Эмине Хелваджи

Дочь Роксоланы

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Григорий Панченко, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014

Время прокаженного. Пролог

– …Ты вот все твердишь: свобода, свобода… Но если даже нам повезет – уж не знаю как, – дальше-то что? Что делать будешь с ней, со свободой? Опять на вольные хлеба, на коня да в степь, под звездное небо? И опять плен? Если голову не сложишь, конечно. И если туркам еще нужны такие пленные, как мы с тобой…

Ежи невольно рассмеялся. В свете последних событий его слова звучали двусмысленно. Но Тарас не обиделся, он вообще был отходчив и нрава веселого, этакий живчик: душа нараспашку и последняя рубаха нищему. За что и любили, и уважали его. В том числе Ежи.

Да ведь им друг с другом иначе нельзя. Тем, кто волей судьбы оказался в одной темнице, нужно ладить.

Тарас задумался. Притих. Ежи не мешал товарищу размышлять о вещах не сиюминутных. Это, как говорил ксендз, «всегда способствует осознанию своего предназначения». Еще он говорил, что через такое проходят очень многие и, как правило, именно в молодости. А зрелому мужу, мол, и надобности в том нет. Каким слепит его молодость, таким и останется.

Может, и так… Вот он, Ежи Ковынский, шляхтич с девизом и гербом (на лазоревом поле – летящая утка), смолоду грамоте и языкам обучился, знает толк и в воинском искусстве, и в мореходном – такие везде пригодятся, всегда себя найдут, а как же.

Если только насущную заботу решить удастся. Вырваться на свободу, в ту самую ковыльную степь, под то самое звездное небо. Вырваться из темницы. Всего-то навсего.

Темница… Этого Ежи с отрочества страшился, даже когда был уверен, что вообще ничего не боится. Но тогда он был уверен во многом, потом не подтвердившемся. Например, в том, что любая тюрьма представляет собой подземелье.

Ну а им с Тарасом выпала доля делить не под-, а надземелье: верхнее помещение в башне. Даже не такое уж темное. Потому что к нему примыкало сразу пять бойниц, на все стороны.

Особые это были штуки – бойницы для лучников. Ежи только языком цокал, сравнивая эту роскошь с той, по здешним меркам, тесной стыдобищей, которая была в отцовском замке.

Одно только утешение: не османы гололобые эту башню строили, а византийцы. Хотя и схизматы, но все же братья-христиане. А Тарасу так вообще полные единоверцы… кажется.

Каждая из бойниц – клиновидно сходящаяся кнаружи ниша, по-настоящему большая, хоть спи в ней. В ее широкой части можно стоять, не доставая до потолка рукой, – чтоб с запасом не чиркнул по нему верхний рог большого лука, поднятого при стрельбе на уровень плеча. Прорезь на внешнюю сторону – пол чуть скошен, вниз направлен – тоже почти ростовая. Но это в высоту. А в ширину…

М-да… Никак через нее не вылезть.

И не разобрать там каменную кладку, даже будь какой инструмент: бойница изнутри большими плитами выложена.

А даже если бы удалось разобрать. Как он сам только что сказал Тарасу: «Дальше-то что?» С башни головой вниз? Или ползти по отвесной стене, как муха?

Охрана, может, и не заметит: она вся при входе, внизу. Побега через проемы бойниц, похоже, стражники не опасаются вовсе: их дело – внутреннюю лестницу и коридоры с воротами сторожить.

Ну так ведь и вправду же не просочиться сквозь щель в камне, не слезть с башни без веревки…

Ежи опустился на колени и прильнул к щели лицом.

Миг спустя снаружи в эту же щель сунулось еще одно лицо. Они даже соприкоснулись носом и губами, как если бы поцеловаться вздумали.

Трудно сказать, кто из них был ошарашен больше. Ежи с невольным возгласом отшатнулся назад. Тот, кто вскарабкался по стене башни с наружной стороны, тоже вскрикнул высоким мальчишеским голосом и отпрянул от бойницы, чуть не сорвавшись при этом. Как-то сумел удержаться: цепок был и легок телом, а еще, наверное, с той стороны камень давал больше опоры, чем можно было предположить.

Взволнованно зашептал что-то. Сам с собой говорит? Да нет, их, получается, двое. Голоса у обоих одинаковые, подростковые.

Шепчутся они, похоже… Ежи, опомнившись, прислушался повнимательнее. Нет, совершенно точно: мальчишки, неведомо как забравшиеся на башню, говорили между собой не по-турецки.

– Тихо. Не спугни, – ровным голосом произнес Тарас. Он, оказывается, сидел в соседней бойнице, тоже придвинувшись к самой щели. И вдруг, сложив ладони рупором, заговорил: – А здоровы будьте, девоньки. Лезьте к нам поближе. Не бойтесь, не съедим.

Снаружи озадаченно примолкли.

– Девоньки? – изумленно прошептал Ежи.

Тарас только улыбнулся.

– Да уж будь уверен, латинская ты грамота. Я в семье, чтоб ты знал, единственный парень, остальные – девки, пять их. Мне ли перепутать хоть в лицо, хоть по голосу девчонку и хлопца…

I. Пардовый крап

1. Кисмет

Воистину, благословен, трижды и четырежды благословен дворец великого султана! Аллах распростер над ним свою милостивую длань, оберегая от бед и невзгод. Говорят, птицы, пролетая над покоями султана, поют от счастья, а облака громоздятся великолепными минаретами, с которых ангелы денно и нощно славят Аллаха.

Без происков шайтана, конечно, не обходится нигде и никак. Если бы султан стал морем, шайтан, несомненно, постарался бы отравить в нем рыбу. Но Аллах бережет султана, да будет он жить сто лет, еще сто лет, сто тысяч лет!

Хотя прежний дворец, как ни крути, сгорел.

Бостанджи-баши Гюрхан растерянно поскреб затылок и сплюнул, отгоняя ненужные, зряшные мысли. Ну, сгорел, кто ж ему запретит-то? Разве только Аллах… Хотя вот он, прямо скажем, мог бы и подсуетиться. Потому что в новом дворце жить, конечно, здорово, он трижды и четырежды благословен, но… Есть вещи, о которых даже думать стыдно. Например, о том, что он, начальник дворцовой гвардии Гюрхан, до сих пор толком понять не может, где заканчивается подотчетная ему территория и начинается то, что запретно для любого правоверного, – султанский гарем.

Вот и сейчас забрел по недомыслию куда не следовало. Хорошо, что возник перед ним, точно ифрит[1] из старой лампы, один из евнухов-семивиров[2], посмотрел со значением… Конечно, пришлось уходить. Карту надо составить, добротную, хорошую карту, и обозначить там все входы и выходы на ту территорию, где власть дворцовой стражи заканчивается, а начинается совсем другое…

Евнух, удостоверившись, что бостанджи-баши нашел нужную дорогу в этом зыбком мире и шайтан уже не увлечет его на одну из многочисленных тропок греха, вернулся к своим товарищам. Будет о чем рассказать, попивая кофе и смакуя последние сплетни.

Всему свое место и время под солнцем. Цветам – распускаться и умирать, птицам – петь, вить гнезда и выводить птенцов, а евнухам – расслабляться во внутреннем дворике, пить кофе и обсуждать то, что само просится на язык, умалчивая о том, что следует хранить запечатанным в глубине сердца. Впрочем, степень откровенности, равно как и способы умолчания, каждый здесь всегда выбирал для себя сам.

Обычно выбирал правильно. Ошибавшиеся в султанском гареме надолго не задерживались.

Евнуха звали Гюльбарге, и служил он здесь уже восьмой год. Восхождения Хюррем не застал, но оно и к лучшему. Говорили, что тогда гарем лихорадило и лучшие астрологи не могли рассчитать судьбы живущих в тени, отбрасываемой великими женщинами – валиде Айше Хафсой-султан, Махидевран-султан и роксоланкой, стремительно рвущейся к титулу хасеки. Вспоминали случившееся в Изразцовом павильоне – когда со смехом, когда с тайным трепетом. Но всегда – с великим почтением к Хюррем-хасеки. Что бы ни думали, как бы ни относились к султанше в сердце своем, вслух надлежало говорить то, что надлежало, и не отступать от надлежащего даже на десятую часть стамбульского локтя[3].

Внутренний дворик, излюбленное место для праздного времяпровождения свободных от службы евнухов, был невелик: не больше полусотни шагов в каждую сторону, да еще фонтан с бассейном, где плавали золотые рыбки, место занимает. Некоторые говорили, что в Изразцовом павильоне евнухи могли расположиться куда вольготнее, но ведь известно, что там, где нас нет, халва слаще, наложницы красивее, а хозяева куда щедрее. Словом, верить сплетням Гюльбарге не спешил. Его все устраивало – и кадки с пальмами, и покрытые голубыми изразцами колонны, поддерживающие галерею на втором этаже, и умиротворяющий плеск фонтана…

Сейчас во внутреннем дворике было мало народу – дюжина белых евнухов да трое чернокожих. Один из них, многопочтенный Кара, неторопливо рассказывал, затянувшись несколько раз ароматным дымом из наргиле:

– На свете столько ленивых людей, сколько волосков у наложниц султана на головах, а может, и больше. Но никто из них не может сравниться с ленивым пашой, о котором я поведу нынче рассказ.

Сразу несколько человек с разных сторон назвали имя. Кара, ухмыльнувшись, отрицательно покачал головой и продолжил:

– Братья этого паши умерли, и родители берегли его от горячего и от холодного. А он сидел и ничего не делал, только ел, спал и толстел. Родители нашли ему жену, но наследниками паша обзавестись так и не удосужился – ведь ленивый человек ленив во всем.

Слушатели понимающе расхохотались.

В уголке возле пальмы азартно спорили трое евнухов. Долетали лишь обрывки разговора:

– Восемнадцать служанок на винный погреб? Не многовато?

– Да в самый раз! Великий султан… двадцатипятилетней выдержки…

– А где я возьму…

– Тебя за руку подвести?

Чуть в стороне евнух-сандала, уже пожилой, с седыми висками, сердито говорил молодому семивиру, который, судя по виду, был из вчерашних учеников:

– Высеки ее. Послушай меня, мальчик, высеки без пощады, но чтобы не попортить кожу, сам понимаешь. А то она подведет и тебя, и меня. Сама умрет и нас подведет.

Гюльбарге привычно насторожился и приготовился слушать, но сандала закончил разговор, развернулся и ушел, бормоча под нос нелестные эпитеты в адрес собеседника. Тот, впрочем, тоже поторопился покинуть дворик.

– …И вот однажды жена паши, доведенная до отчаяния его леностью, выхватила из печи пылающее полено и как…

Дворик жил своей привычной жизнью. Жужжала невесть как залетевшая сюда из сада пчела. Бегали, тайком смахивая пот со лба, молоденькие ученики евнухов – парнишки, чье имя заменялось названием какого-нибудь цветка. Большего они пока что не заслуживали. Самого Гюльбарге в свое время звали Маргариткой, хотя наставник часто бурчал: «Тебя бы Чертополохом наречь!» Наставник говорил это всем своим подопечным, так что обижаться было глупо. Впрочем, ученику вообще глупо обижаться, что бы ему ни говорили и что бы с ним ни делали. Мальчишки разносили кофе и курительные смеси для наргиле, время от времени шепотом передавали кому-нибудь сообщения или совали в руки записки. Обычная суета, такая здесь была каждый день.

Евнухи постарше спорили о том, что лучше замедляет рост волос – кашица из куркумы или сок незрелых грецких орехов. Чернявого зазнайку, решившего порекомендовать сок незрелого винограда, высмеяли, хотя он, конечно, был прав. Рассказывали о глупой наложнице, хранившей отвар дурмана для удаления волос на лице и забывшей о том, что он ядовит: «И вот однажды…» Рыжий Серхат поведал о том, как заболел на днях кущи-баши, чиновник, ответственный за пробу султанских блюд, и его ученик чуть не уронил отведанное блюдо с носилок, а красное сукно, которым следовало закрыть носилки, прежде чем запечатать их сургучом и унести с кухни, оказалось не совсем чистым. Переполох, соответственно, поднялся немалый, и, пока разобрались, едва не опоздали с подачей обеда.

– А ведь тогда вместо пахлавы на носилках лежала бы чья-то голова, – угрюмо заметил рябой Тургай, и все согласились – да, лежала бы, и даже можно предугадать, чья именно.

Дела у ленивого паши, о котором рассказывал почтеннейший Кара, тем временем шли на лад. Вынужденный слезть с мягких подушек, избитый и несчастный, паша продемонстрировал недюжинный ум и умение вовремя подать падишаху нужный совет. Ну а поскольку паша всячески избегал лишних движений и жена уже готова была подать на развод, пришлось придумывать что-то с зачатием наследника. Тут слушатели уже вытирали слезы от хохота, потому что умудренный опытом Кара, три десятка лет прослуживший в гареме, мастерски описывал проблемы, возникающие в любовных утехах у толстяков, не привыкших к трудам, пускай даже и постельным. История о запутавшихся в руках, ногах, языках и простынях героях рассказа ненадолго отвлекла Гюльбарге от наблюдения за остальными евнухами. Обернулся он на возмущенный вопль:

– Сколько, ты говоришь, просит этот сын плешивого верблюда и шелудивой ослицы, которая родила его в свои собственные нечистоты и бросила там подыхать, а он с помощью Иблиса выжил?

– Видно, дорого просит, – прервав печальную историю о любовных неудачах паши, сквозь смех проговорил Кара.

Горбоносый Дауд, известный невероятной прижимистостью, обратил на чернокожего великана взгляд огромных темных глаз и еще горестнее воскликнул:

– Дорого? Клянусь Аллахом, слово «дорого», почтенный Кара, меркнет перед запрашиваемой ценой, как разум обычного человека становится ничтожным перед величием Пророка, мир ему! Дорого, ха! Скаредность кровожадных гулей, столетиями копящих сокровища, меркнет перед жадностью стамбульских купцов! Вы представляете?.. Нет, вы не представляете, сколько они хотят за шелковый тюрбан!

– И сколько же? – пряча усмешку в уголках губ, спросил Кара.

Дауд сказал.

– Хм… и впрямь дороговато. – Черный евнух вздохнул и махнул рукой. – Ладно, слушай. Пойдешь в квартал портных, там поищешь лавку безногого Али. Тебе укажут, если вежливо спросишь. Пусть он достанет тебе тюрбан. Он мне должен, я представил его дело нужному человеку.

– Благодарю, почтеннейший! Да пребудет с тобой благословение Аллаха!

Дауд поклонился, умело скрывая досаду. Теперь должником Кары становился не портной, а он сам, и все окружающие это прекрасно понимали. Но отвергнуть щедрый подарок, не рассорившись с набирающим влияние чернокожим евнухом, было невозможно.

Кара благожелательно кивнул и снова продолжил рассказ о попавшем в неприятности паше. В конце концов жена паши сходила к чернокнижнику-магрибцу[4], который продал ей зелье для похудения, и долгожданное зачатие наследника состоялось, а там и паша вошел во вкус… О противостоянии счастливого супруга и магрибца, пожелавшего в качестве оплаты старшего сына, Гюльбарге слушать уже не стал. Наверняка у колдуна найдется хорошенькая дочка или у супруги – умная сестричка. В общем, женщины помогут выкрутиться, как обычно.

Вот что интересно: многоуважаемый Кара рассказывает все это просто забавы ради или метит в какого-нибудь конкретного человечка? Припоминает в сказочной форме былые прегрешения, например… Сам Гюльбарге в старшие евнухи не лез, довольствовался своим местом и не жаждал иного, но жить в гареме, не разбираясь в бесконечной подковерной борьбе за власть и влияние, было так же невозможно, как взмыть в небеса без крыльев или взгромоздить на себя верблюда и целый день таскать его на закорках. Звезда Кары шла вверх, к зениту, и об этом знали все: друзья, враги… да просто все. В том числе…

Взгляд Гюльбарге метнулся к фонтану и дальше – туда, где мирно сидел, попивая кофе и изредка затягиваясь ароматным дымом, узкоглазый евнух, до сих пор не вступавший ни с кем в разговоры, да и вообще никак себя не проявлявший.

Наставник султанской дочери Михримах, почтеннейший Доку-ага. Тот, с кем хотели бы посоветоваться многие, да только вот он дает советы далеко не всем.

* * *

Нугами расслаблялся. Сознательно, неторопливо заставляя каждую мышцу своего тела отдохнуть, стать мягкой и безвольной, пропустить через себя жар, исходящий от нагретых камней дворика, энергию смеющихся людей… пусть они и не совсем полноценные люди – так ведь и он сам теперь не вполне мужчина, так что сойдет.

В этой стране он провел уже полтора десятка лет и все чаще думал о себе не как о Нугами, самурае и сыне самурая, а как о наставнике по имени Доку-ага, доверенном лице султанши Хюррем, примере для подражания будущим янычарам… Была в этом воля Аматэрасу[5] или здешнего Аллаха – он не знал. Прошлое приходило все реже, в горячечных снах, и сны эти Доку-ага не любил. Они означали, что его телом завладела какая-нибудь болезнь.

Таким, как он стал, он стал в бою, а значит, стыдиться нечего, но тогда, два с лишним десятка лет назад, стыд овладел всем его существом, смутив разум, заставив бросить все. Понял ли его даймё[6], принял ли его решение, Нугами не знал, как и не имел представления о судьбе своей семьи. Он бросил их всех, отправившись в скитания, отчаянно желая только одного – обрести себя. Это было. Это в прошлом, но было. Не стоит отрекаться от ошибок, которые совершил, ведь они делают тебя во сто крат мудрее.

Став ронином[7], он перепробовал многое. В основном охранял экспедиции в дальние страны. Искал лекарство, чудодейственное снадобье, заклинание или амулет, позволяющий вернуть утраченное. Конечно, не нашел. Разве кто-либо когда-либо сумел приставить назад руку или ногу? Так чем эта травма отличается от других? Жаль, что понимание пришло слишком поздно, но хорошо, что вообще пришло. Можно жить и уважать себя, прозревшего после нескольких лет душевной слепоты.

К берегам Чосон Нугами привели в равной степени глупость и жадность. Он знал про вако, безжалостных пиратов, грабящих торговые корабли в этих местах. Знал также, что в основном они – его соплеменники, бывшие самураи, как и он сам, а потому надеялся договориться с ними. Может, и договорился бы, но вместо вако корабль на подходе к Чосону подстерегала другая напасть – шторм.

Сколько их носило по волнам, Нугами толком не помнил. Помнил лишь, как дрались за воду и он лично сбросил за борт троих озверевших матросов. А потом, несколькими днями спустя, он лежал на палубе, глядя в небо, не в силах поднять руку и взяться за катану, а над ним спорили и что-то пытались доказать друг другу смуглые малайцы. С этими пиратами договориться Нугами никак бы не сумел. Он и не пытался.

Так потомок гордого самурайского рода стал пленником.

Здесь, в султанате, на все превратности судьбы принято говорить «кисмет». Злой рок или добрый – неважно, это твоя доля, так начертал Аллах, смирись и прими его выбор с достоинством. Что бы ни случилось, молись и доверяй Аллаху, тогда получишь награду в загробной жизни. Смирись.

Тогда молодой Нугами смиряться не умел.

Его научили.

Из пиратов вышли великолепные наставники для гордеца, жаждавшего свести наконец счеты с жизнью. Но самоубийство – непозволительная роскошь для раба, и малайцы обладали бесчисленными способами доказать это слишком строптивым пленникам.

Забудь о гордости. Забудь о чести. О достоинстве, вере в себя и еще сотне слов, когда-то значивших слишком много, а теперь бессмысленных и пустых.

О днях, проведенных в плену, нынешний Доку-ага вспоминать не любил. Хотя науку усвоил. Но остатки самурайской гордости, выпестованной с рождения, протестовали каждый раз, когда в памяти всплывали те «уроки».

Новый хозяин специфические навыки раба заприметил сразу же. Освобождать от цепей не спешил, искал общий язык. А когда пленник худо-бедно заговорил по-персидски, предложил особые условия. Нугами согласился – и стал охранником караванов. Вскоре он уже ориентировался в обычаях арабов, как в родной чайной церемонии. А дальше был Истанбул, где за воина-евнуха из далеких земель купцу предложили слишком хорошую цену…

И была Хюррем. Женщина, которой можно было служить. Которой стоило служить. Ронин вновь обрел господина, пускай даже это оказалась госпожа. Император здешних мест, называемый султаном, выбрал достойную супругу. Но, как и на родине, императорский дворец представлял перепутавшийся клубок змей, и женщине, которой Нугами принес присягу, требовалась помощь.

Что ж, мир изменился, как изменился и сам Нугами. Но, изменившись, мир снова стал правильным. И это было хорошо.

* * *

– Доку-ага! Почтеннейший Доку-ага!

Вернуться обратно из воспоминаний в реальность, во дворик, где неспешно болтали евнухи, оказалось делом одного мгновения. Паша из байки Кары уже успел сразиться с магрибцем и завладеть его имуществом и двумя женами – уж больно охоч стал до этого дела. Вот интересно, неужели все неполноценные стремятся восполнить упущенные возможности, постоянно болтая о плотских утехах, или только Кара таков? Хотя сам Доку-ага порой неделями не вспоминает о женщинах, занятый обучением будущих янычаров, сам султан решил, что в охране гарема способности столь одаренного воина пропадают зря, и назначил его на более высокую должность. С другой стороны, байки о женщинах здесь не редкость… Что ж, видимо, некоторым это нужно, а некоторым нет. Как обычно.

– Вам послание, почтеннейший! От Хюррем-хасеки!

Ученик евнуха топтался рядом с Доку-агой, выпучив от усердия глаза. Такого не увидишь на далекой, почти забытой родине. Здешние люди куда более открыты, хотя дворцовый этикет худо-бедно вгоняет их пылкость в рамки. Но читать их легко, пожалуй, куда легче, чем Коран…

– Говори.

– Хюррем-хасеки ожидает вас в покоях своей дочери, луноликой Михримах!

В такое время? Что ей там делать?

– Госпожа хасеки лично передала тебе это послание? – спокойно осведомился Доку-ага.

Мальчишка замотал головой:

– Нет, почтеннейший. Я передаю слова госпожи Михримах.

– Я понял. Ступай.

Мальчишка заторопился прочь, и это было хорошо, потому что не следует ученикам видеть легкую улыбку, промелькнувшую на лице Доку-аги, которого за глаза называли «ледяным» (а когда твердо были уверены, что он не слышит, – «ожившим камнем с ушами»). Любят все-таки местные ввернуть куда ни попадя красивое словцо! Кстати, надо будет как-нибудь лениво поинтересоваться, почему прицепились именно к ушам? Видал Доку-ага здесь и куда более лопоухих.

Итак, его девочка хочет видеть старого наставника. По-прежнему хочет видеть. По-прежнему ждет.

Иногда нужна самая малость, чтобы сердце забилось сильнее. Чтобы предназначение властно начало указывать тебе путь.

Это судьба.

Кисмет.

2. Двойное зеркало

– …А юные девицы из хороших семей у них зачесывают волосы вот так. – Басак-ханум показала сначала на себе, но обе девочки захихикали (уж больно она не походила на «юную девицу из хорошей семьи», тем паче венецианской), а потом, улыбнувшись, на каждой из них – поочередно. – Две заколки вот тут, по одной на боковые пряди, еще пара сверху, и все это накрывается волосяной сеткой из тонких цепочек.

– Золотых?

– В по-настоящему хороших семьях – обязательно. И с диадемой, тоже чеканного золота. Камнями ее украшать – дурной вкус считается, тут нужен жемчуг. И вокруг тройного пучка на затылке – тоже жемчужная нить. Такая. Или вот такая.

Женщина вздохнула.

– Ну, няня, жемчуга-то у нас больше, чем у всех этих юных венецианок вместе! – утешила ее та девочка, над которой она сейчас трудилась. – И золота тоже. Мы ведь из самой хорошей семьи!

Они снова хихикнули и, лишь мимолетно бросив взгляд в зеркало, начали вертеться друг перед другом – им так было куда привычнее. Придирчиво осматривали новые прически, трогая, поправляя каждую прядь, бурно споря по поводу того, хорошо ли она лежит и какой жемчуг тут смотрится лучше – искристый кивилцим или розовый пембе.

Няня и кормилица украдкой переглянулись.

– А есть и другие прически, еще красивее, – заговорила Басак-ханум, может быть, чуть торопливее, чем обычно, – вот, посмотрите, как раз к вашим кудряшкам.

Она быстро перелистала книгу и распахнула ее на странице с изображением стройной светлоликой девушки с длинными белокуро-рыжеватыми локонами, волнами ниспадающими до плеч.

– Да ну ее, няня, такие у нас все носят, – отмахнулась одна из девочек, – и служанки Гюльфем-хатун, и старшая банщица, хотя она-то с такими локонами на заросшую верблюдицу похожа. – Девочка прыснула. – А вот тот зачес, что ты нам сделала, это да… Как он, говоришь, называется?

– Делла Франческа, – чуть помедлив, ответила няня. – А второй – ди Креди. По имени той, которая под венец шла с таким вот волосяным убранством. Была это внучатая племянница дожа… вот уже и забыла, какого именно. Да и ее-то имя помню лишь по прическе.

На сей раз обе девочки засмеялись одновременно. Они вообще были хохотушки.

– Няня! Ты… ты такое носила? Может, у тебя и локоны тогда светлые были?

– Отчего же нет, – сейчас в голосе женщины звучала легкая грусть, – очень даже были. И кожа молочного цвета, как на этом вот рисунке. Для этого особые шляпы есть. Поля широкие, чтобы лицо в густой тени, а верх открыт: волосы пропусти сквозь него, потом служанка их тебе волной по спине рассыплет, расчешет черепаховым гребнем… И сиди себе на балконе, позволяй солнцу их выбеливать. Основное занятие для юницы из хорошей семьи. Чтоб когда под венец идти, твои локоны если не льняного цвета были, то хотя бы пшеничного. Зря, что ли, думаете, меня «Басак» прозвали?

Девочки промолчали, явно растерявшись. Такое с ними бывало редко.

– Так я и говорю, – спохватилась Басак-ханум, – к вашим кудряшкам ди Креди лучше подойдет. Вам-то волосы осветлять незачем, они у вас и так золотистые: что от отца, что от матушки.

Кормилица, все это время молчавшая, одобрительно кивнула и тем привлекла к себе внимание одной из девочек.

– Скажи, Эмине, а ты тоже была вот такая? – Девочка жестами показала нечто стройное и пышноволосое в духе того рисунка, на котором была изображена венецианка с прической ди Креди. – То есть давно, в прежние годы?

– «Такая» я не была, – по губам Эмине-ханум, полногрудой и крутобедрой, скользнула улыбка, – а вот молодой быть довелось. И совсем не так уж давно. Ну, слушайте няню, роднульки мои, будьте умницами. Сами ведь знаете, почему вам так волосы убирать негоже…

Две последние фразы она произнесла на «матушкиной молви», Басак-ханум непонятной. Однако няня безошибочно догадалась:

– Так, озорницы, кому сказано: делла Франческа не для вас. Если хотите знать, венецианки вообще лица посторонним показывают реже, чем женщины и девушки правоверных. У нас… то есть там, маску-бауту сплошь и рядом носят даже внутри дома… кажется… Вам бы точно не помешало!

– А мы не просто внутри дома, мы в своих покоях! – фыркнула старшая из девочек. – Не хватало нам чадру носить, хоть бы даже и во дворце!

Тем не менее она послушно отошла в угол комнаты, опустилась, скрестив ноги, на подушки. Кормилица склонилась над ней с гребнем в руке.

Младшая девочка (впрочем, она была младше всего на полчаса, тем не менее это имело значение), непокорно тряхнув зачесом делла Франческа, осталась стоять возле столика с зеркалами.

– Скажи, няня, – с любопытством поинтересовалась она, – а ты, когда была «Басак», и вправду никому лица не показывала? Или специально придумываешь? Ну, из-за… – Девочка сделала незавершенное движение рукой.

Басак-ханум давно уже была не басак, не «пшеничноволосая». Но Эмине-ханум, безусловно, всю жизнь оставалась эмине, «верная и надежная».

Имя старшей девочки было Михримах, «Солнце-и-Луна». Младшая же девочка…

Ее чаще называли Разия, хотя, вообще-то, она звалась Орыся. Но дело в том, что этого имени как бы не было. И ее самой – тоже.

* * *

…Шаги в коридоре приблизились внезапно и быстро – множественные, стремительные, мужские и юношеские. Так в этих коридорах, вообще-то, ходить не полагается. Няня с кормилицей разом побледнели.

Но прежде в покои, просеменив на цыпочках, успела скользнуть женщина, одна из доверенных служанок. Доверенных, однако не самого ближнего круга. Поэтому она, даже в панике строго соблюдая приказ, усвоенный давно и намертво, застыла у самой двери, не приближаясь ни к одной из девочек более чем на десяток шагов.

«Шахзаде!» – беззвучно прошептали ее губы.

«Какой?» – так же беззвучно спросила няня, как будто это имело значение.

Ответить у служанки времени уже не было, она едва успела чадру на лицо опустить. Дверь рывком распахнулась.

Как оказалось, все трое. Шахзаде Мехмет, шахзаде Селим и шахзаде Баязид. А за их спинами в коридоре еще и лала-паша маячил, почтительно держась на пару шагов позади.

Шахзаде, наследники престола, имеют право ходить… да можно сказать, повсюду. Никто не решится закрыть перед ними какую-либо дверь. Особенно сейчас, когда нового, настоящего гарема, по сути, нет вообще (поскольку единственная хасеки в нем – их общая мать), а тот, что называется «старым гаремом», сильно потерял в запретности. Мехмету, старшему из всех шахзаде, что сейчас в столице, уж точно путь не преградят. Впрочем, дверь распахнул Баязид, самый младший, неполных десяти лет от роду…

Все склонились перед тремя шахзаде именно так, как того требовали правила. Все, кто были в покоях: четыре служанки и сестра.

Сестра, впрочем, сразу выпрямилась. Глянула на братьев с девчоночьей вредностью, так что средний из них, Селим, даже попятился.

– Тесен дворец, больше ходить негде? – спросила она.

– Мы в отцовском доме! – немедленно ответил Баязид. – Где хотим, там и ходим!

Ну конечно, разве может без него хоть что-нибудь обойтись! По ехидной зловредности и стремительной решительности действий ли, поступков ли он точно опережал всех братьев, а временами и сестру.

– Ой, молодые господа, гоже ли вам посещать отцовский гарем… – начала было Басак-ханум, но двое из трех «молодых господ», старший и младший, немедленно рассмеялись.

– У отца нет гарема, – солидно, как он все делал, произнес Мехмет, – у него есть наша матушка. А если ей угодно называть покои своей дочери и своих служанок гаремом, так это ваши дела, женские.

– Сегодня в покои ко мне без спроса зашел, – сказала девочка и, полуотвернувшись от старшего брата, взяла со столика зеркало, – завтра со служанок моих чадру сорвешь…

– Еще не хватало! – Мехмет рассудительно покачал головой. – Мужчине в женские дела вмешиваться – только себя ронять. Раз уж решила матушка отчего-то ввести обычай, что все твои ближние служанки должны носить чадру, – вольно вам всем.

Собственно, на этом разговор мог и завершиться, тем более что девочка, явно утратив интерес к спору, принялась рассматривать себя в зеркале и прихорашиваться. Мехмет уже повернулся к выходу, а ожидавший в коридоре наставник чуть отступил, готовясь пропустить своих подопечных мимо себя и сопроводить их прочь из женской части дворца.

Только так все и должно было произойти в следующие мгновения. Если бы не Баязид.

– Должны носить чадру, должны! – закричал он в восторге. – Чтобы никто не видел, какие они уродины! А еще – чтоб не было видно: они все равно красивее тебя! И она, – он ткнул пальцем в сторону Эмине-ханум, которая только хмыкнула, сложив руки на полной груди, – и она… – Во второй раз его рука указала на самую юную из служанок, почти неразличимую за спинами няни и кормилицы, робко переминавшуюся с ноги на ногу возле дальней стены.

Служанка, издав возглас испуга, уклонилась от направленного на нее Баязидова пальца, словно тот был копьем.

Следующая минута была наполнена рыданиями, воплями и бранью. Рыдала юная служанка, в ужасе отбежав в самый темный угол покоев и скорчившись там на полу, слезно причитала служанка возле дверей, а вот Басак и Эмине, уперши руки в бока и придвинувшись к шахзаде почти вплотную, высказывались сочно и цветисто, гневно и громогласно. Прямо как торговки на чаршы-сы (или, как теперь пошла мода называть рыночную площадь, базар-майдан), где, впрочем, кроме них самих, никто из здесь присутствующих в жизни не был, а потому оценить это сравнение не мог.

– Ладно тебе, няня, – звонко сказала девочка, и все как-то разом смолкли. – И тебе будет, кормилица. Не злитесь. Было бы на кого. Или вы забыли: Джихангирчик маленький еще совсем…

Издевка была едкой: Джихангиру, четвертому из шахзаде, пока не сровнялось и трех годков, ему еще нескоро надлежало обретать юношеские привычки, потому его сейчас со старшими братьями и не было, он покамест поручен женской опеке, а не наставнику-лале.

– Сама с малышом якшайся, тебе и подобает! – запальчиво ответил Баязид, не осознавший, что его, можно сказать, сравнили с младенцем, и поэтому задетый гораздо меньше, чем рассчитывала сестра.

– Ну да. Мне – с малышом, а тебе, взрослому, с санджак-беем Манисы.

Это была фраза то ли отчаянно дерзкая, то ли просто странная. Услышав такое, прямо-таки не знаешь, как поступить.

Впрочем, не знал этого скорее шахзаде Мехмет, на год старше сестры, уже, можно сказать, юноша, целых пятнадцать ему. То есть он знал, что в таких случаях мужчине, а хоть бы и юноше, надлежит делать с женщиной, равной ему по статусу. Надлежит ударить так, чтобы она замолчала. В Блистательной Порте не только мужчины, но и юноши поступают именно так. С равными, конечно.

С теми, кто по статусу ниже (а перед шахзаде Блистательной Порты все таковы… ну, почти все), подобный вопрос и возникнуть не должен. Им просто не дадут возможности сказать или сделать такое, за что шахзаде их собственноручно ударить должен.

* * *

Санджак-бей Манисы. Мустафа. Тоже шахзаде, наследник султана – старший наследник. Всем им брат, но… брат единокровный. По отцу, блистательному и несравненному Сулейману Кануни, тени Аллаха на земле, халифу правоверных, у которого ищет убежища всякий обиженный.

Отец действительно кануни, справедлив. Однако матери его детей… враждуют они, чего уж там говорить. Иначе в Блистательной Порте и не бывало.

Сейчас верх Хюррем-султан, их собственной матери. Но, может, потому что та, другая, уехала со своим сыном Мустафой в санджак Манису. Куда тот отправлен, как сказали бы франки, губернатором. Чтобы набираться мудрости и государственного опыта в управлении: сперва ключевым санджаком, а там, много лет спустя, и всей Портой, надо думать.

Потому что главный наследник – он. Старший из сыновей. Воистину справедлив блистательный Сулейман: даже если и правда, что из всех сынов чресел своих он больше других любит второго, Мехмета, престол – первому. Хотя бы потому, что он того достоин.

И вправду достоин. Совсем уже взрослый юноша Мустафа, девятнадцать ему. Отважен, гибок умом и щедр сердцем. Всем хорош он как будущий султан.

Даже как брат он, если говорить честно, хорош.

Быть бы ему не только единокровным, но и единоутробным…

Однако иначе распорядилась судьба – и он не таков. Потому он на одной стороне, а трое младших шахзаде (точнее, четверо, считая маленького Джихангира) – на другой.

Что бы сами они о себе не думали. И что бы не думал Мустафа.

* * *

Все это Мехмет знал. Но, похоже, как-то усомнился, что ему сейчас до́лжно ударить сестру. Прежде меж ними такого не водилось.

А еще он, кажется, вдруг усомнился, что это получится. Да, она и младше, и девчонка, а он-то обычаи юноши уже несколько лет усваивал вполне успешно, лук и сабля ему привычны были, а они со слабой рукой не дружат. Но вот – усомнился.

Баязид же не сомневался ни в чем и никогда. Так что он стремительно метнулся вперед, норовя вцепиться сестре в волосы. И даже в самом деле вцепился, потому что она отшатнулась с какой-то странной для себя неловкостью.

Тут последовало то, что на базар-майдане бывает, конечно, причем очень часто, – но только не в старых приличных бедестанах, где продаются благовония, ковры, рабы, зеркала (во всяком случае, хорошие), ювелирные украшения (во всяком случае, настоящие) и сталь (во всяком случае, достойная воинской руки). А вот за пределами крытых рядов, то есть там, где торговцы, сидя прямо на земле, хрипло зазывают купить непременно у них старую глиняную посуду, поношенную обувь и позолоченный свинец вместо драгоценностей, где в толпе шныряют карманники, где не продохнуть от запаха уксуса и сумаха, – там да, без такого рынок не рынок.

Никто и слова сказать не успел, как Баязид, шипя от боли, тряс в воздухе пострадавшей рукой (хныкать он, надо признать, не хныкал, такого за ним с малолетства не водилось), а девочка, лишь слегка растрепанная, стояла посреди комнаты, воинственно сверкая глазами на всех своих братьев разом и сжав в ладони рукоятку маленького зеркальца, как сабельный эфес.

Мехмет так и замер с раскрытым ртом. Степенность и осознание собственного старшинства сыграли с ним злую шутку: он промедлил сделать хоть что-либо, а теперь уже, наверное, и поздно было.

Селим, за все время так и не сказавший ни слова, попятился к выходу. Смотрел он в пол, а по лицу его мелькали не поймешь какие тени. Впрочем, это-то как раз привычно, Селим не только сейчас такой, но и всегда, все почти тринадцать лет своей жизни: молчаливый и, что называется, «в тенях». Странный он парнишка. Зла от него никто не видел, но, должно быть, это все-таки хорошо, что ему, при всех обстоятельствах среднему сыну, султаном вряд ли когда предстоит быть.

Пауза зависла надолго, однако чем-то прорваться она все же была должна.

Баязид в последний раз тряхнул рукой, убедился, что она на месте, и злобно ощерился, как волчонок перед прыжком. А Мехмет, как видно, решил, что бездействие наносит ему, старшему брату, гораздо больший урон, чем хоть какой-то поступок, даже ошибочный или опасный. И шагнул вперед.

Но тут в покоях словно бы разом стало теснее. Это через порог, пригнувшись, чтобы не задеть чалмой о мраморную притолоку, ступил лала-Мустафа.

* * *

Он был из тех евнухов, которых называют сандала, то есть «срезано все». Такие ценятся гораздо выше и, само собой, достигают при дворе куда более значимых должностей, чем обычные семивиры, у которых срезано лишь кое-что. Лала, наставник султанских сыновей, – должность наивысочайшая, не случайно и вовсе не в насмешку его иной раз лала-паша именуют. Евнуху, что приставлен к султанской дочери, никогда выше звания аги не подняться.

Ага, «старший», тоже, конечно, немало, но это ведь «звание силы», подобно тому, как эфенди – звание книжной премудрости. Оба они примерно равны друг другу, хотя и противоположны. Когда ага командует отрядом в бою, под рукой у него обычно десятки человек, редко-редко немногие сотни. При дворе мера того, что под рукой, конечно, иная, хотя ответственность порой даже больше, чем в бою. И опасность больше.

Однако лала – звание и силы, и премудрости. То есть – могущества. Прямо сейчас у него этого могущества может не так уж и много, но кто знает, как там дальше сложится… Всем известно, что лала Шахин-паша настоящим пашой сделался. Двумя провинциями управлял, в двух полевых сражениях и в пяти успешных осадах был командующим, десятки тысяч ходили под его рукой.

Давно это было, правда. В ту пору, когда еще не считалось, что наставником шахзаде может быть только евнух.

Но могущество могуществом, а у тела свои законы. Если таким, как семивир, человека могут сделать в любом возрасте, то таким, как сандала, – только в нежные годы, иначе не выжить после операции. К тому же оскопление в столь раннем возрасте еще кое-какие последствия имеет.

Тело сандалы (да и семивира, если стал он евнухом в такие же годы, – но так бывает редко, сущее расточительство это) не знает тех сроков и пределов, которые отведены подростку, юноше, мужчине. Только один рубеж ему ведом: старость, в которую евнух шагнет не раньше обычных людей, в положенные годы, – зато как бы прямо из отрочества. Потому что сандала продолжает расти. Всю ли жизнь, даже до самой старости ли – это чуть по-разному бывает. На пятом десятке рост в любом случае становится малозаметен, это специально измерять надо для полной уверенности, а все те века, которые существует гарем, доселе ни у кого не возникало такой необходимости, да и сугубого желания.

Тем не менее до трех с половиной локтей такие евнухи дорастают точно.

В лале-Мустафе было три локтя с четвертью, это если без сапог и чалмы считать. Тоже вполне достаточно, чтобы все мгновенно смолкли и замерли на полудвижении.

А как ударил он в пол своей ротанговой тростью, которая для человека обычного роста за посох сойдет, так и вовсе дыхание затаили. Не только старший из шахзаде, но даже и до дерзости бесстрашный Баязид. Селим вообще чуть ли не втянулся в глубину своего кафтана, как улитка в раковину.

– Прости меня, госпожа Михримах, – ровным голосом произнес лала-Мустафа, обращаясь к девочке. – Я виноват. Мне надлежало, приближаясь к твоим покоям, прокричать «Дестур!».

– Прощаю тебя, достойный Мустафа, – церемонно ответила та. – Не столь уж и велика твоя вина. Не сомневаюсь, что, просто проходя по гарему, ты, как и подобает, всегда кричишь «Дорогу!», но странно бы делать это, препровождая ко мне моих же братьев. А что один из них неправильно повел себя с моими служанками, так это по малолетству.

Баязид гневно втянул ноздрями воздух, но евнух вновь пристукнул тростью по полу – и ни слова произнесено не было.

– Благодарю, госпожа Михримах. – Лала поклонился. – Надеюсь, то же самое ты скажешь и своей матушке-хасеки, госпоже Роксолане, да исполнятся все ее чаяния.

Прозвание «Роксолана» во дворце совсем не в ходу – разве что среди дипломатов из франкских посольств оно ходит, причем как секретное, когда другим не нужно знать, о ком идет речь (наивные: думают, что можно сохранить тайну… во дворце и в Истанбуле вообще). Поэтому сейчас всем пришлось потратить несколько мгновений, чтобы понять: евнух использовал это имя как дополнительно величальное, вроде «прославленная даже меж сановными чужеземцами». Пожалуй, он даже чуть перемудрил в своем стремлении выказать почтительность, но само стремление понятно.

– Вовсе незачем беспокоить матушку такими рассказами. Да и рассказывать-то не о чем. – Та, которую евнух назвал Михримах, небрежно махнула рукой.

– И за это благодарю тоже. А сейчас мы оставляем тебя.

Мустафа ступил назад – и с первого же шага оказался в коридоре. Трое мальчишек, не медля и стараясь ступать беззвучно, тоже просеменили прочь из комнаты, делая по два шага на один шаг наставника, а Баязид так и два с половиной.

Доверенная служанка подскочила было к двери, чтобы закрыть ее изнутри – оглянулась, увидела, как на ней скрестились все взгляды, и, поклонившись, выскользнула прочь, затворив дверь снаружи, за собой. Теперь в покоях остался только самый ближний круг. Но кормилица сперва все-таки поспешила к входу и, выглянув, удостоверилась, что служанка действительно убралась с глаз долой, а главное – со слуха подальше. Убедившись, что опасность миновала, все равно так и осталась при двери, на страже.

– Ну, вы сегодня с огнем играли, девоньки… – обессиленно произнесла няня.

– Мы? Это братики наши по огню гуляли! – бойко и совсем без следа недавних слез (да взаправду ли они были?) возразила одна из девочек, та, на которую кормилица с няней успели набросить головную повязку с легкой чадрой. Эту чадру она как раз сейчас и сняла, открывая лицо.

Такое же лицо, как и у второй девочки.

Не отличить. Особенно сейчас, когда у обеих волосы, свободно распущенные, струятся вдоль щек.

– Да уж как сказать…

– Так ты ведь, няня, им все и сказала сразу, – ответила вторая девочка, по-прежнему не выпускавшая из рук зеркальце. – Рано мальчишкам слоняться по гарему. А по отцовскому гарему – тем более!

– Ты, умница, уж лучше молчи! – Басак-ханум укоризненно покачала головой. – Тебе только и надеяться теперь остается, что эта овца яловая, – няня кивнула подбородком в сторону коридора, где давеча скрылась служанка, – действительно не осмелится беспокоить вашу матушку таким рассказом. Ведь ее же, овцы́, просчет! Ну, я ей еще задам… Однако если все-таки расскажет, ох и прогуляешься же ты в комнату для одеяний, «госпожа Михримах»!

При этих словах порывисто вздохнула не Орыся, стоявшая с зеркальцем в руках, а настоящая Михримах, только что сбросившая чадру. В комнате для одеяний действительно хранились запасные одежды султанских дочерей (точнее, как считалось сейчас, султанской дочери и ее любимой служанки-наперсницы, которой дозволено донашивать платья госпожи), но было у нее и… другое назначение, совсем особое.

– А вот и нет, – спокойно возразила Орыся, наконец положив зеркальце на столик, – хасеки-хатун меня даже похвалит. Я ведь что сделала? Пальцем даже не шевельнув, привлекающих чей-то взгляд движений не сделав, только обидные слова сказав – руками нашего младшенького закрыла «шайтанову метку». Да так, что ни он и никто другой ничего не заметили.

Няня, подумав, склонила голову в знак признания правоты. Да, наилучшим образом поступила младшая из сестер. И действительно, мать, если узнает, хотя лучше бы ей все-таки не узнавать, сочтет ее действия достойными скорее похвалы, чем наказания.

Блистательная хасеки, Хюррем-султан, супруга султана и правительница его гарема, из нее одной состоящего, надо признать, не слишком внимательна к тому, что творится с ее детьми – девочкой (девочками!) и мальчиками. Правда, до тех пор, пока это не коснется одного – подлинной опасности. Вот тут чутье ее безошибочно, действия стремительны, а решимость подобна отваге пантеры, защищающей свое логово.

– Мальчишки вообще ничего не замечают, они такие, даже Мехмет, – подтвердила Михримах. – А вот лала…

Няня снова кивнула. Лала-паша, не будь он умен и приметлив, до своих нынешних лет вряд ли дожил бы, а уж звание наставника точно не смог получить бы. Он, конечно, в дворцовой большой игре на стороне хасеки, ведь он же наставник ее детей, но… Вот именно, что слишком уж много «но» в этой игре. Иные из них, сейчас маловажные, почти не заметные, через годы могут стать решающими. И неизвестно, как все повернется.

Поэтому лучше не давать лишнего знания никому, даже явному союзнику.

– Как он своих питомцев резво увел, да и сам прочь заспешил! – усмехнулась стоявшая у двери кормилица, которая, конечно, слушала их разговор. – Право слово, девоньки, ему будто вживую увиделось, как за вашими плечами Узкоглазый Ага стоит!

Сестры недоуменно переглянулись друг с другом.

– Так и было, – выразила общую мысль Михримах. – Конечно же, Доку-ага всегда стоит за нашими плечами.

– Даже когда он далеко, – завершила Орыся.

3. Сандаловый разговор

Кофе был выпит. Потом малолетний «цветок» (это был не их «цветок», поэтому к нему даже не присматривались: велика ли разница, Гиацинт или Лютик), повинуясь подзывающему жесту, снова принес две чашки – и по щелчку пальцев удалился. Чуть-чуть, едва заметно промедлил, перед тем как удалиться, и Доку пришлось раздраженно щелкнуть пальцами еще раз.

Совсем глупый по малолетству «цветок», а с такими привычками рискует и не вырасти. Начнем с того, что во дворце подслушивать разговоры старших – очень нездоровое занятие. Тут запросто можно лишиться всего, что еще не отрезано. Особенно сейчас, когда завершается одна из партий большой игры и на кону самые большие головы. Да, начнем с этого. А продолжим тем, что старшие, сев что-либо обсуждать за кофе, во время первой чашки точно слова не скажут, да и потом не сразу к делу перейдут. Таковы правила поведения. Истанбул – не деревня и не воинский лагерь, тут поспешность малую цену имеет; а дворец – стократ Истанбул, столица столиц.

Вторую порцию тоже пили в молчании, маленькими глотками. Время от времени подносили к губам рукав наргиле, затягивались ароматной смесью.

Этот обычай был нов, но у него уже нашлись знатоки и ценители, хорошо различавшие (или притворявшиеся, что различают) разные сорта смесей: листья конопли, зерна конопли, ее же пыльца, какие-то благовонные добавки… Все разновидности курительного зелья пока были персидскими, но, по словам знатоков, кто-то уже опробовал для этих целей листья «тобакко», привезенные кастильскими франками. Результат якобы превзошел все ожидания, но в чем именно это проявлялось, знатоки пока ясного ответа не давали.

Двух евнухов, сидевших сейчас друг напротив друга, трудно было назвать ценителями курительного обряда. Но раз уж он считался приличным времяпровождением, то да будет так. Иначе их, уединившихся для беседы, чего доброго, винопийцами сочтут. А дымное зелье, в отличие от вина, для правоверных не заповедано.

Правда, уединились они не абсолютно: тут как раз даже не в пьянстве могут заподозрить, а в по-настоящему тайных умыслах. Это лишнее. Просто сидят двое старших евнухов в углу «Двора гвизармьеров[8]», ведут неспешную беседу, точнее, будут вести после второй чашки; со стороны их трудно рассмотреть из-за ствола растущей тут чинары, но ведь они для того и сели под ней, чтобы находиться в прохладной тени. А еще их частично закрывает мраморный конус фонтана, и легкое журчание воды помешает ненароком услышать, о чем они говорят. Да ведь они пока и не говорят вовсе. Пьют кофе, временами подзывают юных «цветков», евнухов для услужения, чтоб те новую порцию подали… курительной смесью дымят…

Вообще же, если действительно посмотреть со стороны, странное зрелище они представляют. Доку-ага свою судьбу, которая повернула его путь, встретил девятнадцати лет от роду, когда путь взросления был уже завершен. То есть сейчас он не выше и не ниже, чем большинство его соплеменников. А у них – в той далекой стране, которая и для Востока Восток, – разрез глаз еще у́же, чем у племен из стана текинцев, иомудов или тюркмен, да и рост чуть ниже.

Что до лала-Мустафы, то о нем уже говорилось. Три локтя с четвертью. Сидя напротив Доку, возвышался он над ним, как башня. А вот – все равно словно бы одного роста.

Шириной плеч они почти вровень были. А запястья у Доку даже большего обхвата. Кто по-настоящему в воинском искусстве сведущ, знает: у мастера прежде всего на запястья и предплечья смотреть надо. Плечи, верткость и скорость, длина шага и глубина подшага, мудрость глазомера – все это тоже очень важно, однако такое не вдруг оценишь. Но основную воинскую нагрузку рука принимает на протяженности от кисти до локтя, потому опытный человек прежде всего на запястья смотрит, их не скроешь, а затем уже принимает то или иное решение.

Мустафа был человеком чрезвычайно опытным, и не только в воинском деле как таковом. Потому со своим нынешним собеседником он держался очень уважительно. Хотя по дворцовой иерархии между ними разница была как между кинжалом и гвизармой.

Медленно, не торопясь, сделал предпоследний глоток и поставил на низенький столик чашку, в которой кофе еще оставался, но совсем немного, на самом дне. И Доку, тоже один глоток не допив, отставил свою чашку.

Церемониал соблюден. Теперь можно и говорить.

– Что думаешь об Адаше? – спросил лала без предисловий и без обиняков.

Адаш – не имя, а «носящий то же имя», то есть тезка. А имя «Мустафа» в Блистательной Порте одно из самых распространенных. Даже среди тех трех десятков учеников янычарской школы, которых Доку прямо сегодня с утра наставлял премудростям схватки «короткое против длинного», этим именем зовут пятерых. И, вообще-то, он мог бы начать сейчас рассказывать о любом из них, тем более что лала-Мустафа за этой тренировкой наблюдал и, следовательно, мог интересоваться, какими бойцами обещают стать эти подростки. Но – кофе выпит и разговор прям.

– Он хорош, – коротко ответил Узкоглазый Ага.

– Хорош… – Наставник шахзаде пожевал губами. – Не спорю, как воитель – да. Знаю, ты скажешь: «Кто многого стоит как воин, тому и в прочем высока цена». Но мы с тобой знаем очень многих отменных рубак, Доку-ага, и знаем, что далеко не всякому из них есть резон подниматься выше командира полусотни. Поэтому прошу тебя, друг мой, взвесь свой ответ еще раз.

– Он хорош с коротким, от малого кинжала начиная, и с длинным, до гвизармы и пехотного копья, – пояснил Доку. – С всадническим копьем, говорят, тоже, но тут я ему не учитель. Хорош с кривым и прямым, особенно когда о полноразмерном клинке речь идет, будь то сабля килич с сильным изгибом, пала с малым или прямой кончар. Даже с клинком обратного изгиба обращается умело, не считая, что с тем марает свою честь.

Лала-Мустафа неохотно кивнул. И старший, и младший из его подопечных как раз так считали: мол, ятаган – янычарская забота, серп для мясной жатвы, для резни то есть, а не для высокого боя, как благородная сабля. Это, разумеется, ошибка.

– И оружием дробящего удара тоже владеет правильно: буздыганом напролом, – Доку изобразил удар палицей, – а басалыком внахлест, хотя столь многие соблазняются пагубной легкостью вращения. – Рука Доку очертила в воздухе правильный, а затем, наоборот, «пагубный» взмах кистеня.

Узкоглазый Ага замолк. Его собеседник ждал.

– Очень разные тут качества требуются, – словно бы извиняясь, произнес Доку-ага, опустив взгляд. – Смелость во всей широте своей, пылкость и сдержанность в нужных дозах. Гибкость ума еще, как без нее. Способность мгновенно принимать решения, а такому не учатся, она от рождения быть должна…

Взглянул на собеседника в упор. И бесстрастным голосом подвел итог:

– Так что во всем Адашу высока цена. Да.

Наставник шахзаде вновь кивнул, вынужденно признавая правоту этого суждения. И, иначе и быть не могло, – подумал о своих воспитанниках.

Баязету самый легкий из киличей уже по руке – и машет он сабелькой лихо, хотя рубака будет, пожалуй, скорее отважный, чем искусный. А Мехмету по руке и мужской килич, и даже пала (разве только не кончар, который требует взрослого роста и полной силы), но оружием он владеет как старательный, послушный выученник: локоть сюда, взмах оттуда, подшаг вот такой… Нельзя так биться в настоящем бою. И править державой тоже не слишком можно.

Средний же шахзаде, Селим, с оружием не подружится вовсе, даже если ближе к расцвету сил очень того захочет. Опытному взгляду такое видно сразу.

Плохи твои питомцы, наставник, даже если в том их, а не твоя вина. Все вместе они не составят одного старшего брата.

– И в оружии дальнего боя он мастер. – Об этом можно было уже не говорить, но Доку лишних слов не произносил вообще, так что лала-Мустафа, потянувшийся было к чашке, убрал руку. – Мне, конечно, тут до совершенства суждений далеко…

Лала усмехнулся. Совсем хорошим стрелком Узкоглазый Ага действительно не стал, ему оказалось трудно приноровиться к турецкому луку, очень уж иных, по сравнению с привычными, навыков требующему. Зато он умел уклоняться от стрел и отбивать их на лету. Все ученики янычарской школы глазели на это, челюсть отвесив. С первого же года искуснейшие из юных воителей за Доку собачонками ходили, ловя каждое его движение. Всех попросившихся взял он в личные ученики, честно пытался свое мастерство передать, но так ни у кого и не получилось. Долго в это поверить не могли, поток желающих иссяк лишь на пятый год.

– Да, далеко мне в этом до совершенства суждений… Но у шахзаде Мустафы, как у лучника, вероятно, отцовская рука?

– О да, – произнес лала-Мустафа совершенно искренне, – султан, да будет он вечно здрав, в искусстве лучной стрельбы – мастер, каких мало. Он…

Наставник собирался было рассказать о том, на какую дистанцию мечет Сулейман Кануни стрелы при стрельбе с гушангиром[9] и без него, как попадает в движущуюся цель на охоте и – трижды такое бывало в сражениях – сколькими выстрелами из десятка поражает мишень на ста шагах, сколькими на трехстах… Всегда приятно рассказать о своем повелителе то, что является правдой без капли лести.

Собираться-то он собирался, но вдруг заметил чуть отстраненный, безразлично застывший взгляд Доку – и ничего не стал говорить.

– А есть ли основания считать, что эта рука ослабела? Или что она вскоре слабеть начнет? – спросил Узкоглазый Ага голосом, столь же безразличным, как и его взгляд.

– Нет, – тяжело уронил лала-Мустафа после минуты напряженного молчания.

Султану всего сорок лет. Человеческой жизни, как известно, срок отмерен Аллахом, но можно полагать, что Сулейман Законодатель, да будет благословенно имя его, отбыл примерно две трети этого земного срока. Может, даже меньше: он действительно здоров и крепок, не подвержен вредоносным привычкам, окружен лучшим во Вселенной сонмом врачей.

Евнухи снова немного помолчали.

– Есть ли у тебя основания полагать, что твой тезка – плохой сын и плохой брат? – спросил Доку уже не отстраненно, но с живым сочувствием.

– Нет, – мрачно повторил наставник. – Хорош он как сын. И как брат лучше многих. Когда три месяца назад прибыл из своего санджака в Истанбул, очень дружески с моими мальчишками общался. Они замкнулись было, но он их расшевелил. Маленького Джихангира на руках носил и в воздух подбрасывал. Смеялись оба.

– Тогда о чем мы вообще говорим, почтенный лала? – Доку положил руку на столик рядом с кофейной чашкой. Но чашку все же не взял, это означало бы конец разговора. Посмотрел на Мустафу выжидательно.

Как раз в этот момент со стороны прохода в малый дворик, где обычно и готовили кофе, вновь появился юный «цветок» с подносом в руках. Он был слишком далеко, чтобы хоть что-нибудь подслушать, и мялся там, явно опасаясь подойти ближе. Доку-ага вдруг повернулся всем корпусом и бросил на мальчишку такой взгляд, словно стрелу пустил. Тот, бедняга, вместе с подносом едва не провалился сквозь плиты двора и, точно уяснив, что в услугах его сейчас не нуждаются, начал пятиться к дальней стене.

– Я скажу тебе, о чем мы говорим, почтенный ага. – Лала-Мустафа был по-прежнему мрачен. – Братские чувства, когда они есть, – это очень хорошо. Но нам ли с тобой не знать, сколь непрочен этот аркан, если речь идет о престоле. О престоле и о вражде. Женской вражде.

Тут Узкоглазому Аге возразить было нечего. От разных жен у султана дети. Мустафа – сын Махидевран-черкешенки, все остальные – из чресел Хюррем-роксоланки. Враждуют они. Издавна и смертно. Давно уже восторжествовала Хюррем, но все ее многолетнее торжество – тлен и прах по сравнению с неотменимым: старший шахзаде, Мустафа, рожден черкешенкой. Старший – и лучший.

Да хоть бы и в дружбе пребывали матери. Безжалостен закон, введенный еще полвека тому назад Мехметом Завоевателем: «Смертной казни подлежит тот, существование которого угрожает жизням многих других». Звучит он так, что может быть применен к кому угодно, но придуман исключительно для тех шахзаде, которые не сделались султанами. Существование любого из них угрожает Блистательной Порте мятежом, а значит, ставит под угрозу жизни многих.

Конечно, каждый новый султан cам себе закон и канун. Может быть, султан Мустафа, который столь хорош как сын, брат, сабельный боец и лучник, с младшими сыновьями своего отца поступит милосердно, тем более что одного из них он, смеясь, на руках носил. В таком случае он станет первым султаном, кто так поступил.

Даже нынешний султан поступил… так, да не так. Впрочем, ему никак поступать не довелось: к моменту вступления на престол был он у своего отца единственным сыном, то есть последним из выживших, одолевших этап детских хворей и юношеских опасностей. Великое счастье, но и великая опасность. Разумеется, мужскому потомству султана надлежит быть многочисленным, иначе, чего доброго, прервется род…

Но на престол сядет лишь один.

Доку-ага кивнул, признавая право лала-Мустафы задуматься о таких вещах загодя, пускай даже султану еще жить и жить.

Это не заговор, не измена. Просто сидят два евнуха – один в должности небольшой, второй в немалой – и ведут разговор о делах государственного масштаба: на годы вперед, на целое поколение. Ну так ведь глупец тот, кто думает, будто все решается только на уровне пашей и беев.

Цену кивка Узкоглазого Аги лала-Мустафа хорошо знал. И потому, переведя дыхание, решился продолжить:

– Только за счет моих шахзаде, сам понимаешь… Ты все правильно описал, ага. Не победить. Баязид еще когда вырастет, да и то… А пока во всей нашей семье только двое мужчин. Твоя хозяйка и твоя девочка.

Ага не переспросил и не возразил. Он не страж гарема, но мастер боя, преподаватель воинской изощренности, на нынешнюю должность его самолично султан поставил. В этом смысле нелепо говорить, что у такого человека может быть «хозяйка». Но во Дворец Пушечных Врат он, Доку, пришел из Изразцового павильона. Где был человеком Хюррем. И – да, блистательная русоволосая хасеки твердостью духа и разумом больше мужчина, чем все ее сыновья.

А его девочка… Она действительно его. Плод его бесплодных чресел, жемчужная сердцевина души, сладость и горечь несказанная. Все трое ее братьев, о которых хоть что-то сейчас можно сказать, – девчонки по сравнению с ней. Духом в мать пошла.

Или в отца…

– Союза с хасеки-хатун искать вовсе излишне, – проговорил Доку бесстрастно. – Она и без того сделает все, чтобы престол достался одному из ее сыновей.

«И чтобы резали друг друга уже они сами, родные братья, а не их единокровный полубрат, твой тезка. По душе тебе такой исход, лала-Мустафа?» – этого Доку, разумеется, вслух не произнес.

Его собеседник угадал несказанное. И тяжко вздохнул: «Ну, может быть, не придется им… по крайней мере не всем… Еще отведен кому-то из троих, а тем паче четвертому, срок на детские болезни, опасности юношеского возраста, взрослый риск поля боя, интриг и мятежа. Но лучше так, чем…»

И снова кивнул Доку-ага. Для наставника даже так – лучше. Если уж иначе совсем никак.

Несказанное осталось несказанным, но есть вещи, которые нужно произнести вслух. И лала-Мустафа сделал это.

– Это так. Но в той семье тоже есть мать, и она в не меньшей степени мужчина духом. Двойной перевес.

– Не так и много.

– Брось, мастер боя. Немного – это когда ты против учеников, пусть и старшего года. Тут-то хоть против восьмерых. Или даже против янычар полной выучки да с боевым опытом: их, полагаю, тоже и двоих не хватит, и троих.

– Не хватит, – подтвердил Доку.

– Вот. Но это на тебя. И в прямой схватке. Вообще же двоих на одного, как правило, достаточно, особенно когда бьются… на дворцовый манер. А мы не в таком мире живем, в котором четырнадцатилетние девочки за бойцов считаются.

– Девочки? – Узкоглазый Ага лишь слегка поднял бровь, голос его тоже звучал обычно. – Какие девочки?

В воздухе повисла странная пауза, короткая, но словно бы звенящая сталью.

У лала-Мустафы вдруг ни с того ни с сего возникло нелепое ощущение, что он перерублен пополам. Или вот-вот будет. Ерунда, конечно, но…

– Да просто девочки вообще, – растерянно пробормотал он, – даже если дух у них равен мужскому. Как у твоей Михримах.

– А.

Ощущение перерубленности исчезло. Мустафа чуть заметно поежился, провел ладонью по телу – от левого плеча к правому бедру, вдоль незримой линии, по которой его несколько мгновений назад обожгло ледяной вспышкой. Задумался.

– А вообще ты верно заметил. Именно девочки. Две, а не одна. Верная служанка – это очень хорошо, особенно когда есть возможность на нее влиять. И во сто крат лучше, если это не просто служанка, а наперсница с самых нежных лет, молочная сестра.

Сказав это, лала-Мустафа снова на миг ощутил, будто его тело рассекли незримым клинком, на сей раз не от плеча к бедру, а поперечно, через гортань и шею. Но, уже зная, что это ерунда, глупое наваждение какое-то, продолжил:

– Большая удача, что ты можешь влиять на дочь султана не только напрямую, но и через ее молочную сестру. Они ведь обе выросли под твоей рукой…

– Под моей. – Доку-ага странно усмехнулся. – Больше, чем под рукой Хюррем-хатун. Ей за дворцовыми делами часто недосуг.

– Вот и отлично.

Между ними снова повисла пауза. Тяжелая, но на этот раз не насыщенная призраком рубящего взмаха.

Лала-Мустафа вновь украдкой передернул плечами. Да что за безумие: может, по исходу сегодняшнего разговора Узкоглазый и не сделается его полным союзником, но в этот момент они уж точно не враги. Одной крови служат, крови потомков султана и роксоланки.

Ну и вообще, Доку известен как раз не яростным пылом, а ледяной сдержанностью, даже когда он и вправду с оружием в руках. А сейчас к тому же его руки свободны, а их оружие вон там, в стойке у дальней стены, где они немного поупражнялись на гвизармах, прежде чем приступить к кофейной церемонии. И ни на поясе Узкоглазого, ни рядом на подушке никакого оружия нет. Как и у самого Мустафы, конечно. Не в обычае это за кофе.

– Отлично что? – поинтересовался Доку в своей обычной манере, то есть совсем без выражения.

– Нам нужен в семье еще один мужчина, Доку-ага. Если уж блистательной хасеки не очень повезло с сыновьями, то пусть на ее стороне играет зять.

Лала с легким беспокойством прислушался к своим чувствам, но ощущение разрубленности более не возникло. Это, разумеется, какой-то странный морок был. Хвала Аллаху, он миновал бесследно.

– А сама хасеки знает об этих твоих планах, многопочтенный лала?

– Нет, почтенный ага. Потому я и обратился к тебе.

Узкоглазый снова кивнул. Третий кивок за сегодня. Поистине чудо: вообще-то, у него и за месяц такое редко случается.

Но у кивков, как и у жестов, свой особый язык, евнухи понимают его лучше всех прочих. И вот этот кивок по-прежнему не был знаком согласия: он лишь признавал законность вопроса.

