Сара Груэн

Время перемен

Как всегда, посвящается Бобу

Господь поймал пригоршню южного ветра, согрел своим дыханием и сотворил лошадь.

Бедуинская легенда.

Sara Gruen

Flying Changes

Copyright © 2005 by Sara Gruen. This edition is published by arrangement with Emma Sweeney Agency LLC and The Van Lear Agency LLC

© Папилина Л., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Вздрогнув, как от удара, просыпаюсь и краткий миг все еще скачу верхом на Гарри. Гарри – моя эфемерная половинка, мой призрачный мальчик. Но в следующее мгновение веки вздрагивают и взгляд упирается в потолок. Я понимаю, что нахожусь не на спине Гарри, а лежу, свернувшись клубочком, под пуховым стеганым одеялом в холодной спальне в квартире, что расположена над конюшней, принадлежащей матери. Закрываю глаза и боюсь пошевелиться в надежде удержать видение и в этот раз все-таки уговорить Гарри не исчезать. Тщетно. Поводья, словно снег, тают в руках, и Гарри уносится галопом вдаль, неуловимый, как порыв ветра. Я замираю, прислушиваясь к затихающему в вечности стуку копыт.

Клянусь Всевышним, я отчетливо его слышу.

В последнее время Гарри с завидной регулярностью приходит ко мне во сне. Удивительно, ведь очень долго он избегал встречи. Многие годы после его гибели я умирала от тоски и ночью, крепко смежив веки, словно кадры кинопленки, прокручивала в памяти образы Гарри. Вот он с гордо поднятой головой и раздувающимися ноздрями скачет кентером по лугу, потом, прядая ушами, настороженно вдыхает принесенные ветром запахи. Гарри выбрасывает вперед изумительной красоты ноги, как это делают американские верховые лошади… А я все ждала и надеялась пообщаться с Гарри хотя бы во сне.

Бесполезно. Несмотря на страстные мольбы и попытки удержать ускользающий образ, наступал критический момент, когда от меня уже ничего не зависело, и Гарри, или то, что от него осталось, в очередной раз исчезал в ином неведомом мире, куда мне не было доступа. Пару раз Гарри все-таки приснился, хотя я и не ждала, но сон превратился в кошмар с неизменно повторяющейся сценой его гибели, когда много лет назад он разбился до смерти, пытаясь преодолеть препятствие.

Кошмары остались в прошлом, и теперь Гарри является ко мне совсем как живой, целый и невредимый. Только мне уже не восемнадцать, а тридцать девять. Иногда мы с ним скачем легким галопом по полю с колышущейся травой, а порой я стою рядом, и Гарри дышит мне в руку, приветствуя тихим ржаньем. Случается, мы даже преодолеваем одно за другим препятствия, и ничто не нарушает четкого ритма.

Минуло более двадцати лет, а образ Гарри ничуть не потускнел и занимает в моих снах такое же место, как некогда в жизни.

Наверное, психолог скажет, что Гарри все эти годы был рядом, но только сейчас я позволяю ему навещать меня во сне. Что я наконец достигла состояния, когда могу думать о нем без разрывающей сердце боли. Да, пожалуй, психолог сделал бы именно такой вывод. Однако утверждать не могу, потому что визит к психологу в мои планы не входит.

Правда, Мутти и Дэн настоятельно рекомендуют обратиться к нему за консультацией. Не возьму в толк, что натолкнуло дорогих мне людей на эту мысль, но оба раза их предложение вызывало в душе бурю возмущения, горькую обиду и злость. Я сразу же начинала мысленно проигрывать в памяти свои недавние поступки и слова, пытаясь найти объяснение, почему окружающие считают меня чудачкой с большой дуринкой. Однако позже, уединившись в спальне, где не было нужды обороняться от поползновений Мутти и Дэна, я вдруг обнаружила, что идея с посещением психолога меня явно заинтриговала. Разумеется, не настолько, чтобы рассматривать ее всерьез, и все же эта мысль прочно засела в голове. И тут я задумалась, какое мнение сложилось бы у психолога о моей персоне, рискни я к нему обратиться. Не самое полезное занятие для человека, склонного к копанию в себе и детальному анализу происходящего. Только остановить этот процесс не в моих силах. Нельзя отделаться от идеи фикс и извлечь ее из сознания, словно застрявший осколок.

Поселившийся в душе псевдопсихолог нашел объяснение регулярным появлениям Гарри в моих снах: мне удалось найти его брата, и это способствовало заживлению старой раны. Однако вторая половинка души свято верит, что Гарри непонятным образом нашел-таки способ ко мне вернуться, дает свое благословение и ликует по поводу того, что его братец по кличке Восторг жив, здоров и живет безбедно в конюшне, что находится внизу.

Я со вздохом обнимаю подушку, а сердце переполняет нежность, как в мечтах о возлюбленном. Это чувство останется со мной на весь день, и я благодарна за такой бесценный дар.

Ежась от холода, торопливо натягиваю джинсы, свитер и стеганый жилет. С вечера окно осталось приоткрытым, и сейчас изо рта вырываются облачка пара. У двери на мгновение задерживаюсь и возвращаюсь к туалетному столику, чтобы пригладить щеткой всклокоченные после сна волосы. Потом приведу себя в приличный вид. Женщине, которой вот-вот стукнет сорок, нельзя, сорвавшись с кровати, нестись на улицу, не глянув в зеркало. Даже если точно знаешь, что никого не встретишь. Особенно когда имеешь шестнадцатилетнюю дочь, как моя Ева. Неухоженный вид матери повергает ее в уныние, и девочка утверждает, что в определенные моменты я похожа на кикимору болотную.

Только позавчера я вычистила щетку, но в ней опять полно волос. С треском выдираю спутанные клочья, словно открывается застежка на липучке. Придирчиво изучаю соотношение белокурых и седых волос. Слава богу, белокурых значительно больше! И все же подношу несколько волосков к свету, чтобы окончательно убедиться, что не ошиблась. Потом, наклонившись к зеркалу, тщательно рассматриваю лицо и волосы, оценивая общее впечатление.

В следующее мгновение я уже торопливо спускаюсь по лестнице, стуча сапогами по деревянным ступенькам. В конюшне еще холоднее, чем в квартире. Помещение обогревается, но не до температуры, предназначенной для дома, потому что лошади выходят на улицу без попон, и мы не хотим испортить им зимнюю шерсть. Я растираю руки, пытаясь согреться, и проскальзываю в комнату для отдыха, которая отапливается отдельно. Устанавливаю терморегулятор на семьдесят четыре градуса и завариваю кофе.

А теперь наступает очередь утреннего тонизирующего средства.

Три-четыре раза в неделю, свежая и бодрая после снов, в которых меня навещает Гарри, я езжу верхом на его брате Восторге. На других лошадях езжу днем, обычно во время уроков, так как считаю, что лучше один раз показать ученикам, что именно следует сделать, чем десять раз рассказать. Восторг в это время находится в деннике. С ним я общаюсь наедине, так как это нечто очень личное, не предназначенное для посторонних глаз.

И вовсе не я делаю из этого историю, как утверждает Мутти. Переполох поднимают совсем другие люди, и в результате я утрачиваю способность вести себя как нормальный человек. Понимаю, что попала в порочный круг, а как вырваться, не соображу. Разве могу я ездить верхом на Восторге, точно зная, что окружающие изо всех сил стараются выискать у меня признаки маниакальной одержимости? Что они анализируют каждый взгляд, каждое движение? Учитывая прошлогодний случай, их нельзя судить слишком строго, но как бы там ни было, ездить на Восторге в присутствии посторонних зрителей я не могу.

