался вдоль набережной реки, к небольшому скверу. Уже хорошо стемнело и он, наверное, думал, что скроется там. Но Викентий с детства жил в этом районе и отлично знал: за сквером – пустырь, с одной стороны которого проезжая трасса, с другой – река, а ближайший мост далеко.

– Мы его достанем, Миша! – крикнул он на ходу. – Только осторожнее, неизвестно, кто из них вооружён. А, может, оба!..

Чудом удавалось Кандаурову не упускать из виду еле заметный движущийся между деревьями силуэт. Но тут по трассе промчались одна из другой три машины, и фары чётко осветили беглеца. Он был совсем близко, затравлено оглянулся и вдруг остановился. Викентий ясно увидел: в руках у него обрез.

– Брось оружие! – крикнул он, отпрянув к дереву.

Но одуревший бандит тут же выстрелил на голос… Скорее всего, он даже не целился, а попал в Лоскутова, слегка приотставшего, случайно. Викентий услышал крик, увидел, как Михаил падает, в два прыжка настиг бандита, страшным ударом свалил его, а выпавшим обрезом оглушил по голове. Бросился к Мише, увидел, что тот пытается приподняться и что правое плечо его залито кровью.

«Правое… Не смертельно!» – мелькнула мысль.

Он тут же сдёрнул с себя рубаху, скомкал её, приложил к ране.

– Зажми, держи покрепче, если можешь! Я сейчас! Старайся не потерять сознание!

Кандауров метнулся к трассе, стал, раскинув руки, посередине. На него уже мчался легковой автомобиль, отчаянно визжа тормозами. Но разъярённый шофёр, распахнувший дверцу, не успел ничего сказать – полуголый возбуждённый человек жёстко бросил ему:

– Я подполковник милиции! Там – мой раненый коллега. Пошли со мной!

Вдвоём они принесли Михаила, уложили его на заднее сидение. Именно в этот момент Лоскутов и потерял сознание. Кандауров сказал шофёру:

– Везите в госпиталь, на улицу Брусилова. Знаете? Это недалеко. Но всё равно торопитесь! Оттуда позвоните по 02. Скажите: подполковник Кандауров в сквере у набережной – вообщем, опишите это место, – караулит задержанного вооружённого бандита. Пусть присылают машину.

Минут через сорок он уже и сам был в госпитале, сидел под дверью операционного зала. Пришлось ждать и волноваться довольно долго, но потом вышедший хирург сказал ему:

– Ранение сложное, но ваш товарищ выкарабкается. Однако опоздай вы на полчасика… Кто знает? Большая потеря крови…

Викентий, конечно, не стал с понедельника оформлять отпуск. Он сдал в прокуратуру все документы по делу убитого студента – они с Михаилом распутали его в прямом смысле «по горячему следу», и суток не прошло. Никогда за всё время службы Кандаурова в уголовном розыске не происходило столько бессмысленно-жестоких убийств, как в нынешние годы! Вот, хотя бы это, последнее… Несколько парней возвращались с ночной дискотеки. Хорошие ребята, студенты, и ушли не поздно. Сергей, один из них, позвонил матери, сказал: «Не волнуйся, уже возвращаюсь». Взяли такси, поехали. Развезли троих по домам, Сергей ехал последним. В ту неделю стояла сильная жара, и даже ночью не становилось прохладнее. Машина проезжала мимо продуктового киоска – сейчас их много появилось по городу, работали и по ночам, – парень попросил таксиста остановиться, вышел, купил бутылку пива. Подошёл, сказал шофёру: «Я тут уже недалеко живу, пройдусь пешком». Расплатился и пошёл в сторону моста, прихлёбывая из бутылки. Это было последнее, что видел водитель машины.

Рано утром из ближайшей многоэтажки – а это был район нового жилого массива, – мужчина с бидоном стал спускаться в ров, к роднику. Днём сюда ходило много людей, выстраивались очереди, чтобы набрать бьющую из земли чистую водичку. В шесть утра ещё никого не было, он шёл один и у опоры моста увидел окровавленное тело молодого человека. Подполковника Кандаурова и капитана Лоскутова подключили к районной бригаде, потому что у них уже лежало поступившее по телефону в четыре утра заявление от женщины: сын не доехал домой. Убитого Сергея опознали мать и друзья, причём ребята утверждали, что он ехал именно домой, не собираясь никуда больше заходить…

Кандауров с Лоскутовым, прибыв на место преступления, сразу обратили внимание: ближе всего находятся пять шестнадцатиэтажных домов, дальше – широкая трасса, и снова – многоэтажки. Но трасса как бы разделяет районы, там, с той стороны, тоже есть мост и ров. А здесь – вот эти пять домов… Служебная овчарка тоже повела именно к этим домам, к двухэтажному корпусу детского садика, зажатого между ними. Там, в одной из беседок, обнаружились следы ночного пиршества – водочные бутылки, смятые разовые стаканчики. Кандауров дал задание участковым инспекторам и розыскникам: искать пьяную компанию. И он сам, и капитан Лоскутов тоже пошли по домам, опрашивать людей. Именно Михаилу дежурная старушка из одной многоэтажки сказала: «Вчера у Юрки гуляли день рождения. Ночью выходили куда-то, злые, нехорошие! Я им сказала, чтоб не шумели, людей не будили, так они… Ох, говорить даже стыдно! Потом только утром вернулись, и сейчас ещё там, всё пьянствуют! Родители-то Юркины уехали на дачу – пусть, мол, молодёжь сама празднует. Разве можно, ведь мальчишки ещё совсем!..»

Когда оперативники зашли в квартиру с незапертой дверью, увидели: несколько парней в полной отключке – кто на полу, кто на диване. Лоскутов помахал ладонью перед носом:

– Чуешь, Вик, запашок? Тут не только пили, планчик курили, это точно!

У двух спящих парней на светлых джинсах сразу разглядели рыжие пятна крови. В соседней комнате, на кровати, в невменяемом состоянии лежал сам именинник Юрка. У него в крови были не только штаны. Когда Викентий наклонился над ним, увидел на рубахе кровавый отпечаток ладони…

Четверо пьяных, накурившихся анаши парней увидели одиноко идущего через мост молодого человека. Он им просто не понравился… Сергей был спортсменом и старше этих семнадцатилетних молокососов, отбивался, но их было четверо. Когда его, забитого ногами и потерявшего сознания, отволокли под мост, Юрка достал складной нож. Озверевшие, уже не люди, они били студента ножом по очереди, потом ещё долго отмечали свою «победу» в детском садике.

… Хорошо, что с Михаилом всё обошлось. Наверное, есть смысл всё же именно сейчас взять отпуск – ведь они всегда работали на пару. А за месяц, глядишь, Миша совсем поправится, выйдет на работу…

Кандауров плотно прикрыл дверь палаты, оглянулся. Так и есть – Антон сидит за столиком дежурной медсестры, развлекает девушку! Он на неё сразу «положил глаз», как только они пришли в больницу! Побыл немного в палате у Михаила, а потом оставил коллег одних. Викентий улыбнулся: что ж, капитан Антон Ляшенко человек холостой, симпатичный, молодой! Впрочем, годы уже к тридцати приближаются, пора подумать и о женитьбе. А медсестра – это хороший вариант, если учесть, что здоровье Антона подорвано Чернобылем. Внешне об этом ни за что не догадаться: эдакий обаятельный крепыш!

Они шли от госпиталя пешком к управлению, разговаривали.

– Я слышал, капитан, вы московских бандитов ведёте очень плотно. Ждёте «Носорога»?

– Да, есть сведения: через два дня он приедет из Крыма. Тогда всех и возьмём.

Не так давно капитан Ляшенко был переведён из угрозыска в отдел по борьбе с организованной преступностью. А сейчас он был одним из руководителей операции, завершающей очень громкое дело. Полгода назад вооружённая банда ограбила крупную фирму по обмену валюты: налетели внезапно, убили двух охранников, кассиршу, случайного прохожего. С места происшествия они скрылись, но оперативники сработали быстро и через несколько дней повязали и главаря Филимонова, и его «команду». Однако двое опытных бандитов тогда ускользнули и бесследно исчезли. А месяц назад очень похожий налёт случился в Москве. Там в перестрелке погиб и один бандит – был опознан, как бежавший харьковчанин. Вот тогда капитан Ляшенко и возглавил группу по разработке связей бывшей банды Филимонова. Вскоре вышли на некоего тренера по плаванью одного городского бассейна. У него в доме – новеньком двухэтажном строении, – уже жили, затаившись, четверо крепких парней. Их опознали приехавшие коллеги из МУРа: да, это те самые налётчики. Но не было главного – главаря банды по кличке «Носорог». Ловко установленный подслушивающий аппарат позволил узнать: «Носорог» скоро прибудет сюда же, из Крыма, вместе со своей любовницей…

Антон Ляшенко уже несколько дней почти не отлучался от пульта связи с группами слежения. Вот только в госпиталь, навестить Михаила. Они – «два капитана», – хоть и не работали в такой тесной связке, как Кандауров с Лоскутовым, но крепко дружили.

– А вы, Викентий Владимирович, напрасно отказались перейти в наш отдел! Здесь совсем не тот разворот, и массшабы международные, и техническая оснащённость. Да и операции просто захватывающие! Для вашего опыта как раз…

Кандауров скупо улыбнулся:

– Я человек простой, простодушный. Мне поймать убийцу-одиночку – больше ничего не надо.

Антон засмеялся:

– Да уж, простоты необыкновенной!

Он хорошо знал: зачастую вычислить и изобличить преступника, работающего одного – хитрого, непредсказуемого, часто с психическими отклонениями, – гораздо сложнее, чем организованную банду. А у подполковника Кандаурова был принцип: лично «вести» преступника, самому разгадывать его загадки, самому арестовывать. Недаром подполковник был правнуком знаменитого ещё до революции следователя сыскной полиции Викентия Павловича Петрусенко, более известного, как «сыщик Петрусенко». И потом, Кандауров считал: если все кинутся ловить банды, кто же защитит простого горожанина от грабителя, вора, убийцы? А их ведь, преступников-одиночек, меньше не становится – как никогда захлёстывает волной бессмысленных, жестоких расправ, часто в наркотическом или алкогольном опьянении. Как, например, тот спившийся, потерявший человеческий облик убийца, на которого пришлось, как на настоящего зверя, идти облавой.

Это случилось минувшей осенью, Кандауров хорошо помнил, как всё начиналось. Люботин – так называется небольшой город недалеко от Харькова. На одном из хуторов, в своём доме нашли убитую старушку восьмидесяти лет. Избушка её стояла одиноко, да и она сама была одинокой. Но из ближних дач к ней ходили люди за молоком и яйцами. Пришли две женщины и нашли окровавленное тело. Местная милиция стала вести поиск, но через день – ещё одно нападение на одинокую старуху из близкого села. Но та осталась жива, хоть и сильно изранена. А через два дня – ещё одна жертва, вновь одинокая бабушка за восемьдесят лет…

Кандауров с бригадой выехал в Люботин, на помощь местным розыскникам: надо было действовать быстро, а то ведь сколько ещё старушек порешит убийца – в таком-то темпе! Да и жители округи были сильно напуганы жутким маньяком, слухи ходили один страшнее другого… На подозреваемого вышли быстро – дважды судимый 36-летний житель Люботина. Но дома он не жил – приблизительно со времени первого убийства, и это косвенно подтверждало подозрения. Викентий первый предположил: прячется в лесу, благо он близко подступал к округе – обширный, густой. Установили круглосуточное патрулированние района. Но через два дня Кандауров принял решение: надо прочёсывать лес. Попросили помощи у двух воинских частей и нашли-таки землянку, а в ней – самого преступника и вещи, отобранные им у старушек. Он, оказывается, соорудил себе логово заранее, и перебрался в него сразу после первого нападения. Убивал по-звериному, и скрывался, как зверь, в своей «волчьей яме»… Позже врачи обследовали его и признали психически здоровым. Обыкновенный озверевший алкоголик…

Кандауров и Ляшенко, по-свойски кивнув дежурному, прошли вертушку на проходной управления, и расстались. Кандауров зашёл в свой кабинет – стол Лоскутова стоял опустевший и необычно аккуратный: Викентий сам наводил на нём порядок. А вот у себя… Он стал перебирать бумаги, сортировать их, раскладывать в папки. В конце концов, пора и в отпуск пойти. Как раз за это время Миша и в самом деле поправится. Он же сам, наконец, съездит в Крым с Катюшей. А, может быть, и с Ольгой…

Когда-то бывшая жена Кандаурова уехала и увезла их восьмилетнюю дочь. Несколько лет Викентий даже не знал, где они. А потом Катюша написала ему письмо, он ездил к ней, один раз проводил с дочкой отпуск. И на этот раз они сговорились в письмах: Катя сдаёт школьные экзамены, приезжает, и они едут в Крым.

Викентий, разведясь с женой, долгое время жил один, встречи с женщинами были эпизодичны и несерьёзны. Свою мужскую энергию он сублимировал в работу. А потом влюбился. Поначалу даже не осознал этого: просто очень понравилась женщина – мать одного парнишки, проходившего по делу свидетелем. Он посидел у неё вечерок, поговорил откровенно о многом, попил чаю, послушал её игру на пианино. Вот, собственно, и всё. Но время шло, а он Ольгу не забывал, думал о ней чаще и чаще. И хотя знал, что она одинока, и чувствовал, что тоже понравился ей, но целых два года не мог заставить себя поехать к женщине просто так, ни с того, ни с сего! Однажды увидел афишку на доске объявлений: «Экспериментальный театр Тимофея Романова «Маска» приглашает на спектакль…».

Тимоша Романов был сыном Ольги. Когда Кандауров расследовал убийство известной в городе писательницы, этот парень очень помог ему. Викентий пошёл на спектакль, а после за кулисами отыскал Тимофея. Поздравил, поговорил и, между прочим, передал привет для его мамы – Ольги Степановны. Через время вновь зашёл в театр и, как и ожидал, услышал ответный привет и приглашение: «Мама была бы рада вас видеть». Так начались их встречи. Но Ольга всё не соглашалась переехать жить к нему: сначала болела её старенькая мать, нуждался, по её мнению, в заботе Тимоша. Потом мать умерла, а Тимофей, крепко став на ноги, стал жить отдельно – снимать квартиру в центре города. Ольга почти готова была отказаться от своего отшельничества и выйти замуж за Викентия. Он мечтал: она поедет с ним и с Катей в Крым, подружится с его дочерью, а через год Катюша окончит школу, приедет сюда, поступит в институт, и они станут жить втроём…

Зазвонил телефон. Приятный мужской голос, почему-то смутно знакомый, спросил:

– Это подполковник Кандауров? Викентий Владимирович? Вас беспокоит Барков. Наверное, вы скорее вспомните моего сына, Олега Баркова, и его друга Серёжу Лунёва…

Не выдавая удивления, Викентий ответил:

– Я, конечно, помню и Олега, и маленького Лунёва. Но и вас, Вадим Сергеевич, помню хорошо.

У Кандаурова была отличная память на имена, на события… Впрочем, дело «угличского упыря» кому угодно забыть было бы трудно.

– Слушаю вас, – сказал он телефонному собеседнику. – Если не ошибаюсь, вы ко мне по делу?

– Да… Уважаемый Викентий Владимирович, я хочу с вами переговорить. Скажите, когда и куда прислать за вами машину?..

Когда Кандауров положил трубку, он уже почти точно понимал: отпуск, скорее всего, придётся отложить. Ещё не было о деле сказано ни слова, но он догадывался: речь пойдёт о смерти жены Баркова. О её похоронах и загадочной смерти где-то на Гавайях, писали городские газеты. Викентий, правда, смутно представлял – а чем же может помочь он?

Глава 21

Кандауров был рад вновь встретиться с Олегом Барковым. Он не видел Олега минувшие два года и сразу отметил, что тот возмужал. На первый взгляд – такой же высокий, спортивный, но… Тогда, в свои восемнадцать лет, он только перешагнул границу от подростка к юноше. И хотя в том памятном деле «угличского упыря» вёл себя достойно и мужественно, всё же чувствовалась в нём и хрупкость, и неуверенность, и уязвимость. Ведь во время следствия, уточняя все подробности дела, Викентий не раз встречался и разговаривал с Олегом – как со свидетелем. Кстати, именно тогда он познакомился и с отцом юноши – Вадимом Сергеевичем… Теперь же Олег предстал перед ним взрослым молодым человеком – со спокойным взглядом, искренней улыбкой, твёрдым рукопожатием. «Повзрослел, повидал свет, стал самостоятельным… – Кандауров улыбнулся. – Что ж, в этом возрасте два года – расстояние большое».

Они немного поговорили, потом Барков-старший представил ещё одного молодого человека, находящегося в комнате:

– Мой племянник и помощник Константин Охлопин.

Племянник несколько картинно склонил голову, улыбнулся приветливо. Двоюродные братья оба были интересными молодыми людьми, но очень разными. Матовая, подсвеченная скрытым румянцем кожа Олега, большие, восточной глубины глаза, тёмные кольца волос… Константин был так же высок, но в нём не было тренированной силы и грации младшего брата, а была своя, особая гибкость и кошачья пластика движений. Густые русые волосы, серые глаза, очень обаятельная улыбка. И ещё: Кандауров в первые же пять минут уловил главную разницу между братьями. Олег был открыт и прост, как это бывает у по-настоящему интеллигентных и доброжелательных людей. А вот Константин словно играл в приветливость, искренность, подчиняя этому спектаклю и красивые модуляции голоса, и своё обаяние… Впрочем, всё это Викентий отметил мимолётно.

– Мальчики, – сказал Барков, обращаясь к молодым людям. – Мы с Викентием Владимировичем поговорим наедине. Займитесь чем-нибудь.

Олег сразу кивнул:

– Да, папа… Костя, пойдём, я там привёз видеокассеты, очень интересные!

Они стали подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, на ходу Константин дважды обернулся – то ли пытался взглядом что-то подсказать Баркову, то ли просто тревожился. Когда они скрылись, Викентий спросил:

– Ваш племянник, похоже, в курсе дела?

– Да, – ответил банкир. – И сын тоже, в какой-то степени… Но есть некоторые ньюансы, о которых я бы не хотел говорить при них.

Он замолчал, и повисшая пауза была наполнена какой-то тревожной энергией. Потом перевёл дыхание и начал, как понял Кандауров, с места в карьер:

– Вы, наверное, знаете: я на днях похоронил жену. Привёз её… мёртвую из Гонолулу, Гавайи. Тамошняя полиция и врачи утверждают, что она погибла случайно. Просто несчастный случай, неисправный электроприбор – фен для волос, – упал в воду, когда она купалась. Сильный разряд тока…

Он поднял на Кандаурова взгляд – тоскливый и жёсткий одновременно.

– А вы, значит, сомневаетесь в этом заключении?

– Сомневаюсь? – Барков вскочил и прошёлся по комнате, резко повернулся к собеседнику. – Я точно знаю: Инга была убита! И хочу чтобы вы взялись расследовать это убийство!

Кандауров помолчал.

– Вы сказали – в Гонолулу. На каком основании я начну дело?

– Господин Кандауров! Вы же прекрасно понимаете, я имею в виду частное расследование! Сугубо частное!

Барков не заметил, как уголки губ подполковника дрогнули в усмешке. «Господин…» Викентий не знал, привыкнет ли он когда-нибудь к подобному обращению. «Товарищ» для него было гораздо привычнее, теплее. Хотя, если уж на то пошло, старинное «господин», ставшее модным последнее время, имеет к нему гораздо больше отношения, чем ко многим новоявленням «князьям» от денежного мешка. В его-то жилах кровь, с одной стороны, – дворянская, а с другой – княжеская. Он всегда об этом помнил, но просто как об историческом факте, нисколько не выделяя себя. Перевёрнутые жизненные ориентиры последних лет теперь часто заставляют его вспоминать своё происхождение.

– Частным расследованием мне заниматься не приходилось. Но если бы я взялся, ведь нужно будет побывать на месте происшествия – на Гавайях.

– Господи, Викентий Владимирович! Ну конечно же! Все расходы, всё, что нужно для дела – поездки, техника, – всё я обеспечиваю. Проживание в любых отелях, суточные, так сказать, по высшему разряду! И, конечно же, ваш гонорар – вы назовёте его сами, и я сразу же выплачу аванс…

– Но мне нужно подумать.

– Прошу вас! Я сейчас приготовлю нам кофе, коньячок, закуски… У вас ведь уже рабочий день окончился? Значит, можно! И поздравляю вас со званием подполковника, ведь мы встречались, когда вы были майором…

Барков ушёл за стойку, включил кофейный аппарат, тостер. Викентий подобные приборы и подобный интерьер гостиной видел только в американских фильмах: часть комнаты представляла собой бар – стойка, полки с набором бутылок, импортная кухонная аппаратура… Хозяин, колдуя за стойкой, продолжал возбуждённо говорить:

– Вы подумайте прямо сейчас, взвесьте всё! Если нужна помощь – договориться с вашим начальством, чтобы вам дали отпуск, например, это я беру на себя! Главное, чтобы вы сами захотели.

Викентий думал. С отпуском проблем не будет – ему уже обещано. А поехать вместо Крыма на Гавайи… Ох, как заманчиво! Сам-то он никогда не соберёт денег на такую поездку, а здесь всё будет оплачено по высшему разряду. Вот только ни Катюшу, ни Ольгу с собой не возьмёшь… Впрочем, на обещанный «гонорар» можно будет позже устроить такой отдых!.. Викентий понял, что в мыслях он уже согласие дал. И не столько потому, что дело ему кажется интересным – об этом он ещё ничего не знает! Именно из-за поездки на другой конец света, на прекрасные Гавайские острова, о которых до сих пор он читал только у Джека Лондона да Джозефа Конрада…

И всё-таки Кандауров себя одёрнул. Он не может дать согласия, не узнав все подробности. Ведь совершенно ясно: у Баркова должны быть веские основания думать о насильственной смерти жены. И если банкир станет что-то от него скрывать – он откажется. Вслепую дело вести он не станет!

Он подождал, пока Барков сервировал маленький стол: чашки с кофе, рюмочки с коньяком, какие-то многослойные бутерброды и хрустящие картофельные палочки. Когда хозяин сам сел напротив, Кандауров посмотрел ему прямо в глаза.

– Вадим Сергеевич, а теперь расскажите мне всё, что мучает вас и заставляет думать о том, что вашу жену убили. Не скрывайте ничего! Только тогда я смогу решить, возьмусь ли за расследование.

… За границей Кандауров бывал дважды. Лет десять назад – в теперь уже несуществующей Германской Демократической Республике, по приглашению немецких коллег из полиции города Магдебурга. И в Венгрии – тоже давно, ещё с молодой женой, по туристической путёвке. Было интересно, остались приятные впечатления, и даже казалось, что окунулся в иной мир, иную жизнь. Нет, только теперь, очутившись так неожиданно для себя на экзотических Гавайях, он понял, что такое «иной мир»! Никакие «Клубы путешественников», никакие документальные фильмы, пусть и прекрасно, красочно снятые, не дают восторга собственного присутствия. С той минуты, как он увидел, ещё с большой высоты, окутанные мглистой дымкой скалы – фантастически-неправдоподобные, сердце его стало биться сильнее, ритмичнее. В каком-то лихорадочном состоянии он боялся пропустить самую маленькую подробность. Самолёт снижался, и всё чётче проступал ярко-зелёный остров Оаху, словно омытый тропическими дождями. Когда же, выйдя на трап, Викентий вдохнул воздух, настоянный Бог знает на каких ароматах, он даже не заметил, как на лице появилась блаженная, мальчишеская улыбка. Ехал на такси и не переставал удивляться: всё вокруг было таким, как он и представлял – деревья, покрытые экзотическими цветами, яркое солнце и застывшие белопенные облака в синем небе, белые стены города и извилистый океанский берег. Да, это тропики – вечно весенние, вечно цветущие…

На такси он приехал в отель «Ройял Гавайян», поселился как простой турист. Ему, конечно, придётся раскрыть свою цель, разговаривать, расспрашивать работников отеля. Но всё это – после того, как свяжется с местной полицией.

Полицейское управление на Бетел-стрит, как ни странно, очень напомнило майору собственное учреждение. Внешне оно было совсем другим: лёгкое, невысокое строение на фоне соседних многоэтажных зданий, из розоватого пористого камня, с высоким крыльцом в ажурной ковке, красивой резной дверью. Ну просто какой-то элитный клуб! Однако застеклённая стойка дежурного в вестибюле, длинные светлые коридоры, выстланные пружинящим, словно ковёр, пластиком, двери кабинетов с табличками, деловая обстановка… Викентий сразу почувствовал себя в привычной среде, быстро сориентировался, и вскоре уже сидел в кабинете детектива Денни Боргена – того, кто первым осматривал тело погибшей женщины. Сильно загорелый мужчина с выгоревшими от солнца волосами, лет на пять помоложе Кандаурова, встретил того приветливо. Он уже знал от своего начальства о визите «русского детектива». Викентий усмехнулся, услышав это определение: мир ещё не привык к их новогосударствам, называл всех по-старинке – русскими. Никто здесь не удивлялся тому, что из далёкой страны приехал специалист, чтобы провести собственное расследование гибели соотечественницы. Для подданных Соединённых Штатов это было в порядке вещей, к тому же погибшая была богата. Кандауров никого не стал разубеждать, но сам-то он знал: дело как раз в богатстве. Страна была рада, что местные власти сами провели расследование. Формальность соблюдена – и отлично! Ни в какие подробности никто вдаваться не стал бы, даже если возникли бы сомнения. А вот деньги Баркова – это та сила, которая может раскрутить колесо.

Впервые в своей жизни Викентий увидел воочию, как деньги – большие деньги, – преодолевают преграды. Его заграничные документы были оформлены в два-три дня, здесь, на другом краю света, его ждали, готовы были оказать любую помощь. Барков предлагал взять ему с собой переводчика, но Кандауров отказался: он неплохо говорил по-английски, хотя по-французски – гораздо лучше. Впрочем, с местными полицейскими они друг друга хорошо понимали.

«Русскому детективу» выделили стол в комнате, где, вместе с Денни Боргеном, находилось ещё два человека, судя по внешности и именам – китайцы. Они уходили, возвращались, но Кундауров почти никого не замечал. Он читал протоколы осмотра номера и ванной комнаты «миссис Барков», опроса свидетелей. Когда английский текст с трудом ему поддавался, задавал вопросы Боргену. Тот охотно и подробно комментировал свои же записи.

– Так… Я правильно понял, Денни: не было следов борьбы, следов ограбления? А дверь в номер, значит, была открыта…

– Да, так. Я говорил с горничной, которая приходит утром убирать номер. Она знала, в какое время эта женщина спускается на завтрак, тогда и приходила. Двери открывала запасным ключом. Увидела, что не заперто – насторожилась. Она-то и нашла миссис Барков в ванной.

– Значит, можно предположить: кто-то вышел из её номера?

Борген прищёлкнул пальцами:

– Врач дал заключение, что она умерла ещё вечером…

– Это я знаю.

– Так вот, вечерами ваша женщина двери держала открытыми. Здесь так многие делают, отель ведь очень престижный, хорошо охраняемый. Постояльцы заказывают ужин, или выпивку, или газеты, а сами сидят на балконе или душ принимают. Дверь номера открыта, посыльный всё принесёт, оставит, не беспокоя клиента.

– Я понял, – кивнул Кандауров. – Она могла с вечера не запереться… Так, а что с отпечатками пальцев?

– В номере их довольно много – разных. Так ведь одних служащих сколько там бывает! И погибшая, как я выяснил, была женщина коммуникабельная, к ней приходили гости: из русских, которые здесь отдыхают, и другие – она тут кое с кем дружила. И потом, там наверняка есть отпечатки предыдущих жильцов, их гостей…

– Понимаю. – Викентий задумался. – А вот скажи: затёртых мест – на ручках, выключателях, телевизионном пульте, где-нибудь ещё… Не было?

– Нет, мы бы обратили внимание.

– Посмотри, Денни, – Викентий отчеркнул место на странице. – Я не совсем понял, что-то о страховке?

– Это важный момент. – Борген присел рядом, стал объяснять – Я нашёл место, где изоляционное покрытие под ванной немного нарушено. Смотрел специалист и пришёл к выводу: именно от этого могло произойти замыкание, когда прибор упал в воду. Дирекция гостиницы признаёт свою вину и готова выплатить страховку родным погибшей. Но мистер Барков, который приезжал сюда, почему-то отказался от страховки. Я понимаю, он богатый человек, но ведь здесь дело в принципе. Виновен – плати! Страховку всегда все берут!

Кандауров посмотрел на простодушное удивлённое лицо коллеги, улыбнулся, но объяснять ничего не стал. Да и не понял бы тот, скорее всего, что у «русских» принцип иногда совсем в другом…

Его самого, признаться, поразила история, услышанна от Вадима Баркова. Он не был уверен, сумеет ли он распутать этот жестокий и странный узел, завязанный на шантаже и убийствах. И понимал: во многом загадка может быть раскрыта, если здесь, в Гонолулу, он найдёт доказательство насильственной смерти Инги Барковой. Однако, улетая, он попросил Антона Ляшенко кое-что выяснить там, на месте. Благо, Антон как раз успел благополучно завершить облаву на «Носорога».

… Главаря налётчиков «повели» ещё по трассе Симферополь-Харьков. Но в автомобиле он ехал не один: рядом с ним на переднем сидении постоянно находилась женщина. Они останавливались один раз – на заправочной станции, но из машины не выходили. Преследующие их, сменяющие друг друга группы видели, что они закусывали на ходу. Вышли за весь путь лишь однажды, на другой заправочной станции, в очень людном месте. «Носорог» держал молодую женщину крепко под руку, так вдвоём они и зашли в платный туалет… Оперативники поняли: бандит очень осторожен, слежки он, похоже, не замечает, но на всякий случай прикрывается своей любовницей. Если брать здесь, у туалета, или на трассе, – не задумываясь подставит её… Капитан Ляшенко, державший связь с преследователями, распорядился:

– Дайте ему прибыть на место. Здесь всё под контролем.

Когда «БМВ» бандита вкатила во двор коттеджа тренера по плаванью, и за машиной закрылись кованые ворота, Ляшенко дал команду взять дом в оцепление. Трое бандитов были убиты в перестрелке, двое – в том числе сам главарь, – повязаны. В самый отчаянный момент он попытался прорваться, прикрываясь, и в самом деле, женщиной. Но её сумели вырвать, отбросить в сторону…

Антон провожал Кандаурова в приподнятом настроении. Он знал, что подполковник в свой отпуск взялся за частное расследование по просьбе банкира Баркова. Вадим Сергеевич просил сохранять этот факт в тайне – по возможности. И Кандауров не афишировал, но Антону рассказал – без подробностей. Попросил того:

– Пока меня не будет, попробуй прощупать ближайшее окружение Баркова – нет ли там каких-то завязок на криминальный мир. И ещё… В Воронеже недавно погиб в автомобильной катастрофе дядя Баркова, вот, я написал тебе его данные. Запроси, как продвигается их расследование, нет ли новых сведений?

Ляшенко кивнул, расспрашивать не стал, но посмотрел на Викентия пытливо, цепко. Кандауров понял, что в уме Антона уже складывается калейдоскопный рисунок: гибель дяди, недавняя гибель жены, просьба о частном расследовании, поездка сыщика на Гавайи… Толковый парень Антон Ляшенко! Но язык за зубами держать умеет.

… Они закончили уже под вечер, но, к удивлению Викентия, солнце сияло, словно днём.

– У нас здесь ночь наступает сразу, как падает, – сказал Борген, распахивая перед Канедауровым двери автомобиля. – Но мы доберёмся ко мне ещё засветло.

Он пригласил «русского детектива» в гости, и Викентий с удовольствием согласился. Завтра ему предстоял напряжённый день: разговоры со служащими отеля, с приятелями и знакомыми Инги Барковой. Но ему хотелось увидеть как можно больше на этом прекрасном острове, а Борген сказал, что живёт на холме Панчбаул – одном из красивейщих мест.

Они проехали деловой район города, свернули на улицы с особняками загородного вида – с оградами, лужайками, парками. Дорога сначала шла под уклон – они опускались в долину. Викентий заметил, что потемнело и только хотел сказать Денни: «А вот и сумерки», – как вдруг понял, что над ними сгустились тучи. И через минуту хлынул ливень. Да такой сильный, что стёкла машины заливало сплошным потоком.

– Оглянись назад, – сказал ему Борген.

Викентий оглянулся и с удивлением увидел сквозь заднее стекло, что совсем рядом, над городом, сияет солнце! А когда вскоре они подъехали к красивому особняку Боргена, там тоже дождя не было вовсе.

Их шумно встретили два паренька-погодки и высокая, слегка располневшая женищина – семья Денни. Он звонил им, говорил, что приедет с гостем. Для них на веранде был накрыт ужин, и они ещё долго сидели там, глядя на панораму города и моря, на зелёные долины и пенящиеся волны океана, на красные виноградники и пышно цветущие деревья, – до тех пор, пока не опустилась, как и обещал Борген, внезапная ночь.

Глава 22

Одного дня Кандаурову оказалось достаточно, чтобы понять: в «Ройял Гавайян» за постояльцами не следят. Кто к кому приходит, когда уходит, личная жизнь жильцов отеля – всё совершенно свободно и независимо. Если сам человек ни на что не жалуется, если его гости не дебоширят, не мешают другим постояльцам – никто на них не обращает внимания. А поскольку у старейшей гостиницы Гонолулу репутация отменно респектабельна, скандалов здесь практически не бывает. Потому и жизнь её обитателей протекает как бы сама по себе. Обслуга отеля вышколена настолько, что зачастую её просто не замечаешь. Дежурные, горничные, уборщики, рассыльные, официанты скользят словно тени, появляются в нужный момент, незаметно исчезают. Они услужливы и бесстрастны. Они ничего не замечают, ни на что не обращают внимания. На первый взгляд…

Викентий быстро уловил, как посматривают на него слуги. Неизменные улыбки, внимательно-вежливый наклон головы, и вдруг – мгновенный любопытный взгляд. И вновь смиренно опущенные глаза, раскосые или большие тёмные, поскольку прислуга в отеле почти вся – китайцы, полинезийцы, малайцы… Ясно: уже не только дирекция отеля знает, что он – «русский детектив», приехавший из-за погибшей «русской миссис», знает и весь обслуживающий персонал. Но это и к лучшему!

На второй день, войдя утром в ресторан, Кандауров, без всяких объяснений, попросил метрдотеля:

– Где обычно садилась миссис Барков? Покажите мне.

Тот понимающе склонил голову:

– Пойдёмте.

Через ажурную арку он вывел Кандаурова на террасу:

– Вот здесь.

Столик стоял у самых перил, невысоких, обвитых цветущими гирляндами. Лучи солнца, просеянные сквозь них, казались особенно яркими. Дул лёгкий ветерок, в котором соединялись свежесть и нега тропиков… Викентий понял, почему Инга Баркова предпочитала именно террасу. Он сел за столик и кивнул метрдотелю. Тот ещё раз вежливо поклонился и удалился, по пути что-то сказав официанту. И через минуту молодой человек в белом форменном костюме, стоял перед Кандауровым.

– Присаживайтесь, – сказал Кандауров по-английски, но официант, улыбаясь и чуть склонив голову, продолжал стоять. «Не сядет, – понял Викентий. – Подобной фамильярности здесь не позволяют, даже если клиент предлагает». Он смотрел, стараясь угадать, какой национальности этот парнишка. В гавайцах столько было намешано всего, что это было просто интересно. Вот и этот официант: гибкий, невысокий, большие тёмные глаза и чуть вьющиеся волосы, но в смуглом лице проступает желтизна и скуластость… Кандауров одёрнул себя и на всякий случай спросил:

– Parlez vous français?

Официант заулыбался ещё сильнее, кивнул, ответил по-французски:

– Да, мсье, говорю. Мои бабушка и дедушка жили во Вьетнаме, прежде чем оказаться здесь. В моей семье все говорят. Меня зовут Фрэнки.

Викентий обрадовался: французским он владел совершенно свободно, понимать собеседника будет проще.

– Скажи, Фрэнки, ты обслуживал женщину, которая погибла здесь? Кажется, полиция тебя уже расспрашивала?

Он вспомнил: в деле были показания некоторых служащих отеля, одного звали Фрэнк…

– Да, – коротко ответил тот сразу и на первый вопрос, и на второй.

– Я хочу, чтобы ты вспомнил подробно, с кем ты видел эту женщину.

Подробностей Викентию очень не хватало. Местная полиция, уверившись с самого начала, что с миссис Барков произошёл несчастный случай, опросы провела формально, поверхностно.

– Часто она бывала одна, но иногда обедала и ужинала в компании. Небольшой: по два-три человека.

– Жильцы вашего отеля?

– Нет, – покачал головой Фрэнки. – Туристы, но не наши. Наверное, русские – говорили на незнакомом мне языке.

– А наедине с мужчинами?

– Мужчины тоже к ней подсаживались, но это как раз наши постояльцы. Красивая женщина… Весёлая была, общительная.

Викентий на минутку задумался: что-то его зацепило в словах официанта. Да-да, именно!

– Ты говоришь, она иногда обедала и ужинала в компании… А завтракала?

– Завтракала всегда одна, во всяком случае, во время моего дежурства… Вот только, в тот самый день…

– Какой? Её гибели? – быстро спросил Кандауров.

– Да, в тот день она завтракала с мужчиной. Молодым.

– Может быть, ваш постоялец подсел к ней?

– Нет, – Фрэнки многозначительно покачал головой. – Они пришли сюда, на террасу, вместе. И я его ни разу не видел. Говорили, наверное, по-русски.

– По-русски… Значит, ты ничего не понял?

– Только одну фразу. Это человек вдруг сказал по-французски: «Merci, cheri tante».

Кандауров поднял брови:

– «Спасибо, дорогая тётушка»? Ты не ошибся?