Все понятно. Блистательная Хюррем – пантера в полном цвете сил, и она надеется без посторонней помощи одолеть состарившуюся тигрицу. Обе они защищают свое потомство, и их силы, возможно, действительно равны. Но лала-Мустафа видит – и вряд ли ошибается, – что рядом с тигрицей стоит уже не тигренок, но молодой тигр. И чтобы одолеть его, даже такого, каков он сейчас, нужен матерый барс. Пускай сама пантера еще не признала этого. Поскольку признать такое – значит призвать на помощь и поделиться властью.

И еще есть юная пантера, бесстрашная и непокорная. Которая сама по себе все же не сила – только вместе с грядущим барсом, в таком уж мире мы живем.

Юная пантера, на которую нужно влиять. В том числе через ее молочную сестру.

Наставник шахзаде сам не понимает, в чем он прав, а в чем ошибается. К сожалению, это даже и не очень важно. Потому что в этом аркане все волокна, включая ложные, затягиваются в истинную петлю.

Тут Доку вдруг улыбнулся, потому что мысли о юной пантере напомнили ему о совершенно реальном существе из рода кошачьих, не просто юном, а совсем маленьком, шатком на лапках, но уже исполненном непокорной отваги. Иберийский котенок. Короткохвостый, кистеухий, пантерно-пестрый котенок для его девочки.

– По твоему мнению, не рано?

– В самый раз, – произнес Мустафа, безошибочно определив суть вопроса. – Твоей девочке нет полных четырнадцати, но ведь и ее матери, когда ту доставили в гарем, лишь на месяцы больше было. Знаю, что скажешь: с настолько узкими бедрами рожать опасно, а значит, и замуж рано. Заранее согласен. Султанская дочь – не султанская наложница. Ну так речь ведь и не идет о том, чтобы сейчас. В этом деле нам кофе еще года два-три пить, вряд ли меньший срок все займет. Для любой девушки, чья бы дочь она ни была, еще немного протянуть – вот уже и перестарок. А за это время как раз не только она расцветет, но и он по службе поднимется. Есть куда тянуться: сейчас даже не санджак-бей, а так, наместничек. А вот если помочь ему дорасти хотя бы до третьего визиря, то дальше он уже сам…

Лала-Мустафа умолк. Он сказал достаточно, даже сверх того. Если сейчас его собеседник промолчит – значит, они враги. И в дальнейшем им предстоит губить планы друг друга, не окажется у них иного выбора.

– И кто же?

– Ликийский наместник, Рустем-паша. – Наставник незаметно перевел дух. – Предваряя твой вопрос, скажу сразу: он пока тоже ничего не знает.

Ощущения разрубленности не возникло и сейчас, но взгляд Доку был таков, что лала всем телом откинулся назад, едва не упав с подушек.

– Прокаженный?

– Что ты, что ты! – произнес Мустафа с неуместной торопливостью. – Угревая сыпь. Да она почти и сошла уже, это была прошлогодняя история. Я специально к нему двух врачей засылал, и те при осмотре заметили на его рубахе вошь.

На сей раз Узкоглазый поднял обе брови сразу.

– На тех, кто по-настоящему болен проказой, вши не живут, – объяснил лала, мысленно учтя, что его собеседник впервые попал в Истанбул уже взрослым человеком и потому не знает вещей, известных тут даже последнему из уличных нищих.

Брови Доку не опустились.

– Даже не думай о таком, – теперь лала говорил без всякой торопливости, даже надменно, – не только во вшах дело. Проверено. Он здоров. Разве только мыться ему при его сальной коже надо бы почаще, ну ничего, научим. Кем бы я ни был, но дураком не являюсь точно. И рассчитываю на длительное содействие, а не на неукротимую ненависть и страшную смерть.

– Да. – Доку кивнул в четвертый раз, и снова по-прежнему: признавая правду собеседника, но не включая ее в свой выбор.

Теперь этикет беседы позволял ему молчать долго. Но Узкоглазый Ага, не воспользовавшись этим, заговорил почти сразу, неожиданно длинно:

– Когда гяур из кастильского посольства передавал для моей девочки подарок, детеныша рыси, у меня был случай немного пообщаться с одним из малых чинов при том посольстве. Тем, что как бы секретарь, но на самом деле, конечно, телохранитель…

Лала-мустафа ничуть не удивился и не спросил, на каком языке они общались. Впрочем, секретарь этот, конечно, мог знать турецкий, а еще оба могли использовать наречие мавров, которым многие кастильцы владеют. Но им, наверное, и отсутствие общего языка не помешало бы: с любым мастером оружия Доку-ага как-то ухитрялся свободно объясняться. А среди кастильцев мастера есть. Даже слишком много. Ладно, пусть об этом Диван думает, у него голова многобородая.

– Так вот, этот телохранитель рассказал мне такую историю. Когда-то давно свергли одного кастильского султана, он, правда, сумел бежать, собрал войско и какое-то время боролся против своего брата, севшего на его престол. Военачальник он был столь же скверный, как и правитель, так что ничего у него не вышло. Таяло войско, переходило к новому султану. В конце концов он уже не воевал, а бегал и прятался. Лишь один старый паша, у них это «граф» называется, как с самого начала засел в малой крепостце, так и держался там, отбивая все штурмы, продолжал стоять за свергнутого. Это уже изменой стало, а не верностью, ведь вся страна под новым султаном, причем и вправду лучшим. Но изменой это никто в Кастилии не считал. Все знали: у того графа особая причина имелась. Четверть века назад сопровождал он супругу старого султана, бывшую на сносях… Уж и не знаю, куда и откуда сопровождал, но пришлось идти морем. Шторм начался – и преждевременные схватки начались с ним. И роженица, и вся женская свита ее совершенно беспомощны оказались. Тогда этот граф, в ту пору еще не старый, привязал к своему телу новорожденного шахзаде – того, который потом стал султаном и был свергнут, – и несколько дней, пока корабль шел по бурному морю, не расставался с ним. Лишь по прибытии в шахский дворец он передал младенца мамкам и нянькам. Вот потому никто не мог назвать его изменником: та верность, которая с первых дней жизни к телу привязана, – она особого закала.

– И к чему ты это рассказал, почтенный?

– К тому, многопочтенный, что и моя верность такова. Ты, конечно, знаешь, что я был рядом с хасеки, когда ей выпал срок разродиться во второй раз, тоже чуть ранее срока. Но вот чего ты не знаешь, так это то, что роды были тяжелыми, повитуха опоздала, а Бахат и Эмине сами не справились бы… И потребовались мои руки, чтобы помочь роженице и принять дитя. К себе младенца я не привязывал, незачем было. Но в руках держал – первым. И эту связь не разрубить. Разве только вместе с жизнью.

– И ты считаешь, что я предлагаю тебе это?

– Не знаю. Возможно, и не предлагаешь. Но выходить ли замуж за… такого, как Рустем, пускай он и не прокаженный, решит моя девочка, а не ее мать. Сама. И не жди от меня подмоги в том, чтобы на это решение повлиять.

Некоторое время они сидели молча. Ветер сорвал с платана несколько листьев, уронил их на кофейный столик. Доку разложил их вокруг своей чашки, как фишки на игральной доске, а потом вдруг неуловимым движением перемешал, рассеял всю композицию.

– Так чем же закончилась история с тем верным графом-пашой? – спросил Мустафа, как будто это имело теперь особое значение.

– Скитаясь, захворал и умер свергнутый беглец. Его брат-султан велел набальзамировать тело, привезти его в столицу и похоронить торжественно, в семейном мавзолее. Но перед тем послал к старому паше гонца и словом своим гарантировал ему свободный выезд из осажденной крепости, а потом возвращение назад, чтобы тот мог своими глазами увидеть: мертв султан, причем не от меча. Старик выехал, убедился и, вернувшись в крепость, приказал своим воинам сложить оружие. Не знаю, было ли им обещано полное прощение, тем паче было ли оно соблюдено. Вполне могло быть и так. Рассказал мне тот кастилец, что самому старику султан предложил служить ему столь же верно, как прежде тот служил изгнаннику. Но старый граф ответил, что подобную верность султан для себя получить не сможет, поздно ему: ведь он не только что родился. Причем подобная верность вообще так просто не дается и слишком дорого обходится.

Теперь можно было делать последний глоток и завершать разговор. Но вместо этого лала-Мустафа вдруг, не вставая с подушек, наклонился вплотную к собеседнику, за счет своего огромного роста словно бы перечеркнув расстояние между ними.

– А теперь выслушай меня, почтенный ага. – Лицо его налилось темной кровью, голос пресекался. – Ты о своей верности особой закалки рассказал – так вот, и у меня она такая же. К Иблису благо престола и Порты, небось не рухнут. Трое мальчишек на мне, ага! Пускай даже ни один из них не идеален как будущий султан и никого из них я не принимал на руки прямо из материнского лона, но под моей рукой они растут с самого детства. Легко тебе говорить о неразрывности уз с твоей девочкой! Михримах ведь в любом случае ничего не грозит: безопасна смена власти для дочерей султанов и сестер их. Разве что замуж чуть хуже выйдет – да, ага, хуже, чем если мы это вместе размыслим, ведь Рустем блестящая партия для нее, подумай об этом. Но хоть бы и так. А вот моим мальчикам что посоветуешь? Положиться на милость Адаша и его матери, столько лет алчущей мести? Ну, может, младшего, Джихангирчика, он и пощадит, раз уж на руках его носил и со смехом в воздух подбрасывал. Только ведь Джихангир как раз не из моих мальчишек, я ему не наставник и вряд ли буду, хватит с меня и за этих троих ответственности!

Он, будучи вне себя, шипел и брызгал слюной. Доку чуть отстранился, но слушал внимательно, не как врага, даже не как отвергнутого союзника.

– Так что сам подумай, друг мой… – Мустафа вдруг обмяк, устало махнул рукой. – Беспокойные братцы твоей девочке достались, да уж какие есть. Они всегда ей опорой и защитой будут. Та же кровь, та же утроба. Лучше ли ей станет, если отдать их на съедение? Да и самой Михримах все равно вскоре замуж, как иначе-то, не век же ей со своей служанкой по дворцовым коридорам взапуски бегать… Так чем этот хуже, чем тот, любой, нам неведомый? Велико ли дело – чуть шелудивый, умеренно смелый и возраст такой, что в отцы годится… Иначе часто ли бывает? Зато, похоже, в своем пути наверх не оступится, сам шею не сломит и супругу, низвергаясь, в ссылку не увлечет. Подумай хотя бы об этом, почтенный…

– Ты убедил меня, многопочтенный, – серьезно ответил Доку. – Я непременно обдумаю твои слова еще раз, и очень внимательно. О своем решении сообщу.

Они одновременно потянулись к своим чашкам и сделали последний глоток: кофе, уже остывший, не стоил того, но ритуал должен быть соблюден.

Через весь двор уже спешил к ним подросток-«цветок» с подносом и новыми чашками на нем. Потому что полный ритуал кофепития требует трех чашек, причем во время первой и последней разговоры не ведутся.

Мальва, вот что это за «цветок». Желтая Мальва, никакой не Лютик и не Гиацинт.

* * *

На этот раз чашки опустели быстро, но Желтая Мальва какое-то время боролся между двумя желаниями. Первое заключалось в том, чтобы тут же подбежать и, доказывая свою расторопность и полезность, унести кофейный поднос. А второе настоятельно требовало помедлить еще хоть чуточку, давая Верблюду и Косому возможность не просто удалиться, а вообще исчезнуть с глаз долой.

Даже странно, с какой легкостью победило второе из желаний. Ведь Мальве на самом-то деле ничего не грозило. Разве что подзатыльник можно было получить, но это как раз скорее за нерасторопность. К не вышедшим из подросткового возраста «цветкам» относятся ласково, берегут, балуют, дарят украшения и лакомства. И службой не изнуряют. А уж чтобы заставить упражняться на всяческой стальной гадости, острой или тяжелой, это уж вовсе нелепая мысль. Для такого существуют мальчишки из Сокольничей палаты.

Правда, недавно Желтая Мальва заподозрил, что лично его, во всяком случае, ценят скорее как некую диковинку. Вроде говорящей птицы или белой разноглазой кошки с особо длинной шерстью. Он пока не разобрался, приятно это или наоборот.

В страшилки о том, будто старшие евнухи перед новолунием устраивают пиршества, на которых подается блюдо из мозгов трех самых юных «цветков» (и будто бы у тех, кто отведал этого кушанья, на неделю вновь естество отрастает), Мальва перестал верить на второй год после того, как попал в гарем. Ему тогда как раз десять исполнилось, нельзя быть таким доверчивым, пора самому эту историю пересказывать другим, тем, кто на год-два моложе. Пусть теперь они боятся.

Но вот недавно совсем взрослые ребята с большой оглядкой шептались, что, дескать, Носорог, второй глава «черных» евнухов, захворал суставами и кто-то подсказал ему, будто в таком случае полезно прикладывать к больному месту обезьяньи сердца. Наверняка не врач, а один из их же знахарей, африканцы им верят куда больше, чем дворцовым медикам. Носорог с тех пор как прихрамывал, так и продолжает, но если количество кошек, попугаев, мангустов и камышовых крыс среди зверюшек-любимчиков осталось вроде бы прежним, то число обезьянок, кажется, действительно поуменьшилось. А несколько младших евнухов ходили как в воду опущенные.

Да ему-то, Мальве, что, у него любимец не живой, а из лучшего шелка сшитый, с настоящими волосами от семи девушек (даже сама госпожа Михримах свою прядь пожертвовала!) и с тремя рубиновыми пуговками, вот! А завтра ему подарят еще и ожерелье. Тогда он сразу обгонит всех, ни у кого больше не будет такой куклы: у Фиалки тоже кукленыш на зависть красивый, но настоящее золотое ожерелье ему не достать.

Жаль, что нельзя стать совсем палатным «цветком», без того, чтобы время от времени прислуживать во дворе евнухов. Все-таки жестокая это штука – правила дворцового церемониала…

Как на него Узкоглазый зыркнул! Будто и вправду готов сердце Мальвы к своей болячке приложить.

«Цветок» подхватил с низенького столика поднос. Держа его ровно, чтобы ни в коем случае не уронить драгоценные фарфоровые чашки (Верблюд и Косой как раз старшие евнухи, таким только из фарфора пить!), помчался к судомойне. Не поворачивая головы, быстро окинул взглядом двор.

Тюрбан Верблюда мелькал над рядом аккуратно подстриженных кустов возле дальней ограды, оттуда же доносился его сиплый рев: кажется, он распекал садовника. Если и Косой там, то его, конечно, видеть нельзя: над кустами он может появиться, только высоко подпрыгнув. Ростом он немногим выше Мальвы.

Кстати, прыгать-то Косой умеет, прямо как саранча. Вот пусть и скачет для тех дурачков, перед которыми учительствует с этими своими саблями и прочим железом. При чем тут палатные евнухи?

Желтая Мальва свернул за угол. И сразу же наткнулся на Косого. То есть не наткнулся: стальная рука схватила его за плечо, подтащила к стене, развернула – и вот уже юный «цветок» стоит лицом к лицу с Узкоглазым Агой.

Другой рукой ага перехватил поднос с чашками, не дал ему упасть, осторожно опустил на мощенный каменными плитами пол. «Чтобы не звякнуло», – догадался Мальва и предсмертно замер, уже видя свое сердце приложенным к больному суставу, а мозг съеденным. Здесь была площадка, не видимая ни со «Двора гвизармьеров», ни со стороны судомойни, так что и в самом деле только звук мог выдать.

Мысли крикнуть, позвать на помощь даже не возникло.

– Говори, – вполголоса приказал Косой.

– Я не виноват, Доку-ага, – залепетал «цветок», мгновенно поняв, что отвечать тоже надо вполголоса, – меня заставили! Она меня заставила. Что я мог сделать…

Узкоглазый Ага, по-прежнему не расцепляя хватки, присел на корточки. Подростку оставалось только сделать то же самое.

«Это чтобы к земле поближе. Чтобы мое тело тоже упало совсем беззвучно…»

– Итак… – по-прежнему негромко произнес Доку.

– Я только первую чашку отнес, когда она подходит со служанкой, госпожа Михримах. Спрашивает: мол, что тут делаешь? А я что, мне ведь здесь и нужно находиться, это скорее ей не положено, двор же за гаремным пределом… Говорит – молчи. Судомойня, мол, и для гаремных кварталов, и для стражнических. А этот коридор – он, по-твоему, к судомойне относится или к запретному двору? Я с ответом затруднился. Говорю, ну ладно, ты, госпожа, прости, они вот-вот допьют и по второму разу мне знак сделают, так что мне поневоле нужно будет выйти на запретное для тебя пространство. И тут она спрашивает: о чем они говорят – подслушал? Это вы с Ве… ой, прости, господин, с лала-Мустафой то есть. Нет, отвечаю. Я себе не враг, чтобы даже пытаться. А мне, говорит она, нужно знать, о чем будет их разговор. Я на нее смотрю как на утреннюю звезду в вечерний час и говорю: ну как же это? Но, госпожа, я никому не скажу, что ты меня о таком просила, ты не бойся…

Тут Мальва сообразил, что уж слишком частит, торопится, а ведь сколько говорить будешь, столько и проживешь. И начал говорить медленнее:

– Она мне говорит: сам, мол, не бояться будешь. Ну-ка, раздевайся. Что, посмеешь ослушаться? Я и не посмел. Кто я, а кто она. Она тоже одежду сняла, мою взяла, переоделась, посмотрела на меня и говорит: в шальвары мои не влезешь, рубаху тоже не трожь, а вот энтари, верхнее платье, можешь через плечо перебросить. А впрочем, лучше не надо: здесь закуток потаенный, никто тебя не увидит. Так и стой голый.

– А ты, значит, так и стоял… – совсем тихо произнес Доку-ага, глядя в землю.

– Ну да. Тут ведь, господин, ничего такого нет: нас с госпожой Михримах на уроках любовных услад наставницы часто сводили вместе раздетыми – и в постели, и в бассейне, и…

Узкоглазый Ага вдруг отвернулся, но «цветок» успел заметить, как его лицо исказилось в страшной гримасе, и обреченно подумал: это, должно быть, последнее, что он, Мальва, вообще видит. Но пролетело мгновение, другое – и Мальва понял, что все еще жив, хотя со влагой в штанах, а страшный собеседник смотрит на него каким-то совсем застывшим, как у рыбы, взглядом, и лицо у него тоже словно бы рыбье. Мальве вдруг подумалось, будто тот сам умер, вот так, прямо на корточках, не упав. Осторожно пошевелился было, чтобы освободиться, но пальцы с когтящей силой впились в плечо. Пришлось продолжать рассказ.

– …Служанка госпожи Михримах, Разия, наверно, помогла ей одежду подвернуть, подвязать, тюрбан мой обмотала – и получилось я как я. Если, конечно, в лицо не смотреть. Но когда кофе подносишь, тебе старшие в лицо никогда не смотрят… А ты, господин, значит, посмотрел, правильно?

Мальва внезапно сообразил, что задал Узкоглазому Аге вопрос, чего точно делать не следовало. И заторопился, хотя понимал, что этим сокращает свою жизнь:

– А потом госпожа Михримах передала служанке вторую корзинку, взяла поднос и ушла. Вскоре вернулась очень сердитая. Надела свою одежду, а мне мою бросила. И ушла совсем, вместе с Разией и корзинками.

Сказав это, «цветок» зажмурился. Больше он никаких вопросов от Доку-аги не ждал. И поэтому, когда вопрос все-таки прозвучал, чуть не умер от счастья, что еще жив. И от этого же счастья сам вопрос как-то забыл, пришлось переспрашивать.

– Что в корзинках было? – терпеливо повторил Доку.

– Так зверята же, господин! Госпожа Михримах с ними не расстается – и в палатах, и на прогулке. Щенок этот куцемордый и пардовый котенок. Одну корзинку госпожа сама несла, другую служанка.

Все. Вот теперь точно вопросы закончились. Даже этот до странности лишним был…

– Она мне еще золотое ожерелье за помощь обещала… – умирающе всхлипнул Мальва и обмяк в руках Доку-аги, сползая на плиты рядом с кофейным подносом.

В этот миг он мог думать только об одном: кому кукла достанется? Хорошо бы, чтоб не Фиалке. А если и ему, то пусть госпожа Михримах хотя бы не выполнит свое обещание. Думать о том, что Фиалка получит кукленыша уже с ожерельем, добытым ценой жизни, оказалось сверх сил.

Узкоглазый Ага склонился над лежащим «цветком». Приблизил губы вплотную к его уху.

– Ты никому и никогда об этом не расскажешь, – шепнул он.

Это, разумеется, не было вопросом.

Желтая Мальва слабо кивнул. Ну конечно, кому он и сможет-то рассказать хоть что-нибудь в последние мгновения своей жизни.

А затем аги не стало рядом с ним.

Мальве потребовалось очень много мгновений, чтобы понять про себя: он все-таки жив.

* * *

Итак. Конечно, безудержная, безрассудная дерзость. Но и об осторожности не забывают, что радует. «Разия, наверно…» Значит, не узнал. Потому что, когда его девочки вдвоем, одна из них под чадрой.

Раз не узнал – живи.

Ну а мысли о том, чему их учат на уроках любовных услад, Доку сразу отсек, выбросил из головы. Что тут поделаешь: этого он представить не мог. В мире есть немало таких вещей.

Пусть будет так, что эти занятия – тренировки… И есть на них предметы, предназначенные исключительно для упражнений. Макивара. Бамбуковый меч. Вот что он есть, этот Мальва.

Собственно, его тело на самом деле и есть такой предмет, служебный и учебный (о своем теле Доку подумал мельком, это давно отболело; да ведь он даже не о себе думал, а о мертвой плоти юного Нугами, которого вот уже сколько лет нет на свете). Что до души…

Но чем является душа «цветка», он тем паче представить себе не мог. Эти палатные евнухи, сандала с раннего детства, были для него совсем уж загадочными существами. Вроде даже не говорящих птиц, но говорящих насекомых. Куда таинственнее, чем зверята в двух корзинках.

И пусть себе такими остаются. Была охота эти тайны разгадывать.

О том, какая зверюшка была в корзине той из девочек, которую Мальва назвал «госпожа Михримах», Доку не спрашивал. И так знал: бойцовый котенок, а не подушечный щенок.

Потому что глупости они одинаковые могут творить, это им по возрасту еще простительно. А вот проявить в ходе этого такую отвагу и изобретательность…

На это из них двоих способна только его девочка.

II. Время прокаженного

1. Под знаком луны

Была вечерняя молитва, было вечернее омовение, потом умащивание тела благовонными маслами. Теперь девушки лежали в своей комнате на тюфяках: прекрасных, мягких, застеленных тончайшими простынями, но положенных прямо на пол. Так подобает. Первой настоящей кроватью будет супружеское ложе, а пока надо повиноваться тому, что гласят дворцовые правила об обстановке девичьих спален. Нарушением считалось даже то, что тюфяки были двухслойными: нижний слой – из конского волоса, верхний – из нежнейшего пуха. Служанке, пусть и молочной сестре, по этим правилам полагалось довольствоваться только нижним, волосяным тюфяком.

Поутру эти перины приходилось взбивать Басак, и она время от времени ворчала: мол, для такой работы младшие служанки существуют. Но поди допусти к такому младших, не включенных в доверенный круг. Понять, может, ничего не поймут, однако языками чесать будут, разнесут по всему дворцу – а там их болтовня, чего доброго, и до понимающих доберется.

Михримах и Орыся лежали в одних спальных рубахах, длинных, до пят: покрывала сбросили – ночь была жаркой, душной.

Пустовато в комнате. Умывальные столики по углам, большие зеркала на одной из стен, два сундука возле другой. У изголовья Михримах – плетеная корзинка, в ней на бархатной подушке, свернувшись клубочком, посапывает Хаппа; когда ночи попрохладнее, Михримах ее в постель к себе берет. На ковре, прямо посреди спальни, вальяжно развалившись, возлегает Пардино-Бей. У него есть свое ложе из нескольких подушек, но он не считает себя обязанным проводить ночь именно там: вся спальня его, и весь дворец тоже, но Пардино столь великодушен, что соглашается терпеть в своем мире всех. Находящуюся под его покровительством Орысю – прежде всего, но и остальных тоже.

Только Хаппа сейчас и спит. С рысью этого никогда точно не скажешь, она, как и все кошки, всегда пребывает на грани яви и бодрствования. А девушкам не спится.

Тускло горит ночной светильник, но в нем нет нужды: сейчас полнолуние и свет щедро льется извне, даже сквозь застекленные мелким переплетом, а вдобавок еще и зарешеченные окна.

– Тебе какой больше нравится? – спросила младшая.

– Да ну, вот еще, нравиться они мне должны! – Старшая возмущенно завозилась на тюфяке и тут же очень непоследовательно призналась: – Черненький. С янычарским айдарчиком…

– Он ведь сказал тебе, что его чуб называется… ринга… ну, кемикли балык… рыба такая…

– Оселедец. Видишь, я даже лучше тебя запомнила, – обрадовалась Михримах. – Значит, он и правда мне не на шутку нравится.

– Это хорошо… – задумчиво произнесла Орыся.

– Почему? Потому что тебе второй нравится, да?

– Угадала. Второй, Ежи. Что бы мы делали, окажись все не так!

– Ужас, правда? – весело ответила Михримах.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись.

– А мы им, как думаешь, понравились? И кому какая?

– Спорим, меня янычарчик выберет! Тот, который Тарас!

– А меня – шляхтич с гербом утки!

Девушки снова засмеялись – одновременно, как часто бывало в детстве, а сейчас все реже. Это действительно было очень смешно: они – дочери повелителя Вселенной, а те, кто считает себя (если действительно считает) вправе их выбрать или не выбрать, конечно, славные ребята, но ведь при этом ничтожные пленники. Которых и в башне-то держат лишь до момента торжественного шествия. А потом выведут на набережную Золотого Рога – и…

Эта мысль сразу заставила оборвать смех.

На набережную все участники шествия добираются в целости. Иных даже из тюремного рванья снова переоденут в дорогие одежды, отнятые при пленении. А вот потом, когда мимо них под ликующие крики толпы, рев труб и рокот барабанов проведут караван захваченных судов, тоже пленных, опутанных канатами и с опущенными крестами флагов… потом случается всякое.

Иных могут прямо с набережной на другие суда пересадить, на весла галер-каторг. Этот каторжный исход считается довольно благополучным. Но даже мысль о нем не вызывает смеха.

Кое-кого могут в цепях увести обратно. Других же развезут с набережной по частям: головы – для выставления на пиках вокруг площадей и в центре их, отсеченные руки и ноги – вдоль улиц, вырванным языкам тоже какое-то место найдут.

Кого-то даже возьмут на службу. Тех, кто согласится… на все. Начиная, разумеется, с принятия истинной веры, но и кроме этого на многое придется соглашаться. Но таких, согласившихся, каждый раз оказывается совсем мало. И – девушки понимали это, даже словом друг с другом не обмолвившись, – Тараса с Ежи среди них не будет. Наверняка.

…А другим, тоже немногим, кому особенно не повезет, так и суждено остаться на набережной Золотого Рога. Именно на ней самой. На крюках, вбитых в каменную стену. И можно будет, подойдя к ограде вплотную, посмотреть на них сверху. Как на тех, три года назад.

Орыся вздрогнула – и Пардино насторожил уши. Он, спящий или нет, всегда чувствовал, когда ей не по себе.

Но не по себе было только ей. Сестру сейчас, оказывается, иные мысли занимали. Михримах, вскочив с постели, неслышно прошла босыми ногами по коврам – и вот она уже стоит перед зеркалом.

– Все-таки я ему нравлюсь… – задумчиво сказала она.

– Нашла чему удивляться, – с неожиданной горечью ответила Орыся.

– А вот и нашла. – Михримах, пошарив в темноте, нащупала подсвечник, вынула из него две свечи. Одну зажгла от ночника, вторую от первой. Примостила обе перед зеркалом. Немного покрутилась перед ним, подняв руки.

– Волосы красивые, – заключила она. – А так не очень.

– Волос наших они еще не видели. – Орыся теперь тоже стояла рядом, смотрелась в соседнее зеркало.

– Но им, наверное, понравятся. У наших цвет басак в цене как редкость, а для парней из Роксолании он, наоборот, должен цениться как память о доме. Повезло нам унаследовать его от матушки.

– Да. Не от отца, – коротко ответила Орыся, уставившись в пол, на узор ковра.

– Ты чего? – удивилась сестра.

– Нет-нет, пустяки. Сон один вспомнила. Совсем глупый.

О сне Михримах не стала спрашивать. Она развязала тесьму у горла и вызмеилась из рубахи. Снова, теперь уже обнаженная, с изящной грациозностью – даже самая строгая из наставниц осталась бы довольна – повернулась перед зеркалом. Внимательно изучила отражение.

– А вот это – ну как оно может хоть кому-нибудь понравиться? – с огорчением сказала она, придирчиво ощупывая свое тело, тоненькое, гибкое, с узкой талией и маленькой грудью. – Кормят нас, кормят, а все без толку: нас с тобой вместе сложить надо, чтобы получилась настоящая красавица.

– Ничего. – Младшая из сестер по-прежнему смотрела в пол. – Жених оценит.

– Какой еще жених?!

– Да ладно тебе…

– Ах, ты про этого… Да ну его, глаза бы мои на него не смотрели! И вправду хоть с чубатым янычарчиком сбега́й!

– Слушай… – младшая наконец оторвалась от изучения узора, – а давай к ним сбе́гаем прямо сегодня ночью?

– С ними? – испуганно спросила старшая.

– Да нет, к ним. Не сбежим, что ты, а сбе́гаем. – В глазах младшей появилось то, что Басак-хатун называла «шайтанской искоркой»: то отчаянно-безудержное выражение, вслед за которым у обеих сестер почти всегда следовала некая грандиозная выходка. Потом, правда, временами следовала изрядная взбучка, но это ведь не всегда, а только если попадались. И в любом случае после проделки.

– А давай! – моментально решилась Михримах. Может, она и оробела на какой-то миг, но теперь в глазах у нее зажегся такой же лихой, бесшабашный огонек.

Все-таки они близнецы. Пусть даже Иблисова метка на виске только у одной.

Не медля более ни мгновения, девушки подбежали к большему из сундуков. С крышкой им пришлось повозиться, но вот она уже открыта. Внутри – шелковые и атласные покрывала, простыни, рубахи денные и спальные… аромат лаванды… Верхней одежды тут быть не должно, она совсем в других сундуках хранится. Тем не менее такая одежда в сундуке есть, только она припрятана на самом дне.

Быстро и привычно сестры облачились в яркие шальвары и узкие кафтанчики, скрыли под шапками волосы. Если сейчас кто-нибудь заглянул бы в комнату, он не увидел бы в ней девушек. Посреди спальни стояли два «цветка». Днем их, ярких, как бабочкино крыло, было бы видно за фарсанг[10]. Но, как говорится, «под лунным светом все “цветки” на один цвет».

Проснувшаяся собачонка молча смотрела на них из своей корзинки огромными глазищами. А Пардино-Бей обиженно заурчал. Орыся тут же присела перед ним, гладя пышные бакенбарды, утешая. Что тут поделать: Пардино, конечно, пройдет по всем карнизам, по которым им придется идти, он и более трудный путь одолеет – но всем известно, рядом с кем во дворце можно увидеть рысь. Уж точно не рядом с подростком-евнухом.

* * *

«Цветкам» во дворце можно ходить почти всюду, они невидимки. Не совсем всюду, конечно, и тем более не в любые часы, но если они сумеют проделать это так, чтобы остаться незамеченными, то…

Замечать их, если без крайней нужды, вообще-то, дураков нет. Мало ли чей это «цветок» и по чьему поручению он оказался в неурочное время в запретном – или хотя бы полузапретном – месте. Не по своей ведь воле, ясно. Потом неприятностей не оберешься с его хозяином… или хозяйкой.

Дворец Пушечных Врат стар, но стар по-особому, неодинаково в каждой из своих частей. Он – сплетение крепостных стен и башен, сторожевых и тюремных, а еще жилых построек и парадных палат, внутренних двориков, хозяйственных помещений, служб, псарен и конюшен. Мастерские в нем есть, мечети, больницы и бани. Школа тоже есть: откуда же еще выйдут юноши, готовящиеся принять на себя бремя военного и канцелярского управления? Целый квартал отведен для жизни стражей, причем разные подразделения там, умеющие или пока только обучающиеся приемлемо ладить друг с другом.

Кухонный квартал тем более есть. И квартал разносчиков блюд.

Даже квартал палачей – хотя это только так называется. Слишком большой роскошью было бы для них иметь настоящий квартал, им отведено всего несколько комнат в одном из зданий.

Есть и вкрапления садов. Самые старые деревья еще помнят времена Византии. Впрочем, крепостные башни их тоже помнят.

Полфарсанга ширина дворца в поясе и в плечах, рост же от сапог до тюрбана – чуть менее фарсанга.

Можно сказать, что, не будь эта система кварталов дворцом, она была бы городом, часть которого, причем недавно, выделена под гарем. Словно этого мало для путаницы, ведь гарема сейчас в его прежнем виде, по сути, нет. То есть остается «женское царство», которому принадлежат отдельные от дворцовых дворики, сады, бани и мечети. Но сам гарем блистательная хасеки заменила собой. Как говорят, осторожно и не всякому: «Весь гарем – одна Хюррем».

Чужаки, обстановки не знающие, твердо убеждены: из гарема шагу не ступишь без присмотра, а запреты и правила гаремной жизни – строжайшие. Пусть так думают чужаки. Они даже в чем-то правы. Но теперь за неприступностью гаремных границ и правил следят с куда меньшей бдительностью, чем в прежние времена, когда у султана действительно была толпа готовых к действию наложниц и еще большее число проходящих подготовку.

Вдобавок ко всему еще и стражники до сих пор не всегда в точности разбираются, где кончается гаремная часть дворца, сравнительно недавно обозначенная, и где начинается все остальное. Ведь Дворец Пушечных Врат несколько поколений существовал отдельно. Он до сих пор противится включению гарема в свое естество. Изгибами стен противится, темной теснотой закоулков, островками садов.

Во дворце есть несколько «поясов безопасности», они все теснее по мере приближения к султану, – а потому враг к нему не пробьется ни в одиночку, ни армией. Но в том, чтобы пропустить кого-либо осторожного, знающего пути, с окраины вовне, – тут эти пояса куда слабее затянуты.

И уж точно их существование не исходит из того, что благонравные обитательницы девичьей спальни полезут посреди ночи через крыши и по карнизам, через внутренние стены (ветхие, не такие уж неприступные: стар дворец), зная там все зацепки, ниши и укромные уголки… Что дочь султана и ее доверенная служанка могут безошибочно знать пути ночной стражи и время каждого из обходов… что эти девушки давно подружились со всеми сторожевыми собаками, которых можно прикормить, а мимо тех, которых не получалось задобрить, научились проходить незамеченными…

Ничего подобного дворец и представить себе не мог.

2. Осколки трех зеркал

Хюррем-хасеки лениво смотрелась в зеркало. Делать это ей не хотелось, но привычка, отработанная долгими одинокими вечерами, въелась в плоть и кровь, диктовала, как надо жить, чтобы выжить.

Годы не красят женщину. Это правило не знает исключений, и ты тоже подвластна старению, а значит, пренебрегать притираниями и косметикой не следует. Никогда. Даже сидя в одиночестве и перебирая воспоминания и печали, будто бусины недавно подаренного султаном жемчужного ожерелья.

И тем более не стоит этого делать здесь, в гареме, где каждая первая с удовольствием подсыплет тебе яду в шербет и плеснет в лицо кислотой. Ты возвела минарет любви на песке, маленькая роксоланка, хотела ты или нет, но сделала это: долго трудилась, выбиваясь с самого низа проклятой гаремной иерархии, – так пожинай теперь плоды. Следи за своим минаретом, оберегай его, подбрасывай песок к основанию, иначе земля однажды уйдет у тебя из-под ног и очередная красивая мерзавка, улыбнувшись султану, перечеркнет будущее твое и твоих детей.

Впрочем, рано или поздно земля все равно уйдет из-под ног.

Хюррем приучала себя к этому знанию, готовилась, училась не бояться. Слишком многие проиграли бой еще до начала сражения, поддавшись недостойной панике. Так говорил Доку-ага, но Хюррем знала это и до него: догадывалась, сопоставляла факты, анализировала… Ум – тоже оружие, и, как любой другой клинок, его надо регулярно тренировать. Ум и тело, женское оружие, уместное там, где бессильны ятаганы.

Нанести сурьму на глаза. Слишком уж они в последнее время краснеют.

Да, рано или поздно она все потеряет, это предрешено, и беспокоиться тут, собственно говоря, не о чем. Но дети… Дети у нее пока еще есть.

Живые дети.

Женщина издала стон, куда больше похожий на рычание. Будь проклята Махидевран, успевшая раньше ее! Будь проклят шахзаде Мустафа! Ну что ему стоило подохнуть от оспы, как его старшие братья? Стольких бы проблем избежали…

Но Мустафа жив. Жив и любим народом, этим безмозглым бараньим стадом, и янычарами, обычно готовыми на все ради казана плова, но вот в этом случае проявляющими гонор. Любим, в отличие от ее собственных детей.

А еще… еще есть эта девочка.

Хюррем избегала в равной степени называть свою вторую дочь и Орысей, и Разией. «Эта девочка», «этот ребенок»… Вторая дочь всегда казалась ненужной, опасной, подвергающей риску и саму Хюррем-хасеки, и остальных детей, – гнев Сулеймана не знает границ, а Мустафа и его матушка рады будут подлить масла в огонь. Разию следовало бы убить сразу после рождения, слишком явным было сходство родимых пятен у нее и у… Но даже если бы нет, все равно близнецы – не к добру! О хасеки-султан и без того ходит много ненужных слухов, прибавлять к ним «ребенка, рожденного от Иблиса», совершенно ни к чему. Хюррем знала, что повитуха ждет сигнала, что ситуация разрешилась бы мирно и тихо, как обычно решаются подобные вещи в гареме. Знала и…

Не смогла.

Эта девочка – она ведь тоже ее дочь. А о своих детях Хюррем-хасеки заботится. Всегда.

Вместо Орыси в мутные воды возле Истанбула ушло тело повитухи (вот уж поистине бесполезное оказалось существо: даже разродиться Хюррем помог евнух). Доку – теперь Доку-ага – сделал все чисто и незаметно.

И началась выматывающая игра. «Вас двое, но запомните, что вы – одна. Есть Михримах. Есть ее молочная сестра. Разия-султан не существует».

Орыси нет. Нет – и все.

Хорошо хоть дочери восприняли происходящее как игру. Орыся не стала обижаться, а весело включилась в нее, да и Михримах покровительствовала младшей сестричке. Иначе пришлось бы…

Руки Хюррем дрогнули. Похоже, сурьму нужно будет накладывать заново.

Нет. Не пришлось бы. Она придумала бы что-нибудь еще. Скажем, отправила бы ребенка… куда-нибудь. Например, с Доку, хотя он бесценный помощник. Нет, не пришлось бы, никогда…

Хюррем отчаянно твердила себе это до тех пор, пока дрожь, охватившая тело, не прошла.

Но теперь… теперь надо что-то делать. Девочки подрастают, они уже подросли: сама она в их возрасте… ладно, об этом не стоит сейчас думать.

Так или иначе, Михримах скоро выйдет замуж. С Орысей тоже пора расставаться.

В дальних краях, под крылом мужа, ей будет хорошо. А даже если и плохо, она останется в живых, это главное.

Хасеки-султан больше не дрожала. Решение было принято.

* * *

…Ночью Орысе опять приснился Ибрагим-паша. И опять это был странный, необычный сон. Что-то в нем было узнаваемо: обстановка дворца, его лестницы, переходы, колонны… Что-то неузнаваемо вовсе. А что-то вообще оставалось расплывчатым, неясным, как и положено там, во сне.

Ибрагим-паша и появился именно оттуда – из рваных, размазанных теней, что окружили, как стая воронов, высокую узорчатую арку. Куда она вела, Орыся даже представить боялась и потому смотрела лишь на Ибрагима-пашу, смотрела с испугом и настороженностью, как смотрят на необъяснимое чудо: в готовности либо принять его безоговорочно, либо бежать прочь без оглядки.

Однако убегать не пришлось. Ибрагим-паша вдруг улыбнулся. А потом он как-то незаметно оказался совсем рядом и взял ее за руку.

В прошлом сне она видела его пальцы: в крови, мизинец на правой почти оторван, костяшки содраны, – но сейчас ни крови, ни ссадин, только перстни с драгоценными камнями. Орыся подивилась было таким переменам, однако оставила удивление – это же сон, всего лишь сон, а в нем возможно все. Там даже мертвые становятся живыми и нет ни тлена, ни смерти, ни утрат. Там птица Симург, извечная покровительница и само бессмертие, воскрешает из пепла ушедших навсегда. И это, наверное, правильно.

«Да, именно так, – кивнул великий визирь, уловив ее мысли, – здесь я постараюсь быть с тобой как можно дольше. Постараюсь защитить, предостеречь… Пойдем, кое-что покажу». И повел куда-то, держа за руку. Орыся не сопротивлялась, слова Ибрагима-паши успокоили и вселили в нее уверенность, что все сейчас происходящее не что иное, как чья-то добрая воля.

Только добрая.

Шли довольно долго. Она почти не оглядывалась по сторонам, лишь мельком отмечая многочисленные переходы и лестницы, ведущие куда-то вниз, вниз и вниз. И все время старалась не отрывать взгляда от руки визиря: живой, с гладкой кожей, теплой… Путеводной нити в этом мире сна.

Остановились возле узкого окна, забранного решеткой. «Узнаешь?»

Она пригляделась. Как странно: они ведь сейчас внутри дворца и это окошко должно быть обращено наружу. Да оно и не окно вовсе, а щель… крестовая щель с двумя расширениями…

Бойница.

Зарешеченная бойница, за которой – каземат. Их каземат. Надземная темница.

«Смотри. – И Ибрагим-паша совсем без усилий, как ей показалось, вытащил один из камней рядом с решеткой. Потом следующий. – Ты все запомнила?»

Орыся кивнула, хотела еще о чем-то спросить, но Ибрагим-паша вдруг крепко сжал ее левое запястье, и она…

Она проснулась.

Долго лежала, отрешенно глядя в потолок. Сон не улетучился, не исчез, помнилось все в подробностях, особенно рука Ибрагима-паши и его пальцы, вырывающие камень из-под решетки, а потом крепко сжимающиеся на ее запястье…

Что это было? Наваждение? Или вещий сон, открывающий двери?

Как странно… Девушка невольно посмотрела на свою левую руку, словно ожидая увидеть на ней следы от пальцев мертвеца. Ничего, естественно, не обнаружила, но ощущение хватки не проходило, так и мерещились чьи-то пальцы на коже. Вздохнула.

Ибрагим-паша снился ей уже третий раз. Он явно что-то хотел сказать… подсказать… Вот только что?

Говорят, наваждение заведет в тупик даже посреди поля, а вещий сон откроет все двери в любой темнице. Важно только не перепутать.

В темнице?

Ощутив шевеление в полумраке спальни, Орыся быстро села на тюфяке. Вскакивать? Звать на помощь? Кого и от кого?

Но это оказался Пардино-Бей. Неслышно подошел, положил тяжелую голову ей на колени.

Ох, здоровенный он все-таки вырос: добрых полторы киллы[11]. А такой был маленький котеночек… И совсем ведь недавно…

* * *

Жизнь – это искра. Чиркнуло – и возгорелось. Сначала появляется крохотный огонек, потом огонь постепенно набирает жизненную силу, становится все сильнее и сильнее, чтобы в итоге заиграть всеми отблесками и яркими красками неудержимого пламени, рвущегося ввысь, на свободу, за облака.

У человека на это уходит не так много времени, себя он осознает уже на заре детства, если можно так выразиться. Но Аллах создал человека уже после всех земных тварей. А старшим его братьям разума не дал, однако некоторых щедро наделил сообразительностью. Последнее человек часто принимает за разум. Пусть. Это, по воле Аллаха, не так, но близко к истине.

Бей осознал себя как-то сразу, целиком. Была пустота, ничто, колыхалась лишь на дне бытия крохотная искра, и вдруг – запахи, звуки, а потом и свет. Ослепительный, яркий, ни на что не похожий. Бей увидел Мир. Себя. Увидел мать. Брата и сестер. И понял, что надо жить, бороться и нигде никому ни в чем не уступать.

Тут еще, конечно, многое зависит от того, кто ты есть и где родился. В этом смысле Бею повезло. Родился он, положим, уже в плену, но был не кем-нибудь, а пардовой рысью, к тому же самцом: одним из двух в выводке, причем более крупным. Он, конечно, не знал, что это само по себе делает его редкостью, ценимой буквально на вес золота, – впрочем, на него, тогдашнего, не так-то и много бы золота ушло…

Тем паче он не знал, что цена его на момент рождения измеряется не османскими гурушами, а испанскими кастельяно, столь же чистого золота, но на четверть легче.

Их семейство обитало в замке дона Антуана Эстериса Оронцо-и-Асеведо, в отдельном флигеле при псарне (чистый вольер, отборная пища, тщательный уход), который слуги с усмешкой (и украдкой) называли «гаттерера», «кошатник». Разумеется, этого Бей тоже не знал.

Первые дни и недели жизнь казалась ему чем-то сладким, тихим и ровным среди людской суеты и мельтешения: никакого страха перед Миром, лишь любопытство и впитывание нового, а новым было все. Но судьба частенько переменчива к своим отпрыскам. Не миновала чаша сия и Бея. Перемены явились в замок дона Эстериса в виде сановного вида господина, облаченного во все черное. Звали господина дон Гийом де Суньига, и прибыл он в замок с вполне конкретной целью: по королевскому поручению выбрать подарок для турецкого султана.

Сулейман Кануни, чье прозвание в Европе переводили не как Справедливый, а как Великолепный, слыл человеком разборчивым, образованным, педантичным и отличить безделушку от вещи нужной, ценной сумел бы сразу. Тут, учитывая, что ставки очень высоки, нужно было крепко подумать, что именно преподнести в дар султану, чем его поразить и порадовать. К своему давнему другу Эстерису, знатоку и ценителю всяческих диковин, Гийом отправился, пока еще не сделав окончательный выбор. Мысль подарить султану детеныша пардовой рыси пришла ему в голову уже там – и завладела его натурой целиком. К тому же де Суньига был человеком сведущим и имел основания полагать, что у турок тяга и страсть к таким вот «игрушкам», как говорится, в крови.

После обеда (гость прибыл в замок как раз к полудню) они с хозяином вышли во двор и, мирно беседуя, неторопливо направились в сторону «гаттереры».

– Политика, мой друг, исключительно политика, будь она неладна! – промолвил гость, осматриваясь. Давненько он тут не был. Что же, интересно, изменилось? Да почти ничего, все по-прежнему: мощенный булыжником просторный двор, ближе к крепостной стене прохладными шатрами раскинулись кроны олив, хозяйственные постройки не мозолят глаза, все чисто и даже уютно, несмотря на жару и белесые небеса, на которых божьим оком застыло раскаленное солнце. – Вот и прибыл к тебе с нижайшей просьбой. Надеюсь, не откажешь старому другу?

Дон Антуан Эстерис промолчал, ожидая продолжения. И так было понятно: свое путешествие Гийом совершил не просто из дружеских чувств. Особенно в свете того, что он будет сопровождать посла ко двору османского султана, причем отбывает их миссия буквально на днях.

Вообще-то хозяин догадывался, что именно у него попросят, и уже прикидывал, какого из котят отдать. Поскольку речь идет о королевском подарке, прямой выгоды это нынешнему владельцу принести не могло, но… в конечном счете принесет, что там притворяться. Золото имеет привилегию править этим миром. Не будем отступать от столь мудрого изречения.

– Ты же знаешь, что я не только удостоился чести быть включенным в посольство, но еще имею поручение и от Королевской библиотеки, – сказал гость, и дон Эстерис кивнул. – Да, мне поручено по возможности собрать в Турции античные и арабские древние рукописи, коих, насколько нам известно, там достаточно, но, может статься, значительная их часть не представляет интереса для неверных. И чем значимее будет дар, тем больше окажется доверие и расположение их двора… Что скажешь, мой друг?

– Что тут сказать? – после небольшой паузы ответил хозяин. – Я с радостью помогу и послу, и королю, а особенно тебе, Гийом. Речь идет о каком-то из моих гатто пардино последнего выводка, не так ли?

Гость с улыбкой склонил голову.

– Тогда быть посему. Впрочем… Есть одно небольшое затруднение. Моя младшая, Лаура, очень полюбила того из рысят, которого я хочу отдать тебе. А в дар султану пристало поднести именно его, потому что он не просто лучший в нынешнем помете, но и вообще редкостный экземпляр: впервые вижу такого среди пардино, хотя, как тебе известно, разбираюсь в них лучше многих, – сказал дон Эстерис, и гость, понимающе улыбнувшись, приложил руку к сердцу. – Но ребенку наши желания, пусть и имеющие отношение к политике, объяснить сложно, а то и никак невозможно. Я, признаться, не представляю, что ее может утешить в такой ситуации.

– Ну, я думаю, есть одна вещица, которая ее и в самом деле утешит. – Де Суньига опустил руку в карман своего черного камзола. – Вот, полюбуйся, мой благородный друг!

– Что это? – Хозяин удивленно поднял брови при виде какой-то непонятной безделушки.

– О, всего лишь маленькое зеркальце, как раз по ручке юной наследницы. Чтобы в порядок себя привести, причесаться например. И вообще забавная вещица… Уверен, ей понравится, ведь даже маленькая девочка – это прежде всего женщина. Просто она об этом еще не догадывается. Подари ей это сам, как любящий отец: мне, человеку постороннему, это вряд ли удобно.

Дон Эстерис некоторое время разглядывал подарок, мельком бросил взгляд на оправу, совсем уж мимолетно, вскользь посмотрел на украшающие ее камни… Потом усмехнулся и спрятал зеркальце.

– Что ж, вопрос решен, уважаемый Гийом.

…Бей плохо запомнил дорогу. Еще хуже помнил морское путешествие: неподвижно лежал в клетке, тяжело дыша, высунув розовый язык и вытянув лапы, время от времени судорожно сглатывая, когда посольский корабль сотрясался от ударов волн. Берег и неподвижность под лапами встретил пусть и с облегчением, но не настолько, чтобы хоть как-то отреагировать, когда хмурый, неразговорчивый служитель, что ухаживал за рысенком в дороге, надел на него тонкой работы золотой ошейник с серебряной цепью. Бей только зажмурился, помотал головой и услышал, как звякнула цепочка. Отовсюду несло странными незнакомыми запахами, отовсюду бил свет, ослепительно-яркий свет, и было довольно жарко. Но не так, как было там, раньше, рядом с матерью, под белесым небом. Тут небо было синее, будто бездонное. Морской воздух щекотал ноздри – и это было единственным приятным ощущением. Бей все принюхивался. Когда его вынесли на палубу, он впервые увидел море.

Внутренним звериным чутьем Бей осознал, что в его жизни настали перемены. Пока он не знал, какие именно, и потому грозно, как ему казалось, щерился, топорщил усы, и, опять же, как ему казалось, глухо рычал, хотя на самом деле скорее пищал и мяукал. Ему говорили что-то ласковое, пытались даже гладить. Бей не принимал ни ласк, ни поглаживаний. А потом был Дворец, богатство цветов и вычурность звуков, много незнакомых людей и череда непонятных, по-новому странных запахов.

Бей лишь повизгивал тоскливо. Ему тут не нравилось. Не понравилась и девчонка, которую звали Михримах. Рысенок отстранялся от ее рук, отворачивался от лица. Да она и сама не очень стремилась с ним играть: ей гораздо больше пришелся по душе крошечный плоскомордый щеночек породы «хаппа», которого внесли в комнату одновременно с Беем…

Это тоже был дар откуда-то из Минг Ханендани[12].

А потом пришла Она. Та, настоящая. Бей заурчал и впервые позволил себя погладить, испытывая при этом несравненное удовольствие от ее прикосновений. И голос ее понравился, кого-то напомнил он, кого-то далекого-далекого и такого же любящего, оставшегося где-то там, в непостижимой уже дали.

И Бей вдруг понял тем же звериным своим пониманием, что отныне эта девочка, Орыся, будет его подопечной и его хозяйкой одновременно. Которую и чтить, и защищать будет Бею в радость.

Так проявилась его верность – сразу и навсегда…

3. Четверо у четверной бойницы

Лазали они на башню если не каждый день, то раз в два дня, редко-редко через два на третий. В таких случаях Ежи с Тарасом уже начинали не только скучать, но и тревожиться.

Чаще, конечно, не днем, а ночью это было. Но и при солнечном свете случалось.

Девицы были проворны, как скальные ящерицы. Да и невесомы, наверное, почти в такой же степени.

А еще они, пожалуй, были беспечны. Может быть, даже слишком – пускай эта сторона башни для стражей невидима, но, ох, точно ли она невидима совсем? И, наверное, существовали какие-то особые часы, когда дворец не то чтобы вымирает, но слепнет на тот глаз, что обращен в сторону башни, – однако, опять же, точно ли он совсем слепнет? Ежи вскоре поймал себя на том, что тревожится не только в тех случаях, когда девчонок долго нет, но и когда они приходят. За них же боялся, за дурочек этаких.

Вообще-то, им с Тарасом нужно было бы тревожиться и за себя. Уже в третий свой приход девочки притащили несколько шелковых шнуров, а на четвертый – две дощечки. Пропихнули это в бо́льшую из бойниц: мол, спрячьте для нас до следующего раза.

На этих дощечках они сейчас и сидели снаружи. Как птицы на ветках.

– Как мои сестры, наименьшенькие, на гайдалке… – сказал вдруг Тарас, хотя Ежи не произнес ни слова.

Спрятали, конечно. Сейчас привязали шнуры к решетке, спустили им дощечки-сиденья вниз, наружу, помогли бы и усесться, но девицы, возмущенно отвергнув помощь, сами справились. И правда, ловкие до невозможности.

А когда сегодняшняя встреча подойдет к концу, снова спрячут. Хотя не больно-то и есть где: в каземате только две охапки соломы на полу. Вот дощечки – под них, а шнурами обмотаться по поясу, на себе укрыть.

Если же вдруг стража устроит обыск, тогда плохо будет. Доселе ни разу не устраивала, для нее узники как сажа для котла: есть на прежнем месте – и ладно. Но вдруг?!

Они, конечно, будут молчать, ни слова не скажут, хоть на куски режь. А толку-то, ведь не пеньковое вервие, а шелковые шнуры, легчайшие и прочнейшие, но дорогие до умопомрачения. Дощечки тоже приметные – с изгибом, резные, палисандровые, не иначе какие-то перильца разобрали…

Сумеют понять, что это из дворца, тем более ведь дворец – вот он. Найдут, откуда взято и кто взял.

Хм-мм… Получается, это он тоже о девчонках заботился. А ведь только что себя похвалил: дескать, не настолько разума лишился, чтобы о своей собственной безопасности забыть и о друге своем по несчастью.

– Мы сюда, вообще-то, лазали и раньше, – сообщила одна из девиц и, оттолкнувшись ногами от стены, плавно качнулась на дощечке: туда – сюда…

У Ежи на миг сердце захолонуло, но потом он с изумлением понял, что девушка проделала это не как шляхетная панночка на качелях, а скорее как матрос на вантах: умело и с полным пониманием того, что может выдержать снасть.

– Куда?

– Да к вам же, внутрь. То есть вас там тогда не было. Ну и решетки не было тоже.

Пленники переглянулись.

Решетка, к которой сейчас были привязаны шелковые шнуры, имелась лишь на одном из окон-бойниц. Самом большом. И не только размерами отличающемся от других.

Это была бойница крестовая, четверная. Вертикальная щель для лучной стрельбы – больше и шире прочих, а вдобавок еще и поперечная прорезь такая же. Тарас сперва все думал, отчего турки гололобые этот проем в виде креста выполнили, но Ежи угадал сразу: вторая щель – для арбалета. То есть обычному арбалетчику столь широкий проем не нужен, но тут, конечно, стоял крепостной самострел, большой, стреляющий пусть не со станка, но с опоры. Длина плеч у него не меньше, чем у ростового лука.

Насчет двух других проемов, круглого отверстия по центру и еще одного, большего, в нижней части лучной щели близ самого пола, казак вопросов не задавал, тут ему и шляхтичу все в равной мере было ясно. Конечно, срединное из них – для пищали или иной ручницы огневого боя. А то, что внизу, – для более тяжелого ствола: пожалуй, уже не ручной стрельбы, а легкой пушки.

Разумеется, не разом четверо могли отсюда бить, но попеременно. А пушкарь и арбалетчик, на крайний-то случай, пожалуй, и вдвоем разместились бы.

И в самом деле, странно, отчего под таким особо плотным обстрелом турки намеревались держать не наружную, а внутреннюю сторону? Впрочем, да, конечно: не турки, а греки. Это у османов сейчас бойница к дворцу обращена, а у византийцев по ту сторону, может, как раз было самое опасное место подступа к башне. Изнутри такого не понять.

– Лазали сюда? – Тарас недоверчиво покачал головой. – Да ну, девонька, ты нас совсем за простофиль держишь, что ли? Как здесь протиснешься, даже если без решетки?

– Да запросто. Это тебя, чубатый, даже три года назад для такого сплющить было бы надо, а мы и сейчас-то тростиночки, в четырнадцать же лет и вовсе хворостиночками были.

– А. Ну да. Ох, мать честная, девицы на подросте для забавы лазят туда, откуда сверзиться – костей не соберешь! Видать, некому было вас, тростинок, хворостиной отходить…

– Было и есть, да не по твою честь! – фыркнула девчонка. – И совсем не для забавы, а за крысами!

За крысами, значит… Ну, крыс-то в башне хватало, шуршали они и под дощатым полом, и за деревянной обшивкой дальней стены.

– Другое дело, – без намека на улыбку кивнул Ежи. – Крысы – это не забава.

– Кому как. – Его собеседница пожала плечами. – Есть такие, для кого возможность вживую поохотиться на крыс – важное дело, вроде как для тебя сабелькой помахать. Без этого ты в девчонку превратишься, – слово «девчонка» она произнесла с таким же презрением, с которым полководец говорит о дезертире, – а он – в комнатного котенка.

– Э-э-э… – Ежи не сразу нашелся что ответить. – Ну и друзья у тебя, девонька. Хотел бы я посмотреть на того, о ком ты говоришь.

– Посмотришь – не обрадуешься, – ехидно усмехнулась та.

– Мы его сюда раньше на закорках таскали, – вмешалась вторая, – но сейчас уж и не поднять. А сам он по отвесной стене все же не влезет.

Теперь Ежи совсем не нашелся что ответить. Странный какой-то разговор у них выходил.

– А крысиный падишах у вас там сейчас есть? – полюбопытствовала вторая девица.

– Кто?

– Ну, такой… хвостами спутанный, или сросшийся, не знаю уж.

– Восемь штук, – подтвердила первая, – только, хотя его и называют падишахом, он больше на раба похож, наверное. Сидел под полом, под крайней доской слева, сам выбраться не мог, пока мы ее не оторвали.

Пленники переглянулись снова. Они по-прежнему не вполне понимали, о чем идет речь, но крайняя доска слева выглядела иначе, чем остальные: гораздо новее прочих. Похоже, в этом месте пол их камеры, не перестилавшийся, наверное, с византийских времен, действительно был недавно потревожен кем-то, а потом починен.

– Мы его, можно сказать, от голодной смерти спасли, – продолжала девчонка, – такой был исхудавший, едва шевелиться мог… Ну как его после такого было Бею отдать?

– А Бей и сам его испугался, – добавила вторая из близняшек.

– Вот еще! – возмутилась ее сестра. – Он ничего не боялся, даже маленьким! Просто удивился очень – ну так ведь было чему!

– Мы его в зверинец отнесли, – пояснила вторая, заметив, что Ежи и Тарас, прислушивающиеся к их спору, продолжают недоумевать.

– Кого? – все еще недоумевая, спросил Ежи. – Бея?

– Пардино-Бея – в зверинец?! Язык бы тебе за такое отрезать! – воскликнула первая близняшка со вспышкой внезапной ярости – и вдруг осеклась. – Крысиного падишаха, конечно, – продолжила она, чуть дрогнув голосом и странно изменившись в лице. – Управитель уж так благодарил, так благодарил… Сказал, что ему раньше о таких диковинках слышать приходилось, но чтобы их живыми находили – ни разу.

– Ладно, девоньки, – вмешался Тарас. – Бея, кто б он там ни был, тут нет сейчас. А вас самих как зовут-то?

Ежи только сейчас с изумлением сообразил, что имени девчонок они так и не спросили до сих пор, хотя сами назвались в первую же встречу. Может быть, потому и не спросили, что различали их без малейшего сомнения. Даже странно: говорят, что люди всегда путают близняшек. Они и вправду похожи как две капли воды… А вот же – не путалось почему-то.

– Меня – Михримах, «встреча Солнца и Луны», – немедленно похвасталась та из девиц, которая утверждала, что неведомый Бей испугался.

– А тебя? – Тарас посмотрел на другую.

– Не твоя забота! – вдруг ощерилась та.

– Ясно, – усмехнулся Ежи. – Значит, из вас двоих ты – младшая!

– И это не твоя забота! – яростно отрезала та и вдруг опять странно дрогнула голосом и лицом. – Я же не спрашиваю у тебя, что за имя такое – Ежи и что оно значит…

– А спросила бы, я тебе и ответил бы. Полное имя звучит как Георгий, так я и был крещен. – Ежи слегка осекся, сообразив, что здесь, в столице неверных, этого, возможно, в таком разговоре лучше не касаться. – А означает оно… ну… землепашец, вообще-то. Хотя я землю не пашу и пращуры мои не пахали, мы от сабли, а не от плуга!

– Георгиос? – с неожиданным любопытством переспросила младшая близняшка. – Йогри ве Аждарха? То есть тот Георгиос, который большущую змеюку-огнеплюйку побеждал? Тебя по нему назвали?

Ошеломленный таким описанием дракона, Ежи молча кивнул.

– А меня крестили в день святого Тарасия Константинопольского, – сообщил Тарас. – Уж не знаю, что значит его имя, это нам пусть пан Латинская Грамота объяснит.

– По-гречески это, – буркнул Ежи, хмуро глянув на своего товарища, – и не настолько я его знаю, чтобы…

– А мы-то знаем, – небрежно заметила Михримах. – Нас хорошо учили.

– Хорошо и больно, – подтвердила ее младшая сестра. – А значит это «приводящий в смятение». Мы поищем, расскажем вам. Ну ладно, теперь нам пора. А то и в самом деле будет… если не тростинкой, то хворостинкой…

Снова качнувшись на своей дощечке, она дотянулась до стены, схватилась за каменные выступы. Помогла сделать то же Михримах. Еще мгновение – и девчонки начали спускаться, оставив Ежи и Тараса в полном неведении, что такое можно «поискать и рассказать» насчет их имен.

– Ой, давай и правда спешить, а то вправду накликаешь, – донеслось до них снизу. Кажется, это был голос Михримах.

– Невелико горе.

– Тебе-то невелико…

Потом близняшки перешли на турецкий. А вскоре их голоса и вовсе перестали быть слышимы.

4. Рука хасеки

– Невелико горе.

– Тебе-то невелико…

– Так и тебе ведь тоже, – хмыкнула Орыся. – Меньше терпеть да дольше орать – подумаешь!

Михримах потупилась.

И действительно, ничего такого уж страшного. Фалака́, трость для ударов по пяткам, и вправду вынести тяжко, но такое не для женщин вообще, тем более не для девушек и уж тем паче не для дочерей султана… не для дочери его. Так что – розги. Розог сестрам за их жизнь досталось изрядно, но, впрочем, за дело: мать-хасеки не слишком строга с ними, скорее уж снисходительна. Или, может быть, чуть равнодушна. Как ко всему, что не несет опасности.

Почти всегда – за совместные проделки, причем опасные, прямо или косвенно чреватые разоблачением. Что ж, как бедокурили вдвоем, так и наказание вместе принимать. Это справедливо.

По нерушимому кануну на дочь имеет право поднять руку лишь сама хасеки. Но Хюррем-хатун чаще всего недосуг было, ее руки для того, чтобы в них дворец держать, причем железной хваткой – насколько получается, конечно. Получалось не во всем, но времени и сил это отнимало полную меру.

Потому у матери для всего, связанного с дочерними проказами, имелась особая перчатка. У кого она на руке – тот и наказывать вправе.

Другое дело, что ни няне, ни кормилице этого поручить было нельзя: обе слезами исходили, не поднималась у них рука на питомиц. А о служанках, по понятным причинам, речь не шла вовсе.

Так что сек их, как правило, Доку-ага. На его лапищу изящная перчатка Хюррем-хатун не налазила никак – ну так он ее к запястью подвязывал, с тыльной стороны. Все равно это считалось «рукой хасеки».

И опять же: ничего особенного в этом, страшного или тем паче стыдного. Он ведь не чужой, к тому же и не мужчина вовсе.

Все очень просто.

Входишь в «комнату для одеяний», внутреннюю из внутренних, куда никаким служанкам, даже в обычные покои допускаемым, хода и близко нет. Там у дальней стены сейчас стоят Басак-ханум и Эмине-ханум, уже заламывая руки и плача от жалости. Там же, посреди комнаты, особый сундук, крышка которого в пять слоев обита мягкой кожей, а поверх он застелен покрывалом рытого пурпурного бархата. И подушка для коленопреклонения перед ним, тоже пурпурного бархата, сообразно достоинству султанской дочери.

И серебряное ведерко рядом. В нем мокнут розги, несколько пучков, в зависимости от провинности: как правило, не меньше трех пар и не более десятка, тоже пар, потому что для двух ведь. Или, скажем, шесть пучков для старшей, а для младшей семь-восемь, где-то так. Каждый из пучков называется именно «хворостина», или «прут», хотя прутьев в нем несколько: до двенадцатилетия сестер было по четыре, от двенадцати до шестнадцати лет – пять, теперь – шесть.

Все как издавна заведено. У гарема для всего определен свой обычай, в том числе и для воспитания султанских дочерей.

В третий раз – ничего страшного. Прутья тонкие, хлещут болезненно, но и только; легко измочаливаются, ломаются тоже быстро. Запасать их, связывать в пучки и замачивать – обязанность няни и кормилицы, никому иному поручить нельзя. А уж они-то просекающих кожу розог не выберут.

Вплотную к ведерку – пустая деревянная кадушка. То есть пока еще пустая.

Доку-ага стоит рядом с сундуком. Его правый рукав закатан до локтя, на тыльной стороне кисти – крошечная перчатка. Лицо неподвижно и лишено выражения, как маска.

Наказание нужно принять достойно: тут, как и везде, свои правила поведения.