Исключением являются рабочие на конюшне. При их появлении я не тороплюсь спешиться и поскорее отвести Восторга в денник. А все потому, что у этих людей хватает деликатности и такта не заострять внимание на моей персоне и уважать личное пространство другого человека. Рабочие не делают вид, что меня не замечают, а просто, поприветствовав кивком, отправляются по своим делам и оставляют наедине с лошадью. В знак благодарности я всегда слежу, чтобы по утрам к их приезду в комнате для отдыха было тепло и на плите поджидал кофейник с горячим кофе.

Моя лошадь. Эти слова звучат так сладко, что на глаза сразу же наворачиваются слезы. Вопреки всеобщему мнению, я точно знаю, о какой лошади идет речь. Возможно, Восторг и является двойником своего неповторимого именитого брата, но нрав у него совсем другой. Не устаю удивляться, какие они разные под седлом, а вернее, непосредственно подо мной, так как я всегда езжу без седла и без потника.

Если спросите, почему, отвечу, что просто ленюсь седлать коня. Но причина кроется в другом и не имеет ничего общего с вырабатыванием красивой посадки. Хотя как инструктор я заставляю учеников регулярно тренироваться в езде на неоседланной лошади. На самом деле все объясняется очень просто: не хочу, чтобы между мной и лошадью находились посторонние предметы.

Колени и лодыжки плотно прижаты к теплому мускулистому телу, руки, держащие поводья, чувствуют малейшее движение головы, и я угадываю все мысли Восторга. И чувствую себя очень умной. Да только Восторг умудряется прочесть мои мысли еще до того, как я успею подумать. Едва возникнет желание проехаться кентером, и Восторг уже выгибает дугой шею, подбирает задние ноги и, наклонившись вперед, скачет неторопливым плавным аллюром, предназначенным для арены, где проводятся соревнования по выездке. Этот аллюр выдает олимпийское прошлое лошади.

Я скачу на Восторге, вверяя ему себя всю без остатка. Верхом на этой лошади я становлюсь другим человеком. Откуда ни возьмись появляется уверенность и профессионализм, все движения выполняются автоматически и в полной гармонии с великолепным животным, на спине которого я сижу. Спешившись, ощущаю переполняющую тело энергию, будто заново родилась. А теперь скажите, разве можно допустить, чтобы за этим священнодействием наблюдали чужие любопытные глаза? Все равно что заниматься любовью при свидетелях.

И вот сейчас я направляюсь к деннику, где уже ждет Восторг, а сердце в предвкушении встречи готово выпрыгнуть из груди.

Заворачиваю за угол и в замешательстве замираю при виде распахнутой двери. Не может быть! Вчера вечером я сама проверила всех лошадей. Осознав, что мне не померещилось и дверь в денник Восторга действительно открыта, срываюсь с места, но в следующее мгновение резко торможу и останавливаюсь как вкопанная.

Лучи восходящего солнца пробиваются через прутья решетки на окне, и столбы пыли клубятся в их холодном свете, словно сперматозоиды в чашке Петри. Но в деннике никого нет. Пусто.

Теряясь в догадках, верчу головой в разные стороны. Ворота, ведущие на улицу, закрыты, а значит, если дверь в деннике не закрыли на задвижку и Восторг непонятным образом умудрился выбраться наружу, он сейчас находится в конюшне. Только бы не добрался до бункера с кормом. Неуемное воображение уже рисует распухшие воспаленные копыта и корчащееся в коликах тело лошади.

Я лечу к помещению, где находятся бункеры для подачи корма, но дверь туда заперта.

Ладно, причин для паники нет. Восторг вырвался на свободу, но, разумеется, не раздулся от обжорства и не повредил ноги.

В растерянности пробегаю по всем проходам и, не обнаружив лошади, устремляюсь на манеж. Восторга там тоже нет. Прерывистое дыхание учащается, выдавая растущую панику. Я несусь стремглав по коридору, где хранится снаряжение. Не могу поверить, что Ева без разрешения вывела Восторга на улицу, но других вариантов не остается.

Шлем, принадлежащий дочери, висит на крючке рядом с седлом. Вскрикнув от ужаса, прикрываю ладонью рот.

Восторга похитили! А что прикажете думать? Если ворота на улицу закрыты? Вот только…

Бегу к воротам, прислушиваясь на ходу к тихим, напоминающим икание звукам. Похоже, они вырываются у меня изо рта, хотя я ничего не чувствую. Однако другого источника шума поблизости нет.

На улице гаснет последняя теплившаяся в душе искорка надежды. Разумеется, рабочие не могли подъехать незаметно. И с какой стати им выводить из денника одного Восторга, а потом запирать ворота, оставив лошадь на улице?

В ужасе застываю на месте.

Надо сбросить оцепенение и срочно вызвать полицию. Только телефона нет под рукой. Я бегу к дому, где можно, по крайней мере, рассчитывать на поддержку Мутти.

Пыхтя, напрягаю почти сорокалетние ноги и взбираюсь на пригорок. На полдороге, среди мертвой тишины, откуда-то слева раздается стук копыт, отдающийся громовыми ударами в голове. Я останавливаюсь и поворачиваюсь на звук, вглядываясь в два поля, где порядочной лошади просто нечего делать. Оба поля мы оставляем на осень под покос, чтобы сэкономить на покупке сена. Дает о себе знать скупость Мутти, над которой я потешалась, но недолго, когда намеревалась взять бразды правления конюшней в свои руки.

Сейчас, в конце марта, порыжевшая стерня скорее похожа на солому, превратившуюся в слегка тронутую морозом, придавленную снегом, плоскую узорчатую ткань. Правда, сам снег уже сошел, но земля еще остается промерзшей. Гулкие удары копыт отбивают четырехтактный ритм галопа и становятся все громче благодаря слегка вогнутой поверхности поля. Они раздаются со всех сторон, но источника не видно. Я вообще не могу ни черта разглядеть, так как рваные клочья тумана и спустившиеся на отдых низкие облака скрывают поле.

Затаив дыхание, всматриваюсь и изо всех сил стараюсь не моргать. В конце концов, знакомый звук рано или поздно должен материализоваться в лошадь. Бац! Из густого облака выплывает кентавр! Вернее, моя дочь верхом на моей лошади, без седла и без шлема! От природы белокурые, но в данный момент иссиня-черные волосы Евы развеваются за спиной. Округлив плечи, она погоняет Восторга и несется галопом во весь опор, будто следом гонится орда диких кочевников. Похоже, она не замечает только что побеленного деревянного забора, которым огорожено наше пастбище, и скачет прямо на него.

Душа уходит в пятки, и сердце останавливается. Не могу ни дышать, ни кричать.

«Ева, опомнись и посмотри на забор», – мысленно умоляю я. Ради всех святых, пусть она увидит проклятый забор! Ну же, Ева!

В следующее мгновение меня осеняет: Ева прекрасно видит забор, смотрит прямо на него, так же как и Восторг. Моя дочь намерена с галопа преодолеть преграду на неоседланной семнадцатилетней лошади, у которой всего один глаз.