– Нет. Но он, наверное, шутил, потому что засмеялся при этом, и она тоже засмеялась.

После этого интересного разговора с официантом Кандауров решил расспросить портье, который дежурил за день до гибели Инги Барковой… Она, впервые за всё время, пришла завтракать не одна – с мужчиной. А если предположить, что он у неё ночевал? Тогда возможно, его видели накануне вечером.

И верно – портье вспомнил: миссис Барков вечером интересовался мужчина, поднялся к ней. Уходил ли он, остался ли у неё, этого портье не знал – за личной жизнью постояльцев здесь не следили. На вопрос, как выглядел этот человек, портье ответил так же, как и официант Фрэнки: «Молодой белый мужчина».

Следующий шаг Кандаурова был продиктован чистой логикой: он выяснил, какая горничная убирала номер Инги Барковой, уже покойной, после того, как его осмотрели детективы и позволили навести порядок. Перед ним предстала уже немолодая китаянка. Это была та самая женщина, которая нашла утром мёртвую Баркову. Собственно, именно она постоянно и убирала этот номер. Чуть склонив голову, горничная очень внимательно выслушивала вопросы – она Кандаурова понимала. Но вот он её английский с сильным акцентом почти не понимал. Тогда он попросил администратора прислать к нему официанта Фрэнки, после этого разговор пошёл на лад.

Горничная сказала, что никаких вещей постороннего человека ей не попалось. Но когда Викентий спросил о другом утре – предыдущем, – женщина быстро закивала головой. Зубная щётка, пиджак, мужская расчёска – эти предметы она видела, убирая номер Барковой за сутки до её смерти. А потом она, поцокав языком, сказала ещё что-то. Фрэнки перевёл:

– Она в то утро видела на постеле следы мужчины…

– Что она имеет в виду? Была интимная связь?

– Да, – подтвердил Фрэнки. – Они вместе спали, презервативом, видимо, не пользовались.

Он говорил без тени смущения, и горничная, поняв о чём идёт речь, тоже с улыбкой покивала. Однако самого мужчину она не видела – номер убирала уже в отсутствие Барковой…

Портье уверял, что гость Инги – здешний турист. Так ему показалось: тот был легко одет, без вещей, лишь небольшая сумка через плечо, держался просто, уверенно. Если, решил Кандауров, портье и официант говорят об одном и том же человеке, значит надо поискать его среди «русских» туристов. В «Ройял Гавайян» соотечественники нынешние и бывшие не жили. Старинный отель был известен консервативными, чопорными правилами, размеренным, благовоспитанным ритмом жизни. Для нуворишей из распавшегося Советского Союза подобное было не приемлемо. Они отдыхали шумно, раскованно, с ночными кутежами, большими компаниями, загулами с местными «туземочками». Инга, видимо, была исключением, ей нравилась респектабельность, интеллигентность, сдержанность этой гостиницы. Тем, кто искал весёлого отдыха, его в полной мере предоставляли небольшие отели-коттеджи вдоль береговой полосы пляжей Вайкики.

Там, на пляже, Викентий и познакомился сначала с одной семьёй из Москвы – чиновник высокого класса с женой и дочерью, – потом, через них, и с другими соотечественниками. Их было немного, все друг с другом перезнакомились, общались. Ингу Баркову тоже все знали: она приходила сюда на пляж, прекрасно плавала, уже неплохо каталась на доске. Здесь всем хотелось освоить теперь уже знаменитый на весь мир, но именно гавайский вид развлечения – плавание на узкой доске по волнам во время прибоя. На пляже было полно инструкторов, готовых заниматься с новичками. У Инги Барковой, как рассказали Кандаурову, получалось лучше, чем у других.

Слушая, Викентий сидел на песке и смотрел, как ловко мчатся верхом на досках целые группы парней и девушек, да и людей постарше. Вот фигурка кажется так опасно далеко, но вот она вновь возникает прямо из бурлящей пены у самого берега, ловкий пловец стоит во весь рост на самом гребне водяного вала – пена окутывает его ноги, загорелое мокрое тело сверкает на солнце… Викентий сам хорошо плавал, не боялся даже очень больших волн, умел подныривать под них в тот самый момент, когда волна, кажется, собьёт с ног. И здесь он не удержался, нашёл инструктора и стал на доску. Через полчаса, несколько раз сбитый с ног прибоем, он вдруг ощутил, как ноги сами развернули доску так, что волна легко подняла его, опустила, покачала… На берегу новые знакомые захлопали, и он понял – получается! Эх, ему бы времени побольше!

Среди туристов, говорящих на русском языке, не было никого, кто бы подходил под описание «молодого белого мужчины» – гостя Барковой. За время, прошедшее после её гибели, из Гонолулу уехали только двое русских – пожилой бизнесмен из Иркутска со своей молодой подругой. Всё-таки Кандауров сделал так, что официант из «Ройял Гавайян» увидел двух, наиболее подходящих по возрасту, мужчин. Но нет, ни одного он не опознал.

Кандауров постоянно думал о той странной фразе: «Merci, cheri tant» – «Спасибо, дорогая тётя». Эти слова – единственная странность во всей истории, единственное, что обращает на себя внимание. Подобное вольное обращение предполагает давнее знакомство – близкое, может быть даже интимное. Не обязательно, конечно, но очень возможно. Между близкими людьми, а тем более любовниками, всякие словечки в ходу, иногда очень необычные. Но… молодой человек говорит молодой женщине «тётушка»!.. Это может объясниться очень просто: какой-то случай, анекдот, цитата из книги. Но, может, и ещё проще – в самом прямом смысле «тётя» и «племянник».

Викентий думал об этом, лёжа на жёлтом песке Вайкики и глядя на ревущий далеко за молом грандиозный прибой. «Канака!» – вдруг вспомнил он. – Этот прибой называется «Канака», то есть «Мужчина». А вот этот, спокойный, разбивающийся о берег – «Вахине» – «Женщина». Ему стало радостно: надо же, как давно, в юности, он читал рассказы южных морей Джека Лондона, а вот же – всплыло в памяти! Невероятно, что он видит всё это сам! А ведь не будь гибели молодой красивой женщины, и, возможно, никогда в жизни он не очутился бы на Гавайях…

Он вновь мысленно вернулся к Инге Барковой и её «племяннику». Но ведь настоящих племянников у погибшей не было – ещё дома, в Харькове, Кандауров интересовался всем, что касалось Барковой. Она была одним ребёнком в семье. Единственный, кто имел пусть и не прямое, но право называть её «тётей» – это племянник её мужа, Вадима Сергеевича. Кстати, тоже единственный племянник – Константин Охлопин.

Это была очень зыбкая привязка, ничем не обоснованная. Викентий поначалу даже упрекнул себя: ну не понравился ему Костя Охлопин, показался искусственным, себе на уме. Но, во-первых, это была единственная встреча, можно и ошибиться. Во-вторых, даже если и так – при чём тут гибель Инги? Ведь он знает: племянник Вадима Баркова и его деловой помощник был как раз в это время совсем в другом конце света, в Швейцарии, в городе Берне по делам банка. Где Берн, а где Гонолулу!

Но когда мысли о Константине Охлопине дважды разбудили его среди ночи, Кандауров сказал сам себе: «Ладно! Попробую кое-что проверить».

В конце концов, хоть и далеко Берн, но прилететь оттуда можно. Особенно, если очень хочется! В одной, можно сказать семье, так близко друг к другу – молодая красивая женщина и молодой, очень обаятельный мужчина. Они не кровные родственники. И хотя она – жена дяди, но разве не знает Викентий множество подобных адюльтерных историй! Кто знает, какие отношения были у Инги и Константина? А вдруг?…

Кандауров прекрасно понимал, что даже если Охлопин и прилетал из Берна к своей «тётушке», то это ещё не значит, что он её убил. Скрывает свой приезд? Это естественно, ведь связь подобного рода держат в тайне. А тут ещё узнаёт, что Инга погибла – тем более не признается! И даже если погибла в его присутствии, и это всё равно может быть случайностью. Хотя, конечно, мотивы при таком раскладе отношений, у Константина Охлопина могли и быть… Однако, пока что всё это – лишь пустые умозаключения. Вот если бы добыть хотя бы один факт, подтверждающий их!

С утра пораньше Кандауров поспешил в полицейское управление, к своим коллегам. А вскоре, вместе с Денни Боргеном и ещё одним детективом – Питером Чангом, – ехал в международный аэропорт Гонолулу. Надо сказать, что задуманная операция заняла совсем немного времени. С главного компьютера аэропорта были сняты и распечатаны паспортные данные пассажиров, которые прибывали на остров Оаху из Берна за три дня до смерти Инги Барковой. А также – пассажиров, улетевших в Берн в день её смерти и два последующих дня. Фамилии Охлопина там не было. Викентия это не слишком огорчило – он ведь почти что и не ожидал успеха. Но, вернувшись в управление, сел и стал тщательно просматривать списки. Сам не знал, что ищет, и, однако, кое-что нашёл.

Две фамилии повторялись в списке прилетевших и в списке улетевших. Йозеф Тиллерман, 35-ти лет, прибыл в Гонолулу за два дня до гибели Барковой, улетел через день после её смерти. Герхард Клаузер, 29-ти лет, прилетел сюда за день до печального события, улетел вечером, в день гибели Барковой. Впрочем, этот второй, возможно, уже был в воздухе, когда Баркова была ещё жива. Здешние патологоанатомы определили время её смерти приблизительно – вечер-ночь: тело ведь до утра пролежало в воде, картина была не совсем ясна.

Конечно, эти два швейцарца, – а были они оба швейцарские подданные, – приезжали сюда по своим делам и уехали, их завершив. Совпадение по времени, скорее всего, случайность. Но Викентий на всякий случай списки оставил себе. Мало ли… Если понадобится, можно будет получить сведения через Интерпол.

Он сделал, всё что мог. Как будто бы и не узнал ничего конкретного, никаких улик не добыл. Но появилась уверенность, которой не было раньше – в смерти Инги Барковой не всё так просто. Викентий знал: интуиция сыщика – это совершенно реальное чувство. Это – обострённый локатор, улавливающий рассеянную в атмосфере поиска информацию. Она, эта информация, ещё не понята разумом, она – в недоговорённой фразе, в мгновенном взгляде, в случайно услышанном обрывке разговора. Её, как материальной субстанции, ещё нет. Но интуиция уже почуяла её дуновение, насторожилась… Так было и сейчас: что-то происходило в этой гостинице с женщиной по имени Инга Баркова – что-то необычное. И Кандауров понял: он продолжит работать над этим делом. Там, у себя в городе, придётся присматриваться к окружению Вадима Баркова и его покойной жены.

Пора было уезжать. Последний вечер Викентий провёл в доме своего нового друга Питера Чанга. Этот детектив был молод, холост, жил один. Он пригласил Кандаурова к себе – в небольшой, но очень комфортабельный особнячок на улице Калакауа, сад которого выходил прямо к береговой полосе, к океану.

Питер был наполовину китаец, наполовину…

– Да я и сам не знаю, сколько разных национальностей и рас намешано во второй моей половине, – смеялся он. – Есть полинезийцы, французы, итальянцы, португальцы, и, кажется, даже ирландцы. Во всяком случае, я – американец. Но горжусь тем, что по моим гавайским предкам я происхожу из королевского рода.

Он был смешливый, энергичный, очень гостеприимный парень. На этой же улице, в другом конце, был дом, где жили его родители с его младшими братьями и сёстрами. Сам он, окончив полицейскую академию и поработав три года, купил этот дом, стал независимым и самостоятельным. Они долго сидели на террасе и под шум прибоя пили хорошее вино, ели фрукты. Викентий с удовольствием рассказывал любопытному гавайскому коллеге о своей работе. Когда же Питер решил, что гость устал и нуждается в отдыхе, Викентий попросил:

– Я бы хотел провести ночь на берегу. Здесь так славно. Может, никогда больше не придётся вот так, тропической ночью, под шум океана…

Питер понял его. Они вместе прошли в сад, к берегу. Питер прихватил небольшой коврик и плед, бросил их под деревом хау.

– Вот здесь будет хорошо. Утром разбудить?

– Я сам тебя разбужу, не переживай.

Луна была большая, ярко-жёлтая, и цветы дерева хау тоже были жёлтыми, красивыми. Викентий лежал с открытыми глазами, слушал рокот океана, и не заметил, как крепко заснул, окутанный тёплой тропической ночью.

Он проснулся рано, с ощущением счастливого покоя. На востоке, над горою под названием Алмазная Голова, стояла розовая дымка, она на глазах растворялась, открывая ярко-золотистое небо. Викентий сел, не отрывая от него взгляда, и увидел, как появилось солнце. Океан, окрасившись в багрово-золотые цвета, бился пеной о белый песок.

Вскочив на ноги, стряхнул с себя осыпавшиеся за ночь и ставшие розовыми лепестки дерева хау. Он стянул через голову футболку, остался в одних плавках, разбежался и бросился в воду. Вода была прохладной, но солнце уже тёплым. Викентий нырнул и долго плыл под водой, ощущая себя молодым, сильным искателем приключений… Через три часа самолёт делал прощальный круг над прекрасным островом Оаху, Кандауров смотрел в иллюминатор – так не хотелось отрывать взгляда от этого райского уголка! Но вот лайнер лёг на другое крыло, и Викентий увидел ровные строения, военные корабли, небольшой аэродром… «Как стремительно меняется мир, – думал с каким-то прозрением он. – Вот передо мной легендарная американская военная база Перл-Харбор. Ещё совсем недавно совершенно невозможно было мне, советскому офицеру, увидеть её. А теперь вот – пожалуйста…» Впрочем, он не слишком раздумывал над тем, хороши подобные изменения или нет. Преступления совершались и в прежнем мире, и совершаются в нынешнем, новом. А его дело – ловить преступников.

Глава 23

Миша Лоскутов уже не только сидел в постели, но и понемногу ходил.

– Врачи разрешают – до туалета и обратно, – пошутил он.

Викентий заехал в больницу прямо из аэропорта, положил на тумбочку друга пакет с экзотическими фруктами.

– Ого! – воскликнул тот, доставая и с удивлением рассматривая тёмно-зелёные, с пористой кожей грушеобразные авокадо. – Ну ты и потратился! А это что такое?

Ему и в голову не пришло, что невиданные плоды прилетели лично для него издалека. Нынче на базарных лотках можно было купить не только бананы, за которыми раньше огромные очереди выстраивались, но и ананасы, кокосы, киви…

– Это называется дуриан. Вкусная штука. Только, знаешь, когда начнёшь его разрезать, соседей попроси выйти из палаты. Запах у него… специфический. Не каждому понравится.

– Ну, нам с тобой к дурным запахам не привыкать. – Михаил отложил фрукты. – Ты был в отъезде?

– Я решил в отпуске немного подработать Шерлоком Холмсом, – пошутил, уклоняясь от прямого ответа, Викентий. – Пытаюсь разобраться в одном деле. Расскажу тебе позже, когда разберусь-таки…

Капитану Ляшенко Кандауров позвонил на работу, застал его, и пригласил вечером зайти к себе домой. Он вёл неофициальное расследование, потому и говорить о нём в служебном кабинете не хотел. А в том, что Антон не забыл его просьбы и хотя бы что-то, да узнал, он не сомневался.

До вечера Викентий повидался и с Барковым – тоже в неофициальной обстановке, в отдельном кабинете ресторана при элитном клубе. Он сразу сказал Вадиму Сергеевичу, что не станет рассказывать подробности хода расследования на промежуточных этапах – таковы его правила. Потом, по окончании… Главное: он убедился, что в смерти Инги Игорьевны есть странные моменты, и он считает возможным вести поиски дальше. Барков был почти счастлив, соглашался на всё, лишь бы Кандауров продолжал поиски преступников. Он верил в него!

Викентий попытался было отчитаться о затратах на поездку, стал доставать билеты, чеки, но Барков мягко положил свою ладонь на его руку.

– Я вижу, Викентий Владимирович, что вы очень обязательный человек, и тактичный. Вы так быстро обернулись… Наверное, ни одного дня лишнего не задержались. А ведь это Гавайи! Прошу вас в дальнейшем совершенно не беспокоиться о затратах и не стеснять себя в личных интересах. Меня ничего не волнует, кроме результата! Любые затраты, любое время – всё, что вам понадобится!

Кандауров не стал возражать, а про себя подумал, что подобных затрат Баркову уже делать вряд ли придётся. Искать шантажистов и, возможно, убийц, нужно здесь, на месте. Ведь кто мог знать такие подробности биографии Баркова, как наличие тёти и двоюродного дяди? Их имена, адреса? Только люди, близкие Вадиму Сергеевичу – родственники или друзья с многолетним стажем. Родственников у Баркова было совсем немного. Если исключить родителей первой жены, живущих в Штатах, и родителей второй жены, – а их Кандауров исключил сразу и безоговорочно, – то остаётся всего ничего. Сестра Людмила, её новый муж, племянник Константин, и родные погибшего в Воронеже Венедикта Антоновича Мельникова. А вот друзей или просто приятелей, знающих Баркова давно, – значительно больше. В этот круг входят и несколько приближённых коллег. Вот почему, улетая на Гавайи, Викентий попросил Антона Ляшенко посмотреть данные на людей, близких Баркову. Причём, посмотреть в определённом ракурсе: любые, даже незначительные столкновения с законом, а, значит – связи с криминальными структурами. Ведь совершенно понятно, что такие тонко подстроенные и безукоризненно исполненные убийства, как в Николаеве и Воронеже, – дело рук настоящих профессионалов. Те, кто готовили шантаж Баркова, непременно должны были обратиться к специалистам криминала. А это ведь не так просто для обыкновенного человека, выходы на опытных и осторожных убийц надо знать!

Антон приехал прямо из управления, но ужинать отказался, пошутил:

– Дома мама всего наготовила – не сравнить с вашими купленными пельменями, товарищ подполковник!

– Но вот такого вина у твоей мамы точно нет!

– Ого! – Антон покрутил в руках красивую импортную бутылку. – Солнце и аромат тропиков? От этого не откажусь.

Викентий приготовил ещё кофе, и только поставив на стол дымящиеся чашки и налив по бокалу вина, кивнул Антону: слушаю, мол.

Отчёт у Антона получился недолгим. Родственники, друзья и круг самых близких сослуживцев – все перед законом были чисты.

– Во всяком случае, у нас ни на кого из них компромата не имеется. Но вы же понимаете, Викентий Владимирович, какое нынче время!

Кандауров кивнул, чуть усмехнувшись. Время было странное. Очень осторожно, но начинали выходить из подполья на белый свет новые капиталисты, многие из которых корнями уходили в криминальное прошлое. Им нужна была легализация, её могла дать власть. Власть же, после бурных перестроечных событий оказалась, как ни странно на первый взгляд, но практически у тех же людей – вчерашних партийных властителей. Потому капитал изо всех сил старался наладить отношения с властью, власть же с радостью шла на подобное слияние… Среди друзей и окружения Баркова было много вчерашних партийных и профсоюзных бонз. Теперь они были учредителями, совладетелями или директорами совместных и малых предприятий, коммерческих банков, руководителями городской и областной администрации. А значит – ворочали большими денежными капиталами. И, кто знает, какого происхождения эти капиталы?

– Два интересных фактика я всё-таки откопал для вас, товарищ подполковник. Смотрите – вот один из учредителей банка, где президентом господин Барков. Его старый друг и наш бывший почти коллега – полковник войск внутренней службы Совенко Василий Петрович… В советском прошлом – начальник городской тюрьмы.

– Вот как?

– Улавливаете мою мысль? – Антон прищёлкнул пальцами. – Есть идея: бывший начальник очень много может знать о своих бывших подопечных. И тем самым держать их в руках и использовать, когда надо! Вы такого не допускаете?

Он весело смотрел на Кандаурова. Тот пожал плечами.

– Отнюдь… Идея интересная. Что ж, буду иметь в виду. А второй факт?

– Второй факт касается племянника Баркова, Константина Охлопина. Правда, к самому Охлопину вряд ли криминальный момент этой истории имеет отношение. Но поворот интересный.

– Давай подробнее.

– Слушаюсь! Итак: в семидесятом году отец Константина, Эдуард Сергеевич Охлопин бесследно исчез. Он был артистом цирка, с бригадой городской филармонии гастролировал вдоль побережья Чёрного моря, по курортам. В один прекрасный день, в городе Сочи, бригада хватилась – нет иллюзиониста Миловзорова, это у него такой сценический псевдоним был. Испарился! Но если бы только это! Когда артисты забили тревогу, и наши коллеги стали выяснять все детали, обнаружились интересные вещи. Эдуард Охлопин оказался знаменитым в то время карточным шулером по кличке «Жонглёр». Выяснили, что за день до исчезновения он на всю ночь уезжал в Гагры. Можно было предположить, что сорвал крупный куш, за что и поплатился: было найдено какое-то неопознанное тело, но семье не сообщали, поскольку всё не точно. А, возможно, просто решил зажить новой жизнью, на свободе, без семьи…

– Да, история интересная. – Кандауров немного подумал, но потом разочаровано прищёлкнул языком. – Но ты прав: её криминальный момент вряд ли имеет отношения к Константину. Сколько ему тогда было, ты сказал?

– Пять лет.

– Тем более… А что в Воронеже? Как там идёт расследование, ты интересовался?

– Обязательно. Тамошние ребята нашли КАМАЗ, наехавший на Мельникова. Он оказался угнан, потом брошен. Кое-какие пальчики сняли, но идентифицировать оказалось не возможным: по картотеке не проходят. Вот и всё.

– Похоже, это тупик?

– Похоже, – согласился Антон.

Он замолчал, но Кандауров видел, что капитану не терпится о чём-то рассказать. И точно.

– А что, товарищ подполковник, вас теперь только расследования на далёких островах занимают? А что в родном управлении делается не интересно?

– Вижу, вижу: что-то экстраординарное случилось! Рассказывай.

– Точно, точно, Викентий Владимирович! Там у нас такое делается, все на ушах стоят!

– Что же вы раскопали?

Ляшенко захохотал, хлопая в ладоши.

– Вы просто провидец! А ведь и в самом деле раскопали! В прямом смысле! Помните, в прошлом году, весной, у нас здесь чуть ли война началась между двумя бандитскими группами?

– Помню, конечно. Но это мы знаем, что – бандиты, весь рынок сельхозпродуктов под своим контролем держат, причём, договор составили, поделили сферы, чтоб друг другу не мешать. Ухватить их не за что было, всё как будто по закону.

– Вот-вот! Но у них же по справедливости ничего не бывает, кто-то захотел побольше куш оттяпать. Вообщем, начали ссориться, но сразу и прекратили. Мы тогда получили наводку: братки начнут друг друга стрелять, тут мы их сможем и зацепить. Но нет, они помирились, всё тихо. Однако один из главарей бесследно исчез. Опять же всё понятно: нашли козла отпущения, убрали его – на том и мир свой построили. Мы снова воспряли духом: вот найдём труп – можно будет дело возбудить.

– И опять просчитались, – кивнул Кандауров. – Ваш отдел тогда, помнится, землю рыл в прямом смысле.

– Точно! И леса окрестные прочёсывали, и реки, и заброшенные колодцы по сёлам. Даже в частных домах некоторых членов групп подвалы обследовали. Нет, не нашли никакого тела!

– А теперь, как я понимаю, нашли?

– С дедуктивным методом у вас всё в порядке, – засмеялся Ляшенко. – Да, Викентий Владимирович, но как нашли? Вот это история!..

История и в самом деле оказалась необычной. Начиналась почти мистически. Больше года назад, как раз весной, умер полковник милиции в отставке, ветеран войны, заслуженный человек. Скончался в больнице от гипертонического криза, был похоронен с почестями. А несколько дней назад пришла в Управление его вдова – похудевшая, измученная, испуганная. Плачет и просит откопать её мужа и посмотреть – всё ли с ним в порядке! Невероятно странная и непонятная просьба, да женщина сама толком не может объяснить – что же может быть не в порядке с мёртвым телом? Оказывается, вот уже несколько месяцев муж снится ей и требует во сне эксгумировать себя. Женщину успокоили, поговорили с ней, отвели в Совет ветеранов, к друзьям её мужа. Как будто бы убедили, что всё это – от нервов, от тоски по человеку, с которым прожила десятилетия… Но через два дня после этого разговора она вновь пришла, пробилась к самому генералу. И тот сказал своим заместителям: «Я Людмилу Петровну знаю очень давно, её покойный муж был когда-то моим начальником и учителем. Она не сумасшедшая, но на грани. Надо помочь женщине, в конце концов мы не первый раз делаем эксгумацию. Я напишу приказ… Думаю, она после успокоится»… Могилу вскрыли, достали гроб, сняли крышку в присутствии судебного медика и эксперта-криминалиста. И сразу же увидели сквозь распавшиеся ткани, что из грудной клетки мертвеца торчит стопа чьей-то ноги…

– Ну как сюжетик? – спросил Антон, дойдя до этого места. – Впечатляет?

– Том Сойер и Гек Финн ночью на кладбище видят, как Индеец Джо добывает труп для доктора Робинсона… Но дай-ка я теперь сам догадаюсь… Впрочем, это не трудно, коль наш разговор начался с ненайденного тела. Значит, это фрагмент того трупа, который вы искали в окрестных лесах?

– Да, и мы уже установили наблюдение за группой из одного врача и двух санитаров-патологов из той больницы, где умер полковник. Наверняка они связаны с бандитской группой и в течение некоторого времени тайно зашивали в тела покойников, умерших в больнице, куски расчленённого тела… Но каков ветеран! Каков милицейский дух! Даже мёртвый помнит о долге и ловит преступников!

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что недоступно нашим мудрецам», – серьёзно сказал Викентий. – Не смейся, Антон: долг – понятие, как раз, не материальное.

Глава 24

Несколько последних дней Константин жил с ощущением лихорадочной внутренней дрожи. Внешне это никак не проявлялось – у него не стучали зубы и не тряслись руки. Но мелкая непрерывная дрожь не отпускала его ни на мгновение, даже ночью он просыпался и чувствовал её, как холодный озноб. Это было состояние нервного ожидания, предчувствия и страха. Когда эта милицейская ищейка, которую нанял Вадим, – подполковник Кандауров, – улетел в Гонолулу, Костя, конечно, не обрадовался. Но тогда он ещё был спокоен, во всяком случае, старался держать себя в руках. Успокаивал: ничего мент там не найдёт, убедится, что это несчастный случай, и на том все успокоятся. Пусть прокатается на Гавайи – когда ему ещё такое обломится!

Но Кандауров вернулся. Поговорил с Вадимом, а тот, воодушевлённый, поделился с племянником: сыщик свои секреты не раскрывает, но считает, что есть смысл поиск продолжать! Костя не то, чтобы ждал такого поворота, но тайно боялся его. Изо всех сил он старался убедить себя в том, что совершенно невероятно связать его – в Берне, и Ингу – на Гавайях! Конечно же, он находится вне всяких подозрений, даже если Кандауров что-то и откопал. Но нет, даже этого Костя не хотел допускать. Со злым внутренним смехом он твердил себе, что обалдевший от такого везения мент просто старается вытянуть из Вадима как можно больше денег. Ну конечно же, дело именно в этом!

Кандауров несколько раз приходил в банк, разговаривал с сотрудниками, смотрел какие-то бумаги – разыгрывал из себя налогового инспектора. С Костей у него тоже была короткая странная беседа.

– Вы, молодой человек, в курсе проблем вашего дяди? – спросил его милиционер. – Как вы считаете, смерть Инги Игорьевны связана с шантажом?

Костя склонил задумчиво голову, немного помолчал.

– Вам дядя говорил, наверное: мы готовились к перечислению денег, а тут вдруг… Честно говоря, я не вижу связи. Я думаю, это был несчастный случай.

– Господин Барков думает иначе.

– Да, я знаю! Он так расстроен, просто не в себе! А полиция там, в Гонолулу – я слышал, она тоже считает смерть тёти несчастным случаем? Полиция Соединённых Штатов очень квалифицированная, не так ли?

Он простодушно улыбнулся собеседнику. Тот на вопрос не ответил, а почему-то спросил:

– Вы жену Вадима Сергеевича как называли? Тётей?

– Нет, – Костя печально покачал головой. – Я называл её по имени, Ингой. Она ведь была только на три года старше меня. Мы были по-дружески, на «ты». А сейчас… Знаете, когда человека нет в живых, его начинаешь воспринимать как-то по-другому. Вот я и сказал «тётя», словно побоялся обидеть её, мёртвую, фамильярностью…

Впрочем, этому доморощенному сыщику философские тонкости скорее всего недоступны. Он, конечно, не глуп, это видно даже по внешности: высокий, спортивный, тёмные волосы и заметная седина на висках, взгляд спокойный и очень пристальный. Но какой-то непробиваемый этот Кандауров! Костя изо всех сил пытался очаровать его, но тот даже не улыбнулся. Твёрдые губы, чуть скрытые усами, ни разу не дрогнули. И у Кости остался после разговора странный осадок. Ничего ведь особенного сыщик его не спрашивал, ничего существенного сказано не было, но именно тогда Костя ощутил первые приступы внутренней дрожи. А через день Вадим сказал ему:

– Я не знаю, какие у подполковника методы поиска, но я доверяю ему.

Костя сам навёл дядю на этот разговор: знал, что тот сегодня встречался и разговаривал с Кандауровым.

– Но что-то он тебе всё-таки рассказывает? Отчитывается перед заказчиком?

– Нет, он просто спрашивает о том, что считает нужным. О некоторых моих друзьях и коллегах.

– Он что же, кого-то из нас в чём-то подозревает?

– Скорее всего нет, объяснил, что должен знать как можно больше о моём окружении, что любая мелочь может оказаться нужной подсказкой… О тебе, кстати, тоже спрашивал. О том, как часто ты ездил в зарубежные командировки, в частности в Берн.

Костя просто физически ощутил, как бледнеет, потому быстро спросил:

– Ты что же, сказал ему для чего я ездил к Штрасселю?

– Сказал, но не вдаваясь в подробности.

– Но разве можно!

– Если понадобится, Костик, я обо всём расскажу! Мне ничего не жаль, и за себя я не боюсь! Лишь бы этих мерзавцев найти!

Именно после этого разговора и вселилась в Костю лихорадка страха, не отпускающая, не дающая расслабиться. Не помогали даже загулы в казино и ночных клубах.

Барков так же, как и сыну Олегу, вручил Косте пистолет с документами, оформленными на него. Костя взял и постоянно стал носить с собой. Ему не было смешно: мол, сам от себя отстреливаться! Ощущение оружия не возвратило ему уверенности, но прибавило злости и агрессивности. И эти два чувства прикрыли его, словно бронежилетом: саму опасность не ликвидирует, но позволит выжить…

В последние дни особенно сильно стал раздражать Костю Олег. Кузена он никогда не любил. Когда Олег ещё постоянно жил рядом, считал его папенькиным сынком и мямлей с кучей комплексов. И хотя мальчишка занимался восточными единоборствами, стрельбой, фехтованием, гонял, как бешенный, на своём мотоцикле, Костя прекрасно видел, как за всем этим внешним совершенством прячется неуверенность, незащищённость, дурацкая доверчивость и вера в идеальную дружбу. Костя был циничен, гордился этим, а брата презирал. Теперь, когда Олег пожил два года самостоятельно за границей, Костя конечно же сразу понял, что мальчишка сильно изменился. Особенно злило его, что Барков-младший остался таким же открытым, доброжелательным и склонным верить людям. Но при этом в нём чувствовалась сжатая, как пружина, сила: как будто он верил, что можно прожить вот так – спокойно, прямолинейно, делая своё дело и ничего не боясь! Сам Костя был убеждён в другом: если не ловчить, не интриговать, не быть умелым притворщиком, – тебя съедят другие, более ловкие хищники. Жизненная хватка – вот главное! Олежке можно быть спокойным – он ведь наследник! Костя же втайне – не от себя, конечно, а от других! – всегда надеялся, что он со временем сумеет перехватить всё барковское дело, легко отодвинув недотёпу Олега. Теперь он чувствовал угрозу и с этой стороны: когда ловил взгляды Олега, казалось, – тот видит его насквозь…

А тут ещё, приехав, причём не просто, а на похороны мачехи, он сразу подцепил себе какую-то девчонку! Костя и сам не мог понять, почему это так бесило его. Ведь не моральная же сторона дела! Может, оттого, что сам он лишился Инги – женщины, которую единственно любил. Что с того, что он сам её и убил? О, он знал, что совершенно в этом не виноват: Инга поставила его перед выбором – погибнуть или спастись. Любой на его месте выбрал бы спасение! Но он всё равно её любил, глупую мерзавку, так всё запутавшую! Да, любил и страдал, а тут, на его глазах, баловень судьбы Олежка, ходит повсюду с этой девчонкой, держит её за руку, смотрит счастливыми глазами… Девочка, правда, хороша: высокая, гибкая, всё при ней, тёмные волосы, подстриженные каре, блестящие глаза… Господи, да она же на Ингу похожа – тот же тип! Вот ещё почему так злит Костю эта влюблённая парочка! Но есть и другая причина: он заметил, что девушка поглядывает на него слишком пристально, словно что-то знает… Да что она может знать! Просто Олег что-то наплёл… А она, похоже, умная стервочка: окрутит Олега со всеми барковскими капиталами. И уж тогда к ним ему, Косте, не подступиться…

В эти дни Косте несколько раз приходила в голову мысль: «Вот бы убрать Олега! Убить! Ещё одна жертва террористов!» Несерьёзно, конечно, – так, мелькала, словно шутка или парадокс. От безысходности, от ощущения затравлености. В романах, в детективах Костя встречал расхожее утверждение: тот, кто один раз убил – второй раз идёт на убийство уже легко. Нет, это было неправдой! Ему хватило одного раза, он ни за что не хотел бы повторить подобное! Не мог представить, как душит, топит, бьёт камнем или ножом Олега, или даже нажимает на курок – стреляет тому в голову! О, нет! Но ведь есть и другие варианты: совсем не обязательно самому убивать, это могут сделать другие люди – по заказу. А сказать: «Убей!» – совсем не то, что убивать самому. И, если уж на то пошло, среди его знакомых есть один человек… Костя слышал разговоры о том, что под ним – целая организация, занимающаяся экстремальным бизнесом – рэкетом, выбиванием долгов. А такие наверняка и за дела покруче тоже берутся…

Однако, Костя прекрасно понимал: это теоретические размышления. А за мысли и даже мысленные планы – не судят. В конце концов, попробуй найди хотя бы одного человека на земле, который мысленно не расправлялся жестоко со своими обидчиками, недругами или просто не симпатичными ему людьми! Пока мысли остаются мыслями – это не преступление. Вот когда они начинают воплощаться… Да и то, на стадии подготовки – это тоже ещё не преступление… Костя вспомнил роман писателя Теодора Драйзера «Американская трагедия». В своё время его поразил парадокс этого романа: совершил главный герой преступление или только готовил его? А в самый последний момент передумал убивать девушку, но тут – случайность, лодка переворачивается, она тонет. И получается, что его судят не за преступление, а за его задумку и разработку. Или, всё-таки, убил? Как его звали? Кажется, Клайд… Вот так и он сейчас – думает, что хорошо бы убить Олега, даже знает к кому за этим обратиться. Но он ведь не дурак: если смерть Инги вон как взбудоражила Вадима – на всё готов, даже в ущерб себе, то уж смерть сына… Нет, это ни к чему!

Нескончаемый круговорот всех этих воспоминаний, проектов, попыток мысленно переиграть прошлое и вообразить будущее, оправдать себя и обвинить всех вокруг, изматывали Костю. Но он держался – врождённая артистичная натура. Конечно же он думал, и не раз, о том, что можно взять и уехать к отцу – в любой момент. Но он прекрасно понимал – это вариант на самый критический случай. Ведь на последней встрече отец ясно и недвусмысленно дал ему понять: он должен проявить себя! Только тогда он сможет стать равноправным партнёром и отца, и Рудольфа Портера. Сбежать сейчас – только опозорить себя! Его никогда не станут считать равноправным партнёром, так и останется на всю жизнь мальчиком на побегушках. Он словно бы наяву представил разочарованный взгляд отца и снисходительно-удивлённый Руди Портера: что за паника, ведь человек, претендующий на звание «акула безнесса», постоянно попадает в сложные ситуации. Его отличие от мелких рыбёшек как раз в том, что он не бежит, всё бросая, а находит выходы, «съедает» противника! Вот если бы суметь «съесть» Вадима!.. Но куда там! Он, Костя, даже не сумел вытащить из Баркова миллион, всего лишь четверть этой суммы! Нет, думать о побеге слишком рано.

Впрочем, Костя был убеждён: если таки придётся бежать – отец примет его и поможет. И, в конце концов, четверть миллиона долларов тоже сумма приличная. А там, кто знает: может быть он сумеет её удвоить… хотя бы.

Изо всех сил Костя старался выглядеть и держаться, как обычно, как всегда. Но лихорадка и нервное напряжение его подвели. Когда вечером он подъехал к Вадиму, в дверях столкнулся с Олегом и его девчонкой. Пропустив девушку вперёд, кузен задержался в прихожей, как-то странно посмотрел на Костю и спросил:

– Ты болен?

– С чего ты взял?

Олег пожал плечами:

– Значит, так сильно переживаешь смерть Инги? Не ожидал… Даже отец, и тот выглядит лучше.

Когда за братом закрылась дверь, Костя посмотрел на себя в зеркало. И впервые испугался: он был бледен, с ввалившимися щеками, потрескавшимися сухими губами и глазами, как у загнанного волка. А на другой день, в банке, он столкнулся, выходя из кабинета Вадима, с подполковником Кандауровым. Тот приостановился, посмотрел, как показалось Косте, слишком пристально, и вдруг спросил:

– Я слыхал, что вы, Константин, бывали не только в Швейцарии, но и в Австрии? А в Инсбрук заезжать не приходилось? Там прекрасная горнолыжная трасса. Вы не катаетесь? А я вот любитель. – И протянул мечтательно: – Хотелось бы побывать…

Костя не помнил, что ответил милиционеру, ушёл слишком поспешно. Сердце колотилось, на лбу выступил холодный пот! Ох, не случайно сыщик заговорил об Инсбруке! Таких случайностей не бывает! Ведь именно там – вилла Руди Портера… Нет, надо скрываться, уезжать!