В трех шагах от сундука спустить с плеч верхнее платье-энтари, позволить ему соскользнуть на пол. Перешагнуть через него. Развязать кушак, позволить спасть расшитой парче верхних шальвар; перешагнуть. Выдернуть шнур из поясной складки льняных нижних шальвар-дизлык, позволить им спасть до лодыжек. Не запутавшись в ткани, сделать последний шаг. Слегка поддернуть край нательной рубахи-гёмлек, приподняв ее выше колен, до середины бедер. Открывшимися из-под рубахи коленями опуститься на мягкий бархат высокой подушки. Лечь животом поперек сундука, перегнуться через него так, чтобы бедра оказались выше плеч.

Такова «поза смирения». Одна из тех, которым учат гаремные наставницы.

С другой стороны сундука тоже лежит подушка; сестра, встав на нее коленями и склонившись над тобой, бережно задерет тебе подол гёмлек до талии. Полуудерживая, полуутешая, охватит тебя за плечи, сцепив руки на твоем затылке, – так же, как проделаешь с ней ты сама, когда вам придет черед поменяться местами.

А потом остается лишь слышать, как евнух возьмет первый прут, как стряхнет с него воду. Слышать, как он замахнется. Как ударит.

И терпеть.

Можно читать молитву, можно считать удары. Последнее, впрочем, необязательно: Доку знает положенное число, он не ошибется.

Рука у него тяжела, но хлещет он бережно – насколько может в пределах своего понимания долга и приказа. После каждых десяти ударов бросает прут в кадушку, берет из ведерка новый пучок, переходит на другую сторону.

Кричать или плакать, кстати, тоже можно, причем с самого начала: на это в правилах поведения никакого запрета нет. А начиная с какого-то момента не кричать уже и не получается: есть в гареме такая пословица: «Нет героини под восьмой хворостиной». И пословица эта правдива, хотя звучит она с осуждением, ибо речь идет об укрощении дерзости служанок, грубых и строптивых. Но вот до того, как евнух возьмет восьмой прут, Орыся обычно терпеть ухитрялась, то есть, если порка была за малую и среднюю провинность, могла и вовсе голоса не подать. Только розга свистела в воздухе и звонко ударяла по голому телу, оставляя багровые полосы.

За большую провинность – тогда да, конечно, тут не оттерпеться. Один раз попробовала было, но обмерла почти сразу, на семьдесят втором ударе. Пришлось ее водой отливать. После чего Доку – а что ему еще было делать? – все равно отвесил недоданные восемнадцать розог: жалко его, он «рука хасеки», а самой хасеки нет рядом, чтобы смягчить наказание. Однако прежде приказал – нет, попросил – не держать крик в себе.

Это был первый и единственный раз, когда он в «комнате одеяний» вообще хоть слово произнес. Так что Орыся совета послушалась. И слушалась с тех пор. Все равно задолго до восьмого прута не только няня с кормилицей, все в слезах, причитали в полный голос, но и сестра, еще не секомая, давно уже рыдала громко и отчаянно, а руки ее, сплетенные на затылке Орыси, дрожали крупной дрожью, так что начни та и впрямь вырываться, освободилась бы сразу. Однако младшая из сестер свой долг поведения блюла твердо. Кричать – кричи, дергаться под розгой тоже можешь, а вот вскакивать с сундука не смей.

Когда же приходил черед самой Михримах, то она голосить начинала вскоре после начала порки: иногда и до того, как в кадушку отправится первый разлохматившийся прут, самое большее – в начале второго прута, на одиннадцатом-двенадцатом ударе. И держать ее приходилось крепко, иначе бы не улежала (плакала при этом Орыся горше сестры, гладила ее по плечам и затылку, шептала слова утешения). Это притом, что Михримах редко-редко одинаковое с Орысей число ударов выпадало, обычно на полный прут меньше, а то и на полтора-два. Не потому, что старшая, настоящая, но по справедливости. В опасных проказах Орыся и вправду из них двух чаще всего была не только заводилой, но и основной виновницей.

Оттого именно под розгами сестры впервые по-настоящему догадались, что все же разные они. Не только в «метке шайтана» отличие.

…Когда наказание будет завершено, надо поцеловать последний из побывавших на тебе прутьев до того, как он отправится в деревянную бадью. Затем поцеловать руку евнуха, точнее, перчатку на его запястье, ведь экзекуция вершится «рукой хасеки». И сказать: «О, достопочтенная матушка, хасеки-хатун, благодарю за науку!» Потом Доку-ага возьмет лохань с истрепанными розгами и бесшумно удалится во внешние комнаты покоев, плотно закрыв за собой дверь.

(И будет сидеть там, охраняя вход: страшный, с потемневшим лицом, уставив взгляд в пол и зубами поскрипывая. Если кто заглянет, даже случайно, быть тому убитым на месте, пускай у него и есть право доступа в самый внешний из внутренних кругов. Один раз такое случилось: вошел ходжалар, евнух-секретарь из канцелярии Аяс-паши, которому было поручено срочно передать Хюррем-хасеки – а она вполне могла сейчас находиться в тех покоях – какую-то крайне важную весть. Едва сумели замять причину его гибели.)

Лишь после этого можешь счесть ритуал завершенным, забыть о правилах поведения и превратиться просто в девочку-подростка, которой больно и обидно. Можешь расплакаться по-детски, можешь отдать свое тело в добрые руки няни и кормилицы. А Басак и Эмине вытащат из стенных шкафов пуховые тюфяки в шелковых чехлах, уложат на них тебя и сестру, будут хлопотать вокруг вас с притираниями и мазями, будут накладывать холодные компрессы, утешать, гладить, вытирать вам слезы и расчесывать волосы, целовать, петь песенки, как в детстве. Будут в очередной раз объяснять, что вот такова она и есть, судьба девиц на подросте, и доверительно рассказывать, как им самим в том же возрасте доставалось. Переходя на шепот, сообщат, что и матушке-то их, по словам старых служанок, прутьев довелось отведать вдоволь, – когда она еще была не сиятельная хасеки-султан, а юная гедзе, лишь мимолетно замеченная султаном, чающая и воздыхающая о встрече с ним. Еще бы: ведь в кого и нравом они пошли, как не в матушку… Нравом, красотой, умом…

Потом снова будут менять на теле смоченные холодной водой полотенца, легкими движениями втирать бальзам в горящую от боли кожу, утешать, ласкать. И постепенно все уйдет.

Мудры законы гарема: боль велика, а вреда телу нет. Тело – оно в цене, это достояние султанского дворца, его собственность и сокровище. Потому так подбираются прутья для розог и число ударов, чтобы кожу не просечь.

Настоящего стыда тоже нет. Для того и нужна перчатка хасеки. Да в любом случае ведь и правда евнух – не мужчина, перед ним нагота невозможна, как невозможна она перед купальным бассейном…

* * *

Стыда в гареме вообще почти не бывает. То есть случаются наказания, считающиеся позорными, но вот они-то осуществляются женской рукой – рукой уродливой черной рабыни. Не потому позор, что рабыни и черной, а потому, что уродливой. Специально таких подыскивают и обучают, товар это редкий, дорогой, проще купить десяток гибких темнокожих девушек газельей стати, отлично пригодных для утех…

Но так наказывают рабынь и служанок, не дочерей. Тем паче не дочерей султана. Правда, для всего дворца есть одна-единственная дочь султана, Михримах, а что касается ее служанки, Разии, то это тайна внутренних покоев, могущество хасеки, верность самых преданных слуг, ближайших из ближних. Верность, замешанная не на страхе, не на долге даже, а на любви. К тем, кого знаешь с рождения. К тем, кто как дочери тебе. Кто для тебя дороже жизни.

Да, стыд от гарема далек. А вот смерть – она рядом. Частая она здесь гостья.

Бродит темными коридорами, тенью скользит по светлым залам.

И не затворить перед ней двери самых внутренних из всех покоев.

5. Звериный Притвор

Здесь был совсем особый мир. Это понял бы даже слепец – на слух. Потому что каждый, ступивший за врата Звериного Притвора, словно бы погружался в омут непривычных звуков.

Даже странно: все это должно было слышаться и извне, какие уж тут стены, смех один, а ворота точно звукам не помеха. Тем не менее снаружи Притвора дворец как-то подавлял все его шумы, заменял их своими. Топотом, валом людских голосов, прибойным гулом кухни, звоном и стуком работы или оружия… Звериными звуками тоже: гулко взлаивали охранные псы, ржали кони.

Так что лишь отдельные обитатели Притвора могли быть услышаны на остальной части дворца. Когда старый Аслан голос подавал, действительно все умолкали и в зверинце, и за его пределами, это да. Но длинногривый султан был немолод уже и в пору детства Орыси, а за последние годы он совсем одряхлел и почти не рычал больше. Да, вот еще чей вопль было не перекрыть, так это йезидских петухов[13] или, если по-гречески, павлинов: они-то орали часто и без всякого повода. Однако для них Притвор был скорее местом ночлега и трапезной, чем постоянным обиталищем, ведь павлинам дозволялось ходить и летать по всему дворцу, а поскольку они были султанской собственностью, то этим своим правом пользовались совершенно безнаказанно – кто же тронет имущество владыки правоверных.

Однако сейчас в Притворе было время дневной трапезы, поэтому все йезидские петухи собрались тут, полностью скрыв птичий двор под многоцветной радугой своих глазчатых хвостов. Так что Орыся предпочла взять Пардино-Бея на поводок. Огромный кот в такие минуты словно бы раздваивался: оставаясь другом и спутником, воспитанником и покровителем, Пардино при этом все-таки слишком явственно помнил, что он еще и дикий зверь, охотник. Чуть отвлекись – и рысь мгновенно отправит ближайшего петуха непосредственно к йезидам. А поводок позволял сделать выбор, одержать победу «ручному» воплощению над «охотничьим»: второе словно бы с облегчением сдавалось – мол, я на привязи, что с меня взять… Так-то поводок при рывке не удержал бы даже здоровеннейший янычар, но обходилось без рывков.

– О, юная госпожа, юная госпожа пожаловала со своим питомцем… – Старенький хайванат-баши, управитель зверинца, спешил навстречу Орысе, часто и мелко кланяясь. Пардино тоже поклонился, совсем дружески; когда старик потрепал его пышные бакенбарды, зверь сощурился, но стерпел: от управителя, единственного, кроме хозяйки, он мог принять некоторую фамильярность. – Добро пожаловать, юная госпожа! Давненько не видывал тебя в нашем зверином санджаке, давненько, давненько… Уже полгода, верно? А уж так-то ты за эти месяцы выросла и стала еще прекраснее, юная госпожа. В твои годы для девочек это обычно, но ты, юная госпожа, тут превосходишь многих, о да, да… Почти столь же превосходишь, как твоя рысь – ангорскую кошку.

Так разговаривать с дочерью султана никому не полагалось, но хайванат-баши всегда был на особом положении, точнее, вне всяких положений вообще. Он был такой весь из себя хайванат-баши, командир животных и тех, кто ухаживает за ними. Даже имени его никто не знал, хотя, конечно, оно значилось где-то в архивах дворцовой канцелярии.

Что такое Звериный Притвор в дворцовой иерархии? Ничто и трижды менее чем ничто: не им держится дворец, а уж о Блистательной Порте в целом тем паче речи нет. Однако иметь зверинец считается приличным, те или иные «хранилища» зверей и птиц есть и были у многих прославленных владык, даже франкских, не говоря уж о носителях истинной веры. Так что негоже Столпу Вселенной обходиться без того, чем обладают иные, многожды менее достойные. Потому есть султанский приказ, и под его благодатной сенью это дворцовое ведомство процветает в отведенной ему тени, столь же безвредное и декоративное, как йезидские петухи в пределах Пушечных Врат.

Так сестры думали еще пару лет назад. И хорошо, что они думали именно так. Поскольку три года назад, когда Пардино-Бей был котенком, Орысе показалось было, что хайванат-баши как-то запретно на него поглядывает. Она долго искала сравнение – и вспомнила, что примерно так ведет себя Гюльфем-хатун, тридцатишестилетняя старуха, вроде бы давно и полностью смирившаяся со своей судьбой мирно отставленной наложницы, когда искоса поглядывает на новое рубиновое ожерелье, охватывающее шею Хюррем-хасеки. С завистью поглядывает, но все же хорошо осознавая, что у нее нет и быть не может права на такую драгоценность.

Вполне понимая, что у ничтожного управителя зверинца нет и не может быть права как-то изъять в свою пользу подарок, предназначенный для султанской дочери, Орыся безбоязненно посещала Притвор, в том числе и с рысенком, на поводке и без. Вскоре она осознала, что взгляды управителя следует трактовать иначе: он смотрел на растущего звереныша не с завистью, а как ценитель, сожалеющий, что за таким сокровищем, может быть, недостаточно хороший уход, плоховато хранимо оно и ценимо. Так что, когда старик понял, как хорошо Пардино у его юной хозяйки, то совсем уж перестал поглядывать на рысенка с чувством уязвленной собственности и смотрел теперь с чистым восхищением.

На хозяйку тоже, но уже «вторым взглядом», словно на приложение к ее питомцу. Впрочем, приметлив был. Кто как растет, чахнет или хорошеет, хайванат-баши даже у людей замечал. Насчет масти и пятен он тоже не ошибался. Так что при встрече с ним как «госпожа Михримах» Орыся особенно внимательно следила, чтобы прическа закрывала виски. У Разии, служанки, они и так чадрой скрыты.

Сейчас она была «госпожа Михримах»: без служанки и без белой плоскомордой собачки (которой управитель никогда не интересовался), но с иберийской рысью. Так в основном сюда и ходила. У сестры Звериный Притвор особого любопытства не вызывал, разве что если туда какая-нибудь диковинка поступит, из самых красивых: заморская птица с ярким и сложным, как праздничное платье, оперением… или мелкий потешный маймунчик, шерсть которого, мордочка и зад тоже обычно окрашены в по-птичьи яркие цвета…

– Кого хочешь посмотреть сегодня прежде других, юная госпожа? У полосатой африканской ослицы потомок родился. Молодые Коблан-хан и Коблан-хатун, так долго ссорившиеся, наконец-то поладили, так что к весне надеемся на тигрят. А вот от тибетских сарлыков мы с тобой, госпожа, потомства так, видать, и не дождемся, увы. Более того, самого лучшего быка мы уже потеряли. Все-таки слишком жарко у нас. Не всякий, кто в Истанбул привезен, тут выживет: иной совсем не для наших краев рожден…

Орыся собралась было милостиво-снисходительно усмехнуться («мы с тобой, госпожа, потомства так и не дождемся» – надо же!), но при последних словах старика у нее словно бы мороз прошел по коже. Воистину: иных в Истанбул привозят не для жизни. Будь то хоть косматый горный бык, хоть…

– Так куда, госпожа, желаешь пойти сначала? Если будет дозволено дать тебе совет, то, может быть, к новичкам? У нас таких со времен твоего прежнего посещения трое: двое, хе-хе, кони, оба, хе-хе, в центральном пруду сейчас, а один… пожалуй, человек. Хе-хе. Ну, сама увидишь. Начнем с тех, кто лошадиного рода, да? С твоего позволения, конечно…

Орыся кивнула. Сказать что-либо остереглась: голос у нее мог дрогнуть, а это совсем ни к чему.

Они прошли по узенькой, как тропка, аллее, вившейся меж звериными палатами, хижинами и темницами-узилищами, тут уж кому как. С двух сторон жирафы – высоченные вольеры им были по грудь – склонили над тропой свои царственные шеи. Старик мимоходом погладил бархатистую морду одному, девушка – другому. Пардино-Бей у ее ноги напрягся, но стерпел, не бросился защищать хозяйку.

Насчет одного из «коней» Орыся догадалась заранее, еще прежде, чем они вышли к большему из двух бассейнов, что в ограде Притвора. Конечно, конь-птица. Не такая уж диковина, пеликанов в зверинец завозили часто, в малом пруду и сейчас, наверное, содержится их семейство: самец-султан и несколько самочек. Даже странно, отчего управитель решил ей показать этого «коня» раньше, чем африканского осленка.

Но когда они вышли на берег пруда, поняла. Конь-птица как раз на берегу сидел, прихорашивался. Он, видать, был ручной, оттого подпустил к себе вплотную, в воду кидаться не стал. И был он так огромен, что сразу стало ясно: вот это и есть султан, а тот, что в малом пруду, отныне будет на положении евнуха, без доступа к гарему… то есть такого доступа.

Выпрямившись на перепончатых лапах и вытянув шею, он, конечно же, мог бы посмотреть на девушку сверху вниз. А в размахе крыльев, наверное, вообще два ее роста было. Ангелу такие крылья впору. Бело-розовые, непорочного цвета, лишь маховые перья темные, как грех.

Хайванат-баши посмеивался над франкским суеверием, что конь-птицы на гнездовье, если им не удастся поймать рыбу, будто бы способны распарывать клювом собственную грудь и кормить голодных птенцов своей кровью. А когда Михримах с Орысей, еще совсем несмышленые в ту пору, начали было донимать его вопросами, правда ли, будто пеликан в своем горловом мешке носил камни в Мекку для постройки первой мечети, сделал вид, будто не слышит. Но сейчас девушка чуть было не спросила старика об этом снова. Потому что можно было поверить: такой великан унесет в подклювном мешке хоть целый булыжник.

Орыся даже чуть оробела. Правда, у нее это выразилось в том, что она крепко вцепилась в поводок рыси: ощути себя Пардино хоть защитником, хоть просто охотником, конь-птица будет ему на один коготь. И ни размеры, ни участие в строительстве первой мечети от этого не спасут.

– Это ты, госпожа, еще второго «коня» не видела, – ласково улыбнулся хайванат-баши. – А ему сейчас самое время показаться…

Вода в пруду забурлила. Огромная разбухшая морда вынырнула в десятке локтей от берега, громко фыркнула, повела на людей выпученными глазами. Разинула клыкастую пасть.

Испустив пронзительный боевой вопль (из разных концов Притвора ему ответило множество голосов, звериных и птичьих), Пардино-Бей припал к земле, собравшись перед прыжком.

– Ну-ну, малыш, что же ты? – огорченно произнес старик. – Видишь, хозяйка твоя не боится, я не боюсь, пеликан… он, да, испугался, и даже очень, но только тебя.

Разумеется, никакие слова не помогли бы, двинься это существо к берегу. Но оно, с шумом заглотнув воздух, как миску горячего хлебова, вновь покрылось водой, словно одеялом.

Девушка, обеими руками обняв рысь за шею, шептала ей успокаивающие слова, оглаживала, целовала в оскаленную морду, пока мускулы под пятнистой шкурой из напряженных, как сталь, не сделались железными, а потом и вовсе до медных обмякли. Тогда Орыся развернула Пардино прочь от пруда и торопливо повела его вглубь Притвора – куда угодно, лишь бы подальше от этого второго «коня». Управитель старческой трусцой поспешал рядом.

– Нильский конь, он же водяная лошадь, – объяснил он извиняющимся тоном. – Ты права, госпожа, хотя и не спрашиваешь ничего: я сам думаю, что худшего названия не найти. И мне, ты снова права, не следовало вот так, не объяснив ничего, тебя и пятнистого владыку вплотную к бассейну подводить. А вообще-то, зверюшка еще совсем молоденькая, просто детеныш, как вырастет – нам с тобой пруд придется расширять и обносить оградой. Особенно если мы добудем ему парочку. Уж и не знаю даже, удастся ли… Я сразу написал Хафизу в египетский пашалык, что он умаляет величие повелителя правоверных, посылая ему зверя, не способного продолжить свой род. Хафиз-паша, безусловно, поймет все правильно и постарается. Но очень уж трудное это дело – доставить нильскую кобылку, пусть и совсем молодую, в Истанбул живой.

Тут и открывалась одна из сторон могущества хайванат-баши. Могущества странного, имевшего четко очерченные пределы и, кажется, тайного от него самого. Но тем не менее – существовавшего.

* * *

Были и другие стороны. В Сокольничьей палате занимались много чем, дрессировкой ловчих птиц далеко не в первую очередь, а если до этого доходило, то у них там обычно свои мастера соколиной натаски со всем справлялись. Обычно. А вот в необычных случаях – самых ценных, как дар и награда, самых грозных, при неудаче, как кара, – приходилось обращаться в Звериный Притвор. Пускай не к самому старику-управляющему, но к одному из смотрителей, его ученику.

То же самое – при натаске охотничьих гепардов и каракалов, а порой даже барсов. Идеально обученный для охоты гепард вообще дороже серебра на свой вес ценится, обученный же скверно стоит дешевле собственной шкуры. Разницу между тем и другим тоже обеспечивал кто-то из учеников хайванат-баши.

А еще есть зверюшки-любимцы (ну и птицы тоже, особенно певчие или говорящие) для обитательниц гарема. И – отдельно – для евнухов. Тот, кто думает, что по руслам этих двух рек не приплыть к морю подлинного могущества, мало что понимает в жизни и, скорее всего, преждевременно ее окончит.

Речь идет не просто о том, чтобы угодить, о нет! У того, кто принимает услугу, свои обязательства появляются. И вообще, это клинок обоюдоострый, двужалый. Когда Джелал Эбеновое Дерево, один из самых старших евнухов, сотворил нечто ужасное с тремя ручными маймунчиками, в разное время подаренными младшим евнухам, старый хайванат-баши был очень расстроен. Настолько, что на какое-то время вообще перестал раздавать такие подарки. Результатом этого сделалось несколько мелких, но значимых перестановок, после которых Джелал исчез: и из дворца, и даже дальше… А ведь от его слова столь многое зависело, что, казалось бы, куда там управляющему самого захудалого из дворцовых ведомств. Перед Эбеновым Джелалом, бывало, отважнейшие из корсаров на цыпочках ходили и с поклонами вручали ему кошельки с золотом, чтобы быть допущенными на аудиенцию к султану хотя бы через неделю, а не через полгода!

Последняя сторона могущества хайванат-баши была вовсе странной. В Блистательной Порте хватает землепроходцев, мореходов, картографов. Вдосталь и лазутчиков, которые могут добыть (перекупить, похитить – да мало ли как еще) карты неведомых краев у тех, кто успел там побывать ранее, ибо, пора уж признать, в заморских плаваньях гяуры продвинулись дальше правоверных.

Но добытое еще надо оценить: бриллиант ли, подделка, а может, честная ошибка. И как же оценивать чертежи незнаемых краев?

По-разному. Есть и такой способ: у картографов в обычае не только вычерчивать контуры дальних земель, но и обитателей их рисовать. Тех, что в шерсти, перьях, чешуе… А бывает, что кроме рисунка еще фраза-другая будет написана: о повадках, съедобности или опасности.

В неведомых краях и звери неведомы. Однако есть то, что бывает, и то, чего быть не может. Сплошь и рядом такое нельзя определить по берегам и течениям. Тогда приходится судить по зверям. Хоть как-то.

И вот тут хайванат-баши – главный лоцман, раз уж других вовсе нет.

Подробностей Орыся не знала, да и не положено было знать ей, это дела мужчин, и дочь султана тут ни при чем, четырнадцать ей или семнадцать. Но об одном из давних дел старик ей, вздыхая, поведал. Это было как раз после разговора о том, что вот-де не удается найти для Пардино супругу его рода-племени, а к рысихам иных племен он равнодушен, так что не видать его хозяйке пятнистых котят. Тогда-то и упомянул хайванат-баши, что из трех секретных карт внутренних земель Иберийского полуострова он одну забраковал, а две счел высоко достоверными: звери там были на месте, включая пардовых рысей («Вот таких же, как твой питомец, юная госпожа»), а значит, высока вероятность того, что бухты, устья рек, леса и горы тоже на месте. Но, увы, так и не состоялось вторжение в Кастилию. Как жаль! Достопочтенный Пардино-Бей был бы щедро обеспечен женами и наложницами.

А вот в заморские владения Кастилии старик, оказывается, вторгаться отсоветовал – конечно, постольку, поскольку именно его совет дело решил. Очень грамотно и с большим тщанием создана «Книга морей» хаджи Ахмета Мухиддина Пири-бея[14], и по ближним морям, островам, побережьям она, безусловно, точна – но за морем Океан у него звери не те. Собственно, Аллах ведает, что там за звери, и в воле Аллаха населить те земли любыми зверями, однако прежде Он не создавал единорогих антилоп, даже если несведущие путешественники о таком с увлечением рассказывали. И двурогих, но притом свиноклыких антилоп он тоже не создавал. Да и сиджун гейик, большой сохаторогий олень, вполне может делить одни леса с медведями, но очень вряд ли с обезьянами. Обезьяны же такие вполне возможны, однако что-то уж слишком похожи на африканских маймунов – не их ли обликом вдохновлялся художник, заокеанских маймунов, стало быть, вживе не видевший? Значит, и насчет расстояний, направлений, ветров и течений тоже можно усомниться.

«Как бы там ни было, госпожа, рисунка пардовой рыси я на той карте вовсе не встретил, так что это нашей беде не подмога…»

Орыся тогда слушала это как очередную занимательную историю наподобие прекрасно горестных рыданий Меджнуна на могиле Лейлы, славных походов Искендера Двурогого или высокогеройских подвигов Кара-оглана. Но все же хорошо, что она уже не думала на тот момент, будто хайванат-баши желает забрать у нее рысенка для своего зверинца…

* * *

Да. Карты. Ветра́ и течения.

Собственно, ради этого она сюда и пришла сегодня. Но заговорить о таком сразу нельзя. Сперва придется в полной мере проявить интерес к чудесам Звериного Притвора.

Всю свою жизнь Орыся проявляла такой интерес неподдельно и в охотку. Даже представить себе не могла, что его когда-нибудь придется вымучивать.

– А где… – она понятия не имела, как закончить фразу. И вдруг сообразила, о чем можно спросить, не вызвав никаких подозрений: – Где наш… мой крысиный падишах? Здоров ли он?

– Юная госпожа… – Старик замялся.

– Неужто болен?

– Нет, госпожа. Он умер. Еще до твоего прежнего посещения зверинца. Я не хотел тебе в тот раз говорить по своему почину, а сама ты не спросила.

До этого момента они шли по тенистой тропке, петляющей меж просторными вольерами, тесными клетками и каменными казематами для особенно опасных четвероногих узников. Но сейчас остановились как вкопанные.

– Отчего же? – спросила девушка после минуты ошеломленного молчания.

– Ну, юная госпожа, а каков, по-твоему, век крысы? – Хайванат-баши пожал плечами. – Вот и у падишаха он не дольше, чем у каждой из восьми его составляющих.

Некоторое время старик раздумывал, стоит ли продолжать. Потом все-таки решился:

– Старый он стал, малоподвижный – даже в тех пределах, госпожа, в которых ранее шевелиться мог. И вот однажды утром оказалось, что две крысы мертвы. Я уж, признаюсь, хотел прекратить мучения и остальных: мне-то видно, когда зверь доживает последние дни или даже часы, и единственное, что еще можно сделать, так это ему… помочь. Но в тот день к нему как раз было очередное паломничество кюрекчи, и они бросились ко мне, умоляя спасти: и в ногах валялись, и смертью грозили… Деньги предлагали тоже, сколько у них всех в кошельках найдется.

– И сколько же нашлось? – Орысю, конечно, занимала не цена, она просто пыталась слегка затянуть время, смятенно обдумывая, чем грозит и что может дать этот неожиданный поворот. Кюрекчи? Лодочники? Просто лодочники – или те, кто с военных галер? И при чем здесь они вообще – как к Звериному Притвору, так и к крысиному падишаху?

– Пять гурушей[15], кажется, готовы были заплатить: три сразу и еще два к вечеру. Они ведь люди бедные, им даже для того, чтобы стража хотя бы их избранных представителей во дворец пропустила, приходится по нескольку десятков человек на бакшиш скидываться.

Старик внимательно посмотрел на Орысю.

– Деньги я не взял, – пояснил он, – и угроз их не устрашился. Но все равно попытался отделить двух мертвых крыс от того, что еще оставалось падишахом. Отделил. Однако через день умер один из шести оставшихся зверьков, а еще трое оказались при смерти. И уже не стоило больше никого спасать: лучше уйти из этого мира падишахом, чем прожить еще день или неделю простыми крысами, старыми и бесхвостыми. Ты согласна, юная госпожа?

Девушка промолчала. Она и вправду не знала, что ответить.

– Что ж, госпожа, как видно, ты, да простится мне за такие слова, по своим цветущим годам слишком редко и мало задумываешься о смерти. А вот лодочники с ней частенько борт о борт ходят. Они, подумав, признали мою правоту. А их старшина, Баратав Пеговолосый, предложил мне полтора гуруша за то, что я передам ему падишаха для почетного погребения. Все его, падишаха, тела, включая и те два, что были отделены ранее.

Хайванат-баши снова посмотрел на Орысю, еще внимательнее, чем прежде.

– Тела я отдал, – сказал он. – Деньги же по-прежнему не взял.

Пардино требовательно натянул поводок: ему уже надоело стоять на одном месте. И с изумлением обернулся, обнаружив, что хозяйка не следует за ним.

– А почему…

– Они мне рассказали, – кивнул старик, разумеется, поняв, что вопрос относится не к сумме в полтора гуруша. – Нет и не может быть ни одного мореходного судна, будь то шестидесятивесельная галера или малый шаик, на котором бы не водились крысы. Это для кюрекчи неизбежное зло. Раз так – оно становится добром. Когда корабль покидает последняя крыса, он, по поверьям кюрекчи, идет на дно. Стало быть, повелитель крыс для всех корабелов – покровитель…

– Я поняла, – ответила Орыся торопливее, чем собиралась. И сразу же пожалела об этом. Но уж очень много навалилось на нее сейчас: обитатель башни, ею спасенный, все же, оказывается, принял смерть, а перед тем был расчленен на части… Да еще лодочники к этому делу как-то примешались… А задать главный вопрос так, чтобы не вызвать подозрений, становится все сложней…

Пардино дернул поводок столь решительно, что девушке поневоле пришлось сделать шаг-другой.

– Ну-ну, не торопись, пятнистый, и свою госпожу не торопи. – Хайванат-баши укоризненно покачал головой. – Мы ведь, юная госпожа, уже пришли. – Хвала Аллаху, старик все же сообразил, что с этими словами надо обращаться не к рыси, а к ее хозяйке.

Значит, они пришли. То ли случайно, то ли с самого начала хайванат-баши как-то незаметно вел их, направлял движение.

А если пришли, то… куда?

С одной стороны – затянутый сеткой крытый вольер для птиц, а с другой – надежнейшая клетка-каземат, каменная темница с толстыми прутьями решетки. Внутри нее даже днем полумрак, ничего не рассмотреть.

Что там управитель зверинца говорил о «новичках»? Вроде бы три их. Два – «кони», водяная птица и еще более водяной зверь. А третий…

Смотрела она в основном на вольер. Поэтому пропустила миг, когда из-за прутьев темницы к ней вдруг потянулась рука.

Человеческая рука. Или почти человеческая. Покрытая бурой шерстью. Скверно пахнущая. Огромная.

В умоляющем, просящем жесте: ладонью, согнутой лодочкой, кверху.

Орыся не отшатнулась, не замерла в ужасе, хотя бесстрашный Пардино, еще недавно готовый защищать свою хозяйку от водяного гиганта, сейчас, вздыбив шерсть, прижался к ней, словно сам ожидал защиты.

Человеческое – зверочеловеческое! – существо за решеткой переминалось с ноги на ногу и издавало странные звуки, то бормоча, то тихонько всхлипывая. Глаза его влажно поблескивали в полутьме.

– Кто… Что это? – прошептала девушка.

– Мудрецы удивлялись: не зверь он… а кто же? – негромко произнес хайванат-баши по-персидски. – С человеком обычным не схож он ведь тоже.

Не дав повиснуть паузе, Орыся на том же дыхании продолжила:

Если он и рожден человеком на свет,

Все ж – не в этой земле обитаемой, нет!

Это дикий, из мест, чья безвестна природа.

Хоть с людьми он и схож, не людского он рода…

– О, юная госпожа! – В голосе старика прозвучала не просто почтительность, но искреннее уважение. – Мало кто сразу на память процитирует повествование «О рождении, жизни и славе великого Искендера», да еще и на столь безупречном фарси, языке не только искусства, но и высокой науки, до которой нам…

– Меня хорошо учили. Так это… дэв?

– Мне ли, управителю Звериного Притвора, рассуждать о дэвах, госпожа? Это существо зверочеловеческого облика, оно из плоти и крови; ест, пьет и извергает. Доставили его персидские купцы, но были они не первыми и вряд ли даже десятыми в цепочке, начиная от поимщиков. Потому никаких сведений, кто он, этот зверочеловек, и откуда, нет. Воистину «дикий из мест, чья безвестна природа». Всем ведомо: не смешивается кровь людей и маймунов, с медведями тоже никто из них не роднится, а то можно было бы предположить… Вообще-то, румийские мудрецы много веков назад говорили о животном под названием «леопард», которое якобы не пардус, он же пантера, но плод кровосмесительной связи между пардусом и львицей. По их словам, животное это вроде бы ничем не отличается от обычной пантеры, разве только пятна у него непостоянные, оно их может по своему желанию менять или прятать. Ну, даже если древним мудрецам и были ведомы такие помеси, современным звероловам они не попадаются.

Так. Все одно к одному. Тут еще и человеческое существо в каменной темнице за железной решеткой… мольба его – о помощи? милости?.. И следом – разговор о кровосмешении. О спрятанных пятнах.

Никак не задать нужный вопрос. Наоборот, надо спешить из зверинца прочь, пока не стало слишком жарко.

Вместо этого Орыся гордо вздернула подбородок и заговорила:

– Мой питомец – уж всяко не «рысепард», не помесь рыси с пардусом, почтенный. И, помню, ты не раз сетовал, что для него не находится супруги, а я тужила с тобой вместе. Обрадую тебя: мне довелось прочитать, будто подобные рыси обитают не только в иберийских краях, но и к югу от Роксолании, по ту сторону Черного моря, куда Порта вполне уже может посылать экспедиции звероловов.

– Тебе, юная госпожа, довелось такое прочитать? – Хайванат-баши был изумлен глубочайшим образом. – А где, если не будет дерзостью с моей стороны…

– В гаремном книгохранилище целые сундуки старинных рукописей. Тебе, почтенный, конечно же, туда хода нет.

Это Орыся намеревалась сказать надменно, но вдруг произнесла с извиняющейся улыбкой. И растаял старик. Особенно когда она пояснила дополнительно:

– А у меня нет возможности оттуда книгу вынести, чтобы показать тебе. Но вот выписки сделать обещаю. Потому и прошу у тебя, почтенный, несколько карт, которые считаешь достоверными для этих краев: с рисунками зверей, горами и гаванями, направлениями ветров… Верну в полной сохранности, когда сверюсь с теми картами и хоть в самых общих пределах пойму, какие из них похожи на твои. И, стало быть, какие рукописи правдивы. То есть по каким из них лучше для Пардино супруг и наложниц искать. Вот.

Ей даже неловко сделалось, когда старенький управитель поддался на ее обман сразу и без малейших колебаний, как дитя.

* * *

Пантеру видно по когтям, по стати, по гибкому изяществу движений. Во всяком случае, видно, что это именно пантера, а не рысь, пусть даже трижды пардовая.

Совсем молоденькая пантера. С наивными котеночьими хитростями, которые ей самой кажутся до гнусности изощренным коварством.

Ничего, еще научится. Никуда ей от этого не деться в том зверинце, что простирается снаружи, за стенами Притвора.

При этой мысли хайванат-баши почувствовал грусть.

А покамест девочке зачем-то нужны карты северного побережья. Да еще – хотя она тщательно пыталась этого не показать – той части, куда выходит устье реки Узей, она же Данипер. Там, в камышовых плавнях, самое что ни на есть малоподходящее место для рыси.

Ничего. Девочка очень любит своего зверя. И вообще к зверям добра. А потому, раз уж ей требуется карта, выживший из ума старик эту карту принесет.

Он, правда, не настолько выжил из ума, чтобы не понимать, кто из навещающих Притвор девочек настоящая хозяйка огромного самца рыси, а кто – маленькой потешной собачонки китайской породы. Даже если лица госпожи и служанки одновременно увидеть невозможно, а порознь у них одно лицо.

Как говорится, «Аллах знает, караванщик предполагает, но и ишак догадывается». Однако ведь говорится и так: «Чего не брал – не отдам, чего не видел – не знаю».

Старенький, полуслепой управитель зверинца имеет даже большее, чем ишак, право не знать, не догадываться и не видеть ничего, кроме своих зверей.

Очень вряд ли в давние времена помеси меж племенами львов и пантер действительно умели по своей воле прятать пардов крап. Но, да будет на то воля Аллаха, пусть в наши времена это удастся.

Хотя бы одной пантере.

Молоденькой. Милостивой к своей рыси.

III. Пардовый крап

1. Всех рассудят время и Аллах

Благословение Аллаха тем неведомым архитекторам, которые сделали в султанском дворце столько замысловатых переходов, колонн, облицованных пятнистым камнем, и альковов, где можно мгновенно спрятаться! Сколько раз сестры пользовались этими нехитрыми трюками, чтобы не попасться на глаза дворцовой страже, – не перечесть! А не попасться на глаза евнухам было и того важнее, посему все укрытия в гареме девочки знали наперечет.

Но здесь, в этой части дворца, они еще никогда не бывали. Вообще, они много где еще не бывали, потому как Дворец Пушечных Врат велик, а времени для того, чтобы оглядеться как следует, не слишком много, но эта галерея, ведущая в анфиладу комнат, находилась не очень далеко от гаремных переходов. Практически рядом – несколько десятков шагов сделать, обманув бдительность сторожей, и ты уже там. Но раньше Орыся и Михримах все-таки обследовали другие места. А вот сегодня решили пройти и сюда.

Переход не был потайным – просто скрывался от людских глаз в зарослях олеандров. Вел он в просторный зал, где девочки застыли, дружно ахнув от восхищения. И дело было не в изысканной отделке – навидались и не такого, – но в затейливой игре света и теней, из-за которой на стенах и потолке то разевали пасти потусторонние чудовища, то плясали изломанные людские фигуры, а то и просто волнами переливался лунный свет, свободно проникающий из больших окон, забранных решетками.

Первой негромкие шаги услышала Михримах. Дернула Орысю за руку, предупреждая, что следует сомкнуть уста, и заметалась взглядом по комнате, отыскивая укрытие, где могли бы поместиться обе близняшки. Но не было здесь, в комнате, предназначенной для отдыха неведомых придворных, ни массивных колонн, ни достаточно вместительных альковов. Были витые, рвущиеся вверх колонны, на которых прихотливой голубой мозаикой изобразил неизвестный мастер сказочные деревья. Ковры были – черные, с красным узором, на котором листья переплетались с ветвями и колосьями, и вот уже и не понять, где заканчивается одно и начинается другое. Черные кованые решетки на окнах были – не выскочишь из окна, не убежишь восвояси. Еще камин у одной из стен, украшенный тяжелыми медными полосами с чеканными узорами на них, – но, право, не в него же лезть?

А шаги меж тем приближались.

За колышущиеся перед окнами занавески тоже не спрячешься – слишком легок тюль, слишком прозрачен, как кисея на бедрах танцующей наложницы: вроде скрывает от нескромных взглядов то, что не предназначено для жадных глаз, а не сказать, чтобы не было ничего видно, и неуловимость эта лишь больше распаляет даже опытного в любовных утехах мужчину. Куда же скрыться-то?

– Смотри! – шепнула Орыся, когда Михримах уже почти запаниковала.

Сестра пригляделась: и верно, в тени стоял огромный диван, длинный, словно на нем собралась заседать орда визирей. Цвет его был не то чтобы черный и не то чтобы красный: бурый, чуть выцветший от времени, с полустершимися узорами на бархатной обивке… Среди мечущихся по комнате теней длинная молчаливая громадина как-то терялась, а сейчас Михримах даже удивилась мимолетно: почему же сразу не приметила? Диван не был плотно придвинут к стене, и там как раз оставалось место для двух проворных, тонких станом девчонок.

Успели вовремя: в комнату летящей походкой вбежал великий визирь, паргалы Ибрагим-паша.

Сестры его знали: видели из окон гарема во время больших праздников. И тюрбан этот видели, из лучшего шелка сделанный, и лицо это, надменное обычно, а сейчас странно искаженное, будто мучила великого визиря жажда, которую никак нельзя утолить, или же снедала болезнь, от которой ни один доктор не ведал лекарства. Так, по крайней мере, подумала Орыся, рискнувшая выглянуть из-за спинки дивана и на миг увидевшая выражение лица Ибрагима-паши. Может, она и подольше бы вглядывалась в не виданное ранее зрелище, но более осторожная Михримах дернула сестру за руку, вынудив спрятаться обратно в ненадежное укрытие. Вовремя, кстати, дернула: Ибрагим-паша тоже заметил диван и уселся на него, положив руку с массивным перстнем на спинку дивана. Девочки уставились на этот перстень, словно завороженные. Но долго великий визирь усидеть на одном месте не смог и вскоре снова начал мерить беспокойными шагами комнату.

Долго удивляться и гадать, кого же ждет в этом безлюдном месте столь могущественный человек, не пришлось. По каменной кладке пола прошуршал подол платья, и сестры услышали знакомый с рождения голос:

– Что тебе нужно? Зачем звал?

Сказать, что девочки обомлели, – это ничего не сказать. Их мать, могущественная Хюррем-хасеки, встречается за пределами гарема с мужчиной? Наедине, тайно, прячась ото всех… Воистину, наступают последние дни. Скоро архангел Джабраил протрубит в свой рог и по земле хлынет волна огня, уничтожая грешников и вознося на небо праведников. Иначе не может быть, ведь нельзя же вообразить, будто мать и Ибрагим-паша замышляют заговор против султана? Или можно?

Гарем и его окрестности – странное место, где возможно все.

Пока Орыся размышляла об этом, Михримах тревожило совсем другое. Очевидно, встреча эта не из тех, где нужны свидетели. И если их с сестрой заметят, то останутся ли на своем месте их беззаботные головы? Способна ли Хюррем-хасеки избавиться от нежеланных свидетелей, если свидетели эти – ее собственные дочери, плоть и кровь от ее плоти и крови? Посоветоваться бы с Доку-агой… но нельзя.

Впервые за долгое время знакомства с Доку-агой Михримах осознала в полной мере: не ее человек Узкоглазый, не ее и не Орыси. Он служит матери, Хюррем-хасеки, и никто больше не властен над ним. И все близкие ей люди – нянька, воспитательница, служанки – все они приставлены матерью, ей дают отчет и ей служат, а если и скрывают когда-никогда всякие мелочи, то уж по-крупному обманывать не станут.

У нее, Михримах, есть лишь она сама, да еще Орыся. Ну и Хаппа, но с ней не посоветуешься.

Как там звали того глупого мальчишку-сандалу, таращившегося на нее во время очередного урока любви? Мальва? Маргаритка? Хватит, пора браться за дело и заводить в гареме своих людей. Пока не стало чересчур поздно.

Погруженные в собственные мысли, девочки не слишком обращали внимание на молчание, воцарившееся там, где происходила немыслимая, не дозволенная дворцовыми правилами встреча. А в комнате лишь слегка шуршало платье и слышалось тяжелое мужское дыхание, да и подглядывать совсем не тянуло – а вдруг увидишь то, о чем потом будешь жалеть всю жизнь?

Очнулись, когда голос матери прозвучал снова:

– Так ты за этим пришел сюда? Целовать край моего подола? Немного же тебе нужно, Ибрагим! Отпусти платье, оно легко пачкается, служанкам потом работы на пару дней…

Стук подошв, раздавшийся за этим, обе девочки слышали уже раньше. Так, завершив трапезу, вскакивают на ноги янычары, чтобы выхватить саблю и вновь продолжать тренировки. Но не на корточках же сидел перед матерью Ибрагим-паша, и вряд ли расположился он на черно-красном ковре, скрестив ноги!

Кажется, великий визирь стоял перед Хюррем-хасеки на коленях.

Эта мысль пришла в головы близняшек одновременно, и девочки переглянулись, закрывая ладошками рты, чтобы не ахнуть от изумления и ужаса, не выдать себя сейчас, когда и уйти уже невозможно, и оставаться, слушая все это, немыслимо. А оставаться придется, и слушать тоже придется, так что надо сидеть тихо и только коситься друг на друга расширенными от величайшего изумления глазами.

Вскочив, Ибрагим-паша снова забегал по комнате. Затем хрипло сказал:

– Моя хасеки научила меня дышать собой, а теперь спрашивает, почему же я задыхаюсь вдали от нее? Голос моей хасеки стал смыслом моей никчемной жизни, и я глохну, не услышав его хотя бы раз, но моей хасеки так забавно молчать, когда я рядом… Моя хасеки научила меня умирать вдали от нее, а теперь удивляется, зачем же мне ее видеть?

– Твоя хасеки? – В голосе матери слышалась жестокая издевка. Так говорила она обычно с провинившимися служанками и непутевыми евнухами, не способными отыскать нужные ей притирания. – Я не знаю такой. Или ты имеешь в виду свою достойную супругу, Хатидже-ханум? Как она, кстати?

Ибрагим-паша отмахнулся:

– А что ей сделается? Здорова. Клянусь Аллахом, хватит меня дразнить! Ты моя хасеки, и никого другого мне не нужно, разве не знаешь?

– Я – хасеки-султан. – Теперь голос Хюррем стал ледяным. – Помни об этом, особенно сейчас, когда над головой твоей сгустились тучи. Хватит, ты уже называл себя султаном, теперь муж мой гневается на тебя. Достаточно. Ты не солнце этой империи, ты – хорошо если луна, а может, и вовсе одна из песчинок под ногами моего султана. А я – жена султана, его кадуна, мать его детей. Его хасеки. Не твоя.

Смех Ибрагима-паши заставил девочек вздрогнуть. Так смеются люди, перебравшие хмельного, те, о ком говорят: «Пристрастившийся хуже взбесившегося». Таким нипочем ни заветы Корана, ни людское осуждение. Им лишь бы снова глотнуть того, о чем имам Садык – мир ему! – изволил сказать: «Употребляющий спиртные напитки предстанет в Судный день с почерневшим лицом, искривленным ртом, высунутым языком и, испытывая нестерпимую жажду, будет молить о ее утолении. Тогда Всевышний утолит его жажду из ямы, наполненной гнилью прелюбодеев». Девочки плохо представляли себе, какова у прелюбодеев гниль, но мертвецов после пыток видать уже доводилось, так что…

– О да! – хохотал великий визирь. – Я знаю, что ты принадлежишь ему. И еще я знаю, моя хасеки, как ты принадлежишь ему. О верности твоей султану давно уже на базар-майдане слагают легенды… Может, и мне спеть о ней парочку песен? Как думаешь, Хюррем-хасеки?

Звук пощечины, раздавшийся после этих слов, невозможно было перепутать ни с чем.

– Свою грязь, – мать почти шипела, зло и яростно, слегка задыхаясь, – свою грязь держи в своем собственном рту и не выплескивай ее на меня, слышишь? А если не в силах сдержать поток своих скверных речей, иди к жене и беседуй с ней хоть всю ночь напролет! Хатидже нравится жалеть убогих, она много жертвует странствующим дервишам, может, и тебе отсыплет от щедрот своих внимания и ласки!

Ибрагим-паша расхохотался и того пуще:

– О да, узнаю прежнюю Хюррем! Но советы женщины годятся лишь для женщин, ты не знала? Иди же ко мне, моя хасеки!

Мать простонала: «Пусти!» – и внезапно послышался звук падающего тела, а затем холодный, почти безразличный голос Доку-аги:

– Ты не дотронешься до моей госпожи, пока она этого не позволит.

Немыслимо: Доку-ага тоже был здесь! Он знал о встрече Хюррем-хасеки с Ибрагимом-пашой и ничего не сделал, чтобы предотвратить ее! Более того, сопровождал мать в этой безумной затее…

Михримах до боли закусила губу. Аллах, ну почему ты настолько несправедлив к султанским дочерям, сестрам будущих султанов? Бывшая полонянка, дочка гяурского священника, их с Орысей мать, роксоланка Хюррем, вертела могущественнейшей империей Востока и Запада, а ей, Михримах, предстоит гнить в гареме какого-нибудь затрапезного паши! И братья относятся к ней с пренебрежением и уже подыскивают себе наложницу побойчее, которая оседлает непутевого султана подобно тому, как Ашик-Гериб оседлал коня пророка Хызра, и будет управлять им, а заодно и всей империей. Почему неведомая девка, почему не она, Михримах?

Судьба несправедлива. Хоть беги куда-нибудь прочь, выходи замуж за странствующего батыра – по примеру героинь бесчисленных сказок. Пусть завоюет для Михримах собственную империю, где она сядет полноправной правительницей! Только где таких батыров нынче возьмешь?

А если б взялся, то-то было бы весело! Покинуть гарем, где каждый угол знаком до унылого воя Хаппы, мотаться по свету, милостиво принимать знаки внимания от своего батыра, а затем воссиять в новом государстве во всем величии и великолепии истинной султанской дочери! Ну а если муж и повелитель надоест, то можно ведь и как мама…

Последняя мысль напугала Михримах почти до безумия. Девушка закрыла лицо ладошками, ощущая, как горит кожа на щеках, и радуясь, что сестра не может читать ее мысли. Посылает же иногда шайтан в голову всякие ужасы! Это все шайтан, все его происки, а вовсе не желания самой Михримах, дочери великого султана правоверных. Ей недостойно о таком думать – вот она и не думает.

Совсем-совсем не думает, правда!

Хорошо бы ее отдали за достойного мужчину, приближенному к султану. Вот об этом можно думать, это не порочные грезы, которые она, Михримах, уже почти и не помнит. Дочь и сестру султана, если повести себя правильно, во дворец пустят, так мама говорила…

Орыся, разумеется, и не представляла, какие мысли крутятся в голове сестры. Девочку почти парализовало от ощущения нереальности, невозможности происходящего здесь, в этой комнате, под сводами дворца Топкапы. Такого просто не может быть – а оно есть, и Доку-ага в этом участвует…

– Забери своего цепного пса, – прошипел тем временем Ибрагим-паша.

– Усвоишь урок – заберу, – немного насмешливо отозвалась Хюррем, но все-таки сказала, обращаясь к Доку-аге: – Ладно, отпусти его. Будет снова портить мне вечер, ты знаешь, что делать.

– Моя госпожа… – Наверняка Узкоглазый Ага сейчас церемонно поклонился. Он умел отвешивать поклоны так, что половина придворных в Топкапы умирала от зависти: тот, кому кланялся Доку-ага, чувствовал себя как минимум султаном. В следующее мгновение послышался шорох одежды: Ибрагим-паша поднимался с пола.

– Горяч ты, Ибрагим, – голос матери тоже зазвучал ровно. Лишь проскакивали в нем нотки нехорошего веселья. После такого евнухи в гареме обычно уносили трупы провинившихся – тихо, бесшумно, как и подобает в месте, удостоенном милости Аллаха, месте, где ничего плохого случиться не может. – Чересчур горяч, и владеть собой до сих пор толком не научился. Отсюда и все твои проблемы… о которых давай-ка поговорим, раз уж ты явился сюда. Я ведь не враг тебе, разве не знаешь? Разве не помнишь, что твои печали – мои печали?

В голосе Хюррем-хасеки появились нотки, которых близняшки ранее никогда не слышали. И страшно было от этих ноток, и стыдно отчего-то, словно не говорила мать, а делала что-то тайное, мрачное, сокрытое от глаз Аллаха, такое, отчего Иблис хохочет в своем нечистом логове. Вроде и ласков был голос султанской супруги, а все же таилась в этой чаше с медом пригоршня острых игл.

– Хюррем…

– Не стоило тебе приходить, Ибрагим, опасности ты подвергаешь нас обоих. Но раз уж пришел, расскажи мне о горестях, преследующих тебя. Кому же еще, как не мне, просить у мужа моего, султана, за твою непутевую голову? Кто еще умолит его о милости? Ах, Ибрагим, Ибрагим, горе мое, тоска моя, звезда моя, с небес скатившаяся…

– Хюррем, Хюррем!

– Не здесь. – Голос Доку-аги после воркования матери показался близняшкам чуть ли не вороньим карканьем. – Здесь могут увидеть. Сюда, вот в эту дверь.

Хюррем-хасеки еле слышно рассмеялась:

– Как скажешь, верный мой. Идем, Ибрагим.

– Да, моя хасеки.

Послышался звук отпираемой, а затем вновь запираемой двери, и Орыся рискнула на миг выглянуть из укрытия. Увидела замершего возле неприметной дверцы Доку-агу, и больше глядеть не рискнула. Ежели поймает, подзатыльником не отделаешься.

Шли минуты. Время от времени из-за плотно запертой двери доносились голоса – мужской и женский, – но слов было не разобрать. Вот вскрикнула мать, затем еще раз и еще, но Доку-ага не пошевелился, и временами Орысе и Михримах даже казалось, что узкоглазого евнуха здесь нет и можно вскочить и убежать восвояси… Однако близняшки слишком давно знали Доку-агу и очень хорошо помнили о его умении быть невидимым и неслышимым. Хвала Аллаху, что еще не заметил девчонок, притаившихся за диваном! И пусть так будет дальше.

Близняшкам было страшно. Очень страшно. А время шло так неспешно, что казалось, будто оно и вовсе остановилось, будто эта ночь никогда не сменится ярким солнечным светом. Мнилось, что вечно будет шуршать листва в саду, за решетками, сквозь которые проникает ласковый ночной ветерок, колышущий полупрозрачные занавеси; что вечно холодный лунный свет будет заставлять причудливые тени танцевать свои безумные танцы; что мир замер, потрясенный невиданным кощунством, творящимся в гареме, и будет теперь пребывать недвижным во веки веков. И там, за дверью, мужчина и женщина тоже останутся навечно, а Узкоглазый Ага застыл у этой двери каменным изваянием – даже дыхания не слышно… Что во всем мире в живых остались лишь Михримах и Орыся, но и они скоро умрут, поглощенные лунным светом и пляской теней, умрут – и присоединятся к таинству, вершившемуся этой ночью. Наверное, вот так, подумалось Орысе, и превращаются в ветер и ручейки те несчастные невольницы, о которых поется в печальных песнях с родины ее матери. Те, которые не выдерживают неволи и бросаются за борт галеры или смотрят в окошко, живя в роскоши в гареме у паши, но мечтая об отчем крае… Превращаются в ветер и летят туда, где остались их безутешные мать и отец; ручейком быстрым текут в милые сердцу места; серыми пташками по весне возвращаются под крышу родного дома. У нее, Орыси, нет отчего дома, кроме того, в котором она родилась и выросла, – куда ей лететь, к кому течь? А ведь она здесь умрет…

Дверь снова с легким скрипом отворилась – вышел Ибрагим-паша. Буркнул Доку-аге что-то неразборчивое и быстрым шагом, почти бегом ушел прочь. Тени на потолке заколыхались, запах роз из сада стал еще сильнее, а сердца девочек взволнованно забились. Скоро их вынужденное заточение закончится!

Наконец из-за двери показалась и Хюррем-хасеки.

– Госпожа? – Наверняка Доку-ага вновь поклонился.

– Не волнуйся. – Голос матери чуть дрожал, хотя звучал спокойно. – Это последнее свидание. Больше не будет.

– А если он захочет…

– Не захочет. Сказала же – не волнуйся. Это было прощанием.

– Да, госпожа.

Хюррем немного помолчала, а затем быстро, почти взволнованно задала вопрос:

– Ты осуждаешь меня?

– Разве я могу?..

– Ты все можешь. Так осуждаешь или нет?

На сей раз несколько секунд молчал Доку-ага.

– Нет, госпожа, – наконец сказал он. – Ты в своем праве. Я не вижу, как еще ты могла бы поступить.

– А если б увидел, осудил бы? – В голосе Хюррем зазвучала невеселая усмешка.

– Тоже не осудил бы. Ты – госпожа, а я – твой слуга. Для меня ты не можешь быть неправой.

– Но если я все-таки неправа? – Страстность, прорезавшаяся в голосе матери, испугала, похоже, и ее саму. Следующую реплику Хюррем произнесла куда спокойнее: – Что, если я неправа, Доку? А вдруг?..

Евнух снова помолчал, а затем ответил с неожиданной теплотой в голосе:

– Это не имеет значения, госпожа. Нет среди живущих человека, который бы ни разу не ошибался. Время и Аллах всех рассудят. А я навсегда останусь твоим преданным слугой.

Хюррем явно колебалась, и Доку-ага снова промолвил успокаивающе:

– Время и Аллах всех рассудят, госпожа. Тебя, его, султана, мир ему… А пока вы живы – вы живы. Главное – следовать своему пути, госпожа. Ошибки совершать можно, главное – идти туда, куда ведет путь…

– Странный ты, Доку. – Кажется, Хюррем все-таки немного расслабилась. – И мысли у тебя странные. Не то чтобы в них ничего не было… но в гареме ошибаться нельзя. Помни это. И… идем уже отсюда.

– Да, госпожа, – ответил Доку-ага, следуя за своей хозяйкой.

Когда затихли даже отголоски шагов, девочки рискнули высунуться из своего укрытия. Не глядя друг на друга, они бегом бросились к выходу из комнаты. Скорее, скорее, прочь из этого ужасного места, прочь от тайн, не предназначавшихся для их глаз и ушей!

Уже в спальне, почесывая сонную Хаппу за ухом, Михримах решительно сказала:

– Мы это забудем. Раз и навсегда.

Орыся нервно огляделась и кивнула. Ей тоже было не по себе. Даже любимая и родная спальня казалась нынче холодной и неприветливой. По стенам бегали те же самые тени, что и там, в забытой всеми комнате. Казалось, в этих тенях то и дело проглядывает облик Ибрагима-паши: высокий тюрбан, резкие ястребиные черты лица, волевой подбородок…

– Все, давай спать. – Михримах решительно притянула к себе Хаппу и накрылась одеялом. Собака повозилась немного на подушке и тоже задремала.

Орыся попыталась последовать примеру сестры, но ничего не выходило. Перед глазами вставала всякая пакость: изломанные черные тела; Доку-ага, корчившийся на буром от времени диване; мать, пытливо глядящая в глаза и вопрошающая: «Ты меня осуждаешь?»

Так Орыся и промаялась до самого рассвета. Который, само собой, наступил, ибо Аллах всемилостивый и милосердный сотворил мир именно таким: день приходит за ночью, и порядок этот заведен слишком давно, чтобы его менять.

2. Базар-майдан

– Дыни! Дыни! А вот кому дыни!

– Персик! Слушай, не пробегай так быстро, пробуй, а?

– Халва… Халва… Халва… Да благословит Аллах многочисленность правоверных, а также всех прочих, кои ему в его непревзойденной мудрости зачем-то да нужны… Халва…

Девочки – нет, мальчики! – прыснули. Этот бродячий халваджи им попадался уже в четвертый раз. На третий раз они, завороженные его унылым тоном и странным способом восхваления собственного товара, купили по порции. Мгновенно выяснилось, почему этот торговец бродячий, без постоянного места в халвяном ряду, а также его абсолютная искренность. Воистину, халваджи имел все основания уповать на милость и мудрость Аллаха. Второй раз попробовать эту халву было решительно невозможно, но правоверных в Истанбуле действительно много. Да и всех прочих, которые не язычники, достаточно: плати двойной налог – и живи себе, торгуй, покупай халву.

Фруктовый ряд был первым, где мальчики побывали, но сейчас они завернули сюда по второму кругу, напоследок. В общем-то и время уже истекало, вскоре час вечерней молитвы, пора возвращаться, пока их не хватились. Но они были опьянены городом, своим первым по-настоящему вольным выходом на улицы и площади Столицы Вселенной (раньше-то лишь в ближние окрестности дворца успевали и осмеливались нос сунуть, причем только дважды), потому немного утратили представление о времени.

Были в рядах благовоний, даже купили там кое-что. В крытом рыночном квартале ювелиров, тихом и чинном (во всяком случае, торговались там без воплей в совсем уж полный голос и без хватания друг друга за бороды), с вооруженными стражниками при входе и ничем не примечательными внутренними смотрителями, что расхаживали меж рядов, вроде бы праздно поглядывая по сторонам; там ничего не купили. Были в рядах, где торгуют материей: там выбрали кое-что – два отреза алого шелка, лучшего, как им объяснили, сорта (ну и правда не худшего), каждый как раз достаточный для большого тюрбана, но тюрбаны у них уже были, так что обмотались ими по поясу, на манер кушаков.

Фруктов тоже купили. Честно говоря, не было там таких диковинок, местных или заморских, чтобы им прежде не доводилось пробовать; однако здесь все казалось слаще. Ну и потом, действительно: если так повелось, что самым лучшим и дорогим сортом персиков считается тот, что с белой мякотью и легко отделимой косточкой, то его во дворец и завозят. В самом крайнем случае можно во дворце иногда отведать персик с ярко-оранжевой мякотью, почти равного сорта. Зато те, что подешевле и помельче, с красными мраморными прожилками и такой косточкой, которую приходится обгрызать, измазываясь в липком соке до ушей и подбородка, во дворце не попробуешь. А то-то вкусны!

– Вытри рыло, Яши, – нарочито грубым подростковым голосом говорит старший мальчишка. И протягивает брату платок тончайшего дамаста, который для вытирания персикового сока на рынке пригоден, конечно, но смотрится где-то так же, как выглядел бы булатный ятаган, начни им кто-то резать черствую лепешку в дешевой харчевне.

– И ты свою рожу вытри, – столь же подчеркнуто бесцеремонным тоном уличного мальчишки отвечает младший, – а то меня учишь, а сам-то еще чумазее, Мих…

Старший без колебаний тычет его локтем в бок.

– …Исилай, – невозмутимо заканчивает тот. И оглядывается на брата непонимающе-невинно: а чего, мол, такого я сказал?

* * *

Это было мало сказать несусветной дерзостью – но просто в высшей степени нахальством. За одну мысль о котором, конечно, полагалось бы в «комнату для одеяний» без всяких разговоров.

Но как упустить такой случай?

Сегодня во дворце творилось или, во всяком случае, готовилось что-то очень серьезное. Взрослые ходили с напряженными лицами, а кое-кто и вовсе в щель забился, предпочитая не показываться. Близняшкам даже положенные уроки отменили (на сегодня было искусство объятий и каллиграфия) и отправили в свои покои заниматься вышиванием – лишь бы их не видно, не слышно было. По крайней мере от середины копейного древка до самого Магриба[16]. Вот они прямо сейчас там сидят и вышивают. Кто заглянет мельком – сможет убедиться. В столь тревожный день вряд ли кому-нибудь вообще до того, но вдруг…

На самом деле за вышиванием сидят не девчонки, а полумальчишки, двое «цветков»: Маленький Тюльпан и Шафран.

Сестры уже какое-то время прилагали немалые усилия к тому, чтобы эта пара могла считаться их «цветками». Но, конечно, не такие дуры они были, чтобы полагаться только на это.

Просто так уж вышло, что с неделю назад Шафран и Маленький Тюльпан совершили запретное: впали в грех винопийства. Даже не потому, что сами хотели этого. Они были всего лишь курьерами, звеном в длинной цепочке, начало которой выходило за пределы дворца, а конец терялся… лучше этого не знать, пожалуй. И по случайности им довелось попасться.

Без самого малого попасться: вино было перелито в мягкие кожаные фляги, и они в ожидании обыска догадались его выпить. А на плоские пустые фляги стража при обыске внимания не обратила и винного духа из них и от мальчишек-курьеров не учуяла… может быть, не очень хотела.

Но все равно «цветкам» выходило пропа́сть, потому что с этих фляг их развезло в лежку. Настолько, что не было у них ни малейшей возможности скрыть это на оставшемся отрезке пути через дворец, даже если вся встречная стража разом ослепнет, оглохнет и потеряет нюх. И никакого спасения – не приюти их до вечера сестры, то есть госпожа Михримах и ее молочная сестра-служанка.

И если их, госпожу Михримах со служанкой, сегодня поймают, то как бы в ходе расследования не выплыла эта винная история…

Девочки, донося все это до осознания «цветков», никак не могли для себя определить, на страх они их ловят или на преданность. Получалось, что на оба крючка сразу, – и правильно, так и надо. Но им все-таки было неловко. Так что вдобавок посулили полумальчишкам награду: какие-нибудь украшения по их выбору. Те выбрали серьги, но потом, капризно надув губы, заговорили еще и о том, что шелковые тюрбаны «цветкам» не запрещены, вот у такого-то, такого-то и такого-то они есть, а у них двоих нет… Получив обещание насчет тюрбанов тоже, успокоились.

Конечно, они думали, что подменяют госпожу Михримах и ее молочную сестру Разию, пока те просто побродят по запретным для султанской дочери уголкам дворца. За пределы дворца выбираться – что вы! Ну, право слово, что там делать султанской дочери, даже с верной служанкой? Это уж не говоря о том, что дворец вообще могут покинуть лишь те, у кого разрешение имеется, иначе никак. А чтобы потом вернуться – другое разрешение. Дочери султана такого разрешения никто не даст, со служанкой она или без. Что вы!

Есть ли другой способ выбраться из дворца и проникнуть в него? В третий раз: что вы! Как можно о таком и подумать-то?!

Все равно, конечно, дерзость и дурость сверх всяких пределов. Особенно со стороны «цветков». Раскройся эта тайна, даже как просто внутридворцовое путешествие, ну, сестрам об этом дней пять подряд было бы больно вспоминать. А вот юные евнухи просто исчезнут. С этим все просто, даже если они сами по малолетству и скудоумию считают иначе.

Так или иначе, «цветки» в одежде девочек заняли их место за вышиванием. А те двое в мальчишеской одежде, которые отправились в город, звали себя, конечно, не Маленький Тюльпан и не Шафран. Имена себе они подобрали такие, чтобы не запутаться даже случайно: Яши для парня – это ведь почти то же, что для девочки Разия: от понятий «счастье», «радость», если угодно, даже «беззаботность». Солнечный зайчик, словом. С именем Исилай вышло сложнее, все же никаких солнца и луны в мужских именах нет, хорошо хоть «свет молодого месяца» отыскался; вот это он и есть.

Кажется, ошибиться никак нельзя. Но Орыся все же чуть не ошиблась. Так что тычок от Михримах восприняла как должное.

* * *

На рынке они оказались не сразу. Сперва вышли на малую площадь, где давали свое представление трюкачи. Канатоходец особого впечатления не произвел, видали они и получше. Жонглеры тоже уступали тем, которые по два-три раза в неделю показывали свое искусство на увеселительных выступлениях в дворцовом парке. А вот гимнаст-камбазар оказался редкостно хорош: он на своих ходулях не просто ходил, но и бегал, скакал, чуть ли не кувыркался, причем все это время в обеих его руках непрерывно вращались сабли. Когда он закончил выступление и ему начали кидать монеты, мальчики бросили по две акче каждый. На них, правда, странно посмотрели.