Словно в замедленной съемке, предвещающей катастрофу, перебираю в уме всевозможные варианты. Восторг выбросит передние ноги, выпрямит колени и с грохотом врежется грудью в деревянное заграждение, которое затрещит по всем швам. Удар будет страшным, и Ева, перелетев через голову лошади и через забор, рухнет на землю. Тело покорежит, как алюминиевую консервную банку, и даже если дочь выживет, все равно получит ужасные травмы головы и позвоночника. Расколотые доски не выдержат тяжести лошади, и Восторг их проломит, а острые щепки вонзятся в грудь, подобно бандерильям, поразившим несчастного быка. А потом огромная туша в пятьсот килограммов рухнет на хрупкую Еву и раздавит в лепешку грудную клетку, легкие и все остальное.

Или же Восторг попытается преодолеть препятствие высотой в четыре фута, и тогда дочь все равно вылетит из седла. Отдать должное Еве, посадка у нее потрясающая, только она уже не имеет значения, если несешься карьером на неоседланной лошади, а впереди изгородь высотой в четыре фута. Здесь очень важно, куда она упадет. Если Еву выбьет из седла в момент, когда ноги лошади оторвутся от земли, она отлетит в сторону и Восторг ее не придавит. Такой исход самый благоприятный. Разумеется, без травм не обойтись, но речь пойдет о переломе ноги, руки или ключицы, и, по крайней мере, дочь не свернет себе шею.

Тем временем Восторг со всадницей на спине, не замедляя хода, несется к забору, а у меня в голове мелькает очередная жуткая мысль. Допустим, они преодолеют препятствие, но не сумеют удачно приземлиться. Восторг, коснувшись передними ногами промерзшей почвы, не сможет найти опору и поскользнется. Раздастся треск переломанных костей, и у Евы не останется надежды на жизнь. Она перелетит через плечо лошади со скоростью тридцать миль в час и ударится головой о землю. Именно так произошло со мной и Гарри на последних соревнованиях.

В отчаянии от собственного бессилия я прижимаю руки к щекам.

Восторг вскидывает голову, а потом опускает ее на грудь. Ноздри лошади раздуваются, уши настороженно подняты.

Я напрягаю все силы, пытаясь передать ему свою мысль: «Не надо, Восторг! Понимаю, дружок, она приказывает, но ты не слушай, остановись!»

Бесполезно! Ева работает руками, как вышедший на финишную прямую жокей. Сильные молодые ноги обхватывают грудную клетку лошади. До забора остается около двадцати футов, я издаю тихий стон, не зная, как лучше поступить: то ли отвернуться и зажмурить глаза, то ли набраться сил и досмотреть жуткое зрелище до конца. В этот момент Ева неожиданно поворачивает голову и видит меня. Она отклоняется назад, резким рывком отводит Восторга влево, а затем, вскинув вверх руку, издает победный клич. Повинуясь воле наездницы, Восторг переходит на кентер, а потом на рысь. Ева покачивается в такт движениям неоседланной лошади, и я невольно любуюсь ее выправкой, а сердце все никак не может успокоиться и рвется вон из груди.

– Привет, ма. – Ева останавливает лошадь прямо передо мной. – Что стряслось? – Ноздри Восторга трепещут, грудная клетка раздувается, как кузнечные мехи, а бока покрыты клочьями пены.

Я не отрываясь смотрю на дочь, бессильно хватая ртом воздух. Усилием воли стараюсь устоять на ватных ногах и сохранить вертикальное положение.

– Тебе плохо? – Ева наклоняется, всматриваясь в мое лицо. – Отвратительно выглядишь. Похоже, даже причесаться не удосужилась.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем ко мне возвращается дар речи.

– Ева, ты что вытворяешь?

– Ха, езжу верхом! Разве не видно?

От пережитого потрясения слова застревают в горле.

– Слезай с лошади, – выдавливаю я наконец.

– Что?

– Немедленно слезай!

За долю секунды лицо дочери меняется и вместо настороженного удивления выражает глухую враждебность. Брови презрительно приподняты, губы плотно сжаты. Ева перебрасывает правую ногу через спину лошади и соскакивает вниз. Во время этих действий она умышленно не смотрит в мою сторону.

Я закрываю глаза и стараюсь успокоиться, а когда набираюсь мужества взглянуть на дочь, вижу, что поводья переброшены через голову Восторга, и Ева сосредоточенно разглаживает его челку.

– Не понимаю, чего ты бесишься? – небрежно бросает она.

– Ты ездила верхом без шлема, на неоседланной лошади! – взрываюсь я. – Неслась во весь опор к забору по промерзшей земле! Забыла, что у Восторга всего один глаз?

– И что из этого следует? – с невозмутимым видом вопрошает Ева и, прищелкнув языком, направляется к воротам. Восторг, тяжело дыша, идет рядом.

– То есть как это что?! – не верю я собственным ушам.

Я нахожусь с противоположной стороны и стараюсь идти в ногу с дочерью и Восторгом. Нервно заглядываю между досок, придирчиво изучая ноги Восторга. Следов хромоты не видно. Слава богу, и Ева и лошадь целы и невредимы, но голова по-прежнему идет кругом и дышится тяжело. В организме бушует адреналин…

– Не возьму в толк, с чего ты так разошлась, – недоумевает Ева, останавливаясь возле ворот. – Я все время езжу без седла. Наверное, надо было надеть шлем, но ведь я не собиралась прыгать через барьеры.

– Нет, собиралась. Не ври.

Ловкими пальцами дочь открывает ворота и толкает створку ко мне. Я ловлю ее и придерживаю, дожидаясь, пока Ева заведет лошадь внутрь, а потом закрываю. Некоторое время вожусь с цепочкой, а Ева уже направляется к конюшне.

– Ева, будь добра, подожди!

Однако дочь, будто обращаются вовсе не к ней, идет дальше, даже ни разу не оглянувшись.

Ненавижу, когда она ведет себя подобным образом. Человек, плетущийся сзади, не может стать хозяином положения, и Еве это отлично известно. Так что действует она продуманно. Я роняю цепочку, с которой закоченевшие пальцы все равно не в состоянии справиться, и бегу трусцой вслед за Евой. За спиной скрипят распахнутые ворота.

– Ева! – снова окликаю я, ускоряя шаг. Наверное, я сейчас похожа на несчастного Смайка из романа Диккенса, когда он с хныканьем тащился за мистером Сквирсом. – Ева, подожди, прошу тебя!

Дочь продолжает изображать из себя глухую.

– Ева, ты меня слышишь?

Ну все, сколько можно терпеть это издевательство! Я почти поравнялась с беглянкой и резким движением вырываю у нее из рук поводья.

Голова Восторга взмывает вверх, и он в недоумении косится левым глазом в мою сторону. Я глажу лошадиную морду и шепчу ласковые слова, чтобы успокоить животное.

Ева не может скрыть удивления, но сразу приходит в себя и, упершись руками в бока, выставляет вперед ногу. Воздев глаза к небу, она испускает тяжкий вздох.

– Признайся, ты собиралась перепрыгнуть через забор.

Дерзкий взгляд карих глаз устремлен прямо на меня. Прежде чем дать ответ, Ева выдерживает короткую паузу.

– Возможно, – с равнодушным видом пожимает она плечами. – Ну, ладно, так и быть. Да, собиралась.

– Господи, Ева! Ты бы разбилась до смерти!

– Ничего подобного, – презрительно фыркает дочь. – За всю жизнь я ни разу не свалилась с лошади.

– Ерунда! – вконец разозлившись, кричу я. – Полная чушь! Восторг не прыгал через препятствия с тех пор, как потерял глаз. А если бы он ошибся? Проломил своим телом забор? Или просто отказался прыгать? А на тебе никакой защиты. Ни стремян, ни шлема, ни жилета, вообще ничего!