Теперь уже настоящая паника охватила Костю. Он готов был рвануть в аэропорт прямо сейчас! Чтобы хоть немного успокоиться и обо всем толком подумать, он вышел из банка и зашёл в небольшое кафе напротив. За чашкой кофе и рюмкой коньяка он всё хорошо продумал. Настолько хорошо, что даже легонько засмеялся, довольный собой. Да, теперь он не сомневался: нужно исчезать, но делать это по-умному. Так, чтобы его даже не стали искать. План – рискованный, но очень остроумный, – уже начал вырисовываться в его воображении.

Глава 25

Мобильный телефон нежно пропел первые такты какой-то очень знакомой мелодии. Эта новинка появилась у Кандаурова недавно, от Баркова, конечно. И все эти дни он тщетно пытался распознать мелодию. Но, может быть оттого, что она проигрывалась в несколько убыстренном темпе и выше по звучанию, ему угадать не удавалось. Как раз сегодня вечером он должен был увидеться с Ольгой – она музыкант, она сразу узнает…

Викентий быстро достал из кожаного футляра аппарат, нажал кнопку. «Барков, наверное», – успел подумать он, поскольку именно Барков в основном и звонил по мобильному. Но нет, в трубке послышался голос капитана Ляшенко.

– Викентий Владимирович, – произнёс тот. – У меня для вас есть сообщение… Чрезвычайное…

В голосе сразу чувствовалось сдержанное напряжение.

– Говори, Антон, я слушаю.

После небольшой паузы Ляшенко чётко и коротко доложил:

– Только что по сводке сегодняшних происшествий прошло сообщение: найден разбившийся и сгоревший автомобиль «Мерседес» со сгоревшим в нём человеком. Номер автомобиля уцелел, по нему установили владельца. Это – Константин Эдуардович Охлопин… Я подумал – вам надо об этом знать как можно скорее… Вы слышите меня?

– Да, Антон. Подожди… Всё, осознал! Где это случилось?

– По западной окружной дороге, на шестидесятом километре есть ответвление старой трассы, один её отрезок проходит вдоль оврага. Машина упала в овраг. Я как раз сегодня дежурный по городу, сейчас выезжаю на место происшествия.

– Хорошо, – быстро сказал Кандауров. – Я тоже подъеду, жди меня.

Звонок застал его на улице, на троллейбусной остановке. Быстро пройдя немного вперёд, он стал останавливать такси. Сейчас появилось много частных машин с самодельными нарисованными шашечками. Будь Викентий в форме, такой таксист объехал бы его далёкой дорогой, поскольку большинство из них работали без лицензии и счётчика – по простой договорённости. Теперь же очень быстро подрулил к нему несколько потрёпанного вида «Москвич», владелец, услышав, что нужно ехать за город, заломил хорошую цену. Но Кандауров кивнул, сел, и они поехали. Когда свернули на окружную трассу в западной части города, он вспомнил: эта дорога ведёт в посёлок Курортный на большом водохранилище, которое в обиходе называется «городским морем». Там у Вадима Сергеевича Баркова есть дача – два года назад Викентия привели туда необычные обстоятельства, и именно там он впервые увидел Олега Баркова… Уж не на дачу ли ехал Константин, когда случилась эта авария? Впрочем, одёрнул себя Кандауров, машина Охлопина, а вот кто в ней был и погиб – ещё неизвестно. Логика всех событий, конечно, подсказывает, что сгоревший в машине человек – племянник Баркова. И от этой мысли сердце подполковника сжимала тревога, одновременно гнетущая и будоражащая…

На 60-м километре от основной трассы уходила в сторону старая грунтовая дорога. Викентий вспомнил: раньше там был небольшой хутор – отделение местного колхоза. Но потом он опустел, дорога к нему давно не ремонтировалась, превратилась в сплошные рытвины и колдобины. И хотя, свернув на грунтовую, можно было сократить путь до Курортного, почти никто так не ездил – кому охота было портить покрышки, особенно на иномарках! Да и к тому же экономия времени казалась только видимостью: по хорошей трассе, на хорошей скорости к Курортному доезжали быстрее. Почему же Охлопин, на «Мерседесе», свернул всё-таки на грунтовку? Может быть, очень спешил, вот и соблазнился?..

У поворота таксист остановился – ему очень не хотелось ехать по разбитой дороге. Кандауров не стал спорить – он увидел, что сзади приближается милицейская машина. Это был капитан Ляшенко с бригадой, Кандауров присоединился к ним. Когда впереди показался подъём с крутым склоном, они увидели наверху ещё одну милицейскую машину.

– Из Курортного, – сказал Антон. – Сообщение поступило им, а они, прибыв на место, уже позвонили нам, чтобы по номеру узнать владельца.

Машина лежала внизу, в овраге – вернее то, что осталось от машины. Капитан местного отделения милиции козырнул, приветствуя Ляшенко. Кандаурова, который был в штатском, он видимо принял за одного из экспертов.

– Тут картина ясная, – сказал он, снимая фуражку и вытирая лоб платком. – Машину занесло, а ограждения давно порушены. Летел, переворачиваясь, от удара бак лопнул, бензин стал выливаться, вспыхнул. Вон, ничего почти не осталось… Хорошо, если этот бедолага уже мёртвый был, а не горел заживо… До вашего приезда тут ничего не трогали.

– Кто сообщил? – спросил Антон.

– Пацаны местный. Шли от пруда, с рыбалки. Говорят, машина уже догорала… А ведь могли ещё не скоро увидеть, даже завтра или послезавтра. Место безлюдное.

– Скажите, – обратился к капитану Кандауров. – Каким образом вы узнали номер машины? Там же, я вижу, всё выгорело!

Тот наклонился, показал пальцем вниз, в сторону.

– А вон, глядите: кусок задника уцелел. Наверное, когда машина вниз катилась, его сорвало, отбросило далеко – огонь не достал. А на нём как раз номер.

Внизу, у машины, уже ходили приехавшие с Антоном криминалисты.

– Пошли, – кивнул Кандауров. – Посмотрим.

Ему приходилось видеть людей, сгоревших в огне. Но привыкнуть к подобному зрелищу, наверное, трудно даже профессиональным пожарным… Тело лежало в машине. Но поскольку от неё остался только чёрный покорёженный остов, погибший был хорошо виден. Нет, он не был похож на человека – как будто подобие скрюченной фигуры, вырезанной из обугленного дерева! Чёрное, пахнущее гарью тело, с полусогнутыми конечностями, которые трудно назвать руками и ногами… Викентий отвернулся, непроизвольно отойдя на несколько шагов. Ему стало не по себе! Неужели это в самом деле тот красивый молодой человек, с которым он встречался совсем недавно! Одно дело, видеть обезображенный труп незнакомца, и совсем другое – того, кого знал, с кем разговаривал…

Вместе с Ляшенко он вновь поднялся наверх и некоторое время смотрел оттуда, как около машины деловито сновали специалисты из пожарной лаборатории, врач и санитары, фотограф, криминалисты. Видел, как тело осторожно достали из останков машины, упаковали в чёрный пластиковый мешок. Подошёл знакомый следователь прокуратуры, пожал обоим оперативникам руки.

– По всем признакам – несчастный случай. Но если эксперты засомневаются, надо будет заводить дело. В этом случае, кто будет вести расследование? Наверное вы, подполковник?

– Скорее всего, – кивнул Кандауров.

Он не стал говорить о том, что находится в отпуске, и о том, что лично знает погибшего – если, конечно, это Константин. Зачем! Пусть всё выяснится окончательно. Но сначала он поедет к Баркову, узнает – а вдруг, на счастье, племянник жив! Если же нет, он сам, первый, расскажет Вадиму Сергеевичу о несчастье.

Викентий не испытывал комплекса вины. Он никак бы не смог предотвратить трагедии, для этого нужно было найти убийц-шантажистов. Он же, глубже вникая в расходящиеся, как круги на воде, связи Баркова, понимал, насколько задача сложна. Сейчас, стоя над обрывом и глядя, как медленно поднимают вверх на носилках тело погибшего, он ощущал какое-то странное недоумение. Зачем нужно было это убийство? Так же, кстати, как и убийство Инги Барковой? Ведь банкир согласен на все условия, перевёл деньги… Теперь он не станет этого делать! А если дело не в деньгах? Если шантаж – только прикрытие истиной цели? Например, жестокой мести? Или совсем просто: смерти жены и племянника Баркова – в самом деле случайны… Хотя, нет: в гибели Инги есть необычные моменты, есть!

Словно подслушав его мысли, Антон спросил:

– Так что, Викентий Владимирович: жена, племянник… Кто же следующий? Сын?

Кандауров скупо усмехнулся. Да, связь очевидна, к тому же Антон знает и о дяде Баркова… А что, если и вправду какой-то фанатик-мститель отстреливает всю семью банкира? Получается, в самом деле под угрозой Олег…

Снизу послышались возбуждённые возгласы, эксперты сгрудились у машины, потом один из них поднял голову и призывающе стал махать рукой. Оба офицера вновь сбежали по склону на дно оврага.

– Смотри, Антон! – Криминалист из бригады Ляшенко протягивал на ладони, затянутой в резиновую перчатку, пистолет – сильно обгоревший, но даже и теперь узнаваемо современный, из новых моделей.

– Интересно! – Капитан осторожно взял оружие, разглядывая, потом передал Кандаурову.

– Я считаю, товарищ подполковник, – криминалист уже обращался к Викентию, – что из этого пистолета или стреляли в погибшего, или это его оружие, и тогда он сам чего-то опасался. Кто знает, может быть это не случайная авария!

Кандауров кивнул и опустил пистолет в протянутый ему пластиковый пакет. Сердце тоскливо сжалось: он знал, что у Константина Охлопина было оружие – вот такой точно пистолет…

За три дня, прошедшие после аварии, Барков разительно изменился. Волосы словно бы сразу поредели, потускнели, в них сильно проступила седина. Щёки его запали, а в глазах уже не было того решительного беспощадного блеска, каким они горели после смерти Инги. Гибель Константина словно погасила его жизненные силы и уверенность в себе. Похоже, он во всём винил себя, и Кандауров убедился в этом, столкнувшись с Вадимом Сергеевичем у входа в подъезд. Тот выводил, обнимая за плечи, заплаканную женщину, и Викентий услышал, как он приговаривает:

– Не уберёг я его, Люсенька, не уберёг!

«Сестра, – догадался Викентий. – Мать Константина».

Барков посадил сестру в машину, стоял, ссутулившись, глядя во след. Они поздоровались, поднялись в квартиру. Барков и разговор начал с обвинений самого себя.

– Я всё думаю: что я не так сделал? Чем спровоцировал их? Надо было всю сумму сразу им перечислить! А я побоялся подставиться, раскрыть свои секреты, попасть на заметку вашим органам! Господи, да пусть бы всё огнём горело!

– Но ведь «они» и не ставили такое условие – все деньги сразу, – осторожно сказал Кандауров. – Наверное, понимали, что это опасно.

– А я думаю теперь – проверяли меня. А пострадал Костик, такой молодой, милый мальчик!

В первый день ещё была надежда на то, что в машине случайно оказался другой человек – например, угонщик. Но поскольку Константин не объявился, мобильный телефон его не отвечал, да и найденный пистолет принадлежал именно ему, – все сомнения отпали. Кандауров пришёл к Баркову рассказать о результатах экспертизы. И начал с главного:

– Вадим Сергеевич, ваш племянник был сильно пьян. Наши специалисты говорят, что слово «сильно» – это ещё слабо сказано. В такой стадии опьянения просто невероятно, как он добрался из города до места аварии! Возможно, когда выехал, выпил слегка, а добавлял уже в дороге. Машину наверняка гнал, хотя координацию уже не контролировал. А там как раз обрыв, занесло, и – вниз…

– Это на него так подействовала вся эта история, и смерть Инги, и страх за себя, – угрюмо сказал Барков. – Он ведь был очень осторожный, рациональный и трезвый молодой человек. Пил умеренно и за руль выпившим не садился.

– Вот как… – Кандауров помолчал. – Криминалисты тщательно разбирались и на месте аварии, и с останками машины, и… с телом погибшего. Они утверждают: большая вероятность того, что это несчастный случай.

– Такой же, как с Ингой, как с тётей Липой и дядей Веней! – Барков вскочил, пробежался по комнате, остановился перед сидевшим в кресле Кандауровым. – Но вы же, Викентий Владимирович, знаете больше, чем ваши криминалисты! Вы не можете думать, что это несчастный случай! Вы сами говорили мне, что в смерти Инги не всё чисто!

Только теперь, в ярости, Барков напоминал того, прежнего. И Кандауров понял, что сдаваться тот не намерен.

– Да, – кивнул он, тоже поднимаясь. – У меня есть сомнения. И пока я их не развею или не подтвержу, расследование буду продолжать.

Впрочем, он продолжил свои расследования уже в тот момент, когда выехал по вызову Ляшенко на место аварии. И потом сразу же начал выяснять, как провёл тот день – начиная с самого утра, – Константин Охлопин. Правда, почти ничего не выяснил. Утром молодой человек явился вовремя на работу, некоторое время был занят делами с начальником аналитического отдела банка, а ближе к полудню поехал на своей машине в страховую компанию, также принадлежащую банку. Однако там он не появился. Правда, это не вызвало ни у кого тревоги, поскольку о том, что Константин едет именно туда, знал только начальник аналитического отдела. Ему, конечно, не пришло в голову контролировать путь помощника президента банка. А в страховой компании, оказывается, о намерении господина Охлопина посетить их, заранее не знали… Так что, чем был занят, где был Константин с половины двенадцатого и до двух часов дня – времени аварии, – что с ним происходило, что заставило его поехать в сторону Курортного, – это всё оставалось тайной.

Кандауров пытался найти разгадку в предшествующих днях. Но и там были моменты, когда Константин исчезал из вида близких и знакомых ему людей. Оказалось, что у него нет друзей, только коллеги по работе да приятели по бильярдному залу, бассейну, ночному клубу. С этими людьми он встречался только в тех самых определённых местах, не более. Не было у него и одной постоянной подруги, а пользовался он услугами так называемых «элит-клубов интимных услуг» – дорогих заведений для богатых клиентов. Но там он проявлял «постоянство»: приглашал обычно одних и тех же девушек – в зависимости от настроения. Девушкам нечего было бояться, их заведения существовали легально, зарегистрированные, как бюро знакомств, потому они откровенно рассказали Кандаурову, как проводили время с Константином. Ездили в рестораны, в сауны, крутили в казино рулетку или катали шары в кегельбане, а потом приезжали к Косте на квартиру. «Костик», по мнению трёх его постоянных подружек, был весёлым, остроумным, забавным и щедрым клиентом. А вот у Викентия сложилось другое мнение: Охлопин, похоже, был одиноким и скрытным человеком. Такие, как правило, могут совершить поступок, логичный для него, но совершенно неожиданный для окружающих людей…

Впрочем, все эти факты говорили о характере Охлопина, но, казалось, не имели никакого отношения к его гибели. И только один момент задержал внимание Кандаурова: последние три дня Константин не появлялся ни в своём любимом ночном клубе, не встречался с девушками, и даже не приходил в дом к дяде. Барков виделся с ним на работе, а вечерами Костя звонил просто чтобы поинтересоваться – всё ли в порядке. И Вадим Сергеевич заметил, что Константин в эти дни выглядел слишком сосредоточенным, как бы ушедшим в себя, вплоть до несвойственной ему растерянности. Конечно, он объяснял это состоянием угнетённости от смерти Инги и страхом перед шантажистами. Теперь же, вместе с Кандауровым всё это проанализировав, они допускали, что молодой человек что-то скрывал и пытался сам найти выход из какой-то ситуации. Кандаурову уже не в первый раз приходила в голову мысль о том, что Охлопин мог знать больше, чем сам Барков. Те неясные подозрения, которые будили его ночью в Гонолулу и которые потом ничем не подтвердились, вновь не давали ему покоя. Не мог ли Константин поплатиться жизнью не как жертва шантажа, а как его участник?

С Олегом Барковым Кандауров тоже, конечно, беседовал о Константине. Иногда ведь двоюродные братья – пусть не ровесники, но близкие по возрасту, – знают друг о друге больше, чем взрослые. Он оказался в какой-то степени прав, хотя рассчитывал на другое. Олег не был поверенным Костиных тайн – близость между кузенами была только видимостью. Но Барков-младший понимал и оценивал Охлопина лучше, чем его отец. Сейчас, когда Константин погиб, Олег поначалу говорил очень сдержанно, но Кандауров, почувствовал эту скованность.

– Я очень тебя прошу, забудь на несколько минут, что твоего брата нет в живых. В этом нет кощунства, поверь! Знаешь эту латинскую поговорку: «О мёртвых или хорошо, или ничего»? Так здесь она не подходит. Хочешь, чтоб загадка Костиной смерти раскрылась – говори о нём всё, что знаешь, всё, как есть.

Они сидели в гостиной у Барковых вдвоём, Викентий привык уже к виду стойки с миксером, кофеваркой. Олег так же ловко, как отец, приготовил им кофе, но сам не пил, рассеянно водил пальцем по кромке чашки. После слов Кандаурова кивнул согласно.

– Да, мне и в самом деле неловко… Костя не любил нас, я имею ввиду отца и меня. Перед отцом и другими делал вид, а от меня особенно и не скрывал. Знаете, он умный был, толковый, очень деловой. Он всем нравился – это он умел. Но его съедала зависть! Я долго не мог понять, в чём дело, а потом вдруг ясно увидел… А чему завидовать? Отец для него открывал все возможности, а Костя, при его оборотистости и хватке, со временем бы обошёл отца.

– Не любил… – протянул Кандауров. – А Вадим Сергеевич это замечал?

– Отец у меня человек проницательный, но вот насчёт Кости… Мне кажется, он не хотел ничего видеть в нём плохого.

– А что, по-твоему, было плохого?

– Главное, подлость! Знаете, Викентий Владимирович, мой кузен Костя очень здорово умел эдак, словно мимоходом, по наивности, ввернуть что-то об отце смешное, или нелепое. Причём, именно в разговоре с приятелями отца или его деловыми партнёрами. Или, например, уговорит отца сделать крупную покупку, а потом хвастается перед своими приятелями, что вертит Барковым, как хочет. Парень он был остроумный, шуточки об отце отпускал злые.

– Тебя, значит, при этом не стеснялся?

– Несколько лет назад он на меня и внимания особого не обращал, считал глупым мальчишкой, папенькиным сынком… А знаете, я вдруг сейчас подумал: может быть, наоборот – обращал! И специально при мне всё это говорил! Нет, не знаю! Я, наверное, всё же утрирую… Но это, скажем, мелкая пакость. А вот когда отец женился на Инге, а Костя начал за ней… как бы это сказать помягче?… ухаживать… Это уже настоящая подлость!

– Раз ты заговорил об этом… Как ты считаешь, Инга отвечала ему взаимностью?

– В какой-то момент мне показалось, что да. Но потом… я, видимо, ошибся. Она любила отца. Правда, любила, я уверен! Но я ведь давно не жил дома, так, наезжал изредка… Мне трудно сказать точно.

– Да, Олег, всё, что ты о Константине рассказывал, это наблюдения прежние. Тебя долго не было здесь, может быть он изменился? Тебе не показалось?

Олег слегка улыбнулся, покачал головой.

– Нисколько! Мне достаточно было этих двух недель, чтобы понять – Костя такой же. Вот потому я просто не могу поверить, что он погиб вот так!

– Что ты имеешь в виду?

– Понимаете, он всегда мало пил. Гулянки, компании любил. Но контроля над собой никогда не терял. Знал, что это вредно и для здоровья, и для всяких неожиданностей, а Костя себя очень любил и оберегал. А тут… Вы ведь сказали, что он был сильно пьян! Это словно не про него.

– В жизни всё бывает, дорогой. Любой человек может сорваться при определённых обстоятельствах. Вот если бы знать, что это за обстоятельства…

– И ещё, Викентий Владимирович, он просто обожал свой «Мерс», каждую колдобину объезжал! Чтобы Костя поехал по той старой дороге – небывалое дело!

– Он был сильно пьян, – повторил Кандауров. – Этим можно объяснить выбор дороги. Но вот кто объяснит мне причину, заставившую его так напиться?

… Через день после этого разговора Олег неожиданно позвонил Кандаурову на сотовый телефон. У него был странный голос – то ли взволнованный, то ли возбуждённый. А скорее – и то, и другое.

– Викентий Владимирович, – проговорил он быстро, но тихо, почти полушёпотом. – Нам нужно поскорее увидеться! Тут такое дело… Вообщем, вам надо поговорить с одним человеком, он тут рядом со мной!

Глава 26

Бампер сразу понял: за этим парнем ходит телохранитель. Об этом его не предупреждали! Что чувак вооружён пистолетом – да, разговор был, причём шеф сказал:

– Есть наводка, что стреляет этот Олежек хорошо, специально обучался. Но палил только по мишеням, а по живой цели – никогда. И вообще, хлипковат нравом. Так что, считай, его пушка – туфта.

Но Бамперу это утешение было ни к чему. Он ещё не встречал никого, кто бы стрелял стремительнее и точнее, чем он. А точность при том задании, которое получил он, нужна была исключительная. Ведь он должен был не убить, а только испугать парня. Но испугать основательно. Шеф не говорил, для чего, а он и не спрашивал. Зачем ему? Главное – не убить. Макс, которого все называли «шефом», прекрасно знал: у Бампера принцип – не убивать! Никому другому в группе не позволяли иметь принципы, но Бампер – дело особое. Такие, как он, стоят десятерых – и в рукопашном бою, и в огнестрельном. Да и зачем убивать: возьмёт, бывало, должника просто за руку, а тот уже корчится от боли и все деньги готов выложить! Знает Бампер особые точки на теле – только он и знает. А стреляет – фантастика! Неуловимым движением выхватывает пистолет и, словно не целясь, срезает клок волос на затылке. Человека трясёт от жути – бери его голыми руками, делай, что хочешь!

– Если хочешь позабавиться, можешь парню коленку прострелить, – сказал Макс, – или там плечо. Это босс разрешил. Можно и без оружия – твоими приёмами. Сам решишь, как лучше. Но главное – пусть думает, что его убить хотели, а что-то помешало.

Того, кого называли «босс», Бампер никогда не видел, но знал, что этот человек держит всю организацию. Сам же он был в группе, которой руководил шеф. Именно шеф самолично и показал ему будущую жертву: парень по имени Олег подъехал в свой двор на «Харлее Девидсоне», ловко соскочил с седла и стал отпирать гараж, чтоб завести туда машину. В тот момент Бампер и понял, что непременно отделает этого богатенького Буратино – в живых оставит, но уж поработает от души!..

Он смотрел, не отрываясь, на чудо-мотоцикл, и злость медленно затапливала мозг. Именно о таком скакуне он мечтал уже давно! Вообще-то, честно говоря, в идеале Бампер мечтал о настоящем скакуне – коне, но прекрасно понимал полную нереальность этой мечты. Потому и заменил коня мотоциклом, причём именно «Харлеем». Сколько раз он представлял, как его ладони впечатываются в мощный руль, нога нажимает на стартёр, словно даёт шенкеля, машина-зверь вздрагивает всем своим мускулисто-металлическим прекрасным телом, и, полностью подчиняясь седоку – то есть ему, Бамперу! – с рёвом делает первый скачок! А потом – скорость, ветер в лицо, восторг!.. Но «Харлей» оставался для него недосягаемым – столько заработать он не мог даже сейчас, когда вошёл в группу, был на хорошем счету и выполнял очень щекотливые задания. Нет, жаловаться на скупость начальников не приходилось – платили ему прилично. Хватало, чтобы семье помогать и себе – на жизнь, шмотки, гулянки. Но откладывать ничего не удавалось. Ведь мать, хоть и продолжает ходить на свой завод, «на работу», но уже больше года живых денег в глаза не видит – по талонам получает в магазине продукты. А ведь она не простая шлифовальщица была – передовик производства, кавалер ордена Трудового Красного Знамени. Знала и почёт, и уважение, и высокие оклады и премии, и квартиру получила от завода. Но всё в прошлом, как будто ничего и не было! Отец тоже всю жизнь в чугунолитейном цехе проработал, а теперь инвалид – что-то там с лёгкими, хорошо хоть не туберкулёз. Пенсию назначили – словно специально поиздеваться! Вот он, старший сын, всех и содержит. Да ещё сеструха в девятом классе учится, одевать девчонку надо не хуже других, чтоб не обидно ей было, чтоб не смотрели свысока дочки всяких торгашей! Вот он и потрошил этих самых торгашей без зазрения совести и даже с наслаждением, чтобы родителям да Тамарке обеспечить человеческую жизнь. Рэкет, что ж, пусть рэкет! А если надо – и задание покруче, вот как с этим красавчиком на «Харлее». Когда-то в книге он вычитал фразу о том, что каждый должен заниматься в жизни тем делом, которое умеет делать лучше всего. Лучше всего Бампер умел стрелять, драться, выслеживать, оставаясь незамеченным.

На следущее утро, пораньше, он пристроился на скамеечке, прикрытой кустом сирени, как раз во дворе дома своей жертвы. Сидел в своё удовольствие, покуривал сигареты и читал. Удобно придумали с этими книгами маленького формата в мягкой обложке – помещается в карман. Он увлечённо читал о том, как бравые космические разведчики крошат бластерами монстров на далёкой планете, но при этом не выпускал из виду нужный подъезд. Видел молодого бугая, жующего резинку, который вошёл в подъезд, и когда немного позже вышел его подопечный Олег, а за ним этот самый здоровяк, Бампер сразу понял – к парню приставлен телохранитель. Но его это нисколько не огорчило, даже позабавило: появилось хоть и небольшое, но затруднение, а он это любил. Когда всё слишком просто и легко – не интересно. Вот если хотя бы слегка удаётся разыграть индейского следопыта или космического разведчика – тогда он получал удовольствие.

Бампер решил день-другой походить за Олегом, понаблюдать, прикинуть – как и когда сделать дело. Не просто хорошо, а и интересно. Может быть, он составит план, а, может быть, будет действовать спонтанно, по обстоятельствам. Парень, конечно, мог укатить на мотоцикле, или на папашиной машине, или просто поймать такси – Бампера это не волновало, пусть покатается, потом всё равно вернётся к дому. Но этот Олег, похоже, любил ходить пешком, к тому же – бездельничал, просто гулял. Следом за ним Бампер не спеша дефилировал по центру города, спустился по каскаду лестниц на городской чёрный книжный рынок и долго бродил там. Кстати, не без пользы: пока Олег долго перебирал какие-то старые фолианты, Бампер тоже купил себе книжку Густава Эмара и парочку космических приключений, бросил их в свою заплечную сумку, рядом с кастетом. Пистолет он носил, как и положено, в кобуре подмышкой.

Телохранитель ходил за Олегом, отстав на несколько шагов. Поначалу парень непроизвольно оглядывался на него, видно не привык. Но потом напрочь забыл, и Бамперу это понравилось. Похоже, его подопечный не трус. К тому же видно, что спортивный, тренированный – Бампер уважал людей, которые следят за своим телом.

На книжном толчке Олег купил какую-то старую солидную книгу, потом пошёл к расположенному рядом центральному рынку и в цветочных рядах выбрал розу: на длинном шипастом и толстом стебле, даже издали видно какую красивую – кремовая, наполовину раскрывшаяся, с крупными, словно глянцевыми лепестками. Бампер сразу понял – пойдёт на свидание. Что ж, поглядим…

Следом за Олегом он снова вышел на центральный проспект и скоро очутился у входа в красивое старинное здание, хорошо известное всем горожанам – консерваторию. Туда входили и оттуда выходили девушки и ребята, оживлённые, нарядные, у некоторых в руках большие нотные папки, у некоторых – футляры с инструментами. Из окон консерватории доносились звуки музыки – пианино, скрипка, аккордеон… Они подождали совсем немного, когда из тяжёлой резной двери вышли несколько девушек. Олег сразу же шагнул вперёд, а одна из девушек, отделившись от группы, побежала к нему. Взяла розу, засмеялась, привстала на цыпочки и поцеловала парня в щёку. В это самое мгновение Бампер и узнал Аринку!

* * *

Олег просто не видел никого, кроме Аринки – самой чудесной и красивой! Он с утра бродил по городу, думая только об этом моменте – когда подойдёт к консерватории и встретит её. Даже телохранитель, приставленный отцом к нему, скоро просто вылетел у него из головы.

Отец вновь заговорил об охране для него сразу после страшной гибели Кости, и на этот раз Олег не стал отказываться. Он понимал – так отцу будет спокойнее. Сам же он продолжал думать, что обе смерти – Инги и Кости, – так невероятно трагически совпали по времени, но каждая сама по себе случайна. Да, он говорил подполковнику Кандаурову о некоторых своих сомнениях относительно поведения двоюродного брата. Но каким бы ни был Константин, он был, в конце концов, живым человеком! Это звучит парадоксально сейчас, когда Костя мёртв, но всё равно это так. Мог он и напиться вусмерть по неизвестным Олегу причинам, и на пьяную голову погнать автомобиль по бездорожью. Да, наверное Викентий Владимирович был прав, когда говорил об этом во вчерашнем разговоре.

Олег видел, что отец что-то скрывает от него, знает что-то, дающее ему повод думать об убийствах. Костя, похоже, тоже знал. Что ж, очень может быть, что отец оказался замешанным в большой игре с большими деньгами! Олег всё-таки три года изучал финансовую науку, да и вообще с детства жил в семье банкира – ему ли не представлять, какие страсти стоят за большими деньгами. Когда бурлят такие денежные потоки, захлебнуться в них не долго, жизнь человеческая может показаться ничтожной и ничего не стоящей. Да, это так! И всё же молодой человек не мог представить, что и мачеху, и брата убили. Так не хотелось ему об этом думать. Гораздо спокойнее согласиться с тем, что обе смерти – естественные трагедии. Ведь это утверждают не просто люди, а специалисты! И всё же на телохранителя Олег согласился – пусть ходит. Но больше полагался на свои силы: и себя, и свою девушку он защитить сумеет!

Они с Ариной виделись каждый день. Олег готов был не расставаться с ней, но девушка училась – заканчивала первый курс консерватории, скоро сессия, нужно было усиленно готовиться.

– Давай я куплю пианино или даже рояль, сегодня же! – предложил ей Олег. – Поставлю у себя в гостиной, будешь играть, а я рядом сидеть и нотные странички переворачивать. Хоть целый день!

– А у меня сидеть, как я понимаю, ты не хочешь? – Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой. – И ты прав, у меня ты будешь себя неловко чувствовать.

Семья Аринки жила в двухкомнатной квартире, помимо отца и матери – ещё её старший брат с женой. Старинный рояль занимал половину одной комнаты, но был гордостью семьи, в которой играли все: мать – преподаватель музыкальной школы, отец – учитель химии и брат – студент-физик.

– Не огорчайся, дорогой, – девушка взяла его под руку и прижалась щекой к плечу. – Я буду играть дома, на своём любимом рояле, одна. Но тебе в утешение скажу: тебе предстоит долгие годы слушать вечерами мою игру и дремать под классическую музыку.

Как легко ему было с ней, как с самим собой! Она говорила ему прямо обо всём, что думает и чувствует. Так же откровенно, как в ту самую первую встречу. Никогда он не встречал ещё такой девчонки – она не боялась показаться смешной, наивной, глупенькой, слишком влюблённой! Она не подстраивалась под его взгляды и мнения – всегда говорила то, что думает. Но очень часто, почти всегда, их мнения совпадали. И это не было наигранной раскрепощенностью, игрой в современную девушку без комплексов! Это просто была она, Аринка – естественная и открытая.

За два года в английском студенческом Кембридже Олег навидался раскованных европейских девушек, и не только англичанок. Это был общепринятый стиль – девочки часто брали на себя инициативу знакомства и скорой близости. Первая его подружка Кристл работала официанткой в кафе там же, в их студенческом городке. Она была на два года старше его, но это он узнал позже – выглядела девушка этакой Дюймовочкой: миниатюрная, с восторженно распахнутыми голубыми глазами и светлыми кудряшками, разбросанными по плечам. Она притягивала взгляды парней, как магнитом, и Олег тоже не мог не смотреть на неё. Порхала между столиков, разнося заказы, весело отвечая на шутки. Кристл сама подошла к Олегу, спросила:

– Говорят, ты русский? Вот интересно! У меня никогда не было русского бой-френда. Хочу попробовать! Ты не против? Я закончу сегодня рано, в девять часов, встретишь меня?

Они жили вместе месяца четыре. Олег ночевал у Кристл: в доме её родителей у неё был отдельный вход – наружная лестница на второй этаж. Ходили в кино, в ночные диско-клубы, выезжали с приятелями на пикники. А потом Кристл присмотрела себе египтянина.

– Ты не будешь на меня обижаться? – сказала она Олегу. – Мне ужасно хочется переспать с ним, у меня никогда ещё не было египтянина. Может быть он – потомок фараона! Я бы могла с вами двумя жить, но я ведь тебя знаю, ты такой моралист и не согласишься!

Она была такой непосредственной, так простодушно смотрела на него… Олег не обиделся, он и сам уже подумывал расстаться с Кристл, но боялся показаться ей подлецом. Его телу было хорошо с ней, но он очень скоро стал невыносимо скучать и тяготиться этой примитивной девушкой. И уж конечно он не стал объяснять ей, что нынешние жители страны под названием Египет не имеют ничего общего с древними египтянами.

С Вирджинией он встретился на втором курсе – она перешла в Кембридж из другого университета, стала учиться с ним в одной группе. Высокая шатенка в очках с дымчатыми стёклами, девушка сразу показалась ему умной, интеллектуальной, сдержанной. Олег какое-то время просто поглядывал на неё и ловил встречные взгляды. Потом они вместе оказались в дискуссионном клубе, сели рядом и ушли вместе. Джини, как и Олег, жила в общежитии, поэтому Олег снял на месяц номер в местном отеле, потом оставил его за собой ещё на месяц… Эта девушка оказалась не просто страстной и неутомимой в искусстве любви: она ещё стремилась быть лидером в сексе. Олег не противился. С одной стороны – зачем же обижать девушку? А с другой… В этом деле абсолютного лидера не бывает: подчиняясь женщине, мужчина в какой-то момент вдруг замечает, что уже именно он диктует и ритм, и позу, и стоны страсти…

Обе девушки были с ним откровенны во всём. Кристл, например, с увлечением рассказывала ему о своих прежних парнях – их постельных пристрастиях и анатомическом строении тела. В самый интимный момент она могла засмеяться и воскликнуть:

– О, Питер делал то же самое! – Или: – У тебя получается это лучше, чем у Майка!

Когда Олег, ещё в начале их встреч, сказал ей, что его не очень интересуют прежние кавалеры Кристл, она удивилась и тут же нашла этому объяснение:

– Ты русский, потому такой недемократичный и зажатый! Боишься признаться сам себе, сексуально раскрепоститься. Но я помогу тебе, не бойся!

Олег не стал её ни в чём разубеждать, понял – это бесполезно. Джини была умнее, тоньше, но тоже убеждена, что у Олега есть «русские комплексы». Она прямо говорила ему, что собирается сделать карьеру, используя мужчин – «их животные инстинкты».

– У меня сейчас период приобретения сексуального опыта, – обсуждала она с ним свои дальнейшие планы. – И теоретический, и практический. Когда я встречу того, с кем рядом смогу высоко подняться, я должна быть во всеоружии. Мой мужчина должен быть без ума и от моего ума, и от моего тела.

Она рассуждала об этом с деловитой откровенностью, считая, что Олег её понимает и поддерживает. Когда же он сказал Джини, что чувствует себя несколько униженным в качестве предмета её самосовершенствования, она заявила:

– Вот-вот, это твой русский комплекс: «униженный и оскорблённый»! Если бы я не читала Достоевского, я бы не поняла тебя. Эти ваши душевные смятения, поиски смысла жизни – это очень интересно для психологии. Но в реальном мире чувства должны подчиняться разуму.

Джини, кстати, не раз бравировала своим знанием русской литературы – она искренне хотела сделать приятное Олегу. Ему же было смешно слушать её рассуждения: они были как две капли воды похожи на сентенции других «знатоков» русской литературы. И, как у всех здесь на западе, эти знания ограничивались двумя-тремя книгами лишь двух писателей – Достоевского и Толстого.

Джини тоже хотела помочь Олегу стать раскрепощённым европейским человеком. Он принял правила игры, но уже не пытался пробиться к её душе.

К душе Аринки ему не нужно было пробиваться. «Слияние душ и сердец!» – до их встречи Олег назвал бы подобную фразу банальной, теперь же он часто мысленно повторял её и понимал глубинный смысл. С этой девочкой он был близок так, как ни с одной из своих интимных подруг. У них с Аринкой не было физической близости, и Олегу почему-то не хотелось это форсировать. Просто он знал – всё у них будет, и непременно на всю жизнь!.. Но на другой день после страшной гибели Кости, оставшись наедине, они обнялись, и в тот же миг Олег понял: ни он, ни она не хотят больше разжимать объятия!

В доме никого не было. Отец со вчерашнего дня, как поехал на место аварии, так домой не возвращался. Олег держал с ним связь по телефону и знал, что тот был в морге, в управлении милиции, в пожарной лаборатории, а ночевал дома у подполковника Кандаурова. Под утро он всё же заскочил ненадолго, принял ванну, переоделся и сообщил Олегу, что приставил к нему телохранителя. Олег не стал возражать – видел, как плохо отцу. Потом Барков вновь уехал в прокуратуру, где завели дело о расследовании несчастного случая.