После выступали мальчишки-танцоры в женских платьях: нет, совсем не «цветки» или что иное, просто женщинам ведь надо вести хозяйство, дома сидеть, ублажать мужа и растить детей, то есть по улице-то пройтись вполне можно, а вот на трюкачей даже глазеть не подобает, куда там стать в их ряды; а совсем без женщин, как сказали в толпе, тоскливо.

За это им толпа щедро швыряла монетки, правда в основном медяки. Мальчики ничего не бросили: сам по себе танец их впечатлил столь же мало, как и жонглирование, а фокус с переодеванием в женское платье – тем более.

Затем показали свое искусство шутовской пляски потешники-шамакаи. Собственно, они не столько танцевали, сколько пантомиму показывали, да еще сопровождая это словесным рассказом… каких-то историй. Судя по всему, очень смешных, но иногда и опасных: зрители то хохотали вповалку, то опасливо хмыкали, а то вовсе притихали в испуге, порой даже начинали пятиться. К сожалению, мальчики ничего не поняли. Но все же бросили по одной акче, что на сей раз было воспринято почти без удивления.

Потом все трюкачи куда-то делись, толпа зрителей тоже начала стремительно рассасываться. Исилай и Яши в удивлении огляделись, но ничего подозрительного не заметили: ну, следовал в сотне шагов хасас, отряд городской стражи. Тем не менее смотреть на площали стало нечего, и они пошли прочь.

Вскоре оказались на набережной. Там, кажется, тоже ничего интересного не было: парад пленных кораблей по Золотому Рогу провели два дня назад, они его видели из дворца – далековато, зато обзор хороший.

Все же полюбовались на шедшую вдоль берега галеру, щегольски яркую (даже гребцы там были в желтых безрукавках и головных повязках, сразу видно, что не рабы), скользящую стремительно и изящно, словно дорогая, а главное, только что купленная служанка, которая стремится показать новым хозяевам, что она годна на большее, чем пол мести.

И барабан на корме, отбивая ритм весельных взмахов, тоже рокотал звонко, весело, щегольски.

Мальчики, любуясь кораблем, побежали вдоль берега, потом, тоже щеголяя, даже обогнали его, однако хватило их ненадолго; а галера все шла и шла, красуясь, не убавляя скорости.

Исилай, остановившись, чтобы отдышаться, больше уж не побежал и, свесившись через парапет набережной, помахал галере рукой. При этом он случайно бросил взгляд вниз – и замер.

Яши, заглянувший туда же лишь мгновение спустя, замер тоже.

Каменная стена набережной была высока, до воды – несколько человеческих ростов. И примерно на половине этого расстояния, прямо на стене, будто пытаясь забраться или спуститься по ней, трудно и как-то замедленно шевелились люди.

Не сразу стало понятно, что в стену вбиты железные крюки, и вот на них-то эти люди, связанные по рукам и ногам, висят. Подцепленные крюком кто за бок, кто за лопатку, кто за нижнюю челюсть. А некоторые и не шевелятся уже. На таких сидят чайки, крикливо споря и погружая клювы в плоть мертвецов.

Кое-кого из тех, кто еще шевелится, чайки осаждают тоже.

Внезапно человек, находившийся прямо под мальчиками – он был повешен за ребро, – словно почувствовал их взгляд. Неимоверным усилием поднял голову, обратив вверх нечто такое, что уже совершенно нельзя назвать лицом. Иблисова маска, а не лицо это было.

Их словно ветром сдуло оттуда. Опомнились, уже когда набережная была, наверное, не меньше чем в полуфарсанге за спиной.

Опомнились, остановились – и посмотрели друг на друга сконфуженно. Нашли чего испугаться, дурочки (вернее, дурачки́)! Ведь после парада пленных кораблей на набережной как раз и происходят большие казни: пиратов, мятежников и прочих преступников. Даже видели эту казнь из дворца те же два дня назад. Совсем ничего не рассмотреть было из-за дальности, прямо-таки жалко. Хорошо хоть потом две головы, принадлежавшие самым известным пиратам, принесли во дворец, их можно было отлично разглядеть и даже потрогать, кому повезет (мальчикам, то есть тогда девочкам, – не повезло).

Помост после казни разобрали и кровь замыли, но это где-то там и было, неподалеку от крючьев. А на крючьях, стало быть, развешены те, кого нужно было показать не столько горожанам, сколько корабельщикам. Потому что развешенные, должно быть, именно на море и озоровали.

Ну так им ведь и поделом такая мука, правильно же? Да?

Ответ на этот вопрос был очевиден. Но он оставил какое-то странное послевкусие.

Трудно сказать, как бы мальчики боролись с этим, будь они постарше, лет семнадцати хотя бы. Но им было четырнадцать, это был их первый настоящий выход в город, и они еще задолго до сегодняшней вылазки предвкушали, как своими глазами увидят пышную пряность базар-майдана.

Так что для них оказалось совершенно естественным тут же отправиться воплощать в жизнь эту свою мечту. И радоваться сладости персиков, смеяться над вкусом халвы, жадно впитывать все звуки и цвета рынка. А воспоминания о крючьях в стене осыпались, как пыль.

Может, какая пылинка и осталась. Но она обнаружится не скоро.

* * *

– Ну так что же, идем?

– Сейчас… – Исилай о чем-то напряженно размышлял.

– Да пойдем, правда… – Яши потянул брата за полу кафтана. – А то как закричит в четвертый раз муэдзин, нас и хватятся!

– Успеем еще. А давай… – в глазах старшего из мальчиков вдруг сверкнул озорной огонек, – давай снова к ювелирам заглянем!

– Зачем?

– Серьги купим.

– Вот уж не нужно! – Младший снова дернул за кафтан. – Мы ведь с самого начала решили из своих отдать.

– Не хочу им мои серьги дарить! – Исилай упрямо вздернул подбородок. Покосился на брата и виновато поправился: – То есть наши серьги. Вот купим здесь что-нибудь попроще – и подарим.

Младший промолчал. Оборот насчет «моих» и «наших» на него, кажется, подействовал сильнее, чем можно было предположить.

– Ну давай к ювелирам зайдем все-таки! – Теперь старший говорил извиняющимся, жалобным голосом, но, сообразив, что такое не подобает мальчишке-подростку, осекся.

– Ладно, поторопимся только, – неохотно ответил Яши. – У тебя денег сколько осталось?

– Еще много! – обрадованно произнес Исилай, потянулся к карману и тут же испуганно ойкнул. На него даже покосились.

– Что?!

– Нет денег! Только что были – и нет!

– А кошелек?

– И кошелька тоже! – Исилай лихорадочно огляделся по сторонам, потом опустился на корточки и зашарил по земле, но тут брат крепко потряс его за плечо:

– Не глупи. Быстро убираемся отсюда!

– Да, точно. Я его, должно быть, когда мы покупали персики, уронила, – (толчок в бок), – уронил… Посмотрим там!

– Ну ты и дура, – (толчок в бок), – то есть дурак! Нечего там смотреть. И не потерял ты его вовсе.

– А что же?

– Тебе объяснить?

Разговор этот происходил на бегу. Вот уже перед ними окраина рынка – лишь тут младший из мальчиков остановился и старшему, которого чуть ли не волоком за собой тащил, остановиться позволил.

– Мы как-то не так расплачивались, – сказал он брату, все еще недоумевающему. – Я это давно заметил, еще возле трюкачей. То есть заметил, что другие это замечают. Так что на твой… наш кошелек кто-то уже давно глаз положил. Надо было мне его нести…

– Почему это? – обиделся Исилай. – Деньги должны быть у старшего!

– Или у служанки… То есть слуги.

– Слушай, ну прости ты меня наконец, глупость с языка сорвалась! Каждый, кто нас сейчас видит, понимает: по старшинству, конечно, разница есть, не может ведь не быть, но так-то никто из них другому не слуга. Потому что близнецы. Одна кровь.

Подумав, Яши вдруг рассмеялся, махнул рукой:

– Ладно… Так даже к лучшему. Идем домой прямо сейчас, раз уж все равно не на что серьги покупать.

– А вот и не к лучшему! И не прямо сейчас! И есть на что! – Исилай вновь упрямо вздернул подбородок. – К меняле зайдем. Там рядом, тоже под крышей, помнишь, сидел такой седобородый?

– Помню. – Яши в недоумении пожал плечами. – Ну и что мы у него менять будем?

– Золото на золото. Если Аллах закрыл одну дверь, он дюжину других открывает. У нас браслеты одинаковые – вот я свой и поменяю. Или продам, как он это назовет, не важно. А потом серьги куплю. Мы то есть купим, две пары.

Может, у Яши и было какое-то мнение по этому поводу, но он не нашел что возразить.

* * *

О, Великий Базар, Капалы Чарши, основанный по личному повелению первого из султанов, вставившего жемчужину Истанбула в венец Блистательной Порты, перестроенный же согласно воле ныне правящего султана! Молод ты, моложе большинства истанбульских рынков, но изначально могуч и славен (еще бы: при таком-то нынешнем покровителе, это даже если основателя не вспоминать). Полторы дюжины ворот ведут в тебя. А сердце твое – два каменных бедестана, Старый и Сандаловый, крытые павильоны для лучших из товаров.

То есть бедестанов уже шесть, но лишь два из них каменные, неподвластные времени и пожару, увенчанные высокими сводчатыми куполами. В четырех деревянных – обычный товар. А под каменными сводами – благородный металл и драгоценные камни, равные им по благородству вазы и блюда из китайского фах’рфура, полупрозрачные, звенящие… ценнейшие из ковров и тканей… В одном из рядов – узорчатые клинки струйного булата, в другом – нежнейшие из юных рабынь…

Но мальчикам туда не надо. Их путь лежит в ювелирный ряд Сандалового бедестана, где чуть в стороне от прочих сидит пожилой армянин в скромной головной повязке и с редкостным, но, как видно, необходимым ему устройством – зрительными стеклами на переносице. Он, конечно, тоже ювелир, но здесь – оценщик и меняла.

Почтенный Багдасар. Так, мальчики слышали, обращаются к нему клиенты. Ну и Исилаю с Яши, значит, надо к нему так обращаться.

Перед ним на столике несколько столбиков монет разных достоинств, весы, набор гирек и иные предметы его ремесла. А вот теперь – и браслет.

Определял его ценность ювелир до обидного просто. Щелкнул ногтем, потом ногтем же ковырнул. Почти не глянув, опустил на чашку весов, хотя вес угадал, должно быть, и без этого: сразу положил на соседнюю чашку две небольшие гирьки, в результате чего обе чаши замерли в равновесии.

Посидел немного, не поднимая глаз и не говоря ни слова.

– Золото отличное, почтенный Багдасар, – счел себя обязанным вступиться за честь браслета Яши, – ты на клеймо посмотри.

Седобородый ювелир какое-то время пребывал в прежней молчаливой неподвижности, затем посмотрел не на клеймо, а на Яши. И перевел взгляд на Исилая – с руки-то браслет снял именно он.

– В каких монетах молодой господин предпочел бы получить плату?

– В меджидие! – гордо ответил «молодой господин». – По весу.

– Что ж, если молодому господину угодно…

Меняла открыл денежный ящик, вынул оттуда тяжело звякнувший холщовый мешочек. Потом зачем-то заменил чашки весов на бо́льшие. Причина этого прояснилась через миг: переложив браслет на правую чашку, в левую он начал пересыпать из этого мешочка монеты. Медные монеты.

– Эй, что ты делаешь! – возмущенно пискнул Исилай. – Эй, ты! Почтенный Багдасар!

– В Сандаловом бедестане не следует так кричать, молодой господин, – невозмутимо произнес меняла. – Особенно в этой его части. У некоторых посетителей это вызывает сильное беспокойство.

Исилай на его слова не обратил никакого внимания, а вот Яши обернулся. И действительно, неподалеку остановился какой-то человек, не очень молодой, но крепкий, в обычной, не стражнической одежде. Похоже, один из тех вольно расхаживающих меж рядами, но ничего не покупающих людей, которых они заприметили еще в прошлый раз.

Обеспокоенности на его лице не читалось вовсе. Оно вообще по выразительности было как булыжник.

– Так что же, молодой господин, ты не хочешь брать цену этой монетой? Воля твоя. Но знай, что, когда говорят о «меджидие по весу», имеют в виду как раз это. Вес товара, измеренный в медных мангирах.

– Да что ты такое говоришь… э-э… почтенный Багдасар! – Возмущению Исилая не было предела. – За девчонку меня держишь?! Меджидие – это золотая монета, достоинством дороже гуруша на… на…

– На пятую часть, – сухо уточнил старый армянин. – И да будет тебе известно, молодой господин, что когда такие браслеты, как твой, продаются за золотые монеты, то это происходит не ровно по весу. На треть дешевле, если говорить о меджидие или гуруше, и на треть с четвертью и одной дюжиной, если речь идет о венецейском дукате. Но меджидие как монета – одно, а меджидие как само понятие «деньги» – другое. Даже если эта разница тебе неизвестна, молодой господин.

Исилай быстрым движением сцапал свой браслет с весов. То, что меняла не предпринял ни малейшей попытки помешать ему, почему-то очень смутило мальчика. Настолько, что он не повернулся тут же к прилавку спиной и не зашагал прочь, как явно намеревался.

– Спасибо за разъяснение, почтенный, – быстро вмешался Яши. – Скажи, можешь ли ты выплатить нам стоимость браслета в другой монете? В акче, например?

– Воля ваша, молодые господа. – Багдасар степенно кивнул. – Предпочтете новые или старые акче?

– Новые. Мы всегда ими платим, – тут же ответил Исилай. И ткнул пальцем в один из монетных столбиков.

Старый армянин пожевал губами.

Монеты в этом столбике действительно выглядели новее, чем в соседнем, – стертые, с трудноразличимой чеканкой, изношенные до толщины чешуек. И да, братья сегодня, отправляясь в город, набили кошелек именно такими монетами. Но у Яши вдруг появилось ощущение непоправимой ошибки. Он попытался было дать знак брату, что, мол, пора уносить ноги, но тот, не оборачиваясь, отмахнулся.

– Не беспокойся, молодой господин. – Теперь старик смотрел только на Яши. – Я ничего не сделаю. Именно ничего. В том числе не приму у вас браслет и не выплачу за него ни гроша.

– Почему?

– Потому что. Ты вот, было дело, удивился, что я не посмотрел на клеймо. Ну а к чему мне лишний раз смотреть на то, что сразу заметил. Очень известного… владельца клеймо, очень. И, наверное, только в его… доме могут не знать, что акче теперешнего чекана в три и восемь дюжинных раза менее полновесна, чем старая акче, зато после года хождения по рукам выглядит старее старой. Уж поверьте мне, молодые господа, – старик одним движением пересыпал медяки обратно в мешочек, – я не буду покупать собственность этого владельца. Особенно у его же собственности.

– Мы не собственность, – надменно произнес старший мальчик. – Знаешь ли, ювелир, кто мой отец?

– Нет, молодой господин, – ответил Багдасар без страха и любопытства. – И что же, это он поручил тебе обменять браслет на меджидие или акче?

Меняла встал, показывая, что разговор окончен.

– Благодарю за объяснение, почтенный. – Младший мальчик старался держать в поле зрения и старика, и булыжниколицего (тот не тронулся с места и вообще, кажется, утратил к ним интерес после того, как голоса упали до обычного звучания). – А что до того, кто мы и откуда, так ведь если яхонт упадет в грязь, он все равно не станет стекляшкой, ты согласен? Но в любом случае мы сейчас уходим. Да будет твой день удачен.

Багдасар молча склонил голову.

* * *

Это случилось почти сразу на выходе из бедестана.

Орыся (сейчас, когда речь шла уже только о том, как бы поскорее вернуться домой, она больше не думала о себе как о Яши) очень опасалась того момента, когда им придется пересекать тесные, полутемные даже днем, почти безлюдные улочки. Было таких сколько-то между ними и дворцом, и никак не обминешь их за оставшееся время. В пестрой рыночной толкотне ее ничего не пугало. Даже обокрасть теперь вряд ли могут – потому что поздно. Кошелек у сестры уже вытащили, а браслет с запястья так просто не сорвать, да он и скрыт под рукавом.

И вот эта рыночная толкотня вдруг как-то сгустилась вокруг них с Михримах, сгустилась и замерла, перестав быть сама собой. Именно что не протолкнуться. То есть девочки дернулись было, но тут же поняли: бесполезно.

Четверо мужчин стояли вокруг, плотно затиснув их меж собой.

Чья-то рука потянулась зажать рот. Орысе удалось увернуться, и от второй попытки тоже. Но бежать по-прежнему было некуда.

– Орать будешь? – деловито спросил ближайший, самый плечистый из всех. И показал волосяную удавку.

Наверное, все-таки можно было успеть закричать. Очень может быть, что громкий и недвусмысленный призыв на помощь действительно привлечет общее внимание, да и стражники ведь здесь частые гости, это же не окраинные ряды. Неизвестно, применил бы этот мордоворот удавку, может, он все же запугивал только. Мертвое тело на базар-майдане, пожалуй, не по правилам. Особенно здесь, прямо под Сандаловым бедестаном.

Остановила Орысю от крика совсем простая мысль: подоспей на помощь стража – как бы им самим худо не пришлось.

– Не буду. Мы вам все сейчас отдадим, – столь же деловито ответила она. – Кушаки у нас, видите, шелковые, сейчас развяжу. А еще есть…

– Отдашь, отдашь. Все отдашь, – как-то невнимательно произнес плечистый. – Не здесь только. Ну-ка, пошли…

Со стороны Михримах (саму ее, заслоненную двумя мордоворотами, не было видно) последовал легкий вскрик и какое-то движение.

– Да тихо ты, ишачья грыжа! – чуть нервно, но вполголоса ругнулся кто-то из четверых: не плечистый, которого Орыся уже определила как старшего. – А то и до невольничьего закутка не доживешь…

«Невольничий закуток»? Это же то место в Сандаловом бедестане, где продают рабынь! Они что, собираются их…

Но что собирались делать похитители, так и осталось не до конца проясненным. Старший вдруг напрягся и, продолжая держать руку на плече Орыси, всем корпусом повернулся в сторону, выпуская ее из поля зрения. Среди остальных тоже произошла какая-то перестановка.

– Ну, ты чего? – протянул плечистый тоном одновременно угрожающим, испуганным и ищущим возможность примирения. – Ну, здесь ведь не ваш участок, правда?

– Почтенный Багдасар сказал, – произнес кто-то невидимый, перекрытый боками и спинами повернувшейся к нему четверки, – что его клиенты покинут рынок невозбранно.

– С какого вдруг перепугу это его клиенты?

– Почтенный Багдасар сказал так.

– Слушай, где двое мед едят, третий пальцы не облизывает, да? Мы к меняльному прилавку не лезем, что тебе-то еще нужно вообще?

– Мне – ничего. А что сказал почтенный Багдасар, ты уже слышал.

Сквозь просвет меж двумя похителями Орыся наконец сумела рассмотреть, с кем они спорят. Это был тот самый булыжниколицый. Голос у него не выразительнее и не мягче физиономии: каменная стена, мощеная улица. Оружия никакого не видно, но правая рука опущена так, словно в ней что-то есть.

И что-то появляется в руке второго мордоворота, не старшего. Короткий нож, который он держит клинком назад, вдоль руки, скрытно.

Михримах – вот она, между этим вторым и его соседом, виден рукав и штанина шальвар.

Сейчас.

Змейкой скользнув под рукой старшего, Орыся освободилась от его хвата. И ударила ногой в подколенный сгиб: не старшему, а второму, мордовороту с ножом, стоящему к ней спиной.

На самом деле вес и рост у нее были маловаты, чтобы провести этот удар чисто и с полной уверенностью в результате. Поэтому она продолжила движение, шагнув в угол прогибающейся ноги, как на лестничную ступеньку, и вкладывая в этот шаг всю тяжесть своего тела, пусть и невеликую. Доку-ага, показывавший ей этот прием, был бы доволен.

Сохранялся, конечно, риск, что при падении мордоворот вцепится в Михримах мертвой хваткой. Но он, пытаясь удержать равновесие, наоборот, взмахнул руками.

Нож, короткий печак с изогнутым лезвием, выскользнув из разжавшихся пальцев, высоко взлетел над толпой.

Старший дернулся, но, как видно, не такие у него были отношения с булыжниколицым, чтобы можно было сейчас отвести взгляд от него самого и от его свободно опущенной правой руки. Так плечистый и остался стоять лицом к своему собеседнику, перестав быть для девочек опасным.

Оставались еще двое. Но Орыся не зря еще до появления булыжниколицего начала развязывать кушак, точнее, тот отрез для шелкового тюрбана, которым она была опоясана поверх настоящего кушака. Миг – и последние двое мордоворотов, один из которых действительно имел шанс удержать Михримах, непроизвольно вскидывают руки, ловя ярко метнувшееся между ними крыло широкого полотна.

Тут уже не Доку спасибо, а наставнице пляски Фюлане-ханум, уделявшей большое внимание постановке движений при танце с шалью.

Друг другу девочки не подали ни единого знака: как-никак они были близнецы и в такие минуты все чувствовали одинаково. Мгновенно, тенями метнулись прочь. Проскользнули сквозь толпу, не оглядываясь на то, что осталось за спиной.

Они уже были далеко, когда сзади донесся исполненный боли возглас: «Ой, иша-а-а-ачья грыжа!!!»

Почему-то Орыся была твердо уверена, что это наконец упал печак, воткнувшись второму из мордоворотов в плечо, икру или ягодицу на всю длину своего клинка.

К счастью для места попадания – маленькую.

* * *

Они почти опоздали. То есть, собственно, опоздали: намеревались успеть перед тем, как голос муэдзина призовет всех на вечернюю молитву, а оказались на месте чуть позже.

Правда, как выяснилось, во время творения Магриба все коридоры дворца вымирают, так что добраться до своих покоев сестрам удалось незамеченными. Могли бы и догадаться, по чести говоря: а как иначе-то?

Не догадались, потому что сами доселе представить себе не могли, что когда-нибудь вечерний намаз пропустят. Это – куфр, грех тягчайший, превращающий правоверного в неверного, в кяфира. То есть, точнее, все-таки лишь уподобляющий кяфиру, временно: ведь малый же куфр, асгар. Не может быть, чтобы всего один пропуск молитвы – и сразу куфр акбар, полностью стирающий все предшествующие и будущие добрые поступки, бесповоротно ввергающий в ад. Ведь не может?

Наверное, не может. Точнее это сумел бы объяснить мулла, но какая же дура ему о таком расскажет?

Даже дурак не расскажет, если иметь в виду «цветков». Потому что Маленький Тюльпан с Шафраном тоже о молитве забыли, пребывая в горести и слезном отчаянии. Вот сейчас завершится Магриб и войдут доверенные слуги, а то и сама хасеки… Что тогда с ними, «цветками», будет?!

А уж когда они узнали, что прямо сейчас шелк есть только для одного тюрбана и серьги тоже лишь завтра будут, отчаяние их возросло стократно, а стенания и вопли разнеслись по всему гаремному крылу. До такой степени, что это могло оказаться опасным. Прежде всего, конечно, для самих полумальчишек, но они об этом не давали себе труда задуматься.

Сестрам пришлось бежать к Басак-ханум, всячески улещивать ее (а она ворчала: да что за глупости, до утра, что ли, обождать нельзя), выпрашивать у нее ключи. Когда же няня отказалась, они отправились вместе с ней в малый гардероб, рылись там в сундуках, а потом еще и ларец с личными украшениями открыли… Но нашли. И отрез шелка точно такого же цвета нашли, и, конечно, серьги подыскали ему в тон.

Действительно очень красивые серьги, жалко с такими расставаться. Но слезы евнухов нужно было осушить немедленно.

Что и удалось. При виде подарков Шафран и Маленький Тюльпан расцвели так, как настоящим цветкам даже не снилось. Пали на колени, облобызали ковер у ног Михримах (на ее служанку, чье лицо было скрыто чадрой, они внимания не обратили вовсе – ну и хвала Аллаху) и, счастливые, убежали наконец к себе.

3. Пятно на стене

А утром, болтаясь с Михримах по гарему и не смея выйти за его пределы (хватит, нагулялись уже!), Орыся услышала странный разговор и дернула сестру за рукав, чтобы та остановилась. Михримах подчинилась охотно: евнухи всегда слыли признанными собирателями сплетен, и если кто-то хотел узнать о последних происшествиях во Дворце Пушечных Врат, то спросить следовало именно стражей гарема.

Как звали евнуха, оживленно рассказывающего товарищам последние, с пылу с жару новости, Орыся не помнила. То ли Гюльбарге, то ли еще как-то; имя, связанное с розой. Наверное, прозвище осталось еще с тех времен, когда он числился «цветком». На розу этот смуглый полный парень со слегка оттопыренными ушами был, конечно, похож так же, как ишак на почтенного имама, ну да не в имени дело, а в том, что за сплетню Гюльбарге принес в гарем.

– …Он плохо умирал, – вещал евнух, размахивая большими, как две лопаты, руками, – очень плохо. Четыре палача, впущенные немой служанкой, не могли с ним справиться, и задушить Ибрагима-пашу им не удалось. Тогда они пустили в ход ножи. Долго возились, крики были слышны по всему дворцу. Жуткая смерть. Нет, ну все знали, конечно, что султан – да хранит его Аллах! – долго не потерпит выходок главного визиря, но вот так…

«Странное место – гарем», – подумала Орыся, чуть ли не впервые радуясь, что ее лицо закрыто чадрой и не приходится следить за тем, какие эмоции оно выражает. А уж бедняга Михримах поистине окаменела, пытаясь совладать с чувствами.

Воистину, странное место – наш гарем. И страшное тоже.

Здесь все знают, что произойдет с человеком, знают подчас за несколько месяцев до того, как карающая длань судьбы опустится на намеченную шею. Евнухи редко ошибаются, хотя вот с Хюррем случилась промашка, стоившая многим не только должности, но и жизни. Но, как правило, евнухи знают все – и молчат.

Подобная сдержанность считается добродетелью. Знать о чужой смерти и не предотвратить ее – добродетель; кичиться знанием, сидеть на нем, как магрибец на сокровищах, – единственно правильный выбор… да сохранит нас всех Аллах!

– Наш повелитель пытался спасти своего давнего любимчика, – пожал плечами чернокожий Кара, – он ежедневно ужинал с ним, полагая, что Ибрагим-паша найдет, чем смягчить сердце нашего султана.

Красавчик Дауд скорбно вздохнул.

– Я слышал от начальника дворцовой стражи, будто им было велено, – Дауд со значением ткнул пальцем куда-то в потолок, – велено не препятствовать Ибрагиму-паше, если тот решит покинуть Топкапы… или покинуть Истанбул. Милость султана безгранична, и если кто-то ею не пользуется…

«А когда судьба все же настигает человека, то все пауки вылезают из углов и начинают шептаться, – в сердцах подумала Орыся. – Мол, мы-то все знали, мы-то все давно предугадали, мы такие, сякие, немазаные! И так до следующего раза. Мерзость какая, нужно пойти совершить омовение. Как следует оттереть уши, которые слышали, и глаза, которые видели. Хорошо, что Доку-ага не таков! С ним не надо притворяться, играть в дурацкие игры, противные даже себе самой…»

«Какая жалость, что Доку-ага не таков, – размышляла тем временем Михримах. – Слова лишнего от него не допросишься. Ну, оно и понятно: человек Хюррем-хасеки, а не ее дочерей. С мамой он, небось, разговорчив…»

– Вы главного не слышали, – заторопился досказать сплетню Гюльбарге, раздосадованный тем, что Кара отвлек от него внимание. – Когда все закончилось, на одной из стен остался окровавленный отпечаток ладони Ибрагима-паши. Невольнице было велено его смыть, и она старалась всю ночь, но без толку: утром кровавый след оказался на том же самом месте, словно его и не трогали! Рабыню, само собой, высекли, но у присланных в спальню «цветков» тоже ничего не вышло!

Кара расхохотался, показывая белоснежные зубы:

– Вот ведь болтают же люди всякое! Скоро кто-нибудь увидит в спальне Ибрагима-паши Иблиса, а может, двурогого Искендера! Даже двух Искендеров, если болтавший переберет крепкого вина. Ты сам-то был там? Отпечаток этот, якобы несмываемый, видел?

Гюльбарге слегка побледнел, но ответил твердо:

– Был. И видел собственными глазами. Да покарает меня Аллах, если лгу!

Орыся и Михримах прекрасно поняли, отчего во внутреннем дворике, где обычно собирались поболтать евнухи, внезапно воцарилась тишина.

Не то чтобы девочки никогда в жизни не слышали о таинственных событиях, происходящих в старых зданиях. Аллах милостив, но Иблис не дремлет, строя правоверным козни. В старом дворце, например, всем показывали стонущий камень, в который превратилась ходившая к астрологу служанка, решившая разболтать тайны своей госпожи. Случилось это давно, но камень стоял до тех пор, пока Бирюзовые палаты не сгорели. А в Истанбуле, как перешептывались невольницы, подслушавшие приносивших дрова и воду слуг, есть дом, где ночами звучит нежная свирель. Там когда-то жил юноша, сгоравший от любви к соседке. Он не видел ее лица и не знал ее имени, но слышал голос неземной красоты, когда она напевала в саду. Чтобы понравиться ей, юноша начал играть на свирели, и девушка хлопала в ладоши, если музыка ей нравилась. Потом красавицу выдали замуж за богатого купца, а юноша зачах от тоски, и лишь ночами напевы свирели напоминают о нем…

Все эти истории были прекрасны и слушались с замиранием сердца, но чтобы подобное случилось во дворце Сулеймана – нет, такого Орыся и Михримах даже представить себе не могли! И потому внимали рассказу жадно, спрятавшись за пышно цветущими кустами роз, переглядывались и качали головами, пугаясь и удивляясь одновременно.

Евнухи в честности Гюльбарге не усомнились, и это было для султанских дочерей еще одним знаком того, что история правдива: не такие люди неусыпные стражи гарема, чтобы верить всяким досужим болтунам. Евнухи цокали языками, сочувствовали Гюльбарге и «цветкам», обсуждали, каким же образом шайтан устроил подобное. Кара, водя в воздухе пальцем и дико вращая глазами, говорил:

– У меня на родине старики рассказывают, что если у человека на виске родинка, то это дурной человек, быть беде у тех, кто с ним свяжется. А у Ибрагим-паши родинку все помнят?

– Действительно, на виске, – степенно кивнул Дауд.

– Дурная примета, дурной человек. При жизни нет ему покоя, а после смерти он другим покоя не даст, – продолжал вещать Кара. – Не к добру все это, вот увидите. Вот почему наши старики, если родится младенец с родинкой на виске, велят его убить или отнести колдунам-магенге…

Михримах, казалось, ничего не заметила, а вот Орысю словно всю жаром обдало. С трудом дождалась она, когда сестра закончит слушать евнухов (те, впрочем, скоро разошлись: появился лала-Мустафа, а при нем обсуждать сплетни мало кто рисковал), и опрометью бросилась в спальню, к зеркалу, и там, откинув наконец чадру, приподняла волосы с собственных висков.

Вот она, родинка. Та самая, которую Орысе велели закрывать еще с младенчества. Та, из-за которой ругалась и плакала тайком нянюшка, когда думала, что Орыся не услышит.

Что же это выходит – она, Орыся, дурной человек? Принесет беду всем, кого любит: Михримах, Доку-аге, матушке, дорогим сердцу служанкам? Вот так, ни с того ни с сего возьмет и накличет беду на султана и ближних его?

Или…

Додумывать вторую мысль – темную, опасную, от которой по телу шла дрожь и мучительно хотелось накрыться одеялом с головой, – Орыся не посмела. Молча опустила покрывало на голову, отвернулась от зеркала. Чего никто не видит – того как бы и нет.

Маленький Пардино-Бей подошел неслышно, мяукнул, ткнулся холодным мокрым носом в руку. Орыся наклонилась, погладила любимца. Хорошо ему – ни братьев, ни сестер, ни зловещих родинок, из-за которых обязательно кто-нибудь погибнет.

А ей-то что делать?

* * *

Эта мысль билась у нее в голове пойманной птицей весь день и следующее утро. Омовение, одевание, утренняя молитва… сооружение прически… О да – ОЧЕНЬ ТЩАТЕЛЬНОЕ сооружение прически, с по-настоящему большим вниманием к тому, чтобы виски были закрыты.

Что еще? Завтрак. Но есть не хотелось совершенно, все помыслы были о другом. Лишь выпила наскоро холодного шербета, даже не почувствовав вкуса. И кусочек халвы проглотила. Хватит, не до еды, есть куда более важные дела.

Затем она выскочила из покоев и припустила по коридору, на ходу придумывая тысячи причин не видеться сегодня с Доку. Вообще-то, ей одной и не надо бы к нему ходить, разве что вместе с сестрой… Но, с другой стороны, молочная сестра и ближайшая служанка дочери султана – даже в четырнадцать лет достаточно важная персона, чтобы у нее были свои дела. Разумеется, когда госпоже не требуется ее присутствие. А оно сейчас не требуется.

Ну что, право слово, она скажет Доку? И почему именно ему? Не няне, не кормилице?

Или… Или им всем и не надо ничего говорить?

Они ведь знают ее и Михримах с рождения. Им ли не ведать, какие метки на теле у каждой из сестер…

Аллах всемогущ и милосерден, не оставит, поможет, выручит. Но только ему ведомо, почему возможная встреча именно с Доку-агой тревожила сейчас девочку сильнее всего. Может быть, потому что Узкоглазый Ага всегда все понимает. А глаза его и вправду будто узкие бойницы в той пустующей башне, куда они с Михримах недавно присмотрели ход. Глаза-бойницы, за которыми сидят лучники, видящие твое сердце сквозь броню тела, высвечивающие тебя до самого донышка, до глубинных недр души.

Орыся поежилась, словно наяву попала под этот прищур.

В следующее мгновение она выскочила во двор – и буквально нос к носу столкнулась с Доку-агой. Словно на каменную стену налетела.

– Ох!..

– И куда же мы это так спешим, милая? Уж не посоветоваться ли со мной? То-то я жду-жду, а моих девочек как нет, так и нет, пришлось вот старику самому идти узнавать, в чем дело, уж не случилось ли чего?

Последние слова Доку-ага произнес с неким потаенным смыслом, будто между прочим, как только он один и умел делать. Орыся до сих пор иногда терялась от такого.

Доку-ага. Нугами-сан. Так его, кажется, называла только она, и то лишь изредка, а Михримах это имя отчего-то и вовсе не пришлось по душе. Человек, посвященный почти во все их тайны. Легко представить, что он даже знает об их вылазках за пределы дворца, хотя эту тайну они с сестрой от него таили пуще, чем от кого-либо другого: никогда Узкоглазый Ага не позволил бы им совершать столь рискованные прогулки.

– Я… я… Ничего не случилось. Я сейчас не могу!

– Что именно не можешь?

Она подняла голову и посмотрела на Доку. Слугу и учителя. Прямо в глаза посмотрела, в эти щелочки, повидавшие на своем веку ох как много.

Сказать?.. Не сказать?.. Он ведь в любом случае знает многое, а о еще большем догадывается. И, о Аллах, если не ему задать этот вопрос, то кому? Кормилице? Няне?

Может, вообще никому? Так навсегда и похоронить в себе эту нераскрытую тайну…

Доку чуть заметно улыбнулся:

– Давай-ка отойдем в сторонку, присядем вон там, в беседке. И поговорим. Ведь тебе есть что сказать и о чем спросить, верно?

Орыся, прерывисто вздохнув, кивнула и покорно направилась за евнухом в сторону сада. Мощенная красным мрамором дорожка, словно путеводная нить, вела из неизвестности в спокойную гавань, представшую сейчас в виде ажурной беседки. Спокойную… надолго ли?

Хоть на время. А там посмотрим…

Что ж, пусть будет так.

IV. Время прокаженного

1. В чем лгут поэты

Михримах отчаянно нервничала. Сегодня она должна была встретиться с будущим мужем, Рустемом-пашой. И все ее отговорки самой себе, что никогда и ни за что, что можно презреть родительскую волю, что можно… всякое… все они разбивались об одно: если Аллах предначертал судьбу, то она исполнится. И если Аллах решил, что ее выдадут замуж за будущего великого визиря, то так и случится.

Кисмет.

Всем сердцем, всей душой девушка противилась этому. Тем более что и было кому поселиться в сердце, было кому сниться жаркими ночами, улыбаться в этих снах так ласково, что дух захватывало и хотелось полететь за любимым на край света. Свить там гнездо, аки горлице, и жить вдвоем в вишневом саду, в маленькой хате…

Но Михримах была не какой-то сельской девчонкой, растрепанной, босоногой и жаждущей лишь проводить с любимым дни и ночи. Она уже выросла и многое понимала. Знала, что привыкла к роскоши, что от жены голодранца (а по меркам Михримах-султан любой, не сравнившийся в богатстве хотя бы с младшим визирем, был именно голодранцем) требуется совсем не то, что от супруги паши, имеющего влияние в султанском дворце, пользующегося одобрением и султана, и султанши, – а последнее очень немаловажно! Михримах знала все это, и от знаний болела голова и колотилось сердце.

«Да, – сердито говорила себе девушка, – да, я корыстна, ну так и что? У меня будут дети, и кто о них позаботится, кроме меня? Моих детей не убьют, если что, будущему султану они племянники, а не братья… О Аллах, но я ведь не желаю выходить за этого презренного, так какая разница, кем будут мои сыновья и дочери будущему султану?»

Виски ныли, и Михримах устало помассировала их. Затем, отчаявшись совладать с головной болью, кивнула евнуху, и тот, угадав печали госпожи, быстро подошел и принялся сам успокаивать боль: достал мазь, втер ее в девичью кожу. Немного полегчало.

Евнух был молод и ранее прозывался Лютиком, но нынче носил имя Мустафа – да сколько же их в гареме и по всей империи, людей с таким именем? Впрочем, в новом евнухе Михримах не устраивало только это. Лютик, точнее Мустафа, похоже, был предан новой хозяйке, а в нынешние времена такое редко встречается.

Доку-агой ему не стать, ну да ничего подобного Михримах от своего нового любимца и не требовала.

Хаппа подошла и настойчиво ткнулась девушке в ногу, недвусмысленно намекая, что ей тоже причитается порция ласки, причем именно сейчас, немедленно. Мустафа легко подхватил любимицу хозяйки и водрузил ее на колени Михримах. Нет, определенно, евнух свое дело знал!

Именно он собрал и предоставил госпоже все слухи о ее будущем муже. Разумеется, Михримах и без того уже знала, что жениха ее в народе прозвали «вшивым», что повсюду распространяются хулительные стихи наподобие таких:

Сильным и счастливым сделает народ

Тот, кто вошь в рубахе вовремя найдет!

Девушка, хихикнув, призналась себе, что за такое она тоже, возможно, недолюбливала бы поэтов. Язык поэта иногда похож на раздвоенное жало змеи, а иногда на плеть. Но ненависть Рустема-паши к сочинителям газелей и бродячим дервишам возникла гораздо раньше того дня и часа, когда неведомый остряк принес на базар эти строки. Причин ее никто не знал, но поэтам от того было не легче.

Рустему-паше, впрочем, тоже. Сочинители и впрямь сторицей платили ему за нелюбовь к изящным строфам и тонким рифмам.

Знала Михримах и о том, что в армии Рустема-пашу тоже не любят. Пусть и был он в свое время мирахуром, распорядителем султанских конюшен, пусть и назначили его ричаб-агой, обязанностью которого являлось держать стремя, когда Сулейман Кануни запрыгивал в седло, но в армии упорно ходили слухи, что не ратными подвигами заработал себе место хитрый чужестранец. Ибо Рустем-паша, как и Ибрагим-паша, родился не у тех людей и не в то время, родители его не приняли ислама до конца жизни, пускай сам он и обучался в медресе.

– Люди завистливы, – пожал плечами евнух Мустафа, бывший Лютик, рассказав госпоже о битве при Мохаче, где Рустем-паша проявил себя в качестве силатхара, султанского оруженосца. – Людям хочется думать, что если человек дурен в чем-то, то он плох во всем. Тогда они чувствуют себя умнее и благороднее.

– Но разве Рустем-паша хороший воин? – Михримах требовательно поглядела на своего шпиона.

Мустафа хмыкнул:

– Скорее нет, чем да, моя госпожа. Но в битвах он участвовал.

– Ничем себя не проявив?

Мустафа смотрел на хозяйку с непроницаемым выражением лица – у Доку-аги, что ли, научился?

– Не проявив себя как воин, это верно. Однако чем-то ведь Рустем-паша приглянулся твоему отцу, госпожа, раз великий султан отправил потом своего силатхара управлять своими личными конюшнями?

– Ясно, – фыркнула Михримах, – он был хорош в обращении с лошадьми. Действительно, хорошему конюху место на конюшне!

– А хорошему советнику – у султанского стремени, чтобы вовремя шепнуть султану на ухо мудрую мысль, – парировал Мустафа, и девушка нехотя кивнула. Евнух, как ни крути, прав: что-то было в Рустеме-паше, что-то, заставившее Сулеймана взглянуть на бедового оруженосца попристальнее.

Знала Михримах и о том, что великого визиря обвиняют в чрезмерной жадности и скупости. Правда, как тут же отметил Мустафа, Рустем-паша свято чтил предписания Корана и оказывал щедрую помощь нищим и нуждающимся. Странно все это… Неужели можно одновременно быть жадным и великодушным?

Одним словом, будущий муж представлялся Михримах чем-то вроде порождения самого шайтана: хитрый, изворотливый, ежесекундно меняющий на лице тысячу масок. Девушка могла размышлять лишь об одном: почему Аллах допустил, чтобы этот мужчина произвел на матушку и отца столь сильное впечатление? Почему случилось то, что случилось – вшивый скупец будет ее мужем?

Впрочем, может, и не будет. Все еще у Аллаха на ладонях…

Мать уже показывала Михримах суженого, но только издалека, и султанская дочь заметила разве что статных охранников женишка. Сам Рустем-паша потерялся за рослыми, широкоплечими молодцами. Поговаривали, будто набрал он себе телохранителей на родине, откуда уехал давным-давно, велел принять ислам и щедро вознаградил их семьи, плюнувшие предателям родины вослед. Будто больше у людей Рустема-паши никого не осталось ни в Османской империи, ни за ее пределами, и потому они слепо, безоглядно преданы господину. В общем, это соответствовало представлениям девушки о шайтане. Разве не служат ему легионы мелких пакостников, гули и ифриты, могучие статью и сильные, пока Аллах не обратит на них свой огненный взор?

А теперь вот Хюррем-хасеки велела дочери встретиться с будущим мужем лично. Зачем? Кто знает матушку… Скорее всего, она считала, что разговор по душам поможет Михримах примириться с вшивым скрягой.

Разумеется, в одиночестве им остаться не придется. По углам будут сидеть служанки, Мустафа расположится за ширмой, да и Доку-ага – Михримах точно это знала – в нужный момент окажется где-то неподалеку. Придет ли матушка подслушивать лично, Михримах не знала. Может, и нет – у Хюррем-хасеки повсюду много ушей. Ранее подобная встреча в гареме казалась немыслимой, и Михримах терялась в догадках, как же матери удалось получить согласие султана. Или… У девушки перехватило дыхание. Или матушка не спрашивала вовсе? В конце концов, не к Хюррем же придет Рустем-паша, а если так, то Сулейман вполне может посмотреть на такое нарушение правил приличий сквозь пальцы. Он ведь и карнавал для матушки устраивал, и послов она, сидя за решетчатой перегородкой, принимала, и даже где-то в глубинах дворца скрывался ее портрет – без чадры, с открытым лицом! Если уж Сулейман пошел на такое, разве не простит он столь небольшого прегрешения?

С другой стороны, Сулейман тогда и разрешить встречу дочери с Рустемом-пашой способен. А почему нет? Не с хасеки же тот встречается без решетчатой перегородки…

– Пора, госпожа, – напомнил Мустафа, и Михримах набросила на голову покрывало. Тщательно проверила, выглядит ли она пристойно: жених чтит Коран, негоже показываться ему в неподобающем виде, и неважно, собирается ли она за него замуж, не собирается ли… В любом случае не стоит вызывать подозрений.

* * *

Рустем-паша начал свой визит с подношения даров. Их принесли евнухи и разложили перед Михримах. Девушка с некоторым презрением подумала, что вряд ли большую их часть жених купил сам, – скорее всего, подарили иностранные послы или беи, жаждущие получить ту или иную должность. Мустафа рассказывал со смехом, как паша Эрзерума направил визирю лошадь и пять тысяч дукатов в благодарность за свое назначение. Лошадь и три тысячи дукатов Рустем-паша оставил себе, а остальное отослал назад со словами: «Твое назначение в такую бедную провинцию не стоит тех денег, которые ты мне прислал. Я взял себе должное». Должное, ха! В былые времена за любые подобные подношения сажали на кол! И немного жаль, что времена изменились…

Впрочем, драгоценности все-таки заинтересовали Михримах. Она как раз любовалась великолепным ожерельем из гранатов и рубинов, когда Рустем-паша зашел и присел на ковер напротив. Походка у него была почти неслышной, словно у Пардино-Бея: вроде и нет никого, а поднимешь взгляд – и жених прямо перед тобой. Михримах ахнула и выпустила ожерелье из рук.

– Я напугал тебя? Прости, – склонил голову Рустем-паша.

– Нет, – отозвалась девушка, приглядываясь к суженому, – вовсе нет. Я лишь огорчена собственной невнимательностью.

– Женщинам свойственно любить украшения, – пожал плечами Рустем-паша, не выказывая ни раздражения, ни дружелюбия.

Это слегка раздосадовало Михримах, но она лишь склонилась в вежливом поклоне.

Девушка сама не знала, кого или что она ожидала увидеть. Возможно, безумно прекрасного юношу, похожего на Меджнуна из великой поэмы «Лейли и Меджнун»: шайтан ведь может принять любое обличье, так почему не такое, в котором легче всего очаровать женщину? Михримах также не исключала, что Рустем-паша покажется в истинном виде, то есть воняя серой и изрыгая пламя, дабы напугать будущую невесту. Реальность оказалась… разочаровывающей.

Рустем-паша выглядел как обычный, ничем не примечательный человечек, полноватый, неброский, осторожный в движениях. Таких пруд пруди на всех базарах Истанбула, разве что одеждой не вышли: жених обрядился в богатый парчовый халат глубокого синего цвета, расшитый золотыми нитями, а на высоком тюрбане красовался огромный сапфир в золотой оправе. Роста санджак-бей (впрочем, он ведь уже третий визирь, казначей – большая разница!) был небольшого, и, когда присел, его голова оказалась вровень с головой невесты. Лицо красное, немного опухшее, кое-где изрытое оспинами. Немудрено, что его было сочли прокаженным! Михримах не нравилось это лицо, но ничего дьявольского она в нем не усмотрела.

Глядел будущий муж угрюмо и подозрительно. Поэты писали, будто Рустем-паша никогда не улыбается, а с уст его слетают только приказы. Что ж, в одном поэты уже солгали: сейчас великий визирь ничего не велел своей невесте. Просто сидел рядом и вёл неторопливую беседу, а то и помалкивал, словно предлагая Михримах высказаться самой. Это не походило на поведение отца девушки, не говоря уже о братьях, которые из кожи вон лезли, лишь бы оказаться первыми в разговоре и первыми в крике. Возможно, шахзаде Мустафа был другим, ну так на то он и шахзаде Мустафа, враг Хюррем-хасеки и, следовательно, ее дочери.

Михримах терялась в догадках: о чем же говорить с этим странным человеком? Он не воспевал красоту ее глаз и грациозность движений, что, впрочем, немудрено, учитывая его отношение к поэзии, но ведь подобное поведение идет вразрез со всеми правилами этикета! Мужчины любят говорить о своих ратных подвигах – но какие же подвиги мог совершить этот маленький толстенький человечек? Спрашивать его о таком – лишь раздражать!

Отчаявшись, девушка спросила о первом, что пришло в голову:

– Правда ли, что, как говорят, ты ежедневно раздаешь еду беднякам и вдовам с сиротами?

И случилось невероятное: мрачное лицо Рустема-паши озарилось улыбкой! Была эта улыбка мимолетной, и лицо будущего великого визиря после нее стало еще более насупленным, а брови почти сошлись на переносице, но ведь не показалось Михримах, вовсе не показалось! Что ж, если так, то Аллах и впрямь позволил ей совершить чудо, которое, по словам поэтов, не могли устроить даже в райских кущах, где летают прекрасные пери.

Однако стоит ли верить этим поэтам? Они уже дважды солгали!

– Это правда, – заговорил тем временем Рустем-паша, – правда, клянусь Аллахом, всемилостивым и милосердным! Но этого мало, и слабость моя, присущая всем людям, не дает мне исполнить предписанное Кораном в полной мере.

– Чего же ты, сделавший столь много, желаешь? – удивленно спросила Михримах.

– Я, ничтожный, возвышенный лишь благодаря милости великого султана, да хранит его Аллах, в сердце своем жажду сделать так, чтобы у каждого жителя Истанбула была лепешка на завтрак, похлебка на обед и хотя бы кусок хлеба на ужин. У каждого, и да поможет мне моя вера устроить все согласно моим замыслам!

В этот момент низкорослый визирь (не великий визирь, а всего лишь третий, ну так ведь не зима еще!) показался Михримах по-настоящему возвышенным. Верно говорят, что Аллах посылает каждому по способностям его!

– Каковы же эти замыслы? – спросила она с замиранием сердца.

– Я хочу разделить богатство свое на несколько частей, и из каждой этой части пусть кормится народ в Истанбуле и Эдирне, а также в местностях между Эстергомом и Мединой, Ваном и Скопье. Вдовам и сиротам хочу назначить пособие, а беднякам дать работу, дабы трудились они ради пропитания и во славу султана Сулеймана. Хочу, чтобы у всех была работа. Хочу, чтобы процветала великая наша империя!

– Это прекрасно, клянусь Аллахом! Но действительно невероятно сложно. Надеюсь, Аллах даст тебе силы справиться!

– Один я и не справлюсь, – пожав плечами, ответил Рустем-паша. – Без поддержки великого султана я похож на пушинку, которую несет ветер, и на песчинку, которую перекатывает море. Но если султан станет ветром и морем, то ветер наполнит мои паруса, а море принесет меня к берегу моей мечты. Пока великий султан, да хранит его Аллах, меня поддерживает. Снискали мои планы одобрение и у Хюррем-хасеки, женщины, отмеченной небесами для великих дел. Но мне нужна жена, которая разделяла бы мои мечты, шла со мною рука об руку и давала сил на свершения. А когда я умру, продолжила бы мое дело. Вот отчего супруга моя должна быть много моложе меня самого.

Последние слова он произнес вообще безо всяких чувств, как нечто само собой разумеющееся.

– Я понимаю… – почти неслышно прошептала Михримах.

Некоторое время оба молчали, но теперь молчание это не было напряженным, таким, в котором оба собеседника судорожно подыскивали бы тему для разговора. Нет, оно казалось Михримах уютным, в чем-то даже почти семейным. И в самом деле, сидят двое друг напротив друга, каждый думает о своем, а служанки подносят им кофе и сласти.

– Я понимаю, – наконец произнесла Михримах погромче и чуть тверже. – Меня учили… разному, однако в науку эту вовсе не входило управлять разными частями казны, направленной на добрые дела.

На миг сердце кольнула былая обида: матушка, Хюррем-хасеки, неплохо ориентировалась во всем этом странном и пугающем мире цифр. Султаншу обучали хотя бы понимать, как денежные ручейки, сливаясь в одну реку, двигают могучие жернова империи. Султаншу, но не султанскую дочь. О нет, Михримах казалась родителям просто развлечением для их избранника, призом для того, кто сумеет завоевать султанскую благосклонность! Ее учили призывно улыбаться и принимать соблазнительные позы, а настоящая власть доставалась другим – тем, кому предстояло завоевать сердце одного из ее братьев. Будущим султаншам.

И вот Рустем-паша сам, добровольно, предлагает поделиться частичкой этой сладкой, манящей власти. Да полно, бывает ли такое? Не происки ли это шайтана?

– Я не смогу тебе помочь, – тихо призналась наконец Михримах. – Я не умею.

Лицо Рустема-паши было непроницаемым, брови по-прежнему оставались сдвинутыми на переносице, когда он важно кивнул:

– Да, ты не умеешь. Но я научу тебя. Обучать жену входит в обязанности мужа. Ты увидишь, что это не так сложно, как поначалу кажется.

И Михримах сдалась. Да, она по-прежнему не видела себя супругой этого человека, ворвавшегося в ее жизнь негаданно, непрошено, только волей отца и матери. По-прежнему испытывала если не отвращение, то неприязнь. Но здесь и сейчас ей внезапно захотелось стать частью великого замысла, еще одним орудием Аллаха.

Захотелось научиться управлять людьми и деньгами.

Рустем-паша обещал научить.

– Если ты обучишь меня, то я, как послушная жена, свято выполню твою волю, – выдохнула Михримах, и Рустем-паша снова улыбнулся. Второй раз за встречу.

– Я знаю, – сказал он.

Вскоре после этого прозвучал гонг и визирь (или он все-таки еще не визирь? Станет таковым только после свадьбы, по праву брака на дочери султана?) засобирался, сказав на прощание, что вторую часть даров доставят Михримах завтра. Среди них, он обещал, будут и нужные книги.

* * *

Когда он ушел, девушка обессиленно опустилась на ковер. Служанки засуетились, обмахивая госпожу веерами и пальмовыми ветвями, предлагая прохладные напитки, только что доставленные из погреба, но Михримах отослала прислугу утомленным жестом.

– Как ты думаешь, – спросила она Доку-агу, по обыкновению вынырнувшего из ниоткуда, – можно ли одновременно быть скаредным и щедрым?

– Быть – нет, – твердо ответил евнух. – Казаться – запросто. Кроме того, разные вещи вызывают разные чувства, и человек, великий в великом, может стать умаленным в малом.

– Как это?

– У меня на родине, – задумчиво начал Доку-ага, – был один… бей. Да, до паши он, пожалуй, не дотягивал. Этот бей был весьма храбр на поле боя. Противники боялись его… а он боялся своей матери, шлепавшей его бумажным веером. А еще – больших пауков одного вида.

Михримах, не удержавшись, хихикнула. Байка подействовала, задумчивое настроение как рукой сняло.

Но Рустем-паша все равно не перестал бередить ее душу. Не вспоминать о нем Михримах не могла.

2. Если рыба захочет, вода уступит

В покои матери Орысю звали редко. Хюррем-хасеки искренне не понимала, о чем разговаривать с младшей дочерью. С Михримах все понятно: старшей нужно передавать материнский опыт, объяснять, как жить дальше, когда один из ее братьев станет султаном, как с помощью брата возвеличить мужа и проследить, чтобы тот не лишился головы, а если все же лишится, так хоть второй раз замуж выйти с пользой, а не окончить годы жизни в ссылке, в глухомани… Еще потихоньку готовила к неизбежному – к тому, что старший брат велит убить младших. От жизни не скроешься ни под чадрой, ни за стенами гарема, так пусть же старшенькая встретит судьбу во всеоружии! А младшая… этот ребенок…

Зачем ей здесь быть? Зачем ей вообще быть?

Впрочем, второе не обсуждалось. Милостью Аллаха ребенок появился на свет, стало быть, о ребенке следует позаботиться. А привязываться вовсе не обязательно и даже вредно. И для самой Хюррем, и для этой девочки.

Орыся о мыслях матери, разумеется, не ведала, зато знала твердо: к хасеки-cултан можно приходить, лишь сопровождая Михримах, изображая служанку Михримах, и никак иначе. В остальное время мать, если Орыся ей понадобится, сама придет. Или велит Доку-аге отыскать непутевую девчонку.

Иногда Орысе казалось, что все идет как-то не так. Что стоит постараться, и грозная Хюррем-хасеки посмотрит на нее ласково, как глядела иногда на Михримах. Но девочка тут же одергивала себя: что уж тут поделаешь, никто не виноват, просто судьба выпала родиться второй, как часто говорила кормилица. Младших любят меньше, поскольку именно старшие радуют родительское сердце. Старшие сыновья – наследники и продолжение рода, а за старших дочерей положен самый большой калым. Судьба же младших – в ладонях у Аллаха, и он не торопится ее явить. Так зачем же родителям волноваться о том, что может и вообще не сбыться?

Любят меньше, зато меньше и спрашивают. «Судьба есть судьба, спорят с ней только глупцы да безумцы, – говорила кормилица. – Выбирай, девочка, ты кем хочешь стать?» Орыся кивала, соглашалась: да, глупо, да, следует быть покорнее, голову склонить пониже… А сердце рвалось из груди, жаждало иной доли. Может, это кровь говорила в ней, горячая кровь, когда-то сделавшая молодую полонянку любимицей султана, а сейчас толкавшая на безумства дочь этой полонянки? Остепенившейся, заматеревшей, но в душе прежней: страстной и порывистой, как горячий степной ветер… Кровь упрямо твердила: да, ты живешь хорошо, да, ешь сладко и спишь на мягком, но разве этого достаточно? Разве счастье прячется под чадрой, скрывается стыдливо, стоит кому-то поглядеть на него? Разве не вольное оно, разве не летает, словно птица?

О мыслях своих Орыся помалкивала. Усвоила с детства, что в гареме лишний раз рот лучше не разевать, а сидеть себе в стороночке да держать открытыми уши. Но мать все же тревожилась, глядя порой на эту девочку: ох, не натворила бы бед, ох, не погубила бы!

А теперь еще свадьба Михримах: дело уже решенное, верное и сулящее Хюррем-хасеки немалую выгоду. Так не стоит оттягивать и решение судьбы младшей дочери. В провинцию, какому-нибудь пограничному беку отдать в награду за верную службу. Беречь будет, холить и лелеять: это здесь, в Истанбуле, наложницы из султанского гарема, отданные в жены, – честь, но не редкость, а там она небось одна такая случится на все окрестные земли. Прислать с ней какое-никакое приданое, чтобы бек уж совсем растаял и осознал важность подарка; заодно в письме намекнуть на скорую мучительную смерть, ежели с Разией что-нибудь случится… Да девчонка там как сыр в масле кататься будет!

Улыбаясь своим мыслям, Хюррем позвала Узкоглазого Агу и велела:

– Найди Разию, приведи ко мне. Разговор есть.

Евнух понятливо кивнул и без лишних слов закрыл за собой дверь. «Он тоже прекрасно понимает, что девчонке не место в султанском гареме, – мелькнула в голове Хюррем мысль, и она удовлетворенно улыбнулась. – Понимает и не спорит – ну так о чем же тут спорить?»

Самого Доку-агу обуревали чувства, далекие от радостных. Впрочем, все чувства, какими бы они ни были, бывший самурай давно научился скрывать под маской абсолютного бесстрастия. Он шел по гарему, привычно кивая встречным евнухам в ответ на их уважительные поклоны; некоторым даже улыбался короткой сумеречной улыбкой, знакомой здесь уже всем. Но что там под этой улыбкой прячет Узкоглазый Ага, ведают только он и Аллах, а остальным незачем.

Долг. Снова, как и в далекие времена давно умерший самурай по имени Нугами, Доку-ага разрывался между долгом и… иным стремлением. Но тогда им двигали стыд и гнев, бессилие и ненависть. Сейчас же с долгом, с преданностью присяге, которую он принес, властно вступила в спор любовь.

Не плотская, это действительно в прошлом, об этом Доку-ага больше не беспокоился. Совсем иное чувство – желание оградить от бед, уберечь, защитить маленькую глупую девочку, такую беззащитную перед коварством этого мира. А вот не выходило: мир уже нельзя было разрубить пополам мечом, да и госпожа, которой клялся в верности, требовала заботы и внимания. И упал бы ей в ноги Узкоглазый Ага, и попросил бы отправить с Орысей на край света, но понимал – не отпустит, а доверять, как прежде, перестанет. Да и сам уже не сможет спокойно жить, понимая, что предал еще раз.

Но если ничего не делать, то предашь уже свою девочку. Ту, которая тоже доверяет тебе безоговорочно.

Орысю Доку-ага нашел в спальне, где та играла с Пардино-Беем. Зверь покосился, дернул ухом, но других знаков внимания евнуху не оказал, всецело занятый переливающейся рыбкой из прочного шелка, которую Орыся катала по полу с помощью тонкой веревки. Зато девочка моментально оторвалась от игры, разулыбалась, отчего на сердце Узкоглазого Аги стало еще горше.

– Собирайся, – велел он, – и чадру надень. Хюррем-хасеки зовет.

– Меня? – Орыся поначалу не поверила, замерла, а затем ойкнула: недовольный Пардино-Бей чувствительно царапнул ее по ноге, требуя продолжить игру.

Доку-ага внимательно посмотрел на рысь: Пардино, конечно, и виду не подал, что чувствует этот холодный волчий взгляд, но неохотно отошел, презрительно фыркнув.

– Тебя, тебя зовет. Идем уже поскорее.

Девочка кивнула, засуетилась. Ожидать хасеки, конечно, умела – даром, что ли, прожила в гареме столько лет и достигла таких высот? – но не любила, и каждого, кто рискнул бы огорчить великую султаншу промедлением, особенно если сам не являлся человеком великим, ожидало наказание.

Поговаривали, будто сам Сулейман Великий, да хранит его Аллах, порой заканчивает встречи с визирями пораньше, лишь бы не опоздать к Хюррем в назначенный час. Врали, конечно. И Орыся и тем более Доку-ага хорошо знали, насколько можно доверять подобным сплетням. Но вот прочим гневать хасеки не следовало.

– Все, я готова.

Орыся бросила последний взгляд в зеркало – все в порядке, обычная служанка госпожи Михримах, одетая пристойно, никто не придерется.

К покоям матушки шли через сад. Дурманяще пахли розы, чирикали посаженные в клетку птицы, вертя головами и временами чистя пёрышки. Пробегавшие мимо две служанки окинули Доку-агу и Орысю любопытствующими взглядами, зашептались за спиной. У-у-у, злыдни, сплетницы, все-то им знать надо! Орыся, пользуясь тем, что под чадрой ничего не видать, высунула язык и скорчила противную рожицу. Но Доку-ага, казалось, мог видеть сквозь плотную материю, да и на макушке у него Аллах устроил парочку глаз: евнух обернулся, посмотрел укоризненно на воспитанницу. Девушка вспыхнула. Хотела было извиниться, но Узкоглазый Ага лишь вздохнул, отвернулся да ускорил шаг. Теперь приходилось бежать за ним чуть ли не вприпрыжку.

Хюррем сидела у кофейного столика – строгая и неприступная: губы поджаты, глаза глядят пристально и въедливо. Человеку, не привычному к порядкам в султанском гареме, хасеки показалась бы совсем молодой, едва ли не ровесницей тех юных невольниц, что по углам о ней шепчутся. Но Орыся родилась здесь, и воспитывали ее лучшие мастерицы своего дела, так что она не могла пропустить едва заметные паутинки морщин вокруг глаз матери, уже начавшую увядать кожу на ее шее и груди… И девушка от всего сердца, чисто и искренне пожалела Хюррем-хасеки, которая каждый день ведет бой против молодых и наглых, стремящихся завладеть сердцем султана. А еще каждый день бережет своих сыновей. Ведь там, в Манисе, сидит Мустафа, наследник престола, который убьет братьев Орыси, не задумываясь, едва взойдет на престол. Может, и не захочет убить, но убьет, ведь маячит за ним тень некогда грозной Махидевран…

– Здравствуй, – спокойно произнесла Хюррем, когда дочь грациозно поклонилась, – садись, выпей со мной кофе.

Орыся опустилась на ковер рядом с матерью. На миг показалось, что вот оно, признание – сейчас хасеки улыбнется и погладит ее по голове, как делала не раз с Михримах… Мысль промелькнула в глубине сознания – и ушла, растворилась в пропитанной жасминовым ароматом комнате, оставив после себя лишь легкое сожаление, словно послевкусие кофе на языке. Мать не станет делать того, чего не станет делать, и о чем тут говорить? Вот этот вопрос, кстати, и должен бы тревожить душу: о чем говорить-то будут?

Чашки опустели, и мать спросила без лишних предисловий:

– Скажи мне, Разия, ты уже знаешь, что Михримах выходит замуж?

Орыся кивнула, забыв, как дышать, боясь выдать себя случайным взглядом или жестом. И ладно бы себя, но ведь подвести можно было и сестру! Михримах говорила об этом браке не иначе как со слезами, а уж какими словами она называла жениха… Разумеется, когда никто не слышал.

Поэты, коих среди евнухов водилось с избытком, пытались возвеличить Рустема-пашу в глазах невесты, но то ли таланта не хватало, то ли материал для воспевания попался исключительно неблагодарный. Так что слова «мудрость» и «государственный ум» в посвященных Рустему-паше касыдах звучали куда чаще, чем «красота», «доблесть» и «благородство». А разве государственным умом очаруешь девушку? Нет конечно! Только ее отца и мать, что воистину ужасно!

– Хорошо. – Хасеки явно была удовлетворена покорным видом дочери и ее быстрым ответом, даже улыбнулась милостиво. – Тогда ты должна понимать, что и сама не можешь больше оставаться в султанском гареме.

А вот об этом Орыся до сих пор не думала. Да что там – и в голову не приходило! И ведь могла догадаться, глупая, но замечталась, забегалась, все свое время отдавая встречам с пригожими пленниками! А беда стояла на пороге, выжидала и вот бросилась хищным барсом на плечи.

Воистину, кого Аллах хочет покарать за недостойное поведение, тех он лишает разума.

Девушка в панике бросила умоляющий взгляд на Доку-агу, но тот стоял, скрестив руки на груди, и лицо его ничего не выражало. Непроницаемая каменная стена, а какие планы за той стеной строятся, то неведомо никому, кроме самого Узкоглазого Аги.

Может быть, даже и Аллаху неведомо. Вряд ли Нугами-сан ему все поверяет.

Вот уж точно лишняя мысль. Лишняя и несвоевременная.

– У меня есть планы насчет тебя, – продолжала мать. – Ты можешь уехать, уехать далеко отсюда, туда, где никто не узнает, насколько ты похожа на Михримах…

«Или… на Ибрагима-пашу?» – чуть не вырвалось у Орыси, но она сдержалась. К чему накликать на себя гибель? И без того уже тучи заволокли ее небо и вот-вот разразится буря с градом, безжалостно уничтожая все ростки светлого и прекрасного в ее сердце.

Мать тем временем продолжала рассказывать, как же хорошо и безмятежно будет жить «ее Разия» вдали от дома и родных ей людей. Да уж, ничего не скажешь, будущее у Орыси безмятежно, словно у погребенной заживо в могиле! Хорошо, как у неверного, горящего заживо в аду!