– Да успокойся же, мама.

– Что ты сказала? – Руки бессильно падают вдоль тела, я смотрю в глаза дочери в надежде уловить искру понимания. Чувствую себя совершенно сбитой с толку при виде девочки-подростка, которая не соображает, что несколько минут назад могла случиться непоправимая беда. Мне больно.

Восторг нервно пританцовывает, отступая на несколько шагов в сторону. Он старательно следит за нами здоровым глазом.

Я подхожу к лошади, успокаиваю, поглаживая по голове и шее.

– Немедленно возвращайся в дом и жди меня. – Эти слова адресованы Еве.

Ее лицо принимает раздраженное выражение.

– Но почему?

– Мы не закончили разговор.

Ева поворачивается спиной и сердито топает по подъездной дорожке.

– Вот черт! – шипит она, не заботясь, что я услышу, но все же недостаточно громко, чтобы в случае чего отпереться и списать все на мою глухоту. В сердцах она поддает носком сапога гравий, и тот взлетает фонтанчиком в воздух.

– А ну стой!

Откинув голову назад, Ева останавливается:

– Ну, что на сей раз?

– Что ты сейчас сказала?

– Ничего, – бросает она, по-прежнему стоя ко мне спиной.

– Неправда, сказала. Сама ведь знаешь.

Ответом меня не удостаивают.

– Ты наказана, будешь сидеть под домашним арестом, – объявляю я.

– Вот удивила! – бурчит дочь и удаляется с гордо поднятой головой, время от времени подбрасывая гравий носком сапога.

Я смотрю Еве в спину. Вот она поднимается по уклону, ведущему к крыльцу, и заходит в дом через черный ход, оглушительно хлопнув дверью.

Бедная Мутти. Если она на кухне, Ева ей непременно наябедничает.

Я переключаю внимание на Восторга и провожу рукой по влажной от пота груди лошади. В душе поднимается очередной приступ гнева, направленный против дочери. Однако нет сомнений, что Ева знает, как правильно остудить Восторга, ведь она понимает и любит лошадей так же, как я. Да и проблемы у нее не с лошадьми, а со мной.

Веду Восторга на крытый манеж и не спеша выгуливаю по периметру, время от времени останавливаясь, чтобы пощупать его грудь и проверить дыхание. Убедившись, что Восторг остыл, веду его в денник, где он будет дожидаться утренней трапезы. Другие лошади тоже волнуются и тихо ржут в предвкушении завтрака. Я могла бы сама их накормить, но у рабочих, обслуживающих конюшню, свой, отработанный до тонкостей ритуал, и мешать им не хочется.

Выйдя из конюшни, вижу, как рабочие с грохотом подъезжают на двух допотопных развалюхах. Машу им в знак приветствия рукой и с обреченным видом бреду к дому и малоприятным сюрпризам, что там поджидают.

На полдороге меня вдруг осеняет: стук копыт, что я отчетливо слышала, проснувшись, не имеет никакого отношения к Гарри. Это был Восторг.

* * *

Берусь за дверную ручку и на мгновение застываю на месте, изучая жесткий коврик на полу и собираясь с духом на случай, если Ева еще на кухне. Наконец, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, решаюсь войти.

К неописуемой радости, Мутти на кухне одна, засыпает зерна в электрическую кофемолку. Белокурые волосы, как всегда, стянуты в тугой узел, а стеганый бирюзовый халат застегнут на молнию до дряблого подбородка. Иногда мне приходит в голову, что обвисшая кожа может попасть в застежку. Интересно, случалась ли такая неприятность с Мутти? Если да, то как она с ней справлялась? Наверное, было больно.

Мутти, нахмурившись, бросает взгляд в мою сторону, будто умеет читать мысли, и снова переключает внимание на кофемолку. Рычание кофемолки на время избавляет нас от необходимости начать разговор. Сняв рабочие сапоги, я вешаю на крючок жилет и сажусь за стол.

Мутти ссыпает молотый кофе в кофеварку и нажимает на кнопку. Сразу же раздается знакомое бульканье – значит, она налила туда горячей воды.

Иначе и быть не может. Надо знать Мутти.

Она, прищурившись, снова смотрит на меня, будто в очередной раз прочла сокровенные мысли. Я вспыхиваю и с испугом опускаю глаза, давая мысленно клятву никогда больше не думать о Мутти в ее присутствии.

Мутти отворачивается и, вытерев руки посудным полотенцем, что висит на дверце плиты, вынимает из буфета две кружки, ставит их на стол и садится рядом со мной.

– Ну и что дальше? – спрашивает она с отчетливым немецким акцентом, уронив руки перед собой на стол.

– Что дальше, – уныло повторяю я.

– Может, расскажешь, что произошло? – Приподняв брови, Мутти рассматривает свои руки и поворачивает одетое на безымянный палец золотое обручальное кольцо. Костяшки пальцев распухли, на бледной коже видны старческие пятна.

– А что рассказала Ева?

Мутти оставляет в покое кольцо, складывает руки и смотрит мне в глаза.

– Она говорит, что решила рано утром прокатиться на Восторге, но тут явилась ты и… – Мутти хмурится и отводит взгляд, стараясь подобрать нужные слова. – По-моему, она сказала, что ты совсем взбесилась. Да, именно так.

– Думаю, она забыла упомянуть одну мелочь и не рассказала, как без шлема неслась галопом на неоседланной одноглазой лошади с намерением перепрыгнуть через весьма внушительный забор. Я права?

– Да.

– Именно за этим занятием я ее и застала.

– И что случилось?

– В последнюю секунду Ева увидела меня и развернула коня.

Мутти встает с места и, проплыв к кухонному столу, останавливается перед булькающей в тишине кофеваркой. На мой взгляд, кружки стоят там, где и следует, но Мутти снова их передвигает и только потом идет к холодильнику за кувшином со сливками. На обратном пути она захватывает сахарницу. Всегда уравновешенная и невозмутимая, Мутти представляет собой воплощение гордого достоинства.

Она добавляет сливки в мой кофе и ставит обе кружки на обеденный стол.

Я благодарю Мутти за заботу и, обхватив пальцами горячую керамику, наблюдаю за струйками пара, поднимающегося с поверхности. В центре еще виден маленький водоворот. Наклонившись, отпиваю кофе и едва не выплевываю обратно в кружку: слишком горячо. Поглядываю украдкой на Мутти, ожидая выговора.

Но она, похоже, даже не заметила оплошности и смотрит сквозь меня безмятежными голубыми глазами, ожидая продолжения истории.

– Я и не собиралась беситься. В данной ситуации мне даже удалось сохранить определенное спокойствие. Думала, стану свидетелем смерти собственной дочери.

Мутти молча гладит меня по руке.

– Ну и что мы имеем на данный момент? – интересуется она.

– Непонятно. Ева, как всегда, ушла и не стала разговаривать.

Мутти берет кружку, делает глоток и снова ставит на стол. Потом пробегает указательным пальцем по ободку, будто перед ней бокал вина.

– По-моему, девочку следует отпустить, – изрекает она наконец.

– Твое мнение мне известно.

– Но ты такой вариант даже рассматривать не желаешь, верно?

– Вот именно! И вообще, определись, на чьей ты стороне?

– Разумеется, поддерживаю вас обеих.