Олег тоже чувствовал себя подавленно. Что с того, что он не любил особенно Костю! Тот был его братом, единственным, кстати. Внезапная его гибель легла тяжестью на сердце молодого человека. Он не ездил с отцом к месту гибели Кости, не мог себя заставить. И теперь, когда вместе с девушкой зашёл в пустую квартиру, вдруг как-то по особенному ощутил её тишину и пространство. Да, Костя здесь не жил, но бывал часто. Теперь уже не будет – никогда… Он поднял глаза на Арину, хотел сказать ей что-то, но вместо этого вдруг обнял – сильно и неожиданно страстно, словно ища в объятиях этой хрупкой девушки защиту и успокоение.

Потом Аринка ему сказала:

– Ты, Олежка, когда обнял меня, я сразу поняла, как тебе плохо, жутко, одиноко. И поняла, что словами не смогу объяснить, что все твои несчастья – и мои тоже. Да разве словами скажешь! А теперь ты и сам это понимаешь, без слов… Правда ведь?

А он и теперь не нашёл слов – потянулся к ней, стал целовать, а голова кружилась от нежности. И только одна мысль крутилась: «Господи, я ведь у неё первый мужчина! Как это прекрасно – быть первым…»

Всё произошло только вчера. Теперь, когда Аринка вышла из двери консерватории, оглянулась, увидела его и, улыбаясь, побежала навстречу, Олег просто смотрел на неё и был счастлив. Он не думал ничего такого: вот, мол, идёт единственная на свете девушка, которую я люблю… Ему не нужно было об этом думать: ощущение того, что он счастлив, жило в нём каждый миг – со вчерашнего дня. Случайно, краем глаза увидев в стороне своего телохранителя, о котором он совсем забыл, Олег чуть было не махнул ему рукой – уходи! И правда: жизнь так хороша, даже не смотря на несчастные случаи! Какая же тут может быть опасность?..

Глава 27

Бампер лежал, закинув руки за голову, не спал. В комнатах родителей и сестры было тихо, темно – ещё бы, третий час ночи! Из окна, распахнутого настежь, тянуло прохладным ветерком, захотелось курить, и он, не вставая, зажёг сигарету, затянулся. Хорошо, что у него была эта комната, своя, и он никому не мешал. Вообще-то квартира у них двухкомнатная, но когда дети подросли и физически развитый юноша стал тяготиться соседством младшей сестры, и от этого злиться, родители решили переделать кухню в ещё одну комнату. Газовую плиту переставили в коридор, благо он был довольно большим, и получилось отлично – по отдельной комнате сыну и дочери.

… Девочку по имени Арина он почти что боготворил. Если бы его спросили – почему? – Бампер вряд ли смог объяснить. Однако это было совершенно точное чувство: ведь она, по сути, вдохнула в него дух, дала цель в жизни. Хотя сама даже не подозревала об этом. Всё произошло давно, в детстве, когда Бампера ещё звали Сашей Сокóлиным, когда Аринке было десять, а ему тринадцать лет.

В то лето, как и все предыдущие школьные годы, родители отправили его отдыхать в пионерский лагерь. Лагерь был заводским, одним из лучших в городе. Сашка любил здесь бывать, возвращался каждый год, как домой. В лесу, на большой огороженной территории, стояли двухэтажные каменные и одноэтажные деревянные корпуса. Младшие отряды занимали каменные, а старшие – деревянные домики, в большой шумной столовой кормили четыре раза, да так, что домой ребята возвращались, прибавив в весе. Вообще в лагере было интересно: устраивались праздники, спортивные соревнования, походы, военная игра «Зарница», вечерами часто разжигали большой костёр на поляне и пели песни под баян одного из пионервожатых… Интересно-то, интересно, но только всё это придумывали для них взрослые – воспитатели и пионервожатые. И только все вместе, самому ни на речку не пойди, ни в лес, к старым окопам, где, может быть, если порыться, можно найти патроны. Когда Сашка был помоложе, он спокойно принимал эту дисциплину, а в тот год что-то ему очень скучно было, тем более что «Зарницу», которую он любил больше всего, почему-то отменили.

Саша был в самом старшем отряде и девочку из среднего отряда заметил только потому, что она всё время ходила с книжкой. Сам он книг не любил, читал только то, что задавали по школьной программе, да и то – так, чтобы только ответить кое-как и забыть. Скукота жуткая! Но на книгу этой девчонки обратил внимание: она оставила её на минуту на скамейке, а он проходил мимо. На обложке были нарисованы два индейца с перьями в волосах, плывущие по реке на лодке, и ещё какой-то человек, наверное охотник – в куртке с бахромой и длинным ружьём. Он поднял ружьё над головой и грозил им другим дикарям, догонявшим их на другой лодке… Сашка видел фильмы об индейцах, они ему нравились. Он засмотрелся на картинку, а в это время девочка подошла, спросила:

– Ты читал эту книгу? «Последний из могикан»?

Он дёрнул плечом, сказал небрежно:

– Не-а!

И пошёл прочь. Но через два дня увидел девочку на той же скамейке, читающую. Она тоже заметила его, подняла книгу обложкой к нему. Там тоже были нарисованы индейцы и охотник, но картинка была другая. И название – «Следопыт». Девчонка улыбалась ему, но он быстро отвернулся и побежал к своим ребятам. А потом случилось так, что его чуть не выгнали из лагеря.

Когда он выходил из столовой после обеда, к нему подбежал Мишка, мальчишка из деревни совсем недалеко от лагеря. Деревенские приходили сюда, когда в лагерь к ребятам приезжали артисты или циркачи с концертами, и уж конечно вечерами, когда на летней киноплощадке крутили фильмы. Мишка как-то сел в кино на скамье рядом с Сашей, вместе хохотали, глядя на экран, разговорились. И потом уже Мишка и другие деревенские ребята, когда приходили, всегда старались сесть рядом с Сашей. Они рассказали ему, что у них отличная футбольная команда, они готовятся к игре с командой из другого района – на областное первенство «Кожаный мяч». Та команда сильная, прошлогодний чемпион, но ребята думают её этот раз обыграть. Сашке это было очень интересно, он сам играл в юношеском футбольном клубе, был лучшим нападающим. Он деревенским футболистам дал несколько толковых советов, и те смотрели на него с уважением. И вот теперь Мишка схватил его за рукав, оттащил в сторону и быстро заговорил:

– Сашок, пацаны прислали меня, чтоб тебя просить! Выручай! У нас Серёга заболел – утром увезли в больницу аппендицит вырезать! Представляешь? Через час игра! Вылетим в трубу без нападающего!

Серёга был у них единственным нападающим, замены ему не было, и Сашка отлично представлял, как будет трудно команде. А он уже болел за этот деревенский «Факел»! Ему ужасно хотелось прямо сейчас побежать следом за Мишкой, выйти на поле…

– У нас сейчас «мёртвый час», – сказал он растеряно. – Попробуй, уйди!

– Давай у твоего вожатого отпросимся? Я ему всё объясню!

– Нет, – Сашка покачал головой. – Он назло не отпустит!

Со своим пионервожатым он уже несколько раз ссорился, и тот грозился, что пойдёт к директору, добьётся отчисления из лагеря. Говорить такому всё, как есть – гиблое дело!

– Так что же, не пойдёшь? – У Мишки даже голос от огорчения сорвался. – Эх, пацаны так надеялись!

– Пойду! – Глаза у Сашки загорелись возбуждённо. – Плевать я хотел! Вот только подожди немного: сейчас нас всех уложат в постельки, вожатый немного подождёт и смоется – он сам в это время на свидалку бегает к воспитательнице из младшего отряда! А я сразу бегом к вам! Успею, вы ждите, форму мне приготовьте…

Вообщем, матч «Факел» выиграл, три мяча забил именно он, Сашка! Но как только игра окончилась – помчался в лагерь, там ведь уже целый час прошёл после сна, и уж конечно его хватились! Он как раз бежал мимо здания пионерского театра, когда увидел пионервожатого и директора лагеря – они быстро шли, директор хмурился, а вожатый что-то говорил, размахивая руками. У Сашки сжалось сердце, он, съёжившись, отскочил за угол дома. И тут увидел на открытой веранде ту самую девочку из среднего отряда. Этот раз у неё в руках была не книжка, а какая-то цветная бумага и ножницы. Она, похоже, сразу поняла, что у Сашки дело плохо: он, испуганный, прижимался к стене, а за углом уже раздавались близкие голоса двух человек.

– Иди сюда, – позвала она. – Быстро! И молчи, я что-нибудь придумаю.

Он ничего не понял, но инстинктивно перескочил через резную ограду веранды, и девчонка как раз успела сунуть ему в руки бумагу и ножницы. В это время показались директор и вожатый, оба тут же остановились. После нескольких секунд замешательства вожатый воскликнул:

– Вот он! Соколин, ты где был? Как ты смел самовольно уйти с «мёртвого часа»? И потом? Все тебя ищут! Да за такое из лагеря надо выгонять!

Директор хмуро молчал, но явно ждал ответа. Сашка стоял бледный и, сам того не замечая, резал ножницами бумагу. Он не знал, что сказать, и, казалось ему, пауза длится целый час. Но тут раздался спокойный голос девочки:

– Виктор Васильевич, но вы же сами разрешили мне взять себе в помощники кого я захочу! Вот я и попросила этого мальчика, Соколина. Я же одна не успеваю!

– Да, да! – Директор как-то даже обрадовано повернулся к вожатому. – Арине Антоновой поручено начать готовить декорации к нашему балу-маскараду, я разрешил ей набрать себе команду помощников и работать даже во время «мёртвого часа». Это верно… А что, этот мальчик хорошо рисует?

– Очень хорошо! – уверенно подтвердила девочка.

– Но почему мне ничего не сказали? – воскликнул вожатый уже не так уверенно, но сердито. – Я бегаю повсюду, ищу!

– А вас не было на месте, когда за мной пришли! – сказал злорадно Сашка, уже пришедший в себя. И увидел, как вожатый вдруг густо покраснел, а директор посмотрел на него подозрительно:

– Да, в самом деле, Николай, где вы были? Впрочем, мы это обсудим… Работайте ребята, чтоб всё было хорошо!

Они ушли. Некоторое время ребята молчали. Сашка смотрел с восхищением на девочку, которую, как он теперь знал, звали Арина Антонова, и не находил слов. А она спросила, как ни в чём не бывало:

– Значит, твоя фамилия Соколин? Вот здорово! Ты мне тут полчасика помоги повырезать кое-что, а потом, после полдника, я тебя поведу в одно место. Тебе будет интересно, вот увидишь!

В дальнем углу лагерной территории, за хозяйственными постройками – складами, погребами, прачечной, – в заборе оказалась замаскированная дыра. Следом за Аринкой Саша пролез в неё, сбежал по крутому склону к неглубокому узкому оврагу. Его перекрывал ствол упавшего дерева – толстый, сучковатый. Девчонка сбросила тапочки и босиком ловко полезла по стволу. Сашка последовал её примеру. Потом, на другой стороне оврага, они остановились у густых кустов, и Аринка, приложив ладонь ко рту, издала странные завывающие звуки: «Оу-оу-оу!» Совсем рядом ей кто-то ответил, но по-другому: «Йо-ха-ха!»

– Пошли! – кивнула она Сашке, и, продравшись сквозь кусты, они сразу очутились на маленькой уютной поляне. Там, на траве, уже сидело человек шесть девчонок и мальчишек – в основном из среднего отряда, но Саша с удивлением увидел и своего соотрядника. Ребята вскочили с криками, но девочка, приведшая его, подняла руку, и они сразу замолчали.

– Делавары, – сказала она. – Нашему племени не хватало друга – белого охотника, которого мы называем Соколиный Глаз, а наши враги гуроны – Длинным Карабином. Теперь он у нас есть!

И она торжественно указала на Сашку, который ещё не совсем понял, что происходит, но которому всё было уже очень интересно.

С этой минуты его жизнь в лагере превратилась в настоящее приключение. Он теперь был освобождён от «мёртвого часа», как и другие «делавары»: официально они составляли бригаду Арины Антоновой по оформлению бала-маскарада. Они и правда каждый день с полчаса клеили, красили декорации, а потом ускользали на свою поляну. Там, на ней, происходили самые разные события: сражения, засады, погони, выслеживания врагов. Не было близкого лагеря, редкого леса, небольшого ручья: они пробирались по дикой чащобе Северной Америки, по заросшим густыми деревьями берегам Гудзона, на индейских пирогах плыли по озёрам Онтарио и Хорикэн, плясали воинственные танцы, прося у Маниту удачи в охоте и боях. Они побеждали гуронов и мингов, но иногда и хоронили своих воинов, они помогали англичанам против французов, выводили тайными тропами заблудившихся путников… Аринка так обо всём интересно рассказывала, что ребята забывали о времени и о действительности. Но она не только рассказывала – они и сами, словно войдя в тот мир, сочиняли собственные приключения, дополняя друг друга, перебивая, иногда споря, но всегда получалось необыкновенно интересно. У всех у них были индейские имена: Аринка была Чингачгуком – Великим Змеем, был Ункас – Быстроногий Олень, других ребят звали Мудрый Бобр, Орлиное Перо, Серый Бизон, Терновый Шип, Утренняя Роса. Сашка стал Соколиным Глазом. Из рассказов Аринки он много узнал об этом человеке, которого по-настоящему звали Натти Бампо и у которого было много прозвищ: Зверобой, Следопыт, Длинный Карабин, Кожаный Чулок, но самое лучшее – Соколиный Глаз. Сашка гордился тем, что его фамилия так похожа на это прозвище! Нет, думал он, это не случайно! Он даже изменил ударение в своей фамилии, стал называть сам себя «Соколи́н» и поправлять других. Скоро к этому привыкли все – и друзья, и учителя, по-другому уже его не называли.

Но это было позже, тогда же, в лагере, он целыми днями только и ждал, когда придёт время пробраться на поляну. Сначала они изображали и придумывали истории только об индейцах, но незаметно переключились и на пиратов, и на путешественников. Аринка успела за свои десять лет прочитать уйму книг, она рассказывала им и первая начинала сочинять, давая направление их фантазиям. Она же всегда чётко следила за временем, иногда прерывая ребят на самом интересном и заставляя расходиться. Но благодаря этому, об их полянке и об их племени никто в лагере так и не узнал. Когда же «делавары» встречались просто так, на территории лагеря – в столовой или на пионерской линейке, они друг друга не узнавали, но делали незаметный таинственный знак приветствия, понятный только им.

Время лагерной смены пролетело мгновенно. Перед отъездом из лагеря ребята последний раз собрались на поляне. Арина принесла лист бумаги, и они вместе сочинили и записали клятву – хранить тайну племени. Расписались все ручкой. Но потом каждый наколол палец иголкой и поставил свой кровавый отпечаток. Бумагу свернули трубочкой, засунули в бутылку из-под ситро, заткнули плотной пробкой. Потом Сашка взобрался на толстое дерево, на котором они давно приметили высоко в ветвях дупло, и спрятал бутылку в этом дупле…

Больше он никогда не видел Аринку Антонову. Хотя она и жила в его районе, но училась в другой школе. Он очень хотел найти её, рассказать, какие книги уже прочёл. Но мальчишке не так просто прийти в незнакомую школу и начать расспрашивать – где здесь учится такая-то девчонка! Он никак не мог заставить себя это сделать, а когда нашёлся у него приятель из той школы, выяснилось, что Аринка уже там не учится. Её семья получила квартиру в новом микрорайоне, переехала туда, и девочка перешла в другую школу. В большом городе люди могут жить всю жизнь и никогда не встретиться. Так и Саша Соколин не встречал Арину Антонову много лет. И вот, выслеживая парня, которого ему предстояло покалечить, он вдруг увидел рядом с ним эту девочку. Девушку…

Глава 28

Бампер ясно сознавал – не будь в детстве той встречи с Ариной и тех трёх недель в племени делаваров, он бы никогда не пристрастился к чтению. Его разум остался бы тупым, неразвитым, а речь – пересыпанная нецензурщиной и словами-паразитами. Среди его приятелей таких было большинство. Да и физически, скорее всего, он тоже не развился бы – всё связано между собой: пил бы, курил, стал бы нюхать какую-нибудь гадость, а то и колоться. Тогда же, вернувшись из пионерского лагеря, он сразу записался в районную детскую библиотеку и стал читать книги Фенимора Купера. Сначала «Последнего из могикан», а потом и все остальные о Натти Бампо. Многое было ему знакомо по рассказам Аринки, и это радовало его, словно встреча со старыми друзьями. Вообще, чтение оказалось интереснейшим занятием! Он полюбил Майн Рида и Брета Гарта, Густава Эмара и Джозефа Конрада, Джеймса Кервуда и Джека Лондона, Дюма и Жюля Верна, Стивенсона и Сабатини… Путешествия, приключения, интриги, дальние страны, сражения на суше и на море. Родители не могли заставить его оторваться от книги и пойти спать, но всё равно радовались – так разительно Саша изменился. Он стал заметно лучше учиться, особенно по истории и географии: знания, почерпнутые из книг, стимулировали его желание узнавать больше. Потом, незаметно, он перешёл на фантастику, ту, в которой космические первопроходцы осваивали далёкие планеты. Но книги Купера всё равно оставались для него самыми любимыми, а Натти Бампо – Соколиный Глаз, – лучшим героем. Ему хотелось не только читать о нём – во всём подражать. Это желание оказалось таким сильным, что Сашка, почти сразу после возвращения из лагеря, стал ходить по спортивным клубам и секциям. Он записался на борьбу самбо и на спортивное ориентирование, на лёгкую атлетику и стрельбу из спортивного оружия. Энергии в нём было хоть отбавляй, стремления стать во всём лучшим – через край! А ещё, как выяснилось, был он самолюбив и упорен. К тому времени, когда его призвали в армию, он был мастером спорта по стрельбе и самбо, кандидатом в мастера по плаванью, бегу, ориентированию.

В военкомате майор, возглавляющий призывную комиссию, долго перелистывал документы Соколина, давал их смотреть другим офицерам. Потом сказал:

– Ты, парень, уникум! Мы тут только и видим хлюпиков, не умеющих и двух раз от пола отжаться… Выбирай, где хочешь служить?

– В десант! – тут же ответил Сашка.

Служить ему было не просто легко. Физическим нагрузкам он только радовался, дисциплине подчинялся с удовольствием, а во всех видах боевых искусств старался быть лучшим. И у него получалось. Где только не отрабатывали своё мастерство десантники! Прыгали с парашютом в херсонских степях, проводили лыжные марш-броски по Карелии, пробирались в многодневном разведовательном рейде по забайкальской тайге. Для Сашки Соколина всё это было настоящим приключением, и он часто вспоминал Аринку-Чингачгука, думал: «Вот бы написать ей, рассказать!» Но он не думал о ней, как о девушке, с которой хотел бы переписываться. Хоть он и не видел её несколько лет, но, как и в детстве, прекрасно понимал: Арина Антонова – девушка не для него. Она – лучший друг, она открыла ему глаза на мир, для неё он готов на всё! Это не была влюблённость, это было преклонение…

Авторитетом Соколин пользовался не только у солдат, но и у командиров. Всего лишь через полгода службы к нему подошёл капитан Протасов – командир особой роты, выделяющейся даже среди них, десантников.

– Ты, Соколин, переходишь под моё начало, – сказал коротко. – Не пожалеешь.

Рота Протасова называлась «пластуны». Сашка узнал, что были такие особые пехотные части в дореволюционном Кубанском и Черноморском казачьем войске – несли сторожевую и разведывательную службу. Непревзойдённо владели и холодным, и огнестрельным оружием, русским рукопашным боем, устройством ловушек, засад, а маскировались так, что становились просто невидимками! Вообщем, если свести японского ниндзю и пластуна, ещё неизвестно – кто кого… Потом пластунское военное искусство было позабыто и чуть ли не загублено. Однако в Великую Отечественную пластунские отряды, хоть и немного, но возродили. И вновь забыли, потому что начался бум на восточные единоборства – каратэ, джиу-джитсу, тоеквандо и тому подобное. А вот у капитана Протасова родовые корни шли от кубанских казаков, и пластунские секреты передавались по мужской линии – от отца сыну. Он, став профессиональным военным, решил набрать специальную роту и воспитывать пластунов. Сам отбирал подходящих ребят.

Именно тогда и появилось у Сашки прозвище «Бампер». У каждого пластуна были свои позывные для сеансов радиосвязи. Ребята придумывали себе звучные прозвища – Ягуар, Гром, Кентавр… Сашке очень хотелось назваться Соколиным Глазом, но он постеснялся и сказал, чтобы его звали «Бампо». Но ребята очень скоро это необычное слово переделали по-своему – в понятное и привычное «Бампер»…

Мысли о продолжении учёбы Бамперу в голову не приходили. Он для себя давно решил: если читать книжки, то и без всяких институтов можно всему научиться и всё узнать. Не просиживать время на каких-то лекциях, а ездить по свету, смотреть на всё своими глазами надо! А значит, зарабатывать большие бабки! Он не сомневался: с его уникальными навыками заработать он сможет. Но, оказалось, что в армии он несколько оторвался от реальной жизни. Призывался он ещё в Советском Союзе, демобилизовался в другую страну. И в этой стране одни люди нищали, другие гребли деньги и жирели на них. Он не ошибся в одном – его способности не остались незамеченными. И очень скоро его пригрели третьи – те, кто отбирал деньги у жиреющих. Но эти люди не были «робинами гудами», бедным деньги не отдавали. И даже тем, кто работал на них – таким, как Бампер, – не были склонны отсчитывать валюту без счёта. Так что мечты о кругосветных путешествиях пришлось отложить.

Однажды Бампер ещё с тремя парнями из группы Макса поехал за город – нужно было двое суток поохранять виллу одного заказчика. Для чего, от кого – они не знали. У хозяина виллы была своя охрана, они же должны были обеспечить незаметную наружную слежку: возможно, хозяин не доверял кому-то из своих охранников. Когда подъезжали к месту, у Бампера сжалось сердце: это была территория бывшего пионерского лагеря! Под виллу переделали столовую – красивое двухэтажное здание постройки пятидесятых годов, с колоннами, большой верандой и широкой мраморной лестницей. Деревянные корпуса, в которых когда-то размещались старшие отряды, тоже обновили, отстроили, а два каменных корпуса ещё не трогали, но около них уже готовилась стройплощадка. Бампер понял – их нынешний заказчик скупил весь лагерь и теперь переделывает его в собственное имение. От тоски и злости он сжал зубы так, что самому стало больно: он ведь с того самого лета не был здесь, не видел! И вот…

Однако он быстро распределил парней со всех сторон капитального забора, окружающего бывший лагерь, сам себе взял ту сторону, куда выходили хозяйственные постройки… Он сразу увидел заросший бурьяном ров и толстый сучковатый ствол дерева. Прошло почти восемь лет, а вот же, лежит всё так же! На минуту остановился перед кустами – давно так его ничто не волновало! Потом раздвинул ветви и очутился на поляне… Она была такая, как и раньше – маленькая, уютная, таинственная. Сашка Соколин сел на траву, посидел немного, закрыв глаза. А потом вскочил и быстро полез на дерево: вот и дупло, неужели?.. Да! Рука нащупала стекло бутылки, он вытащил её и увидел: пробка плотно заткнута, в середине видна свёрнутая трубочкой бумага.

Аккуратно, подцепив веточкой, он достал лист и прочитал клятву, которую, впрочем, помнил наизусть. А потом долго смотрел на подписи и отпечатки пальцев – уже не красные, а коричневые. Вот это – Быстроногий Олень, это – Мудрый Бобр, это – он сам, Соколиный Глаз, а это – Аринка-Чингачгук… Немного кружилась голова, как от лёгкого опьянения, сквозь уже редкую листву солнце слепило глаза, было печально и радостно… Но уже через несколько минут Бампер вновь закупорил лист в бутылке, опустил её в дупло, забросал мхом и сухими листьями, и пошёл охранять владельца всего того, что раньше принадлежало и ему.

Это произошло осенью, теперь же, через полгода, он встретил саму Аринку. В тот момент, когда он увидел, как его «клиент» Олег протягивает ей розу, он сказал сам себе: «Раньше, чем юноша погибнет из-за отсутствия друга, верность исчезнет на земле и «оленебой» станет безвредным». Он знал «Последнего из могикан» чуть ли не наизусть и часто цитировал книгу – раньше и вслух, но последнее время всегда мысленно.

В этот день Аринка и Олег долго гуляли, сидели в кафе, катались на качелях в парке, потом пришли к дому Олега, зашли в подъезд. За ними тягался телохранитель, и Бампер сто раз мысленно обзывал его нехорошими словами. Ведь столько же раз он мог и вплотную приблизиться к Олегу, и выстрелить в него издалека… Проводив их взглядом в подъезд, Бампер пошёл к себе домой. Он убедился, что этот парень для Арины не просто дружок, хахаль, ухажёр. Она любит его – это так заметно! А для него её чувства были главным критерием. И парень тоже расположил его к себе, ведь он смотрел на Аринку такими влюблёнными глазами, ловил каждое её слово, не отпускал руку… Конечно же, Бампер не тронет его. Но дело даже не в этом! Он может отказаться от задания и даже придумать для Макса натуральное оправдание. Ну и что? Поручат расправиться с Олегом другому боевику, которого не будут мучить сомнения. А ведь рядом с Олегом Арина! Что, если и с ней что-то плохое случиться? Он, Соколиный Глаз, никогда себе такого не простит! Нет, тут должно быть другое решение!

На следующий день Бампер вновь, вместе с Олегом, ждал Арину у консерватории. И когда они, взявшись за руки, повернулись, что идти, он окликнул девушку:

– Аринка!

Ему очень хотелось добавить: «Чингачгук!», но он не хотел ей подсказывать, хотя и боялся, что она его не узнает. Однако она всматривалась в него всего лишь мгновение, а потом, хлопнув в ладоши, воскликнула удивлённо и радостно:

– Саша, Соколин! Соколиный Глаз!

Глава 29

– Этого Макса и его команду мы знаем, – Антон Ляшенко щёлкнул пальцами и разочарованно покачал головой. – И чем они занимаются тоже знаем. Но ухватить не можем, так как официальных заявлений и жалоб на них не поступало. У них, Викентий Владимирович, клиент специфический: предпочитает часть своих денег отдать рэкетирам, чем всё – по суду, – государству, как конфискат.

– Период накопления капитала – самый гангстерский… Но этот парень, Александр Соколин, утверждает, что задание Максу давал некий «босс», которого он сам не знает.

Ляшенко стал в горделивую позу:

– Он не знает, а мы, сыскари отдела по борьбе с организованной преступностью, знаем! Не завидно?

– Отнюдь. – Кандауров улыбнулся. – Вряд ли это карасик в мутной воде нового времени. Скорее всего – щука из бандитских глубин старых времён. А таких щук я всех знаю в лицо.

– Да… – Антон сделал вид, что он разочарован. – Точно так!

Они сидели в кабинете Кандаурова, Ляшенко на время занимал стол Лоскутова. Сразу после гибели Константина Охлопина Кандауров прервал отпуск и принял дело об автомобильной аварии. И хотя основная версия была: «несчастный случай в состоянии сильного опьянения», всё же некоторые моменты вызывали сомнения и дали возможность начать официальное расследование. Подполковник попросил себе в помощники капитана Ляшенко – Антон в какой-то степени уже был в курсе. И хотя капитан работал в другом отделе – Кандаурову пошли навстречу. Он подозревал, что не последнюю роль сыграл в этом и авторитет Вадима Сергеевича Баркова.

Антон, конечно, чувствовал, что дело интереснее и глубже, чем то, что известно ему и даже начальству управления. Но подполковник не посвящал его в подробности, и он не расспрашивал.

– Вы правы, – согласился Антон. – Это Грубин, личность нам знакомая.

– Грубин Степан Васильевич, кличка «Лом»… Но он уже старик, должно быть?

– Эдакий благообразный патриарх, глава семейства! «Семейство» у него, правда, своеобразное: накаченные ребятки без комплексов, но зато при кастетах и ножах. А то и пистолетах!

– Кое у кого комплекс под названием «совесть» имеется.

– Вот же что удивительно! – воскликнул Ляшенко. – Неужели и правда – боевик Макса пришёл в милицию сознаваться из-за девушки?

– Да, – подтвердил Викентий. – Они, оказывается, в детстве дружили.

– Это какая же должна быть девчонка, чтобы из-за детской дружбы такой громила сдал сам себя? Жаль, я такой никогда не встречал!

– Девушка и правда славная, – согласился Кандауров. – Но и парень этот, Соколин, не примитивный «браток». Семья у него хорошая, сам из десантников и очень не глуп.

– Повезло Олегу Баркову! Поручи Макс задание другому боевику, был бы парень в лучшем случае избит, в худшем – калекою.

– Везение, Антоша, процесс совсем не случайный, я в это уверовал давно. И убеждался не раз. Надо уметь девушек выбирать! Но, однако, вот что меня настораживает: почему Олега «заказали» именно побить, даже искалечить? Но не убить?

Ляшенко коротко глянул на Кандаурова и отвёл глаза. Ему хотелось спросить: «А что, других убивали?», но он вновь сдержался. К тому же, подполковник уже заговорил о другом.

– Ладно, это уже второй вопрос. Первый и главный – кто заказчик?

– Есть идея, Викентий Владимирович! Я уже думал над этим! – У Антона возбуждённо загорелись глаза. – Нужно сделать вид, что Олег Барков избит и находится в больнице. На этом мы можем Грубина поймать, он ведь за последнее время привык к комфортной жизни, разнежился – автомобиль, сауны, девочки молоденькие, жратва из-за границы… От такого так просто не откажешься, не захочешь возвращаться на нары и к параше даже ради близкого приятеля. А если не близкий, то тем более…

– Идея хорошая, – кивнул Кандауров. – Нужно продумать детали… И потом, таким образом мы выводим из-под удара Александра Соколина, а это тоже важно.

…Особнячок, где располагалась сауна, был красив – двухэтажный, фигурного кирпича, с аркой во внутренний дворик, забранной в кованую решётку. Тяжёлые двери из дуба и тонированного стекла заперты наглухо, на них – кнопка звонка и система слежения. Увидев это, Викентий усмехнулся иронично: сауна резко выделялась среди заброшенных, полуразрушенных строений городского стадиона – бывшего катка, пустого зимнего бассейна, заросшего бурьяном футбольного поля… Впрочем, рядом шло какое-то строительство, похоже – современного большого теннисного корта. Викентий вспомнил слухи о том, что стадион собирается купить кто-то из новоявленных миллионеров. В этом случае, конечно, всё отстроят: и бассейн, и футбольное поле, и велосипедный трек. Но вот сможет ли молодёжь, как прежде, бегать сюда в спортивные секции и команды? Вряд ли: это всё станет дорогим и элитным – для избранных. Как эта сауна.

Он позвонил и стал ждать, спокойно глядя в объектив следящего устройства. Наконец щёлкнул замок, дверь приоткрылась, перед ним очутились два молодых человека в строгих костюмах. У одного, пониже ростом, волосы были гладко стянуты и перехвачены резинкой в хвостик, второй был коротко стрижен и широкоплеч. Они ничего не спрашивали, молча смотрели.

– Передайте господину Грубину, что подполковник Кандауров имеет к нему разговор, – сказал Викентий коротко, одновременно доставая сигарету, закуривая и садясь на скамью тут же, у входа.

С утра его сотрудники «пасли» Грубина, и когда доложили, что тот отправился в сауну, Кандауров подождал около часа – пусть «Лом» спокойно попарится, – и пошёл его навестить. Прошло минут пятнадцать, и он решил уже вновь звонить в дверь, но тут она отворилась.

– Прошу вас, я провожу, – вежливо сказал молодой человек с хвостиком.

За ним Викентий миновал вестибюль, нагнулся, проходя в невысокую дверь, и неожиданно очутился на кафельном бордюре бассейна. В нём с визгом плескались четыре или пять девушек. Со спин они казались обнажёнными, но когда поворачивались, было видно, что на них есть купальники – по три пёстрых лоскутка, всё-таки что-то прикрывающих. В нескольких шагах от себя Кандауров увидел столик с напитками и фруктами, кресло, а в нём – крупного благообразного старика в махровом халате. Увидев подполковника, старик сказал что-то сидящей рядом девушке, та послушно встала и ласточкой нырнула в бассейн.

– Господин Кандауров, прошу, не стесняйтесь! – Старик призывно махнул рукой.

Он улыбался, и именно по этой улыбке Викентий понял: перед ним всё тот же «Лом» – главарь разбойных банд, налётчик, рецидивист! Хитрый, жестокий, неисправимый. Да, теперь он респектабелен и вальяжен, вместо прежней золотой фиксы сверкает фарфоровой белизной вставленных зубов. Но искреннюю улыбку, как в сказке о проданном смехе, не купишь! Потому и улыбается Грубин как всегда – словно скалится.

Викентий отодвинул шезлонг, мокрый от тела сидевшей в нём наяды, и тут же молодой человек подставил ему стул.

– Удивлён вашим визитом, но рад. Согласитесь, я принимаю вас лучше, чем вы меня – в прежние времена.

– Да, теперь время ваше. Но я не на приём и не в гости, по делу.

– Все наши дела остались в прошлом, в далёком прошлом! Да, когда-то ещё ваш папаша, Владимир Дмитриевич, гонялся за мной.

– И ловил.

– Верно, – ухмыльнулся Грубин, – ловил. Но когда это было! Я уже старый человек, почиваю на лаврах. Вот, девочками любуюсь молоденькими… А вы небось думали, что развратничаю, с голыми бабами барахтаюсь? – Он вдруг тоненько захихикал. – Нет, я люблю, когда тельце прикрыто, так, легонечко, но прикрыто. Меня это больше возбуждает! А вас, господин Кандауров? Может, окунётесь в водичку, поплаваете?

Кандауров смотрел в лицо Грубина и видел в глазах того беспокойную злость. За болтовнёй скрывалась нервозность, а Викентий помнил, что «Лом» всегда был подвержен припадкам истерии. Его собеседник, видимо, уловил во взгляде подполковника тень воспоминаний, потому что вдруг сказал:

– Согласитесь, насколько приятнее обращение «господин», чем «гражданин»!

Кандауров сдержано улыбнулся:

– Это можно легко исправить… Если, конечно, вы, Грубин, не захотите помочь следствию.

Бандит – он всегда бандит, особенно такой матёрый, как «Лом». Кандауров увидел, как при слове «следствие» Грубин дёрнулся, лицо его перекосило. «Сейчас забудет всё своё вежливое обращение, перейдёт на привычную феню…» – мелькнула мысль. Викентий помнил, каким махровым тюремным сленгом умеет изъясняться «Лом». Однако Грубин сдержался, только голос, до этого бархатно-покровительственный, стал хриплым.

– Напрасно волну гоните, подполковник! Что было, всё в прошлом. У меня легальный бизнес – охранное агентство, мотогоночный клуб… Да вы же знаете сами!

– Знаю, – согласился Кандауров. – Твои, «Лом», парнишки-охранники избили третьего дня одного молодого человека. Сильно покалечили, в больнице лежит.

– Наговариваешь, начальник, – глаза у Грубина сошлись в щёлочку, проступили скулы. – Я такими делами не занимаюсь!

– Занимаешься, занимаешься… И не только такими. А мы, Грубин, точную информацию имеем, от одного твоего человечка. Твои это парни, из команды Макса.

– Кто стучит, с-сука!

Грузный седой старик приподнялся, опираясь на подлокотники, полы дорогого халата разошлись, стали видны худые голые ноги с перекрученными сухожилиями и набухшими венами.

– Нервишки у вас, господин Грубин, шалят. Сядьте, сядьте, а то ненароком апоплексический удар хватит.

– Не докажите! – сказал Грубин, плюхаясь в кресло и успокаиваясь так же мгновенно, как и взвинтился: Кандауров хорошо знал это чисто уголовное умение.

– А я и не стану ничего доказывать. Я просто сообщу эту информацию отцу избитого парня…

Грубин сразу уловил особую интонацию подполковника, спросил осторожно:

– А кто его отец?

– А вы, значит, не знали, на кого псов спускали?

– Говорю, я ни при чём! – вновь взвизгнул Грубин.

– Ну-ну, спокойно! Верю, могли и не знать… Банкир Барков – слыхали? Человек с такими деньгами купит лучших снайперов и перестреляет твоих людей. Но первым убьёт тебя, «Лом»!

– А вы, значит, господин Кандауров, подполковник милиции, на такое пойдёте? Тайну следствия разглашать станете, причём специально?

– Какое время, такие и песни, – спокойно улыбнулся Викентий. – А я человек простой, простодушный: проговорюсь ненароком, случайно…

Грубин молчал, пристально разглядывая Кандаурова. Викентий взял высокий стакан, из которого не допила сок девушка, выплеснул остаток в бассейн, налил из пластиковой бутылки минеральной воды, прополоскал стакан, потом налил ещё раз и стал пить маленькими глотками, с наслаждением. Наконец старик прервал паузу.

– Я так понимаю, вы пришли сюда, ко мне, не для того, чтоб это сообщить. Говорите прямо, мы ведь давно знакомы. Вы сказали «помочь следствию»? Так, может, договоримся?

– Не хотелось бы мне с тобой, «Лом», ни о чём договариваться, но… Ты прав: есть дело поважнее на данный момент, чем твои художества. Кто заказал избить сына Баркова? Мне нужен этот человек! Назови, и я не стану даже искать прямого исполнителя заказа – твои боевики меня сейчас не интересуют. В конце концов, два парня могли просто подраться – из-за девушки, например…

Викентий увидел, как расслабился Грубин, руки отпустили подлокотники, мышцы лица оплыли.

– А я не знаю его, – сказал он почти весело. – Он не назвался, я не спрашивал.