Узкоглазый Ага переступил с ноги на ногу, взгляд его на мгновение утратил неподвижность, словно евнух пытался сказать любимице: «Не бузи. Что-нибудь придумаем». Сделал это евнух, надо признать, вовремя – Орыся уже готова была безутешно разрыдаться. Но ничего, сдержалась, склонила голову, будто бы из вежливости, а на деле – чтобы скрыть слезы, и спросила:

– Ты говорила, почтеннейшая матушка, что это один из твоих планов в отношении меня. Разрешено ли мне будет узнать, каков другой план? Я, разумеется, исполню любую твою волю, просто…

Орыся не договорила – горло сжало спазмом. Но Хюррем благосклонно кивнула дочери:

– Твои слова разумны, и мне нравится слышать их. Ты уже убедилась, что я вовсе не желаю тебе зла, более того, дам тебе право выбирать. Возможно, звезды сложатся так, что ты сумеешь остаться в Истанбуле, даже иногда видеться с сестрой. В этом нет ничего особенного…

Орыся затаила дыхание. Но следующие слова матери повергли ее в ужас.

– Доку-аге пора занять подобающее ему место при дворе султана, – сказала Хюррем. – Довольно ему прозябать, обучая тех, кто недостоин целовать его сапоги. Я думаю, что султан поддержит мои планы, о которых с тобой, Доку, я поговорю попозже. Пока же мы держим совет о будущем Разии. Тебе нужна жена, Доку-ага, и я полагаю, что моя дочь подойдет как нельзя лучше.

Наверное, если бы небо в этот момент не падало на землю, а жизнь не раскалывалась на две половины, одна из которых казалась черной, как душа Иблиса, – если б это не случилось тогда, Орыся, пожалуй, посмеялась бы, увидев лицо Узкоглазого Аги. Изумление пробилось сквозь вечную маску безразличия подобно тому, как сель с гор пробивает себе дорогу, снося ветхие людские жилища, и течет, свободный и неукротимый, подхватывая и топя все, что попадается на его пути. На несколько мгновений лицо Доку-аги стало бесконечно удивленным и даже испуганным, и хотя Орыся не могла в полной мере насладиться невиданным зрелищем, именно оно помогло ей удержать себя в руках.

– Подумай над этим, Доку-ага, – не оборачиваясь, велела Хюррем, и евнух овладел собой, вновь став привычным до зевоты Узкоглазым Агой. Он поклонился и ровным голосом ответил:

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа.

– И ты тоже подумай над этим, Разия. – Мать пристально посмотрела на дочь. – Не торопись принимать решения, время еще есть, хотя его и немного. Но тщательно все взвесь.

Настала очередь Орыси низко кланяться.

– Слова великой хасеки-султан – путеводная звезда, ведущая меня в ночи, – отчеканила девушка привычные слова. А что еще ей оставалось ответить? – Я сделаю все так, как ты велишь, госпожа.

Хюррем снова снисходительно улыбнулась и жестом отпустила дочь. Не словами, не кивком даже – небрежным взмахом руки, как служанку, как простую рабыню…

А кто она еще для матери, если подумать? Обуза, вечное напоминание о той тайне, о которой сама Орыся упорно не желала вспоминать… Спасибо, что в живых оставили!

Но обидно-то как…

Орыся сама не помнила, как покинула матушкины покои. «Нет, – зло поправила себя девушка, – не матушкины вовсе. Покои великой хасеки-султан. Знай свое место, чернавка! У Хюррем есть одна дочь, и звать ее не Разия, а Михримах. Второй дочери нет и никогда не было, никогда, никогда!»

Сильные руки обхватили плечи девушки, и Доку-ага втиснул подопечную в один из неприметных коридоров. Затем властно прижал к себе.

– Плачь, – коротко приказал он, – полегчает.

И Орыся наконец-то разрыдалась – горько, взахлеб, как и положено плакать брошенным детям. А Доку-ага гладил ее по голове, как должна была гладить мать, вот только никогда не делала этого. С уст евнуха слетали странные слова – гортанные, с придыханием, каких никогда раньше не слышали стены Топкапы.

– Что это? – удивилась Орыся, более-менее придя в себя, и всхлипнула напоследок.

– Язык моей родины, – тихо ответил Узкоглазый Ага. – Вот послушай: там, где восходит солнце, есть удивительные острова, на которых живут похожие на меня люди. Правит ими император, который, как гласят предания, ведет свой род напрямую от великой богини…

Голос Доку-аги завораживал и успокаивал. Орыся слушала, и боль постепенно отступала. Не уходила, нет – просто прекращала терзать каждый уголок души острыми когтями, сворачивалась клубочком, как наигравшийся Пардино-Бей, и устраивалась поуютнее, смежив веки.

– Как же нам быть теперь? – совсем успокоившись, спросила девушка у наставника.

– В моем родном краю есть такая пословица: «Если рыба захочет, вода уступит», – отвечал тот.

– Ты хочешь сказать…

– Придумаем что-нибудь.

Орысе оставалось лишь поверить.

3. Что можно и чего нельзя

Огонек ночника тлел ровно, почти не мерцая, – ночь была безветренной.

Они лежали на соседних тюфяках. Как бы ни сложилась судьба, сестрам совсем немного ночей было суждено провести рядом, в их девичьей спальне, и они теперь каждый раз ощущали близость лихих перемен. Словно бы вся прежняя судьба утекала сквозь пальцы.

Орыся сегодня вечером была сама не своя. Михримах впервые почувствовала себя старшей. Позволила сестренке рыдать у себя на плече, вдумчиво гладила ее по волосам, шептала слова утешения и с угрызением совести вспоминала, что у нее-то самой все дневные мысли были лишь о собственном счастье или несчастье.

А они ведь с Орысей близняшки. С первого дня жизни ни на день не разлучавшиеся. Сейчас сказать про себя «Я важнее» не получится, во всяком случае, честно, ведь младшая (но старшая духом, что там им перед собой притворяться) никогда бы при таких обстоятельствах не думала только о себе. То есть без всяких «бы»: она ведь все это время только и заботилась о том, как бы спасти старшую, Михримах, от проклятого замужества…

Проклятого?..

Да, да, проклятого, если из-за него Орысе суждены такие испытания…

А какие, собственно?

…И если им из-за этого предстоит навсегда расстаться. Они сестры, они двойняшки, их нельзя разлучать! И если все – кисмет, то и борьба против судьбы – кисмет тоже. Тут уж какая судьба пересилит.

Будь она проклята, эта Иблисова метка! Она сама – а также их с сестрой абсолютное сходство во всем, кроме этой родинки. Насколько было бы все проще, родись они с разными лицами… Ведь бывают же и непохожие близнецы!

Орыся понемногу успокоилась, только всхлипывала изредка. Михримах продолжала гладить ее по голове и рассказывать о своей встрече с Рустемом. Разумеется, сейчас она говорила о том, какой он страшный, глупый, уродливый и старый, в отцы ей годится, и как хорошо, что они с Орысей и пленниками смогут от него убежать.

– В отцы… – Младшая в последний раз шмыгнула носом и задумалась. – А знаешь, у гяуров-машаякчи, тех, которые соблюдают обряд крещения, есть… как это называется… крестные отцы. И матери тоже.

– Слышала, конечно, – с удивлением ответила старшая. – Это ты к чему?

Они бывшими машаякчи окружены со всех сторон, такова уж Блистательная Порта: «турок» в ней – почти ругательство, обозначение деревенского простолюдина, предки которого по мужской линии во всех поколениях были слишком бедны, чтобы держать хотя бы маленький гарем и детьми от иноземных наложниц обзаводиться. Ну и служанки, рабы и рабыни, многие евнухи, янычары, добрая половина чиновников – кто они, как не в семьях машаякчи рожденные?

Няня с кормилицей таковы. Да и Рустем тоже. Не говоря уж о матушке, Хюррем-хасеки.

И не говоря об отце…

При этой мысли Михримах больно ущипнула себя за руку. Они с сестрой – дочери султана, а о чем-то ином точно не следует говорить, даже про себя!

– К тому, что за крестного отца, пускай он и совершенно чужой по крови человек, замуж выходить не положено. Так же, как и за родного. Что-то равное кровосмешению получается.

– Так ведь мы с тобой не гяурки, даже по рождению, – рассудительно заметила Михримах. – У нас с тобой нет никаких крестных. Даже Доку нам не таков. Он, кстати, и не из машаякчи вообще, а из каких-то совсем других гяуров.

– Да. Но все равно нельзя. – Орыся снова всхлипнула.

Так вот о чем она, оказывается, все это время продолжает думать…

– Да уж. От Доку у нас никаких секретов нет, – сухо заметила старшая сестра.

– С первого дня рождения… – подтвердила младшая. И вдруг отстранилась в ужасе: – Ты что?! Ты, значит, все-таки думаешь…

– Нет, что ты, сумасшедшая!!! – Михримах сама пришла в ужас. – Это будет совсем уж против всех правил, земных и небесных!

– Мама так не считает… – горестно сказала Орыся.

– Мама, – осторожно возразила Михримах, – считает порой так, что вообще ничего не понять. Вот и насчет меня с Рустемом она, не спросясь, посчитала.

– Наверное, она думает о своих внуках, – помедлив, предположила Орыся. – Решила так, что мне – ради безопасности всех нас – детей лучше не иметь, а вот о твоих детях… кто о них сейчас, загодя, позаботится лучше ее?

Михримах вздрогнула – так эта мысль совпала с ее собственной.

– Но ведь она может и ошибиться… – задумчиво продолжила младшая. – Рустем, он же наверх лезет, на самый гребень; а ну как сорвется? Может ведь! Наш… я хотела сказать, Ибрагим-паша… ты ведь помнишь, что с ним случилось? Поди угадай, что будет в таком случае с семьей изгнанника, даже если жена его с султаном в родстве. Может все же не поздоровиться и ей, и детям, будь они султану внуки или племянники…

Михримах вздрогнула снова.

– Говорят, как-то раз отец наш султан, узнав, насколько Рустем поднял налоги в подвластной ему провинции, приказал их снизить, а тот искренне удивился: как же это можно снижать уже назначенный налог? И народ, мол, не поймет, и казне урон… Отец наш султан стукнул кулаком по колену и подтвердил приказ, Рустем, низко кланяясь, заверил его в своем полном повиновении, – но потом все равно как-то так устроил, что налог снижен не был.

– Не слышала. – Михримах с трудом подавила желание язвительно ответить: «Мы-то с тобой налоги назначили бы куда разумнее, так ведь?»

– Зато он, как верноподданный, получивши в жены девицу от семени султана, «ритуал вползания» будет исполнять неукоснительно. – Орыся, только что лившая слезы, уже стала собой прежней, беззаботной и бесстрашной насмешницей. – Иной паша-воитель, пожалуй, и пренебрег бы: кто на него донесет, не жена же – а вот паша-казначей этот обряд станет соблюдать с особой скрупулезностью, гордясь оказанным доверием. Не только во время первой брачной ночи, но и потом, все те годы, что длится супружеская жизнь. Представляешь, ты ждешь его, томно раскинувшись на ложе, облаченная только в красоту свою, а он, войдя в опочивальню, каждый раз становится сперва на колени, потом на четвереньки, затем и вовсе ложится на брюхо – и так доползает к постели и вползает к тебе в объятия. Первый год это тебе даже лестно будет, второй – забавно, на третий ты про себя браниться начнешь, а все следующие – уже и вслух… Но бесполезно: достойный супруг каждый день, то есть ночь, год за годом, с гордым выражением всего себя все ползет и ползет, как клоп постельный.

– Веселее не придумаешь, – коротко согласилась Михримах. Ее прямо-таки передернуло.

– Ты что? – Орыся, почувствовав неладное, придвинулась к сестре вплотную, погладила ее по щеке. – Ты только не бойся… У нас все получится!

– Хорошо бы… – пробормотала Михримах, к которой вновь вернулось ощущение, что она перестает быть старшей. – Я боюсь только одного – не оказались бы наши ребята, мой и твой, в делах постельных еще более диковатыми. Мы, сокровища гаремной выучки, им не в коня корм будем… Ведь в их краях, кормилица рассказывала, после первой ночи, представляешь, кровь не на простыне надо показывать, а на рубахе!

– А я не боюсь. Научим… – Орыся махнула рукой, – наши ведь ребята, ты все верно сказала! Твой и мой!

– Тогда я тоже не боюсь… – вздохнула Михримах.

И опустила взгляд.

4. Визит госпожи

Михримах встала рано. Босиком и на цыпочках, чтобы не разбудить все еще спящую сестру, вышла в соседнюю комнату. Но не разбудить ночевавшую там кормилицу ей, конечно, не удалось.

– Что-то случилось? Куда ты в такую рань? – не на шутку встревожилась Эмине. И привычно начала ворчать, в четверть голоса, потому что тоже помнила о дремлющей через стену Орысе. – С ума я от этого ребенка сойду… Возраст невесты уже, а все равно что маленькая девочка, за которой нужен глаз да глаз. И все бегает куда-то, где-то носится. И секреты у них с сестрой, все-то сплошные секреты… с сестрой да с Узкоглазым, шайтан его побери… Совсем голову потеряла. Знать бы, от чего, да ведь, поди, и сама не знает…

Михримах лишь отмахнулась:

– Ничего не потеряла я голову! Есть кое-какие дела, о которых я, да, тебе не все рассказываю, ну так ведь я уже и вправду не маленькая девочка… Так, умываться, причесываться, одеваться и завтракать, только тихо. А после утреннего намаза съездим к одному человеку.

Кормилица только рот разинула. Девушка лукаво прищурилась и тоном ниже добавила:

– К Рустему-паше.

Эмине лишь руками всплеснула и одобрительно закивала:

– Вот и правильно, милая, так и надо. Хороший человек, на заслуженном месте. И жених видный, и ничего, что старше, пусть, это только хорошо, зато не обидит, всегда приласкает, лелеять будет, такой-то цветочек! Ведь какой подарок-то уже сделал, загляденье одно.

– Вот уж кстати напомнила! А я бы и забыла надеть…

– Ну да, так я и поверила тебе, детка. Непременно надень это ожерелье. Оно и правда очень красивое.

– Тебе нравится?

– А как же!

– Вот и мне…

Она не вернулась в спальню: зеркала были и здесь, а шкатулке с драгоценностями здесь даже полагалось храниться, ну а то, что они с Орысей ее иной раз к себе брали, так это как раз нарушение дворцовых правил. Порхнула к шкафчику, вытащила ларец, с нетерпением открыла. Достала тот подарок паши, о котором шла речь, – золотое ожерелье в три цепочки, с изумрудами и рубинами вдоль орнамента.

Подошла к зеркалу, примерила. Смотрелось украшение потрясающе, в тон глаз и в тон волос. Кто бы мог подумать, что мужчина сумел оценить, насколько это важно…

Еще бы наряд к нему соответствующий, но это они сейчас непременно подберут.

– Красиво-то как… – вздохнула кормилица. И засуетилась вокруг, причесывая свою ненаглядную и такую взбалмошную питомицу. – Я и говорю, знающий человек паша, понимает толк и в золоте, и в каменьях, не случайно же он всеми денежными делами заправляет у твоего батюшки, да уж и во всей стране. Вы прекрасно подходите друг другу, прекрасно! И детей у вас будет много, да снизошлет Аллах вам их столько, сколько пожелаете.

Михримах слушала и загадочно улыбалась. Да, дети. Только вот не от Рустема-паши она бы их желала, а от… кое-кого другого. Усатого, чубатого и кареглазого.

Почему-то все мысли только о нем. И снится постоянно. И будто рядом всегда, руку только протяни и дотронешься. Неужели вот это и называется любовью?

Гарем есть гарем. Михримах не раз приходилось слышать, как девицы и женщины – юные, постарше и вовсе пожилые, уже под тридцать, – именно так эти чувства и описывали, закатывая глаза и хватаясь за грудь. Только вот сердце у Михримах бьется лихорадочно от той самой любви или все же от страха?

От страха. За будущее. Чего уж перед собой таиться…

Но если и так, то за их ли с чубатым возлюбленным будущее? Или за собственное прежде всего?

Поди угадай…

Ей ли, дочери самого султана, не знать, что бывает с теми, кто султана ослушается, не выполнит его наказ, а уж тем более предаст. Тут пощады не жди.

А не ввязались ли они с Орысей в заведомо проигрышное дело? Не потеряют ли они все, ничего взамен не приобретя? Не погубят ли себя этими чувствами?

И если уж на то пошло, то не погубят ли заодно Тараса и Ежи? Ведь это еще то ли правда, то ли нет, что им на параде пленных кораблей грозит хоть какая-то опасность. Вполне возможно, что их для другого в башне держат. А даже если и так, то, может быть, лучше спасать узников, будучи не беглянкой, а молодой госпожой, которой даже сейчас кое-что подвластно, а вскоре будет еще больше?

С некоторых пор такие мысли все чаще посещали Михримах. Не поторопилась ли она?

Однако пока еще эти мысли просто приходили, чтобы тут же исчезнуть, не задерживаясь. А потом опять все думы, дневные и ночные, были про Тараса, только про него, не про Рустема, старого, толстого.

Или…

Или.

Зерна, что называется, были вброшены, а зверек сомнения перестал дремать, но временами поднимал голову и оглядывался в поисках выхода. Себе это Михримах объясняла так: будущая женщина, пробуждаясь в ней, ищет выход из сложившегося лабиринта. Такой выход, который ей нынешней, девчонке, покамест не распознать.

Наверное, задуманная на сегодня поездка к Рустему-паше тоже являлась, по сути, этим поиском. Только об этом толком не было ведомо даже самой Михримах. Лишь о чем-то она догадывалась, но совсем смутно.

Не знала она и того, что такое безошибочное женское чутье не раз и не два спасало ее мать, с ведома и по воле которой для Михримах сейчас откроется возможность утренней поездки. Видно, правда, когда говорят, что виноградинка к виноградинке…

А пока она отложила ожерелье: не поверх же рубахи его носить. Напоследок, едва в силах расстаться даже на короткий срок, провела пальчиком по изумрудам, которые всегда считала самыми прекрасными среди драгоценных камней (янтарь – это совсем отдельно, сейчас он не в счет). И откуда только Рустем-паша прознал о ее страсти именно к ним?

Хотя, конечно, это только для непосвященных дворец султана – тайна за семью печатями, сад запутанных тропок. Сведущий же человек, а в особенности человек статуса и возможностей Рустема-паши, может узнать все необходимое буквально за один день. Золото еще никого не заставляло молчать, скорее уж наоборот.

А хватка у паши, все знают, железная. Вернее, позолоченная, с оттенком благородного металла.

– Завтракать и одеваться! – Михримах опять повеселела. Она даже приобняла кормилицу, чмокнула в щеку (та аж оторопела) и просеменила к дальней двери, чтобы отдать приказания служанкам. «Внешним» служанкам: сюда, в эту часть покоев, им доступа не было. Запрет накладывала сама хасеки-султан, и не ее дочери такие запреты отменять.

Покамест.

Тревожные мысли и неясные предчувствия куда-то улетучились, на смену им пришло ощущение перемен. Это было здорово, трогательно. Это было, в конце концов, просто восхитительно!

Какие именно перемены ожидаются в ее жизни, девушка пока не особенно задумывалась. Цену плаща узнают в дождь.

За завтраком (жареные перепелки, кунжутная паста, ароматные лепешки, пирожки, зелень, фрукты и шербет со сладостями) Эмине рассказывала последние сплетни из жизни гарема, и не только. Михримах от души хохотала, слушая про вражду Сумбюль-аги с новым евнухом. Все это происходило под эгидой Хюррем-хасеки, но узнать, кому именно она покровительствует больше, никак не удавалось – что, собственно, и породило соперничество. А вот недавно Сумбюль с помощью своих подручных в бане устроил противнику такой сеанс персидского массажа, что тот после этого два дня ни встать, ни лечь не мог. Забавная история, как раз для завтрака и хорошего настроения.

Потом кормилица поведала, как город готовится к Месир Маджуну и карнавалу, и тут Михримах опять заулыбалась – очень уж многое было намечено на этот праздник, многое, если не главное в ее… в их с сестрой грядущей жизни. Однако следующая мысль эту улыбку стерла.

Вздохнув, взяла пирожок с курагой, надкусила – и отложила. Аппетит куда-то пропал. Словно добавляя грусти, Эмине рассказала историю о трагически завершившейся любви одного из янычарских командиров, бейлербея Малкоч-оглы, к Армин, дочери лекаря-еврея. Михримах на миг отвлеклась, а может, кормилица упустила суть, за ней такое водилось, – в общем, из ее рассказа так и не удалось понять, отчего невеста, уже готовая к переходу в истинную веру, вдруг умерла на руках янычара. Но все же получалось, что она, наверное, счастливой умерла.

«Мне бы так! – подумала девушка. И тут же оборвала себя: – Нет, хватит! Жизнь продолжается, и в ней еще многое нужно успеть».

Она решительно встала, оборвав на полуслове верную кормилицу:

– Все, пора ехать! Что только надеть к ожерелью, Эмине? Давай посмотрим.

Хлопоты с выбором наряда заняли продолжительное время. То одно Михримах не нравилось, то другое. То цвет не соответствовал, то покрой, то все вместе. Наконец остановились на платье из светлого бархата с длинными рукавами, зеленых шальварах и изящных туфельках с острым носиком. Тщательно уложенные волосы с серебряной диадемой и то самое ожерелье дополнили и преобразили Михримах неузнаваемо. Девушка-подросток словно исчезла, и из зеркала вместо нее взглянула Юная Госпожа, полная пленительного достоинства, знающая себе цену.

– Красавица! – восхищенно приговаривала Эмине. – Истинная дочь султана! Михримах-хатун, Михримах-султан!

– Не торопись, кормилица… А впрочем – да! – Михримах гордо подняла голову. – Именно!

И отправилась на выход, где уже давно ждал поданный экипаж. В дверях к ней присоединились охранники-чауши, а за каретой пристроились шестеро всадников в полном боевом облачении – дочь султана следовало охранять как подобает. На то она и дочь султана.

Две служанки и два евнуха – те и другие «дальние», «внешние» – следовали за девушкой, как счетверенная тень.

Уже садясь в карету, Михримах вдруг поняла, что гложет ее сердце: Орыся так и не вышла из спальни.

Нет, она, конечно, не собиралась брать младшую сестру, под чадрой, как служанку, к своему жениху… к тому, кого матушка-хасеки прочит ей в женихи, – пока все же лучше так сказать. Это было бы слишком жестоко.

Но… разве менее жестоко было вот так взять и ни разу не вспомнить о сестре в это утро?!

Михримах до боли прикусила губу.

* * *

Узкоглазый Ага видел все: и готовящуюся к выезду процессию, и сам выезд. Что ж, девочка в своем праве. Михримах – тоже его девочка, а это – ее кисмет, судьба. Его же кисмет – служить и защищать. А вдобавок все замечать, все видеть. И не верить в совпадения.

Особенно в такие, накануне праздника Месир Маджуну…

Доку лишь чуть покачал головой. Осуждения в этом жесте не было. Он слишком многое повидал на свете. Многое и разное.

* * *

У городской резиденции Рустема-паши в это утро почти никого не было, но карету Михримах встретили как подобает. Сам софраджи-баши, старший дворецкий, подскочил к экипажу и услужливо открыл дверцу.

– Госпожа, рады тебя видеть! Господин у себя, такая честь, такая честь…

Слуги уже разворачивали перед каретой ковер, чтобы дочери султана не пришлось сделать по непокрытой земле даже один шаг. Служанки выскользнули из кареты и, не наступив на ковровую дорожку, просеменили по обе ее стороны. Евнухи, спрыгнув с запяток, последовали за ними.

Навстречу уже шел сам Рустем-паша, ослепительно, хотя, кажется, чуть растерянно улыбаясь и почтительно склоняя голову.

«Какой же он все-таки толстый и маленький», – вдруг с неприязнью подумала Михримах, глядя на жениха, но сама тоже улыбнулась. Этикет прежде всего, особенно в таких случаях, когда он позволяет улыбаться не просто так, а снисходительно. Глядя на хозяина дома сверху вниз. Впрочем, оно бы в любом случае только так и получилось, не подпрыгивать же ему все время.

– Госпожа? О, госпожа! Госпожа Михримах! Чем обязан столь волнующей встрече? Не желаешь ли пройти в сад? Или шербету?

– Благодарю, лучше в сад.

От паши не ускользнуло, какое украшение, помимо диадемы, было надето на Михримах-султан. Его украшение, его подарок. Именно его. И ей оно очень шло, было к лицу, о чем паша не преминул тут же сказать.

– Спасибо, это изысканный дар, я буду носить его с радостью.

Беседуя ни о чем, прошли в сад, присели на скамейку у фонтана. Журчание воды успокаивало, умиротворяло, к тому же веяло от нее прохладой. В перенаселенном и жарком Истанбуле такие дворики – высшая драгоценность, даже у тех, кто имеет счастье лично служить султану. Между тем Рустем здесь почти не живет: то в разъездах, то днюет и ночует прямо в дворцовой канцелярии… А вот, надо отдать ему должное, не пожалел средств и внимания, чтобы содержать уютный дом.

Рустем-паша взмахом руки отослал своего дворецкого: скорее по привычке, нежели по необходимости. Восьминогую тень – двух евнухов и двух служанок – он отослать, разумеется, был не вправе: это обязательное сопровождение дочери султана, когда она вне дворца и пока она не замужем.

– Чем обязан, моя госпожа? – Рустем-паша чуть понизил голос. – День воистину будет удачным, коли начинается с такой встречи!

А Михримах вдруг растерялась. По пути сюда хотелось сказать о многом, сейчас же совершенно неожиданно она поняла, что кое о чем говорить рано, а о иных вещах и вовсе не стоит.

Едва лишь она осознала это, как перед глазами опять, словно наяву, возник Тарас. Глаза его. Руки. Улыбка и восхищение во взгляде. Наваждение какое-то! Но наваждение приятное, пусть и не к месту.

Она искоса глянула на хозяина дома, напряженного, чего-то ждущего. Казначей, человек опытный и искушенный, но сейчас толком не понимающий, как себя вести в обществе дочери султана, был смешон и сам чувствовал это. Да еще вдруг навалилась усталость.

Проще одной рукой держать за шкирку тигра, другой ловить блоху, а зубами стиснуть хвост шайтана, чем блюсти финансы Блистательной Порты. Михримах-султан считается его невестой, но свадьба и все, что ей сопутствует, пока еще в отдаленном будущем, чересчур туманном. Мы же живем здесь и сейчас. А сейчас такое время, что малейший просчет может обойтись дорого, очень дорого. Это даже если не говорить о серьезных ошибках, за которые и вовсе расплачиваются головой. И не чьей-либо, а собственной.

– Я… Я просто заехала узнать, как идут твои дела, многодостойный Рустем, – сказала Михримах. Никакого другого ответа ей в голову не пришло.

– Благодарю, госпожа, Аллах не оставляет раба своего в его стремлении служить султану, да славится имя его, в радость!

И так далее, в том же духе. Разговор по-прежнему шел ни о чем – пожалуй, к облегчению обоих собеседников. Со стороны казалось, что беседуют брат с сестрой, беседуют чинно, благородно, не повышая голоса и не делая ни единого лишнего движения, как и положено в хорошо воспитанных семьях. А что брат намного старше молоденькой сестры, так ведь подобное не редкость.

Лишь под конец беседы, уже вставая, Михримах вдруг решилась.

– Я еще заеду к тебе на днях, многодостойный Рустем, ты не против? На праздник Месир Маджуну, – произнесла она, словно бросаясь вниз головой с обрыва.

– Почту за величайшую честь, госпожа. Если же меня в тот вечер вызовут во дворец – дела ведь не знают ни будней, ни праздника, – то я поспешу известить тебя о том. Тогда тебе даже не придется утруждать себя поездкой.

Густо покраснев, Михримах заспешила из сада прочь, оставив Рустема-пашу в полном недоумении.

5. Слово о двух обителях

Солнце в их каземат заглядывало дважды в день, но через противоположные бойницы.

Сейчас как раз было время его вечернего посещения: солнцу-то никто не указ и не помеха. А вот девчонок не было уже вторые сутки.

Узники, казак и шляхтич, само собой, никакой тревоги не выказывали. Еще чего! Не мальчишки они, даже не такие уж и юнцы: вместе, на двоих, им за сорок. Можно сказать, старость скоро. И вообще, истовому рубаке до столь немолодых лет жить зазорно, да и тревожиться о чем-то невместно. А они рубаки как раз такие.

Ведь о том, что их ждет – да уж, наверное, скоро, когда турки наконец соберут достодолжное число пленных кораблей, чтобы отметить торжество, – они оба думали без трепета. Так им ли о бабах беспокоиться?!

Во всяком случае, на их лицах было написано именно это. Да только нет здесь, в каземате, стороннего, чтобы такие знаки читать. А самих себя Тарас и Ежи обмануть не могли. За время совместного плена они друг к другу слишком хорошо присмотрелись.

– Как думаешь, что такого они нам хотели поведать? – шляхтич не выдержал первым.

– Об именах наших? – тут же отозвался казак.

– Да.

– Вот уж не знаю… Мой-то заступник – он из здешних. Небось и церковь его тут должна быть. Даже не одна, наверное.

– Если ее в мечеть не переделали. Или все их.

– Это османы могут, – вздохнул Тарас. – Хорошо, хоть…

– Что «хорошо»? – поинтересовался Ежи, когда понял, что продолжать казак вроде как раздумал.

– Хорошо, что место его упокоения они в свою басурманскую церковь не переделали, – неохотно сказал Тарас. – До сих пор монастырь там. Православный, наш. Ну, греческий то есть.

– Ты там был? – Ежи приподнялся на локте.

– Да, – коротко ответил казак. – Почти.

– Как это «почти»?

– Рядом был.

– Ладно, не хочешь рассказывать – твоя воля. – Ежи сел, подобрав под себя ноги (тут, в застенке, или учись сидеть по-османски, или вовсе никак: лавок никаких нет, стульев тем паче). – А только странно это, согласись. Не всякому и не каждый день доводится бывать рядом с монастырем, где погребен его святой покровитель. А уж быть рядом и не побывать в самой обители, не поставить в ней свечку, над могилой не помолиться – это вообще мало кому удается.

Будь они хуже знакомы, не миновать бы стычки. Но в плену люди отлично понимают, что можно друг другу говорить, а что никак. Этот вопрос задать было можно. Все-таки да.

– С борта чайки я видел, когда мы по-над берегом подгребали, – по-прежнему без охоты сказал Тарас. – Мне еще Котовлас Расстрига пальцем ткнул: мол, видишь? А что именно, не сказал. Ну, я вижу, само собой: золотые маковки, кресты на них наши… Так ведь по Босфору много монастырей.

– А-а, – понимающе кивнул Ежи, – так ты, значит, по земле там и не ходил. Ну, такое случается. Я вот…

– Ходил я там по земле, – голос казака сделался совсем мрачным. – Мы ведь не только подгребли, но и причалили. А как стемнело, атаман Порох и скомандовал: село с двух сторон зажигай, кто с оружием выскочит, тушить вздумает или вообще слишком резвый – в сабли, а посад – дувань быстро, тяжелого не хватай… И отгребаем. И чтоб девок на каждую чайку больше полудюжины не тащили: не бездонные, мол, для прочей добычи место тоже потребно. Только атаманская, наибольшая, ладно, еще десяток примет, кроме добычи. А когда дуванили уже, Котовлас мне сквозь пламя снова показал: дескать, видишь монастырскую стену, слышишь набат? Это монастырь твоего небесного заступника, Тарасия Константинопольского. Помни сам и внукам, если доживешь до них, рассказывай, как близко ты от него был.

– Да… – Ежи не знал, куда глаза девать. Дернул же его нечистый с этими расспросами! – Село хоть османское было?

– То-то и оно, что греческое… – вздохнул Тарас. – И набат – он не только от монастыря доносился. С сельской звонницы тоже.

Луч вечернего солнца протянулся через восточную бойницу, вспыхнул пятном на стене. Казак дотронулся до него пальцем, потом осторожно ввел в поток света – пылинки кружились в нем – всю ладонь, будто в струю ручья. Медленно зачерпнул оттуда горстью. И, продолжая держать пальцы ковшиком, поднес к лицу по-прежнему пустую руку: свет, он все же не вода…

– Эй! Эй, ты того, опомнись все же. – Ежи потряс товарища за плечо. – Вины на самом тебе такой уж большой нет: святой Тарасий, думаю, точно тебя простит. Это вот атаману Пороху небось придется узнать, какого цвета огонь в геенне…

– Да он и при жизни узнать успел, – ответил Тарас все так же мрачно. – Все ж ему, умнику, говорили: не ходи ты за добычей в Босфор, гололобые этого, может, и вправду совсем не ждут, проспят сам набег, однако, когда обратно суда будешь вести, наверняка десять раз проснутся… Вот и проснулись. Нас-то, позади шедших, перехватили, зажали галерами, а атаманская чайка, головная, на прорыв пошла – да сразу и вспыхнула, как смоляной факел. Вместе с людьми, дуваном и полоном, девками то есть. Все видели…

Тарас опрокинул ладонь, которую все еще держал ковшиком, над своим лицом, будто и правда солнечным лучом, как водой, омывшись. И вдруг встряхнулся, точно сбросил тягостные воспоминания.

– Ладно, что было, то было. Прогребли мимо. Теперь твой черед.

– Да я уж и начал… – сказал Ежи. – Мне ведь тоже монастырь моего небесного покровителя с моря видеть довелось, а причалить и молебен там заказать или хоть свечку поставить не было никакой возможности. И в том моей вины тоже нет. Хотя бы потому, что был я на борту османской галеры. В цепях. Это та святая обитель, что на острове Принкипо. Совсем уж рядом, только что отсюда, из нашей башни, ее не рассмотреть, а так-то из Царьграда видно. Иначе бы мне про то и не узнать. А вот как нас на царьградском рейде вывели из трюма на палубу, так мне… пусть не расстрига, но бывший ксендз указал: глянь-ка, мол, вон туда… напоследок.

– Так что же, Егорий Храбрый там погребен? – заинтересовался Тарас.

– Не там, – коротко ответил Ежи. – Но если рассудить, то усыпальница его, выходит, в нынешней Турции. Как и место рождения.

– Да ну, скажешь… – недоверчиво протянул казак, – чего Егорию у турок делать было?

– А Тарасию твоему чего?

– Сравнил! Он же не в Турции, а в Греции жил. На то и Константинополь.

– Вот и Георгий. Он и вовсе в Риме как жил, так и муки принял. И погребен там. Не в том Риме, который город, а том, что страна.

– Да… Мы ведь, получается, тоже в Риме муки примем. Во втором который. Царьград.

– Точно. А вот забавно вышло, что нам сюда такими разными путями попасть довелось, из одной-то службы у кнеж Ивана.

– Я у кнеж Дмитрия в войске был, – набычился Тарас.

– Ладно тебе, мы ведь с тобой это в пустой ступе толкли, в порожний ушат переливали… Кабы не был жив кнеж Иван Вишневецкий, то и служил бы ты у того Вишневецкого, который Дмитрий Иванович. А при живом отце сыну не служат.

– А вот и такое случается. Ты моего Байду не замай!

– Да будет тебе… Еще нам подраться из-за этого не хватало. Здесь да сейчас…

Драться они, разумеется, не стали, но посмотрели друг на друга угрюмо. Затем Тарас первым хмыкнул.

– И точно забавно, прав ты. Наши головы с соседних пик еще вдосталь друг другу наухмыляются.

Они оба рассмеялись: весело, беззаботно, как удачной шутке. Таковой она для них и была.

– Эх, да что уж об этом гадать… – отсмеявшись, вздохнул Тарас. – Давай лучше о свободе помечтаем. О ковыльной степи, о широком Днепре, о верном коне и острой сабле, о звездных ночах, о диком ветре и боевых товарищах – вот мои думы!

– А как же Михримах твоя? О ней совсем не думаешь? – поинтересовался Ежи. Хотя тоже сейчас вспоминал и широкие реки, и дикие ветра, и коня верного.

– Моя? А впрочем, опять прав ты, – помолчав, ответил Тарас. – Думаю. Только это уже другое. Люба она мне, верно. Сам и не заметил, как так вышло. Но… Но не умею понять, что ж я буду без вольницы-то делать?! Без товарищей, без ночевок под небом, без седла и сабли… К тому же товариство наше не очень-то и дозволяет такое: чтоб у кого жинка, дом и хозяйство… Скажут – обабился казак, сам собой быть перестал!

– А товариство тебе во всем указ? – Ежи не оспаривал, а именно спрашивал, ему и вправду любопытно было: на службе у Ивана Вишневецкого он о казачьих отрядах только и знал, что есть такие. – Больше, чем ты сам? И больше, чем кнеж Иван? Ну ладно, не горячись, пусть будет кнеж Иван с кнежем Дмитрием-Байдой вместе.

– Не знаю… – признался казак. – Может, и не во всем, но во многом точно. Ведь без него, без товариства, и я сам уже буду не я, а кто-то другой. С таким же чубом, усами, с тем же нравом, но другой…

Он помолчал. Снова протянул ладонь к лучу, зачерпнул из него горсть солнечного света, омыл им лицо и продолжил:

– Или, может, все же нет? Как разумеешь, друже?

Ежи в сомнении покачал головой.

– Вот уж нашел у кого спрашивать. Я в таком деле точно не мудрее тебя. Да и вообще, о чем мы говорим… Будто девчонкам нашим по силам усыпить стражу, разомкнуть засовы или уж просто пройти сквозь каменную стену, а потом еще и нас за собой провести. Им самим бы…

– Стой! – Тарас предостерегающе вскинул ладонь. – Не говори. Накличешь.

И вплоть до темноты они больше не сказали друг другу ни слова. Да и когда на башню опустилась ночь, тоже молчали.

Только бы все ладно у девушек было, пусть даже они и не сумеют больше прийти. Только бы не накликать на них беду. Только бы…

6. Греческий лаз

Орыся, выйдя из покоев, сестру уже не застала. Басак-ханум, слегка встревоженная, рассказала младшей из своих питомиц, когда уехала старшая, с кем и, главное, куда.

Уже к концу рассказа стало ясно: няня на самом-то деле была очень встревожена – не за себя, а за Орысю. Басак не сомневалась, что для той эта весть окажется тяжким ударом.

Девушка только улыбнулась про себя – впервые после вчерашнего разговора с матерью, перевернувшего душу.

Ни кормилица, ни нянюшка не понимают: Михримах ведет игру. А ей-то даже незачем с сестрой говорить, чтобы понять это. Они, слава Аллаху, близняшки.

Старшая все правильно делает. Нечего шарахаться от Рустема: теперь, наоборот, надо усыпить его подозрения. Ну и возможностью свободного выезда из дворца тоже нужно воспользоваться. Пусть это та еще свобода: с конными стражами вокруг кареты и евнухами на запятках… ну ладно, служанок, что внутри, считать не будем. Но раньше и такой не было.

Беда в том, что они с Михримах слишком поздно сообразили: путь, которым они выбираются из дворца, кажется, только для них и доступен. Причем им, четырнадцатилетним, пройти по этому пути было просто, а им нынешним – не так уж.

Подземный ход. Даже не просто подземный, а внутристенный большей частью. Благо наружная стена, превращающая дворец в боевую крепость, по-настоящему толстая. Ее, как видно, и сооружали так, чтобы внутри оставалась узенькая тропка-лаз. Давно это было, еще до того, как Мехмед Завоеватель взял Истанбул, тогда Константинополис, под руку правоверных. Потому и не значится этот ход ни в одном из дворцовых планов.

Сестры наткнулись на него случайно, упражняясь в лазании. Это было одной из положенных гаремных наук, то есть не лазание как таковое, а гибкость, растяжка сухожилий, мягкая пластика мышц, способность обвить, охватить, прогнуться или выгнуться…

Ладно, не стоит об этом сейчас. Почему-то Орысе вдруг стало неловко об этой науке думать. Хотя без нее они бы ни на башню не вскарабкались, ни…

При мысли о башне девушке сделалось вдвойне неприятно, и она отбросила мысли о гаремных упражнениях.

Раньше такого не было. Собственно, лазить их с сестрой приохотил Доку, когда они пожаловались ему, что по этой дисциплине отстают и вызывают неудовольствие наставниц. Тогда-то Узкоглазый Ага и показал им кое-какие упражнения: карабканье на стену, спуск по веревке, – причем показал с какой-то неожиданной страстью. Видно, этими боевыми знаниями (о чем они много позже догадались) у него доселе не было возможности с кем-то делиться. То ли не требовалось этого от янычарского наставника, то ли, что скорее, он сам предпочел держать их в тайне.

Далеко не сразу Доку спросил, для какого именно из преподаваемых им искусств эти навыки требуются, ведь и вправду же не для того, чтобы подобраться к часовому на вражеском бастионе. А они, дурехи малолетние, все ему простодушно объяснили. Так, мол, и так, это для услады будущего мужа, ведь надобно уметь многое, чтобы на ложе не лежать бревном, но сводить его с ума. Не простолюдинки же они тяжелозадые!

Узкоглазый, бедняга, только зубами скрипнул и больше никогда не возвращался к этой теме.

А они с Михримах, убедившись, что уроки Доку и правда помогают лучше, чем наставления гаремных преподавательниц, с тех пор при каждой прогулке норовили в лазании упражняться. Удобнее всего для этого была стена одной из старинных куртин в уединенном уголке дворцового парка, начинающаяся ниоткуда и выходящая в никуда. Вот по этой-то стене, с обеих сторон окруженной тенистыми зарослями, они и карабкались, когда вдруг под ногой у Орыси бесшумно провернулся камень и девочка, не вскрикнув, соскользнула…

Нет, не на землю у основания стены (тогда бы точно кости поломать), а гораздо ближе. В самые ее, стены, недра.

Трудно сказать, куда этот ход вел. Откуда, это если начинать путь из дворца, – ясно: от такого же, только большего, поворачивающегося камня в основании стены неподалеку от Грозной башни.

Стена в том месте тоже грозная, самый высокий и неприступный участок: и нынешнего дворца, и, надо думать, той византийской крепости, которая частью была на его месте. Потому часовые там наименее бдительны. Да еще повезло в том, что просматривался этот участок плохо – и со стены, и с башни, и с улицы.

Впрочем, это, разумеется, не просто повезло: так греки-строители и планировали, зачем-то им это нужно было. Другое дело, что они не могли предвидеть, как пролягут улицы через полтора-два века после них, уже при другой власти и даже в другой стране. Вот тут действительно повезло, да.

Оттуда этот ход и шел, нырял из внешней стены под землю, продолжался в каменном теле куртины и тянулся еще на десяток шагов за тем оконцем, которое открыли Орыся с Михримах. А дальше он был завален. Ну так ведь примерно там и куртина завершалась – сейчас. Двести или сколько там лет назад она в византийской крепости к чему-то примыкала. Однако Дворец Пушечных Врат – давно уже не та крепость, даже если включает в себя часть ее стен.

* * *

Как бы там ни было, обнаруженное ими оконце как вход не замышлялось. Маловато оно. Сам лаз вполне проходим для взрослого мужчины, воина, пускай и без доспехов: где пригнувшись, где боком, где на четвереньках, но – проходим. А вот оконце – разве что для четырнадцатилетних девчонок. В крайнем случае для семнадцатилетних, но очень худеньких и гибких. Вот как они сейчас.

Орыся подумала о Ежи – и вдруг вспыхнула, осознав, что никогда не видела его в полный рост. Только лицо и руки. И часть плеча сквозь прорезь бойницы.

Но у воина, а они с Тарасом, конечно, воины, плечи точно не девичьи. Если бы удалось войти в тот внутристенный ход, тогда все было бы просто…

Очень правильно поступает Михримах. Умница она. И отвагу проявляет сейчас подлинно воинскую: вытерпеть общество Рустема-паши – это, наверное, потяжелее, чем в двух сражениях побывать.

Конечно, в карете и вовсе бы не было нужды, окажись то окошко с поворотным камнем пошире… Но воистину, раз уж верблюд не идет за верблюжонком, значит, верблюжонок должен идти за верблюдом.

А окошко – оно, скорее всего, служило для того, чтобы подавать что-нибудь. Со стены, сверху, в ход: колчаны стрел, сабли в связках, сложенные по нескольку штук кольчуги, чтобы пронести их по лазу и надеть уже за его пределами. Из хода вниз: тайные записки, кошельки с золотом. Может быть, отсеченные головы, если именно за ними посылали в город. А возможно, что бутыли с вином… Хотя последнее – вряд ли. У греков же не было в их Библии такой суры, в которой Пророк равняет винопийство и игру в кости с употреблением в пищу мертвечины, крови, свиного мяса и прочего, что было зарезано не ради Аллаха, – а потом, объяснив, что Иблис при помощи всего этого хочет посеять меж правоверными рознь, отвратить их от поминания Аллаха и намаза, грозно вопрошает: «Неужели вы не прекратите?!» Греков, которые гяуры-машаякчи, верующие в пророка Ису и мать его Марьям как в богов, все это не касалось, вино они могли доставлять в крепость открыто.

А Ежи с Тарасом – кто?

Вот Ежи с Тарасом они и есть. Думать о них как о гяурах не получается совсем. Пусть мулла Омар о подобных вещах думает, на то у него и чалма большая, и джуббэ до пят зеленая.

Чалма. Джуббэ.

Свободная джуббэ скроет многое, но ноги-то в любом случае из-под нее видны. А без чалмы обойдемся, и шапок хватит.

Но прочая одежда точно нужна. И обувь. Сапоги, пожалуй, так просто не достать и не спрятать, а вот туфли на босу ногу – да, обязательно.

Надо будет навестить пленников. Сегодня же. И бечеву им передать, несколько отрезков. Чтобы они отметили узелками свой рост, ширину плеч и бедер, а также длину стопы.

Все это нужно сделать загодя. Потому что можно сделать.

Было еще одно, что сделать никак нельзя. То есть ясно, как этот вопрос надо решать, но пока не было похоже, что взаправду получится.

Но об этом Орыся сейчас намеренно не позволила себе думать.

V. Пардовый крап

1. То, что есть на виске

Тот, кто стремится к возвышению, должен, конечно, глядеть в небесные выси, но не стоит игнорировать камушки, валяющиеся возле носков туфель. Иногда, неудачно подвернувшись под ногу, такой камень может повалить даже великого воина. А иногда – оказаться бриллиантом, достойным самого султана, и тогда уже задача нашедшего сделать так, чтобы за подобную драгоценность его осы́пали милостями, а не перерезали глотку.

Все это чернокожий евнух Кара прекрасно знал. Слышал, когда еще был «цветком», от мудрого наставника, щедрого и на поучения, и на подзатыльники. Сам внушал молоденьким «цветкам», которые были слишком беспечны, чтобы всерьез относиться к словам, и науку воспринимали лишь через затрещины. Но одно дело – знать, а совсем другое – когда судьба дает тебе прекраснейшую возможность выделиться. И следует вовремя понять, от Аллаха тебе подарок или очередная пакость от шайтана.

Разумеется, Кара видел родинку на виске Ибрагима-паши. Еще до его смерти видел: потомок гяуров до последних дней не любил носить тюрбаны, снимая свой собственный по поводу и без повода, словно и не правоверным он был, а отродьем самого Иблиса. Впрочем, может, и был, кто его сейчас разберет? Выбился в любимчики султана, а что у него на уме – никто не знал. Об одном все во дворце знали точно, хотя и шептались о таком лишь вполголоса: даже после смерти дух Ибрагима-паши продолжает смущать сердце Сулеймана. И ходит султан сам не свой, и пишет письма мертвому визирю, по его приказу убитому, в которых умоляет о прощении. Разве подобает такое правителю? Но никого не слушает Сулейман, даже Хюррем-хасеки, тоже ту еще ведьму. Вот уж кто не горюет об Ибрагиме-паше, так это она! Наоборот, радостная ходит, едва ли не порхает по гарему, осыпает служанок милостями и смеется веселее иной девчонки. И сейчас Кара был уверен, что знает причину этой радости.

Родинка. Проклятая родинка, приносящая всем несчастья, чудесным образом перекочевавшая с виска главного визиря на висок султанской дочери. Впрочем…

Кара хитро прищурился и недобро ухмыльнулся. Кому как не ему известно было, каким образом происходят подобные «чудеса»? Для того и нужны евнухи в гаремах, чтобы чудеса эти творились как можно реже.

И, стало быть, не султанской дочерью нужно звать Михримах, но гнусным, вонючим иблисовым отродьем. А как звать изменившую великому султану женщину, Кара и думать не хотел.

Для подобных чудес всего одно наказание имелось в гареме: зашить проклятую изменницу в мешок с кошкой и змеей, а затем сбросить в море с высоких стен султанского дворца. Ибрагим-паша избежал злой судьбы, смерть его была легкой по сравнению с причитающейся ему, но уж Хюррем-то должна быть покарана за свое злодеяние! И сердце султана исцелится от двух злосчастных привязанностей, терзающих его подобно ядовитым змеям.

А там, глядишь, и Махидевран, несравненная Госпожа века Гюльбахар, вернется в столицу и щедро отблагодарит человека, уничтожившего ее блистательную соперницу.

Но даже если султан в скорби своей и не вспомнит о Махидевран-султан, так есть же еще красотки в гареме! То есть сейчас стараниями Хюррем их, можно сказать, и нет. Но если все получится – то, стараниями Кары, снова будут.

И, возможно, зажжется сердце Сулеймана новой страстью, а уж Кара будет настороже…

Евнух успокаивал себя этими рассуждениями, торопясь в султанские покои. Подать прошение о личной встрече было делом невероятным, практически дерзостью, но Кара справился. И Сулейман согласился его принять. То ли из любопытства, то ли посмотреть захотел на слишком наглого евнуха, перед тем как отправить того на плаху… Нет-нет, вот об этом думать нельзя, глупые мысли, плохие. Лучше поразмыслить о том, какую же награду попросить, когда вскроется заговор Хюррем и Ибрагима-паши.

Встретил Сулейман евнуха, впрочем, неласково: брови сдвинуты, голос сердит. Но стоило Каре заговорить, как султан встрепенулся, затем застыл неловко, будто не зная, бежать куда-то, топать ногами или же просто отвернуться, предоставив судьбе вершить правосудие. Даже глаза руками закрыл, то ли не желая видеть евнуха, то ли скрывая слезы – частые спутники султана в эти дни. Спросил глухо, не отрывая ладоней от лица:

– Доказать сумеешь?

– Сумею, – ответил Кара твердо. – Пусть великий султан поглядит на висок дочери своей, Михримах, и тогда уже решает, верить мне или нет. Я же всецело отдаю себя в руки моего султана, да живет он тысячу лет и здравствует!

– Отдаешь, значит? – Губы Сулеймана искривились в недоброй усмешке. – Это хорошо. Что ж, пусть так и будет. Приведи ко мне Михримах. Возьми евнухов, сколько нужно, и приведи. Только не из тех, которые служат Хюррем.

Сердце Кары радостно встрепенулось.

– Слушаю и повинуюсь, – низко поклонился он, и Сулейман вяло махнул рукой: дескать, ступай. Кара попятился и покинул султанские покои.

Не брать с собой евнухов проклятой Хюррем он бы и сам догадался, не вчера был рожден, но слова султана имели под собой приятную для Кары подоплеку: Сулейман поверил. Может, не окончательно, может, сомневался еще, но готов был поверить. А когда увидит родинку, убедится, что он, Кара, прав. И тогда гарем ждут приятные перемены…

Михримах отыскалась на очередном занятии. Молоденький евнух-сандала старался усердно, и обнаженная девочка, принимавшая предписанные томные позы, казалась неуклюжей по сравнению с ним. В другое время Кара сказал бы: ничего, подрастет, выровняется, появятся грудь и бедра… Но вряд ли Михримах суждено вырасти, если Сулейман поймет, как жестоко поступила с ним его возлюбленная Хюррем.

– Одевайся, – коротко приказал Кара, жестом отправляя сандалу из комнаты, – отец ждет тебя.

Девчонка строптиво вскинулась, наткнулась на безжалостно-холодный взгляд, отпрянула и кивнула закутанной в чадру служанке:

– Позови Доку-агу…

– Нет, – отрезал Кара, – останешься здесь. С места не сдвинешься, Гюльбарге за тобой присмотрит.

Гюльбарге, волей судьбы оказавшемуся под началом Кары, явно было не по себе, однако ослушаться он не посмел. Михримах же топнула ножкой:

– Никуда без Доку-аги не пойду! Он за мной присматривает! Что вообще происходит?

– Тебя отец зовет, – спокойно отозвался Кара, хотя едва сдерживал внутреннее ликование: волна волос откинулась назад, когда девчонка мотнула головой, и на миг родинка показалась вполне отчетливо. – Ты оденешься и пойдешь. Или я поволоку тебя голой, на потеху всем охранникам Топкапы.

– Султан тебя не простит!

– Простит. Сама выбирай, как идти.

Маленькая строптивица зашипела, будто разъяренная кошка, и эхом откликнулся тихо лежавший до сих пор в углу один из двух любимчиков Михримах – рысенок, подаренный гяурами-кастильцами. «Вот еще одно доказательство развращенности девчонки, – сердито подумал Кара. – Разве дозволяет Коран правоверной мотаться где ни попадя с диким зверьем на руках? Да и второй питомец этой негодницы – собака, существо нечистое, проклятое Аллахом. В общем, все доказательства налицо, странно, что никто раньше не разглядел происки шайтана. Глаза всем отвела ведьма – ее мать, не иначе».

Михримах тем временем торопливо оделась: хоть какой-то ум у девчонки остался, поняла, что евнух не шутит. Прежде чем она закуталась в покрывало, Кара подошел к ней, еще раз отвел волосы со лба, поглядел – родинка была на месте. Вот так-то! Посмотрим, что запоет Хюррем-хасеки, столкнувшись с неистовым султанским гневом!

Впрочем, как бы ни оправдывалась Хюррем, а придется ей закончить свои дни в зашитом мешке, на дне моря. В качестве кошки, кстати, можно использовать эту мерзкую рысь. Наверняка она сильно царапается, хоть и маленькая. Впрочем, уже побольше домашней кошки. Так что самое то.

Девчонка вздрогнула, но не отступила ни на шаг, лишь головой мотнула недовольно. Характером в матушку пошла, не иначе. «Что ж, – пожав плечами, подумал Кара, – может, и не убьют ее, султан иногда не карает невиновных. Продадут где-нибудь на истанбульском базаре…»

Может, новый хозяин даже научит Михримах послушанию. Если правильно работать плеткой, можно много чему научить.

Когда Михримах наконец-то покрыла голову, Кара довольно улыбнулся, взял девчонку под локоть и повел ее к выходу. Рысенок, увязавшийся за ними, временами сердито шипел. Ну да ладно, в крайнем случае можно будет попросить кого-нибудь из дворцовой охраны потренироваться с ятаганом на диком звере. Вряд ли евнуху откажут.

Ухмылка не сходила с лица Кары.

* * *

Дверь за Орысей и чернокожим евнухом закрылась, и взгляд Михримах растерянно заметался по комнате.

Дернул же ее шайтан поспорить на занятие любовными делами! Знала ведь, что Аллах не одобряет азартные игры! И вот выигрыш обернулся проигрышем, а Кара, раздери его гиены, куда-то увел сестру, при этом удостоверившись, что родинка у той на месте…

Родинка, все дело в ней! Не зря матушка велела прятать ее от всех, ох, не зря!

Гюльбарге неловко топтался возле двери. Михримах почти кожей чувствовала, как евнух разрывается между страхом и… страхом. Кого же он боится? Ну не Кару же!

Маму! Гюльбарге по-прежнему боится Хюррем-хасеки!

Михримах постаралась придать своему голосу как можно больше почтения в сочетании со спокойной уверенностью в собственной правоте. Так учил их с Орысей Доку-ага: любой, услышавший «мягкую твердость», склонится на твою сторону. Что ж, пришло время держать экзамен!

– Послушай, многоуважаемый, – девушка подошла к Гюльбарге поближе, заглянула в глаза, – я не оспариваю твое право удерживать меня здесь. Раз ты говоришь «надо», стало быть, так оно и есть. Но не мог бы ты послать «цветка» к госпоже Хюррем-хасеки? Все-таки ее дочь ведут к султану, и она…

– Помолчи, женщина! – Гюльбарге вскинул руки, будто отталкивая что-то невидимое, но тут же бессильно опустил их. – Кара ведет свою игру, а я всего лишь хочу спокойно жить!

– Так ты не знаешь, что стряслось? – Михримах постаралась выразить голосом величайшее изумление. – И не знаешь, чем грозит сделанное?

– Молчи, – повторил Гюльбарге, кусая губы. Но, похоже, он не слишком-то сам верил в собственные слова.

– Хасеки может пасть, – голос Михримах снизился до шепота, – но что, если нет? Она мстительна, мне ли не знать? Помнишь, как сцепилась она с Махидевран-султан? И кто из тогдашних всесильных евнухов, вставших на сторону Госпожи века, остался нынче в гареме? А ведь Махидевран-султан была любимицей султана, да хранит его небо! Где она сейчас? Вдруг Кара ошибается?

– Женщина, – воскликнул Гюльбарге в отчаянии, – ты хочешь моей смерти!

– Вовсе нет! Я хочу, чтобы ты жил, жил долго, осыпаемый милостями султана и его супруги! Разве тебе поручено скрывать от хасеки происходящее? Что сказал тебе Кара?

– Что это дело государственной важности, – наконец сдался Гюльбарге, – что его следует держать в тайне от Хюррем-хасеки и ничего не говорить ей.

– Аллах всемилостивый и милосердный, так и не говори ей! Предоставь это мне. Ну ведь можешь же ты отвернуться от двери, верно? А я могу сбежать. Поверь, хасеки не забудет твоей услуги!

Гюльбарге ничего не ответил, но, поколебавшись минуту, отошел к кровати, словно бы заинтересовавшись занавесями. Михримах ужом выскользнула наружу.

Куда же бежать? К матушке – только зря терять время. Кара что-то сказал о покоях султана… Ладно, попробуем перехватить Орысю там.

Михримах понятия не имела, что делать дальше. Она знала лишь, что тайна, роковая тайна, будучи раскрыта, повлечет за собой ужасные последствия.

А еще она знала короткий путь к покоям султана.

2. То, чего нет на виске

Путь по лабиринтам коридоров Топкапы казался Орысе бесконечным.

Одна комната, вторая, третья… Виноградные грозди на изразцовых плитках, которыми были покрыты колонны, сменялись кленовыми листьями, затем бутонами роз, среди которых пели птицы. Парчовые занавеси на окнах тоже были разных цветов, и Орыся мимоходом считала: красные, зеленые, багрово-алые, снова красные, а теперь фиолетовые…

Кара молчал. Покарай его Аллах, этого Кару, что он возомнил о себе? Неужели всерьез решил потягаться с Хюррем-хасеки?

А может, и решил. Проклятая родинка на виске, казалось, жгла Орысе кожу – или это просто заболела голова от тревоги? Зачем ее ведут, что Кара хочет показать султану? И чем это грозит ей, сестре, матушке?

Пардино-Бей упрямо шел за ней, угрожающе ворча на евнухов, которые время от времени пытались сначала подхватить его на руки, а позже – пнуть. Один раз рысенок зашипел, выпустив когти. Кара отпрянул, пробормотал что-то про иблисово отродье. Сам он иблисово отродье, а еще – шакалья отрыжка!

Орыся развлекалась, мрачно придумывая чернокожему евнуху прозвища, одно оскорбительнее другого. И не заметила, как постепенно стемнело вокруг. Спохватилась, лишь когда один из сопровождающих спросил Кару, не зажечь ли лампы. Тот буркнул:

– Некогда. Торопиться надо, султан ждет.

Оглядевшись, Орыся поняла, что солнце, еще недавно светившее вовсю, теперь скрылось за тучами. Позже говорили, что гроза налетела на Истанбул внезапно, словно гнев Аллаха. Говорили, что текущими по улицам потоками смыло в море нескольких дервишей. И еще многое говорили люди, глупое и не очень, но сходились в одном: дождь в основном пролился на султанский дворец, а уж гневался Аллах или, напротив, решил явить свою милость, о том толковали вкривь и вкось.

Орыся видела край тучи, из-за которого прорывались алые, будто окрашенные кровью ятаганы, лучи закатного солнца. Затем потемнело так резко, словно на Истанбул упала ночь, только звезды не светили в этой ночи с небосклона. Заполошно вскрикнула и умолкла какая-то птица. Ей никто не ответил: пернатые обитатели гарема, обычно горластые и вовсю распевающие, теперь торопились укрыться где-нибудь, забиться в дуплянки и под навесы. По саду бегали евнухи, унося в комнаты испуганно притихших канареек, сворачивая навесы и забирая подносы с ароматным кофе.

Пардино-Бей топорщил усы и гудел. То ли был испуган, то ли злился, то ли все это вместе. Орыся хотела взять любимца на руки, даром что рысенок весил уже изрядно, но Кара грубо дернул ее за рукав, и ей пришлось подчиниться.

Как оказалось позже, сделал это евнух себе на беду.

На одном из поворотов коридора Пардино одним прыжком выскочил вперед, встал перед процессией, выпустив когти, угрожающе зашипев и распушившись, словно цветок. Кара свирепо оскалился, занес было ногу для удара, но за окном сверкнула молния и оглушительно, раскатисто зарокотал гром. Кто-то пробормотал: «О Аллах!», кто-то тайком перекрестился – Орыся мстительно запомнила, кто именно. Может, удастся потом рассказать матушке или Доку-аге. На том карьера мерзавца, помогающего Каре ее погубить, и завершится: все евнухи должны исповедовать ислам, и закон этот строг!

Молния ударила еще раз, казалось, совсем рядом с окном, и не успел заглохнуть гром, как Пардино завопил. «Наверное, именно так кричат ифриты, когда восходит солнце и Аллах разрешает ангелам метать в них огненные стрелы», – мелькнуло в голове у Орыси. Но сейчас солнца не было, все вокруг окутала тьма, лишь изредка прорезаемая очередной молнией. Кто-то из младших евнухов все же достал из тайников объемистого халата маленькую лампу и чиркнул кресалом, зажигая ее. Одинокий огонек заплясал в руках евнуха, заметался по стенам, отбрасывая изгибающиеся, причудливые тени… но внезапно лампа выпала из пухлых рук и потухла, а комнату огласили вопли ужаса.

– Свет! Зажгите свет, шакальи дети! – завопил Кара, но евнухи сгрудились у выхода из комнаты, возбужденно и испуганно перешептываясь, не решаясь подойти к двери, возле которой они увидали то, что увидали.

Орыся замерла, не в силах сделать и шага. Она тоже увидела это.

Отпечаток окровавленной ладони на изразцовой плитке возле двери.

Ладонь явно была мужской – большая, широкая, а кровь – свежей. Орыся смотрела, как красная капля стекает по голубому изразцу, и ее замутило.

В этот момент девочку дернули за руку. От неожиданности Орыся чуть не закричала, но знакомая с детства ладошка крепко зажала ей рот.

– Ш-ш-ш, – прямо в ухо прошептала сестре Михримах. – Переодевайся, живо! Давай, снимай свое!

– Ты… ты видела? – попыталась было спросить у близняшки Орыся, но Михримах, не слушая сестру, ловко расстегивала многочисленные пуговички, стягивала с нее чадру… Сама она уже почти полностью обнажилась, и одежда ее валялась неопрятной грудой за колонной, по которой вились нескончаемые зеленые ветки плюща, изображенные художником с превеликим мастерством.

Кара был занят: одновременно пытался успокоить евнухов и отмахнуться от наскакивающего на него Пардино-Бея. Рысенок разошелся не на шутку, и вопли чернокожего евнуха доставляли Орысе ни с чем не сравнимое наслаждение.

Но времени действительно оставалось мало. Орыся сбросила наконец верхнюю одежду, и Михримах тут же принялась натягивать ее на себя, прошипев:

– Остальное оставь. Помоги мне! Потом сама оденешься, я важнее…

Сестра, разумеется, была права, и Орыся безропотно подчинилась: застегивала в темноте пуговицы, стараясь попасть в нужные петли, поправляла пояс, цепляла браслеты, безжалостно, с кожей вместе, сдирая их со своей руки… Михримах жарким шепотом давала последние указания:

– Как оденешься, сразу беги к матери. Или найди Доку-агу, сама поглядишь, что быстрее. Ну поторопись же, дура!

Орыся кивала, в глубине души завидуя сестре: душевный покой Михримах, занятой делом, никакие иблисовы шутки поколебать не могли. Старшая дочь Хюррем-хасеки не могла похвастаться долготерпением или мудростью, но если ей что-либо было нужно, то Михримах шла к цели напролом. Орыся так не могла – увиденное терзало ее душу так же, как молнии сейчас терзали небо и тучи.

– Все, готово, я пошла. – Михримах деловито поправила наспех накинутое покрывало. – Сразу к матери, поняла? Или к Доку-аге.

Ответом ей был молчаливый кивок.

Кара тем временем кое-как успокоил евнухов. Лампу нашли и зажгли снова: в ее свете кровавый отпечаток ладони по-прежнему казался жутким, но к нему уже немного привыкли. Пардино-Бея общими усилиями отогнали, и теперь рысенок обиженно фыркал в углу.

– Где эта дочь шайтана? – Чернокожий евнух нетерпеливо огляделся.

Михримах молча сделала шаг ему навстречу.

– Ага, не сбежала? Ну вот и славно. Идем, идем, не следует заставлять султана томиться в ожидании! – Кара мерзко захихикал, и Орыся снова припомнила все прозвища, которыми успела в мыслях наградить своего врага.

Процессия удалилась. Проходя мимо отпечатка, кровь на котором уже успела свернуться и побуреть, евнухи делали знаки, отгоняющие шайтана, или держались за амулеты. Молоденький парнишка снова перекрестился.

Орыся осталась одна. Разумеется, если не считать рысенка, который в темноте подкрался к хозяйке и начал, урча, тереться о ее голые ноги, заставив девушку нервно вздрогнуть.

Тайна мучила младшую дочь великой султанши, тайна жгла ей сердце. Эта родинка… и помощь Ибрагима-паши, помощь той, с которой его связывал тайный знак… Умерший великий визирь не просто так явил свое присутствие именно здесь и сейчас, Орыся твердо была в этом убеждена. Но следовало остановить караван этих мыслей и заняться другими делами.

Уже одетая, проходя мимо колонны с отпечатком, Орыся остановилась на секунду, низко поклонилась и пробормотала слова благодарности. Показалось или в свете молний действительно увидела она мелькнувшую в воздухе и растаявшую бесследно призрачную улыбку Ибрагима-паши? Думать об этом времени не было. Орыся глубоко вдохнула пахнущий грозой воздух и опрометью бросилась по тайному ходу к покоям матушки.

* * *

Хюррем-хасеки слушала быстро тараторящую девчонку молча. В мягком колеблющемся свете зажженных служанками ламп, в дыму курящихся благовоний, среди мятущихся теней лицо любимой супруги султана казалось высеченной из алебастра маской, какие носят на карнавалах гяуры-венецианцы. Иногда они рисуют на этих масках грустные или веселые рожицы, но чаще всего оставляют их такими – белыми, ничего не выражающими, с черными провалами для глаз.