Дело в том, что Ева бредит международными юношескими соревнованиями по конному троеборью, которые проводятся в Страффорде. Что ж, я сама виновата, в прошлом месяце разрешила ей участвовать в Кентерберийском конном троеборье во Флориде. Хотела поощрить за хорошее поведение и исправленные оценки, но Ева посчитала это началом своей спортивной карьеры. Кампания по моей психической обработке началась сразу же после соревнований, и с каждым днем дочь проявляла все больше настойчивости.

– Сама понимаешь, об этом не может быть и речи, – слабо протестую я. – Наш лучший конь Малахит совершенно непригоден для таких соревнований. Кроме того, у него скверный нрав, и при первой же возможности он сбросит Еву.

– Лучший конь вовсе не Малахит, а Восторг.

– Мутти, он же слепой!

– Только на один глаз…

– Ему семнадцать лет, – настаиваю я. – Даже если я позволю Еве выступать на Восторге, ему все равно скоро придется уйти.

– Тогда купи дочери другую лошадь, – пожимает плечами Мутти.

– Мы не можем себе позволить такую роскошь. Другая лошадь обойдется по крайней мере в сорок тысяч долларов. Никак не меньше. Ни ты, ни я такой суммой не располагаем.

– Можно попросить у Роджера.

– Ни за что на свете, – фыркаю я.

– А собственно, почему? Ведь он – отец Евы.

– Потому что у него и без того уйма расходов на новый дом, новоиспеченную жену и новорожденного младенца.

Наступает неловкое молчание. Понимаю, в моих словах слишком много горечи и яда, а потому невольно краснею и опускаю глаза на сцепленные пальцы.

– Но ты же никогда не пробовала к нему обратиться и не можешь знать ответ, – мягко возражает Мутти.

Некоторое время она не отрываясь смотрит на меня, а потом наклоняется через стол и берет за руки.

– Schatzlein[1], не хочу продолжать спор, впрочем, как и ты. Но подумай сама, ты вырвала девочку из привычного окружения, увезла из дома, от отца и друзей, и притащила в глушь, на ферму, где разводят лошадей. Несмотря на все перипетии, она показала себя молодцом, исправила оценки в школе, каждый день занимается верховой ездой. И теперь, когда Ева хочет воспользоваться плодами своих трудов, ты жмешь на тормоза. Скажи, где тут смысл? Не говоря уже об ответной реакции. Ведь сама прекрасно понимаешь, она найдет способ тебя наказать.

Чувствую, как щеки заливает краска стыда, и устремляю горящий взор на Мутти.

– Конечно, понимаю, – шепчу я.

– Тогда позволь девочке уехать.

– Не могу, Мутти. При всем желании не могу, потому что до смерти боюсь.

– Тогда пора поговорить об этом со специалистом.

– Консультация психолога не принесет пользы.

– А ты пробовала? Зачем же так огульно утверждать?

Я тупо смотрю на стол, а Мутти начинает проявлять признаки раздражения.

– Прекрасно. – Она с презрительным видом машет рукой. – Поступай, как знаешь, ведь ты взрослая женщина.

Я резко встаю с места, и ножки стула со скрипом проезжают по линолеуму.

– Пойду приму душ. Можно взять твой шампунь?

– А разве твой закончился? Я купила бутыль на прошлой неделе.

– Он остался в конюшне.

Откинувшись на спинку стула, Мутти складывает руки на груди.

– Твои метания между домом и конюшней выглядят смехотворно. Почему не вернуться в дом и жить как все нормальные люди?

– Потому что, – бормочу я, передергиваясь от смущения.

– Ей-богу, Аннемари! Тебе ведь уже сорок лет.

– Тридцать девять!

– Ну да, еще целый месяц.

– До тех пор пока двадцать восьмого апреля часы не пробьют полночь, мне тридцать девять. И потом, я и не думала переезжать из дома, просто сплю в конюшне.

Лицо Мутти становится сердитым.

– Кто бы сомневался, – с нескрываемым осуждением заявляет она. – В любом случае, мне это кажется полной бессмыслицей.

Я направляюсь к раковине и выливаю кофе. Понимаю, что веду себя безобразно, и тут же раскаиваюсь. Даже не из-за того, что жалко превосходного кофе, а из-за противного молочного налета, который появляется на раковине. Оставить его нельзя, так как Мутти является воплощением австрийской чистоплотности, ну а я – самая несносная в мире неряха. Приходится расплачиваться за необдуманный акт протеста и смывать застывшую пленку. Мой демонстративный жест окончательно утратил свою значимость, но я не сдаюсь и решительно направляюсь к плите, чтобы снова налить себе кофе.

Никогда еще эта процедура не проходила с таким шумом и грохотом. Сердито булькают сливки, и резкий звон ложки отдается в ушах. Готова поклясться, что слышу, как тает каждая крупинка сахара. Закончив приготовление, с оглушительным лязгом швыряю ложку в раковину и удаляюсь наверх.

На Мутти смотреть избегаю, но ясно представляю, как она сидит с поджатыми губами, скрестив на груди руки, и неодобрительно качает головой.

Поднимаюсь по лестнице, тихонько бормоча ругательства. Знаю, Ева, навострив уши, затаилась у себя в комнате. Понимаю, что нахожусь в невыгодном положении и не представляю, с чего начать разговор. А у Евы было достаточно времени сформулировать свои аргументы. Потому решаю сначала принять душ и обдумать дальнейшие действия. Кроме того, надо ее хорошенько помариновать, может быть, сменит гнев на милость. Хотя вполне допускаю и противоположный результат. Ева непредсказуема. Я думала, пятнадцать лет – самый трудный возраст, но шестнадцатилетний рубеж не принес семье облегчения, и характер дочери остался неуравновешенным. Прошлый год оказался тяжелым для нас обеих.

Потоптавшись у двери ее комнаты, иду в ванную, злясь и на Еву, и на мать. Дочь вызывает раздражение по причинам, вполне понятным до разговора с Мутти. Что касается мамы, она обладает удивительной способностью проявлять проницательность, где не надо, и демонстрировать полную тупость в некоторых деликатных вопросах, внося сумятицу в нашу жизнь.

Вернуться в дом я не могу. Здесь только две спальни, а Ева заняла мою детскую. Остается спальня родителей наверху и столовая, которую переоборудовали в спальню, когда отец тяжело заболел и был не в состоянии подниматься по лестнице. В этой комнате он и скончался, а Мутти с ослиным упрямством по-прежнему там спит. Наступил момент, когда мириться с таким положением стало нестерпимо. Мысль, что Мутти проводит в одиночестве ночи в комнате, где умер ее муж, не давала покоя. Поначалу я хотела переселиться туда сама, но быстро поняла, что об этом не может быть и речи. Слишком многое хранит там память о папе, несмотря на то, что комнату снова переоборудовали в столовую и сделали косметический ремонт. Мы все чувствуем себя там не в своей тарелке. Я заметила, что Мутти даже для торжественных случаев накрывает на стол в кухне.

Однако, сказать по чести, это не единственная причина, заставившая меня перекочевать в конюшню. Ведь я могла бы спать на бугристом раскладном диване в кабинете, несмотря на металлическую перекладину, впивающуюся в спину.

Отлично помню, что мне тридцать девять лет и я нахожусь в разводе, а потому имею право спать с кем захочу. Однако сама мысль заняться любовью с Дэном в непосредственной близости от комнат Мутти и Евы наводит ужас, подобно эпидемии холеры, и половое влечение угасает на глазах. Пару раз мы все же попробовали, но, несмотря на героические усилия Дэна, потерпели полное фиаско. В течение двух месяцев, потребовавшихся для принятия окончательного решения перебраться на ночлег в конюшню, мы с Дэном скрывали свои отношения, как делали в подростковом возрасте. Это имело свое очарование и добавляло пикантности, но все закончилось в ночь, когда моя такса приняла хозяйку за вооруженного грабителя.