Кандауров сразу понял – не врёт, но всё-таки сказал недоверчиво:

– Это что же, незнакомому человеку и такую услугу?

– Во-первых, он заплатил! – оскалился в усмешке Грубин. – И потом, я человек опытный, сразу понял, что не подсадной от вас. Поверьте, если бы речь шла о мокрухе, ни-ни, я бы даже разговаривать не стал. А так… проучить человечка, может даже ему на пользу, за хорошие деньги…

Наткнувшись на взгляд Кандаурова, Грубин сразу перестал хихикать, поднял ладони:

– Разговор у нас один на один! Если что, я откажусь – ничего не знаю!

– Рассказывай подробно, – резко оборвал его Кандауров. – Где встретились, что он говорил, как выглядел! Глаз у тебя зоркий, я знаю, так что не упускай ни одной мелочи!

… Викентий ехал на такси за город, в сторону «городского моря» и посёлка Курортного. Но не на дачу Барковых, а в расположенный недалеко санаторий военного ведомства. Именно там решили на время спрятать «жестоко избитого» Олега. Поначалу он было воспротивился: это же он не сможет видеть свою девушку каждый день! Но, к счастью для Кандаурова, Арина Антонова сразу поняла, какая опасность грозит Олегу, сама уговорила его пожить некоторое время в санатории. Кандауров с улыбкой вспомнил: девочка оказалась авантюрного характера! Сама придумала и предложила: ходить ежедневно с передачами в ту больницу, где, якобы, лежит покалеченный Олег. И ходила вот уже два дня – утром и вечером, причём вечером оставалась там подолгу, а апельсины, бананы и йогурты оставляла больным, с которыми там познакомилась.

Кандауров курил и смотрел в окно на ровные посадки тополей. Он всегда закуривал, садясь в машину – какой-то условный рефлекс. Наверное это помогало ему размышлять: в поездке он не любил разговаривать, молчал, анализировал события и нередко именно в это время находил решения. Сейчас он думал о Константине Охлопине, и не только потому, что приближался к повороту на шестидесятый километр.

Грубин описал ему «заказчика»: молодой человек, высокий, русоволосый, сероглазый, обаятельный. Сказав именно так – «обаятельный», – старый рецидивист ухмыльнулся и добавил более ему привычное:

– Красюк, девки на таких виснут.

То, что этот человек не из криминальной среды, Грубин был уверен.

– Когда я уточнил, точно ли он хочет сделать клиенту «гуляш по почкам» или всё-таки «грохнуть» – вижу, он сначала глазами похлопал, но потом понял. Но не потому, что знает феню, а просто догадливый. Нет, этот не из наших – образованный, богатый, разговор книжный.

Сначала Грубину показалось, что «заказчик» совсем молод – года двадцать два – двадцать три. Но поговорив, понял – скорее под тридцать. И хотя парень пытался выдать себя за посредника, по-своему проницательный Грубин ему не поверил, хотя вида не подал.

– Злость у него большая на клиента была, – сказал он Кандаурову уверенно. – Я бы даже сказал ненависть. К посторонним таких чувств не испытывают…

Конечно же, в памяти Кандаурова сразу всплыл рассказ Олега: Костя, зло высмеивающий Баркова, не скрывающий своего недоброго чувства к брату, обхаживающий Ингу… Костя, который и ему показался наигранным, фальшивым… Костя, обгоревший до неузнаваемости… Нет, он не мог говорить об этом с Барковым – это было бы бесполезно, лишь во вред. А вот с Олегом…

Молодой Барков занимал трёхкомнатный номер-люкс. Раньше его отдавали только большим военным чинам, теперь же он всё равно пустовал, как, впрочем, и большая часть помещений санатория. Военное ведомство переживало трудности, армия сокращалась, офицеры месяцами не получали зарплаты. Дошло до того, что места в престижном некогда санатории стали сдавать посторонним людям – тем, кто мог оплатить сильно подорожавшие путёвки. Однако желающих оказалось гораздо меньше, чем на то рассчитывали: те, у кого водились хорошие деньги, предпочитали отдыхать по заграничным курортам, а лечиться в приморских санаториях. Вадим Сергеевич оплатил номер за неделю – именно такой срок решено было определить на лечение «избитому» Олегу, прежде чем «выписать» его домой. Вместе с Олегом жил одетый в штатское сержант милиции – Кандауров сам приставил к нему одного своего подчинённого, толкового и хорошо обученного парня. Чтобы Олег как можно меньше появлялся на людях, было сказано, что он нездоров, и его «друг Дима» носил ему из столовой еду в судках.

Подходя к корпусу, Кандауров издалека увидел на лавочке сержанта с газетой. Тот не столько читал, сколько держал под наблюдением подходы. Он встал, узнав подполковника, и кивнул на веранду. Викентий понял: там, почти невидимый за диким виноградом, сидел Олег. Молодой человек весело разговаривал по мобильному телефону, Кандауров догадался, что со своей девушкой – Ариной. И точно, Олег сказал:

– Извини, дорогая, тут ко мне пришли… Нет, всё в порядке, это Викентий Владимирович.

Кандауров сразу заговорил о деле.

– Мне, Олег, описали человека, который «заказал» тебя. Надо же! Раньше так говорили только уголовники, теперь же этот термин понятен любому человеку… Послушай, не вспомнишь ли кого…

И он быстро набросал словесный портрет человека, приходившего к Грубину. Олег молчал, лицо его было растерянным. Потом, покачав головой, он сказал:

– Как это странно! Знаете, если бы Костя не погиб, я бы даже не сомневался, что имеется ввиду именно он… Если бы я верил в мистицизм, я бы подумал: мёртвый Костя злится на то, что я остался жить и решил хоть как-то отомстить. И это было бы в его стиле! Но я ведь ни в какие паранормальные явления не верю!

– «Есть многое на свете, друг Горацио…»

– Да, да! «… что не подвластно нашим мудрецам»! Я знаю. И всё же, это смешно: с того света заказать месть!

– Почему же с «того света»? – Викентий сделал интригующую паузу. – Заказ был сделан за три дня до гибели Константина Охлопина, то есть, ещё при его жизни.

Он мог бы сказать Олегу большее: обаятельный заказчик точно указал день, после которого нужно будет покалечить Олега. Ни в коем случае не «до», а только «после». Это был день гибели Константина.

– Ладно, Олег, не ломай голову. Возможно, это совпадение. Твоя задача сейчас – высидеть здесь до конца недели. Крепись!

Однако для самого Кандаурова разговор с Олегом высветил то, что он и так видел, но словно ускользающие в темноте силуэты. Молодой Барков сказал: «… если бы Костя не погиб…», а ещё: «… это в его стиле!» В салоне попутной машины Викентий вспомнил свою бессонную ночь в Гонолулу, когда мысль о Константине Охлопине не давала ему покоя. Тогда он его подозревал в убийстве Инги Барковой – практически без оснований. И вот теперь вновь невольно думает о Косте, как о человеке, нанявшем палача для двоюродного брата…

Ещё старшеклассником Викентий прочёл роман Владимира Богомолова «Момент истины». Его поразило умение главных героев «смершевцев» мгновенно в уме просчитывать самые разные варианты и выбирать единственно верный. Тогда, мальчишкой, он понял, что же такое «момент истины»: когда давние знания и те факты, которые ты только что увидел и сумел быстро проанализировать, сливаются в единый сплав-картину, и вдруг становится так понятно то, что ещё минуту назад казалось необъяснимым… В своей оперативной работе Кандауров не раз переживал «момент истины», правда не такой эффектный, как герои Богомолова в августе сорок четвёртого, но не менее волнующий для него самого. Вот как сейчас: он вдруг понял, что произошло с Вадимом Сергеевичем Барковым и его племянником Константином Охлопиным. Не в деталях, конечно! Их ещё предстоит узнать, причём Кандауров понимал, что тут могут быть для него большие неожиданности. Но он понял главную интригу и знал теперь, что будет делать дальше. Когда застал капитана Ляшенко на месте, в рабочем кабинете управления, обрадовался.

– Давай-ка, Антон, вызывай служебную машину, поедем в аэропорт!

– Кого будем искать? – спросил Антон спокойно, словно ждал этого.

– А вот я сейчас тебя удивлю. Племянника Баркова.

– Того, который погиб?

– Ты смотри, не удивил!

– Удивили, Викентий Владимирович, удивили! Это я от растерянности. Бегу за машиной!

Дорога в аэропорт заняла полчаса. За это время Антон сначала терпеливо ждал, что Кандауров сам ему обо всём расскажет. Но тот молчал, курил, пуская дым в приоткрытое окно. Не выдержав, Ляшенко спросил:

– Вы это серьёзно, товарищ подполковник? Думаете, что покойничек улетел?

– Честно говоря, Антон, не уверен. А всё же хочу посмотреть списки улетевших. Не знаю, что в них найду… Может, и ничего.

– Понял! – Антон понял только, что пока Кандауров ему говорить ничего не станет. – За какие дни будем смотреть? И какой маршрут?

– Начнём с того дня, когда Охлопин погиб. А маршрут… – Кандауров помолчал немного, потом улыбнулся. – Швейцарский, на Берн! Я уже один раз проверял подобные списки с надеждой найти в них того же человека. Правда, безрезультатно. Кто знает, может быть и теперь так же… И всё же!

Из городского аэропорта прямые рейсы на Берн производились только один раз в неделю. И как раз в нужный им день. Когда Кандауров услышал это, сердце его на миг сбилось с ритма. Он уловил взгляд Ляшенко, кивнул:

– Да, капитан, волнуюсь.

Он быстро просмотрел небольшой список улетевших пассажиров, сразу понял, что фамилии Охлопина в нём нет. Но взгляд его словно споткнулся о другую фамилию.

– Герхард Клаузер, 29-ти лет, швейцарец, – произнёс он вслух, и от возбуждения стукнул кулаком по столу, за которым сидел в кабинете главного диспетчера аэропорта. – Чёрт возьми!

Он прекрасно помнил эту фамилию – Герхард Клаузер прилетел в Гонолулу за день до гибели Инги Барковой, улетел в Берн вечером, в день её гибели. В его рабочем сейфе и сейчас лежат списки, привезённые из Гонолулского аэропорта, вернувшись, он непременно сверится с ними. Но и сейчас Кандауров был уверен – он не ошибается, не путает фамилию. Нет, такие совпадения не бывают случайными! Где остров Оаху, а где город Харьков! Но и там, и там в Берн улетает некий Герхард Клаузер – сразу после смерти одного из членов семьи банкира Баркова. И он, Кандауров, знает, кто такой этот Клаузер!

Глава 30

Костя не раз в своей жизни убеждался: всё, что ни делается, всё делается к лучшему! Вот его всегда раздражало, что у него нет во дворе гаража. Когда он купил квартиру, ездил ещё на «Ладе», и сразу стал пробивать вопрос о гараже. Но в ЖЭКе упёрлись: во дворе есть несколько гаражей, давно построенных, а для нового – нет места. Детская, площадка, волейбольная площадка, цветочный газон – и всё, места нет! Он начальнику ЖЭКа прямо сказал: «Отстегните мне кусочек волейбольной площадки, я хорошо заплачу!» Видел, что хочется тому взять деньги: мялся, мялся, но так и не решился. Мол, площадка и так маленькая! А стоило заикнуться Косте насчёт газона, так начальник прямо руками замахал: «Что вы, что вы! Тут до вас один хотел там лоток поставить, так все жильцы дома на дыбы поднялись! Нет, я не буду даже и связываться…» Костя пожаловался Вадиму, но тот пожал плечами: «Ставь на платную стоянку, у тебя там недалеко есть приличная».

Через некоторое время Костя смирился, понял, что у стоянки свои преимущества. Он приплачивал сторожу и механику, так те всегда ставили его машину под тент, отлично мыли, осматривали и вовремя устраняли мелкие неисправности. Когда недавно он поменял «Ладу» на «Мерседес», то те удвоили своё старание, правда, за удвоенную и плату. Всё-таки мысль о своём гараже, прямо во дворе, не давала покоя. Он пытался купить уже построенный, но никто из владельцев даже за хорошие деньги не захотел уступить. Так и приходилось ходить, поставив машину на стоянку, в себе домой пешком через два квартала. А если бы не ходил, то не увидел бы этого бомжа…

Костя скашивал дорогу через большой проходной двор. Там асфальтовая дорожка огибала мусорный киоск и стоящие рядом баки. В них постоянно рылись какие-то существа неопределённого возраста, обтрёпанные, с замызганными сумками, в которые они совали выуженные из мусора тряпки, бутылки, банки… Не то, чтобы Костя их рассматривал, но мимоходом, краем глаза всё же видел. Ещё года два-три назад немыслимо было представить, чтобы кто-то, днём, на глазах у всех не стесняясь рылся в мусорных баках! Такое можно было увидеть лишь в документальных фильмах об Америке. Потому, наверное, Костя всё-таки поглядывал с любопытством на это не слишком эстетичное, но доказательство перехода от социалистического строя к капиталистическому…

Молодой бомж трудился у баков всегда в одиночестве: может быть он был индивидуалистом, а может всё-таки стеснялся. Костя отметил этот факт, увидев его раза три или четыре. И даже разглядел бомжа – тот был высок, худ, сутул, в замызганных брюках, куртке с полуоторванным рукавом и разбитых башмаках. Однажды они встретились: Костя шёл по асфальтовой дорожке, а бомж – ему навстречу, тащил уже набитую барахлом сумку. От него жутко воняло специфическим запахом отбросов, и Костя отступил подальше, пропуская. В этот момент бомж поднял на него глаза и неловко улыбнулся, словно извиняясь. Блеснули на удивление ровный, все целые зубы. Немного отойдя, Костя невольно оглянулся, подумал: «Надо же, почти как у меня!» И вдруг понял, что этот лазающий по мусоркам бомж и по возрасту ему, наверное, ровесник, и даже чем-то похож на него. Ну да, волосы густые и светлые, если их отмыть от грязи, рост такой же, если заставить распрямиться, фигура тоже похожа, если откормить… «Мы могли бы учиться в одном классе. – Костя покачал головой. – И кто знает, не будь у меня богатого дяди…» Но он тут же отверг эти дурацкие мысли: он, Костя, не мог бы опуститься ни при каких обстоятельствах!

Когда подполковник Кандауров стал всё больше и больше сужать свои круги вокруг него, лихорадочное ожидание развязки стало невыносимым. «Всё! – сказал он сам себе. – Пора рвать когти!» Он мог это сделать легко, в любой момент – спасибо отцу! Паспорт на имя швейцарца Герхарда Клаузера был при нём, Костя – вот умница! – даже сделал в нём соответствующие отметки о прибытии и прибывании в стране. Ничего не стоило взять билет на прямой авиарейс до Берна и улететь. Если раньше мысль о такой возможности просто грела его, то теперь пришёл момент сделать это. Главное – исчезнуть так, чтобы его не стали искать. Когда ищут, могут и найти, даже если это почти невероятно! К тому же, было одно желание: Косте очень не хотелось, чтобы дядя узнал о его роли во всей этой истории. Да, он испытывал неловкость, а возможно и стыд, представляя, что Вадим узнаёт о том, как племянник воспользовался смертью родственников, что он был любовником Инги, а потом и убил её… Пусть лучше Вадим думает, что всё делала неизвестная террористическая организация, пусть считает и Костю жертвой! И вот тогда он вспомнил молодого бомжа.

Из местного аэропорта самолёт на Берн летал раз в неделю. Сначала Костя думал улететь из Киева или даже из Москвы, но потом решил: чем сложнее, тем больше шансов появиться каким-нибудь неожиданностям. Не нужно ему осложнений! Никому в голову не прийдёт заподозрить в швейцарце Герхарде Клаузере Константина Охлопина, особенно если в момент отлёта самолёта уже обнаружится его мёртвое тело! А то, каким образом себя «убить», он уже придумал и продумал в деталях. Но прежде ему нужно было организовать ещё одно дело – нападение на Олега. Да, раньше он мечтал об этом, но считал, что всё ограничится мечтами. Теперь всё изменилось: если приходится исчезать – значит можно эту заветную мечту воплотить без всякого риска для себя.

Некоторое время назад, совершенно случайно, Косте показали человека и рассказали, что этот тип – большой криминальный авторитет и держит в своих руках чуть ли не весь местный рэкет. Дело происходило в боулинг-клубе, Костя играл партию с знакомым хозяином казино, как вдруг тот зло процедил:

– У-у, волчара ненасытный! Этот ни разу не промахнётся, вот увидишь!

Костя посмотрел: к дальней дорожке подошёл осанистый старик – седой, с очень загорелой, словно продубленной кожей, с жилистыми, перевитыми венами руками и мощной грудью, обтянутой лёгкой футболкой. Он стал играть один, но невдалеке за столик уселись трое мощных парней, явная охрана.

– Пол жизни по тюрьмам просидел, знает как скрутить человека!

– Дань собирает? – догадался Костя. – А по виду не скажешь, что уголовник.

– Да ты в глаза его посмотри! – воскликнул полушёпотом партнёр. – Его взгляда никто не выдерживает!

Но взгляда старика Костя так ни разу и не поймал, хотя всё время с интересом поглядывал в его сторону. Зато отметил, какой у того удар: короткий, почти незаметный замах, резкий толчок кистью, – и шар сбивает разом все кегли! В движениях рук старика была какая-то необъяснимая завораживающая угроза, Косте даже стало немного не по себе. А хозяин казино рассказал, что Грубин набрал группы бывших спортсменов, афганцев, вообще головорезов и обирает чуть ли не всех обеспеченных хозяев в городе. Это у него называется «охраной», поборы большие, отсрочек не терпит. Его боятся, ребята у Грубина крутые, резкие. Но бывает, что к нему и они, предприниматели, обращаются за помощью – выбить долг или запугать конкурента. Старик денежку любит, такие заказы охотно выполняет… От владельца казино Костя узнал и то, что именно Грубин, через подставных лиц, конечно, построил на главном городском стадионе известную сауну и часто свободное время проводит там.

К Грубину Костя пошёл тогда, когда уже имел на руках билет до Берна. Отправился к сауне наугад, и не просчитался: старик был там. Сказал охране: «К Степану Васильевичу, по делу», и его очень скоро повели по винтовой лесенке на второй этаж, в чисто деловой кабинет, где Грубин, внимательно осмотрев Костю, кивнул своим охранникам: «Идите, мы тут с мальцом потолкуем, я вижу – парнишка хороший…»

Вот тут Костя наконец и встретился взглядом со старым уголовником – непроницаемым и жёстким прищуром при подобии улыбки, больше похожей на оскал. Его пробила невольная внутренняя дрожь, но он не испугался, наоборот: утвердился в том, что нашёл нужного человека. И выложил всё прямо, без объяснений и оправданий: нужно проучить одного молодого человека – не убить, а избить, можно даже покалечить. Он заплатит, его уполномочили…

Грубин сразу же спросил:

– Сколько? – И покачал головой. – Это мало. Задание серьёзное.

– Уверяю вас, – Костя широко улыбнулся, – задание очень простое. Во-первых, не убийство же. А главное: обстоятельства таковы, что никто не станет искать – кто и за что напал на этого парня. Будут счастливы, что он жив остался!.. Хорошо, я немного приплачу, но больше не могу.

Они договорились. Костя назвал адрес, имя «Олег» и оставил Грубину видеокассету с двухминутной записью: Олег выходит из подъезда, идёт по улице… Он сам на днях незаметно сделал эту запись.

Костя точно назвал число, до которого Олега нельзя было трогать ни в коем случае. Только через несколько дней после его отлёта в Берн и, как он надеялся, – его благополучной «гибели». Теперь избиение Олега было для него не только исполнением давней мечты-мести, оно становилось даже необходимым. Во-первых, это в какой-то степени отвлечёт внимание от его «гибели», которую, конечно же, милиция станет расследовать. Возможно, после нападения на сына Барков попросит органы вообще прекратить это раследование: ему станет ясно, что вымагатели продолжают действовать. Кто знает, может и так случится, что испугавшись за Олега, Вадим переведёт очередную порцию денег – это будет здорово!

Оставалось главное – организация собственной «гибели». Костя уже продумал всё до мелочей, только бы не подвёл тот самый бомж, чем-то похожий на него самого. Впрочем, если копателя мусора не окажется в нужное время на месте, придётся ему искать замену. Она, конечно же, найдётся – слишком много поставлено на карту, – но Костя страшно не любил осложнений. И по-настоящему обрадовался, увидев в проходном дворе знакомую сутулую фигуру около мусорных баков. В это время, в одиннадцать утра, двор как обычно был пуст, лишь в другом его конце, отгороженном густым кустарником, играли на детской площадке ребятишки, сидели на лавочке женщины. Но они были далеко и в сторону мусорных баков не смотрели. Костя остановился в двух шагах от бомжа, тот повернул голову, взгляды их встретились…

– Витёк, это ты? – спросил Костя неуверенно. И тут же, не давая тому ответить, воскликнул. – Ну конечно, Витька Герасимов! Неужели не узнаёшь – я же Серёга, за партой одной сидели! А я всё хожу мимо и приглядываюсь, вижу – знакомый, а узнать не могу! А сейчас глянул в профиль, и осенило: да это ж дружок мой школьный. Сколько лет не виделись, да и ты – не в лучшем виде. Но всё же я узнал тебя, кореш! Рад, честное слово, рад!

Тут нужно было для полноты картины «Витька» обнять, но Костя не смог себя пересилить, просто похлопал того по плечу. Он специально подготовил такой длинный монолог, чтобы бомж успел прокрутить в голове все выгоды такого знакомства и не брякнул сразу: мол, не Витёк я… Расчёт оказался верным. Обалделое выражение сначала застыло на одутловатом, испитом лице, потом стало медленно меняться, губы беззвучно шевельнулись несколько раз и растянулись в заискивающую улыбку. Костя словно видел, как крутятся в отупевшем мозгу колёсики: «Он меня принял за другого, пускай так и думает. Видно, что богатый, деньгами набит, глядишь – раскручу лоха на червонец-другой, а нет, так хоть бутылку купит, угостит…»

Костя прибавил в голосе растроганности и одновременно потянул своего нового приятеля в сторону от мусорки:

– Помнишь, Витёк, как мы химичке на уроке взрыв устроили? Она на стул вскочила, а ты ей под юбку заглядывал! Ты вообще был парень не промах, с девчонками в спортивном зале закрывался!

Он импровизировал на ходу и сам поражался тому, как всё натурально получается. «Витёк» кивал головой и что-то неопределённо мычал, соглашаясь. Костя словно бы спохватился:

– Слушай, эту встречу надо отметить! Тут у меня за углом машина, поедем за город, в один хороший ресторанчик – посидим, выпьем.

У бомжа губы сразу распустились в улыбке, глазки заблестели. А Костя пнул ногой вонючую сумку, сказал:

– Брось ты эту гадость! Больше не будешь по мусоркам шарить, я тебя к себе в фирму на работу возьму, деньги хорошие платить буду. Ты же моим лучшим другом был! Я тебя сейчас сразу переодену, у меня в машине как раз мой запасной костюм есть. А то ведь в ресторан тебя так не пустят.

Машину он припарковал недалеко, тоже в пустынном переулке. Костюм и туфли, «кстати» оказавшиеся в салоне, были немного свободны новому хозяину. «Ничего, это ненадолго» – хмыкнул про себя Костя. Он посадил приодетого, но всё равно смердящего «Витька» рядом, на переднее сидение, достал из сумки бутылку коньяка и разовые стаканчики.

– Мы прямо сейчас нашу встречу отметим, для начала.

Себе плеснул слегка, а «Витьку» – полную. В первоначальном варианте своего плана он хотел разбавить в коньяке сильное снотворное, но потом передумал. Кто знает, как всё обернётся, а вдруг медики сумеют выявить следы снотворного даже в сгоревшем теле! Нет, рисковать нельзя, не должно быть никаких сомнений в том, что погиб именно Константин Охлопин. Если понадобится – он воспользуется эфиром. Но глядя на забалдевшего от одной рюмки бомжа, Костя понял, что не потребуется, скорее всего, и эфир.

– А что же твои родители? – спросил он, наливая вторую порцию, тоже доверху. – Я помню их, хорошие они у тебя.

– Померли они, – неожиданно внятно произнёс бомж и громко всхлипнул, из глаз покатились пьяные слёзы.

Костя подумал, что родители того и правда умерли. Обрадовался – это хорошо! Некому будет искать беднягу. Впрочем, таких опустившихся и спившихся людей даже родители наверняка не сразу хватятся – привыкли, что тот время от времени исчезает, бродяжничает. А уж милиции сейчас вообще не до бомжей-алкоголиков. Всё же он спросил ещё:

– А сестра твоя? Или у тебя брат – я уже забыл?..

– Сеструха, – махнул рукой «Витёк». – Так давно замужем, в Барнауле живёт, а может уже в другом месте. Не знаю.

Всё складывалось как нельзя лучше. Когда Костя выруливал на шоссе, ведущее за город, «Витёк», выпивший практически один бутылку коньяка, был уже в отключке. Костя туго затянул его привязным ремнём, немного назад откинул сидение, чтоб у того не болталась голова. Посмотрел на часы – до отлёта самолёта оставалось три с половиной часа. Вещи его были уже в аэропорту, в камере хранения, с собою лишь небольшая сумка на ремешке, в ней документы и деньги – валюта. Он в целях конспирации не стал полностью оголять свой счёт в банке, но в несколько заходов снял крупную сумму, перевёл в валюту. А там, в Швейцарии, – отец, Руди Портер, они помогут, поддержат, возьмут в компаньоны…

Всё шло по намеченному плану, даже расклад времени. От этого у Кости было приподнятое настроение, его не пугало то, что вскоре ему предстояло сделать. Этого вонючего бомжа ему нисколько не было жаль! Да к тому же, тот ведь ничего не почувствует – доза алкоголя ему, как анестезия.

Показалась отметка «60-й километр», Костя притормозил, поехал медленнее. Эту местность он знал, как свои пять пальцев. Сколько раз возил на дачу к Вадиму весёлые компании или просто девочек, развлекался! К тому же, на днях он специально прокатился сюда, всё проверил, выбрал место…

На несколько минут трасса оказалась совершенно пустой – то, что надо! Костя быстро свернул на заброшенную дорогу, разбитую, ухабистую, и скоро главное шоссе скрылось из виду. Минут пятнадцать тряски, и он остановил машину на краю крутого оврага. Место было совершенно безлюдное – поле, заросшее бурьяном, узкая полоса деревьев, вдалеке – жалкие остатки колхозной фермы… «Витька» Костя перетащил на место водителя, снова пристегнул ремнём, чтобы случайно не вывалился из машины. Тот что-то громко выкрикнул, на секунду испугав Костю, но тут же отключился. Костя сунул в карман его пиджака свой мобильный телефон, свой пистолет, надел на шею серебряную цепочку, а на палец – свой перстень. Бензобак был доверху полон, и он на нём ослабил заглушку, чтобы горючее свободно выливалось, а ещё отвинтил болты, держащие пластину с задним номером. Да, он всё продумал: машина должна быть легко опознана, а потому должен сохраниться номер.

Последний раз посмотрел Костя на свой «Мерседес». Он любил эту машину, гордился ею! Но нет, он не станет жалеть – пусть всё горит огнём! Он начинает новую жизнь – сказочную и счастливую, рядом с отцом, который любит его!

Костя включил мотор, убрал тормоз и захлопнул дверцу. Машина стояла на самом краю обрыва, он лишь слегка подтолкнул её, она поехала, качнулась и рухнула вниз. Костя стоял и смотрел – он должен был увидеть всё до конца, убедиться лично. Он не сомневался в том, что машина обязательно загорится: работающий мотор, льющийся бензин, падение, удары… Она вспыхнула на его глазах, взрыв был негромким, но всё же он присел на корточки. А потом быстро оглянулся вокруг – нет, никого, всё так же пустынно. Он уже не сомневался, что подобное везение – знак того, что всё в его новой жизни будет отлично!

Машина полыхала внизу так, что было ясно – и она, и всё, что было в ней, сгорит основательно. Костя повернулся и пошёл прочь через поле, через овраг. Он хорошо ориентировался на местности, и вскоре вышел к другому шоссе, остановил попутную машину и поехал в посёлок Курортный. Там он взял такси до аэропорта и прибыл как раз вовремя – начиналась регистрация билетов на рейс до Берна. Через некоторое время швейцарец Герхард Клаузер отстегнул привязной ремень – лайнер набрал нужную высоту. Подошла стюардесса, спросила, что принести ему на обед. Он ответил ей по-немецки, и девушка, улыбаясь, подумала о том, какой необыкновенно симпатичный этот молодой человек…

Глава 31

– Тайное всегда становится явным, я всегда в этом был убеждён! – Антон назидательно поднял палец вверх. И, не выдержав серьёзного тона, воскликнул: – Ай да Костя Охлопин, ай да великий комбинатор!

– Отнюдь, – Кандауров слегка улыбнулся. – Остап Бендер чтил уголовный кодекс, убивали его, но он – никого. А на этом милом юноше один труп точно, но, думаю, что больше… Надо разбираться.

Первое, что Викентий сделал – показал фотографию Охлопина старому уголовнику Грубину и послал её же факсом в Гонолулу, чтобы Денни Борген показал служащим отеля «Ройял Гавайян». Фото Константина он взял у Вадима Сергеевича ещё сразу после автомобильной аварии. Барков от себя и от своей сестры уже дважды спрашивал: можно ли уже похоронить племянника. Но Кандауров, ещё толком не оформив свои смутные подозрения, отвечал отказом: мол, ещё эксперты не всё выяснили. Теперь он мысленно похвалил себя – хорошо ли хоронить человека «заживо»! А в том, что Костя жив, он уже не сомневался. Грубин, коротко взглянув на фото, кивнул:

– Это он. Но это лично для вас, господин Кандауров. Под протокол я скажу, что в глаза этого молодого человека не видел.

– Мне достаточно вашего устного подтверждения, – кивнул Кандауров.

Про себя он подумал, что когда Константин станет давать показания, он выложит всё, в том числе и эпизод с заказом избить двоюродного брата.

Из Гонолулу пришёл ответ, которого он и ожидал: портье отеля узнал на фото человека, который интересовался Ингой Барковой за день до её смерти, а официант ресторана – того, кто завтракал с ней накануне её гибели и кто называл Ингу «дорогой тётушкой».

Кандауров попросил капитана Ляшенко ещё раз достать из архивов документы, касающиеся таинственного исчезновения в 1970-м году Эдуарда Сергеевича Охлопина – отца Константина.

– Я тогда, Антоша, пропустил эту историю мимо ушей, – покаялся он. – А сейчас она меня что-то очень заинтересовала. Даже не могу объяснить… Может быть, просто потому, что имеет отношения к нашему, пусть не великому, но всё же комбинатору. Или… что-то есть в ней, я чувствую!

– История интересная, вы получите удовольствие, – заверил Антон. – В ней чувствуются такие завязки… Знаете, как для хорошего детектива!

Через час пухлая папка с бантиком из верёвочек лежала перед Викентием на столе. Он читал и восхищался: как тонко, точно и напористо сработали его коллеги тогда, более чем двадцать лет назад! Всё в этой истории прогнозировало чистый «висяк», по всем признакам она должна была попасть под категорию нераскрытых. Собственно, формально так и произошло – исчезновение артиста Миловзорова осталось тайной. Но только лишь само исчезновение, поскольку до его второй, скрытой жизни, розыскники докопались.

Когда артисты выездной бригады филармонии, гастролирующей по кавказским курортам, подняли тревогу, Миловзорова сначала искали там, где он мог делать сольные выступления. Руководитель вспомнил: «Эдик говорил, что его пригласил выступить на дне рождения матери какой-то местный богач».

Быстро вычислили всех, кого можно было назвать «мандариновыми королями», и не только под Пицундой, как указал пропавший Миловзоров, но и вообще по Абхазии – республика невелика, на машине в другой её конец можно доехать за три-четыре часа. Их оказалось немного, в основном люди добывали свой достаток совсем не легко. Однако многие абхазцы имели большие двухэтажные дома с наружными лестницами, круговыми верандами, обширным садом – для советских людей, живущих в средней полосе, уже и это казалось богатством. А Эдуард Охлопин вполне мог просто приврать для солидности. Потому розыскники тщательно проверяли и обеспеченных людей в Пицунде, Гаграх, Гудаутах, Сухуми, в пригородах городов и посёлках. Вывод оказался неутешительным – артиста Миловзорова никто никуда не приглашал. А это значит, он просто соврал. Для чего? Сотрудники милиции взялись за дело с другой стороны – стали выяснять, что собой представлял пропавший, как личность. Одновременно опрашивали сочинских таксистов и частников, показывали им фото Охлопина. Его опознали сразу трое – два шофёра такси и один владелец частного автомобиля. Дважды Охлопин в вечернее время ездил в Гагры, оба раза к международной гостинице «Ориенталь», один раз возвращался в Сочи под утро опять же из Гагр, от того же «Ориенталя». Возможно, поездок было и больше – артисты выступали в Сочи уже неделю. Одна из выявленных поездок произошла как раз накануне исчезновения…

Ясно, что Охлопина влекло в «Ориенталь» что-то одно из двух – дело или страсть. Предположили, что он может заниматься фарцовкой или валютными операциями. Но могла быть и тайная интимная связь – артист Миловзоров был очень хорош собой и невероятно обаятелен… То, что выяснилось, превзошло все ожидания: за личностью Эдуарда Охлопина обнаружился знаменитый «Жонглёр» – неуловимый и невероятно удачливый карточный шулер и катранщик. Тут уж оставалось только дивиться его наглости – взять себе такую откровенную кличку, просто по профессии! «Дело» и «страсть» оказались слиты в одно – карточную игру.

Подпольный игорный дом в «Ориентале» был разгромлен: директора гостиницы, главного администратора и ещё двух служащих арестовали. Нельзя сказать, что о существовании этого притона не знали и раньше – время от времени проводили некое подобие «облав», игроки на время затаивались, но потом всё возобновлялось. Теперь же, когда исчез человек, за «казино» взялись всерьёз – были сняты с должностей даже некоторые партийные руководители в городе. Из допросов тех, кто обслуживал подпольных игроков, выяснилось: «Жонглёр» бывал в крупном выигрыше каждый раз, а в ту ночь, когда он исчез – сорвал особенно большой куш. Напрашивалось несколько предположений. Первое, конечно, – убийство с целью ограбления. Не исключалось и то, что, накопив большую сумму денег, «Жонглёр» решил исчезнуть – начать новую жизнь, не обремененную семьёй и долгами, под новым именем. С фальшивыми документами у таких людей проблем не возникает. Была одна детель – на неё обратил внимание и следователь того времени, и Кандауров сейчас: «Жонглёр» исчез с чемоданом концертного реквизита и сумкой. Из его вещей в номере остались свитер, две нестиранные рубашки, две пары таких же носков, пара уже не новых туфель. Вроде бы – человек собирался вернуться. А, с другой стороны, это были такие вещи, которые и бросить не жалко, в то же время – ни блокнотов, ни документов, ни фотоаппарата, который у него был…

Наверное, на версии «добровольного исчезновение с большими деньгами» следователь бы и остановился. Но недели через три обнаружился труп, и не где нибудь, а именно у самой гостиницы «Ориенталь», в канализационном люке. Идентифицировали его как мужчину приблизительно того же возраста, такого же телосложения, как и пропавший Охлопин. Видимых ран не было, но мёртвый был раздет до нижнего белья, а это косвенно подтверждало версию ограбления. Тело уже сильно разложилось – летняя жара, канализационные воды, – потому установить личность более точно возможности не представлялось. Но совпадений было много, вот только одно – волосы погибшего, казалось, были темнее, чем у Охлопина. Впрочем, сравнить было не с чем, только с фотографиями, которые точного представления всё же не давали… Сотрудники милиции приняли, как рабочую верию, гибель «Жонглёра» при ограблении. Но поскольку сомнений тоже хватало, семье Охлопина о найденом теле не сообщали.

Папку с делом Эдуарда Охлопина Кандауров отдал Антону Ляшенко только на следующее утро. Тот взял и, пытливо всматриваясь в лицо подполковника, спросил:

– Есть идея?

– Идея всё та же, – Викентий прищёлкнул пальцами, – но она получила обоснование. Тебе не кажется странным совпадение: старший Охлопин бесследно исчезает и вскоре обнаруживается труп, который, вроде бы, можно принять за него. Через двадцать с небольшим лет то же самое происходит с младшим Охлопиным: он исчезает и остаётся труп, который мы должны принять за него… Как тебе аналогия?

– И правда, похоже! Но, если я правильно понял, Константин Охлопин исчез в критический момент, когда вы ему почти наступать стали на пятки. Правда, я всего не знаю…

Антон состроил наивно-обиженное выражение лица, но Кандауров предпочёл этого не заметить:

– Ты хочешь сказать – у Охлопина-старшего, судя по материалам дела, никакого критического момента не было? Однако, у него ведь была вторая жизнь, да ещё какая! Знаменитый «Жонглёр»! Его искали и, кто знает, может быть ему показалось, что тоже наступают на пятки? Времени прошло много, сейчас уже точно не установить.

– Костя Охлопин исчез в сторону заграницы… – Антон сделал паузу.

Глаза у Кандаурова заблестели:

– Молодец, капитан, я уловил твою мысль! Если продолжать нашу аналогию дальше, то можно предположить, что и Охлопин-старший в своё время тоже скрылся за рубежом… Постой-ка!

Викентий достал из своего стола блокнот, начал быстро листать, что-то ища в своих записях.

– Так, так! Когда Константин последний раз был в командировке за границей? Где-то я это записывал… А, вот! В октябре прошлого года он ездил в Вену, в Австрию, а через месяц – в Берн. Именно в Берн! А потом закрутилась вся история – не сразу, через пять почти месяцев, но ведь и время для подготовки нужно было…

– Какая история? – спросил вкрадчиво Ляшенко.