То и дело вспыхивали молнии, и тогда Орыся явственно видела в глазах матери белые светящиеся точки. Но страх не приходил – уже отбоялась свое там, в комнате с перепуганными евнухами и одиноким отпечатком ладони, с которого сползала вниз капля крови.

Явление Ибрагима-паши хасеки не заинтересовало. Ее, как и Михримах получасом ранее, куда больше заботили дела земные. А великий визирь… что ж, кому и помочь дочерям Хюррем, как не ему? Но эту мысль султанша тоже быстро отбросила за ненадобностью.

Значит, Кара затеял бунт… Что ж, время и место он выбрал точно, тут ничего не скажешь. Но сейчас в его руках Михримах, а у старшей дочери родинки на виске нет. Поглядим, как евнух выкрутится.

Гнев мужа Хюррем знала очень хорошо. Умела использовать его в своих целях, иногда, ничего не стыдясь и ничем не брезгуя, убирала врагов руками султана. Жаль, что Сулейман не отправил на тот свет злодейку Махидевран, ну да тут пока ничего не поделаешь. Нужно ждать и плести новую паутину.

А вот Кара и его гнусный поступок…

– Принесите одежду, я иду к мужу, – бросила Хюррем служанкам.

Те забегали, засуетились. Дверь скрипнула, и хасеки гневно обернулась, но тут же улыбнулась одними губами: это вошел Доку-ага, свой, готовый помочь чем угодно. Взгляд Хюррем, впрочем, оставался мрачным.

– Уже все знаю, – сказал Узкоглазый Ага, почтительно кланяясь, – поболтал с Гюльбарге.

– Кто это? А впрочем, неважно. – Хюррем величественно позволила надеть на себя ожерелье. – Что скажешь?

– Он не знает, что девочек двое. – Доку-ага подошел к повелительнице, мимоходом погладив Орысю по голове. Та подалась навстречу ласке, и Хюррем поморщилась. – Видел Разию, подумал, что это Михримах. Видел родинку, само собой, вот и решил рискнуть, чтобы возвыситься. А про близнецов ему неведомо.

Султанша задумчиво кивнула. Взгляд ее снова упал на девчонку, беспомощно рассматривавшую собственные руки, и Хюррем привычно подавила гнев.

Да, надо было решить вопрос, как только этот ребенок родился. Но теперь-то зачем суетиться, собирать в разбитый кувшин пролитое молоко?

– Тебя не виню, – хасеки заставила себя произнести эти слова, обращаясь к Орысе, и девочка вздрогнула, с надеждой глядя на мать. – Но в будущем не потакай Михримах. Любит она лениться… а ты не потакай, поняла?

– Да, госпожа. – Девчонка быстро поклонилась.

Хюррем надменно кивнула.

– Хорошо. Теперь вот что: я иду к мужу моему и повелителю. Ты останешься здесь. Что бы ни случилось, из моих покоев не выходи. Заночевать можешь в комнате моих служанок, тебе покажут где. Сиди здесь, это приказ.

Еще один поклон. Что ж, с этим покончено: девчонка будет делать то, что ей приказали.

– Доку-ага, ты идешь со мной. Можешь взять этого… Гюльбарге, если хочешь. Или еще кого-нибудь.

– Гюльбарге подойдет, – спокойно ответил Узкоглазый Ага.

Они оба понимали: негоже супруге султана поздним вечером расхаживать по дворцу в сопровождении всего одного евнуха. Даже если она идет к мужу своему и повелителю. Султанше положена соответствующая свита.

А еще нелишне будет напомнить всем в гареме, что Хюррем-хасеки должным образом вознаграждает тех, кто ей верно служит. Тех же, кто идет против нее… тоже вознаграждает. Должным образом. И да смилуется над ними Аллах!

Повезло Гюльбарге. Впрочем, парень он, судя по всему, неглупый, умеющий понимать свою пользу – можно и взять его под крыло. Пускай порадуется.

…Шла Хюррем вроде бы и неторопливо, но комнаты мелькали перед глазами нескончаемой вереницей. Впереди бежал Гюльбарге, освещая дорогу. Гроза немного утихла, но молнии все еще указывали сияющими перстами на Топкапы; вдобавок окончательно стемнело, а лампы зажигали далеко не во всех переходах.

Когда перед покоями Сулеймана великую султаншу остановила стража, она подчинилась. Стояла, молчаливая и спокойная, и лишь глаза по-прежнему казались двумя черными провалами на алебастровой маске.

И молнии зажигали в каждом из этих провалов по маленькому огоньку.

* * *

Сулейман Великолепный не спал. Мерил шагами ковры в своих покоях и остановился, лишь когда Кара втолкнул в комнату Михримах. Та скромно опустила глаза, бросилась перед султаном на колени.

– Ну, ну, – Сулейман в мгновение ока оказался рядом, приподнял подбородок девушки, поглядел пытливо, – встань. Ты передо мною ни в чем не провинилась.

Михримах подчинилась. Рядом с отцом она всегда робела. А великий султан никогда не обращал на дочь внимания, весь отдаваясь беседам с сыновьями и женой. Даже для помощника визиря находил он доброе слово, но не для дочери. Жесткий дворцовый этикет не позволял султану проявлять на людях особое внимание к Михримах, но это же не значит, что он не должен замечать ее вовсе! Впрочем, никакой обиды у девочки не возникало. До сей поры.

Теперь, только теперь Сулейман Великолепный изволил внимательно поглядеть на дочь! Теперь, когда решался вопрос о том, дочь ли она ему!

Дурочкой Михримах не была и, хотя ее и душила обида, вела себя безукоризненно. Понимать все понимала и впервые ощутила злую, клокочущую где-то в глубине сердца радость от того, что Аллах, бывает, позволяет обманываться и султанам. Дурная это была радость, что да, то да, но грех замолить всегда успеется – вот хотя бы рубиновый браслет пожертвовать на строительство мечети! А сейчас важно не сфальшивить, не допустить и малейших сомнений в себе. Ибо хоть и не виновата ни в чем перед великим султаном Михримах, а ей достанется, если вскроются старые дела, о коих всем бы забыть, да вот только вспоминают некоторые… Выколоть бы этим некоторым бесстыжие глаза да повырезать языки! И когда отошлют из гарема Михримах, предварительно казнив ее мать, хасеки Хюррем, то неважно уже будет, виновата девица, не виновата…

О делах матушкиных Михримах старалась не задумываться. Было там что-то, не было – разве ее, почтительной дочери, это забота? Она живет в гареме, как подобает султанской дочери, обучается всяческим наукам, ест сладко, спит мягко – уж кто-кто, а Михримах знала, каково приходится даже наложницам, к которым Сулейман давно потерял интерес. Что же тогда творят с женщинами там, за стенами султанского гарема? Она так не хотела. Мало ли, отчего мать пошла на этот страшный, смертный риск! Значит, были причины, а если и не было – все равно не Михримах судить. И не Михримах болтать о таком. Аллах свидетель, чтобы о подобных делах раскрывать рот, надо самой себе быть злейшим врагом!

А Сулейман Великолепный действительно глядел на девочку, словно бы впервые в жизни, хотя показывали ему дочь и в день ее рождения, и потом видел он ее в толпе служанок. Видел, но не обращал никакого внимания. Михримах была одной из многих, удел ее – замужество, она награда для кого-то, кто предан османскому престолу настолько, что султан пожелал выделить этого человека. Верным и преданным дарят племенных кобылиц, драгоценности, оружие… бывает, дарят и дочерей. А каков он, этот подарок, – дело уже десятое, главное – внимание султана.

И лишь сейчас, когда чернокожий евнух пробудил страшные сомнения, когда ядовитая змея ревности тысячей голов жалила сердце султана, наполняя его ядом сомнений и болью страдания, Сулейман Великолепный решил наконец взглянуть на свою дочь.

Свою ли?

Даже странно, как дорога́ султану стала Михримах именно в эту минуту, на пороге, возможно, непоправимого. Это дитя, пока еще угловатое, не налившееся женской прелестью, плод любви его и Хюррем… или любви Хюррем и кого-то другого.

Довольно, решил Сулейман. Хватит. Пускай потом его ждут ночи, исполненные адского пламени, пускай по пятам ходят две тени – Хюррем и Ибрагима-паши, самого дорогого сердцу друга, самого больно ранившего предателя, верного себе, но не султану, даже после смерти, – пускай так. Пускай. Но он должен узнать правду.

– Открой лицо, – попросил Сулейман мягко.

Михримах все равно вздрогнула, затрепетала. Не только как учили, – от страха тоже. И немного еще от стыда: пускай отцом был ей султан, но еще и первым мужчиной, перед которым она должна была откинуть чадру. А если не отцом, тогда тем более стыдно!

Она, конечно, привыкла к тому, что когда они вдвоем с сестрой, то чадру носит лишь одна из них, та, которая сейчас «служанка»… И, конечно, чаще всего ею была младшая, Орыся. Но ведь это в гареме, там мужчин нет. Есть евнухи – и есть иногда мальчики, которые к тому же братья. Причем старшим из них теперь в гареме тоже делать нечего.

Но отказать султану, повелителю Блистательной Порты, было нельзя. Не в человеческих это силах, и уж тем более не в силах слабой женщины.

Михримах повиновалась. Стояла молча, глядя в пол, кусала губы, хотя должна была улыбаться. Но стыд и страх оказались сильнее науки.

Сулейман вглядывался в черты дочери. Вот этот разрез глаз – наследство от Хюррем, несомненно. Нос с горбинкой вроде бы его… но у Ибрагима горбинка тоже имелась! Кто сейчас разберет? Губы… чьи это губы? Изгиб чьих уст они повторяют? Кто целовал Хюррем в ту ночь, когда была зачата Михримах?

Фигура у нее будет материнской, султан видел это уже сейчас. И рост тоже такой, как у матери. Что ни говори, а похожа Михримах была на ту, которая для Сулеймана сейчас казалась драгоценнее всех сокровищ. На ту, которую, возможно, он скоро отправит на смерть, ибо нет преступления для женщины горше, нежели измена мужу. А если муж твой правит империей, то вина тяжелее втройне.

Томительно текли секунды, все реже звучали раскаты грома за окном и вскоре вовсе затихли, сменившись монотонным шумом дождя, а Сулейман все стоял, вглядываясь в напряженное девичье личико, не в силах заставить себя осуществить то, что должно. Наконец медленно, будто сам себе подписывал смертный приговор, откинул с висков Михримах тяжелую волну русых волос.

И замер, веря и не веря собственным глазам, в состоянии лишь мысленно благодарить Аллаха за милость, за то, что приговор отменили в последний момент, что все теперь будут живы и счастливы. Стоял так, сам не ведая сколько, уставившись на гладкую девичью кожу на висках, – никакой проклятой родинки, благодарение небесам! – и, может, простоял бы всю ночь, если б Михримах не покачнулась и не вздохнула судорожно, прикрыв глаза. Тогда Сулейман спохватился, отпустил дочь, и Михримах тут же тяжело осела на ковер.

– Что с тобой? Здорова ли? – В голосе отца звучало искреннее участие и, может быть, даже нечто большее. Радость? Разочарование? Михримах не знала. Знала лишь, что сейчас пришло ее время.

– Наверное… здорова… великий султан, я… – Рыдания прорвались, и были они совершенно искренними: девочка слишком много пережила за этот вечер. – Я была совсем не одета! Он схватил меня за руку и потащил! Я не знаю, что… чем я виновата… я упражнялась…

Горло перехватило, и Михримах начала беспомощно раскачиваться, сидя на ковре, тяжко, со всхлипами хватая ртом воздух. Сулейман бросился на колени сам, держал дочь за плечи, успокаивал, говорил, что виновный обязательно понесет тяжкое наказание.

– Не надо наказания! Просто разреши мне… ты султан… разреши надеть чадру! – И Михримах снова горько расплакалась.

– О, Аллах! Прости меня, дочь. Конечно, ты можешь надеть чадру. И я подумаю, чем вознаградить тебя за этот день, клянусь Пророком, мир ему! Ты будешь довольна.

Михримах прижималась к плечу отца и радовалась, что лицо ее привычно скрыто. Из глаз лились слезы, а губы сами собой складывались в довольную улыбку.

Чуть позже, когда стражи раз и навсегда увели визжащего, лепечущего что-то про ведьм Кару, когда султан лично, своим платком вытер дочери слезы, стража робко доложила, что султанша ждет у дверей.

Сулейман вздрогнул. Да, он сам запретил пускать к себе Хюррем-хасеки. Но было это, казалось, вечность назад. С тех пор все изменилось. Он сам изменился.

Он встал и вышел, чтобы встретить свою любовь, свою жизнь, свою хасеки.

– Прости меня, – сказал при всех, демонстративно не замечая, как округлились глаза стражей. И точно знал: Хюррем его поймет.

– Мой султан вправе проверять слова людей, говорящих ему об измене. – О да, Хюррем всегда была смелой и умела называть вещи своими именами. – Пусть молит о прощении тот, кто потревожил покой моего султана лживыми речами.

– Скоро он ни о чем не сможет умолять, – небрежно махнул рукой Сулейман и улыбнулся супруге. А его хасеки подалась ему навстречу. Как обычно.

* * *

Когда Михримах уходила обратно в гарем, мать обернулась к ней и одними губами произнесла:

– С тобой мы поговорим позже.

Михримах послушно кивнула. Она понимала, что разговор не будет ни легким, ни приятным. Хюррем-хасеки терпеть не могла, когда кто-либо нарушал ее приказы, а Михримах, честно скажем, напроказничала вдоволь.

Но понимала Михримах и другое.

Гроза в этот раз обошла стороной ее и ее семью.

3. Те, кто помогает

Орыся пришла в себя на кушетке.

Как-то медленно возвращалась она в этот мир, не сразу, странно и в то же время привычно: сквозь тягостный мрак, сквозь сладостную истому… желание снова закрыть глаза и забыться, чтобы в том забытьи увидеть что-то, от нее ускользнувшее… или вовсе ничего не увидеть…

А потом мутная пелена вдруг разом соскользнула с ее глаз и сознания.

Изразцовый потолок, белый с зеленым. Тень от оконного переплета в левом углу, обрамляющие стекла контуры сетчатых рам – восьми-, а не шестигранные.

Внутренние палаты, комната благовоний и притираний – вот она где сейчас.

Это не покои хасеки, где Орыся только что (или не только что?) находилась, а соседнее крыло. То, где расположены их с Михримах комнаты.

Девочка сначала сообразила это (зрение проснулось раньше, чем иные чувства), а потом уже почуяла «толстый аромат». Так они с сестрой шутили, потому что если сплетается целый ворох «тонких ароматов»: амбра, жасмин, мускус, фиалковый корень, розовое масло, – то получается… что? Правильно. Благовоние, которое уместно назвать «запах тяжело навьюченного верблюда в жаркий день после трех фарсангов пути».

С сестрой…

Где Михримах?!

Спокойно. Не спешить, не выдавать тревоги. Еще раз оглядеться, прислушаться.

Да, Орыся лежит на кушетке, застеленной атласным покрывалом. И она полностью одета, лишь туфелек нет на ногах, а еще… еще нет головной повязки вместе с чадрой.

Откинуты ли волосы на виске? Так сразу не понять, но голова Орыси покоится на чьей-то руке. И пальцы этой руки – под волосами, нет ли – касаются того места, где родинка.

Медлить больше нечего, таиться бессмысленно. Орыся пружинисто повернулась на бок – и тут же всхлипнула от облегчения. Оказывается, она лежала на руке Доку, сидящего рядом с кушеткой.

Заметив, что девочка пришла в себя, евнух осторожно высвободил свою ладонь из-под ее головы, столь же осторожно, каким-то несвойственным ему замедленным движением встал, отступил на пару шагов. Это было странно, но, кажется, не свидетельствовало об опасности. Орыся вновь оглядела комнату: никого, кроме нее, Доку и «толстого аромата».

– Как я здесь оказалась?

– Я принес.

– Почему?

– А ты как думаешь? – Доку пальцами левой руки разминал предплечье правой. – Уже не таковы мои девочки, чтобы няня или кормилица на руках их носили. Да еще так далеко, через весь гарем.

– Далеко? – Орыся все еще не могла понять. – Откуда меня нести пришлось?

– Из Блистательного крыла в Младшее. Через два павильона и один двор.

Да, так и есть: последнее, что она помнила, это палаты хасеки, тревожное щебетание служанок вокруг… Значит, приказ хасеки никуда оттуда не выходить отменен?

Хотя в любом случае она сама его не нарушала…

Узкоглазый Ага закончил массировать руку, сделал круговое движение запястьем, придирчиво пронаблюдал за ним и, видимо, остался удовлетворен результатом. Затем осторожно пошевелил лопатками.

Тут только девочка сообразила: у наставника просто все тело затекло. Он, судя по всему, не шевелился с тех пор, как принес ее в покои, опустил на кушетку и сел рядом, держа руку у нее под головой.

– Я… Я что, потеряла сознание? – жарко покраснев, спросила она опасным от стыда голосом.

– Нет, что ты! – Доку-ага даже удивился. – Просто заснула. Так бывает.

– Никогда не слышала о таком, – возразила Орыся. В ее памяти уже снова было все, что предшествовало тому… тому моменту, как потемнело в глазах. Приход черного евнуха, путь через дворец… шипение Пардино… кровавый отпечаток на стене… странные и страшные огоньки в глазах матери… После такого не то что заснуть вот прямо там на месте, наоборот, неделю глаз не сомкнешь!

– Ты много о чем не слышала, – скупо усмехнулся евнух. – Поверь, так действительно бывает. Если человек очень многое пережил за короткий срок, то это все равно что он сильно устал, сверх своего предела. Тут все происходит так, как если бы тело носило тяжести, сражалось, бежало со всех ног. Когда вместо этого разум усиленно ищет выход из гибельной ловушки, он, найдя и выбравшись, изнуревает не меньше, чем замученное усталостью тело. Впрочем, сон окутывает своим плащом и тех, кто отказался искать выход, сдался и замер в ужасе.

– А я разве… – Орысе показалось, что Доку все же что-то недоговаривает.

– Обе мои девочки сегодня вели себя как должно. «Сдался и замер в ужасе» – это не про вас. И уж тем более не про тебя.

Да, он точно что-то недоговаривал. Узкоглазый Ага несравненно владел собой, но Орыся знала его с первых лет своей жизни. А детский ум способен проложить тропку там, где это не по силам взрослой мудрости, – и затем человек может ходить по этой тропке, даже когда взрослая мудрость уже наступила.

Насчет последнего девочка, рассуждая о себе, не сомневалась. Они с сестрой, конечно, уже взрослые. Мама впервые родила, будучи лишь на год взрослее их, – зачатие же, стало быть, состоялось месяцами старше их нынешнего возраста. Это братец Мехмет был, еще не они с сестрой.

Сестра! Наверное, все же что-то случилось с сестрой! Она ведь уже думала об этом раньше!!!

– Где Михримах?!

– С ней все в порядке. – Доку сейчас был спокоен истинно, не напоказ. – Повелитель Вселенной вспомнил: он, как и простые смертные, тоже муж и отец. А теперь осознал, что самое время напомнить об этом всем остальным. И сейчас в присутствии всего цвета своего двора милостиво беседует не только с супругой-хасеки, но и с дочерью. Со своей законной и единственной дочерью. Ближние служанки, Басак-ханум и Эмине-ханум, тоже призваны быть в том зале. Ибо они достодолжно растили султанскую дочь, за что подлежат награждению.

Орыся промолчала. Ей самой было бы трудно определить, почему сердце вдруг сжалось от боли. Ведь все прошло наилучшим образом! Ни о чем ином и мечтать не приходилось! А только что такой исход вообще виделся невозможно, недостижимо счастливой мечтой…

– А молочной сестре султанской дочери, конечно, никаких милостей не причитается… Даже если она не только сестра, но и ближняя служанка.

– Мне до сих пор не удалось понять, кто из слуг в дворцовом штате значится «ближним» официально, а кто лишь называется так. Я, впрочем, и стараний не прилагал.

– Наверное, за молочную сестру получит милость Эмине, кормилица, – предположила Орыся. – Пусть ей и правда достанется что-нибудь дорогое и красивое.

– Пусть, – согласился Узкоглазый Ага. – А ты что, действительно хотела бы сейчас оказаться в том зале? Как доверенная служанка своей сестры?

– О Аллах! – Девочка содрогнулась. – Конечно нет! Вот здорово получилось бы: отец решает поднести этой служанке, допустим, серьги… собственноручно, в знак особой чести… Подзывает, откидывает чадру – и видит мое лицо. А то и Иблисову метку. Ту самую…

Она рывком села на кушетке.

Все хорошо. Все и вправду закончилось хорошо. Никого не погубила Иблисова метка.

– Как думаешь, матушка прикажет наказать меня? Она сказала, что моей вины в случившемся не видит, но на самом-то деле…

– Не знаю, – евнух пожал плечами, – аудиенция у султана продлится долго, завершится великим проявлением милости и щедрости. Возможно, после такого ничья вина уже и не вспомнится. Да ты в любом случае не думай об этом пока.

– Я действительно была неосторожна, – призналась девочка. – Не сегодня, а вообще. Иначе проклятый Кара – да не напоят его в Преисподней чем-либо иным, кроме кипящего гноя! – вряд ли смог бы проведать…

Она запнулась, сообразив, что Кара, вполне вероятно, уже вкушает напитки Преисподней. А если еще и нет, то, надо думать, молит судьбу, чтобы скорее было да. Потому что на этом свете умеют причинять куда горшую муку, чем на том: палачи Дворца Пушечных Врат – опытные, умелые мастера, любому из них демоны Преисподней разве что в подмастерья годятся.

– Да, твоя вина в этом есть, – с легкой усмешкой кивнул Доку. – Но чем бы ни завершился этот день, ты ведь понимаешь, что исход мог быть неизмеримо хуже. И для моих девочек, и для моей госпожи.

– Уж понимаю… – вздохнула Орыся. И тем же тоном продолжила: – А что ты еще хочешь сказать мне?

– Я?

– Ты, Доку. Ты. Уж мне-то не надо лить твердый щербет в чашу, а жидкий класть на блюдо. Что ты хочешь мне сказать? Или ты спросить что-то у меня хочешь?

Евнух помедлил.

– Да, – кивнул он, садясь на кушетку рядом с Орысей, – мне следовало бы все время держать в уме, что моя девочка не только умна, но и наблюдательна. Скажи, ты помнишь, с кем разговаривала, прежде чем проснуться?

Вопрос прозвучал так странно, что Орыся помедлила с ответом. Доку, конечно, не имеет в виду последний разговор перед тем, как она провалилась в этот похожий на обморок сон. Значит…

– Ты не бредила, – заверил ее Узкоглазый Ага. – Это была именно беседа. Так вот, собеседника помнишь ли?

Девочка испуганно посмотрела на своего наставника. И тут же постаралась скрыть это выражение под насмешливостью.

– Это, наверное, я с Карой бранилась. Больше не с кем. Что, очень много нехороших слов произнесла, да? Запретных для моего пола, возраста и воспитания? На один прут наговорила – или на целых два?

Она осеклась, заметив, как помрачнел взгляд Доку-аги.

– Теперь уже ты мне льешь жидкий щербет на блюдо, а твердый в чашу. Не бойся и не стыдись: есть вещи, которые действительно могут испугать. Тем более неподготовленного. А я-то, старый дурак! Учил многому, а вот о таком поставить в известность даже в голову не пришло. Но кто же знал…

– Чему ты меня не научил, Доку? – робко спросила Орыся, больше не пытаясь храбриться.

Евнух некоторое время колебался. Но потом все же решил, что промолчать будет хуже, чем ответить:

– Кое-что может открываться с неожидаемой стороны. Да, через сны тоже. И если кто-то оттуда пытается что-то сообщить… как-то защитить…

Он умолк, вновь усомнившись. Что вообще можно знать о Силах, нам неподвластных? Во всяком случае, неподвластных тут, среди мира живых? Да ничего! Остается только предполагать и догадываться, а это заведомо ложный путь, потому что ведет он куда угодно, только не к истине, не к знанию. И страшно одиноко будет на таком пути, потому что следы предстоит искать в потемках и не на кого будет опереться, некому подставить плечо.

Разве что попытаться оградить еще тут, по эту сторону, до…

Девочка же тем временем судорожно пыталась вспомнить хоть что-нибудь из своего сна. Но там зияла сплошная дыра, в которой никакого разговора не осталось. Даже отдельных слов от него.

Был там, правда, отпечаток руки – кажется. Кровавый. На двери.

Почему на двери?! Должен ведь быть на стене рядом.

Или это другой отпечаток?

* * *

Доку встал. Подошел к окну. Сквозь пластины восьмиугольных стекол посмотрел на небо (какое же оно тут все-таки высокое!), словно ожидал оттуда подсказки. Но Аллах, видимо, смотрел сейчас в другую сторону, и до своего раба Аллаху дела было не больше, чем солнечной Аматэрасу О-Миками, будде Вайрочана, чье имя здесь никому не ведомо и поминать его нельзя.

Круг замкнулся, и замкнулся как раз на нынешнем рабе Аллаха. Право, не сам ли раб виноват, что так вот происходит? И не много ли он на себя берет, этот раб? Судьба у него будто бы такая? Начертано так? Да, именно так… И будет так и впредь, пока… Доку вздохнул. Что там будет дальше, как раз самой Судьбе и ведомо. А он всего лишь по мере сил и возможностей старается оградить свою воспитанницу от ее, очень возможно, жестокой участи. Пусть даже такова воля Судьбы.

Нет и не будет у него другого пути. Эта стезя выбрана давно – и слишком поздно о чем-то жалеть. Да и не тот он человек, чтобы жалеть. В особенности себя.

А вот выросших под его рукой девочек пожалеть нужно, как же без этого? Это одна из составных частей любви и, что важнее, верности. Может быть, совсем и не главная, но обязательная.

Он был в этом уверен. Иначе от его верности останется лишь рабское поклонение. А так пусть верность понимает кто-нибудь другой.

К тому же он не просто охранитель, но еще и наставник. Который учит… не имеет значения чему: всегда, везде и прежде всего учат – жизни…

– С кем ты говорила во сне, я могу предположить, однако назвать его имя должен не я, ибо это будет неправильно, – взвешивая каждое слово, начал бывший самурай. Давно уже бывший. – Его ты должна узнать сама. Но запомни навсегда, что если кто-то, для кого ты очень важна, при жизни не успел сказать тебе что-то, очень важное для тебя, то его дух после смерти, бывает, раз за разом отыскивает возможность это сделать. Принимай такое с пониманием. И не пугайся, ведь он точно не желает тебе зла…

«Толстый» аромат плыл по комнате. Сквозь восьмиугольный переплет с неба смотрело солнце, в этих краях ведать не ведавшее имени богини Аматэрасу.

* * *

В это же самое время за сотню фарсангов оттуда волны, клокоча, вздымались выше мачты крохотного суденышка, боровшегося за жизнь – свою и трех человек на борту.

Кара-дениз, Черное море, – серьезное море. Шторма́ в нем менее свирепы, чем бывают в Ак-дениз или Кызыл-дениз[17], не так мощны течения и ветровые накаты, меньше бед создают приливные ловушки. Но только глупец может положиться на все эти «меньше» и «не такие», вручив им себя, а паче того – обоих своих сыновей.

Баратав глупцом не был. В корпорации лодочников его называли «старши́м» совершенно заслуженно: сам кюрекчи-паша считал Баратава большим знатоком гребного и парусного дела, лоцманом же и вовсе непревзойденным. А кюрекчи-паша – шишка большая. На серебре ест, при вооруженной охране ходит, а когда велит поутру одеваться, так ему трое слуг шальвары подают.

Но если бушует шторм и обнажены клыки скал, ни охранники, ни слуги не подмога. Где-то далеко, за краем семи небес и семи земель, остался кюрекчи-паша со всем его могуществом. А под ногами – скрипучие доски малой байды. И двое сыновей рядом. И Последняя бухта вокруг, а Тесть и Зять – вот они, впереди, прямо по курсу. Из пращи камнем добросить можно.

По-разному рассказывают, из-за чего в семье этих лодочников случился кровавый раздор. Но когда вышли тесть и зять в море не для дозволенных промыслов вроде рыбной ловли, контрабандного рейса, торгового вояжа или набега на чужие земли, но чтобы начать охоту друг на друга, то Аллах – в высшей справедливости своей – превратил их вместе с их байдами в островершинные камни.

Было это в незапамятные времена. Но так и стоят они с тех пор за полфарсанга до берега, на страх и в предостережение другим лодочникам.

Тем, кто в шторм увидел Зятя с Тестем близко, можно даже не молиться. Случая не было, чтоб молитва помогла. Ветер и волны без промаха гонят суда прямо на каменных лодочников, а меж скалами – всего лишь полный размах весел. И вода кипит, как пена на морде бешеной собаки. Какие уж тут молитвы…

Может, разве только Хауф в силах бы помочь, молитва страха. Но для Хауфа нужен имам, да еще две группы молящихся, чтобы в каждой по крайней мере было не менее троих при одном совершеннолетнем; к тому же обе эти группы должны прочесть молитву не одновременно, а поочередно. Не бывает в Последней бухте столько времени. И имамов там не бывает.

– О Аллах… – попробовал все-таки Баратав. Но умолк, не в силах продолжить.

Аллаху уже было обещано все. Воскурение ладана на все сто шестьдесят семь (больше не было) акче, мраморная плита перед входом в мечеть, праведная жизнь вплоть до отказа от винопийства и – мыслимое ли дело! – от участия в контрабанде. Причем даже не за спасение себя самого это было обещано, а за жизни своих сыновей. Себе-то – ладно, лишь недельный срок Баратав просил дать: иначе не успеть с мраморной плитой, да и береговым братьям, уходя, надо пожертвовать отступное, вот хотя бы эту байду, а то не поймут, мальчиков заставят расплачиваться. А сам он оставшуюся неделю жизни без вина выдержит, это легко.

Все это он обещал за то, чтобы Аллах уберег его ладью от Последней бухты. Потому что ежели уж загнало туда в шторм, то встречи с каменными лодочниками не миновать.

Баратав судорожно сжал в кулаке кожаный мешочек талисмана. Мальчики мои…

Потом было длинное мягкое скольжение. Тихий, как в умеренную волну, шелест воды по бортам. И байда невредимой проносится меж скал, оставляя Зятя по правую скулу, а Тестя по левую. И сразу за кормой ладьи море грохочет, как пушечный залп, ярясь, что в первый раз упустило здесь добычу, и клянясь всем морским демонам: больше оно меж этих скал никого не упустит, до самого скончания веков.

Баратав разжал ладонь. Мешочек казался пустым, но старшой отлично помнил: внутри – восемь крысиных шерстинок, каждая тщательно пришита к ткани шелковой нитью, каждая – с отдельного тела.

…Баратав не знал, что с этого дня его голова покроется неровной пятнистой сединой. И уж тем более он не знал, каким образом судьба связала его с тем, что сейчас творится во Дворце Пушечных Врат.

VI. Время прокаженного

1. Время денег

В пределах Сандалового бедестана шум рынка словно обрезало. Даже странно: стены, конечно, каменные, но ведь главный вход, никогда не закрывающийся, таких размеров, что туда слон с башенным паланкином на спине пройти может. И остальные входы почти таковы.

Видать, в бедестане просто воздух особый. Доносящиеся снаружи вопли вязнут, словно в перине.

Ряды ювелирной торговли особенно тихи. В невольничьем закуте иногда даже покрикивают, пытаясь сбить цену или нахваливая товар, да и сам товар, случается, голосит; в оружейном ряду говорят без крика, но в полный голос, звон же товара благородно-негромок. А вот здесь вполголоса говорят. И товар лишь изредка чуть позвякивает.

Меняльный прилавок расположен чуть в стороне от прочих, но это тоже ювелирный ряд.

Увидев менялу, Орыся испытала некоторое потрясение. Да, она очень надеялась, что это будет тот самый Багдасар, но опасалась, что уже не застанет его, ведь он и три года назад был совсем старый. Или, может, даже жив он, но одряхлел и уступил место сыну, племяннику, мало ли кому еще… а тот вовсе не обязательно придерживается багдасаровских правил.

Но старый армянин был на месте, причем за минувшие годы он словно бы помолодел. Девушке пришлось сделать определенное усилие, чтобы догадаться: никаких чудес тут нет, незачем вызнавать у Багдасара секреты, за которые любая из перезрелых гаремных красавиц без колебаний готова сердца́ всех своих служанок отдать и собственный правый глаз. Просто четырнадцатилетней Орысе пожилые люди виделись куда более близкими к дряхлости, чем ей же нынешней в семнадцать.

Она на миг задумалась даже, кого будет считать стариком еще лет через… и стряхнула эту мысль, как капли воды с пальцев: нечего думать о далеких годах. Все время, сколько его ни есть, простирается на считаные дни вперед, до Месир Маджуну.

Меняла внимательно рассматривал сквозь глазные стекла какую-то монету. Орыся остановилась в нескольких шагах от прилавка, ожидая, когда старик ее заметит.

– Здравствуй, молодой господин, – сказал Багдасар, не отрываясь от своего прежнего занятия. – На сей раз ты пришел без сестры?

Сердце Орыси дало перебой, но тут же вновь забилось ровно. Без сестры…

Разумеется, человек, распознавший в старшей из близняшек девочку, насчет младшей тоже обманываться не мог. Что три года назад, что сейчас.

Девушку внезапно ожгло волной стыда: прежде ей здесь, за пределами гарема, мальчишеский облик служил как бы чадрой. Тут же она напомнила себе: а Ежи с Тарасом как, при первой же встрече распознавшие в них девушек? И стыд, сам закутавшись в чадру, поспешно сбежал.

Все же хорошо, что меняла, видимо, обращается к своим клиентам так, как те сами представились. Между прочим, Орыся еще не клиент, да ведь и не представилась никак, даже в прошлый раз. Надо поспешить.

– Здравствуй, почтенный Багдасар. Меня зовут Яши. Да, я сегодня без сестры. Отрадно видеть, что ты узнал меня.

– Я-то, может, и рад забыть, но мое зрение к этому не приучено. – Седобородый армянин снял с переносицы стекла в оправе и указал пальцем на свои настоящие глаза. Чуть заметно улыбнулся. – Приветствую тебя, достойный Яши. Что ты принес мне на сей раз? Надеюсь, не собственность хозяина, э-э, твоего дома?

– Нет-нет, почтенный. Я принес то, что принадлежит мне.

Орыся выложила на прилавок сверток. От самого дворца берегла его как зеницу ока – и вот действительно сумела донести.

Ювелир не спеша развернул ткань. Пару серег и одно ожерелье сразу отложил в сторону («Тут, молодой господин, все-таки есть клеймо хозяйского дома. – Где? – А вот, посмотри. Я тебя не виню, его и вправду трудно заметить неопытным взглядом»), остальные рассмотрел внимательно, через линзу. Кое-что даже взвесил.

Посмотрел на Орысю с уважением:

– Хороший товар, достойный Яши.

– Рад твоей оценке, почтенный Багдасар. Мой взгляд не так уж неопытен, хотя, конечно, до твоего ему далеко. Нас с сестрой учили разбираться в драгоценностях.

– Вижу, – коротко кивнул армянин. – Молодой господин, я сейчас задам тебе один вопрос, постарайся не обидеться. Вот, как мы оба заметили, ты по случайности прихватил две вещи из хозяйской собственности…

– Их мне подарили. Как и все остальные.

– Охотно верю. Но в данном случае это, полагаю, был дар для пользования, а не для продажи. Итак, господин, вопрос: то, что ты принес сейчас, действительно принадлежит только тебе? Нет ли у него, э-э, семейных совладельцев, пусть и не включая твоего хозяина… прости, хозяина дома, где ты живешь? Возможно, ты об этом не задумывался…

– Мне не о чем задумываться, почтенный, – спокойно и твердо ответила Орыся. – Никто в моей семье не имеет ни права, ни намерения претендовать на эти драгоценности. Все они принадлежат нам – мне с сестрой. А сестра, хотя ее и нет сейчас рядом, сама дала мне половину украшений, чтобы я обратил их в деньги.

– Хорошо, – после короткой паузы сказал меняла. – Я тебе…

* * *

Закончить фразу он смог не скоро, так как в этот момент к прилавку сунула любопытный нос какая-то дородная женщина – в глухой, до самых глаз, но густо вышитой золотом парандже. При женщине имела место служанка и двое слуг, один из них даже с саблей на поясе.

Багдасар успел накрыть тканью лежащие перед ним украшения, но ему потребовалось много времени, чтобы объяснить непрошеной покупательнице, что нет, продавать их он ей не будет и даже не покажет. Женщина, успевшая еще на подходе уловить матовый блеск жемчуга, высверк бриллиантовой россыпи и изумрудов, была чрезвычайно настойчива. Она даже повысила голос, и Орыся украдкой огляделась, нет ли рядом кого с булыжниковым выражением лица.

Таковой, конечно, отыскался, причем всего в нескольких шагах. Девушка была совершенно готова к тому, что узнает и его тоже, но нет: это оказался совсем другой человек, чем три года назад.

Слуги, впрочем, стояли с равнодушным видом, а тот, который с саблей, особенно, хотя хозяйка пару раз выразительно посмотрела на него. Видать, он хорошо знал правила поведения в Сандаловом бедестане.

* * *

– …Верю, молодой господин, – договорил Багдасар, повернувшись к Орысе, едва лишь настырная клиентка (она все-таки купила у него какую-то мелочь, но не из Орысиных драгоценностей), возмущенно колыхая телесами вместе с паранджой, удалилась и увела за собой свиту. – Теперь давай обсудим, что ты хочешь за свой… действительно очень хороший товар.

– Не будем замазывать друг другу глаза, почтенный – сказала девушка все так же спокойно и твердо. – Тебе нужно соблюсти свой интерес. А мне нужны деньги. Много денег. Я как-то разбираюсь в драгоценностях, но до сих пор плохо разбираюсь в деньгах. Зато, надеюсь, умею разбираться в людях, – (старый меняла хмыкнул), – и не думаю, что ты захочешь воспользоваться моей неопытностью. Поэтому давай считать наши интересы двумя лезвиями кинжала. А там, где они сойдутся в острие, и будет сумма, которую ты мне выплатишь.

– Пожалуй… – Армянин посмотрел на Орысю с новым интересом. – Так в какой же монете, достойный Яши, ты желаешь получить эту плату?

И улыбнулся.

– Золотом. Все или большей частью в дукатах.

– Никаких возражений. Будет ли мне дозволено поинтересоваться, отчего молодой господин сделал именно этот выбор?

– Будет, – ответила Орыся. – В акче мне всю сумму не унести. А золотом она в любой монете весит одинаково, но дукат мельче всех, значит, дукаты и удобнее прочих тратить будет.

Она немного подумала и чуть изменила первоначальное решение:

– Впрочем, часть я все же попрошу в серебре. Две сотни акче, полновесных новых, дай, пожалуйста, вместо пяти дукатов. Или… лучше сотню полновесных и десять дюжин стертых.

– А еще говоришь, господин, что в деньгах плохо разбираешься. – Вокруг глаз ювелира появились веселые морщинки. – Я бы все-таки посоветовал взять десяток акче не серебром, а медью.

Вот тут он ее поймал. Предложение абсолютно правильное, отказываться от него глупо, но…

– По твоему усмотрению, достойный, – ответила девушка, постаравшись сохранить на лице бесстрастное выражение. – Пусть десяток из акче будет медью.

Морщинки вокруг глаз стали еще резче.

– Многие юные отпрыски из самых лучших домов не знают, сколько медяков содержится в акче, – прошептал Багдасар, наклонившись вплотную к лицу Орыси. – Ты не первый, для кого мир начинается с серебряной монеты. Поэтому запомни: счет идет между двумя восьмерками и двумя десятками. Полновесная акче – новая, конечно, – двадцать мангиров; сильно стертая – шестнадцать. И, раз уж ты так заботишься о весе денежных кошелей, то рекомендую взять восьмерками.

– Благодарю за совет, почтенный. Опять же, по твоему усмотрению.

– Это правильно. Итак, сто новых новых акче, сто десять старых новых, сто шестьдесят мангиров. И еще, разумеется, дукаты. В числе…

Он назвал. Это оказалось даже чуть больше, чем девушка надеялась получить.

– У тебя, достойный Яши, наверное, с собой только один кошелек, я угадал? Напрасно: все деньги в одном не носят. Сделаем так…

Золото было переложено в Орысин кошелек, серебро – в зашнуровываемый мешочек хорошо выделанной кожи (Багдасар, кажется, поколебался, не вычесть ли его стоимость, но тут же махнул рукой), медь – в мешочек попроще, грубой выделки. Спохватившись, старик перебросил прямо туда еще и десяток старо-новых серебряных монет. Девушка хотела было возразить, но тут же поняла, что он прав. А определить, где мангир, где акче, она и на ощупь сумеет: медяки гораздо крупнее.

Все вместе получилось… много. Объемисто и тяжело. Причем по меньшей мере два из этих кошелей надо бы спрятать в нательный пояс. Он-то на Орысе был, но она только сейчас сообразила, что проделать это прямо в бедестане не так уж просто.

– Вплотную к прилавку, – подсказал меняла. И полуотвернулся.

Прежде чем послушаться, девушка оглянулась. Теперь булыжниколицых было двое, оба по-прежнему стояли неподалеку, но уже спиной к меняльному лотку. Их широкие спины надежно перекрывали от любопытствующих все, что происходило у прилавка. Впрочем, тут все это время и не было любопытствующих, давешняя женщина оказалась единственной.

Это Орысе кое-что напомнило, причем тревожное. Она быстро управилась с поясом, застегнула кафтан. Кошель с медью спрятала во внешнем кушаке. Теперь надо было поскорее уходить.

– Этих не бойся, молодой господин, – негромко произнес Багдасар. – Ты ведь, кажется, по прошлому разу должн… должен был понять…

– Ты прав, почтенный. – Орыся покраснела. – Прости, мне следовало тебя сразу поблагодарить.

– Это верно. Есть за что. Признаюсь, достойный Яши, у меня потом долго сердце было не на месте. То, что вы с сестрой сумели уйти с рынка, я знал точно, но мне, конечно, неоткуда было знать, добрались ли вы потом через весь город до своего дома.

Девушка приостановилась, больше не спеша уходить от прилавка.

– Фуад Косая Сажень и Зия Ишачья Грыжа вот уже год как гниют в пяти разных рвах каждый, – сказал ювелир как о чем-то совершенно обыденном. – Остальным из банды Фуада повезло больше: их, по крайней мере, хоронили одним куском. Век городского злодея недолог, молодой господин. Мне мудрено понять, почему все-таки этот промысел все равно продолжает привлекать желающих, однако же продолжает, молодой господин. И позволь мне, прежде чем мы расстанемся, дать тебе еще один совет: найми провожатого.

– Это не так-то просто, почтенный Багдасар, – Орыся внимательно посмотрела на старика, – мне годится не любой провожатый…

– …Но и не так сложно, достойный Яши, – в тон ей ответил меняла. – Думаю, мы с тобой сейчас сумеем решить этот вопрос.

2. Время покупок

Без провожатого у Орыси ничего бы не получилось. Это она поняла почти сразу.

Ну, может, и получилось бы, но по меньшей мере в два захода, если не в три. А время уже съеживается. Да и вообще, шанс выбраться в город предоставляется далеко не каждый день.

Покамест этот сопровождающий служил не защитником, а носильщиком. Поэтому первым делом Орыся купила заплечный короб и нагрузила им своего нового спутника, как дромадера.

Ряд, где продается старое платье. Там она сразу нашла все нужное, надолго не задержалась. Но она прежде никогда не задумывалась, сколько места занимает одежда для двух взрослых мужчин. В руках, одной, ей этот сверток точно нести было бы слишком приметно.

Ряд обувных лавок. Она начала было присматриваться к хорошим сапогам с боковой и передней шнуровкой, потому что мерка ведь все же приблизительная, но они стоили как каменный дом в приличном квартале. Тут, видимо, основной смысл был в торге: поторговавшись как следует, удалось бы сбавить цену до цены сапог как таковых, но это «как следует» могло затянуться на весь день. Да и не чувствовала в себе Орыся умения торговаться, такому в гареме точно не учили.

Поэтому она прошла вдоль ряда дальше, до тех мест, где мелкие торговцы сидели уже прямо на земле, и купила бесформенные сыромятные бабуши, две пары. Эти-то точно на любую ногу. Тоже, кажется, чуть ли не по цене сафьяновых сапог, но хоть не городского дома.

Их Орыся, как ни торопилась, купила с торгом, пусть и малым, иначе бы выглядело совсем подозрительно. На нее и так-то с подозрением посмотрели. Она, сопровождаемая носильщиком, была похожа на молоденького слугу из богатого дома, но такие ребята, как правило, за каждый медяк готовы полдня препираться, да и вряд ли им нужна настолько деревенская обувь: ни для себя (вон на ногах сапожки какие!), ни тем паче для хозяина.

Было бы хорошо, чтоб такие покупки делал провожатый. Но это оказалось невозможно. Провожатого почтенный Багдасар подобрал из числа нелюбопытных, точнее, ни при каких обстоятельствах не любопытствующих. В результате у него даже имени не было, только прозвище – Дэванэ, «одержимый дэвами». Попросту говоря, дурачок. Но здоровенный и с отличным чутьем на опасность. К сожалению или к счастью – только на нее.

Опасности пока не было, так что он сонно следовал за Орысей. Дромадер дромадером, с понемногу наполняющимся горбом заплечного короба на спине.

В инструментальном ряду было проще. То есть Орыся, наверное, по-прежнему очень переплачивала, но тут хоть никто не глядел удивленно. В богатых домах постоянно что-то достраивают или пристраивают: не балкон, так веранду. Мало ли по какой причине слугу из богатого дома могут послать за таким буравом, этаким коловоротом, камнетесным долотом, плоским и желобчатым… молотками и пробойниками разных форм и размеров… Странно, разумеется, но тут обстановка чем-то напоминала правила поведения в Сандаловом бедестане.

Только вот весили покупки не в пример больше, чем ювелирные изделия. Но Дэванэ был двужилен.

Оружие бы еще… И ведь есть же на Капалы Чарши ряды, где его можно купить… даже не в каменных бедестанах, где все слишком на виду и к тому же придется платить дукатами…

Нет. На каких бы то ни было рядах – слишком опасно. Это уже означает испытывать долготерпение Аллаха.

Оружие можно добыть и в самом Дворце Пушечных Врат. Тоже нелегко и опасно, но придется.

…Они уже выходили с рынка, когда Дэванэ вдруг страшно, угрожающе засопел и придвинулся к своей спутнице вплотную. Тут же невысокий юркий паренек в обносках, двигавшийся навстречу и явно намеревающийся пройти мимо девушки до странности близко, испуганно порскнул прочь.

Орыся так и не узнала, карманник это был или кто иной, но в очередной раз с благодарностью подумала о старом армянине.

Оказавшись на тихой улице, девушка знаком приказала своему спутнику остановиться и снять с плеч груз. Попробовала поднять короб сама. Ужаснулась. Но затем поняла, что, вообще-то, этот груз ей по силам. К тому же здраво рассудила: все это вместе, как короб, ей нужно нести совсем недолго, а потом уже можно будет распределить по частям. Вероятнее всего, за две ночи.

И не одной, а вместе со старшей сестрой.

А пока пусть груз несет Дэванэ, ведь сейчас пока еще день. И не все дела за пределами дворца завершены.

Остается по меньшей мере одно – главнейшее…

* * *

Две руки у Блистательной Порты, и обе равной силы, одинаково важны: наземная и морская.

Сейчас, на девятнадцатом году правления султана Сулеймана, – да продлятся его дни вечно! – мощь обеих рук необорима, нет им равных во Вселенной. И если рука наземных сил иногда устает, залечивает раны, не дотягивается или наносит удары мимо (все равно побеждая в итоге, и быть посему!), то морские мышцы полны молодой силы, связки гибки, а кости ни разу не переломлены.

Нет доступа стороннему на верфь, в порт или даже портовую гавань, когда там стоит боевой флот. А в Золотом Роге какая-то часть его стоит всегда, хотя не там ее основная гавань, ведь и у копья разящее острие отдалено от места хвата.

Копья бывают разные, от длинной пики до метательного джерида; вот и в боевом флоте – буйюки, чекдири… каторги-кадирги на двадцать шесть пар весел и карамюшели на тринадцать… Эти уж скорее вроде рогатин: не только для войны как таковой, можно и мясо с ними добывать, на охоте по крупному зверю.

А шаик, еще меньший, обычно на десять весел? Он, пожалуй, уже как рыболовная острога. Пропороть врага очень даже можно, однако все больше для другого используется.

Ну и байда тогда получается скорее как дорожный посох с острием или бодец для пахотного вола. Только в самом крайнем случае можно против врага, если совсем ничего иного нет. А невоенное дело – основное.

Уже начиная с шаиков идет иное управление, начальство в порту и место в гавани, возможность запросто переговорить с капуданом или напроситься в команду. Что до байды, то ей точно рядом с военным кораблем не место. Хотя по портовым книгам хоть байда, хоть каторга – все гребной флот, весельные ладьи. Команда состоит из лодочников-кюрекчи, а начальствует над всеми ними – в мирное время – кюрекчи-паша. Большая шишка. Ест на серебре, ходит в бархате и атласе, ведает сбором особого налога.

К нему не подступишься. А вот с обычными кюрекчи все не в пример проще. Это если у вас на молодцев из «берегового братства» выхода нет (лучше, честно скажем, не ищите: если сунетесь к ним иначе, чем через уважаемого поручителя, быть вам на дне).

Конечно, еще есть рыбаки со своими хеланбионами, малыми челнами, которые вовсе ни в какие портовые книги не внесены. Однако это такие суденышки, на которых крысы не живут. А Кара-дениз – море серьезное, с ним шутить опасно.

Потому рыбаки на своих челнах в основном у берегов промышляют. Чтоб напрямую через море – это не с ними договариваться надо. И не у них лодку внаем брать.

Может ли заниматься наемом малого, но все же мореходного суденышка слуга из богатого дома? Юный, еще безусый, с ухоженными руками и чистой, не знающей загара кожей?

В общем, да…

Может ли он при этом сам не знать, чего хочет?

Тоже, пожалуй, да…

Возможно, даже его хозяин толком не знает, чего хочет и что он может себе позволить. Полным-полно в Истанбуле таких хозяев: мера большая, а амбар пустой. Вроде бы желает нанять прогулочное суденышко понаряднее, и, дескать, он настолько волен в своем времени, что доставьте-ка на борт два бочонка воды да бочонок солонины – для самого хозяина и его наложниц будут фрукты, сладости и копчености, но надо же, мол, чем-то и шестерых гребцов кормить! – а потом вдруг оказывается, что нужна ему совсем малая байда, которую и двое гребцов сдвинуть смогут. Да еще чтоб мачта с парусом была. То есть, надо думать, у него только двое гребцов и есть: когда устанут, им даже на смену некого посадить.

Наложниц в таком «богатом доме» тоже вряд ли более пары. Может, даже одна только. Тощая, с кривыми ногами и сединой в волосах.

И прилично выглядящий слуга, скорее всего, тоже всего один – вот этот. Не исключено, что его-то хозяин вместо наложницы и пользует, ха! Еще как есть такие хозяева.

Все это при слуге говорят вслух, без обиняков. Лодочники – такой народ, церемоний не любят.

Слуга не краснеет, не начинает топать ножонками и замахиваться кулачишком (то-то смешно бы получилось!). Кюрекчи переглядываются – и, видимо, делают пометку в его пользу.

Да и купить мореходную ладью можно, отчего же нет. Вот, скажем, Ширали собирается новый шаик ладить, а свою нынешнюю байду, значит, продавать будет.

Нет, юноша, ты сперва сопли утри, а потом рассуждай, что такое «старая ладья» и какой переход она выдержит. До устья Туная? Да на здоровье – если твоему хозяину так охота быть в рабство проданным или головы лишиться. Хоть до Данипра. Надежна ладья, понял?!

Ах, в рабство ему все-таки не надо? А чего надо? Пока – просто прокатиться вдоль берега, посмотреть с моря на праздничный город в вечер Месир Маджуну? Ага, а потом в лавку небось: хозяин твой, по всему видать, такой человек, что рядом с пашой паша, а рядом с мулом… ну, сам додумай. Только на праздник, поди, и может из своей лавки отлучиться, да? И все его наложницы – ну, кроме тебя, – это, небось, соседка, жена такого же лавочника? Потому и ладья нужна, чтобы тот, если во время праздника вдруг решит заглянуть по-соседски в лавку твоего хозяина, ничего вредного для его ребер не сотворил?

Слуга опять не краснеет и не сжимает кулаки, надменно слушает все это, каменея лицом.

А может, в рыбаки твой хозяин решил податься, поскольку одна только лавка ему прокорм не обеспечивает?

Или качак чилик заняться вздумал, контрабандой? От гяуров вино везти или выкуп за пленных, им обратно – тех самых пленных, кого по-тихому выкупили, а? Только знай, сопляк, и хозяину своему объясни: качакчиликери – братство, конечно, береговое, но кое для кого оно сразу подводным становится. Внебрачный брат там незваней крымского татарина или генуэзского франка.

Лицо у слуги совсем уже каменное, из известняка в белый мрамор превратилось. И цвета такого же.

Редкая все-таки выдержка у парня. Молодец. Все, друзья, хватит.

Ты, малый, вообще-то, при деньгах ли?

Нет, нам-то чего, нам показывать не надо. Вот сговорись насчет наема байды или там покупки, тогда и показывай. Тому, с кем сговоришься.

Ширали? Да, ему тоже. После. Видишь ли, деточка, у нас такие вопросы сперва со старши́м решают. Нет, никакой он не начальник. А вот потому. Положено так.

Да почему же и не поговорить со старши́м. Вон он, на сходнях.

Эй, Баратав-уста! К тебе тут дело есть…

3. Время падишаха

Уста Баратав – пожилой (после сегодняшней встречи с Багдасаром девушка поправила себя: скорее средних лет) мужчина, крепкий и очень хмурый. На Орысю он бросил взгляд только в начале разговора, после этого смотрел почти исключительно в землю. Тем не менее она заметила, что с каждым ее словом старшо́й становился все мрачнее.

Выслушал молча. И сразу же сказал:

– Нет.

Отказ прозвучал настолько твердо, а сам Баратав до такой степени не походил на человека, с которым можно было спорить, что у Орыси оборвалось сердце. Но она не сдавалась:

– Почтенный уста, я плачу серебром.

– Нет.

– Если хочешь, я плачу золотом. Сразу.

– Я ведь уже дал ответ, – мрачно произнес старшо́й, на миг оторвавшись от созерцания причала.

Чтобы поговорить, они отошли чуть в сторону, остальные кюрекчи их не слышали, а предшествующий разговор между ними и Орысей настраивал скорее на согласие, чем на отказ. Кажется, они и от своего старшо́го ждали, что он согласится. И пока они думали так, надежда еще сохранялась.

– Ты даже не хочешь узнать сумму?

– Не зли меня… – Баратав-уста сцепил руки, огромные, могучие руки гребца, хрустнул пальцами.

Девушка готова была отдать ему все, что у нее осталось, – а осталось… почти все, что она получила в результате визита к меняле: оба кошеля в нательном поясе не тронуты, да и в третьем еще много звенит. Причем отдать сразу, вперед. Знала, что так поступать нельзя, но из-за необъяснимого упорства Баратава судьба четырех человек вдруг повисла на волоске; и если он сейчас оборвется, то что ей эти деньги, что все деньги на свете…

– Почтенный Баратав, – Орыся изо всех сил надеялась, что в ее голосе не звенит отчаяние, – у меня сегодня был нелегкий день, однако доселе все, что я стремился сделать, удавалось. Неужели Аллах попустил это для того, чтобы теперь, на исходе дня, ты все перечеркнул? Без всякой выгоды для себя и для того Ширали, ради разговора с которым я к тебе подошел. Без всякой причины…

– Без причины?! – пророкотал лодочник. Поднял на девушку побелевшие от ярости глаза: – Опасность для жизни сыновей – достаточная причина! Подрастешь – поймешь. А продолжишь уговоры, так и не подрастешь вовсе. Я потому-то и не вяжу тебе руки за спину, не зову стражников – вон они, на соседнем причале, видишь? – что разбираться с тем, кто ты и откуда, тоже опасностью чревато. Так что убирайся прочь, наглая девчонка.

– Как… Как ты меня назвал? – упавшим голосом спросила Орыся.

– А ты что, меня провести думала? – Теперь, когда о согласии уже не могло быть и речи, уста вдруг повеселел, даже выпустил наружу зажатую доселе разговорчивость. – Я невольниц перевозил больше, чем недель в твоей жизни, сопливка! Хозяин твой, говоришь, тебе поручил мореходную байду нанять? Вот от своего хозяина ты и бежишь… вместе с кем-то.

– А хоть бы ты был и прав, уста. Ведь не о содействии в побеге я тебя прошу, а о наеме лодки. Даже и того менее – просто о разрешении переговорить с Ширали-лодочником. И готова заплатить за это большие деньги.

– Видать, слишком много у вас, беглецов, денег, чтобы это все было просто. – У кюрекчи-уста дернулся уголок рта. – Чем-то совсем особым смердит от твоих попыток. Вот пусть и продолжает смердеть, лишь бы только от меня подальше. Из-за золота паршивого рискнуть жизнью своих детей – да за кого ты меня принимаешь?!

Он сплюнул на набережную и уже начал поворачиваться, чтобы уйти.

Жизнь кончилась. И нечего стало терять. Впрочем, и предложить-то за жизнь – за четыре жизни! – Орысе было нечего. Но вдруг у нее в голове будто из нескольких разрозненных нитей сплелась тетива: слова смотрителя зверинца… названное им имя (пускай даже совсем не редкое)… и – неровные пежины седины на голове старшо́го лодочников.

Девушка не бросилась ему в ноги, не принялась умолять. Она, наоборот, горделиво выпрямилась и провела ладонью по лицу, будто снимая маску.

И настолько это было странно в той ситуации, что кюрекчи-уста, увидев ее преображение лишь краем глаза, замер, не успев отвернуться.

– Что ж, Баратав, ты не смог спасти падишаха, но это было вообще не в силах смертных, – произнесла Орыся чуть надменно, но при этом милостиво. – Благодарю тебя за то, что хотя бы пытался. Надеюсь, ты предал его тела достойному погребению? Все восемь тел?

* * *

Наверное, даже если бы Баратава Пеговолосого с размаху ударили по темени лопастью галерного весла, перемена не могла оказаться разительнее. Он пошатнулся, удержал равновесие – и в следующий миг чуть было не рухнул к ногам девушки уже осознанно, преклоняя колени, чтобы облобызать землю у ее стоп. Орыся едва успела удержать его. К счастью, старшо́й тут же понял, что, отвесив такой поклон на глазах остальных лодочников, он неминуемо сорвет планы своей Повелительницы.

– Госпожа… – прошептал кюрекчи, – прости меня, что я тебя не сразу узнал… Я ведь никогда не видел тебя, госпожа… Оба моих сына живы только благодаря тебе, госпожа, – сказал он, – и ни золотом, ни своей жизнью я никогда не смогу вернуть тебе долг. Мальчики мои были для меня превыше спасения души, хоть и запретно говорить такое правоверному, – сказал он. – Так что даже душа моя, не то что сила мышц или мореходный опыт, в твоем распоряжении, госпожа. От хайванат-баши я знаю, кто была та девочка, которая спасла крысиного падишаха, – сказал он, – и кто ее отец. Значит, вот от какого хозяина ты бежишь… Но это не имеет значения. Ничего не имеет значения по сравнению с жизнью моих сыновей… Падишах похоронен в море, – сказал он, – мы проводили его так, как провожаем своих. И когда тела его были преданы воде, все кюрекчи читали молитву. Особую, лодочную молитву, о которой не знает никто из живущих и умирающих на берегу… Какой помощи ты от меня ждешь? Приказывай – и я сделаю все, госпожа! – сказал он.

* * *

На обратном пути чуть не случилось смешное и страшное.

Орыся оставила Дэванэ далеко от набережной: в разговоре с лодочниками, сложись что не так, даже самый могучий дурачок все-таки не стал бы защитой, а вот помехой оказаться мог. Сидел он там на снятом с плеч коробе, ждал. Вряд ли скучал: это чувство, наверное, ему вообще не было ведомо.

Издали увидев Орысю, он тут же резво поднялся, начал прилаживать на плечах лямки короба. Но вдруг с шумом уронил его. Не обращая внимания на грохот, сделал несколько стремительных шагов вперед – и из правого рукава его неуследимо выплеснулось ядро бассалыка на длинном ременном шнуре.

Орыся резко обернулась и увидела, что за ней следуют двое. Совсем юноши, даже подростки.

– Сзади! – испуганно крикнул ей один из них. А другой крикнул: – Берегись, господин!

И оба, один с ножом, другой с короткой дубинкой, бросились… не на нее, а спасать ее от Дэванэ, уже занесшего кистень для удара – чтобы спасать ее же, Орысю, от этих юнцов.

Девушка едва успела, широко разведя руки, встать между ними, а то ее защитники поубивали бы друг друга. Конечно, так можно сказать только из милости к мальчишкам: на самом-то деле нанятый в Сандаловом бедестане дурачок уложил бы их обоих сразу и без малейшего урона для себя.

Его долго пришлось успокаивать: даже согласившись убрать бассалык, Дэванэ продолжал взрыкивать, грозно сопел и водил по сторонам налитыми кровью глазками, словно поднявшийся на дыбки бурый зверь айы, готовый задрать любого.

А подростки оказались сыновьями Баратава. Отец, как выяснилось, велел им следовать «вон за тем юношей» и беречь его от любых опасностей.

Убедить их, что юноша вовсе не жаждет их сопровождения по городским улицам, оказалось чуть ли не труднее, чем окончательно успокоить дурачка.

Орысю в какой-то мере утешило только одно: по крайней мере, сверстники (старшему, Тевфику, исполнилось семнадцать, второй же брат, Ламии, был полутора годами младше) не угадали в ней переодетую девушку. А отец им, конечно, этот секрет не раскрыл.

* * *

Окончательно рассталась она с Дэванэ уже в сумерках. Неподалеку от Грозной башни, но так, чтобы тот не видел, куда направляется его спутник, шатаясь под тяжестью короба.

Мало ли. Он, конечно, дурачок, но тайну греческого лаза надлежит беречь особо тщательно. Даже учитывая, что ей с сестрой вскоре эта тайна перестанет быть важна.

Багдасар объяснил девушке, что различать «белые» и «желтые» монеты Дэванэ не умеет, зато владеет счетом до десяти, поэтому при расставании надо вложить ему в каждую ладонь по десять медяков. Орыся так и поступила, а когда дурачок, медленно сосчитав их все, удовлетворенно закивал, добавила поверх каждой кучки мангиров по одной полновесной акче.

Дэванэ воспринял это с совершенным равнодушием. А Орыся вдруг укорила себя: это дочь султана может позволить себе швыряться серебром, а она должна готовиться к такой жизни, где положено знать счет деньгам.

Например, нетронутые дукаты в потайном кармашке на поясе (надо все-таки постараться отдать лодочнику хотя бы часть, несмотря на то что Баратав, конечно, будет отказываться намертво) – это, весьма возможно, вообще последние золотые монеты, которые побывают у нее в руках.

То есть в руках у них с сестрой.

VII. Пардовый крап

1. Ложный ход

– Ну ты и дура! – безапеляционно заявила Михримах. Подумав, милостиво добавила: – Обе мы дуры…

Орыся молчала, потупив взгляд. Сейчас, при свете солнца, их ночная затея и вправду выглядела… прямо скажем, не слишком разумной.

Ее ночная затея. Хотя они обе действительно повели себя как дуры.

Началось все во время занятий, проходивших в гаремной библиотеке, когда сестры, постигая премудрость благородного языка фарси, вдруг наткнулись на старую византийскую тетрадь. Что поделать, раньше тут была Византия… Да и не надо что-либо делать с этим, а то придется отказаться не только от книг или кораблей, но и от каменных стен дворца.

На этом вчетверо сложенном и прошитом по сгибам листе пергамента был рисунок восточной части дворца. То есть тогда еще не дворца, а крепости. И Башня Лучников в ту пору, оказывается, была сдвоенной, потому что являлась угловым укреплением. Это сейчас стена протянулась иначе, охватывая куда более обширное пространство.

А если присмотреться, то можно увидеть, что был туда еще один вход, между левой частью башни, ныне снесенной, и правой, сейчас обращенной к дворцу как раз стороной бывшего межбашенного пространства.

Где начинался этот ход? Как шел? Куда вел?

С первым и третьим вопросом все было ясно: начинался ход внизу, у основания стены, а вел наверх, в бойничный каземат. На второй же ответить оказалось сложнее.

Скорее всего, это была узкая, как древесный ствол, труба винтовой лестницы, идущая в самой стене. Если так, то она могла сохраниться до сих пор.

Собственно, ну и что? Дворец усеян такими ходами, как сыр дырами, вот только они большей частью никуда не приводят, даже если изначально куда-то вели.

Все эти ходы – ложные. Даже тот, через который они выбирались из дворца. Потому что на самом-то деле дворцовые стены – убежище… даже пускай временами превращающееся в узилище. Но за его пределами ничего стоящего нет. То есть можно полюбоваться на второсортных акробатов, отведать третьесортной халвы – и в результате лишь чудом не попасть в невольничий закуток.

Главное же – зачем им Башня Лучников? То есть сестры лазали туда с Пардино, сперва маленьким, потом уже рысенком-подростком, чтобы дать ему возможность поохотиться на крыс. Для такой охоты это было лучшее место во дворце.

И снова: ну и что? Отличное развлечение, когда им четырнадцать лет, а рысенку меньше полугода. Но вот им уже больше пятнадцати (с ума сойти! А ведь был момент, когда, казалось, не доживут до столь зрелых лет…). Наверное, вскоре уже и замуж. Многое произошло за это время, много они увидели неожиданного, даже лишнего. А Пардино вырос так, что тяжеловато его стало поднимать по стене.

В третий раз: ну так и что же? Разве это довод, чтобы вот так, с опасностью для себя, лезть посреди ночи в Кютюпханэ, старое, запретное книгохранилище, где, всем ведомо, кроме просто лишних для правоверного книг есть и еретические писания, которые только грамотный богослов может читать без риска того, что демоны прыгнут на него прямо с книжных страниц?

(Вот, кстати, тоже пример бесполезного лаза. Ну кому она, эта сквозная дыра в стене гробницы книг, так уж нужна, чтобы из-за нее рисковать или утруждаться…)

Вообще, даже если о демонах и неправда, все равно там ведь столько неразобранных сундуков. Точно не на одну ночь просмотра, даже самого беглого, при тусклом свете одной-единственной лампы. Да кто сказал, кто решил, что им удастся отыскать искомое?