Я знала, что Дэн должен приехать, и ждала у окна в старой родительской спальне. Заметив свет фар, я стала осторожно спускаться по лестнице.

Спуск по лестнице представляет собой священный ритуал: нужно пройти по трем ступенькам с левой стороны, перепрыгнуть через четвертую, перейти на правую сторону и преодолеть еще пять ступенек, а на десятую ни в коем случае не наступать. Дальше можно перемещаться без опаски, так как остальные ступеньки не скрипят.

В ту ночь на мне была тонкая хлопчатая ночная сорочка в мелкий голубой цветочек, длиной до лодыжек, в стиле Лоры Эшли. Мне она казалась по-викториански романтичной, но совершенно не подходила для уже наступивших холодов. Однако я думала, что быстро пробегу по подъездной дорожке, а Дэн уже будет ждать меня в конюшне в комнате для отдыха с пуховым одеялом и включенным обогревателем.

Прокрадываясь мимо холодильника, я прихватила бутылку шампанского, припрятанную под листовой капустой, натянула на босые ноги резиновые сапоги и открыла заднюю дверь, изо всех сил стараясь не шуметь.

В этот момент послышалось визгливое тявканье, и на лестнице появилась Харриет, тринадцатилетняя, абсолютно глухая такса. Она делила со мной спальню и спала без задних ног, когда я уходила. Прихрамывая, собака спускалась по ступенькам, грозно порыкивая, словно трехглавый Цербер. В то время Мутти еще спала в столовой, а потому уже через несколько секунд оказалась рядом и включила на кухне свет. И я предстала перед ней во всей красе: растрепанная, в цветастой ночной сорочке и резиновых сапогах на босу ногу, с контрабандной бутылью шампанского в руках. Поняв свою оплошность, Харриет умолкла, забыв закрыть пасть, и на ее морде застыло подобие смущенной улыбки. В следующее мгновение она уже стыдливо помахивала хвостом, а Мутти, скривившись, пыталась приспособиться к яркому свету. Наконец, ее взгляд остановился на моей пышной фигуре.

– Господи, что ты здесь делаешь в такой час? – изумилась она.

– Я… э…

Дар речи меня покинул, а сама я покраснела до корней волос. Тут я непроизвольно оглянулась, а Мутти, наклонив голову, проследила за моим взглядом и наконец заметила через стеклянную дверь грузовик Дэна. Не сказав ни слова, она с громким смехом удалилась в столовую. А назавтра я переехала на ночлег в конюшню.

* * *

Подумав, я меняю решение и намереваюсь побеседовать с дочерью до принятия душа. К чему тянуть, сохраняя напряженную обстановку в доме? Предварительно проверив донышко кружки, ставлю ее на белоснежную кружевную салфетку на антикварном туалетном столике и возвращаюсь к дверям Евиной спальни. Поднимаю руку, не решаясь постучать.

– Ева? – окликаю я. – Милая?

Из-за двери слышится приглушенное ворчание, и, поскольку открыто меня к черту не посылают, осторожно открываю дверь.

И застываю на пороге. Ева сидит за туалетным столиком, взгромоздив на него ноги в перепачканных навозом сапогах. Рядом стоит фотография Джереми в серебряной рамочке. Джереми – ее маленький сводный братик. Он уютно устроился в машине под пестрым одеяльцем, в специальном кресле для детей, и лучезарно улыбается в камеру беззубым ртом.

Ева откидывается на спинку стула и балансирует на двух ножках, с явным намерением подействовать мне на нервы. В чем, несомненно, преуспевает. Буйная фантазия уже рисует, как дочь падает навзничь и получает открытый перелом черепа.

Поджав губы, пристраиваюсь на краешек кровати, готовясь в любой момент прийти на помощь на случай, если стул все-таки перевернется.

Матрас проседает под моей тяжестью, и наши с Евой взгляды встречаются в зеркале. Из-под иссиня-черной челки смотрят горящие негодованием глаза. Ева покрасила волосы пару месяцев назад, и у корней они уже приобрели природный цвет, о котором мечтает множество женщин, тратя целое состояние на всевозможные ухищрения. Но Ева обожает экспериментировать с волосами, и я не строю препятствий. Ведь волосы со временем отрастут, чего не скажешь о ненавистной татуировке, убрать которую весьма проблематично.

Под испепеляющим взглядом Евы я поджимаю ногу, пытаясь сесть в позу «лотоса». Нетренированные мышцы и сухожилия немедленно дают о себе знать, недвусмысленно намекая, что безопаснее закинуть ногу за ногу. И это удручает. В былые времена я без труда закладывала обе ноги за голову, а еще делала великолепный шпагат и сальто назад.

После неудачных манипуляций с ногами опускаю их на пол.

– Ну и чего ты хочешь? – вопрошает Ева, сверля меня взглядом из зеркала.

– Нам надо поговорить.

– Тогда говори.

Я делаю глубокий вдох, слегка надувая щеки.

– Хорошо. Обещай, что никогда больше не будешь вести себя подобным образом. Ты прекрасно знаешь правила – без шлема ездить верхом запрещено.

– Можно подумать, ты бесишься из-за этого.

Потирая подбородок, мгновение смотрю на дочь.

– И из-за этого тоже. У Восторга один глаз. А что, если бы он не стал прыгать? Или поскользнулся перед прыжком? Или не смог удачно приземлиться? Господи, даже если бы все прошло успешно, на тебе не было никакой защиты! Даже стремян, и тех не было!

– Восторг с легкостью взял бы препятствие, – пренебрежительно фыркает Ева.

Я наклоняюсь к дочери и начинаю убеждать:

– Ева, милая, послушай меня! Понимаю, ты считаешь себя непобедимой и неуязвимой, но твой утренний поступок иначе как глупостью не назовешь.

– Спасибо, мама.

– Я не хотела тебя обидеть, просто представь себя на моем месте.

Ева поднимает взгляд:

– Прекрасно. А ты не пробовала сделать наоборот и посмотреть на ситуацию моими глазами?

Беспомощно мигая, смотрю на ее отражение в зеркале:

– М-м-м, ладно, попробую.

– Всю зиму я пахала как проклятая, не отрывая задницы от стула. Исправила оценки и хорошо выступила в Кентербери. И вот ты ни с того ни с сего вдруг перекрываешь мне кислород.

– Послушай, милая. – Я смотрю на дочь и вдруг роняю голову на руки, борясь с желанием разрыдаться. Чувствую себя совершенно измотанной, все аргументы иссякли, а это – в высшей степени зловещий признак. – Понимаю, ты думаешь, я поманила тебя красивой мечтой, а потом пошла на попятную? Прости. Даже не представляешь, как я горжусь тобой и восхищаюсь работой, что ты проделала. Понимаю твое желание поехать в Кентербери, и поначалу я думала, что смирюсь с твоим решением. Только все это время я жила, дрожа от страха.

– Все из-за давнишнего дурацкого несчастного случая, да?

– Ева!

– Ох, мама, перестань! Он произошел в Каменном веке, кроме того, там вообще все выглядело как-то странно. Никто и не ожидал. Так что пора об этом забыть.