Но Кандауров отмахнулся:

– Потом, Антоша, потом я тебе всё расскажу, до мелочей. Сейчас для меня главное другое! Я думаю: а не встретились ли отец с сыном там, в Берне? И начали совместную «комбинацию»? Они ведь оба на это мастаки!

– Смелое предположение!

– Да. – Викентий запустил пальцы в волосы, на минутку застыл так. Потом усмехнулся. – Ты прав, это только предположение. Но даже если я ошибаюсь насчёт тандема отца и сына, то насчёт самого Кости – вряд ли! Его искать надо именно в Берне. Если ещё не поздно…

Подполковник Кандауров вёл официальное расследование автокатастрофы, в которой погиб Константин Охлопин, однако докладывал об этом деле лично начальнику Управления, генералу Саенко. Между генералом и банкиром Барковым была договорённость: пока дело не завершено, оно будет вестись совершенно конфедициально. В прежние времена о подобном, конечно, не могло быть и речи. Но теперь, когда в Управлении не хватало часто средств даже на бензин для оперативных машин, просьбу такого щедрого спонсора, каким был президент банка «Премьер», игнорировать не приходилось. К тому же, генерал признавал, что могут существовать семейные тайны: он знал, что Кандауров негласно расследовал гибель Инги Барковой и понимал – между смертями жены и племянника банкира возможна связь… Поэтому, когда Кандауров положил перед ним рапорт о служебной командировке в Швейцарию, он сразу спросил:

– Поездку финансирует Барков?

– Конечно, – Викентий пожал плечами. – Иначе я не стал бы об этом и заикаться.

Генерал иронично прищурил глаз:

– А, может, ты вообще пойдёшь к нему в личные сыщики?

– Вы же не отпустите, Максим Богданович!

– А что? Вон наших футболистов, я слышал, стали продавать зарубежным клубам, на западный манер. Говорят, хорошие деньги берут! Так я тебя сдам Баркову в аренду за очень большую сумму – ты же ведь первоклассный специалист! А на эти деньги хоть современную технику нашим ребятам куплю, не хуже чем у их подопечных бандитов… Да, вот какие шутки шучу невесёлые!

Генерал написал на рапорте свою резолюцию, кивнул:

– Что ж, езжай. С языком, насколько я знаю, у тебя проблем не будет. Там ведь французский в ходу?

– В большей степени немецкий, но процентов двадцать говорят по-французски. Впрочем, немецкий я тоже немного понимаю.

– Значит, договоришься… Я тебе необходимые документы и рекомендации для швейцарских коллег и Интерпола выправлю. А остальное пусть уж господин Барков даёт. Когда думаешь отбыть?

– Господин Барков выездные документы мне уже оформляет. Говорит – послезавтра вылечу. Тянуть нельзя!

Послезавтра был четверг – день недели, когда из городского аэропорта рейс отправлялся прямо в Берн. Вечер накануне отлёта Викентий провёл с Ольгой. Она наконец сумела преодолеть своё гипертрофированное чувство долга перед сыном, да и то, наверное, потому, что Тимофей устроился работать в одну из коммерческих радиопрограмм, стал там главным музыкальным редактором, хорошо зарабатывал и не часто жил дома – у него была женщина с квартирой в центре города. Во всяком случае, в последние несколько дней Ольга тоже перебралась к Викентию.

Они сидели на диване, Ольга в голубом махровом халате, поджав ноги и положив голову на плечо Викентия. Он гладил её волосы, светлые, слегка вьющиеся и ещё влажные после душа. Рядом на маленьком столике стояли бокалы с красным вином, лёгкая закуска, апельсины.

– В далёкий край товарищ улетает… – Ольга чуть наклонила свой бокал к его бокалу, раздался чудесный хрустальный звон. – Ты нынче всё по далёким краям путешествуешь.

– Если бы ты знала, как на Гавайях я часто жалел, что тебя нет рядом, что ты не видишь эту красоту! И Катюша… В Швейцарии тоже не раз пожалею, уверен.

– Не хочешь ли ты сказать, что вообще жалеешь о поездках?

– Ну уж нет! Наоборот, я благодарен Баркову. Когда б я ещё слетал в Гонолулу, а в Швейцарию? Но ничего, когда вернусь, мы-таки поедем в Крым.

Раздалась трель мобильного телефона. Ольга поморщилась: её слух музыканта и преподователя музыки коробило это стилизованное исполнение нескольких тактов из Шопеновской «Элизе». Она говорила, что Викентий не мог узнать эту мелодию именно потому, что она практически неузнаваема.

Звонил Барков. Он сказал Викентию, что все нужные документы ему подвезут прямо в аэропорт за час до отлёта. Повисла небольшая пауза, и Кандауров почувствовал, что Вадим Сергеевич хочет о чём-то спросить. Но, немного помолчав, Барков просто пожелал собеседнику счастливого пути и повесил трубку. Викентий был благодарен ему за это. Он чувствовал, насколько полное доверие испытывает к нему Барков. Ещё по возвращении из Гавайских островов, он сказал, что хотел бы пока подробности своего расследования не разглашать. Барков согласился. Так же и с поездкой в Швейцарию – Кандауров попросил: «Вадим Сергеевич, по возвращении я дам вам полный отчёт, но теперь не расспрашивайте». Барков долго молчал, а потом осторожно спросил: «Вы хотите сказать – дело будет закончено? Всё станет известно?». Викентий кивнул: «Именно так. Думаю, что в чём-то обрадую вас. Во всяком случае – удивлю».

Барков согласился, а ведь это так непросто – довериться вслепую! Но и сам Кандауров испытывал к банкиру симпатию, зародившуюся ещё два года назад при беглом знакомстве. Олег же, Барков-младший, ему просто очень нравился.

Когда он отключил телефон, Ольга засмеялась:

– Дорогой, а, может, ты пойдёшь к Баркову частным сыщиком? Сейчас ведь это можно, я читала, что подобные сыскные агенства уже появляются.

– Вот-вот! Генерал мне вчера то же самое предложил. Шутя, конечно.

– А я серьёзно! Почему бы и нет? Уж во всяком случае, зарабатывать бы стал по-настоящему. Взял бы меня в секретарши, и мы бы вместе ездили за преступниками по всему свету!

– Перспектива прельстительная! Но знаешь, Оленька, я по натуре своей скорее комиссар Мэгре, а не Эркюль Пуаро. И потом – я продолжаю наследственную линию служению государству. Мой прадед, Викентий Павлович Петрусенко, вполне мог бы вести частный сыск – и возможность у него была, и слава. Но он всю жизнь прослужил в департаменте полиции, а потом и в советской милиции. У деда и отца, конечно, такого выбора не было, но они своей службой в органах не тяготились. Так что привыкай, дорогая моя, к тому, что больших денег нам с тобой не видать!

– Спасибо, что предупредил!

Они посмеялись, а потом Ольга вопросительно заглянула в глаза Викентию.

– Ты веришь, что отыщешь своих в Швейцарии? Это так интересно!

– Сделаю всё… – Викентий помолчал немного, его взгляд и даже выражение лица смягчились и стали по-мальчишески мечтательными. – Бабушка не успела, а я сделаю.

Ольга знала – он рассказывыал ей, – историю своей семьи. И теперь он вновь думал о том, как необычно переплелись судьбы Петрусенко, Кандауровых и князей Берестовых, при каких захватывающих и трагических событиях это происходило, как потом жизнь далеко разбросала всех его родственников… О многом Викентий знал из рассказов бабушки Елены – в девичестве княжны Берестовой. Дед, Дмитрий Кандауров, погиб рано, в 38-м году при ликвидации знаменитой в то время банды, а жена его Елена Романовна дожила до начала шестидесятых годов. Викентий хорошо помнил её – седоволосую, с внимательными серыми глазами, которые так красиво оттенялись тёмными бровями, стройную и лёгкую в движениях, с прекрасной осанкой. Викентий очень любил бывать с ней. С самого его рождения бабушка разговаривала с ним по-французски, пела песенки, учила стихам. Когда он подрос и совершенно свободно говорил с ней на этом языке, она стала учить его писать и читать – у неё было много французских книг. С бабушкой ему было легко, как с ровестницей, и, в то же время, вовсе не хотелось шалить или капризничать, а хорошие манеры вдруг проявлялись в нём как бы сами собой. А ещё с ней было необыкновенно интересно! Она придумывала необычные игры, фантазировала всесте с ним, сочиняя разные истории, но особенно интересно рассказывала о знаменитом сыщике Викентии Павловиче Петрусенко – прадеде, в честь которого Викеша был назван. До сих пор Викентий не уверен – всё ли правдой было в тех бабушкиных рассказах, уж очень они иногда походили на выдуманные приключения или мелодрамы с запутанными интригами.

Викентий всегда представлял, что они с бабушкой связаны какими-то особыми узами, ведь у них обоих была родовая отметка – родимое пятно. Неровный треугольник на левом плече, ближе к лопатке. У отца не было, только у бабушки и у него.

– Хоть ты и Кандауров, но это тебе досталось от Берестовых, – говорила бабушка. – Знак того, что ты под особым покровительством Бога и своих предков.

Долгое время Елена Романовна почти ничего не знала о своём младшем брате Всеволоде Берестове и его жене Кате Петрусенко – ещё очень молодыми, только-только поженившись, они эммигрировали во Францию. Знала, что живы, у них есть дети. Были также смутные известия о том, что перед самой оккупацией Франции Гитлером Берестовы перебрались в Швейцарию… Когда началась хрущёвская «оттепель», бабушка послала через швейцарское посольство запрос и получила ответ. Одиннадцатилетнему внуку она с радостью сказала, что и её брат, и его жена живы, у них есть дети, внуки.

– Твои кузены, дорогой! – говорила она, обнимая Викентия. – Старший твой ровестник! Я непременно поеду к ним, надеюсь меня пустят!

Но Елена Романовна не знала о том, что уже неизлечимо больна. Вскоре она умерла, а Викентий, пока был мальчишкой, всё мечтал поехать в Швейцарию, к своим кузенам. Поэтому и не забывал французский язык, продолжал читать книги, разговаривать с отцом… С годами желание поехать в Швейцарию потускнело, забылось – как-то всё было не до того. Но судьбе известно, что человеку нужно сделать, а что не обязательно – Викентий не раз убеждался в этом. По всей видимости, ему с самого начала суждено было найти своих родственников Берестовых.

Глава 32

– Вот это и есть мост Кирхенфелдбрук, мсье, – сказал шофёр, оглянувшись и вопросительно глядя на своего пассажира. – Остановить?

– Да, пожалуйста!

Викентий расплатился и вышел на мостовую. В аэропорту он нашёл информационное бюро, купил там карту города. Где находится комиссариат полиции Берна, он узнал ещё до отлёта, потому по карте быстро сориентировался и, когда брал такси, назвал водителю не сам адрес, а недалёкий мост через Ааре. Хотелось как можно скорее пройтись по бернским улицам, вдохнуть воздух, пахнущий альпийскими ветрами…

Дышалось и правда легко, а на мосту, не дойдя до середины, он невольно остановился. Открывался прекрасный вид на город: величественные старинные здания, высокий Кафедральный собор, Парламент. По реке медленно плыло небольшое судно, и вообще казалось, что движение и время в Берне течёт очень спокойно, размеренно, даже поток машин шёл, не раздражая глаз. Викентий ничуть не удивился тому, как легко он здесь ориентировался: сказывались и профессиональный опыт, и знание языка, и чёткие таблички с названиями, которые всегда оказывались в нужном месте. С улицы Марктгассе он свернул на Крамгассе, шёл под крытыми зелёными аллеями старинных домов, мимо фонтанов и фонтанчиков с забавными фигурками. Ему здесь очень нравилось.

В комиссариате его встретили приветливо, без удивления. Начальник международного криминального отдела сразу объяснил:

– Увы, наша страна всегда была привлекательна для разных авантюристов, а сейчас, в последние годы, к нам хлынул из вашей распавшейся страны самый разный криминальный контингент.

Они начали говорить по-немецки, но почти сразу перешли на французский язык, которым Кандауров владел в совершенстве. Полчаса хватило, чтобы обговорить дело в общих чертах: кого должен разыскать Кандауров, по каким обвинениям, почему именно в Швейцарии.

– Я прекрасно осознаю, мсье Шлегель, что этот человек мог уже покинуть Швейцарию. Но улетел он именно сюда, так что поиски начинать всё равно нужно здесь. И потом… У меня есть надежда, что он может быть ещё здесь.

– Я дам вам в помощь своего сотрудника, – кивнул швейцарец. – И вы можете пользоваться нашими лабораториями, информационными данными, всем, что вам понадобится.

– Благодарю… У меня к вам есть личная просьба, если позволите.

– Говорите, не стесняйтесь!

– Я хочу найти своих родственников. Они – эмигранты первой волны, если вам это что-то говорит.

– Конечно! Русские аристократы, дворяне?

– Да. В начале шестидесятых годов моя семья получила сведения, что они живут в Швейцарии. Старинный княжеский род – Берестовы.

У его собеседника удивлённо изогнулись брови:

– Берестов, вы говорите? Подождите-ка, я узнаю…

Он снял телефонную трубку, стал набирать номер. Викентий понял: фамилия тому была знакома. Замерев в напряжении, он ждал, хотя не верилось, что всё окажется так просто. Между тем, Шлегелю ответили, и он спросил:

– Это ты, Венсан?

У Кандаурова рванулось и замерло сердце: «Венсан» – так называла его бабушка, когда говорила с ним по-французски… Шлегель продолжал спрашивать:

– Скажи-ка, у тебя нет родственников в России… нет, теперь это называется Украина! Да, город Харьков? По фамилии Кандауров? Поразительное совпадение! Рядом со мной стоит человек, наш коллега, прибывший по линии Интерпола. Похоже, он разыскивает именно тебя и является твоим родственником! Сколько? Ну конечно, не беспокойся!

Положил трубку и весело кивнул Кандаурову:

– Ну, как вам работа швейцарской полиции? Одно мгновение, и ваш родственник найден! – Покачал головой: – Надо же, какое совпадение: Венсан Берестов – комиссар кантональной полиции Женевы. Я всегда знал, что он из княжеского русского рода, и когда вы назвали фамилию, сразу о нём подумал. Как видите, не ошибся! Он будет здесь через два часа… Всё-таки, поразительное совпадение!

«Совпадение ли? – подумал Викентий. – Имя, профессия… Чёрт возьми!»

Он невольно глянул на запястье – на часы. Два предстоящих часа ожидания вдруг показались слишком долгими, чуть ли не дольше всех минувших лет.

…Викентий и Винсент мчались в «рено» серебристого цвета по трассе, ведущей в Женеву. А точнее, ехали они не в сам город, а в его близкий пригород.

– Вообще-то Верье давно уже вошёл в черту города, но бабушка Катрин упорно зовёт его деревней и предпочитает жить именно там. – Винсент слегка повернул голову, улыбнулся. – Там, конечно, сохранился некий пасторальный шарм, это верно.

Викентий всё ещё до конца не отошёл от некоторого потрясения. Ещё бы: узнать, что жива и здорова дочь самого Викентия Павловича Петрусенко! Это словно попасть из реальности в то, почти мифологическое время, о котором он так много слышал в детстве от своей бабушки Елены! Когда Винсент сказал ему:

– Я позвонил бабушке Катрин, она ждёт нас, причём прямо сейчас. Ты не против? – Викентий даже не понял, о ком речь. А когда Берестов объяснил, он сначала не поверил – думал, что не понял. Они говорили по-русски, а ведь кузен всё-таки швейцарец во втором поколении. Переспросил по-французски – Винсент засмеялся, сказал:

– Бабушке восемьдесят шесть лет, она жива и довольно здорова. – И добавил опять по-русски: – Да, да, именно Екатерина Викентьевна, в девичестве Петрусенко.

Он говорил очень правильным, почти классическим русским языком. Но всё-таки с заметным акцентом и сильно грассировал.

Они перешли на «ты» почти сразу. Когда стали друг против друга в кабинете господина Шлегеля, протянули руки, и вдруг неожиданно обнялись. Викентий не ожидал от себя такого порыва, но, похоже, и Винсент это сделал также спонтанно, неожиданно для себя. Теперь, в машине, часто поглядывая друг на друга и встречаясь взглядами, они радостно улыбались – ощущение было такое, что знакомы много лет. Викентий же радовался ещё и тому, что будет работать именно с Винсом Берестовым. В бернском комиссариате Шлегель сразу предложил:

– Раз уж случилось такое необыкновенное совпадение, то вы, мсье Кандауров, наверное не откажитесь от такого помощника, как ваш родственник? В Берне или в Женеве разрабатывать ваше дело – не имеет значения, в Женеве для вас даже лучше, там все говорят по-французски. А господин Берестов очень опытный специалист по самым запутанным криминальным случаям, вы это быстро поймёте…

Нет, подобного Кандауров даже представить не мог! Впрочем, удивляться совпадениям ему пришлось ещё не раз. У них с Берестовым были не только одинаковые имена и профессии. Винсент был всего на три месяца старше, а его единственная дочь была ровестницей дочери Кандаурова.

– Её зовут как и бабушку – Катрин. Катьюша… – мягко произнёс Берестов.

Кандауров засмеялся:

– У меня тоже Екатерина, Катюша! Интересно, что у нас ещё с тобой найдётся общего? Может, родимое пятно?

Вообще-то, он сказал это шутя, но Винсент вдруг свернул на обочину, остановил машину:

– Какое родимое пятно? На левом плече?

– Ну да! – Викентий показал ладонью. – Смазанный треугольник.

– Есть, точно такое! После деда, князя Всеволода, только у меня и у моей дочери.

– У меня и у дочери, – как эхо, повторил Викентий.

На этом, правда, поразительные совпадения, кажется, закончились. У князя Всеволода и его жены Екатерины Викентьевны было трое детей. Младшие сын и дочь жили во Франции, старший – князь Роман, отец Винсента, – уже давно уехал в Аргентину, туда, где ещё раньше поселился его младший сын и брат Винсента Александр. У Викентия же давно не было в живых никого – ни деда Дмитрия Кандаурова, ни бабушки Елены Романовны, ни отца, ни матери. А уж братьев и сестёр ни у него, ни у его отца не было вовсе… Винсент, узнав об этом, покачал понимающе головой:

– Печально, но это говорит о разных уровнях жизни наших стран.

Викентий усмехнулся краешком губ:

– Да, в нашей стране всегда было жить не просто – ни нашим предкам, ни отцам. Правда, детство и юность у меня были, что называется, счастливыми, и я долгое время верил, что впереди – только лучшее. Но, как сказал один наш современный поэт: «… не было и нет благих и безмятежных лет у нашей матери-России…» Поверь мне, жить в эпоху резких социальных катаклизмов никому не пожелаю. Увы, теперь я думаю, что и дочери моей, и будущим внукам тоже настоящего благополучия не достанется.

– О, нет! – с энтузиазмом воскликнул Берестов. – Теперь в ваших странах всё сильно меняется, торжествует демократия! Скоро вы станете настоящими европейцами, поднимите уровень жизни!

– До Швейцарии? – не удержался от иронии Кандауров. Его насмешила искренняя патетика кузена – эдакий европейский восторг по поводу распада «империи зла». – И потом, дорогой мой тёзка, нужно ли нам становиться европейцами? Может быть, всё же останемся русскими людьми?

– Ты славянофил? – спросил Винсент. – Честно говоря, я и сам в душе славянофил. Всё, что связано с Россией, мне очень дорого, читаю книги наших великих писателей, и слёзы наворачиваются – это так. Я ведь чистокровный русский, не только по отцу, но и мама у меня из эмигрантов, дворян… Но всё-таки, согласись, Вик, здесь, в Европе, гораздо больше порядка.

– Согласен, расчёта здесь гораздо больше.

Ясно было, что потомок князей Берестовых, родившийся в благополучнейшей Швейцарии, слабо представляет, что такое славянофильство. Но Кандауров не стал затевать дискуссию – он подозревал, что впереди у них достаточно времени, чтобы лучше понять друг друга. К тому же, в окне автомобиля совершенно внезапно появились горы – почти отвесная стена чуть ли не у самой обочины дороги.

– Это уже Верье, – сказал Винсент. – Через пять минут будем на месте.

Он свернул на красиво вымощенную жёлтым шлифованным булыжником улицу. По обеим её сторонам стояли домики-коттеджи – одно-двухэтажные, красиво выкрашенные, с зелёными лужайками, клумбами, фигурно подстриженными кустарниками. Около одного из них Берестов затормозил.

Маленькая худенькая женщина всплеснула руками:

– Митя! Боже мой, Митя Кандауров!

Викентий знал, что он очень похож на деда Дмитрия: высокий рост, тёмные густые волосы с ранней сединой на висках, тёмные глаза…

– Вот только усов Митенька не носил!

– Носил, дорогая бабушка, носил, только позже, когда вы его уже не могли видеть. Я привёз фотографии, всё вам покажу!

Эта женщина была двоюродной сестрой деда, но лишь формально, а по-сути – родной. Ведь Дмитрий Кандауров, оставшись с раннего детства сиротой, был усыновлён и рос в семье Викентия Павловича Петрусенко… Бабушка Катрин перевела взгляд на стоящего рядом с Викентием Берестова и сказала расстроганно:

– А ты, мой дорогой Венсан, на одно лицо со своим прадедом. Вот я словно снова вижу их вместе – папу и Митю.

Она быстрым лёгким шагом подошла к Викентию и обняла его, встав на цыпочки. Он тут же склонился и прижался губами к её щеке. Потом тоже взглянул на кузена: крепыш среднего роста, серые глаза с ироничным и внимательным прищуром, короткий нос, светлые усы над твёрдыми губами… Да, в самом деле, очень напоминает следователя полицейского департамента Викентия Петрусенко – такого, каким Кандауров знал по старым фотографиям.

Екатерина Викентьевна говорила по-русски, но, как ни странно, хуже своего внука – с сильным акцентом и ударениями на последние слоги слов. Она была миниатюрной и совсем по девичьи стройной. Стройность подчёркивала и одежда – чёрные зауженные брюки, элегантные туфли на невысоком, но всё же каблуке, и красивая шёлковая блуза в стиле пончо. У неё было живое лицо в сеточке мелких морщин, тщательно подстриженные и уложенные совершенно седые волосы. Но глаза – большие, синие, блестящие, молодые, – затмевали все признаки старости! Следом за ней мужчины прошли в другой конец дома, на веранду, выходящую на лужайку с клумбами и кустами роз. Там женщина средних лет, видимо горничная, заканчивала накрывать столик – чайные приборы, вазочки с бутербродами, печеньем.

– Спасибо, Луиза, – отослала её бабушка, – мы теперь справимся сами… Викентий, мальчик мой, я вся в нетерпении! Расскажи скорее обо всех наших родных – мы ведь почти ничего не знаем! Когда умер папа – Викентий Павлович? А Митя и Леночка – что они?..

Она слушала, держа Викентия за руку. Он рассказывал историю, которая, как легенда, хранилась в семье. В детстве он слушал её в бабушкином изложении: дедушка Дмитрий и прадед Викентий Павлович разоблачают жуткую банду, прославившуюся своими кровавыми делами в довоенном Харькове. Причём, Викентий Павлович, знаменитый ещё до революции сыщик, проникает в банду, а дед Дмитрий с отрядом в решающий момент окружает бандитов. В перестрелке он спасает Викентия Павловича, но сам геройски гибнет… Позже эту историю он слышал от отца – менее эмоциональную и более подробную по деталям. Потом уже сам, служа в органах, читал следственные материалы о банде Брыся. Бабушкина интерпритация, оказывается, была достаточно точной…

По щекам Екатерины Викентьевны текли слёзы, она кивала, приговаривая:

– Да, да, Митя был очень смелым и самоотверженным. Сашенька с самого детства брал пример с него, всё повторял: «Я – как Митя!» и ходил за ним хвостиком. Он и был таким тоже – смелым и самоотверженным! Ты ведь знаешь эту историю, Викеша?

Викентий кивнул: конечно же он знал о том, что сын Викентия Павловича Петрусенко – Саша, старший брат бабушки Катрин, – погиб в двадцатом году, спасая жизни своего двоюродного брата и его молодой жены. Дедушки и бабушки его, Викентия – Дмитрия Кандаурова и Елены Берестовой.

– Митенька спас папу и тем самым отплатил свой долг Сашеньке! – сказала Екатерина Викентьевна. – Мы с князем Всеволодом своему второму сыну и второму внуку дали имя Александр, в честь моего брата, погибшего таким молодым!

Она подняла глаза и слегка повернула голову, поглядев на портрет, висевший на стене. Викентий обратил на него внимания сразу, как зашёл в комнату, но теперь разглядел повнимательнее. Он понял, что это изображение князя Всеволода Берестова. Бабушка Елена столько рассказывала ему о своём младшем брате, часто называя его Лодей. Наверное, он для неё всегда оставался маленьким мальчиком – на десять лет моложе неё, – которого нужно было оберегать. У Викентия сжалось сердце: ведь бабушка так и не увидела его взрослым человеком. Лоде было восемнадцать, когда он со своей юной шестнадцатилетней женой Катюшей Петрусенко уехал в эммиграцию – навсегда… На портрете это был высокий мужчина преклонных лет, но ещё не старый, с прекрасной осанкой, гордой посадкой головы и задумчивым взглядом. Густые русые волосы тронуты сединой, борода и усы в русской стиле. Князь Всеволод был красив и поразительно похож на свою старшую сестру. Викентий с первого же взгляда увидел это, вспомнив свою бабушку Елену…

– Ты ведь знаешь, дорогой, как Викентий Павлович впервые встретил твою бабушку Елену и моего мужа, князя Всеволода? Он был тогда ещё совсем маленьким мальчиком и ему угрожала смертельная опасность! Ты знаешь эту романтическую историю?

– Я знаю, конечно же. Но мне всегда казалось, что бабушка многое присочинила – всякая мистика, ужасы, интриги…

– Нет, нет! Всё так и было! Я ведь тоже была там в то время, правда, ни в чём не участвовала. Мне было только пять лет!

Бабушка Катрин засмеялась – смех был заливистый, детский, и Викентий невольно улыбнулся, подумав, что так малышка Катя Петрусенко смеялась в свои пять лет.

– Я мало что помню, – продолжала она. – Только нашего охотничьего пса Тобика и дядиного денщика Максима, который носил меня на руках. А Лодю я видела тогда всего один раз – он приехал вместе с Леночкой попрощаться с нами, когда мы уезжали. Подарил мне букетик полевых цветов, а я сделала реверанс, как мама меня учила. Ему было семь лет, а мне пять, могли ли мы тогда подозревать, что всю жизнь проживём вместе! Два года, как князь Всеволод умер, я так без него скучаю!

Её глаза ещё больше заблестели от слёз. Винсент наклонился и обнял бабушку:

– Мы все без него скучаем, – сказал ласково. – Дед был таким замечательным! Знаешь, Вик, – он повернулся к кузену, – мои дедушка и бабушка воевали с немцами во французском Сопротивлении!

– Но Швейцария ведь была нейтральной! – удивился Кандауров.

– А они нейтральными быть не захотели! Франция-то рядом, там у них оставалось много друзей.

– Мы поехали в Анси – это французкий город, очень близко и границы практически нет. – Бабушка Катрин махнула рукой в сторону видневшихся гор. – Оттуда уже не вернулись, добрались до Лиона, там у нас были очень хорошие друзья, тоже из русских эмигрантов. Мы ни на минуту не сомневались, что они не будут терпеть немецкого господства, и мы не ошиблись. Работали вместе в лионском подполье, а в сорок первом, когда Гитлер напал на Россию, поняли, что пришло время более активных и открытых действий. Вот тогда мы и ушли в отряд «маки» – сюда, в Савойские Альпы, почти у самой границы с Швейцарией. С нами был и старший сын Роман, отец Венсана.

– Да, отец любит вспоминать своё «гаврошество», – улыбнулся Винсент. – Он ведь ещё совсем мальчишкой был в лионской группе связным. А когда ушёл в горы, в партизаны, ему только исполнилось шестнадцать лет.

– Моему отцу, Владимиру Кандаурову, тоже было в сорок первом шестнадцать, – сказал Викентий и переглянулся с Винсентом: совпадения продолжались. – В армию его ещё не брали, но он ушёл в ополчение – были такие добровольные вспомогательные войска из непризывного населения. Участвовал в боях при обороне нашего города Харькова, при отступлении попал в одну из воинских частей, да так и остался в ней. Из-за него бабушка Елена не уехала в эвакуацию, осталась в городе и тоже работала в подпольной организации. А отец потом, позже, был направлен на два месяца в школу младших командиров – и снова фронт. Окончил войну двадцатилетним капитаном и пошёл работать в милицию – по семейной традиции.

– Значит, Митя и Елена назвали своего сына Владимиром? Это, конечно, в честь Митиного отца, трагически погибшего в Крыму, под обвалом… Мы с мужем тоже назвали нашего первенца в честь отца Всеволода – Романом. Князь Роман тоже трагически погиб, в Париже, на пожаре в театре… Ты, Викеша, слышал эту историю?

– Конечно же слышал! Князь Роман Берестов ведь и мой прадед, бабушка Елена Романовна рассказывала мне.

– А я знаю историю гибели в Крыму, на постройке железной дороги, твоего прадеда, Владимира Кандаурова, – подхватил Винсент.

– Да, да, Венсан очень много знает из истории наших семей. Ему это нужно… Ты не говорил кузену о своей литературной работе? – спросила внука Екатерина Викентьевна.

– Нет, ещё не успел. – Винсент смущенно улыбнулся. – Скажи уж сама, раз начала.

– Венсан пишет записки о знаменитом сыщике Викентии Павловиче Петрусенко! – с гордостью сказала княгиня Берестова. – Так ведь это называется, дорогой?

– Да, я так их назвал: «Записки о российском Шерлоке Холмсе – сыщике Викентии Петрусенко». – Он повернулся к Викентию: – Исхожу, конечно, из реальных историй, но пишу как художественные произведения, а значит, кое-что домысливаю, фантазирую… Хотя, надо сказать, не так уж много приходится придумывать, всё и без того очень увлекательно. То, что ты рассказал сегодня, для меня просто находка. Думаю, ты ещё знаешь кое-что из того, чего не знаю я?

– Наверняка, – кивнул Викентий. – У меня под рукой фактаж, и потом, я читал материалы нашего музея криминалистики… А что, уже выходили твои книги?

– Нет, я пока что написал две повести, но никому их ещё не предлагал. Вот закончу третью, и тогда издам сразу цикл. Знаешь, я почему-то уверен, что сыщика Петрусенко читатели полюбят…

Стемнело. В какой-то момент над верандой зажглись красивые фонарики – наверное, это сделала горничная. С гор веяло лёгкой прохладой, воздух был свеж и наполнен ароматами трав. Все трое сидели уже на небольшом диванчике – бабушка Катрин между двумя своими внуками, которые оба носили имя её отца. Они оба обнимали её и видели, каким счастьем светятся её глаза. Говорили, и не могли наговориться – темы возникали, цепляясь одна за другую. Екатерина Викентьевна много расспрашивала о Харькове – её родном городе. Хорошо, что Викентий и сам по себе, и по роду своей службы знал старые названия улиц – Епархиальная, Екатерининская, площадей – Николаевская, Павловская, районы – Петинка, дача Рашке, – рассказывал о них, о том новом, что есть в городе сегодня… Викентия переполняло ощущение радостного, лёгкого возвращения в родную семью, которой он уже много лет был лишён. Он почти забыл, зачем в самом-то деле приехал в Швейцарию. Но только «почти»…

Глава 33

Двадцатидевятилетнего Герхарда Клаузера, как гражданина Швейцарии, не существовало. У Кандаурова была зыбкая надежда на то, что Константин Охлопин совершенно официально преобразился в Клаузера и проживает под этим именем где-то здесь, у Женевского озера и альпийских подножий. Но нет, «Клаузер» не легализировался. Как только это было установлено, комиссар Берестов дал указание своим подчинённым проверить гостиницы Берна, Женевы, Лозаны. Но и здесь «Клаузер» не обнаружился.

– Это значит только то, что этот человек не стал останавливаться в больших отелях, – пояснил Берестов. – Однако в нашей маленькой стране много самых разных кэмпингов, мотелей, пансионатов, горных приютов, где регистрироваться совсем не обязательно. Наш «Клаузер» вполне может проживать таким образом.

Викентию тоже очень хотелось верить, что Охлопин всё ещё в Швейцарии. Особенно обнадёживало то, что «Клаузер» не вылетал ни одним авиарейсом – там-то регистрация была обязательна. Теоретически Кандауров допускал, что если у человека есть один поддельный паспорт, то может быть и второй. Но он был почти убеждён: не стал бы Охлопин второй раз пользоваться фальшивым паспортом Герхарда Клаузера, будь у него ещё один! И всё же, всё же… Захоти Константин покинуть страну поездом, автобусом или автомобилем, он это сделает совершенно незаметно. Но троюродные братья в одном были согласны – даже если Охлопина нет уже в стране, поиск начинать нужно отсюда. Где-то здесь, в Швейцарии, за две поездки, совершённые Константином, был разработан план шантажа и вымагательства денег – остроумный, дерзкий, жестокий. Нет, не сам молодой человек его придумал: были у него сообщники-гаранты! Даже если Константин внутренне был способен на подлость и преступление, один, без прикрытия, без уверенности в том, что у него есть куда отступить, скрыться, он бы на такое не решился. Да и подтверждения тому имеются – тот же фальшивый паспорт или счёт в банке Майами, в США…

Этим счётом они занялись сразу же. Винсент Берестов через свой департамент сделал запрос в федеральную службу Соединённых Штатов. Однако подобные дела делаются не просто, через Интерпол, нужно было подождать. Тем временем решили попробовать по компьютерной сети проверить самые разные организации – не появится ли в программе какой-нибудь из них фамилия «Клаузер». Мало ли за какой услугой и куда мог обратиться Охлопин под этим именем!

Ответ пришёл уже на следующий день. Викентий не надеялся не то, чтобы на такой быстрый результат, а вообще… Вернее, надеялся, конечно, иначе зачем было ехать в Швейцарию. Но сомнения всё-таки были сильны. И вот: туристическая фирма в Берне в списке абонентов имела имя «Герхард Клаузер», а также кассой автовокзала был оформлен недельный проездной билет от Берн до Лозаны и обратно.

– Ты посмотри только, Винс! На минувшую неделю, несколько дней назад!

– Что, Вик, сам не веришь тому, что оказался прав?

Викентий и не скрывал своего радостного удивления:

– Знаешь, и правда не верится! Вот убеждал себя, что этот парень, Константин, должен быть ещё здесь, доводы разные приводил. А в глубине души боялся, что все эти доводы – как песочек сквозь пальцы. Вот и удивляюсь!

– И восхищаешься сам собой?

– Не без этого, братишка!

– «Братишка»… – Винсент покачал головой, улыбаясь. – Мой родной брат Александр никогда меня так не называл. Какое славное слово.

– Революционно-матросское, – поддел его Кандауров. – Тебе, потомственному князю, не должно нравится.

– А ты, потомок князей, не должен его говорить!

– Я, чтоб ты знал, бывший пионер, комсомолец. Впрочем, тот, кого мы ловим, тоже прошёл этот путь…Ну что, едем в Берн?

– Да, – согласился Берестов, – нужно в Берн. Правда, на эту неделю билет не продлевался, вряд ли стоит искать Константина на автовокзале. Хотя я непременно пошлю туда агента с фотографией: пусть смотрит. А мы с тобой сначала наведаемся в туристическую фирму.

– Неужели он оформил куда-то тур и укатил?

– Не переживай, – успокоил брат. – Даже если так, это произошло на днях, след горячий, наверняка известно – куда.

Фирма носила незамысловатое название «Вокруг света», уютно примостилась в деловом районе города, между зданиями банков. Директор, узнав чем именно интересуется комиссар полиции и представитель Интерпола, вызвал в свой кабинет оператора – молодую женщину.

– Госпожа Кауфман поможет вам разобраться с компьютерными документами.

Вместе они прошли в операционный зал, госпожа Кауфман села к компьютеру, лёгким движением поправила элегантные очки со слегка тонированными стёклами, ввела в систему поиска имя Герхарда Клаузера. На экране монитора, замелькали, сменяя друг друга, списки, таблички, женщина щёлкала кнопкой «мыши», набирала на клавиатуре текст… Викентий смотрел увлечённо: в его Управлении несколько лет назад тоже появились компьютеры, но они не шли в сравнение с оснащением этого операционного зала в маленькой швейцарской фирме…

– Вот ваш Герхард Клаузер, – сказала оператор, и стрелочка на экране замерла на нужном имени. – Данные внесены три дня назад.

– Всего три дня назад? – голос у Кандаурова дрогнул. – Он что, оформил куда-то путёвку?

– Нет, – госпожа Кауфман слегка пожала плечами. – Оформление путёвок у нас в другом файле. Здесь – абоненты почтовых ящиков.

– Значит, у него здесь почтовый ящик? Странно, что он его снимал на своё имя.

Винсент Берестов повернулся к Кандаурову, пояснил:

– Одна из услуг фирмы – предоставление почтовых ящиков. Однако это можно сделать и анонимно. Он так уверен в своей безопасности?

– Похоже, что уверен, и оттого беспечен.

Они говорили по-французски, и госпожа Кауфман, прислушивавшаяся к разговору, сказала, слегка пожав плечами:

– У господина Клаузера здесь нет почтового ящика. – Она кивнула на монитор. – У нас отмечено, что он интересовался: нет ли на его имя почты от некоего господина Эрве Блайза.

– А что, – быстро спросил Кандауров, – он уже получал почту от этого господина?

– Видимо, да. Господин Эрве Блайз резервирует у нас почтовый ящик.

– И вы его знаете? То есть, помните в лицо?

Женщина подняла спокойный взгляд на Кандаурова, слегка покачала головой:

– Нет, я его не помню. Во-первых, я не работаю непосредственно с клиентами, во-вторых, клиентов у нас много и мы не фиксируем, когда и как часто они пользуются своими ящиками.