Орыся сказала. Орыся решила. И так велика была ее убежденность, что старшая сестра не поколебалась ни на миг. Тогда, вечером. Ночью сомнения уже пришли, но еще не одолели. А вот сейчас взяли верх без труда, как подросший рысенок над крысой, пусть даже для привыкших возлежать на подушках длинношерстных гаремных кошек страшнее крысы зверя нет.

Не могла же младшая сестра объяснить старшей, что этот путь она, младшая, прошла во сне, следуя за неведомым поводырем, который, похоже, твердо знал: для чего-то девочкам понадобился тайный лаз в Башню Лучников… и знал, что нужный чертеж отыщется в доме запретных книг…

Ведь не могла? Или, наоборот, должна была все это рассказать сразу же?

Ну да, все. То есть включая кровавые отпечатки ладоней, которые этот проводник оставляет за собой на всем участке пути, метя ими нужный поворот, сундук с рукописями, лист рукописи… Свежая кровь, незапекшаяся, стекает каплями… Может быть, даже еще теплая она – хотя вряд ли: нет там живого тепла. Орыся, во всяком случае, так ни разу прикоснуться к отпечатку и не решилась. Ни позапрошлой ночью, во сне, ни ночью, только что миновавшей, наяву.

Тогда уж и о родинке на виске пришлось бы рассказать. Потому что тот, кто во сне шел впереди, был без тюрбана. И когда он поворачивался – лица его Орыся почему-то ни разу не сумела рассмотреть, но вот висок…

Однако если поведать все это сестре, то неведомый проводник сразу перестанет быть неведомым. И трудно сказать, как отреагирует на это Михримах.

А Михримах сейчас пребывала в задумчивости. Потом вдруг встрепенулась и перевела на младшую сияющий взгляд:

– Знаешь, а ведь может и получи́ться. Если мы еще кое-что сделаем. Помнишь, что говорили те двое… штукатур-бей, балкон-паша?

Она в восторге подпрыгнула, захлопала в ладоши, бросилась обнимать сестру.

Орыся, тоже обрадованная, вдруг ощутила укол зависти. Ведь это несправедливо! Это она, а не Михримах, должна была вспомнить о том случае!

2. Повелители балконов

Это и в самом деле было очень забавно. Столько сестры тайком исследовали дворец (наверное, ни один из обитателей Звериного Притвора так свою клетку не обследовал, даже в первые дни, когда надежда на побег еще преобладала над смирением), столько подглядывали и подслушивали. А вот чтобы услышать этот разговор, им даже не довелось таиться. Совсем.

Люди, правда, были маленькие – каменщики с подмастерьями. Ну так что же, сплошь и рядом от того, заметит или нет что-нибудь маленький человек – садовник, дровонос или водонос, – зависит ого-го сколько. Стражники, они ведь люди тоже невеликие. Разве это значит, что не надо таиться от них или, скажем, не надо подслушивать разговор, когда у стражников смена караула?

Однако именно сегодня сестры никого подслушивать не собирались. Просто вышло так, что они, отдыхая после очередных занятий, лежали на открытой веранде второго этажа, а совсем рядом, шаг вправо и полшага вниз, артель каменщиков возводила балкон. Причем каменщики не видели, что на веранде кто-то есть, и вообще знать не знали, что оказались чуть ли не в гареме, через стену от него.

Конечно, те, кто направил их на работу, тоже этого не учли: вряд ли в дворцовой канцелярии решили бы вот так, за здорово живешь, подставить под отсечение свои головы или… кое-что другое. Наверное, на бумаге им эта стена не виделась как соседняя с гаремным павильоном. А вживе они, может быть, сюда в последний раз заходили лет пять назад: дворец, он ведь городу под стать.

Девочкам все это показалось безумно смешным. Настолько, что они ни разу не хихикнули. Тихонько лежали, уплетая фрукты со стоящего перед ними серебряного блюда, и слушали, смотрели сквозь резные стойки перил.

– А вот я тебе говорю, – степенно произнес седоусый мастер, – что без бурава нельзя. Вот так тихо-о-онечко, тихо-о-онечко…

– Да зачем же, Мелвана-уста, – со всей почтительностью, но твердо возразил другой, чуть менее седоусый, должно быть, его помощник, – вдвое медленнее оно получится. Даже втрое.

– Затем, что слушать мастера надо. Я же говорю: тихо-о-онечко…

– Я слушаю, уста. Но я ведь и сам не вчера первый раз к работе встал. И потому я, уста, говорю: вдвое медленнее.

– Да не в том же дело! Разве мы караван-сарай за городом ладим? Тихо-о-онечко надо!

(– «Тихо-о-онечко», – легчайшим шепотом пропела Михримах. Орыся улыбнулась.)

– А я, уста, говорю: вдвое медленнее. Твоя работа с буравом тише, но не беззвучна ведь. И, длясь вдвое дольше…

– Так не вдвое же громче ты молотком стучать будешь! В дюжину раз! И наниматель, чей нежный слух будет оскорблен, раскричится громче молоточного стука: мол, в гаремной половине его усадьбы от твоей работы у любимой наложницы случилось три выкидыша разом, дочь потеряла девственность, кобыла в стойле родила верблюжонка, а куры в птичнике перестали нестись!

Кто-то из пяти-шести рядовых работников, почтительно прислушивавшихся к спору мастера с помощником, тихонько крякнул. Девочки в полном восхищении переглянулись и закусили кулаки, чтобы не засмеяться.

– Почему в дюжину, уста? Это смотря каким молотком – в дюжину! Вот, уста, я беру пробойник и беру деревянный молоток. Послушай сам, громко ли?

Последовало несколько ударов… не совсем тихих, пожалуй, но от такого шума точно ничья кобыла девственности не лишится, а дочь верблюжонка не родит.

– А вот сейчас проделаю это другим, уста, молотком: в роговой рубашке.

Да, от такого шума даже у курицы вряд ли выкидыш сделается.

– Э, тут ты слукавил, причем сильно: вдвое, значит, быстрее работа твоя пойдет? Никогда не бывать такому с роговым молотком! Дольше, чем с буравом, возиться будешь – и шуметь куда сильнее! А вот теперь смотри, слушай и учись. Берешь бурав: не такой, не коловорот, а вот такой, со смычковой струной, понял? Приложили… Начали работать… Не вращаем кистью, а как на ребабе, как на ребабе трехструнном играть – смычком водим, водим… Водим… Продолжаем водить…

Близняшки с большим интересом следили за работой старшего каменотеса. Игру на ребабе это, если по правде, напоминало весьма отдаленно… но все же, когда как следует присмотришься к рисунку движения, действительно было похоже.

Их обучали этой игре, ведь она входит в число благородных искусств, коими надлежит услаждать слух грядущего супруга. Ребаб у султанской дочери был дорогой, из индийского ореха, кожей онагра обтянут, но не сказать, чтобы он из-за этого лучше звучал в ее руках, кто бы ни исполнял на музыкальных занятиях роль султанской дочери, Михримах или Орыся. Наставниц это очень огорчало.

Наверное, просто дело в том, что руки и уши у сестер были недостаточно музыкальные. Мастер-каменщик на месте любой из них преуспел бы в этом благородном искусстве куда больше. Вот только он никак не смог бы сойти за дочь султана, даже переодевшись.

Орыся фыркнула, чем заслужила осуждающий взгляд Михримах; извиняющимся жестом прижала ладонь к губам. К счастью, этот звук остался неуслышанным, потому что бурав все же скрежетал. Но и вправду тихо. Когда близняшки поочередно терзали ребаб, это куда шумнее получалось.

Орыся чуть не фыркнула опять, что теперь было бы совсем некстати. Бурав умолк, рабочие внимательно прислушивались к негромким обстоятельным пояснениям усты: «А теперь берем долото… сперва желобчатое… И нажимом, нажимом, без всякого удара – вот, полюбуйтесь! Потом берем прямое: ну, тут действительно надо колотушкой подправить…»

В руках старшего мастера колотушка стучала гораздо тише, чем давеча в руках его помощника – молоток в роговой рубашке. Но судить о скорости работы девочки, конечно, не могли. А помощник этот мог, и он тут же вмешался:

– Извини, почтенный уста, но такое можно проделывать только с ракушечником. А если…

– Мы этот балкон, по-твоему, из ракушечника кладем? – высокомерно возразил мастер.

(«Балкон-паша!» – насмешливо прошептала Михримах.)

– Из мрамора, конечно. Но ты ведь свое искусство показываешь не на нем, а на стене, к которой мы его пристраиваем. А там под штукатуркой…

– И что же там под штукатуркой? Скажешь, султан обитает во дворце из ракушечника?

– Не скажу. Но в этой стене – известняк.

– Белый известняк. Мелкослоистый. Почти как мрамор, прочный.

– Дело именно в этом «почти», уста. Если позволишь, я покажу…

(«А этого как назовешь?» – Орыся кивнула в сторону помощника мастера. – «Не знаю… – старшая сестра помедлила, – придумай сама». – «Штукатур-бей!» – быстро ответила младшая. – «Здорово!»)

* * *

Тем временем спор балконных дел мастеров продолжался. Похоже, обе стороны нашли своих приверженцев среди рабочих.

– Да какая разница, что за камень, хоть бы гранит из крепостной стены! Хоть кирпич или плинфа! – разорялся кто-то, доселе молчавший. – Сверлить ведь там, где раствор! И пробойником тоже по стыку!

– Ну это ведь только если узкий паз, под балку, – другой рабочий не то возражал ему, не то просто говорил свое.

– Свиной хвост тебе – только под балку! Я так и большой блок выну, целую плиту, понял? Безо всякого бурава!

– Мне свиной хвост?!

Орали все они при этом так, что трудно было поверить, что спор разгорелся из-за того, кто сумеет работать тише всех, дабы не потревожить покой в доме богатого заказчика. Вот-вот в бороды друг другу вцепятся.

– Почтенные мухенджиры, опомнитесь! – воззвал испуганный голос.

– Да свиной хвост он, а не мухенджир! – непримиримо прозвучало в ответ.

Девочки уже не удерживались от смеха: сейчас их все равно вряд ли кто-нибудь мог услышать. Надо же, мухенджиры тут собрались! Мухенджир – это все-таки не тот, кто камни кладет и строительный раствор замешивает, чтоб балкон к одному из дворцовых павильонов пристроить, а тот, кто сам этот павильон строит. Или мечеть. Или еще что-то в этом роде. Десятками и сотнями таких, как этот уста с его бригадой, командуя.

Орыся вопросительно посмотрела на сестру, на вошедших в раж каменотесов, а потом на блюдо с фруктами. Михримах кивнула.

После чего они принялись отщипывать с гроздей виноградины и одну за другой тихонько швырять через балюстраду, поверх перил, меж беломраморных столбиков. Сперва расходившиеся каменщики не обращали внимания, что на них сыплется и, кажется, даже успели вцепиться друг другу в бороды, но вот кто-то из них тревожно воскликнул: «Почтенные мухенджиры! Глядите!» – И они, разом сбавив тон, зашептались.

Вслед виноградинам сёстры, все так же стараясь не показываться, швырнули несколько инжирин и персик. Шепот стих. Наступила мертвая тишина.

Трудно понять, осознали ли каменщики, что почти вторглись в султанский гарем. Но они точно вспомнили, что находятся сейчас не где-нибудь, а во Дворце Пушечных Врат.

…Вообще говоря, интересно было бы завтра посмотреть, как подручные «балкон-паши» продолжали свою работу: наверное, не только с очень большой опаской, но еще и с большей торопливостью. Делали они упор на бесшумность или скорость? Кто знает… Так уж вышло, что на следующий день жара спала и девочкам как-то нечего стало делать на веранде. Еще через день они собирались туда хотя бы выглянуть, но не получилось: иные заботы их заслонили, как щит черепаху. А на третий день, хотя и была такая возможность, они забыли.

На четвертый – и вспомнили, и смогли, и даже выглянули… но балкон был уже достроен. И абсолютно пуст.

3. Клад на двоих

– Какая ты умница! – вполне искренне восхитилась Орыся.

– Да, этого не отнять, – скромно признала Михримах и прыснула. Они еще долго смеялись вместе, не в силах остановиться: едва лишь одна успокаивалась, как другая, зацепившись своим хихиканьем за ее угасающий смешок, вновь выплескивала наружу веселье.

Наконец, обессиленные, снова рассмотрели чертеж.

Судя по всему, там надо было вынуть только два камня. Один, довольно большой, у основания башни, и другой, как-то непонятно помеченный, в самом каземате. Впрочем, он, может, вообще на оси поворачивался, как тот камень-окошко в куртине. Правда, находясь в каземате, они ничего похожего не заметили, ну так ведь и не искали же!

А вот на камень у нижнего хода в башенный лаз, куда денешься, придется ополчиться во всеоружии – считая за оружие и бурав с долотом, и молоток с пробойником, потому что неясно, кто более прав, штукатур-бей или уста балкон-паша. В том-то и дело, что на чертеже этого камня нет. Там значится открытый проход. Но когда Башню Лучников осиротили, снеся ее сестру, этот вход был заложен несколькими глыбами; похоже, наспех, не слишком-то и прочно.

То есть достаточно будет одолеть всего одну из них.

– Хорошо запомнила, как они все друг другу объясняли?

– Запомнила-то я хорошо. Но… Ты действительно думаешь, что это будет как на ребабе играть?

– Не знаю… – вздохнула Орыся.

На самом деле она очень сильно подозревала, что работа эта окажется гораздо сложнее, чем им кажется сейчас в своих покоях. Не говоря уж о том, что нужных инструментов у них нет. И чтобы раздобыть их, придется снова устраивать вылазку в город. А это не так-то просто.

Главное же – зачем? Орыся теперь и сама не могла объяснить себе, почему для них столь важно открыть потайной ход в башню, куда они совсем недавно по стене сквозь бойницу залазили. Во сне это было так понятно, а сейчас…

Михримах же и вовсе не была с ней во сне. Как ей объяснить?

– В нашем лазе все спрячем, – решительно сказала старшая сестра, и младшая с облегчением поняла: Михримах не придется уговаривать, ей по-прежнему очень нравится эта идея. – Купим и спрячем. Никто там не найдет. Деньги у нас есть?

– Мало, – ответила Орыся.

После той вылазки на рынок, потерянного кошелька и неудачной попытки продать браслет Михримах не просто согласилась, но даже настояла на том, чтобы их денежные дела вела младшая. Вот только особых дел с тех пор не возникало. Осталось немножко акче (старых акче), которые девочки не взяли с собой в прошлый раз, но это были считанные монеты.

Смешно, но золото и драгоценные камни для сестер были куда доступнее, чем деньги, пускай даже сравнительно малые. Для прошлой вылазки они почти год копили акче, добывая монетки по случаю. Действительно, ну зачем и откуда в гареме деньги?

На самом деле девочкам – то есть султанской дочери Михримах – полагалось немалое денежное содержание, они об этом знали, никакого секрета тут не было. Но этот доход полностью находился в распоряжении блистательной Хюррем-хасеки. И у ее дочерей никогда не возникало сомнений в том, что так и должно быть.

Разумеется, можно попросить у матери хоть акче, хоть гуруши, хоть меджидие (только не в медном весе, а в золоте). Отказа, конечно, не последует, ведь Михримах никогда не получала отказа, когда речь шла о новых нарядах или украшениях, и как-то незаметно, само собой получалось, что это были подарки обеим сестрам сразу, пусть и носить их следовало поочередно.

Но с деньгами сразу возник бы вопрос: для чего?

– А давай наши запасные украшения будем откладывать, – предложила Михримах, и Орыся молча порадовалась, что сестра все-таки крепко держится за прежнюю мысль. – Браслеты не надо, если с ними все так сложно, но что помельче: перстни, серьги… Из брошек что-нибудь… Да ну их, половина уже надоела. И вообще, у меня… у нас ведь не сто пальцев, десять шей и пятьдесят ушей, чтобы все это носить!

– Давай. Это будет наш клад.

– Правильно. Наш общий клад. Мой и твой. На случай…

– На случай, если нам вдруг придется бежать.

– Да. Обеим.

(Орыся изо всех сил постаралась – и сразу же сумела убедить себя в том, что ее сестра произнесла это на одном дыхании, без заминки. Потому что любая заминка тут могла означать лишь единственное: «…Или тебе одной».

Но ведь не было же ее, заминки! Ведь точно же не было!)

– А шкатулку с этими украшениями спрячем…

– Вот там и спрячем. Когда сумеем открыть тот ход!

* * *

Им хватило одного взгляда.

Ночью было трудно оценить, какого размера те плиты, которые запечатывают вход у основания башни. При дневном же свете стало ясно: здоровенные они. Больше, чем по силам удержать двум девушкам. А ведь вывороченный камень нужно будет не просто удержать, не дать ему упасть, но потом снова поставить на место и как-то укрепить в этом положении. Иначе ход перестанет быть тайным. Какой тогда от него прок.

Да и пробурить отверстия по краю такой плиты… или сделать их пробойником, а затем расширить долотом…

То есть каменщикам вполне могло показаться, что это просто, вопрос лишь в том, насколько придется платить бесшумностью работы за ее скорость. Но камнетесное искусство не входило в число тех благородных наук, которые преподают воспитанницам гарема.

Может быть, Орыся и Михримах смущенно переглянулись бы, но в их положении это было невозможно. Поэтому они чинно проследовали дальше, избегая бросить лишний взгляд на основание башни, чтобы не привлечь внимание своей свиты. Тут ведь хоть и дворец, но не гарем, поэтому открыто прогуливаться посреди дня дочь султана госпожа Михримах имеет право лишь в сопровождении двух евнухов и двух закутанных в чадры служанок.

Одна из этих служанок – Разия, молочная сестра.

В данном случае ею была сама Михримах. А госпожой Михримах была Орыся.

Сестры решили, что сегодня так будет правильнее.

* * *

Маленькую шкатулку с запасными драгоценностями они действительно спрятали в потайном ходу. Том самом, который начинался в куртине и вел к стене возле Грозной Башни.

Мало ли. Не исключено, что им действительно придется бежать, вдвоем или одной из них. А этот ход, во всяком случае, настоящий, он в самом деле ведет из дворца наружу.

Вполне вероятно, что тот ход от подножия Башни Лучников в ее верхний каземат тоже настоящий. Сестры даже не исключали, что как-нибудь сумеют проложить туда путь. В конце концов, это извне ту плиту выворотить трудно, а изнутри, из самого хода, на нее, возможно, сто́ит только нажать – и…

Правда, для этого нужно сперва попасть внутрь. Но кто сказал, что это так трудно, если попробовать из верхнего каземата? Мало ли, что они ничего подобного не увидели, когда таскали туда Пардино на крысиную охоту! Ведь и не знали, что можно такое увидеть! А кто сказал, что там вообще нет поворотного камня вроде того «окошка» в куртине? Да, кто такое сказал? А если есть, то ни бурав, ни долото не понадобятся!

Вот они залезут в этот каземат – как прежде, по стене, – и очень внимательно исследуют там все стены.

Но сестры знали, хотя и не признавались себе: вряд ли они действительно заберутся туда в ближайшее время. Потому что – вот в этом-то пора признаться – детство их осталось позади.

Впрочем, детство не уходит так сразу. Случается ему и напомнить о себе: внезапно, вдруг.

Через год. Или даже два.

VIII. Время прокаженного

1. Слезы моря и остров Зебергед

В правильные узкие окна читальной залы заглядывало солнце, расчерчивая каменные плиты ровными полосками света; следило за сестрами, строгое и внимательное. Но еще чуть-чуть – и выйдет его срок. Тогда понадобятся свечи, а с ними нужно осторожно. Старые пыльные рукописи горят хорошо, ой как хорошо – может случиться так, что две неосторожные девчонки и выбраться-то не успеют.

Поэтому служители, будучи не вправе выставить дочь султана прочь из зала, конечно, пошлют кого-нибудь из слуг с весточкой к хасеки.

– Давай-ка поторопимся, – сказала Орыся. Вышло неожиданно громко. Она даже вздрогнула, когда эхо ее голоса прокатилось по залу и отразилось от высоких стен.

– Тшшш, – замахала на нее руками Михримах, – еще заметят, что мы эти книги брали. Сразу догадаются…

– Никто не догадается, – успокоила ее Орыся. – Мы же просто смотрим, в этом нет ничего страшного. Все читают, ведь тут такие истории попадаются – дух захватывает!

– Все читают, да никто не признается, – справедливо отметила Михримах. Но тут же сама вернулась к изучению лежащего перед ней толстенного фолианта.

Орыся отвела прядь волос за ухо и перелистнула страницу. Ежи. Чужеземное имя и на вид, и на слух. Неужели это и есть Георгиос – тот самый Йогри, который убил аждарху? Интересно, так ли он отважен и смел? И где бы найти огнедышащую змеюку подходящего размера, чтобы проверить?

А еще он будто бы Ильяс Громовержец. И праведный Идрис, что был вознесен на четвертое небо, но именно там встретил Азраила, который как раз спускался за его душой, и ангел смерти был приятно удивлен, обнаружив, что ему нет нужды проделывать долгий путь аж до самой земли.

Не надо о таком.

Впрочем, как сказано в этих мудрых книгах, все они заодно, еще и Хызр, покровитель путешественников и беглецов… В том числе через море. Стоя на спине огромной рыбы, ну да. Нет уж, хвала Аллаху, они через море переправятся иначе.

«Хвала Аллаху… и крысиному падишаху», – словно шепнул кто-то Орысе в ухо. Девушка вздрогнула от неожиданности, но сумела овладеть собой. Пусть так. А еще Баратаву хвала, да не изменят ему опыт и мастерство.

А ведь Хызр всегда появляется именно тогда, когда беглецу помощь необходима больше всего, когда без нее пропа́сть, и дарит совет или предмет, с которым спасешься.

Вот это как раз про нее с Ежи будет. Только наоборот. Это она ему принесет спасение. Зря, что ли, говорят, будто Хызр может прийти не только в любой момент, но и в любом обличье?!

Правда, у него будто бы нет фаланги большого пальца, но какого – не сказано. Она у Ежи видела только правую руку, левую он через бойницу не протягивал…

Орыся, сама понимая, какую глупость совершает, быстро глянула на свои пальцы – и, конечно же, увидела, что у нее все суставы на месте.

Смущенно потупила взгляд. Ладно, ведь всем же известно, что только глупцы или нечестивцы все написанное пытаются примерить на себя. В конце концов, и Зеленый Хызр, и Ильяс с Идрисом – все они великие праведники, конечно, но при этом еще и глубокие старики.

«Вот пусть ученые звездочеты и прочие мудрецы сами в таких влюбляются, если им охота, спасибочки! А я лучше в Йорги Отважного. Который Ежи».

– А вот, смотри, это на греческом, – снова подала голос Михримах, все это время не отрывавшаяся от страниц. – «Приводящий в смятение» – это про Тараса же, я говорила! И «беспокоящий неприятеля» – это тоже он.

Сестры хихикнули.

* * *

Орыся изумлялась сама себе. Совсем недавно, еще вчера, она вообще не видела надежды и очень остро ощутила, как обрывается жизнь всех четверых: ее, Ежи, сестры и Тараса. Хвала Аллаху, видимо, в тот миг пророк Хызр и прислал ей спасительную мысль. Но ведь ничего еще не решено. До сих пор пока неясно, смогут ли пленники, даже при помощи инструментов, выбраться из башни. Тем более не выбрались они, все вчетвером, из дворца, не добрались до суденышка Баратава…

Или даже впятером? Удастся ли все устроить так, чтобы с ними оказался и Доку? Вот мама будет поражена, когда узнает, что он ушел со «своей девочкой», – но совсем не так и не для того, как полагала могущественная хасеки-султан!

И выдержит ли их всех Баратавова байда, сумеет ли перенести через море?

И что их ждет потом там, за морем?

Пока все это непонятно… Но почему же она сейчас веселится, словно малолетняя девчонка? Ведь не четырнадцать ей, а целых семнадцать!

А вот может веселиться, оказывается…

* * *

– Он приводит меня в смятение, – лукаво сказала Михримах. – Правду, всю правду мы им сказали! И сердце беспокоится…

– Беспокоиться следует неприятелю, – рассудительно возразила Орыся. – А ты-то ему – союзник и друг, верно же?

– Верно. – И Михримах чуть покраснела. – Может быть, даже не только друг, а чуть больше…

– Само собой, ему. Не Рустему же вислобрюхому…

И они снова рассмеялись, и веселый девичий смех разнесся эхом по пустующему в этот час залу.

В дальнем его конце престарелый служитель вскинулся было, но тут же отвел взгляд. Бесстыдницы этакие… Им что здесь, гарем?! Ну ладно, дочери султана не укажешь, но служанка-то ее могла бы понимать, как это непристойно – задрать чадру и сидеть с голым лицом в присутствии мужчины?! Пусть даже мужчина этот в сорока шагах от нее и восьмидесяти лет от роду…

То-то и оно, что служанке султанской дочери тоже не укажешь. Хотя бы потому, что трудно делать это через весь зал. А приблизившись, неизбежно навлечешь на себя гнев, даже не султанской дочери, но ее отца. Да и самому срамота ведь на такое непотребство смотреть.

– Я вот думаю, – Михримах внимательно посмотрела на сестру, – с чем мы к ним придем сегодня, когда стемнеет? Мы ведь так долго их не навещали…

– Да очень даже ясно, с чем мы к ним придем, – искренне удивилась Орыся. – Именно вдвоем и придем. Одна я чуть не надорвалась, пока все это тащила.

– Да я не о том, – отмахнулась Михримах. – То, что ты притащила, – это для дела. А нужно и другое. Подарок нужен. И не простой…

– На память, – фыркнула Орыся, и старшая, вдруг разозлившись, замахнулась на нее. Не ударила, конечно, вовремя опомнилась.

– Память ни при чем, – со странной пылкостью воскликнула она, – мы же с ними не расстаемся! Я о другом. Даром мы, что ли, обещали им рассказать все, что связано со значениями их имен? Так вот, знаешь, что я нашла? Как говорит наука звезд… это грех, конечно, настоящий куфр, но, может быть, и не так, ведь держат же при дворе звездочетов… В общем, камень, подобающий имени «Тарасий» – кехрибар, «слезы моря». То есть янтарь! – На этих словах Михримах зажмурилась от восторга. – Ты представляешь, мой любимый!

– Кто из них больше? – улыбнулась Орыся и тут же одернула себя: сейчас не следует так шутить.

– Оба больше, – безмятежно ответила старшая сестра. – Нужно обязательно что-нибудь ему подарить с этим камнем. Только вот что именно?

– А что вообще дарят мужчинам? – Орыся задумалась. – Кинжал бы с янтарной инкрустацией по рукояти… Правильно! У нас ведь есть такой, помнишь?

Дочери султана с оружием ходить не полагается. Но есть такие женские наряды, которые без ножа на поясе неприличны в такой же степени, как женское лицо на улице без покрывала. А у дочери султана много нарядов. Имеется среди них и такой. Даже не один, а несколько.

– Но они же пленники, – тут же сникнув, заметила Михримах. – Как пленникам оружие дарить?.. Если стражники увидят, даже подумать страшно, что с ними сделают!

– Так это они сейчас пленники, – уверенно сказала Орыся. – Но это ненадолго. Когда мы сбежим, им оружие ой как понадобится!

– Думаешь?

– Точно знаю. И им, и нам. А если стража в эти дни их каземат обыщет, то там уж будет что найти и помимо кинжала.

Представив, что такое и вправду может случиться, она окаменела от ужаса.

– Все равно не то. – Михримах упрямо помотала головой.

– Можно и просто янтарь в оправе на цепочке подарить. Пусть носит его у сердца. – Орыся прищурилась. – Нет для мужчины лучшего подарка.

– Скажешь тоже!

– А вот и скажу. А потом, когда выберутся из темницы, и кинжал пригодится.

– А Ежи твоему что? – азартно спросила Михримах. – Или ты не догадалась посмотреть?

Орыся потупилась.

– Догадалась. – Она скользнула взглядом по листку с выписками, который все это время держала в руках. – Его камень – Зебергед.

– Это что?

– Остров такой, если на карту смотреть. А если смотреть на самоцветные камни, тогда топаз.

– Ух ты! – воскликнула Михримах завороженно. – Топаз – под цвет глаз. Или у него не так?

– Так. В самом деле под цвет, – прошептала Орыся, чувствуя, как чаще забилось сердце.

2. По двое у двух бойниц

– Они не придут, – наконец-то Ежи произнес вслух то, что давно уже было ясно им обоим. – Что-то случилось.

Тарас ничего не ответил. В последнее время он вообще сам на себя стал не похож. Лежал ничком, размышлял о не сиюминутном, что, как раньше казалось, хорошо да правильно, но теперь уж слишком. Точно не об ужине ведь думает, не о коне, не о том, как сети в Днепр закидывал, при пане Байде казаковал или ходил в набег с атаманом Порохом, – а вот лучше бы об этом. Все лучше, чем черная тоска.

– Или ничего страшного? – Ежи сам не выдержал молчания. – Тут скорее впору удивляться, что они раньше к нам так часто добирались. Это, поди, нелегко…

– Не знаю… – без всякой охоты наконец ответил казак. – Может, просто раздумали они.

– С чего бы?

– А вот сам подумай. Скажем, помогут они нам бежать – не знаю уж как, но помогут. И сами, конечно, тоже с нами подадутся, не оставаться же им тут после этого. Но откуда им знать, что мы их потом, после побега, не продадим в рабство? Просто чтоб к себе не с пустыми руками добраться? Невольницы-то такие дорогого стоят…

– Что?!

– А вот то. Мы-то с тобой, понятное дело, скорее шкуру с себя позволим содрать, чем допустим такое. Но им про то откуда знать? Скажешь, не бывает иначе?

– Дурак буду, если такое скажу. – Шляхтич тяжело уронил голову.

– Во-от, – подтвердил казак. – Им-то неведомо, что мы оба за них головы положим, а если до дома доберемся, так не в рабыни, а в жены возьмем. Разве мы им об этом сказали? Так что не один ты дурень, я не умнее.

– А если скажем, думаешь, поверят? – Ежи смотрел не на товарища, а в вечернее небо за бойницей.

– Меня об этом спрашиваешь? Лучше свою спроси, безымянную. А я Михримах свою спрошу.

На сей раз промолчал уже Ежи. Задумался.

По всему выходило, что если он и был готов ломать свою прежнюю жизнь, то лишь наполовину, не до конца. Ну, полюбил юную турчанку, ну, важно это, конечно, ну, даже очень. Но ведь не любовь в жизни самое главное, так ведь?

А теперь, если рассудить, дело идет к тому, чтобы ту, прежнюю жизнь, забыть вовсе. И целиком посвятить себя жизни новой. В которой уже отвечать будешь не только за себя, защищать не только свою честь, но и жену свою, а потом и детей своих. Потому как сам ты, может, и прежний, вот только сердце уже не свободно. Отдано оно ясноглазой, младшей из близняшек, даже имени которой он до сих пор не знает…

Да что уж химерами себя тешить! Какой там побег – вот и Тарас об этом не всерьез, а для примера сказал. Их из неволи даже коронное войско не вызволит, не то что двое девчат.

И все равно… Что бы он только ни отдал, лишь бы не через решетку поговорить, а обнять по-настоящему, прижать к себе, приголубить, поцеловать. Ох!.. Все помыслы только о ней.

Что такое вообще бывает, Ежи понял с ослепительной ясностью лишь сейчас. Выходит, дважды он свободу потерял: один раз – угодивши в плен, а второй… Что до второго, так он ничуть не против.

Как тут говорят – кисмет. Потому что слова «провидение», а тем паче «рок» – не в ходу.

Значит, так тому и быть!

– …Вот и со мной тоже… – Ежи очнулся от голоса Тараса: тот, видать, без слов все понял. – Если вдруг выберемся, не жить мне без Михримах. Не смогу я уже по-старому, без нее. Хоть бранись последними словами, хоть в ладоши плещи, что случилось так. Правильно говорят: сердцу-то не прикажешь, оно само тебе прикажет. И уж никуда ты не денешься, будешь исполнять его волю. И знаешь что? А мне это по нраву! Отсеку старое одним ударом! Эх, Латинская Грамота, тебе и самому, поди, красивее не сказать! Как саблей по жилам. И начну по новой, с чистого листа.

– Вместе начнем, – кивнув, поддержал его Ежи. – Девы-близнецы уже у нас в сердце, у каждого своя, вот пусть так навсегда и останется! Верно?

Казак не ответил, молчал – но как-то иначе, чем в прошлые разы.

Шляхтич стремительно оглянулся.

* * *

«Девы-близнецы», замерев, смотрели на них из соседних бойниц. Каждая из своей.

– Вот слушали бы вас и слушали… – мечтательно произнесла одна из них.

Ежи кинулся не к ней, а ко второй, каким-то неведомым чутьем угадав, что это – младшая, его. Тарас, точно так же безошибочно определив, где старшая, рванулся к своей, к Михримах.

– Руку! Руку покажи! – жарким и быстрым шепотом сказала младшая, когда Ежи, змеей растянувшись в узком для него бойничном пространстве, первым делом сунулся было к ней лицом. И когда он, не понимая, но повинуясь, протянул ей руку, досадливо уточнила: – Да не эту! Левую!

Он снова повиновался. Девушка схватила его левую кисть своей узенькой, но твердой ладошкой, внимательно обследовала – и на ощупь, и навзрячь.

– Ну, что там? – Ежи, уже немного опомнившись, постарался пошутить. – Все пальцы на месте?

– Все, – с непонятным выражением ответила близняшка. И еще более загадочно продолжила: – Значит, не ты мне Хызр, а я тебе. Ну, не-Хызр, а теперь давай, хватайся-ка за шнур и тяни к себе. Я ведь тебе не Дэванэ, чтоб такую тяжесть по стене вверх таскать!

Шелковый шнур был тонкий, скользящий в руках, но прочный. Как раз чтобы выдержать вес небольшого, но и правда грузного мешка.

3. Сталь и камень

– А мы к вам – с загадками!

Эти слова произнесла старшая близняшка. Не сразу, понятно. Сперва были втянуты в каземат оба мешка, а потом еще многое говорено-переговорено. Очень многое.

Теперь вот можно и расслабиться, о загадках вспомнить.

– Это с какими ж еще? – Тарас, не в силах оторваться, жадно всматривался в бойницу.

Ежи, не в силах скрыть улыбку (благо, что Тарас сейчас ничего по сторонам не замечал), смотрел, как сразу просияло лицо товарища по несчастью, едва лишь тот снова услышал голос Михримах. «Интересно, – подумал он, – а мое лицо тоже загорается каждый раз, когда я слышу этот тонкий голосок моей, младшей?»

– Сами вы – две загадки, – засмеялся Ежи, помогая приладить сиденье-жердочку.

Тарас успел раньше, так что Михримах уже сидела на своих «качелях», а вот теперь и младшая перебралась. Ну точно пара синичек на ветке, которые ой как горазды пощебетать. Для чего-то имена выпытывают, обещают какие-то сказки, а что за сказки – непонятно…

– Сейчас все будет понятно, даже тебе, победитель змеюк, – уверенно сообщила младшая.

«Надо бы все же опять спросить ее имя, – мелькнуло в голове Ежи, – теперь, наверное, не откажется назвать…»

Надо – но позже. Не сейчас.

– Никакой я не победитель змеюк, – замотал головой Ежи. – Так уж вышло, что я в жизни ни одной змеи не убил, даже лягушки ни одной. Вот, может, комары да мошки мелкие считаются?

«Это если людей не считать», – добавил он про себя. Потому что людей-то убивать приходилось, как иначе. В бою. Это небось не считается. Ведь воинского же сословия род Ковынских, не пахотного…

– Тогда будешь победителем мошек, – фыркнула младшая. – Не спорь! Раз написано на роду побеждать, значит, придется.

– Договорились. – Ежи, уступая, поднял руки в шутливом жесте, но будто и правда отдавая себя на милость. – Если грянет какая-нибудь опасность на твоем пути, маленькая, то непременно зови меня – всех одолею!

– Я не маленькая, – свирепо прозвучало в ответ, но слышно было: предложение пришлось по нраву.

– А я нешто не победитель? – вмешался в беседу Тарас, на миг оторвавшийся от созерцания своей Михримах и тут же почти испуганно вновь прикипевший к ней взглядом: уж не исчезла ли? – Мне только дай в руки добрую саблю, так я всех гадов в округе порубаю, как человечьих, так и безногих!

Девочки, не сдержавшись, расхохотались в голос.

– Саблю тебе еще дай! Вот уж смутьян так смутьян! По-гречески правильнее всего выходит!

– И ничего не смутьян. – Тарас хоть и скорее только для виду, но все-таки обиделся. – Я ж сказал – только гадов рубать буду, значит, за дело, а не просто так. Где же тут смута? Разве ж она такая?

– Не сердись, – весело хихикнула Михримах и, откинувшись на своем сиденье назад, обменялась взглядом с сестрой. – Ну правда же, да? Прямой да упертый – как есть Тарасий!

– А что ж за загадки вы нам обещали? – спросил Ежи у младшей.

Та сразу подобралась на своей жердочке, пряча хитринку в глазах.

– Есть у нас для вас подарки, каждому по одному, да не просто так – со значением! Сейчас достану, и посмотрим, чему вы от нас научились. Если потянешься к своему, то его и получишь, а уж если на чужое глаз положишь, выходит, обманулся, и ни подарка тебе, ни доброго слова! Вот!

– Ух, сурово, – хмыкнул Тарас. – А ну-ка выкладывайте, что принесли. Уж Тарасий-то не ошибется!

Девушки переглянулись, и младшая просунула между прутьев решетки что-то продолговатое, плотно завернутое в тряпицу.

– Кому? – со значением спросила она.

Ежи не пошевелился. Казак мгновение помедлил – и протянул руку.

– Открывай, открывай! – зашептали сестры.

Тарас усмехнулся и развязал узелок. Затем снял обмотку – и чуть было не выронил подарок из рук.

Это был бебут, чуть изогнутый кинжал в костяных ножнах, длиной без малого в локоть. Клинок (казак, разумеется, первым делом обнажил его) – обоюдоострый, струйчатого булата. А рукоять, с серебряной оковкой и медового цвета прорезными накладками по бокам, будто бы горела изнутри своим собственным солнцем.

– Красота, – выдохнул казак, рассматривая оружие, так и этак примеряя прямым и обратным хватом, перебрасывая из руки в руку. – Сила!

– Вот, это тоже тебе. – Михримах подтолкнула ему по полу другой сверток, гораздо меньший. Но Тарас сейчас не обратил на него внимания.

Близняшки снова переглянулись.

– «Дать мужчине клинок…» – начала старшая, судя по тону, цитируя какое-то известное изречение.

– «…Все равно что дать женщине зеркало», – продолжила младшая.

– Почему? – полюбопытствовал Ежи, сам едва удерживаясь от того, чтобы не скосить глаза на бебут.

– Они ни на что больше не смотрят, – объяснила младшая, – даже на дарителя.

– Ну, вот я же смотрю на тебя…

– Так я тебе пока ничего не дарила. А сейчас подарю. На вот, держи.

Девушка протянула ему два свертка разом. В одном, Ежи это сразу понял, тоже был кинжал, чуть меньший размером и иной формы. Чудовищным усилием воли шляхтич заставил себя не разворачивать его сразу (иначе, несомненно, сбылась бы процитированная сестрами поговорка) – и первым делом потянулся к другой тряпице.

Там действительно было не оружие, а украшение: голубоватый топаз в оправе столь изящной, что в мужских руках она смотрелась совсем хрупкой. Ежи взял его бережно, как только что вылупившегося птенца, пропустил сквозь пальцы струящийся золотым блеском металлический шелк цепочки, огладил полупрозрачные грани камня.

– Да уж, девчушки, царские подарки вы нам сегодня сделали, – сказал он неожиданно охрипшим голосом и, посмотрев на Тараса, спросил: – Ну как, разгадали мы вашу загадку?

Сестры зачарованно кивнули, не сводя с них глаз.

4. У подножия Смерти

Вокруг все грохотало и пело. Даже через стены дворца это было слышно, хотя, впрочем, изнутри тоже доносилось.

Взмывали в сумеречное небо огни. И выше них, выше неба многоголосо взвивался ликующий крик.

Дворец Пушечных Врат не следует городской моде: он сам себе город. И законодатель мод, в том числе и на праздники.

Это ведь в честь одной из обитательниц дворца праздник. Орысина бабушка (или надо сказать – валиде Айше Хафса, мать султана, величайшая из женщин вселенной?) тогда жила не здесь, а в Манисе, под сенью прадедушкиного (или как сказать?) дворца. Давно-предавно, двадцать лет назад. Она тяжко захворала, а потом выздоровела – и вот это ее излечение теперь празднуют!

Так празднуют, что ночь превращается в день. А потом всю середину зимы (срок в девять месяцев лишь приблизителен) приходят в мир «дети сладости». Или «дети конфет и фейерверка» – тут уж кто как говорит.

Взвешен сейчас день, взвешена ночь, и сочтены они равными, как еще раз будет только осенью, на обратном круге годового обода. Время праздновать. Время ликовать по поводу чудесного исцеления валиде Айше.

И плывет над городом и над дворцом запах селитряного пламени, переслоенный ароматами имбиря, аниса, кардамона, кориандра, цикламена, корицы, гвоздики, перца всех сортов, лимонной цедры – и еще многого, из чего состоит маджуну.

К счастью, здесь, окрест Башни Лучников, как бы дальний пригород дворца, его захолустье, бедный, полузаброшенный район. Особенно по наступлении сумерек. Нет здесь празднующих.

И вообще никого нет, кроме тоненькой фигурки, склонившейся у подножия башни, темной, как смерть.

Девушка, паренек ли, поди разгляди сквозь полумрак. И чем она, фигурка эта, занята, тоже не разберешь.

А рядом с ней – еще одна тень. Четвероногая, беззвучная, а когда хочет – почти невидимая. Неуследимая в атаке. Из тех, чьи родичи, даже меньшие, ходят по всем мирам, с мурлыканьем трутся о ноги владык Жизни и Смерти и ни перед кем не держат отчета.

Странно, разумеется, особенно при взгляде со стороны: в такой вечер праздновать надо, а не шастать по безлюдным задворкам дворца, да еще в сопровождении хищного зверя. Но вот как раз потому, что вокруг бушует праздник, и некому на это глядеть со стороны.

…Тот, кто не желает своей дочери зла, снова пришел к ней прошлой ночью – и повел за собой. Брел сквозь мрак, не оглядываясь, уверенный, что девушка следует за ним. Что-то хотел подсказать – очень важное и срочное. Но заговорить не мог. Не всегда, как видно, ему это дано.

И лицо его было скрыто.

Должно быть, так положено в султанате Смерти. Трудно живым судить о его законах и обычаях, даже если улемы-веротолкователи говорят о них с полной уверенностью. Словно вот прямо сейчас явились они оттуда, где возлежали под пологом алмазных шатров на подушках из яхонта в объятиях прекрасных гурий – чернооких, большеглазых, подобных жемчугу хранимому, пили дозволенное там непьянящее вино и вкушали приготовленные там же, в небесных садах, сладости, о которых известно лишь, что они подобны маджуну, но на вкус во сто крат слаще. Или, наоборот, только что испытали на своей плоти, как жжет огонь Геенны из стручков дерева Заккум.

А вернее всего, надо думать, такое описание этого султаната: «…Там уготовано то, что не видел еще ни один глаз, и не слышало ни одно ухо, и не чуяло ни одно сердце, и не сможет описать ни один язык».

И лишь Аллаху ведомо, кто сейчас, покамест еще не проревел рог Последнего Суда, правит в султанате Смерти: сам султан, валиде-султан или хасеки-султан.

* * *

Под чадрой или воинским забралом скрыто лицо Смерти – кому ведомо? И даже если под забралом, поди угадай, мужской или женский это лик…

Лишь Аллах знает о том. Ну и еще те, кто не просто глянул Смерти в глаза, но и удостоился ответного взгляда. Однако они уже никому и ничего не расскажут.

Один поэт, живший в давнее время, утверждал, что Азраил – сильнейший из мужей, приходящий за лучшими воинами и одолевающий их с легкостью. Ему, этому поэту, виднее: он ведь уже несколько веков как удостоился взгляда Смерти. Но иные, не менее достойные, считают, что Азраил может представать и в женском облике. Однако стоит ли задаваться таким вопросом? Будь Азраил хоть султан, хоть хасеки – он в любом случае Смерть.

Так можно сказать – и сказать ошибочно. Ведь если Азраил мужского пола, долг воина – сопротивляться ему до конца, а если женского, то воин ему (ей!) может и уступить в конечном счете.

Помни главное: он или она совсем не таковы, как описывают в священных книгах и как рассказывают очевидцы.

Смерть порой ведет себя даже слишком по-мужски: всегда нападает и никогда не обороняется, даже в случае мастерского сопротивления противника. Против таких умело сопротивляющихся бойцов Азраил выступает с особой злобой, причем порой он неколебимо храбр, а порой празднует труса. Помни и это, оно тоже главное: Смерть может потерпеть поражение, случается ей (или ему) отступить.

Неправы те, кто утверждает, что Азраил побеждает всегда! Часто он (или она) обессилевает в схватках и уходит с поля брани, признав свое поражение.

А вот Жизни свойственно совсем иное. Жизнь может быть ранена, но никогда не сдается врагу, даже на грани Смерти.

В этом их разница. И так будет всегда.

IX. Пардовый крап

1. Искусство быть мостом

Шекер-байрам всегда праздновался в Истанбуле ярко и с размахом. На «праздник сахара», знаменующий окончание Рамадана, часто съезжались купцы из всей Блистательной Порты. И пусть говорят в народе, что «бедава сирке балдан татлыдыр» (бесплатный уксус слаще меда), но вовсе не от уксуса ломились прилавки Истанбула, совсем не от уксуса! Повара-кандалачи, те, что готовят сладости, расстарались на славу. Рахат-лукум, халва, пахлава, печенье шекерпаре, пончики с медом – все это изобильно изливалось на жителей Истанбула и гостей, спешащих полакомиться бесплатно: то тут, то там гостеприимные хозяева раздавали сласти прохожим.

Только в Шекер-байрам к тебе может обратиться незнакомец, хмельной не от запретного вина или дозволенного гашиша, а от праздника, и попросить простить ему обиды. И ты простишь, еще и сам о прощении попросишь. А затем вы оба угоститесь лукумом, разновидностей которого столько, сколько в прежние благодатные времена было наложниц в султанском гареме, а то и больше, и пойдете себе дальше со спокойным сердцем, не задумываясь, что нынче гарем не гарем, с наложницами творится ифрит знает что, да и прочие обитатели гарема ведут себя так, что у джиннов шерсть в семь кос заплетается.

Вот поэтому в галдящей праздничной толпе никто, разумеется, не обращал внимания на двух молоденьких евнухов, с любопытством осматривавшихся по сторонам.

– Совсем не как в гареме, – сдавленным от изумления и восхищения, смешанного с щепоткой ужаса, голосом сказал наконец один из мальчишек.

Другой кивнул, разглядывая неистово празднующих жителей Истанбула расширенными от тех же самых чувств глазами.

Действительно, в султанском гареме все совсем не так. Да, его обитательницы ждут праздников, ибо чем же еще, как не праздниками, порадовать душу, забыв о монотонных днях, в которых из развлечений – работа да по четвергам баня? Но мужчин на этих праздниках немного, если не сказать, что совсем нет, – султан, его сыновья да евнухи. И то в последнее время Сулейман и старшие шахзаде предпочитают женскому обществу охоту и дружеские посиделки в кругу особо преданных приближенных.

В гареме приготовления к празднику и короткий яркий миг выступления составляли счастье многих наложниц. Те, кто побогаче, шили себе новые наряды, остальные просто разучивали музыку и танцы, стараясь привлечь к себе внимание если не султана, то его сыновей, пусть даже старший из них покамест лишь подросток. А там, даст Аллах, будет новый праздник и новый шанс…

Гарем никогда не знал неистовства, свойственного народным гуляньям. Не видел зазывал, заманивающих случайных зевак на увеселения и предлагающих невиданные и неслыханные яства. Не слышал, как зычно хохочет янычар, пьяный то ли от веселья, то ли и вправду от запретного вина, которое в Истанбуле тоже продавали – из-под полы, чтоб не заметили бдительные стражи порядка. Но продавали, да. И опий тоже можно было достать, случись у кого желание. Все можно достать, только вынимай кошелек и плати! Таков Истанбул, и вряд ли даже Аллах может изменить его облик.

– Послушай, Михри… Мальва, мы и правда собираемся сделать то, что собираемся? – наконец пробормотал один из евнухов.

Второй хмыкнул и, стараясь, чтобы его голос звучал твердо, ответил:

– Разумеется, собираемся! Когда еще выпадет такая возможность, Одуванчик?

Тот, кого назвали Одуванчиком, лишь покачал головой. Точнее, следовало бы сказать «покачала», но Орыся и Михримах еще в самом начале своей отчаянной эскапады условились называть друг друга только так, как называли своих учеников евнухи.

Уже был случай, когда во время вылазки на рынок они себе совсем особые имена придумали, и та затея сестер чуть не завершилась горестно. А тут даже не рынок. Так что хватит, излишняя ложь не на пользу. Они сейчас представляют собой тех, кем действительно являются, – обитателей дворца, насельников гарема.

Кто скажет, что это неправда?

Поначалу их это развлекало. Ведь так здорово переодеться в самолично сшитые одежды – точную копию одеяний евнухов-учеников – и удрать с гаремного праздника, сославшись на головную боль, чтобы погрузиться в праздник настоящий, невыдуманный, разудалый и немножечко безумный!

Но постепенно пришел страх.

Все-таки ни Михримах, ни Орыся никогда так не углублялись в чрево Истанбула. Тут даже вылазка в Капалы Чарши кажется лодочной прогулкой по сравнению с галерным рейдом.

– Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Эй, почтеннейшая публика и вы, беспутные гуляки!

Очередной зазывала, казалось, вынырнул из пустоты подобно шайтану и завопил прямо в уши «евнухов». Те испуганно шарахнулись, как и еще пара-другая горожан, но зазывалу это нисколечко не смутило.

– Эге-гей, ну-ка, все слушайте меня, да не вздумайте говорить, будто не слышали! – продолжал он кричать. – Прямо на соседней площади знаменитейший из знаменитых, великий Кер Хасан, чей язык подобен жалу змеи, чьи шутки острее смеси красного и черного перца и жгут сердца подобно адскому огню, дает представление! Театр теней ждет вас, да только глядите – вдруг не дождется? Это же сам Кер Хасан, чья матушка хохотала всю беременность, потому что ребенок щекотал ее утробу! Ну-ка, кому охота послушать историю цыгана Карагеза и его приятеля Хадживата, который оставил на распутника из распутников свою прекрасную жену, взяв с того слово стеречь ее честь? Кер Хасан так расскажет эту историю, что вы уползете с площади, держась за животы, потому что ходить не сможете, ведь хохотать будете до упаду!

Михримах и Орыся переглянулись. Они видели театр теней: султан Сулейман, желая развеселить супругу свою, Хюррем-хасеки, как-то раз повелел дать представление на одной из площадей Топкапы, там, где можно было выглядывать из зарешеченных окошек галереи второго этажа. Но речь в том представлении шла о великом султане, завоевавшем Египет. Никакого цыгана Карагеза не было и в помине.

Горожане тем временем валом повалили на площадь, в сторону которой указывал толстый палец зазывалы. Орыся заметила, что многие ведут с собой женщин, и шепнула сестре:

– Мальва, гляди! Может, ничего постыдного и нет в этом Карагезе?

Михримах с сомнением пожала плечами, но пошла за сестрой.

Они успели вовремя: возле сцены как раз оставалась пара неплохих мест, откуда открывался прекрасный вид на происходящее.

Сам театр теней был похож на тот, который Орыся видела, сидя рядом с матерью: большой кусок ткани, натянутый на шестифутовую раму. За ней горели масляные лампы, отбрасывающие на раму яркий свет. Во время представления именно там, между рамой и лампами, должны были появляться фигуры героев.

И представление началось.

* * *

Сперва появилась кукла, представившаяся Хадживатом, строителем мечети. Выглядел этот Хадживат словно какой-то обедневший бей, да и говорил похоже: под звуки флейты и мерные удары тамбурина декламировал газели о судьбе и предназначении мужчины: любить, воевать, вздыхать под луной о возлюбленной и умереть во славу родины. Все это шло вперемешку и звучало, по мнению Орыси, достаточно глупо. Михримах тоже морщилась временами. Привыкшие при дворе султана к лучшим образчикам изысканной поэзии, девочки находили декламацию Хадживата неуклюжей, плоской и лишенной всяческого смысла.

Как выяснилось, дурным поэтом и паршивым рассказчиком считали Хадживата не только Михримах с Орысей, но и новый персонаж театра теней, тот самый Карагез, о котором говорил зазывала. Выглядел Карагез, надо признать, презабавно: тощий, с огромной головой, на которой красовался величественный тюрбан. Время от времени тюрбан, к восторгу зрителей, сваливался с неистово машущего руками Карагеза, и тогда взору зевак открывалась внушительных размеров лысина. А еще у него был… хм… Нет, Орыся видела мужское достоинство в любом состоянии, когда читала трактаты, посвященные искусству любви. Но там оно было все же не таких огромных размеров.

Рядом охнула и покраснела Михримах.

Карагез с ходу вступил с Хадживатом в горячую перепалку. И в выражениях черноглазый цыган, обладатель величественного тюрбана и не менее величественного… хм… кое-чего другого, не стеснялся. Орыся почувствовала, как кровь жарко приливает к щекам. Но вместе с тем ее разбирал смех, уж больно хлесткими были реплики Карагеза!

– Знаешь… – все же выговорила она сквозь подступающий хохот, – нам нужно уйти отсюда. Я была… был неправ. Мальва… такое представление не для нас… ох!

Очередная меткая острота Карагеза заставила Орысю от души рассмеяться. У Михримах уже выступили слезы на глазах – так сильно она хохотала. Отсмеявшись, сестры переглянулись.

– Нет, – покачала головой Михримах, – нет, мы не уйдем. Я хочу досмотреть, чем же закончится дело. И оглянись, здесь полно женщин! Если им можно, значит, мы тоже вправе досмотреть спектакль.

Женщин и впрямь хватало, они все неистово смеялись и громко хлопали в ладоши, услышав очередную соленую шуточку Карагеза. Орыся начала понимать, почему Аллах устами Пророка – мир ему! – запрещает театр. Воистину, такое действо способно развратить даже лучшие натуры! И ведь не оторвешься от представления – слишком захватывает.

Тем временем Хадживат поручил Карагезу охранять невинность своей супруги, пока сам Хадживат должен был исполнить поручение муллы в Персии. Лично Орыся не согласилась бы доверить этому хитрому черноглазому цыгану даже дешевенькое медное колечко, но Хадживат, похоже, умом не отличался. Карагез, разумеется, согласился, объяснив это тем, что должен кормить собственную жену и детей, и долго совещался со зрителями о том, как бы ему выполнить данное обещание, ведь супруга Хадживата – женщина в самом расцвете сил и лет, удержаться и не соблазнить ее так сложно! Зрители, видимо уже знакомые с дальнейшим ходом пьесы, надавали Карагезу кучу скабрезных советов, причем в многоголосом хоре участвовали даже женщины!

Орыся прикусила губу и покачала головой. Действительно, Аллах сейчас должен рыдать над несовершенством мира. Да, Рамадан уже завершился, но это же не повод пускаться во все тяжкие!

Затем девочка тяжко вздохнула, вспомнив, что и сама не слишком-то хороша: переоделась в чужую одежду, открыла лицо перед сотнями, если не тысячами чужих мужчин, и это не в первый раз! Да еще и сестру подбила поглядеть на беспутное представление…

Которое, между прочим, шло своим чередом. Карагез, вопреки своей натуре и всем своим желаниям, честно старался сдержать слово и не посягнуть на честь жены Хадживата, но это оказалось ужасно нелегко, ведь женщина сама льнула к черноглазому цыгану. Как и муж, она была не слишком образована, но наизусть читала Карагезу любовные газели. Когда она прижималась к мужчине всем телом, его мужское достоинство решительно восставало против головы и требовало отпустить его на свободу.

В конце концов Карагезу пришлось спасаться бегством и притвориться мостом через реку. В этом месте у Орыси и Михримах от смеха выступили слезы на глазах.

Мост получился необычным, поскольку мужское достоинство вовсе не желало прекращать бунт против своего владельца, и проходящие по мосту дервиш и еврей вовсю гадали, отчего же какой-то глупый человек решил водрузить на переправе шест. Практичные женщины, появившиеся чуть позже, быстро прицепили к этому шесту несколько веревок и принялись развешивать белье. Карагез стонал, корчил уморительные рожи, но терпел – страх нарушить слово оказался сильнее боли. Затем караванщики привязали к достоинству Карагеза мулов, и одно из животных вздумало лягаться – тут уж цыгану пришлось вскочить и отлупить глупую скотину тем самым местом, к которому ее привязали…

Увидев Карагеза, возликовала жена Хадживата, но ей пришлось вступить в жаркую перепалку с распутной дочерью дервиша, тоже положившей глаз на мужчину. Пока женщины спорили, Карагез вскочил на мула и был таков. Но далеко уехать мешало данное Хадживату слово, ведь удерживать его супругу от любовных похождений вменялось Карагезу в обязанность…

2. Запретное деяние

– Клянусь Пророком, – выдохнула Михримах, очередной раз вытирая слезы, – выдумать такое… такую глупость способен далеко не каждый!

– Да уж, – кивнула Орыся. – Этот Кер Хасан – большой затейник, и, хотя его наверняка ожидает адское пламя, как же смешно все, о чем он рассказывает!

Увы, узнать, чем же закончились похождения Карагеза, Хадживата и похотливой жены, девочкам не удалось. Стоявший неподалеку от них мужчина перевел мутные глаза с театральной рамы на Михримах и решительно направился к ней. Подойдя, он наклонился и смачно поцеловал девочку в губы, а затем пьяно захохотал:

– Какая же красота, с ума сойти!

«Ты уже сошел», – неприязненно подумала Орыся, в то время как Михримах, вскрикнув, отшатнулась. От мужчины пахло чем-то странным, от этого запаха слегка кружилась голова. Зрачки этого человека были неестественно расширены, а тюрбан еле держался на голове.

– Бежим! – Михримах схватила сестру за руку и бросилась прочь. Позади некоторое время раздавался топот и неестественный смех, будто смеялся не человек, а какой-то гомункулус, о котором любили писать в гяурских книжках по алхимии. Словно бы в страшном сне мелькали лица, одежды, один лоток со сладостями сменялся другим… Наконец преследователь отстал.

– Мы больше никогда, никогда не станем ходить на праздники в город, – решительно сказала Михримах, когда девочки рискнули остановиться и отдышаться. Орыся молча кивнула.

Обе знали: они вряд ли сдержат это обещание.

* * *

– Как думаешь, что ему все-таки было нужно? – спросила старшая сестра, когда густой мрак впереди, все-таки озаряемый искрами факелов, еще более сгустился: на них надвигалась стена дворца Топкапы, а там факелы горели лишь поверху.

– Сама подумай, – ответила Орыся.

– Да я всю дорогу об этом только и думаю. Как, ну как он распознал во мне девушку?

– Ничего он не распознавал. Нужны мы кому-то как девушки, тощие недомерки…

– Да, я тоже каждый раз, глядя в зеркало, переживаю, – вздохнула Михримах. – Но у нас ведь еще есть пара лет, может, и округлимся к тому времени, как нас замуж выдадут. А пока действительно, для удовольствия таких не целуют.

Младшая сестра промолчала. Что-то царапнуло ее в этой речи, хотя старшая наверняка ничего такого не собиралась делать. Что же именно? Может, разговор о грядущем замужестве? Но ведь как иначе, не до седых же волос сидеть в гареме, как те несостоявшиеся наложницы, которые все ожидают и ожидают…

– А вот он для удовольствия, – неохотно сказала она, – как раз потому, что не распознал. Думал, что мы мальчики.

– Скажешь тоже! Почему же тогда…

– Потому. Дурой-то не будь, ладно?

Михримах даже остановилась.

– Но ведь это харам! – воскликнула она громовым, насколько это могло получиться при ее возрасте и поле, голосом. – За такое же камнями побивают, а потом сразу отправляешься в преисподнюю! Ведь сказано же: «Кто поцеловал мальчика с вожделением, тот подобен совершившему прелюбодеяние со своей матерью семьдесят раз».

– Ну да, харам, запретное деяние. Вот отыщи четырех совершеннолетних, полноправных и благочестивых мужчин, готовых засвидетельствовать, что все видели воочию – да не поцелуй, а именно все! – ну и будет тогда побитие камнями. А не найдешь таких, значит, этот… гомункулус понесет наказание от Аллаха. Который, конечно, все видит и неуклонно карает, но, в великой милости своей, потом, позже. И не всегда кара его понятна смертному.

– Грамотная какая… – надулась Михримах.

– Обе мы грамотные. Рядом сидели на уроках законоведения.

– Да уж, рядом… – Старшая сестра потупила взор.

На самом деле как-то частенько случалось, что во время особенно нудных уроков «госпожой Михримах» была Орыся. И слушала, и записи вела, и потом по ним отвечала. А до глаз закутанной в чадру служанке, которая сидит пусть не буквально рядом, но сразу за спиной своей госпожи, урок запоминать ни к чему. Ей и так благодарной быть следует, что дозволяют присутствовать в зале, где звучат слова мудрости.

Девочки вдруг встали как вкопанные: по темной улице впереди них кто-то шел, в ту же сторону, что и они. Угрозы от него не ощущалось – похоже, просто обычный горожанин, до дыр прогулявший содержимое своего кошелька и до горла набивший утробу праздничными лакомствами. Но пусть пройдет своей дорогой.

– Как вообще в таком деле четырех свидетелей найти можно? – задумчиво произнесла Михримах.

– Наверное, один из них кроватью притворяется, другой – подсвечником, – зачастила Орыся, обрадованная, что они с сестрой в очередной раз не поссорились (а то в последнее время у них что-то частенько начали случаться… может, и не размолвки, но на грани того), – а двое оставшихся, взявшись над головой за руки, дверные косяки вместе с притолокой изображают.

Девочки прыснули. Они не сказали друг другу ни слова, но обеим сразу вспомнилось, как Карагез пытался замаскироваться под мост.

– И вообще, о подобных грехах лучше не знать лишнего, честно, – примирительным тоном продолжила младшая сестра. – А то у нас во дворце по этому делу стольких камнями забить нужно, что на всех площадях мостовые придется разобрать.

– Точно знаешь? – В глазах Михримах загорелись насмешливые огоньки.

– Совсем не знаю! – Орыся постучала себя пальцем по лбу. – Как и не знаю, что мы с тобой, соблюдайся такие законы, точно на свет не родились бы. Потому что даже дедушка наш, Селим Жуткий, он, видишь ли, не только бабушку нашу любил и не только прочих наложниц. А уж прапрапрапрадедушка Баязид Йылдырым, Молниеносный, тот вообще, знаешь, как кукла Кер Хасана: все, что шевелится… Притом ведь столп веры был. И светоч закона.

– Эй… Ты такого не говори. Такого нам на уроках истории не рассказывали, это-то я бы мимо ушей не пропустила.

– Так и не говорю ведь! И, уж конечно, на уроках точно не рассказывали.

Говоря о дедушках и прадедушках, Орыся вдруг словно наяву увидела след кровавой ладони на изразцах колонны… услышала испуганное перешептывание евнухов, воинственный рык Пардино… Но все это существовало как бы отдельно от того, что она сейчас рассказывала сестре. Они – дочери султана. Да, есть у султана дочь по имени Михримах, пускай и в двух лицах.

– …То есть спокойнее думать, что сегодня тот сумасшедший просто ошибся, – по-прежнему примирительно заключила младшая. – Бывает. Даже Азраила ведь, случалось, узнать не умели!

– Ой, да!

Тут шаги впереди наконец стихли и девочки снова двинулись к дворцу. Вот она, Грозная башня: пара факелов наверху, возле угловых зубцов, а подножие тонет во мраке.

3. Как не узнать Азраила

Эту рукопись, сильно траченную временем, без начала и конца, девочки тоже в хранилище запретных книг нашли. Язык – арабский, но они-то на языке Пророка читали свободно, особенно в записи насх: над каллиграфически-изысканным сулюсом пришлось бы попотеть.

«…Однако Азраил – боец все же упрямый. Нескончаемо терпение его, абсолютна убежденность в своем конечном выигрыше, хотя порой и кажется противостоящим ему, что вот-вот последняя из Азраиловых шашек будет убрана с тавлейной доски. Воистину: за Смертью всегда есть право на ответный удар. Долго может быть Азраил в проигрыше, но пусть его противники, преисполнившись уверенности в себе, не впадают в грех беспечности, а паче того – не стремятся ввести его в обман. Ибо два облика у Азраила: премудрый хитрец, готовый отступить, чтобы потом вернее достичь своего, и могучий воин, исполин в черных доспехах. В каждом из них он полон решимости. В каждую минуту готов ее проявить. Какой же из этих обликов мужской, а какой женский?

Оставим уверенность древних, будто женщине мудрость не свойственна ровно в той же мере, что и сила. Во многом были уверены мудрецы, поэты и воители, жившие в глубокую старину; но всех их осилил Азраил, всех перехитрила Смерть.

Однако каждый, глядевший Азраилу в лицо, знает: не в разящих ударах сила Смерти, они-то как раз не всегда удачны. В ином ее (или его) сила, ибо тебя Азраил разит – а ты не можешь сразить его (или ее). Есть у Азраила ужаснейшее свойство – противостоять любым ударам, заживлять любые раны и снова возвращаться в любое сражение. Рано или поздно смертному не устоять.

Для смертных действовать в одиночку – слабость. Но Смерть ни с кем не вступает в союз. И в том сила ее (или его).

Сколько достойных стало ее жертвами: людей, не ждавших Смерти, беспечных и счастливых! Скольких унес он во сне, на ложе любви, на одре болезни! Азраил не слушает жалоб, не дает пощады, спрятан его аркан далеко в тороках, а вот клинок всегда обнажен. Никогда не услышит Смерть вас и ваши мольбы. Для нее не значимы ваши надежды и упования. Она забирает грудного ребенка у матери, исторгает из чрева беременной плод, уносит в ночь после свадьбы жениха или невесту. Или уносит отца и мать, превращая детей их в обездоленных сирот…

Не думай поэтому, что можешь обмануть Азраила, притвориться его слугой, ее рабом, его супругой, ее мужем, его сыном, ее дочерью. Всегда ты останешься для Смерти только заложником, куклой, подчиненной всецело. Куклу же, когда представление оканчивается, кладут в сундук, и не отбрасывает она там собственной тени; а когда она изнашивается – выбрасывают и берут другую.