Ева не понимала, как жестоко ранят ее слова. Да, разумного объяснения той катастрофе нет. Но люди никак не возьмут в толк, что именно по этой причине происшествие кажется особенно жутким. Мы с Гарри не совершили ни одной ошибки, но во время прыжка его передняя левая нога разломилась на части, и мы оба грохнулись на землю. Я еле выжила. А Гарри? А Гарри просто пристрелили.

Некоторое время я молча размышляю:

– А ты не согласилась бы ограничиться просто выездкой?

– Ни за что.

– Тогда я разрешила бы тебе уехать и даже ездить верхом на Восторге.

– Нет! – с раздражением выкрикивает Ева. – Я хочу прыгать через препятствия! Неужели не ясно?

Разумеется, чаяния дочери для меня не тайна, но согласиться не могу и лишь бессильно кусаю губы.

– Хочу заняться преодолением препятствий. – Ева сверлит меня горящим взором.

– Да-да, знаю.

– Это моя самая заветная мечта, – не унимается она, снимает ноги со столика и, крутанув стул, поворачивается ко мне лицом.

– Я слышала.

– Тогда разреши поехать в Страффорд и продолжай зажмуривать глаза.

– Как ты сказала? – слабым голосом выдавливаю я.

– В Кентербери всякий раз, когда мне нужно было преодолеть препятствие, ты закрывала глаза. Вот и дальше так действуй.

От стыда я теряю дар речи. И как она умудрилась заметить?

А, наверное, постарались другие родители. Они наблюдали за соревнованиями с трибун и рассказали своим детям о моих чудачествах, а те, разумеется, передали Еве. Я – псих, и моему ребенку об этом известно.

– Прости, Ева, – шепчу я.

– Да ладно. Ну что, разговор окончен?

Я беспомощно моргаю, не зная, что сказать.

– Говорю, все решено? Или нет? И я должна тебя порадовать и сделать вид, что мы поговорили по душам и поняли друг друга? Только потому, что ты признала свою вину и облегчила душу? Да мне от твоих признаний никакого толку.

Я что-то невнятно бормочу, стараясь не моргать, потому что тогда не удержусь и дам волю слезам, которые уже на подходе.

– Да, полагаю, разговор окончен.

Ева отворачивается к окну, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу. Замечаю, как яростно дергается одна нога.

– Так и знала! – небрежно бросает она. – Между прочим, ма, ты и правда поманила меня красивой мечтой, а потом обманула, тебе не показалось. Повертела перед носом морковкой, а попробовать не дала.

Возвращаюсь в ванную комнату, борясь с предательскими слезами. Разговор с дочерью ни к чему не привел.

* * *

Медленно глотаю остывший кофе, будто передо мной стакан с виски. Да, виски сейчас пришлось бы весьма кстати. Потом раздеваюсь.

Стою, обнаженная, перед ванной и долго вожусь с кранами. А сама с грустью отмечаю, как некрасиво висят груди, когда нагибаюсь. Нет, развалиной себя не считаю, однако отдаю отчет, что перевалила за вершину горы и потихоньку начинаю скатываться вниз. Одним словом, таю, как свеча. За последние четыре года мой вес практически не изменился, но все тело как-то противно одрябло.

Наш дом построили в 1843 году, и трубы визжат и стонут, будто находишься в машинном отделении танкера. Сначала из крана льется ледяная вода, но уже в следующее мгновение она превращается в кипяток. В конце концов я теряю терпение и закрываю слив пробкой. Почему не побаловать себя и не принять ванну? Сегодня все уроки проводит Джоан, наш второй тренер, а Дэн появится не раньше завтрашнего дня. Поэтому с мытьем головы можно повременить, а ванна поможет снять напряжение.

Наполнив ванну, закрываю краны и наклоняюсь, чтобы попробовать рукой воду. Вроде терпеть можно.

Опускаю ноги в ванну и тут же понимаю, что недооценила температуру воды. Замираю на месте, лихорадочно соображая, как поступить: то ли подождать, то ли срочно принять необходимые меры.

Выдерживаю пару секунд, и ответ проясняется сам собой. Включаю холодную воду на полную мощность, и сразу же испытываю облегчение. Вода льется на горящие от кипятка ноги, и я осторожно перемешиваю ее рукой.

Опасно проводить подобные эксперименты, так как после давнишнего несчастного случая пальцы несколько утратили чувствительность. А вот ногам стало комфортно, и я опускаюсь в ванну и кладу голову на край.

Мне нравится наша ванна. Думаю, она появилась в доме не сразу, хотя как знать? Дома в Новой Англии надежно хранят свои тайны. Так ли иначе, ванна представляет собой антикварное сооружение на ножках в виде лап дикого зверя, и я могу вытянуться в ней во весь рост. Кроме того, у нее исключительно удобный угол наклона.

Я снимаю с крючка мягкую салфетку из махровой ткани и бросаю в раковину. По мере намокания она расправляется и напоминает ската. Наклоняюсь и ополаскиваю лицо, а затем ложусь на спину и закрываю салфеткой лоб и глаза. Вода стекает по губам и подбородку, капает из носа.

Бедняжка Ева. У нее есть все основания на меня сердиться. Я и сама не всегда понимаю свои поступки, а уж девочке-подростку это точно не по силам. Разумеется, разрешение принять участие в соревнованиях в Кентербери она восприняла как вступление к более важному этапу в жизни. И она права.

Моя амбивалентность, склонность к резкой смене эмоций и настроений объясняется несчастным случаем, который произошел в юности. Я поняла это задолго до появления пагубной привычки заниматься самоанализом. На что только не пойдет мать, стремясь оградить дитя от беды, постигшей ее саму! Если бы в день, когда родилась Ева, меня спросили, позволю ли я ей сесть на лошадь, я рассмеялась бы этому человеку в лицо. Помню, Мутти задала именно этот вопрос, и моя реакция ее нисколько не удивила.

Правда, речь идет о делах давно минувших дней, когда я по глупости верила, что смогу управлять поведением дочери. Но не прошло и двух лет, как Ева разрушила все иллюзии. Она едва начала лепетать первые слова, и было уже совершенно ясно, что, несмотря на брак с Роджером и переезд в Миннесоту, нашу дочь непреодолимо влечет к лошадям, словно лосося к месту нереста.

Собственно, удивляться тут нечему. От Роджера Ева унаследовала только карие глаза, а все остальное, от белокурых волос до мятежной натуры и врожденной любви к лошадям, передалось от меня. С таким же успехом можно было переехать с ней на Аляску и обучать на дому или сесть на каноэ и затеряться где-нибудь в пещере в дебрях Борнео. Разницы никакой. Ева умудрилась бы найти дорогу к конюшне, даже если ее забросить на Южный полюс.

Ева всегда отличалась настырностью. В детском зоопарке ее было не оттащить от пони, а если на экране телевизора появлялась лошадь, дочь целовала ее изображение. Разряд статического электричества ударял по губам, и она радостно хихикала. Ева коллекционировала картинки с лошадьми, вырезала их из книг, не пощадила даже энциклопедию, что сильно огорчило Роджера. Выбрав ветку потолще, она привязывала к ней веревку, изображающую поводья, и скакала верхом по двору, издавая звуки, имитирующие конское ржанье.

Вот так мы и жили. На одной из рождественских фотографий Ева, облаченная в балетную пачку, с крылышками феи за спиной и в лиловых резиновых сапогах, чистит своего любимого шетландского пони. В тот год ей исполнилось шесть лет. Наверное, этот снимок сделала я сама.