– А абонентская плата откуда перечислялась? – спросил Берестов.

Госпожа Кауфман опять «перелистала» несколько таблиц на экране монитора, ответила:

– Господин Блайз расплачивался наличными. Последний раз два месяца назад.

– Удивительная вещь, – Винсент говорил, скорее обращаясь к Кандаурову, чем к оператору. – Зачем ему нужно было спрашивать работника фирмы, нет ли для него почты? Это и так ясно, если ящик пуст!

Женщина кивнула головой: ей это тоже было непонятно. Викентий улыбнулся, пояснил:

– Специфика местности, привычек и психологии. У нас абонентские ящики вещь редкая и не привычная. Чаще всего почта отправляется до востребования и получается лично, по предъявлению документа… И потом: парень, видно, никак не мог поверить, что его просто напросто бросили.

– А ты думаешь, его бросили?

– Очень похоже. Возможно, потому он и не уехал никуда, крутится здесь, ждёт…

– Вот и отлично! – Воскликнул Берестов. – Пусть ещё немного подождёт, до нашей встречи!

– Думаю, подождёт… Мне кажется, он сильно растерян: стал спрашивать о почте, назвал имя… Надо узнать об этом Эрве Блайзе.

– Это не трудно. Поехали в комиссариат, сразу и выясним.

Но сначала они поговорили с тем человеком, к которому обращался со своим вопросом Герхард Клаузер. Пожилой клерк выслушал их, внимательно склонив голову.

– Это было совсем недавно, я хорошо запомнил: молодой, высокий, приятная улыбка, волосы светлые…

Кандауров достал из специального футляра фотографию Константина Охлопина.

– Это он?

– Несомненно!

Служащий даже не взял фото в руки, настолько был уверен. И Викентий, несмотря на то, что тоже не сомневался, испытал настоящее облегчение. Итак, Константин Охлопин где-то рядом, совсем близко. Ощущение это казалось таким сильным, что когда братья шли через улицу к автостоянке, Кандауров скользил по сторонам быстрым ищущим взглядом. Поймав улыбку Берестова, кивнул:

– Ты знаешь, мне так и кажется, что могу увидеть его в любой момент, просто на улице!

– Очень может быть. Швейцария такая маленькая, не разминётесь!

Объехав площадь около стариного Кафедрального собора и выворачивая на улицу Марктгассе, Винсент продолжил:

– Шучу, конечно. Но правда и то, что мы теперь кое-что знаем о его маршрутах и интересах… Не хочешь ли прокатиться в Лозанну? Причём, не автобусом, как твой Константин, а из Женевы, катером по озеру. Красивейшее место!

– Хочу, конечно. Много слышал… А что, думаешь, мы сумеем разгадать, что Охлопина интересовало в этом городе?

– Попробуем. – Винсент пожал плечами. – Я думаю, не пешком же он по городу ходил.

– Он туда ездил неделю, подряд каждый день, – подхватил мысль брата Викентий. – Конечно, может быть ему очень понравилась Лозанна и он приезжал просто гулять здесь…

– Хочешь сказать: он летел сюда по поддельному паспорту, оставив вместо себя труп, чтобы осуществить мечту детства, погулять по Лозанне?

– Да уж, братишка, это надо быть большим мечтателем. Наш Константин не таков. А значит, в Лозанне он кого-то искал, ждал…

– А вдруг нашёл?

– Нет, – уверенно отмёл это предположение Кандауров. – Зачем бы он тогда приходил в турфирму за почтой? Никого он не дождался.

– Но мы всё же попробуем выяснить, что же тянуло его в Лозанну…

Через час в бернском комиссариате Кандаурову и Берестову сообщили, что господина Эрве Блайза среди швейцарских подданных нет. Братья переглянулись: итак, этот документ тоже оказался фальшивым. Особенно они не удивились. Обидно было только то, что «Эрве Блайза» в турфирме не помнили. Как сказал им главный менеджер фирмы: «Почтовый ящик господин Блайз резервирует давно, а приходил ли он и часто ли пользовался им, мы не знаем. Это право клиента, наши служащие их не контролируют…»

Небольшой комфортабельный теплоход, каким Кандауров и Берестов ехали в Лозанну, был одним из многих, снующих по озеру вдоль берегов Франции и Швейцарии. Они плыли по Леману – Берестов называл Женевское озеро так, как обычно его называют швейцарцы. Стоял прекрасный день, припекало солнце, воды озера казались такими же лазоревыми, как и небо. Но если от неба тянуло полуденным жаром, то от воды веяло прохладой. Братья сидели в шезлонгах у самых перил, смотрели на близкие горные холмы, где среди буйной зелени нет-нет, да и блестел из расщелин нетронутый снег, на проплывающие мимо, в основном по швейцарскому берегу, белые виллы в обрамлении цветущей растительности. Но говорили они не о красотах природы – продолжали разговор о своих семьях, о судьбах, и похожих, и разных. Тот самый разговор, который начали ещё у бабушки Екатерины Викентьевны и к которому постоянно возвращались, например накануне вечером, на квартире у Винсента.

Берестов с семьёй занимал двухъярусный этаж большого дома в центре старого города, недалеко от площади дю Бург де Фу. Викентий не сумел сосчитать всех комнат – семь или восемь, да ещё две просторные ванные, кухня, столовая… Жена Винсента, коренная швейцарка Этель, была обаятельной женщиной – с коротко стрижеными тёмными волнистыми волосами, такими же тёмными смешливыми глазами, стремительная в движениях. Всё, казалось, у неё кипело в руках: мгновенно сервировался стол, гудели кухонные комбайны и микроволновая печь, выдавая готовые блюда, всё так же ловко убиралось, мылось. Викентий сначала было решил, что она просто домохозяйка, но оказалось, что Этель довольно модный в Женеве дизайнер в крупной рекламной фирме. В доме у неё был кабинет с персональным компьютером, так что своим рабочим и свободным временем она располагала сама. Она понимала по-русски, но говорить могла лишь отдельные слова и фразы. Да и, как вскоре понял Викентий, не слишком интересовалась делами мужа и его родословной.

– Она вся в своей работе, ей этого хватает, – пояснил Винсент, нимало не озабоченный подобными отношениями. – Работа у неё творческая, а она человек увлечённый да ещё и очень ответственный…

Катрин, дочь Винсента, была очень похожа на мать. Только её тёмные волосы красиво обрамляли щёки и ложились на плечи. Гибкая пятнадцатилетняя девочка, очень жизнерадостная и приветливая, обрадовалась русскому родственнику. Она говорила по-русски, правда, как иностранка, да и то, как пояснил Винсент, это была исключительно заслуга бабушки Екатерины. «Ты – княжна Берестова, – сказала однажды та пятилетней девочке. – И со мной ты будешь разговаривать только по-русски». Когда же Катрин услыхала, что в России у неё есть кузина-ровестница, тёзка, и что у них обеих одинаковое родовое родимое пятно на левом плече, она от восторга захлопала в ладоши. Но, как и мать, девочка была постоянно занята своими делами: заканчивался семестр в колледже, готовился выпускной бал, шли тренировки в клубе, где она занималась верховой ездой, по вечерам её ожидали друзья… Прошедшие дни братья допоздна просиживали в кабинете у Винсента, служившем ещё и библиотекой, разговаривали. Оказалось, у каждого из них была такая интересная жизнь! И рассказывать, вспоминая, и слушать другого доставляло истинное удовольствие. Особенно когда речь заходила о работа – о самых разных случаях из розыскной практики.

– Мы теперь обогатимся опытом друг друга, – смеялся Берестов. – Нам надо наладить постоянную связь через Интернет.

– Увы, в нашем Управлении Интернета ещё нету, – срифмовал Кандауров.

– Наверняка скоро будет! А что, если наш женевский кантональный комиссариат возьмёт шефство над вашим харьковским управлением? Во всяком случае, я попробую поговорить об этом…

Показал Винсент и свои первые две повести о сыщике Петрусенко. Викентий прочёл их разом, просидев с вечера до поздней ночи. Ему понравилось: написанные по-французски, они всё-таки передавали колорит России начала двадцатого века, действия шли динамично, главный герой был обаятелен и остроумен. Он подсказал кузену кое-какие повороты событий и ещё раз подробно пересказал историю 38-го года: разоблачение банды Брыся, участие в этом Викентия Павловича Петрусенко и гибель своего деда, Дмитрия Кандаурова. За этими разговорами вновь зашла речь о разных судьбах их семей. Эту тему и продолжали они теперь, на палубе теплохода.

– Когда дед и бабушка уезжали из России, они испытывали и ненависть, и боль, и горечь… Много разных чувств вперемешку. Не только они, конечно, а все старые эмигранты. Знаешь, Вик, я их понимаю! Моя дочь уже не поймёт, но я хорошо понимаю… Но, во-первых, им казалось, что это ненадолго, что запад не потерпит коммунистического правительства, что скоро они вернутся.

– И заживут, как прежде!

– Не иронизируй. Кое-кто, верно, так и думал, но большинство понимало, что многое изменится. Однако время шло, и в умах наших стариков тоже происходили перемены, особенно после того, как Гитлер напал на Россию и был ею разбит.

– Гитлер был разбит Советским Союзом.

– Ты прав! В том то и дело, что в умах русских дворян, живущих и здесь, и во Франции, и в Бельгии, везде на западе, Советский Союз как-то незаметно трансформировался в Российскую империю. Ведь границы, по сути, остались те же, только Польша и Финляндия выпали.

– Зато теперь…

– Вот, вот! Наша эмигрантская среда далеко не в восторге от того, что произошло. Падение вашего режима мы приветствовали, и то, что торжествует демократия. А вот то, что распалась такая могучая страна, это плохо. Не могу представить, что наш Харьков никакого отношения к России не имеет! Я, когда свои повести писал, просто полюбил этот город.

Викентий смотрел на кузена, улыбаясь. Ветер с озера растрепал его густые волосы, глаза от солнечных бликов ещё больше посветлели, ворот лёгкой рубашки был распахнут… «Мы ровесники, а он кажется значительно моложе меня, – подумалось невольно. – Разные уровни жизни…»

Словно подслушав его мысли, Винсент сказал:

– Дед и бабушка с самого начала были в более выгодном положении, чем многие эмигранты. Родители деда – князь Роман и княгиня Елена, – постоянно жили во Франции, он и сам там родился. А всё их состоянии находилось как раз здесь, в женевском банке. Дед Всеволод просто вернулся домой. Они с бабушкой Катрин были ещё очень молоды, но могли жить обеспеченно, учиться – оба заканчивали Сорбону, – путешествовали. Быстро приспособились к современным условиям, выгодно вложили капитал в сельское хозяйство и промышленность… Любовь к России и ностальгия была и у них, и сохранилась до моего поколения, но никто в нашей семье не жалел, что уехал сюда – сначала во Франция, а потом в Швейцарию.

– Каждый из наших предков делал свой выбор сам. Мои тоже могли уехать, ты ведь знаешь. Моя бабушка росла в России – помнишь эту историю? – среди простых людей. Она осталась и потому, что так хотела, и потому, что остался мой дед. И, между прочим, они тоже никогда об этом не жалели.

– Но ведь им было очень трудно?

Викентий не удержался, с улыбкой обнял кузена за плечи:

– С чего ты взял, дорогой, что трудности были так велики? А я вот знаю, что они считали себя людьми счастливыми, вот только что дед слишком рано погиб… А трудности – они ведь с ними справлялись. У твоих тоже наверняка хватало проблем? Каждому по их силам.

– Смотри-ка! – Винсент, обрывая разговор, указал на проступившие вдруг, словно из тумана, красные крыши высоких зданий, купола церквей: всё это на большом зелёном холме, очень живописно. – Это уже Лозанна.

Когда они вышли на пристань, Берестов сразу уверенно заявил:

– Раз этот молодчик ездил сюда почти две недели подряд, вряд ли он разгуливал по городу пешком. Конечно, если кого-то поджидал, то возможно. А если что-то искал?

– Брал на прокат автомобиль?

– Почти уверен. Подожди немного…

Винсент отошел к стойке информатора, переговорил с сидящим там человеком. Вернулся довольный:

– Автовокзал здесь совсем недалеко, и там рядом есть прокат автомобилей. Если наш Клаузер искал машину, скорее всего взял ей там. Пошли!

Хозяина проката они нашли в большом ангаре, который был и гаражом для автомобилей, и мастерской для их ремонта. Плотный лысеющий человек о чём-то спорил с парнем в спецовке. Увидев, что к нему посетители, махнул рукой и отошел.

– Для этих молодых авторитетов не существует, даже если ты хозяин, а он твой работник, – пожаловался. – Я ведь сам начинал с ремонта машин, подсказываю ему, как лучше балансировку наладить, а он мне: «У меня свой метод, не мешайте!» Ноу-хау, видите ли!..

Он провёл их в свой офис, тут же, в гараже, выслушал вопрос: не пользовался ли его машинами некий Герхард Клаузер – в ближайшую неделю-две?

Кандауров показал и фото Кости Охлопина.

– Именно две недели назад, – хозяин энергично закивал головой. – Такой милый молодой человек… Или я ошибаюсь, раз полиция им интересуется? Да-да, я обратил внимание: у него был лёгкий акцент, я так и не понял какой… Брал у меня машину несколько раз, платил наличными. Неужели фальшивыми?

– Нет, он не фальшивомонетчик, – успокоил его Берестов. – Вот вы вспомнили об акценте… Может быть, ещё что-то показалось необычным? Он ни о чём не расспрашивал вас?

– Точно! В первый же раз, как он появился, спросил меня, не знаю ли я, где расположена вилла какого-то господина!

– Какого? Он назвал?

– Назвал. Да ещё так, словно это знаменитость и все должны его знать!

– Какое имя он назвал? – неторопливо оборвал его Кандауров.

– Да я и не помню… Оно же мне неизвестно.

Увидев разочарования на лицах собеседников, хозяин всё же задумался, потирая лоб. Во время всего разговора он постоянно посматривал через стеклянную стену офиса в зал, на молодого ремонтника. А тут подскочил, распахнул двери, закричал сердито:

– Руди! Что же ты делаешь, балбес!

Вдруг замер на несколько секунд, а потом хлопнул себя по лбу:

– Точно! Этот парень, которого вы ищите, спрашивал господина Рудольфа… Портера. Да, Портера, теперь я вспомнил. Не знаю, может, он конечно и знаменитый человек, только я о таком не слыхал.

– А я слыхал! – Берестов залихватски щёлкнул пальцами. – O sancta simplicitas! Кто же ищет таких людей под их настоящими именами?

– Ну, «святой простотой» Константина Охлопина назвать трудно, – возразил брату Кандауров. – Скорее, он просто не знал, что этого Рудольфа Портера разыскивает не только он… Я правильно понял: это имя хорошо известно полиции?

– Я бы даже сказал, что Руди Портер личность легендарная. У него много имён, но это как раз настоящее. Международный мошенник.

– Крупные дела проворачивает?

– Разные. Бывали у него и большие афёры, например лет двенадцать назад, причём именно здесь, в Швейцарии. Он служил в то время финансовым секретарём у одного очень богатого человека из Америки. В основном тот занимался электронным бизнесом, были у него капиталовложения в нефть, никель, ну и, конечно, – удачные спекуляции на бирже. Портер – имя у него тогда было другое, – втёрся к старику в доверие через какую-то юридическую фирму, и вёл дела в Швейцарии, поскольку у его хозяина были большие капиталы в здешних банках. Чтобы долго не рассказывать: Портер продавал акции своего благодетеля и на эти деньги скупал акции других компаний. Нюх на подобные операции у него был отменный, и он уже сколотил себе неплохое состояние. Но тут погорел: купил акции серебряных рудников в Эквадоре – предполагалось, что они в скором времени поднимутся в цене раз в десять! Оказалось – пустышка, полный блеф, серебра там не было! Кто знает, может быть и это Портеру сошло бы с рук, да хозяин как раз перевёл свои дела в другую юридическую фирму, там устроили полную ревизию финансов, обнаружили недостающие акции нескольких крупных компаний. Выяснилось, что они проданы, а подпись владельца подделана. Кстати, это было единственное дело, за которое Портер отсидел два года в швейцарской тюрьме, а банковские счета его были арестованы.

– Что, больше ни разу не попадался?

– Попадался, и не раз. Но с доказательствами было всегда трудно, человек он умный, изворотливый. Фиктивные фирмы оформлял на подставных лиц, брал кредиты, заключал сделки, тоже брал под них авансы и исчезал бесследно. Отвечали другие люди, считающиеся руководителями, причём выяснялось, что они о нём, истинном организаторе, почти ничего и не знали.

– Великий комбинатор, – усмехнулся Кандауров. – Контора «Рога и копыта». – И, видя, что кузен его не понял, пояснил. – Это есть такая советсткая дилогия: «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». Надо, чтобы ты почитал, получишь огромное удовольствие… Так что, этот Рудольф Портер не только у вас в Швейцарии дела проворачивает?

– Своей родной Америкой не пренебрегает, но Европу, похоже, больше любит. К тому же, не брезгует ничем, даже самыми мелкими махинациями. Поддельные страховки, шантаж, провокации – тут он виртуоз. Становился чуть ли не доверенным лицом какого-нибудь богатого человека, узнавал о нём что-то нелицеприятное…

– А этого всегда хватало, – вставил Кандауров.

– Верно! Сам же Портер человек обаятельный, умный, вызывающий доверие. И вообще, интересный мужчина. Этим тоже пользовался умело. Был случай: соблазнил жену своего «друга»-банкира, снимки интимные сделал, сам исчез с горизонта, и от имени некоего «анонима» шантажировал мужа. Тому позорный скандал был ни к чему, так что раскошеливался… Думаю, подобное он практиковал не раз. А, бывало, сам же предлагал человеку очень выгодное дело, но в обход закона, помогал ему, а потом – опять шантаж…

– И что же, у него в самом деле здесь, в Лозанне, есть вилла? – удивился Викентий.

Берестов покачал головой:

– Нет, нет, это явно очередной блеф. Руди Портер время от времени арендует какие-то помещения, но не надолго. Скорее всего, твоего Константина ввели в заблуждение. Но это поразительно, если он связан с Портером! Это что же, наш пострел и до России добрался?

– До Украины, – уточнил Кандауров. – А не думаешь ли ты, что Эрве Блайз и Рудольф Портер – одно лицо?

– Как знать! Мы с тобой сейчас зайдём в здешний комиссариат: а вдруг и правда Руди Портер в Лозанне или, во всяком случае, был здесь недавно? Пусть посмотрят среди арендаторов недвижимости. А потом – экскурсия по окрестностям!

Лозанна, прогретая солнцем, заполненная нарядной публикой, туристами, с аккуратными небольшими домами на извилистых улицах, с близкой горной панорамой и зелёными скверами напомнила Викентию небольшие города Крыма. Это ощущение похожести стало сильнее, когда братья миновали центр и очутились в предместье. Мимо каменных стен и кованых оград частных садов они вышли к предгорью. Здесь начинался лес, густой орешник пересекали множество тропинок… Викентий вспомнил, как ходил пешком из посёлка Планерское под Феодосией в Новый Свет – через очень похожий лес по горным склонам. В Крыму, правда, не было такого количества красивых вилл, большей частью современных, но попадались и старинный. Были прекрасные дворцы – Ливадийский, Воронцовский, – или обширные пансионаты, но это совсем другое…

Пообедали они в ресторане самообслуживания. Викентию очень понравилось: он слышал, что в Москве открылся ресторан европейского типа под названием «Макдональдс», и теперь подумал, что, наверное, он похож на этот швейцарский ресторан. Людей много, но очереди нет: за длинным прилавком, мгновенно поворачиваясь, продавцы в красивой униформе ловко выхватывают из шкафчиков готовые горячие блюда, и люди тут же отходят к столам с подносами. Публика самая разная – туристы, студенты, деловые люди, семьи с детьми. Еда вкусная, приличный выбор, цена около 20 франков. Викентию показалось, что дороговато, но ведь он мерил по своим меркам, здешний же народ, похоже, это не смущало – ресторан был полон.

Когда возвращались на пристань, Кандауров решил ещё раз заглянуть к хозяину проката автомобилей. Спросил:

– Когда ваш клиент возвращает машину, вы ведь её осматриваете, прежде чем принять?

– Да, почти всегда.

– А у господина Клаузера кто обычно принимал машину?

– Да вот он, – кивнул хозяин в сторону молодого рабочего. – Руди…

Молодой человек хорошо помнил «Клаузера». Кандаурова интересовал последний день, когда Константин брал машину. А точнее – как он её сдавал.

– Не помните, какое у него было настроение? Он ведь больше у вас не появлялся, может быть, что-то сказал напоследок?

Руди помнил всё хорошо.

– Мы с ним не первый раз общались, вроде знакомыми себя чувствовали. Болтали так, по мелочи: какая марка машины лучше, какой город красивый… Я спросил его: «Что, завтра эту же машину вам подготовить?» А он ответил: «Нет, больше не приеду». Я, конечно, понял, что он не нашёл того, кого искал. Расспрашивать не стал, не моё это дело. А он махнул рукой и сказал какое-то непонятное слово, иностранное. Расстроенный был. Так и ушёл…

Когда братья спускались по узкой улочке к пристани, Берестов сказал уверенно:

– Выругался по-русски! Понял, что его надули, использовали и бросили, вот и выругался в сердцах, не удержался.

– Похоже, – согласился Кандауров.

В женевском комиссариате их ожидала новость, правда, не слишком многообещающая. Счёт в банке Майами был ликвидирован около месяца назад, сразу после поступления на него крупной суммы. Владелец счёта предпочёл анонимность, пользовался условным кодовым именем. Однако федеральная служба расследования США и Интерпол обещали в ближайшее время попытаться установить истинное лицо обладателя счёта.

Глава 34

Миловзоров сыну соврал: многие годы он ничего не знал о Косте и совершенно им не интересовался. В редкие моменты, когда он вспоминал, что где-то там, в другой жизни, у него есть сын, Эдуард спокойно находил оправдание своему равнодушию. То, что осталось за океаном, в стране, строящей коммунизм, теперь его никак не касается. Это прошлое, которое не вернётся. Так зачем думать, вспоминать, забивать себе голову! Здесь на него навалилось столько забот, нужно было легализироваться, приспособиться, для начала хотя бы выжить! А потом найти способы разбогатеть, иначе весь его фантастический побег терял смысл. А Эдуард верил, что судьба не случайно предоставила ему невероятную возможность оказаться в Америке – в месте, где человеку с его способностями есть простор для деятельности.

Туристическая путёвка предоставляла ему право три месяца жить и ездить по Соединённым Штатам. Однако Эдуард не собирался так долго жить по документам Бетанкоутра. Он уже боялся: а вдруг, несмотря на все его расчёты, гагринская милиция быстро найдёт труп испанца и опознает его? Или у Бетанкоутра всё же окажутся заботливые родственники, или его швейцарские компаньоны начнут его разыскивать? Он отлично понимал, как легко проследить его воздушный маршрут.

Мысль о том, чтобы влиться в русскую эмиграцию, Эдуард отбросил сразу. Как раз там его и станут, если что, искать в первую очередь! Зачем ему это, если у него в «колоде» – два иностранных языка: довольно беглый немецкий и совершенно свободный испанский. Кому не известно, как много в Штатах испаноговорящего народа! Вот он и станет одним из них, но только на время. Будет усиленно учить английский – языки ему даются очень легко! – и со временем станет полноценным американцем… Так, в конце концов, и произошло, но как тяжело пришлось карабкаться ему к этой цели!

Начал Эдуард, конечно же, с казино – игра была его стихией и предвещала удачу. Он, Жонглёр, был уверен: за карточным столом он не пропадёт – ни в захолустных украинских Черновцах, ни в столичной Москве, ни в захолустном Ламонте, штат Вайоминг, ни в роскошном Лас-Вегасе. Он подтвердил свой статус блистательного карточного шулера и катранщика, когда проделал первый рейд по казино Нью-Йорка. Его капитал легко увеличился, а главное – не нужно было эти деньги прятать, скрывать. Он снял прекрасный номер в респектабельном отеле, взял напрокат последнюю модель «Форда». У него словно крылья выросли за спиной: он понял, что в этой великолепной свободной Америке он поднимется к самым высотам богатства и комфорта гораздо быстрее и легче, чем представлялось. Бог мой, а ведь именно этого всегда так жаждала душа артиста Миловзорова – богатства и комфорта, без которых истиный аристократ не может жить!

Первый тревожный звоночек прозвенел очень скоро. В одном ночном клубе Манхэттена, куда Эдуард пришёл впервые, он почти сразу заметил, что его «пасут». Уловил, как быстро переглянулись двое крепких ребят, сидящих за разными столиками, как откуда-то появился ещё третий, и все они, словно невзначай, подтянулись поближе к нему. Жонглёр ничем не выдал себя: присел на несколько минут у стойки, выпил разбавленный виски, неторопясь прошёл в игорный зал, но ту часть, где играли в карты, миновал, остановился у рулетки. Всем казалось, что элегантный молодой человек увлечённо следит за бегом шарика и движениями крупье. На самом же деле Эдуард ничего этого не видел – только тех троих, неотступно следующих за ним. Вот они перебросились быстрыми фразами и один нырнул в сторону, исчез. «Пора уходить!» – понял Эдик. Ленивым движением он взял бокал с подноса официанта, вальяжно прошёл на веранду, спустился в маленький огороженный сквер, и через мгновением, махом перескочив ограду, скрылся в переулках. Он рискнул вернуться в свой отель, очень надеясь на то, что люди, давшие команду следить за ним, ещё не настолько заинтересовались удачливым игроком, чтобы выслеживать его жильё. Но совершенно ясно было одно: Нью-Йорк нужно покидать, здесь ему развернуться больше не дадут. Что ж, Эдик не очень огорчился. Впереди его ждал блистательный Лас-Вегас, недостижимая прежде мечта. Там, где вся жизнь – рулетка и ломберный стол, для каждого есть возможность проявить себя! Там – и настоящее богатство, и возможность приобрести другие документы. Вперёд, на дикий Запад!

Но звоночек уже прозвенел, а Жонглёр, хоть и услышал его, но по-настоящему не понял предупреждения. Да и как было понять, ведь в той стране, которую он оставил, всё было по-другому – даже среди жуликов, шулеров и воровских авторитетов… В Лас-Вегасе его уже ждали. В тех структурах, которые контролировали игорный бизнес, отрабатывали свой хлеб люди очень неглупые, хорошие специалисты. Они уже высчитали, откуда мог взяться дилетант-самородок и куда в первую очередь он направится. Эдуард не любит вспоминать, каким образом ему дали понять, что здесь у него нет права работать на себя. Что ж, он был сообразительным малым, прекрасно знал, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Вот только что по-настоящему поразило его: в свободной Америке не было свободы в самой, казалось бы, независимой сфере предпринимательства! Причём, давление шло не со стороны государства – в самих криминальных кругах существовала такая жестокая организация и система подавления личности, что в пору было позавидовать любому тоталитарному режиму!

Эдику не пришлось выбирать – такой возможности ему не дали. Просто заставили работать в «корпорации», как раба на плантации. Такая же полная невозможность плюнуть и уйти, распоряжаться своим временем и своим талантом. Было, правда, приятное отличие: приличное жильё, стабильные три процента от выигрыша. Скоро боссы корпорации поняли, какой игрок оказался в их сетях. «Чико» – так теперь называли Эдика, – стал пользоваться особым расположением: переселился в роскошный номер отеля, принадлежащего корпорации, получил в личное пользование машину, правда с личным шофёром-охранником, появилось больше времени на отдых и развлечения. Он понял: его берегут, как курицу, приносящую золотые яйца. Чаще стали поступать определённые заказы: ему указывали на людей, с которыми он должен был играть, и не только в казино, но и на выездах.

Был для него один существенный плюс в этой ситуации – ему без труда выправили подлинные документы коренного уроженца Соединённых Штатов, правда, опять-таки латиноамериканского происхождения. Но тут поделать ничего нельзя было: английским он всё ещё не владел. К тому же, его новые «друзья» и в самом деле принимали Эдуарда за испанца. Истинное своё происхождение – единственное, что ему удалось скрыть.

На какое-то время Охлопин смирился, работал на корпорацию, жил и даже наслаждался жизнью. Он усиленно учил английский язык – не на курсах каких-нибудь, а из ежедневного общения с людьми, из телевизионных передач, шоу, фильмов. В своих способностях он не заблуждался: вскоре уже свободно говорил, причём владел и диалектом северян, и западным сленгом, и говорком выходцев из южных штатов. Однако о своих успехах не распространялся.

Через некоторое время плотный контроль, установленный за ним по приказу боссов, ослаб. Эдику было смешно понимать, что руководители корпорации считают себя его благодетелями и думают, что он предан им душой и телом. Что ж, Миловзоров всегда был отличным артистом! Но был он и остался большим индивидуалистом, только об этом никто не знал, кроме него самого. И однажды он просто исчез из Лас-Вегаса – бесследно!

Чёрт возьми, какая огромная страна Америка, сколько разного народа со всего мира крутится здесь! Но в больших городах каждый квартал поделен между «корпорациями», «семьями», «командами», а в каком-нибудь захолустном Гринфилде в степях Дакоты, где жителей и тысячи человек не наберётся, шериф тут же узнаёт, что появился кто-то новенький и является удостоверить твою личность… Так прижало Жонглёра, который к тому времени имел уже документы с именем, звучащим на английский манер, что он подумал: «Если на криминальном бизнесе тут не дают разбогатеть, может, заняться честным трудом?» Самому было смешно, но мысль, как заноза, впивалась всё глубже. А вдруг всё врали родные советские газеты, вдруг Америка и правда «страна равных возможностей»?

Не занимался Эдуард фермерством, не был уборщиком и посудомойкой и не заправлял машины. До такой черновой работы всё же он не опустился. В цирке тоже не выступал, хотя не раз был соблазн организовать своё иллюзион-шоу. Но осторожность всегда оказывалась сильнее: ведь если его ищет Интерпол, то в первую очередь – среди циркачей. Но всё же несколько лет он честно пытался быть добропорядочным американцем. Агент по продаже недвижимости, владелец частной рекламной компании, репортёр городской газеты, биржевой брокер, бригадир строительной бригады, посредник в коммерческих делах… Всё у него получалось, но… Иногда он попадал в кризисные ситуации, а иногда ему просто становилось скучно. Дольше всего, почти шесть лет, он жил в калифорнийском городе Сан-Диего. Он тогда женился… Охлопин не сказал Косте, что у того в Штатах есть брат и сестричка. Зачем, если он и сам почти уже забыл этих детей, не знает, что с ними, как они живут… Но тогда сыну было пять, девочке два годика.

У них был небольшой двухэтажный особнячок в стиле испанской архитектуры – как и большинство домов этого района. Его окружали лавры, каскады бугенвиллей, резные мелалевкасы, пара деревьев калифорнийского перца и один высокий жакаранд, весь лиловый в период цветения. Окна его глядели прямо на побережье, на приморский бульвар. Вечерами, когда дети уже спали а жена сидела у телевизора или за книгой, Эдуард любил в одиночестве гулять по почти безлюдному променаду. Он хорошо помнил свою последнюю прогулку. Хотя он жил в Калифорнии уже несколько лет, с трудом воспринимал прохладную пасмурную погоду, как январскую, когда не всегда нужно было надевать даже свитер… В тот вечер было сыро, блестел мокрый асфальт в свете уличных фонарей, над океаном висел клочковатый туман. Время от времени он разрывался, и тогда Эдуард видел отражение огней на воде. Приближался прилив, ветер рябил воду, и огненные дорожки то извивались, то рассыпались на яркие брызги. Было сыро, промозгло, ветер швырял на мостовую оторванные листья эвкалиптов и пальмовые ветви, они оставались лежать, прилипшие, такие же влажные. В застёгнутом наглухо плаще он дошёл до частных доков, где стояли яхты, тоже качающиеся и скрипящие от ветра. Он стоял у парапета и курил, когда низкие облака на минуту разошлись и луна серебряным светом пролилась на стройные силуэты яхт. Они проступили перед ним, как несбывшаяся мечта, и сердце у Эдуарда замерло. Но уже через мгновение его мозг затопила ярость, он отшвырнул сигарету и быстро пошёл обратно.

Он, наконец, позволил самому себе признать то, что понял уже какое-то время назад. То, чего он добился честным трудом – такой жалкий мизер, до которого картёжный ас Жонглёр никогда не опускался! «Баста, диаболо! Баста!» – почти кричал он мысленно в такт своим резким шагам… Он женился на Миленте потому, что она была дочерью старика Хогэна – владельца процветающей юридической фирмы. Сам он к тому времени уже год работал в этой фирме. Он сумел приобрести хорошие документы о юридическом образовании, а опыта общения и с криминальным миром, и с законом ему было не занимать. Оказалось, этого здесь, в Америке, вполне достаточно, да плюс артистизм, острый ум и умение «держать равновесие». Эдуард, которого тогда звали Алан Басснер, быстро стал одним из помощников мистера Хогэна. Милли, дочь старика, занималась дизайном одежды, была приятной молодой женщиной без комплексов. У неё была пара любовников, метящих в мужья, но Эдуард легко оттеснил их. Старик Хогэн был сильно болен, Милента – его единственная дочь. Охлопин не сомневался – именно она станет очень скоро владелицей фирмы, а значит и он, её муж… Но после смерти Хогэна выяснилось, что фирма давно фактически куплена двумя членами совета директоров, просто это не афишировалось – щадилось самолюбие Хогэна. Алан Басснер остался работать на своём месте, новые хозяева его также ценили. Но и только…

Охлопин уехал из Сан-Диего, очередной раз сменил имя и стал заниматься тем, на чём мог бы сколотить капитал. На языке закона это называлось «мошенничество в особо крупных размерах», но это было именно то, к чему Эдуард имел настоящий талант. А зарывать талант в землю – грех! Он уже понял, что в Америке быть мошенником и не трудно, и прибыльно. Главное – не лезть в тот бизнес, который даёт сверхприбыль и жёстко контролируется корпорациями: наркотики, проституция, игры. Он и не лез. Брал кредиты в банках под фиктивные предприятия, заключал фиктивные сделки с фирмами-производителями и фирмами-реализаторами, брал, опять же, деньги для расплаты и исчезал бесследно – у него имелось несколько комплектов документов на разные имена. Бывало, он на некоторое время задерживался на одном месте, открывал какую-нибудь страховую компанию, становился знатным горожанином, входил в аристократические круги. Жил, наслаждаясь роскошной и спокойной жизнью, но как только доходило дело до крупной страховой выплаты – исчезал со всеми средствами фирмы. Эдуард, конечно же, не собирался всю жизнь провести в бегах, переездах, смене имён. У него были анонимные счета в двух банках, на Таиланде и в Швейцарии, и капиталы там медленно, но верно росли. Особенно хорошо пошли дела три года назад, когда Эдуард стал работать вместе с Рудольфом Портером. Это тоже был волк-одиночка, из самых матёрых. Но менялось время, и одному работать становилось трудно, опасно. Руди потребовался компаньон, и он сам нашёл Эдуарда – оказывается, какое-то время отслеживал его бурную деятельность. Позвонил, открыто назвал себя и предложил встретиться. Конечно же, Охлопин слышал о знаменитом Руди Портере…

Они идеально подошли друг другу и, несмотря на профессиональную подозрительность каждого, даже подружились. Однажды Эдик шутя сказал, что они – такая же пара, как Джефф Питерс и Энди Таккер. Руди удивлённо поднял бровь: эти имена ему были незнакомы. Эдуард усмехнулся про себя: он уже давно понял, что большинство американцев не знают своей литературы, своих знаменитых на весь мир писателей. Он объяснил, что это – герои рассказов писателя О.Генри. А через несколько дней Руди назвал его «благородным жуликом Энди Таккером». Значит, понял Эдик, – достал и прочёл книгу. Да, Портер был самолюбив, не терпел, когда кто-то знал больше него. И сразу же распределил роли: себе – Джеффа Питерса, компаньону – Энди Таккера. Что ж, это справедливо, ведь в их тандеме Портер играл главную роль.

Они провернули вместе несколько отличных комбинаций. Например, открыли в Интернете фирму, торгующую акциями. От других подобных её отличало то, что торговала она акциями никогда не существующих компаний. И что же? Уйма американцев, доверчивых, как детей, покупали эти акции, переводили деньги на счёт фирмы. А год назад в венском экономическом вестнике Охлопин увидел фото своего шурина Вадима Баркова.

– Я так и знал! – воскликнул он, показывая газету Руди. – Этот не пропадёт, непременно пробьется наверх!

В заметке говорилось о том, что господин Барков, глава крупного и наиболее стабильного банка новой страны Украины, приехал в Австрию с правительственной делегацией решать вопросы экономические и финансовые.

– Думаю, мой Константин у него работает, и не на последних ролях. – Эдуард щёлкнул пальцем по фотографии. – Вадим своих родственников просто обожал, вряд ли и теперь изменился.

Портер внимательно просмотрел газету, потом поднял пытливый взгляд на своего компаньона. Он и раньше догадывался, что тот – выходец из Восточной Европы, а теперь, по нескольким фразам, понял основную суть.

– Значит, твой сын, скорее всего, работает с этим банкиром? – протянул он. – Очень интересно…

Буквально через несколько дней он уже точно знал, что банк «Премьер» из украинского города Харькова тесно связан с венской фирмой «Гретельбаум». У Портера были свои агентурные каналы, о которых Эдуард не знал. Он только восхитился, насколько быстро и точно Руди получил информацию.

– Эта «Гретельбаум» мощные средства имеет и серьёзные операции проворачивает, причём не одна, а как раз с банком «Премьер». Если твой сын и правда там не на последних ролях, было бы неплохо с ним встретиться.