Смерть – не герой из воинских преданий и не обязана соблюдать кодекс, подобающий такому герою. У мудрецов свой кодекс, определяемый весом полученных знаний, а не прочностью доспехов; но и ему Азраил не следует. Лжив он, изменчив, способен принять любой облик! Приходит в виде всадника в пресветлых латах на белом коне, готового сразиться с врагом лицом к лицу, могучей рукой заносит огромную саблю – и вдруг наносит тебе удар в спину коротким кинжалом. Приходит в виде пехотинца, отважно выставляет перед собой длинное копье – и, обернувшись юркой змеей, кусает тебя в пяту…

Упомянули мы ранее, что Смерть может проигрывать в битве и покидать поле сражения, но не испытывает Азраил стыда от неудачи и не чувствует сожаления, так как известно ему, что в его руках тавлейная доска, потому количество снятых шашек в счет не идет. Поэтому, даже потерпев поражение, Смерть все так же сильна и остается вблизи места прежней схватки, превратившись из воина в змею.

Те, кто не любят пол, носивший их девять месяцев в утробе своей, родивший на свет и выкормивший влагой сосцов своих, могут сказать: вот, только что Азраил поступал, как мужчина, а теперь поступает, как женщина. На это скажем, что, даже когда Смерть воплотилась в змею, противостоять ей надо так, как будто это все еще вражеский воин. Ядовитая змея – заклятый враг, и поскольку она враг, то, следовательно, имеет право быть уподоблена мужчине.

Относительно сказанного ранее мы вновь повторяем вопрос, с которого начали: главное обличье Азраила – мужское или женское? Ибо нет ничего важнее, чем найти верный ответ. В первом случае следует сопротивляться ему до конца, а во втором же – наступает момент, когда сопротивление становится недостойным, ибо запретно бороться с женщиной в полную силу и сверх нее…

Итак, при встрече с Азраилом, когда верхом он и вооружен, лишь противостояние подобает, но не бегство, ибо никакое бегство не спасет от Смерти. И никакая осторожность не спасет, даже засядь ты в трижды укрепленной твердыне.

Но когда приходит она в свой срок в обличье безоружной соблазнительницы, и дыхание ее опьяняет, ласки снимают усталость, а пение уносит прочь боль… Всмотрись: разве это та же самая Смерть, с которой ты столько раз сталкивался в сражениях? Разве это – змея, которая подкарауливала тебя в пустыне?! Разве это непримиримый враг, горделивый, уверенный в своих силах и оружии, дерзко бросающий тебе вызов?!

Улыбнись ей – и уступи…»

* * *

– Еще одна возможность там не рассмотрена, – пробормотала Михримах. Ей не следовало уточнять, о чем именно речь: у обеих сестер сейчас перед внутренним взором было одно и то же – обрывок свитка, испещренный письменами насх.

А в действительности перед глазами – все та же Грозная Башня, уже более близкая, но все еще недоступная: запоздалый прохожий плетется нога за ногу, уже второй раз приходится останавливаться, чтобы от него отстать.

– Какая же? – рассеянно полюбопытствовала Орыся, вглядываясь во мрак.

– Что Азраил не женщина и не мужчина. Евнух он.

– Как мелек, ангел, он, может быть, человеческого пола не имеет… – Орыся все еще смотрела вперед, вдоль улицы, не поворачиваясь к сестре. – А евнух, по закону, – мужчина…

– Разве? – усомнилась старшая.

– Согласно законоучению – да. Что, тоже этот урок под чадрой просидела?

– Не помню… – виновато призналась Михримах.

– Слушай, помолчи, а?

Они немного подождали. Нет, шаркающие шаги вроде бы удалялись, только очень медленно. Изнемог, должно быть, прохожий. Ночь праздника оказалась для него равной двум-трем дням напряженной работы. Так бывает.

– …Не взаправду, конечно, но перед законом – мужчина, – продолжила Орыся, когда сестры, убедившись, что опасности нет, снова потихоньку двинулись вперед. – За них даже замуж выдают.

– Шутишь?

– А ты что, не знала? Ну, ты даешь… Я, когда у меня под чадрой лицо скрыто, глаза не зажмуриваю и уши не затыкаю! Ты, скажем, Веледа Долговязого когда в последний раз видела? То-то, с год назад. Выдали за него замуж Ясмин, любимую служанку Гюльфем-хатун, и отправили в Анкару, да не кем-нибудь, а… ой, забыла… Или даже не знала в точности. Но хорошую должность ему дали – такую простой человек и за три жизни не выслужит, будь у него даже хозяйство, как у Карагеза.

– Погоди, так это что – награда?!

– А как же! – Младшая сестра в изумлении уставилась на старшую, даже забыв следить за улицей. – И евнуху – за верную службу – награда, и вдобавок своего человека на этой должности имеешь, что всегда весьма полезно. И Ясмин награда, а то что же ей, свое перезрелое девичество до седых волос влачить? Она хоть и не гаремная наложница была, а все равно ведь имущество султана. Выходит, что если и замуж, то только так, чтоб детей не было. А то слишком много чести для подданного, если у него от девушки из султанского гарема родится сын. Или хоть дочь.

– Завидная награда… – с сомнением произнесла Михримах.

– Вполне себе. Все, кроме детей, евнух, после стольких-то лет гаремной службы, обеспечить сумеет. Причем куда лучше, чем какой-нибудь неотесанный мужлан.

Тут уже Михримах не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. И в самом деле, лучше уж за Веледа, чем за Хадживата; во всяком случае от своего мужа-евнуха у Ясмин точно не будет нужды бегать к кому-нибудь вроде Карагеза. А дети – да ну их, одна морока. Если иначе никак, потом можно и приемышей взять, чтоб была опора в старости.

Отчего бы Долговязому и не взять в жены служанку Гюльфем-хатун? Он ее лет на десять, кажется, старше, можно сказать, сестра, но не двойняшка, а намного младше. Уж точно Ясмин для него не кто-то из тех, кого знаешь с рождения, кто как дочь тебе. Кто для тебя дороже жизни. Да и не надо такого, зачем, будут мирно стариться вместе.

Она уже хотела поделиться этой мыслью с Орысей, как вдруг заметила: та снова напряженно всматривается и вслушивается во мрак.

Чужие шаги перестали удаляться, пусть даже медленно. Теперь они приближались: все такие же усталые, шаркающие…

– Халва… Халва… – с унылой безнадежностью донеслось из темноты. – Да благословит Аллах многочисленность правоверных, а также всех прочих…

Спугнутый дружным хохотом, торговец шарахнулся прочь и с прытью, которую ему позволяла усталость, сбитые ноги и халвяной поднос с остатками несъедобья на нем, заковылял дальше, вдоль дворцовой стены.

Девочки продолжали смеяться еще долго. Они не сразу остановились даже после того, как юркнули в потайной лаз и за их спинами повернулся входной камень, отсекая все, что случилось с ними этим вечером во время славного праздника Шекер-байрам.

X. Крапленое время

1. Молоток и крест

– Шумят… – задумчиво сказал Тарас. – Девчата сказали – по вечеру начнут, а они аж вон когда…

– Так это, наверное, по-ихнему вечер уже, – с некоторым сомнением заметил Ежи.

– Может, и так. Ох, не любит здешний народ работать, если так рано праздновать начинает…

– И не говори. То ли дело мы с тобой. Что здесь, что прежде. День-деньской землю пахали, железо ковали, церкви возводили да корабли ладили, так ведь?

– Уел, ясновельможный, – хмыкнул Тарас. – Хотя насчет церквей я тебе сейчас кое-что скажу. Весьма удивительное.

– С ясновельможностью не шути, – голос Ежи был сух. – Ей свое место, мне – свое.

– Погоди… Да кто ж ты тогда есть, Латинская Грамота? – Казак, оказывается, и не думал шутить, он в самом деле был озадачен.

– Просто вельможный.

– А разница велика?

– Изрядна. Видно, мало ты под Байдой служил, если такое спрашиваешь.

– Ну да, недолго, притом в лодейном войске, где все на особый лад было, и величание тоже. Так что, небось, скажешь, молодой кнеж Дмитрий, пока отец его жив, тоже не ясно-, а просто вельможный?

– Да не скажу. Он-то ясно-. Но это он. А вот простому шляхтичу до ясновельможности ни на коне доскакать, ни саблей дотянуться.

Говорить друг с другом они говорили, но при этом споро и внимательно простукивали стены каземата. Следовало бы, конечно, начать с пола, ведь, скорее всего, ход открывается где-то там, однако в этом случае надо было оторвать доски, что потом уже не удастся скрыть.

Все равно этот их день в башне будет последним: так ли, иначе ли. День и ночь. Но пусть лучше не иначе, а так. А потому пол разворотить – это когда упадет тьма и празднование будет в самом разгаре.

А может, вообще не потребуется. Если лаз все же где-нибудь в стене.

– Ладно, это я понял, – кивнул Тарас. – А вот в чем разница, все же объясни.

– Разница… Ну вот чтоб ты знал: ясновельможный пан может начеканить в своих владениях монету, весом да пробой не хуже краковской злотувки и вообще похожую, но только с изображением не короля, а самого себя, ясновельможного. И вместо надписи «Божьей милостью король» там будет значиться «Божьей милостью я». Чаще всего прямо из королевской золотой монеты такое и чеканится.

– Ох ты… Он вправе такое сделать?

– Насчет права сказать затрудняюсь. Но – может. Постой-ка…

Они тщательно обстучали подозрительное место. Звук там как будто отличался, но Тарас, внимательно прислушавшись, сказал, что им это не в помощь: пустоты нет, просто за этим камнем в глубине вмурован валун иного сорта.

– А не разорится? – спросил казак, когда они простукивали уже соседнюю стену.

– Бывает. Но если он действительно ясновельможный, то, даже разорившись, может на бал к королю, с монетой которого так непочтительно поступил, явиться в кафтане, сшитом из листов пергамента с текстами приговоров королевских судей. Согласно каковым он должен быть лишен своих земель и изгнан, а то даже в тюрьму заточен.

– Сурово… – Тарас дважды подряд ударил по очередному камню молотком, прислушался, стукнул третий раз – и с разочарованием сместился влево.

– Удивлен?

– Да не очень. Таков же атаман Порох был, только маленький. Но ух как вырасти хотел, оттого и поперся туда, где добычи еще нечерпаный омут… то есть это ему казалось, и нам, дуракам, им сманенным, – тоже. А кем при этих ясновельможных будешь ты, просто вельможный пан?

– Наверное, как ты при Порохе: некто с саблей, один из многих, кто стоит, прикрывая его ясновельможность, покуда она изволит свою дурь тешить. «Наверное» – потому как узнать в точности мне неоткуда было: князья Вишневецкие дурости не потачики. Ни старший, ни младший.

– И это верно…

Они почти не береглись: город гудел от радостных воплей, с треском плевался в раннесумеречное небо снопами ракет, а пару раз даже пушечными залпами грохотал. Можно было подумать, что война началась. Кто уж тут услышит стук в верхнем каземате высокой башни, к тому же стук все-таки осторожный, поскольку в нижнем каземате – стража, а по каменной стене звук бежит куда лучше, чем катится по воздуху.

Но бежит он, если железом о камень стучать. Если же деревянной колотушкой, тем паче в роговом чехле, то всего лишь идет мягкими шагами, неспешно.

* * *

Еще задолго до первых сумерек к ним наведался один из стражников. Это было неурочное время: обычно еду-воду приносили, ну и всякое прочее, утром и посреди дня, причем вдвоем, то есть стражников бывало двое, а с ними еще служитель – не самим ведь им судки таскать.

И когда заскрипела дверь, пленники решили, что все…

Они ведь ждали своих девочек, поочередно сменяясь возле бойницы, выглядывая наружу и пытаясь оглядеть как можно большее пространство, хотя и понимали, что нужное увидеть все равно не получится. Но такова уж природа человека: знать и желать для него подчас вещи разные, частенько несовместимые. Да и что им еще было делать, когда до свободы оставалось, как им казалось, два, а то и всего полтора шага? Только ждать и надеяться… Да еще мерить шагами каземат от стены до стены и с затаенной надеждой нервно выглядывать сквозь бойницу, вознося молитвы и уповая на успех задуманного.

Что совсем скоро, а не глубокой ночью можно будет пускать в ход хоть и не долота с буравами, но молотки, они и думать не думали. Людям, никогда не видевшим, во что превращается праздничный Истанбул, трудно было представить, насколько высоко захлестывает его волна беспечности, всевысвобождающего радостного безумия.

– Ох, как же это тяжко: знать, что от тебя сейчас ничего не зависит! – выдохнул Тарас, и Ежи даже вздрогнул – настолько тот угадал его собственные мысли. Бессилие тяготило и его, как боль от гноящейся раны: не знаешь, чем все закончится, и не можешь ничего сделать.

Это не в бою, где все решаешь сам. И даже не на море, где от тебя мало что зависит, но там ты среди своих, и вместе вы хоть что-то можете сделать, исходя из собственного опыта и знаний. А тут… Тут – ничего. Пока, во всяком случае.

Лишь ожидание и упование на то, что все получится. Да еще молитвы, чтоб все получилось.

А ведь известно: Бог если и поможет, то лишь в том случае, когда ты сам для этого тоже дерзнешь потрудиться. Вопрос только в том, как именно трудиться?

Ждать ночи сделалось невмоготу. Хотелось действовать, а не мерить просто так шагами эту вконец надоевшую темницу. Хотелось помочь близняшкам, Михримах и младшей, его младшей. Хоть чем-то. А не сидеть тут сложа руки, надеясь на одну лишь удачу и возможности девчонок. Да где ж это видано, чтобы две юницы спасали казака со шляхтичем, рубак умелых и отважных!

Не той они с Тарасом закваски, чтоб вот так… ожидаючи проводить время. Совсем не той. Но, видно, пока их работа иного склада. Ждать. Просто ждать и надеяться, что все задуманное воплотится так, как, собственно, оно и задумывалось. Без случайностей и осечек, на которые горазда судьба-злодейка.

Да поможет им Бог, всем четверым!..

Вот только захочет ли? Михримах с сестрой – они ведь некрещеные.

К тому же нетрудно догадаться, что подготовка к побегу требует кое-чего еще, кроме собственно побега из башни. Тщательно продуманного плана она требует, какого-никакого, а убежища, выбора пути – по суше ли, сразу ли через море… И сердце было не на месте: да по силам ли с таким сладить девочкам, не сгубить бы им себя!

И тут заскрипела дверь…

* * *

Стражник был весел и при этом как-то мутен: вращал глазами, делал лишние движения, пошатывался. Прежде никто из них с пленниками даже не заговаривал: поди знай, понимают ли вообще славянскую молвь. Оно и неглупо – даже по случайности не проболтаются. Для Ежи с Тарасом покамест так и оставалось неведомым, сколько стражей внизу, что у них за оружие, какого они войска. Вроде бы все равно, ведь на двоих безоружных заведомо хватит, а все-таки есть разница, янычары ли их сторожат, дворцовая охрана-чауши (это ведь дворец, так же?) или городская стража-кешикчи (может, башня к городскому ведомству относится, не к дворцовому).

В руке у стражника была небольшая плетеная корзинка, из которой волнами, точно горячий пар, тянулся странный аромат.

– Вот, гяуры, лакомьтесь! – сказал он не очень внятно, но понимаемо, на южнославянском наречье. – Жрите – и благословите мать покойного султана… покойную мать султана… м-мать…

Качнулся и едва устоял, схватившись за стену.

Пленники молча смотрели на него. Они без слов распределили, что им делать: Ежи встал напротив четверной бойницы (уже ясно, что этот страж пришел не по душу девчонок, он даже не ведает о них, но вдруг те именно сейчас на башню карабкаются), Тарас же бочком-бочком начал подбираться к двери ближе: по четверть шага, по восьмушке.

– Мать… Айше Хафса-султан… – повторил страж (Пьян он, что ли? Или каким иным зельем злоупотребил?), явно утративший нить своего рассказа. – А! Ну вот вам месир маджуну. Угощение. Сласти месир маджуну в вечер Месир Маджуну, когда взвешены день и ночь, ха! Лакомьтесь. Жрите. Сегодня даже рабов угощают и приговоренных к смерти. Пусть и у вас будет то, что в этот день все в Истанбуле спешат… спешат отведать… То есть вам-то это без надобности, но… пусть будет напоследок!

– И какая же польза от этого лакомства всем истанбульцам? – ровно произнес Ежи. – Та, которой для нас не будет?

Тарас тем временем на целых полшага приблизился. Может, и повезет сегодня выйти даже иначе, чем сквозь стену, по еще не открытому ходу.

Стражник захохотал так, что ему снова пришлось ухватиться за стену. Вот молодец, давай так и дальше… еще всего пять раз по четверть шага осталось…

– Здоровье возвращает, – словоохотливо объяснил он. – Айше, мать его, султана… вернуло… да, вернуло ей здоровье. Молодость возвращает. Все бабы, по крайней мере, в этом уверены… хотя не видно как-то. Но сладкие они, месир маджуну, пряные, диковинные. Мужскую силу укрепляют. Мне-то не нужно, но кто постарше, говорят, что правда. И… того, наевшись их в эту ночь, зачать мальчика многажды вероятнее. Это точно правда. Сам проверял.

Страж уставился на плетенку, которую продолжал держать в руке, потом сделал шаг вперед и поставил ее прямо на пол. Это хорошо. Не хватало, чтобы он приблизился к охапкам соломы, заменяющей пленникам постель, да еще, чего доброго, вдруг начал ворошить. Сейчас он там мог бы найти только дощечки-жердочки, остальное припрятано надежнее, но и дощечек хватит.

Ничего он не найдет. Тарас уже рядом. Ежи и сам напрягся, готовясь к броску…

Радостно осклабившись, стражник мгновенным движением обнажил ятаган, ранее торчавший у него за поясом почти отвесно. Повел клинком из стороны в сторону. Когда в его руке оказалось оружие, она тут же перестала дрожать.

– Эй вы… гяуры нераскаянные… Ох, не мне положено пластать вас, как мясо, а до чего жаль! Ну, я вам сладости в подарок принес – окажите мне в ответ сладкую услугу, а? Троньтесь сейчас с места. Ой как охота вашей крови отведать…

Ятаган он держал как умелый воин. Стоял тоже так, что к нему не подступишься, – во всяком случае, без оружия или хоть с кинжалом, даже будь он прямо сейчас в руках. В два кинжала можно бы и рискнуть, да вот не в руках же бебуты, хотя и близко. Но пока выхватишь, быть тебе трижды зарубленным.

Постоял так стражник, выжидая где-то столько, что «Отче наш» можно прочитать. Потом присвистнул издевательски – и попятился к двери, не убирая ятаган в ножны. Лязгнул снаружи засов, заскрежетал в тяжелом замке ключ.

Молча простояв время еще одного «Отче наш», казак и шляхтич переглянулись.

– Они уже празднуют вовсю, – спокойно произнес Ежи, кивнув на дверь. – Раньше прочих начали.

– Хорошо расслышал? – деловито уточнил Тарас.

– Да. Сами орут, женские голоса тоже слышны… разбитные, развеселые… Похоже, будут мальчиков зачинать. И запах конопляного дыма доносится от их курительных смесей.

– А, точно. Я-то гадал, что это… Ну, тогда к делу, друже?

Шляхтич кивнул. Они уже друг друга как кровные братья понимали.

Тут ему вдруг пришла в голову такая мысль, что он в волнении шагнул к казаку и с волнением же проговорил:

– А не побрататься ли нам сейчас? Перед побегом – как перед трудным боем. Оно ведь так и есть: кто знает, как там дальше сложится? Если не суждено будет выжить, то хоть знать буду, что был у меня брат нареченный…

Тарас только наклонил голову в знак согласия.

Казак со шляхтичем коротко обнялись: слов не было ни у того, ни у другого. Потом Тарас растерянно посмотрел на Ежи.

– Но у меня же нет…

Они оба знали, о чем речь. Так-то крестики у пленных турки не срывали, не было такого в их обычае: это уже потом, вместе с головой или с кожей… Но у Тараса его забрали. Не как нательный крест – как золото: не терпел атаман Порох, чтобы у тех, кто с ним в походы ходил, иные кресты были, это как бы умаляло его удачу. Воистину рвался он в ясновельможные…

– Есть, – улыбнулся Ежи. – С прошлого вечера как есть…

– Ты о чем?

– О второй вещице из тех, что тебе Михримах принесла. Ты сам, вижу, толком и не глянул, все бебутом любовался…

– Неужто? – Тарас просиял. Споро разворошил солому, приподнял край доски – и достал из потаенного уголка второй дар Михримах: золотую подвеску с янтарной вставкой в виде креста. Греческой работы она была или какой иной, распознала ли турецкая девчонка, пусть и наполовину роксоланского племени, в этой вставке что-то большее, чем украшение, – не важно. Вот он, крест.

День сегодня был взвешен и, как считается, равен ночи, но в действительности чуть длиннее. На город уже пали сумерки, однако до башни, высоко вознесенной над землей, предзакатное солнце дотянулось лучами еще раз. Впустив их сквозь бойницу, пробежало по золоту зайчиком – и испуганно отпрыгнуло на стену, когда казак протянул подвеску шляхтичу. Тот в ответ отдал свой нательный крест: простой, медный.

Потом они снова обнялись, постояли, шепча молитвы, и трижды облобызались. У обоих повлажнели глаза. И от чувств, что их переполняли, и от торжественности момента, и от того, что все еще впереди.

И, как им казалось, это «все» вмещало в себя одно лишь хорошее: что бы там ни случилось дальше на самом деле…

2. След и звук

– Ну что, теперь за пол возьмемся? – вздохнул Ежи.

– Давай. А чего ты такой грустный, ясно… нет, просто вельможный пан, брат мой? Мы ведь с самого начала решили: скорее всего, под полом ход и есть.

– Ничего я не грустный.

– Грустный-грустный, – Тарас усмехнулся. Похоже, ему самому не по себе стало от обряда братания, и теперь он чуть нарочито ерничал, прикрывая шутками смущение. – Что, ладошки свои нежные боишься занозить?

– Да и у самого-то тебя, брате, ладони не больно мозолистые, – в тон ему ответил Ежи. – Вон, всю руку раскровянил.

– Чего это я ее раскровянил?

– Ну не я же. – Шляхтич выставил вперед обе свои ладони.

Казак в ответ выставил свои.

Руки у них были примерно одинаковые. Мозоли от сабли понемногу начали сходить, ведь сколько уж месяцев ни у того, ни у другого ладонь сабельный эфес не сжимала. У Тараса, правда, были еще остатки весельных мозолей, на чайке ведь больше гребешь, чем парусу доверяешься, однако и они сходили уже.

Тем не менее все четыре ладони оставались жесткими, как дерево. И целыми. Без единой ссадины.

Побратимы посмотрели друг на друга с недоумением, но было оно у них чуть разным. А потом Ежи указал взглядом на стену рядом с четверной бойницей.

Там, на плите, что была вплотную к началу клиновидного сужения бойницы, виднелся кровавый отпечаток ладони. Совсем свежий, кровь еще даже не свернулась.

Прямо у них на глазах одна из капель сорвалась со стены и упала, запятнав алым доску пола.

* * *

– Мы ведь здесь простукивали уже. Или нет? – уточнил Ежи.

– Простукивали, – согласился побратим, – а вот теперь снова послушаем. Помня батину науку. Давай-ка лучше вдвоем: ты бей, а я ухо к стене приложу.

Так и сделали. Тарас слушал отрешенно, лицо у него было как у каноника, читающего труд кого-то из Отцов Церкви. Рукой показывал: чуть правее, ниже… сильнее… три раза подряд… а теперь попеременно деревянным молотком и роговым… вот тут… еще раз тут! Тут!

Внезапно просияв, казак отстранился от стены.

– Здесь! – прошептал он, хотя шептать уж точно не было нужды: если не услышали удары, то голос тем паче. – Очень необычно идет. Не как лестница, а как… печная труба, что ли.

– Уверен? – тоже шепотом спросил Ежи.

– Даже не сомневайся. Я ведь про батину науку и возведение церквей не зря говорил. Батя у меня был кто? Каменотес он был, да не простой, а от бога. Лучшие зодчие на кулачки друг с другом бились, чтоб его в артель залучить, когда церковь ставили или каменный терем. И меня он кое-чему успел научить. Я бы ему на смену пришел…

На этих словах Тарас как-то увял.

«Так отчего же?..» – взглядом спросил Ежи.

«Так уж получилось…» – был ответный взгляд названого брата.

Тут ничего не возразишь. Вот и они двое здесь, потому что так получилось. И так получилось, что их соотечественница, роксоланка родом (кто она, знать бы…), оказалась в Истанбуле и родила двух этих чудных девонек. Так уж получилось, что всех их вместе свела судьба…

– Ну ладно, – встряхнулся казак, – надо дело делать. Как там тебя по-гречески, Георгиос Змеюкоборец, а не изволит ли твоя вельможная милость подать мне долото?

Шляхтич потянулся к доске, закрепленной над местом, где когда-то жил крысиный падишах. Доску эту они с Тарасом сумели теми же долотами приподнять, и теперь под ней были спрятаны все вещи. Кроме кинжалов: эти оставались сзади за поясом, в кушаках.

Ну не хватило у них духу такое припрятывать. Разум говорил, что держать оружие почти на виду – беду накликать, однако душа воспротивилась яростно – нет! И то сказать, они ведь воины по всей жизни своей, как тут прятать и убирать оружие с глаз, куда подальше? Просто рука не поднимется!

Да и потом, многое говорило за то, что обыска как нет, так и не будет. Для стражи они кусок отрезанный, живы пока по недоразумению, та же пыль под ногами. Чего на них время и какие-то усилия тратить? Имеются и другие заботы.

Верить в такое положение дел пленникам очень хотелось. И они верили. А вот ведь, судя по сегодняшнему приходу стражника, запросто могли ошибиться.

Ежи на миг обуял страх: а вдруг и со звуком названый брат ошибся сейчас и знак этот загадочный на стене окажется никаким не вещим? И сон у младшей из близняшек тоже не вещим был? Вот что тогда? На все про все ночь одна. А шуму и возни – это подумать даже страшно.

Эх, хоть бы на минутку туда, на волю! Помочь чем-то девушкам, как-то облегчить их работу. Да тот же камень у основания башни выворотить, им с Тарасом на это как раз минутки и хватит, есть еще сила в руках, не то что у сестричек.

Он тут же запретил себе об этом думать. Ведь не только произнесенное вслух, но и примысленное имеет свойство сбываться. Как правило. Особенно если оно нежданно и нежеланно.

Ежи перекрестился и сплюнул через левое плечо, отгоняя нечистого.

Тарас вздохнул, зачем-то зажмурился – и направил долото в намеченную заранее точку.

3. Время тайных ходов

Ежи тоже зажмурился. И вдруг, как в омут, нырнул в воспоминания. Совсем недавние – но ведь тогда он впервые узнал имя…

Неправильное имя. Зато скоро правильное узнает.

Скоро.

* * *

Тогда было так: девушки ушли, спустились с башни, исчезли, а они с Тарасом начали прикидывать, куда же спрятать все. И вскоре додумались отодрать доску. Только успели вновь приладить ее на место, как Ежи будто кто под лопатку толкнул. А когда он обернулся и посмотрел на бойницу, то чуть сердце не захолонуло: увидел там девушку, свою, ни на миг в этом не усомнился, смотрящую прямо на него огромными глазами. Удивленными и восторженными одновременно.

Милая…

Он сам не помнил, как очутился рядом: только что стоял у противоположной стены, ощущая спиной шершавую поверхность и неровности камня, и вот уже тут, у бойницы, глаза в глаза. Протянул руки сквозь решетку, чтоб прикоснуться к волосам, но тут же опомнился, стремительно развернулся и хотел было выхватить из-под соломы спрятанную дощечку-сиденье, да только Тарас уже стоял за спиной и протягивал нужное.

Во взгляде казака застыл немой вопрос: одна? а где же Михримах? Ежи покачал головой – мол, не знаю – и отдал дощечку младшей близняшке, сам же проворно привязал к решетке шелковые шнуры. А пока та разбиралась и приноравливалась, наконец-то спросил:

– Как же все-таки тебя зовут, суженая ты моя?

В самом деле, а когда еще о том и узнавать-то? Кто знает, что день завтрашний им всем готовит: ведь предстоит не приключение, не игра, а если и игра, то самая что ни на есть с жизнью и смертью. Уж это и Ежи, и Тарас понимали в полной мере, даже если близняшки все еще не до конца осознавали по крайней молодости лет. А он до сих пор не знает, как зовут его избранницу. И пусть раньше как-то обходился без имени, но сейчас вдруг решил – хватит, пора.

Все-таки судьба их решается, которую они вместе желают разделить, и негоже как-то на то идти, даже не ведая, какое имя у его милой.

Наверное, девушка думала то же самое. Потому что, еще продолжая возиться с дощечкой, ответила сразу и серьезно, без обычной своей насмешливости:

– Здесь я Разия. Пока так и зови. А как правильно – скажу уже на воле.

Она посмотрела на него, чуть сощурясь. То ли заранее ждала неприятия, то ли, наоборот, – радости. И Ежи улыбнулся, улыбнулся с облегчением. И повторил, смакуя каждую букву:

– Ра-зи-я…

Девушка все-таки не удержалась, фыркнула, но тоже с облегчением, словно сбросила с плеч некий груз, неудобный и тяжелый. А теперь все, пусть груз этот на земле лежит, в пыли, под ногами, там ему самое место.

Ежи оглянулся на казака. Тот выглядел хмурым, подавленным, но с вопросами о Михримах не лез, выдержки хватило: понимал, что не к месту и не ко времени. Там, снаружи, произошло что-то важное для них всех. Настолько важное, что даже слов не было это подтвердить. Или опровергнуть. Но произошло. И, судя по виду девушки, произошло все-таки долгожданное, им на пользу. Не это ли самое главное?

* * *

Где же все-таки Михримах?

Тарас так и не задал этот вопрос, но на душе у него скребли кошки. В груди ныло, и не было сил ком этот ноющий вырвать, растоптать. И это было страшно…

А еще он боялся, что руки у него утратили отцовскую выучку. Ведь сколько лет прошло!

Напрасно, как выяснилось, боялся. Долото углубилось в стык меж плитами, как в масло. Раз, еще раз, еще – мирный труд, давно позабытый, мнившийся тягостью и проклятьем… мнившийся… желанный…

– Подержи-ка. Сейчас она выпадет…

Но плита не выпала. Она провернулась вокруг укрытой где-то в глубине стены поперечной оси и нависла над головой Тараса, как козырек. А за плитой открылся… не лаз, а узкий колодец с гладкими стенами, уходивший вниз. Никакой лестницы там явно быть не могло. Названые братья озадаченно переглянулись.

– Это не ход, – догадался Ежи, – то есть люди через него не ходили. Подъемник тут был.

– Для чего?

– А для чего тут все? Для стрелков. Там, где ты сейчас сидишь, раньше, наверное, помещался ворот с рукоятью, а в колодце подъемника большая бадья ходила. Колчаны в нее загружали, огнеприпасы для ручниц и пушицы… может, кувшины и фляги с водой тоже, чтоб по лестнице не таскать.

– Ясно… Как думаешь, нам сюда пролезть?

– Отчего же нет. Тот шнур, на котором мы мешки поднимали, приладим, да еще присоединим к нему те, на которых дощечки вывешивали, они ведь больше не понадобятся… Это будет как по вантам лазать.

– Пожалуй, так…

Ежи уловил неуверенность в голосе побратима и понял, что по вантам тот, поди, в жизни не лазал, не такая у чаек парусная оснастка, если вообще есть. Но ничего, парень он ловкий и цепкий.

А шнуры прочные. Шелковые они.

Вообще-то, любопытно. Шелк, он ведь чуть ли не как серебро дорог; а тут близняшки ничего другого и не приносили. В каких же таких палатах они живут, что там проще несколько длинных шелковых шнуров стащить (и ведь не хватились же их!), чем добыть пеньковую веревку или, скажем, волосяной аркан?

И кто же они такие, эти девушки из дворца? То, что они не просто приживалки, стало ясно сразу. Но кто? Высокородные паненки? Ясновельможные кнесинки даже?

Не важно. Кто бы они ни были – это их девушки…

* * *

В это самое время Доку-ага стоял в одной из комнат внутренних покоев, куда обычным слугам, даже евнухам, путь заповедан. Сюда имели право входить, кроме Хюррем-хасеки, лишь он сам, няня и кормилица его девочек – ну и сами девочки, конечно.

Его девочки…

К чему-то они здесь готовились. Что-то необычное делали.

На нижнем столике лежал старый пергамент: обрывок свитка без начала и конца. Доку только бегло скользнул по нему взглядом: читать по-арабски он так и не выучился. И вдруг словно бы призрачный голос зашептал ему в уши: «…Вот потому Смерть и меняет свое обличье. И хотя Азраил в конечном счете побеждает всегда, несомненно, правы те, кто продолжает сопротивляться ему. Вот уже близок мой срок, правнуков я увидел, а ведь впервые Смерть стремилась погубить меня в то время, когда мне было двадцать лет.

Был я уже в ту пору крепким борцом, подобно и самому Азраилу; во время одной из битв брат мой напал на врагов, однако Смерть одолела его, и погиб он. Тогда в гневе встал я во весь рост, ибо то была битва в пешем строю, прокричал громко свое имя, которое сейчас не приведу в этих строках, добавив: «И раз уж тебе, Азраил, я теперь известен, явись сюда и мы встретимся в схватке!» Но Смерть не встретилась со мной лицом к лицу, а ответила ливнем стрел – плотным, непрерывным. Горстка храбрецов откликнулась на призыв мой: выкрикивая свои имена, смело, не пригибаясь под обстрелом, бросились они вперед, и я устремился с ними, чтобы поддержать их в атаке. Однако много прежде, чем добежали мы до врага, все они, кроме меня, уже были мертвы. Остальным же воинам моим стало ясно, что за мной идет Азраил, и они кричали мне не приближаться к ним, дабы и их не настигла Смерть, которая сгубила в тот день многих прекрасных бойцов в наших рядах. Однако я бился с Азраилом день и ночь, пока Смерть не обессилела; упорство ее истощилось, и она покинула меня, однако с явным намерением вскоре вернуться в бой. Тогда на моих доспехах насчитали восемь следов от стрел и три клинковых надруба; две раны дошли до тела, но ни одна из них не стала смертельной или хотя бы тяжелой.

Миновало лишь два года, как Смерть возвратилась на битву со мной. И битва та началась страшнее, чем в первый раз. Азраил теперь избрал иное место для схватки и других врагов как свое средство. Он бросал мне вызов, гордясь многочисленностью подданных своих и будучи уверенным в победе. Но я принял вызов Смерти. Я не был столь самоуверен, как она, но все же превзошел ее повторно. Слышал я хохот Азраила и видел его бойцов, подобно саранче многочисленных, опорой же мне было лишь мужество и небольшая группка сомкнувшихся рядом храбрецов. Тогда я принял решение не говорить себе даже в мыслях, что это – Смерть моя и моего войска, чтобы не предаться отчаянию. И принял также решение не защищаться, но лишь разить. Однако Азраил вновь косил моих бойцов, не задевая меня самого. И все же была надежда: солнце шло к горизонту стремительно, словно бы тоже сраженное меткой стрелой. Наступит ночь, а вместе с ней возможность остаться в живых. Но прежде чем ночь настала, Смерть пришла в неистовство, испытывая все больший гнев на нас, весь день противостоявших ей столь смело. Нацелила на меня удар одного из своих бойцов, стремясь разрубить до сердца, но взмах клинка оказался неверен и лишь отсек левую руку ниже локтя. Азраил, повторюсь, не всегда разит удачно. В этот раз он отнял у меня возможность вести бой дальше, но не саму жизнь и не возможность воевать вообще. И еще я упоминал, что не всегда Смерть храбра и готова на поединок – случается, она, напротив, труслива. Она наносит удары в спину, исподтишка кусает вновь и вновь, скрывается от противника под землей.

Но в тех случаях, когда Азраил начинает схватку открыто, он появляется на коне, черном или белом, бесстрашно обнажает свой клинок, оказавшись лицом к лицу даже с прославленными воителями. В иных же случаях возникает бесшумно за спиной, не бросая вызов открыто; не рубит, но жалит; кусает в пятку, а не бьет в шею.

Но я, пусть и близок к завершению мой путь, по-прежнему противостою Азраилу как воину. Так что придется ему прийти ко мне в ином обличье, явив прелесть несказанную, сладость поцелуя, от которого нет противоядия…»

Доку встряхнулся – и наваждение исчезло. Тогда он пожал плечами. В том, что касалось смерти, его трудно было чему-либо еще научить, человек ли возьмется делать это или призрак.

Вот тут-то и сверкнул на листе пергамента кровавый оттиск. Всего лишь на миг, прежде чем исчезнуть.

А второй отпечаток появился на стене покоев, прямо перед выходом.

Третий – в дальнем конце коридора.

Четвертый…

* * *

А дальше было так: внизу оказалось темно и тесно, не замахнуться толком молотком, не понять, куда лучше направить долото. Правда, не понять и не замахнуться – это лишь в первые минуты. Потом они все же приноровились. Тарас приладился работать на ощупь, Ежи налег на плиту, ощутил, как она стала поддаваться…

И еще он вдруг скорее ощутил, чем услышал, скрежет сверла, проникающего в стык плит извне. Это снаружи кто-то подступился с буравом. Или пытался подступиться.

Но толчок уже было не остановить. Ежи вышиб плиту плечом и вывалился вместе с ней, буквально налетев на стоящего у изножья башни человека, сгреб его в объятия, ткнувшись лицом в его лицо, как для поцелуя…

В его лицо? В ее лицо!

– Меня зовут Орыся, – прошептала она. – Мы еще не на воле. Но так – правильно. А теперь разожми свои лапы и слезь с меня, пока тебя не загрызли!

– Кто? – ошеломленно пробормотал Ежи.

– Точно не я. Но есть тут один, кто прямо-таки жаждет тебя загрызть. Так что лапы прочь и слезай – медленно, осторожно…

И вдруг, зажмурившись, быстро поцеловала его.

4. Время выбора

Воздух тут, снаружи, был слаще, что ли? И звезды с луной ярче? Ну, луна в темницу старалась не слишком-то и заглядывать.

Или просто так казалось после неволи?

Недавние пленники ошарашенно и даже с некоторым удивлением оглядывались вокруг, вдыхая полной грудью свежий, пропитанный иными, не тюремными ароматами, воздух. Свобода!..

Даже на слух это слово столько всего в себя вбирало, столько значило, что нет и не будет его важнее на свете. Особенно для них, после всех злоключений, с ними случившихся, после столь ненавистного плена. Свобода!..

И Ежи, и Тарас словно опьянели: голова кружилась похлеще, чем от вина. Но такое было обоим в радость, нисколько о том они не жалели.

Свобода!..

Но ведь еще не настоящая, не полная, так же? Разия, Орыся то есть, она ведь сказала: «Мы еще не на воле».

Девушка, тоже сама не своя от удачно начавшегося побега, нашла в себе силы произнести твердо и решительно:

– Потом надышитесь. Сейчас спешить надо. Молотки не забудьте, оба, и два зубила тоже! А пока не пройдем Грозную башню и не доберемся до байды, даже думать не смейте о свободе!

И то верно. Многие поплатились головой, преждевременно радуясь, что сумели избежать той участи, которая была им уготована. И неважно уже, отчего это произошло – то ли по неосторожности, что чаще всего бывает, то ли по неопытности, то ли по прихоти судьбы. Пусть последняя к ним теперь и благоволит, но это вовсе не значит, что допустимо расслабиться, слишком рано поверив в успех задуманного. Поскользнуться можно и на последней ступеньке.

Она не поняла, отчего Тарас после ее слов о байде словно остолбенел, а Ежи, покачав головой, заметил: «Видать, нас обоих и вправду спасет кнеж Дмитрий, суденышко легкое, неуловимое». Но казак тут же нахмурился.

– Почему нет Михримах? – почти в полный голос выкрикнул Тарас.

– Она должна ждать нас снаружи, возле Грозной башни, – уверенно ответила Орыся, но что-то с этой уверенностью было не до конца ясно: может, даже ей самой. Показала на корзинку: – Видишь, ее Хаппа со мной…

– Ну?

– Хвост в кольцо гну! – Девушка мгновенно ощерилась: она все же была по-прежнему та самая младшая близняшка, которая совсем недавно резко отказалась назвать свое имя. – Неясно разве: она без своей собаченьки бежать не согласится! Как я – без своего Пардино.

И торопливо погладила Бея, который вдруг начал проявлять беспокойство: чуял, что хозяйка волнуется не напрасно. Он ощущал это тем своим звериным чутьем, которое не обоняние, но вообще невесть что.

Однако и простым чутьем Пардино уловил нечто такое, чего здесь не было буквально минуту назад: в воздухе витал запах опасности. Или ее предвестие. Для него это было одно и то же. Усы Пардино встопорщились, глаза сузились, и даже ласковая рука Орыси на загривке мало что могла тут изменить.

Ни Ежи, ни Тарас не выказали при виде Пардино-Бея такого уж откровенного удивления или, что, по мнению Орыси, даже в этой спешке было бы еще естественнее, – восхищения. Страха, правда, тоже не выказали, но такого она от них и не ждала вовсе. И тот, и другой рысей в свое время повидали, пускай не совсем таких, но для парней это была прежде всего большая кошка. Да, опасная, но не более того: медведь или стая волков куда как опаснее, и что? Поэтому бывшие узники и внимания уделяли Бею как большой кошке – с хозяйкой и ладно, той виднее.

– Значит, он с нами? – все же спросил Ежи.

– Обязательно! – В ответе Орыси даже намека не было на «не знаю» или «там видно будет».

Казак нес замотанные в плащ инструменты, поэтому корзинку с песиком подхватил шляхтич. И побежали – впереди Орыся с Пардино-Беем на поводке, следом они.

Бежали ходко, хотя и поглядывали по сторонам: не покажутся ли вдруг, откуда ни возьмись, вездесущие стражники? Мысли такие были у обоих побратимов (только у Тараса еще и Михримах из головы не выходила), поэтому и смотрели вокруг в четыре глаза.

И все же как ни осторожничали, как ни молили бога проскользнуть незамеченными, не получилось. Судьба вдруг повернулась тылом, сменив благожелательность на своенравность. Да кто бы и сомневался, что ей, стерве переменчивой, это в охотку!

Путь Орыся держала вплотную к ограде Звериного Притвора, мимо дворцового парка, собираясь миновать его по самому краешку, среди густых кустов и низких крон деревьев. И все бы, наверное, получилось, да кто же знал…

* * *

В парке как-то сразу стало многолюдно.

Бежавшая впереди Орыся, увидев вдруг чуть ли не перед собой Рустема-пашу со свитой, только и смогла, что вскрикнуть от неожиданности. То есть она еще постаралась остановиться на полушаге, но Пардино-Бей при этом продолжал нестись вперед (что ему эта незначительная помеха: подумаешь, люди стоят!), и поводок рывком натянулся так, что девушка не удержалась на ногах. Когда она упала, поводок выскользнул из рук и заструился по траве серебряной змейкой, как живой.

Падая, Орыся еще успела заметить рядом с пашой девичью фигуру – и поняла, что это сестра. О, Аллах! Что она тут делает?!

И что тут делает Рустем – сейчас, в столь неурочный час?! Конечно, он, предполагаемый и грядущий зять султана, вполне мог оказаться во дворце именно по случаю праздника, но…

А потом время остановилось, распавшись на отдельные куски-мгновения, и каждый из них вдруг зажил своей самостоятельной жизнью. Впрочем, смерти в них тоже хватало.

Ежи и Тарас все же были воинами. Были – и стали ими прямо сейчас, вмиг оборотясь из беглецов бойцами.

Охрана Рустема-паши состояла из четырех человек, и были то люди опытные, которые как-никак важного человека оберегают. Да только неспешная, вялотекущая и спокойная служба при Рустеме-паше тоже наложила свой отпечаток на его сопровождающих, и отпечаток неблагоприятный, ибо причина для такого была веская – от какого шайтана охранять казначея? Кто осмелится? Да еще здесь, в сердце сердец Блистательной Порты, во дворце посреди столицы? На чинной праздничной прогулке с его невестой, которая знаете, чья дочь?

Побратимы не выхватили кинжалы: против сабли их клинок жалок. Но Тарас, не останавливаясь, перебросил Ежи один из двух молотков – и первого охранника шляхтич, подскочив вплотную, свалил именно им. Не мешкая, тут же замахнулся на второго… Но тот успел отпрянуть, и удар лишь чиркнул по скуле, заставив охранника вскрикнуть от боли. Тарас тем временем достал третьего, тоже вскользь, и бросился на четвертого, ухитрившегося выхватить саблю. Но недостаточно быстро тот ее выхватил: стремительный удар по запястью – и телохранитель роняет оружие, со стоном зажав под мышкой сломанную руку. А выпавшая сабля оказалась в руке у казака – и сразу же прорезала ночь полосой смерти. Охранник повалился на землю без звука.

Тарас тоже увидел свою любимую, свою Михримах, но ничего не успел ей сказать. Потому что Михримах, что-то бессвязно лепеча, вдруг попятилась за спину толстого низенького вельможи в роскошном халате. Она ищет у него защиты, прячется? От… от него, Тараса?

– Михримах! – только и смог вымолвить казак, невольно опуская клинок.

В душе вдруг стало пусто и черно, выжжено, словно там отбушевал стремительный пожар, оставив после себя одни головешки и закопченное небо. Телесных сил, кажется, не осталось тоже: его будто под корень подрубили.

Мимо, подпрыгивая, тяжело проскакало небольшое белое пятно. Курносый белый песик, выскочив из упавшей корзинки, по дуге обежал место схватки, прижался к ногам Михримах и бесстрашно затявкал оттуда на весь окружающий мир.

Два уцелевших охранника, окровавленные, но уже с обнаженными саблями, заслонили вельможу собой. Тот, к его чести, тоже рванул из ножен саблю, коротенькую, себе под стать, и слишком пузато-выгнутую, чтобы быть серьезным оружием.

Тарас невидяще смотрел на всех них. Сердце его билось, но словно бы гнало по жилам не кровь, а пустоту. Как если бы в груди образовалась дыра, сквозь которую уходило все. В ту же пустоту. В слепое отчаяние.

И лишь громкие крики где-то там, в отдалении, заставили Тараса очнуться. Оказывается, вокруг много чего успело произойти за то время, как он потерял Михримах.

Пардино прыгнул вперед, зарычал, и телохранители, тесня спинами Рустема-пашу вместе с султанской дочерью, начали пятиться: не столько от рыси, сколько от двух вооруженных, потому что Ежи теперь стоял рядом с побратимом и тоже с саблей в руке.

– Уходим! – издали кричала им Орыся. – Живо!

– Она права! – Ежи дернул Тараса за рукав. – Бежим отсюда!

Сам-то он все понял сразу, лишь только увидел, как Михримах не к ним навстречу рванулась, а спряталась за того толстяка. И осмысливать ее поступки они будут потом (если останется на плечах, чем осмысливать), а сейчас надо жизнь спасать, уносить ноги.

Не до переживаний. Не время и не место.

Тем более со всех сторон сюда уже бегут. И не только евнухи.

Так хотелось исчезнуть тихо, незамеченными. Но вместо этого они, кажется, все-таки разворошили осиное гнездо…

* * *

Доку-ага спешил не на крики, не на пару раз вскипавший где-то в темноте парка тонкий перезвон стали, а напрямую. Он точно знал, куда надо.

Трижды или четырежды мимо него пробегали отряды дворцовой охраны: вот янычары, вот чауши, а вот снова янычары. Сплоченные, готовые к бою, к защите султана от возможных заговорщиков. Один раз такие отряды, столкнувшись в темноте, как раз друг друга заговорщиками и сочли. Оружейного звона от этого, понятное дело, не убавилось.

Многие тут были при полном оружии, иные даже с аркебузами-туфангами. И совсем никого не удивляло, что у Доку – гвизарма.

…В нужном месте он оказался лишь на несколько мгновений до того, когда было бы поздно. Двое каких-то парней, в одежде обычных горожан (тут, на дворцовой территории?), но чужого вида и с саблями наголо, пятясь, отступали к заброшенной куртине, а позади них была его девочка.

Он бы срезал обоих мгновенно, но сразу же понял: не захватили они его девочку, а наоборот, защищают. И рысь у ее ног тоже защищает свою хозяйку. А она, с кинжалом в руках, не очень-то хочет быть защищаемой. Сейчас прыгнет, как ее собственная рысь, и станет рядом с этими парнями – сражаться и умирать.

Поэтому срезал Доку тех, кто наседал на парней из темноты. Их всего-то пятеро было.

Внимательно посмотрел на чужаков, заставив их опустить сабли. На свою девочку, которая бросилась было к нему, захлебываясь какими-то объяснениями, глянул совсем коротко и раздраженно: мол, поскорее делай то, что делаешь, не мешай. Сказать ей хоть слово времени так и не нашлось.

Стал спиной к ним, оставив их всех между собой и полуразрушенной куртиной.

Что-то они там делали. Зачем-то лезли на нее, потом были звуки ударов железом по камню – частые, резкие, – а еще через минуту где-то позади с шумом обрушился тяжелый валун.

Потом его девочка отчаянным, звенящим от слез детским голоском воззвала откуда-то сзади и сверху: «Доку! Ты догонишь нас, Доку?!» – а один из тех парней растерянно-непонятно сказал ей что-то утешающее.

Доку-ага улыбнулся. Ему было не до того, чтобы оборачиваться. Из темноты набегали и набегали, их приходилось держать на расстоянии.

Алебарда германских франков – скорее копье, чем топор, и скорее крюк, чем копье. Она здесь тоже прижилась, но меньше, чем италийская разновидность алебарды, гвизарма. Которая сейчас у него в руках. И которая по балансу, весу, боевым возможностям своим едва ли не нагината.

С чем начал он, самурай Нугами-сан, свой боевой путь, с тем и завершает. А никакого Доку-аги сейчас вообще нет.

Половина из тех, кто набегает, – его ученики, исполняющие свой долг. У него тоже свой долг, но он все же старается их не убивать, по возможности и не ранить серьезно. Вполне достаточно на расстоянии держать. Гвизарма для этого – лучшее оружие. Воистину все достоинства нагинаты у нее…

* * *

Туфангчи тоже был учеником Доку-аги. Он раздул фитиль, взвел замок туфанга и прицелился из-за двойного ряда спин. До учителя отсюда было шагов пятнадцать.

Туфангчи поморщился. Распихал тех, кто стоял перед ним, и выдвинулся в первый ряд. Потом еще сделал пару шагов вперед.

Он отлично помнил, как Доку-ага показывал, что алебардщик или мастер сабельного боя может сделать со стрелком, пусть тоже мастером, если атакует его враскачку, «шагом-зигзагом». Да еще и на такой скорости, как умел только учитель, хотя ему, наверное, лет пятьдесят уже сровнялось.

На десяти шагах у холодного оружия преимущество. На двенадцати – все же у огнестрельного. Небольшое.

Между ними сейчас как раз было около дюжины шагов.

В свете факелов было видно, как учитель улыбнулся. Взял гвизарму наперевес – но не бросился вперед.

* * *

Плюнуло огнем, загрохотало – и мягкой скользящей поступью двинулась к Нугами дева Смерть. Какое там мужское воплощение, кто только и придумал такую глупость…

А когда она наклонилась к самураю вплотную, он увидел, что лицо у нее – его девочки.

И родинка на виске.

И слезы из глаз текут…

5. Последнее время

В коробе ворочалось и глухо рычало, но все же иначе никак: бежать через город, пусть даже изо всех сил празднующий, с огромной рысью на поводке – это уж слишком. Хорошо еще, что тот заплечный короб так и остался в греческом лазе.

Тарас, несший его сейчас на своих плечах, ни на что не обращал внимания, весь погружен в себя был. Все стояла перед глазами картина, как пряталась его Михримах за спины врагов. От него пряталась!

Он до сих пор не мог поверить в ее предательство, ему казалось, что это какой-то дурной сон, не наяву все это, вот чары развеются и все будет по-прежнему. Но что-то подсказывало (наверное, разум, не сердце), что по-прежнему уже никогда не будет, никогда уже не обнять, не приласкать его милую. Не его она. Да и никогда, пожалуй, не была его. Хотелось этого желать, хотелось так думать, вот и придумалось, да только в жизни все наоборот вышло.

Черно и сумрачно было у Тараса на душе, и такое же черное и нехорошее клокотало у самого горла, еще чуть-чуть – и захлебнется звериным криком…

А вокруг то́лпы народа, радостные лица и веселье. Раз в году такой праздник, и надо отгулять его как следует, чтобы потом было что вспомнить, о чем рассказать, а может, и зачатым в эту ночь сыном похвастаться. Правда, ближе к набережной стало полегче идти, людей тут оказалось значительно меньше и ни толчеи, ни суеты людской, ни зазывал, ни фейерверков, ни гомона, ни выкриков, ни смеха уже не было. И воздух посвежее, и запахи другие – соленые, острые.

Еще бы настроение под стать празднику, но все трое были хмуры и неразговорчивы, со стороны сразу видно – этим почему-то не до веселья, спешат куда-то, чуть ли не бегут, спотыкаясь. И понятно, что их приметили, как примечают чужих, оказавшихся вдруг рядом. Да не просто чужих, а еще и каких-то необычных, подозрительных.

Вроде двое вооруженных слуг при молодом господине, а все вместе – странная, необычная компания. Глаз на такое среди истанбульцев наметанный, тем более порт-то рядом, а дальше – море с его свободой и ширью, ищи – не найдешь, если ты беглец и если тебе есть что скрывать.

Орыся поминутно оглядывалась, все надеясь на чудо: а вдруг Доку-ага вот сейчас, прямо сейчас их нагонит и пойдет рядом как ни в чем не бывало, такой родной, такой особенный человек. Ее человек, ее Нугами-сан, она только недавно это поняла с ослепительной ясностью. Поняла, когда потеряла. И слезы застилали глаза, и тоже хотелось кричать. И от поступка сестры тоже хотелось выть раненым зверем. Почему, ну почему она такое сделала со всеми ними? Ведь из-за нее, если подумать, и погиб Доку. Лишь бы только он умер сразу. Лишь бы не мучился. Он умеет, он сможет не дасться живым…

Все же она опять оглянулась. И замерла. И вскрикнула.

Ежи, едва Орыся застыла на месте и уставилась назад, не удержав возгласа страха, сразу все понял. Как ни спешили они, как ни старались действовать быстро и незаметно хотя бы уже здесь, за пределами дворца, не получилось у них уйти от погони. Стало быть, от судьбы не уйдешь. Шестеро за ними бегут, с загодя выхваченными ятаганами, и сразу видно – именно за ними, а не по своим каким-то делам. Первый что-то кричит и показывает на них пальцем. И шагов сто всего до них, считай рядом. Не скрыться.

Рубка предстоит. Не на жизнь, а на смерть. А море вот оно, уже за спиной, уже шумит, и байда там же, ждет. Что ж, для кого-то это будет точно последний бой…

Тарас вдруг подошел, поставил короб, раскрыл. Пардино-Бей, выскочив из него, сразу бросился к хозяйке, а Тарас проговорил, наклонившись к побратиму, – тихо, чтоб не услышала Орыся:

– Я их задержу, мне уже все равно свет не мил. Хочу лишь отомстить! Понимаешь меня, друже?

Ежи посмотрел на побратима и молча обнял. Иногда слова бывают не нужны, иногда они просто лишними бывают. Тогда поступки говорят сами за себя. И этим поступкам веришь куда больше, чем словам.

– Прощай, брат мой нареченный. Видно, судьба у нас такая… Орыся, идем!

– Прощай, друже. А может, и свидимся еще. Не такие уж османы и хорошие вояки, разве что числом берут…

Это была, конечно, похвальба. Но Тарасу теперь можно. Вообще все можно ему.

Он обнажил саблю, развернулся навстречу подбегающим стражникам, принял оборонительную стойку – и вдруг сам бросился навстречу каким-то длинным, размашистым прыжком. С ходу срубив не ожидавшего такого рывка первого из шестерки, того, что кричал и указывал на них.

И зазвенело, и закричали сразу несколько глоток, и началась сеча.

Ежи с Орысей бежали вниз, к набережной, Пардино впереди, рыча и взрыкивая. Ежи, конечно, оглядывался, готовый в любой момент принять бой, если Тарас погибнет, если опять догонят. И видел, что преследователи хитрее оказались, чем полагал побратим: двое продолжали наседать на Тараса (а у того уже вся рубаха в крови), а трое рванули вслед за ними, и уже нагоняли, и уже были близко.

Тогда Ежи остановился. И ненависть к врагу, то чувство, что в бою как раз самое нужное, охватила его как нельзя вовремя, укрепила руку, завладела сердцем. Ну, подходите, сейчас посмотрим, какие из вас воины…

– Орыся, уходи! – только и успел крикнуть в сторону девушки, когда эти подбежали и, умело расступившись, с трех сторон замахнулись ятаганами.

«Эх, – как говорил пан Студзинский, наставлявший Ежи в мастерстве владения клинком, – венгерец бьет наотмашь, московит – сверху вниз, турчин – к себе, а мы, поляки, «на крыж» машем саблями своими». Славное и грозное это искусство, sztuka krzyzowa, но против двоих умелых надо махаться обоеручно, парными саблями, а сейчас в руке одна, да непривычного баланса, да и мышцы после многих месяцев тюремной неподвижности на скудном хлебове уже не те.

Против троих же и в лучшие-то дни не светила удача. Теперь ведь на неожиданность их не поймать.

Но Орыся уйти успеет. Его Орыся. А больше ничего и не надобно.

Пригнулся, отбил и ударил в ответ, достал одного, попал ему куда-то в бок острием. Но второй зацепил в ответ, левое плечо ожгло, будто плетью. Было больно, но зубы сжаты, даже не вскрикнул. Опять отбил, и опять. И снова зацепили, тот, второй, смертельно раненный, а достал все же, падая, острием в ногу. Со вторым они, не оберегаясь, ударили друг друга встречно, а на третьего Ежи не хватало никак.

Перед глазами ослепительно вспыхнуло, потом потемнело. Тут все бы и закончилось, если бы не Пардино-Бей, краповой молнией метнувшийся навстречу занесенному над головой ятагану и сваливший янычара наземь. Клинок, звякнув, откатился куда-то в сторону, его подобрала непонятно откуда взявшаяся Орыся (он же сказал ей уходить!), в левой руке у нее сверкал под лунным светом бебут. Тут вдруг жалобно заскулил Пардино, и чей-то предсмертный хрип следом. Человеческий хрип.

Тяжело дыша, согнув раненую ногу, Ежи огляделся, с трудом различая окружающее, – перед глазами туман какой-то, почти мгла. Но нужное увидел: все враги мертвы, причем последнего прикончил Бей, вырвав тому горло, – кровь так и хлещет. Однако и сам, видно, ранен. Орыся на коленях рядом, но смотрит на него, на Ежи, с такой болью в глазах… Он улыбнулся ей ободряюще и попытался встать. В ноге гудело и жгло, словно кто-то невидимый разжигал там угли, плечо и кисть левой руки тоже горели, но там было терпимо, ноге досталось куда больше. Да, боец сейчас из него никакой.

Оперся о саблю как о костыль и посмотрел туда, где только что бился с врагами Тарас, моля Богородицу, чтобы тот уцелел, чтобы жив остался.

Однако заступница рассудила иначе. Тарас сразил обоих, но и сам лежал так, как лежат мертвые навсегда: видно, с последним из врагов они рубанули друг друга так же, как давеча у Ежи было – не оберегаясь. Только Ежи повезло, а Тарас теперь навеки останется лежать на чужой земле, под чужим небом.

– Брат… – только и прошептал Ежи обескровленными губами.

Дальнейшее ему запомнилось, должно быть, неправильно. Такого просто не могло быть. Орыся вдруг стиснула его левую руку – большой палец лишился последнего сустава, туда и пришелся встречный удар второго янычара, ну да ерунда, левая ведь рука, не правая, – и прошептала: «Хызр! Все же – мой Хызр! Ты!..»

А потом был, как ему показалось, очень длинный, очень долгий, почти бесконечный переход до байды, когда Орыся, задыхаясь, тащила раненого и скулящего Бея да еще умудрялась и Ежи поддерживать, подставляя тому свое плечо. И шептала беспрерывно, подбадривая и их, и себя:

– Все будет хорошо, мы обязательно дойдем, обязательно, там нас ждут, там наши друзья. Только потерпите, мои милые, мои любимые… Только дотерпите…

И он уже толком не помнил, как его подхватили чьи-то крепкие жилистые руки, как уложили на палубу, пахнущую морем и солеными брызгами, как рядом осторожно пристроили тихо хныкающего Пардино-Бея. И не слышал, как кто-то спросил Орысю:

– Куда прикажешь, госпожа? Мы в твоей воле…

И не слышал, как Орыся, ни на миг не запнувшись, твердо ответила:

– Домой… Теперь наконец-то – домой…

Примечания

1

Ифрит – сверхъестественное существо в арабской и мусульманской культуре. Часто упоминаются в «Тысяче и одной ночи». Проклятые Аллахом, служат Иблису (сатане). Входят в класс джиннов ада, известны своей силой и хитростью. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Семивиры – классические евнухи. Им удалялись только яички.

3

Так называемый «стамбульский локоть» составляет 68,6 см. (Примеч. автора.)

4

От магриб (араб. «там, где закат») – название, данное средневековыми арабскими географами и историками странам, расположенным к западу от Египта. Cохранилось в арабском языке и поныне. В восточных преданиях за обитателями Магриба традиционно закрепляется роль «чужаков», колдунов, иногда злодеев.

5

Аматэрасу – верховное божество в японской мифологии, олицетворение Солнца.

6

Даймё (букв. «большое имя») – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. Если считать, что класс самураев был элитой японского общества X–XIX веков, то даймё – это элита среди самураев. Титул даймё примерно соответствует князю.

7

Ронин – деклассированный самурай, потерявший покровительство своего сюзерена.

8

От слова «гвизарма» – средиземноморская (прежде всего итальянская) разновидность алебарды, пользовавшаяся большой популярностью и в Оттоманской Порте. Гвизарма была одним из основных видов вооружения дворцовой стражи.

9

Для турецкой техники стрельбы из лука характерно использование колец для большого пальца (из-за чего она действительно столь отличается от японской школы, что бывшему самураю мудрено переучиться). Широкое кольцо на сгибе большого пальца правой руки помогает натягивать тугую тетиву – но это как раз особенность боевой стрельбы «без гушангира». Сам же гушангир – комплекс из соединенных вместе кольца на вторую фалангу большого пальца левой руки и желоба для стрел, который работает как уменьшенное подобие арбалетного ложа и позволяет использовать более короткие и легкие стрелы. Обычно использовался не в бою, а во время тренировок или состязаний на максимальную дальность выстрела. (Примеч. автора.)

10

Фарсанг – принятая в Османской империи арабо-персидская мера расстояния, несколько менявшаяся в разное время, но обычно составлявшая чуть свыше 5 км. В переносном смысле может употребляться как синоним «большой дистанции». (Примеч. автора.)

11

Стамбульская килла – мера веса, равная примерно 22 кг. (Примеч. автора.)

12

Так в Оттоманской Порте называлась империя Мин: «основная» территория Китая в 1368–1644 гг. (Примеч. автора.)

13

Йезидизм – синкретическая восточная религия, возникшая на стыке древних доисламских культов и нетрадиционных, с оттенком ереси, мусульманских и христианских учений раннего средневековья. По представлениям йезидов, правителем этого мира является глава падших ангелов Мелек-Тавус, «ангел-павлин». Окружающие народы считают йезидов дьяволопоклонниками. Это не так (в йезидской концепции «ангел-павлин» имеет довольно мало общего с дьяволом), но для турок XVI в. любое сравнение с йезидами имело, конечно, весьма нелестный смысл. (Примеч. автора.)

14

Этот исторический персонаж, прославленный созданием совершенно невероятной по своей подробности и загадочности подборки навигационных карт, на западе более известен под именем «Пири Рейс». Однако «рейсом» (точнее – «раисом», адмиралом турецкого флота) он стал уже в старости, почти через два десятилетия после описываемых событий, свои же знаменитые карты составил много ранее. На самой таинственной из них (она обычно так и называется – «карта Пири Рейса») со многими подробностями изображено побережье Америки и, как иногда считается, даже Антарктиды включительно. Но современные исследования позволяют предположить, что на самом деле, видимо, часть американского побережья «сдвоена» и пристроена к материку с юга, т. е. наиболее фантастические объяснения можно исключить. (Примеч. автора.)

15

Гуруш в Османской империи – одна из наиболее крупных монет (либо соответствующая ей мера стоимости, неодинаковая в разное время). В описываемый период гурушем называлась золотая монета весом 6,5 г. (Примеч. автора.)

16

Первая из обязательных для мусульман молитв, «Фаджр», начинается с первых проблесков рассвета и длится до полного восхода солнца, а после этого не следует молиться вплоть до того момента, как солнце поднимется на высоту копья. Четвертая молитва, «Магриб», читается с появлением первой звезды. Т. е. фактически этот временной промежуток означает «с утра до темноты». (Примеч. автора.)

17

Турецкие названия соответственно Средиземного и Красного моря. (Примеч. автора.)

Content

Эмине Хелваджи
Дочь Роксоланы

Время прокаженного. Пролог

I. Пардовый крап

1. Кисмет

2. Двойное зеркало

3. Сандаловый разговор

II. Время прокаженного

1. Под знаком луны

2. Осколки трех зеркал

3. Четверо у четверной бойницы

4. Рука хасеки

5. Звериный Притвор

III. Пардовый крап

1. Всех рассудят время и Аллах

2. Базар-майдан

3. Пятно на стене

IV. Время прокаженного

1. В чем лгут поэты

2. Если рыба захочет, вода уступит

3. Что можно и чего нельзя

4. Визит госпожи

5. Слово о двух обителях

6. Греческий лаз

V. Пардовый крап

1. То, что есть на виске

2. То, чего нет на виске

3. Те, кто помогает

VI. Время прокаженного

1. Время денег

2. Время покупок

3. Время падишаха

VII. Пардовый крап

1. Ложный ход

2. Повелители балконов

3. Клад на двоих

VIII. Время прокаженного

1. Слезы моря и остров Зебергед

2. По двое у двух бойниц

3. Сталь и камень

4. У подножия Смерти

IX. Пардовый крап

1. Искусство быть мостом

2. Запретное деяние

3. Как не узнать Азраила

X. Крапленое время

1. Молоток и крест

2. След и звук

3. Время тайных ходов

4. Время выбора

5. Последнее время

Примечания