Буквально на следующий день Эдуард выехал из Италии, где они с Портером обитали последнее время, в Австрию. В Вене он быстро свёл знакомство с один из служащих фирмы «Гретельбаум», посидев с ним вечер в баре, за бокалом мартини, и расставшись уже друзьями. Через несколько встреч Охлопин уже знал: его новый «друг» едет на Украину с двумя другими служащими фирмы. Будут у них дела и с банком «Премьер»… Они встретились сразу по возвращении, и вот тогда Эдуард узнал: Константин Охлопин – один из первых помощников президента банка Баркова. Узнал и ещё одну вещь: осенью представитель банка «Премьер» будет в Вене: нужно заключить несколько деловых соглашений. И, скорее всего, это будет молодой помощник президента.

Компаньоны перебрались в Австрию. Портер снял небольшую виллу в горной части Инсбрука – ему не стоило часто мелькать в столице. А Эдуард поселился в квартале, близком от офиса фирмы «Гретельбаум». Он часто встречался со своим «другом» из этой фирмы и, когда подошло время, точно знал дату приезда Константина.

Встреча с сыном тронула его по-настоящему. Костя оказался очень похожим на него внешне. Но характером – Эдуард это сразу определил, – более мягок и доверчив. Как ни хорохорился в начале встречи, ни пытался обижаться, очень скоро уже смотрел на отца восхищёнными глазами, ловил каждое слово. Что ж, Миловзоров пустил в ход всё своё обаяние и умение очаровывать. Во-первых, ему и в самом деле хотелось расположить к себе сына, ведь и у самого появились к этому парню чувства, напоминающие нежность. Многое вспомнилось из прошлого, пробудило приятную грусть… Во-вторых, для дела нужно было, чтобы Костя влюбился в отца, полностью ему поверил. А ещё – чтобы восхитился открывшейся перспективой. Ведь там, в своей новой Украине, он жил не просто обеспечено. Нужно было, чтобы он согласился: богатство, свобода и власть – это совсем иное, чем то, что он имеет. Для этого и понадобилась сказочка об алмазных копях и острове-государстве всемогущего Рудольфа Портера.

Цифра – один миллион долларов, – которую Охлопин назвал Косте, была, конечно, не велика. Они с Портером предполагали, что из банкира Баркова можно выжать значительно больше. Но нельзя было сразу же испугать Константина и разозлить Вадима. Эдуард, хоть и прошло больше двадцати лет, помнил характер брата своей бывшей жены: играя на родственных чувствах, Барковым можно было манипулировать. Но если Вадим разозлится по-настоящему… Нет, начать нужно было с приемлемой суммы, а уж потом раскручивать дальше. Идея предложить Константину самому разработать всё дело и организовать шантаж принадлежала Эдуарду. Руди согласился: конечно, молодому человеку, ближайшему помощнику банкира, лучше знать, как и за что зацепить своего босса. И когда от Константина поступила весточка: план заработал, деньги скоро пойдут, – Портер искренне поздравил своего компаньона:

– Способный у тебя сынок, очень остроумно всё придумал! Признаюсь, не каждому пришло бы в голову воспользоваться такой ситуацией – смертью родственников… Если всё получится, как задумали, возьмём парня к себе.

До этого они оба не были уверены, станут ли брать Константина в свою компанию, хотя Эдуард и обещал это сыну.

Пришла на счёт первая четверть миллиона, но они с Руди не успели даже обрадоваться. Тут же следом на обусловленном электронном адресе появилась паническая записка от Кости: «Огромные осложнения! Если не смогу обернуть в свою пользу, придётся уезжать».

Компаньоны тут же стали просматривать сайты украинской интернетовской периодики, и сразу поняли, в чём дело: о загадочной смерти на Гавайях жены банкира Баркова писали почти все – как можно было пропустить такую сенсацию!

– Похоже, твой сынишка постарался, – тут же предположил Руди. – Он ведь хвастался тебе, что ходит у своей тётки в любовницах?

– Даже если так, эту смерть можно обыграть, как и предыдущие! Именно в свою пользу!

– Не всё так просто… – У Портера глаза были холодными, он словно уже просчитывал их дальнейшие действия. – Деньги ведь были перечислены, так что эта смерть нелогична… А ты говорил, твой шурин страшен в гневе… И потом, Константин мог наследить.

Они не стали мешкать: счёт в Майами ликвидировали, предварительно перебросив деньги частично на счёт Портера, частично Эдуарду. Из Швейцарии уехали в Америку. Были, правда, планы «освоить» бывшие социалистические страны. Там, где идёт ломка всех жизненных устоев и ценностей, где, вырвавшись из клетки крепких законов на простор беззакония, бушует дикая демократия, – о, там есть возможность очень быстро нажить такое состояние, которое и не снилось! Но Портер и Охлопин уже столкнулись с людьми, нажившими эти состояния. Это были выходцы из тех самых стран – новая генерация дельцов, для которых устилать перед собой дорогу трупами было плёвое дело. Куда им, «благородным жуликам», тягаться с такими! Многолетний опыт научил компаньонов уступать дорогу, уходить в сторону перед теми, у кого физиологические реакции работают быстрее, чем мысль. Они были осторожными старыми лисами, умели вовремя поостеречься. Пусть уж их полем деятельности останется консервативная Западная Европа и шумная, но по-детски наивная Америка…

Решено было проследить судьбу Константина. Если тому удасться удержаться около Баркова, отвести от себя все подозрения, что ж – через небольшое время они установят с ним связь. Если же ему придётся бежать за границу, при такой ситуации возможны два варианта. Первый: Константина будут искать и найдут. И тогда, конечно, узнают о них. Правда, их роль в организации всей комбинации доказать будет трудно: счёта уже нет, денег тоже, а кроме этого – одни только разговоры. Это не доказательства. Вот только документ фальшивый, что Эдуард выправил сыну, но это так, мелочь. Но даже эту мелочь инкриминировать будет некому: компаньоны исчезли, растворились, не оставив следа… Второй вариант может быть такой: Костя тоже исчезает за границей бесследно. Что ж, вполне возможно. Парень он ушлый, толковый, прежде чем бежать непременно продумает пути отхода, да и документ у него хороший. А если так, то и здесь, за границей, сумеет сам о себе позаботиться. В конце концов, ему, Эдуарду Охлопину, было столько же лет, когда он оказался тут же, в Швейцарии, в очень похожей ситуации. И ему не на кого было надеяться, никто ему не помогал. Ничего, выжил, выкарабкался! Пусть и Костя выкарабкивается сам. Во всяком случае, никаких угрызений совести Охлопин не испытывал.

Глава 35

«Очевидное – невероятное!». Эта фраза вот уже несколько дней крутилась у Кости в уме, он даже стал напевать её на бравый мотивчик. Бравада была наигранная, а фраза не имела никакого отношения ни к телевидению, ни к науке вообще. Невероятным казалось то, что отец и его дружок Руди Портер могут бросить его, Костю, на произвол судьбы. Но это же самое всё более и более становилось для него очевидным. Он был не дурак: подозрение о подобном закралось в сознание очень быстро, в первые же дни. Уже тогда, когда их общий почтовый ящык оказался несколько раз пустым, а электронный адрес в сети Интернет недействительным.

Тогда, сразу, он и решил остановиться в том маленьком пансионе – на берегу Ааре, за комплексом музеев. Хоть и близко от исторического и делового центра Берна, но как бы в стороне. Приличный пансион, недорогой и без официальных формальностей. Он назвался «Отто Миллер», так его и записали, не попросив предъявить документы. Это его устраивало. Хотя Костя нисколько не сомневался в верности своего швейцарского паспорта – тот дважды прошёл серьезную проверку, – но отсутствие сведений от отца встревожило, он решил лишний раз не «высвечивать» своё новое имя. И потом: наличных денег у него было достаточно, но лишь при условии, что скоро он войдёт в контакт с отцом и Рудольфом Портером. Однако дни шли, Костя регулярно наведывался в фирму «Вокруг света», и молчание отца уже не просто тревожило. Неужели Эдуард Охлопин вновь, как двадцать лет назад, исчез навсегда?

Но Костя не хотел верить! Нет, ни за что! Ведь это же его отец! Молодой человек вспоминал их встречи, прогулки, поездки, долгие разговоры, взгляд отца, в котором была нескрываемая любовь, его ласковый голос… Это всё ведь было настоящим, и он сам полюбил отца. Верил ему безоговорочно, и для того, чтоб навсегда оказаться рядом, пошёл на всё! На преступления, на убийства!

День ото дня тревога и растерянность его росли. Он уже не мог просто ждать, чувствовал – нужны какие-то действия. Уже совсем было решил поехать в Австрию, в Инсбрук, на виллу Руди Портера, это ведь совсем не далеко. Но тут вовремя вспомнил, как тогда, когда он был на той вилле с отцом, тот обмолвился: Руди, мол, в Инсбруке бывает осень и зимой, а летом переезжает в своё поместье в Лозанну. Это же тут, совсем рядом! Отец, правда, предупреждал, что посторонним вход туда, в деловой центр всемогущего Портера, закрыт. Но это ерунда! Во-первых, он, Костя, в безвыходном положении. А во-вторых, уж он-то сумеет проникнуть куда угодно! Да и не станет Портер, узнав его, закрывать перед ним двери. Ведь мало ли что могло случиться с отцом…

Костя хорошо помнил описание отца: вилла Портера – белокаменный дворец, территория – целое поместье, обнесённое двухметровой каменной стеной, на берегу Женевского озера. Конечно же, там, в Лозанне, любой укажет дорогу к нему, найти будет проще простого! Вот только окажется ли сам Руди Портер там? А вдруг он сейчас на своём острове в архипелаге Кермадек? Но даже если и так, всё равно Костя какую-то информацию получит, а главное – даст знать о себе. Ему всё чаще в голову приходила мысль о том, что его сообщение о возможности побега по каким-то причинам не дошло до отца и Портера…

Первый раз приехав в Лозанну, он попробовал походить по городу и окрестностям пешком. Вообще, оказавшись в Швейцарии и узнав, что от отца нет весточки, Константин решил экономить деньги. Ему очень хотелось взять на прокат красивый спортивный автомобиль, но он себя одёрнул и стал пользоваться общественным транспортом. Вспомнил свои студенческие годы, когда не имел ещё первую скромную «Ладу». Вот и теперь по Берну он ездил на автобусах, троллейбусах: покупал в автомате на остановке разовый билет за два франка, и целый час ездил по городу, пересаживаясь с транспорта на транспорт. Время фиксировалось автоматически, когда час истекал, нужно было покупать ещё один билет. Оказалось, это удобно: недорого, да и автобусы были комфортабельными, не переполненными… По Лозанне Костя тоже попробовал поездить таким образом, но быстро понял – Руди Портера найти так просто не удастся, нужна машина. Во-первых, частные виллы были здесь разбросаны на большой территории побережья, а во-вторых, оказалось, что имя Портера не знают владельцы автостоянок, служащие отелей, продавцы супермаркета. Костю это озадачило: он представлял, что стоит назвать имя Портера, и тут же любой укажет дорогу к его поместью. Однако он успокоил сам себя. Здесь, в Лозанне, любят отдыхать богачи со всего мира и, скорее всего, у них достаточно узкий круг общения. А к тому же, приятель и компаньон отца, похоже, занимается не только легальным бизнесом, значит не любит зря «светиться».

На следующий день Костя оформил себе недельный проездной билет на автобус от Берна до Лозанны, стал брать в ближайшем от вокзала автопрокате машину. Каких только вилл он не повидал! От самых ультрамодерных до классических, от маленьких и компактных до настоящих дворцов. Виллы Рудольфа Портера среди них не было!

Логично было бы остаться на эти дни жить в Лозанне – снять такой же номер в недорогом мотеле. Но Костя упорно, каждый день, возвращался в Берн, хотя дорога занимала два с небольшим часа в оба конца. У него появился страх разминуться с отцом. Вдруг отец оставит ему записку, назначит встречу на следующий день. А он прохлаждается в Лозанне! Как магнитом, тянуло Костю в Берн, на те улицы, где он ходил с отцом. Ему казалось: вот-вот он увидит высокую, по-юношески гибкую фигуру, русые, растрёпанные ветром волосы, улыбку, которая тут же сметёт все его страхи, сомнения, упрёки. «Ты молодец, что дождался меня, – скажет отец. – Так получилось, что я был очень далеко, не мог с тобой связаться…» И всё объяснит, потому что жизнь – штука непредсказуемая, случаются такие неожиданности…

Разъезжая на машине по лозаннскому побережью в поисках виллы Портера, Костя физически ощущал бег времени, каждый раз ему казалось – он здесь, а отец там, в Берне, ждёт его! И он с каждым днём сокращал время своих поисков, которые, к тому же, были бесполезны. Возвращался в Берн и к семи часам вечера шёл в небольшое кафе – то самое, где сидели они с отцом в их последнюю встречу. Он был уверен: отец тоже это помнит и обязательно придёт туда. А вдруг у него нет возможности сообщить о себе через почтовый ящик в турфирме и интернетовский адрес, вдруг он скрывается – от властей или конкурентов! Тогда непременно вспомнит об этом кафе и придёт. Даже если не знает, что приключилось с сыном, что он, Костя, уже в Берне, – придёт! Если, конечно, сам сейчас в Швейцарии.

Правда, сидя по полтора, два часа в этом кафе, Костя всё чаще и чаще вспоминал Харьков, Вадима, маму, Ингу, почему-то тех ребят, с которыми учился в школе и институте, девочек из секс-салона. Ловил себя на мысли, что всё кажется приятным, куда-то подевалась даже стойкая ненависть к Олегу Баркову. Однажды даже довспоминался до того, что вдруг подумал: «А если вернуться, рассказать всё Вадиму? Он ведь простит, я знаю…» И тут же, как кулаком в сердце, ударила боль: «Дурак!» Он ведь подумал только о своей афере с деньгами и враньём об умерших родственниках. А по-настоящему им убитые – Инга, этот бомж в машине! Правда, вряд ли всё это связывают с его именем, наоборот – оплакивают, как и погибшую от несчастного случая Ингу. Выяснится, что он жив – только рады будут. А он уж сумеет объяснить и свой отлёт в Швейцарию, и чужого человека в своей машине. Сумеет придумать очень убедительно… Господи! Костя помотал головой: придёт же в голову такая глупость! Конечно же, назад возврата нет. Это опасно, очень опасно! Ведь есть ещё Олег, которого должны были по его заказу искалечить. И этот мент, подполковник Кандауров, – уж очень узкие круги он делал около, словно брал его, Костю, в петлю!

Нет, если уж куда-то уезжать, то дальше, дальше, в Америку. Наверное, пора бы уже признаться себе: его бросили, «кинули», как лоха! И ради собственной безопасности надо убираться за океан. Там, в стране безграничных возможностей, и затеряться можно, и себя раскрутить – с его-то способностями, образованием, опытом банковской работы! У отца двадцать лет назад меньше шансов было, а вот же, сумел выбиться… А он ведь так и не рассказал, как же сумел в то, советское время, уехать за границу? Может, тоже по фальшивому паспорту? Костя не расспрашивал, был уверен, что ещё успеет всё узнать. А теперь, как знать – вдруг он отца больше и не встретит!

Но как только его мысли поворачивали на этот путь, Костя тут же со злостью обрушивался на себя. Что с того, что отец сегодня не дал о себе знать! Значит это произойдёт завтра, обязательно завтра!

Глава 36

Перед отъездом бабушка Екатерина попросила внуков пойти с ней в церковь.

– Мы все поблагодарим Господа за то, что наша встреча произошла, – сказала она. – А я особенно: за то, что мне дано было до этого дожить.

Назавтра Викентий должен был улетать из Швейцарии, а сегодня рано утром он и Винсент приехали в Верье. Завтракая с Екатериной Викентьевной, они говорили о религии.

– Ты ведь крещёный, православный? – спросила бабушка Викентия с некоторой тревогой в голосе.

Он улыбнулся:

– Да, хотя среди моих ровесников там, в бывшем Союзе, таких не большинство.

– Я знаю, знаю! Ваше коммунистическое правительство запрещало крестить детей!

– Запрета не было, – мягко возразил Кандауров. – Не поощрялось, это верно, но главное – сознание людей за десятилетия так перестроилось, что даже те, кто не считал себя убеждённым атеистом, на обряд крещения смотрели, как на предрассудок. Но бабушка Елена меня крестила, отец не возражал, хотя и был коммунистом. А для членов партии, да, для них это запрещалось, поскольку атеизм был одним из краеугольных камней партийного сознания.

– Бог мой, Викеша! Неужели вся православная Россия отреклась от веры?

В широко распахнутых голубых глазах бабушки Катрин стоял неподдельный ужас и блестели слёзы. Викентий обнял её.

– Нет, милая бабушка, совсем не так. В последние два-три года идёт просто какое-то бурное возвращения к вере. Все вдруг вспомнили, что они православные! Люди, прожившие большую часть жизни не крещёнными, крестятся, супружеские пары венчаются. Те, кто никогда не ходил раньше в храмы, отстаивают всенощные, церковные праздники празднуются буквально всеми.

Екатерина Викентьевна несколько раз восторженно перекрестилась:

– Какое счастье! Россия вернулась к Богу, значит всё там теперь будет хорошо!

– Вот только кажется мне, что это какое-то паническое возвращение, – покачал головой Кандауров. – Слишком фанатичное.

– Что ты хочешь сказать? – не понял Винсент. – К фанатикам веры, конечно, на Руси всегда относились несколько скептически. Верили все, но это было как бы элементом жизни вообще. Недаром и поговорка ходила: «На Бога надейся, а сам не плошай». В фанатизме виделось что-то нездоровое… Ты это имеешь ввиду: там, у вас, возвращение к вере болезненно?

– Да, мне кажется именно так. Посуди сам: вот Швейцария – стабильное государство с высоким уровнем жизни, хорошо продуманными законами и системой социальной защиты человека. А главное, эта система по-настоящему работает. Вы тут в основном католики, православные, лютеране, есть и атеисты. И наверняка, не слишком большое значение придаёте тому, кто есть кто по вере, не дословно соблюдаете все обряды. Как я заметил – молитву перед едой не читаете… Так было раньше и у нас. Что бы вы тут не думали, а законы социальной защиты человека в Советском Союзе тоже хорошо работали, люди чувствовали себя уверенно, стабильно. То есть, Винс, ты понял, что я хочу сказать? Когда человека хорошо защищает его государство, он просто живёт, работает и не слишком много думает о религии. Она – всего лишь составная часть его жизни. Но вот наше государство распалось, в тех, что образовались, царит, в основном, закон джунглей – кто сильнее, наглее, тот и съест! Простой человек оказался беззащитен. Вот тогда он и вспомнил о Боге, как о единственной своей защите. Ведь не на кого больше уповать! И со всей страстностью, иначе говоря фанатичностью, в панике бросился в церкви, храмы, монастыри… Нет, в этом тоже нет ничего хорошего.

– Не говори так, Викеша! – Бабушка Катрин сжала его руку своими сухими горячими ладошками. – Пусть сейчас русские люди бросились к Богу от отчаяния, так часто бывало в нашей истории! Но ведь к Богу, не к дьяволу! И мы сейчас тоже поедем, поблагодарим Господа нашего…

Высокие купола провославного храма были хорошо видны сразу за музеем истории и искусства. Кандауров уже знал, что построен он был в Женеве ещё в девятнадцатом веке, что писатель Достоевский крестил здесь свою дочь Соню… Гулкая тишина в храме гармонично сливалась с ликами Спасителя и святых, с мерцанием лампад и свечей, с позолоченным арнаментом алтаря. Дышалось легко, хотя воздух был очень концентрированный, настоянный на запахах оплавленного воска, ладана и, как будто даже, хвои. Людей было мало, но постоянно на место ушедшего кто-то входил. Бабушка Екатерина, набросив при входе на седые букли лёгкий шарф, перекрестилась, Винсент тоже, следом за ними это сделал и Викентий, стараясь не показать, как ему непривычно. Служба в храме не шла, но вскоре из алтаря вышел священник, узнал бабушку и подошёл. Это был старый человек с прекрасной внешностью Дон Кихота – сухопарый и чуть сутулый, длинный седые, уже поредевшие волосы, орлинный профиль, спокойный, очень добрый взгляд. Он заговорил, и Викентия поразило, как может быть голос одновременно таким слабым и таким красивым.

– Это мой внук Викентий, – представила его Екатерина Викентьевна. – Он на днях приехал с нашей родины. Наша встреча – чудо, дарованное Господом, мы пришли поблагодарить Его!

– Я помолюсь вместе с вами, – сказал священник.

Он достал из складок рясы книгу с тиснённым крестом на коленкоре переплёта, открыл её и стал читать певуче. Викентий отметил, что когда он просто говорил с ними, в его речи ощущался акцент. Теперь же, когда священник читал молитвы, его русский язык стал чистым, только окрашенным на церковнославянский лад. Викентий не вслушивался в слова: они обволакивали сознание, навевая свои мысли. Впрочем, это были мысли именно о религии. В детстве и юности он воспринимал библейские истории так же, как и древнегреческие мифы. С юношеским максимализмом верил лишь в величие человека, во всесилие науки, в близкую – может быть уже завтра! – встречу с инопланетной цивилизацией. С возрастом, обретением жизненного и душевного опыта отношение к религии стало меняться. Всё сильнее Викентий стал ощущать неслучайность всего происходящего вокруг. Судьбы людей, течение событий были связаны неуловимыми, невидимыми нитями. Он не мог бы объяснить, как, почему он чувствует эти связи, но сколько раз он убеждался, что в жизни всё не так просто! Нет, Кандауров не мог назвать себя верующим человеком, но он уже не был и атеистом. Так же и своё крещение: долгое время он воспринимал его просто как дань традициям, но последние годы не раз думал – этим обрядом он вплетён в какую-то единую спираль мироздания…

Через час, вернувшись в Верье, Викентий попрощался с Екатериной Викентьевной.

– Я с нетерпением буду ждать твою Катюшу, – говорила старушка, не отпуская руку своего внучатого племянника. – Для вас этот месяц пролетит быстро, а для меня будет тянуться невыносимо. Но во мне теперь столько радости, столько бодрости, что я непременно дождусь и её, и тебя, дорогой мой!

Княгиня Берестова уже подала в швейцарское и российское посольства запрос на разрешение приехать к ней Кандауровой Екатерине Викентьевне – своей правнучки и тёзки. Ей пообещали, что дело решится быстро, и уже через месяц девушка сможет приехать. Викентий с улыбкой думал о том, что Катюша там, в своём Челябинске, готовится поехать на каникулах вместе с ним в Крым и даже не догадывается, какой сюрприз ждёт её вскоре.

Вместе с Винсентом они поехали в Берн, в комиссариат. Там, в специально отведённой для него камере, их ждал Константин Охлопин, арестованный накануне.

* * *

После того, как совершенно неожиданно выплыло имя международного авантюриста Рудольфа Портера, причём прямо связанное с Константином Охлопиным, Берестов и Кандауров направили в Интерпол дополнительный запрос. Они просили проверить, не связан ли ликвидированный счёт в банке Майами именно с Портером. На этот раз ответ пришёл почти сразу. Их благодарили и подтверждали: да, по своим каналам Интерпол выявил некоторые данные владельца счёта, теперь же его легко идентифицировали с Рудольфом Портером. Сотрудники Интерпола прислали целый пакет материалов, связанных с Портером, особенно последние данные. Обращали особое внимание на то, что года два рядом с Портером постоянно мелькает ещё один человек: похоже, одиночка Руди решил-таки обзавестись компаньоном. О личности компаньона мало что было известно – предполагалось, что он или испанец, или выходец из Латинской Америки, лет сорока пяти – пятидесяти. Фото этого человека имелось.

Когда на экране монитора появилась фотография неизвестного «компаньона», Кандауров с лёгким возгласом тряхнул головой, словно хотел сбросить наваждение. А потом улыбнулся и щёлкнул пальцами, повторяя жест Берестова, когда тот заявил, что имя Рудольфа Портера ему знакомо.

– Интерпол может и не знать, а вот харьковскому управлению милиции эта личность знакома! Я сам перед отъездом сюда рассматривал фото этого человека, правда тот снимок был сделан более двадцати лет назад. Это Эдуард Сергеевич Охлопин! Помнишь, Винс, я рассказывал тебе о его исчезновении?

– Помню, конечно! Поздравляю: ты ведь предполагал, что Охлопин-старший может оказаться живым, и что он встречался с сыном. Aguila non captat muscas.

– Орёл не ловит мух, – перевёл Кандауров. – Ну спасибо! Правда, я человек простой, простодушный… Скромный. Сам удивлён, что всё так сошлось… Знаешь, Винс, теперь я понимаю, почему Константин крутится здесь, не уезжает, ждёт. Он ждёт отца! Ведь в это так трудно поверить, что тебя обманул собственный отец! Сам Костя своего дядю, Вадима Баркова, обманывал подло и жестоко. Но чтобы его так же – о, это невозможно! Вот он и ждёт… Надеюсь, что ждёт.

– Нам нужно это фото показать в агенстве «Вокруг света», – предложил Берестов. – Идентифицируем «Эрве Блайза», убедимся, что Константин ищет и ждёт именно его.

Кандауров знал, что у туристической фирмы постоянно дежурит полицейский агент, но ни у входа, ни на малолюдной бернской улице он никого не заметил. «Профессионально работают», – подумал одобрительно. Директору турфирмы они отдали распечатку фотографии Эдуарда Охлопина, тот ушёл, оставив их ожидать в своём кабинете. Вернулся не один – с молодым сотрудником, который узнал на фото своего клиента.

– Да, – уверенно подтвердил клерк. – Я имел дело с этим клиентом, когда он расплачивался наличными деньгами за свой абонентский ящик. Эрве Блайз, это он.

– Не запомнилось ли вам что-нибудь особенное? – с надеждой спросил Берестов.

– Да, я помню. Минувшей осенью Эрве Блайз был здесь, у нас, вместе с молодым человеком. Мне показалось, они очень похожи друг на друга.

Кандауров тут же достал фотографию Константина:

– Это он?

Когда клерк кивнул утвердительно, Викентий, вспомнив строгую госпожу Кауфман, слегка улыбнулся:

– Вы так хорошо разглядели своих клиентов?

Молодой служащий смутился:

– Понимаете, я их увидел позже, приблизительно через час в кафе. У меня был перерыв на ланч, а я всегда хожу в это кафе, здесь не далеко. Там я и увидел снова этих двух мужчин. Они сидели, разговаривали, смеялись. Именно тогда я и подумал, что они очень похожи, видимо отец и сын.

– Что ж, спасибо за вашу наблюдательность, – поблагодарил Берестов. – Вы правы, эти двое отец и сын.

– Они, наверное, и сейчас там встречаются.

– Что вы сказали? – Голос у Кандаурова невольно дрогнул от волнения. – Вы встречали их? Когда?

– Я видел только одного, молодого человека, – кивнул клерк. – Наверное, он ждал своего отца. Вчера, и два дня назад, в том самом кафе.

Братья быстро переглянулись.

– Вы пойдёте с нами и покажите кафе, – решительно заявил Берестов. – Прямо сейчас.

Кафе оказалось и в самом деле близко: в конце квартала, за поворотом, располагался небольшой сквер, в нём – лёгкий павильон с открытой верандой. За столиками сидели люди, немного.

– Это было в другое время, – заметил клерк. – Вечером, когда я возвращался после работы. Часов в семь…

В сквере Берестов и Кандауров выбрали скамейку, с которой просматривались все подходы к кафе. Неподалёку стояла машина с двумя, одетыми в штатское, полицейскими. Машина стояла здесь уже с пяти часов вечера, Кандауров с Берестовым подошли позже, сразу после шести.

– А ты и в самом деле не зря ощущал, что парень где-то рядом, – вспомнил Винсент. – Он тут и крутился всё это время.

– Он и сейчас придёт, – уверенно сказал Викентий. – Ждёт отца, всё ещё ждёт, надеется.

– А тот со своим дружком Руди уже – фьюить! – далеко…Эти пуганные, опытные лисы, по всей видимости, сразу учуяли опасность! Твой Константин ещё там, в Харькове, только готовился к побегу, а эти уже рванули: счёт в Майами вон когда ликвидировали! А то, что сын – это для таких лишь хороший предлог. Vulpes pilum mutat, non mores. – Лиса меняет шкуру, но не привычки.

Викентий посмотрел на кузена с улыбкой.

– Я заметил, ты приобрёл себе привычку нашего знаменитого предка: блистаешь латинским красноречием!

Берестов ничуть не смутился.

– Это точно! Как стал писать о Викентии Павловиче, о том, что он любил в речь вставлять латинские изречения, так и сам стал это делать – машинально. А теперь привык.

Кандауров, разговаривая, внутренне был напряжён и внимателен. Но никто из редких прохожих этого бы не заметил: он сидел, вольно откинувшись, курил. Он первый и увидел Константина.

– Вот он, наш голубчик, – сказал негромко. – Что ж, сегодня его ожидания окажутся не напрасны.

Они смотрели, как Костя устроился за одним из столиков, как сделал заказ, как ему принесли кофе и бокал вина.

– Он сибарит, однако, – покачал головой Берестов. – Ну, не будем томить молодого человека. Dubia plus torquent mala. – Мучительнее всего неизвестность.

– Давай, Винс, – кивнул Кандауров. – Как договорились.

Берестов вальяжно шёл по аллее, прямо к столикам кафе. Остановился, оглянулся, словно выбирая место, подошёл к Константину.

– Разрешите составить вам компанию, молодой человек?

Он спросил по-немецки, и Костя, мило улыбнувшись, ответил так же:

– Простите, но я ожидаю друга. Он должен скоро подойти.

– Я уже здесь.

Кандауров, незаметно оказавшись за спиной Охлопина, сел на стул справа. Одновременно слева сел Берестов. Костя, ещё до конца не осознав происходящее, инстинктивно рванулся, но братья уже держали его за оба локтя.

– Вижу, вижу, мой друг вам знаком, – уже по-русски, добродушно покивал Берестов. – Я, если вам интересно, тоже представлюсь. Комиссар полиции Берестов. О, да вы уже пришли в себя! Восхищен вашей быстрой реакцией, господин Охлопин.

– Но я и в самом деле не понимаю, что происходит? – Костя повернулся к Кандаурову, его глаза были наивно-вопрошающими. – Викентий Владимирович, если не ошибаюсь? Вы тоже здесь по делам, как и я? Поразительное совпадение!

Кандауров видел, как Костя изо всех сил пытается взять себя в руки и, уже понимая в чём дело, всё же оттягивает признание даже для самого себя. Говорит глупости, лишь бы что-нибудь говорить, лишь бы хоть на несколько мгновений заглушить в себе страх.

– Да, дело у меня здесь в самом деле интересное! – Кандауров с преувеличенным вниманием осматривал Костю. – Гоняться по Европе за призраком мне до сих пор не приходилось.

– Призраком коммунизма? – нервно хихикнул Охлопин.

– Ну, этого бы я вряд ли поймал. Мне было проще: твой обгоревший труп ещё не погребён, а мы с тобой разговариваем.

– И что поразительно, – вставил Берестов, – привидение не бестелесное, наоборот – очень осязаемое!

Поднял и потряс руку Константина.

– Нет, я правда ничего не понимаю! – Теперь Константин изо всех сил пытался изобразить обиду. – Какой обгоревший труп? Кто-то угнал мою машину и разбился?

– Разве я что-то говорил о машине? – Кандауров смотрел жёстко и насмешливо. – Какая проницательность!

– Совершенно мистическая, – помахал в воздухе рукой Берестов.

– Вставайте, господин Герхард Клаузер, пойдёмте, транспорт нас ждёт. И не трудись врать о том, что ты здесь по делам банка и своего дяди! Он тебя искренне оплакивает. Как ты думаешь, обрадуется Вадим Сергеевич тому, что ты жив?

Услышав имя «Герхард Клаузер», Костя вздрогнул. Но буквально нескольких секунд ему хватило, чтобы что-то сообразить.

– Господин комиссар! – Он повернулся к Берестову и вновь заговорил по-немецки. – Этот человек с кем-то меня путает! Я подданный Швейцарии и прошу вас защитить меня!

– Об этом врать тоже не трудись. – Берестов поднялся, резко поставив на ноги и Константина. – Твои документы фальшивка, мы уже проверили. Как только ты ступил на борт швейцарского самолёта, ты уже нарушил наши законы.

– В таком случае, я хочу, чтобы меня судили за это нарушение здесь, в Швейцарии!

Костя был бледен, его голос срывался на панические нотки. Берестов насмешливо покачал головой.

– Э, нет! Ты ведь никто, призрак. А мы, швейцарцы, люди очень рациональные. Это там, в России, а тем более на Украине, издавна умели ладить с нечистой силой.

…Когда Кандауров не стал сразу допрашивать Охлопина, а отложил до следующего дня, Берестов усомнился:

– Стоит ли давать ему прийти в себя? Подумать, прикинуть? Сейчас, когда он почти что в шоке, может проговориться, а то и вообще всё рассказать.

Но Викентий не согласился.

– Мне кажется, в этом случае лучше сделать по-другому. Пусть думает-гадает, что нам известно, а что нет. Я ему подкинул информацию о том, что мы знаем о его фальшивых документах. Ну и, само собой, о трупе в машине. Здесь он будет держаться того, что уже проговорил: кто-то угнал его машину. Насчёт Клаузера за ночь тоже что-нибудь придумает и убедит сам себя в том, что ничего другого мы о нём не знаем. Успокоится, подготовится к возможным вопросам. Вот тут я его удивлю. Думаю, после этого разговор состоится.

Винсент Берестов сидел в сторонке и с удовольствием наблюдал, как работает кузен. Костя Охлопин сходу стал им рассказывать, как год назад, в Москве, один иностранец предложил ему купить свой швейцарский паспорт. Иностранец этот был болен спидом и собирался покончить собой, а деньги оставить женщине, которую по незнанию заразил… Кандауров не дал ему увлечься подробностями трагической истории.

– Не знаю, чем болен Эдуард Сергеевич Охлопин, но только встречались вы с ним, конечно же, не в Москве. Впрочем, это тоже меня не очень интересует. А вот что хотелось бы знать: идею воспользоваться для шантажа смертью родственников в Николаеве и Воронеже – он подсказал? Или Рудольф Портер? Или эта остроумная идея принадлежит лично тебе?

Лицо Константина стало серым, из уголка приоткрытого рта потянулась к подбородку струйка слюны, но он её не замечал. Он был ошеломлён, и оба брата, опытные следователи, совершенно ясно представляли, как разрушается сейчас вся продуманная Костей за ночь защита. Не так-то просто было преступнику оправиться после самого факта ареста, ведь он был так уверен в своей безопасности – благополучно улизнул за границу, инсценировав свою гибель. Кто бы стал искать его? Да ещё швейцарские документы! И вдруг… Но, приняв неизбежное, так хотелось верить, что Кандаурову известна лишь самая верхушка айсберга его преступлений! И он убедил себя в этом: от трупа в машине отвертеться будет легко, швейцарский паспорт он сумеет объяснить, а родственников он не убивал… То, что харьковский подполковник, нанятый Вадимом и приехавший за ним, Костей, сюда в Швейцарию, знает об отце и Руди Портере, казалось просто невероятным!

– Они, это они придумали! Я не хотел!

Вопль вырвался у Константина почти непроизвольно, он хватался за подсказку Кандаурова, как за соломинку.

– А Ингу Игорьевну убить, твою «cheri tant», тоже они приказали?

За минуту до того, как Викентий произнёс этот вопрос, он не знал, что так скажет. Смотрел на плывущее от страха лицо молодого человека, на его трясущийся подбородок, и думал: «Неужели это красавчик Константин? Тот самый, который, скорее всего, был любовником своей мачехи?» Тут он вдруг вспомнил слова Олега о том, что Инга, похоже, какое-то время принимала ухаживания Кости, но не последнее время. Олег был уверен – она любила отца…И вновь Викентий испытал нечто подобное «моменту истины»: кусочки мозаики сложились в одну картину, и он, задав Косте вопрос, после мгновенной паузы, продолжил с недоброй усмешкой:

– Что, решил поделиться своими гениальными планами с любовницей? Полетел к ней в Гонолулу, а она пригрозила, что обо всём расскажет мужу? Так дело было?

Краем глаза он уловил, что Винсент удивлённо вскинул брови. А Константин, закрыв лицо руками, тоненько подвывал от ужаса.

* * *

Кандауров не стал звонить Баркову и сообщать о времени прилёта. В этом случае пришлось бы что-то объяснять по телефону, хотя бы немного подготовить Вадима Сергеевича к тому, что его ждёт в аэропорту – он наверняка приедет встречать. Нет уж, пусть лучше Барков увидит Константина – живого и невредимого – в официальной обстановке, в Управлении.

Стюардесса сообщила, что самолёт пролетает над Австрией. Сидящий рядом Охлопин напряжённо молчал. Подполковник вёз кассету, где были записаны подробные признания Константина, начиная от первой его встречи с Эдуардом Охлопиным. Сейчас молодой человек явно что-то прикидывал, комбинировал: скорее всего надеялся на помощь дяди и готовил свои оправдания для него. Кандаурова это мало волновало, он думал о другом. Наверняка Барков будет рад узнать, что его дядя и тётя не стали жертвами убийц, а только лишь несчастных случаев. Наверняка он будет счастлив увидеть живого племянника. А потом? Каково узнать человеку, что любимый племянник убил его любимую жену? Убил ради самого банального но и самого беспощадного предлога – денег… Викентий смотрел в иллюминатор на плывущие внизу лёгкие облака, они напомнили вдруг ему первые кадры фильма «Солярис»: живые волны неземного мыслящего океана, который воспроизводит человеческие желания, мысли, фантазии. Но ему этот океан представился почему-то соединением многих денежных, финансовых потоков. Они сливаются, бурлят, клокочут, а в них, микроскопичны и почти неразличимы, барахтаются человеческие фигурки…

Конец.

Content

Ирина Глебова
Выкуп

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36