В десять лет Ева начала преодолевать препятствия, и тогда сопровождать ее на уроки верховой езды пришлось Роджеру. Пока она занималась обычной выездкой, я с удовольствием водила ее сама, но наблюдать, как Ева прыгает через барьеры, не было сил. Поначалу я пыталась помешать ее увлечению, но даже в десятилетнем возрасте Ева отличалась упрямством и умела настоять на своем. Однако убедили меня не вспышки необузданного гнева и не многословные и очень разумные доводы, которые приводил бывший муж. Как только Ева догадалась о моем намерении запретить преодоление препятствий, я увидела в ее глазах свое собственное отражение, и зрелище мне страшно не понравилось. Его смысл я не анализировала, да и что толку?

Итак, сопровождать Еву на уроки верховой езды стал Роджер.

Разумеется, когда я бросила Роджера и вернулась на нашу семейную конную ферму в Нью-Гемпшире…

Ну хватит. Пора прекратить это безобразие и в сотый раз повторять одну и ту же ложь. Не я бросила Роджера, а он ушел от меня.

Так-то правильнее. А теперь надо сделать глубокий вдох и уж потом продолжать рассказ…

Когда мы с дочерью, уже без Роджера, переехали на родительскую ферму в Нью-Гемпшире, Ева была на седьмом небе от счастья. Подумать только, вокруг уйма лошадей, и все к ее услугам двадцать четыре часа в сутки.

Ева брала уроки верховой езды почти ежедневно, а потому ее прогресс является закономерным. Кроме того, благодаря конному спорту она преуспела и в школе. Отличницей, правда, не стала, но добилась хороших оценок по всем предметам, а это меня вполне устраивает. Одна из причин, заставивших меня уехать из Миннесоты, плачевная ситуация с учебой, так как большую часть времени Ева демонстративно проводила в туалете. Я получила от директора записку, в которой сообщалось, что дочь провалила с треском все экзамены. А через три с половиной недели ее исключили из школы за прогулы.

Девочка тяжело переживала разрыв между родителями и последующий переезд, так что ее теперешние успехи в учебе можно приравнять к чуду, которым мы, безусловно, обязаны верховой езде.

Проблема в том, что успехи Евы на этом поприще просто пугают.

Будь жив папа, он уже давно бы взял ситуацию под контроль и занялся серьезной тренировкой. А мне бы оставалось только наблюдать со стороны, как папа проводит виртуозную кампанию по осуществлению давней семейной мечты – воспитанию олимпийской чемпионки, – и бороться с приступами страха.

Но даже реши я навеки от них избавиться и взять себя в руки, это потребовало бы внести радикальные изменения в нашу жизнь.

Сама организация перевозок лошадей превращается в настоящий кошмар. Представьте, мы с Евой тащимся по стране в пикапе, волоча за собой в добитом трейлере лошадь. Нет, так успехов в соревнованиях не добиться. Для осуществления этого плана потребуются люди, снаряжение и полный переворот в сознании. Допустим, я соберусь с силами и рискну стать тренером Евы, что само по себе уже является подвигом, учитывая мою привычку закрывать глаза, когда она преодолевает препятствие. Именно по этой причине мы и взяли на работу Джоан. Так вот, даже тогда придется либо нанять Джоан на полный рабочий день, либо подыскать еще одного тренера, который заменит меня во время разъездов. Кроме того, если я не хочу обучать Еву сама, понадобится частный учитель. Уже не говорю, что с Дэном мы будем видеться еще реже, чем сейчас. И бедняжке Мутти придется сидеть одной, за исключением коротких периодов, когда соревнования не проводятся.

Во время поездки в Кентербери я спала вместе с лошадью на парковочной стоянке при мотеле, а Ева безмятежно дремала в комфортабельном номере. Чтобы изменить ситуацию в лучшую сторону, придется купить большой трейлер, в котором есть комната с парой кроватей, кухня и ванная. Но тогда потребуется грузовик с мощным двигателем, который потащит всю конструкцию. Дорогое удовольствие – обойдется примерно во столько же, что и покупка лошади на замену Малахита. Упомянутые действия, естественно, связаны с привлечением Роджера и Сони, так как они будут вынуждены финансировать все предприятие.

Я снимаю салфетку с лица и, несмотря на то, что нахожусь в ванной комнате одна, виновато озираюсь по сторонам. Затем, совершенно убитая, снова погружаюсь в воду.

Правда, в запасе имеется еще один вариант, но ни Мутти, ни Еве о нем не известно. А поскольку я не удосужилась ответить на тот телефонный звонок, думаю, положение вещей останется прежним.

Очень хочется снять трубку и позвонить, но всякий раз одолевают сомнения. Здесь просматривается явное сходство с ящиком Пандоры – стоит кому-нибудь рассказать, и механизм придет в действие, а остановить его я уже не смогу.

Глава 2

Сижу и гадаю, как усмирить капающий кран. Может, заткнуть отверстие большим пальцем ноги? Изучаю побагровевшие от кипятка руки. Но тут раздается яростный стук в дверь.

– Ма! – истошно вопит Ева. – Эй, ма! Телефон!

Я резко наклоняюсь вперед, рискуя выплеснуть воду на пол.

– Кто звонит?

Но дочь уже убежала, и только в коридоре слышится топот удаляющихся шагов. В следующее мгновение дверь в ее спальню с грохотом захлопывается, в результате чего начинают бренчать зубные щетки над умывальником.

Я намеревалась продлить удовольствие и еще некоторое время понежиться в ванной, но Ева не оставляет выбора. Я лишена возможности попросить неизвестное лицо перезвонить. Вынимаю пробку и осторожно выбираюсь из ванны на толстый коврик. Снимаю с крючка полотенце и обматываю вокруг себя.

На пути к двери смотрю на себя в большое, в полный рост зеркало.

Жаль, что нельзя разгуливать, завернувшись в полотенце. Эта длина подходит мне идеально, закрывая проблемные зоны и выставляя на всеобщее обозрение изящные части тела. Если не знать, что на самом деле скрывается под полотенцем, можно по ошибке подумать, что у меня стройные бедра. Надо подобрать юбку такой же длины, хотя вряд ли появится шанс в ней покрасоваться. В последнее время я ношу только джинсы или бриджи. Нет, я не сетую на судьбу, просто к слову пришлось. До сих пор я просто об этом не задумывалась.

А если задуматься, то причин для сожалений достаточно. Не припомню, когда мы с Дэном в последний раз выходили в люди.

* * *

Я плетусь в спальню Мутти, оставляя за собой мокрые следы. Ева оставила дверь открытой и бросила телефонную трубку на кровать Мутти. Осторожно пристраиваюсь на краешек пухового одеяла: Мутти не выносит мятых покрывал, так что надо постараться свести ущерб к минимуму.

– Алло?

– Привет, дорогая. – Это звонит Дэн. Его голос прерывают помехи.

– Дэн! Где ты сейчас?

– Все еще в Канаде.

Улыбка сползает с лица.

– Почему? Что происходит? – Стараюсь, чтобы Дэн не почувствовал разочарования в голосе. Я-то думала, он уже по крайней мере в Огайо.

– Приобрел еще семь лошадей и жду результатов анализов. Приеду через пару дней.

Дэн по профессии ветеринарный врач, но его страстью стал центр по спасению лошадей, который носит название «Рассвет». Всю зиму он провел в разъездах, собирая лошадей по убогим разоряющимся фермам. Во времена расцвета гормонозаместительной терапии в защите обычно нуждались жеребята, а теперь спасать приходится всех подряд: жеребят, кобыл и жеребцов. «Рассвет» и другие подобные организации выискивают их в самых глухих уголках, избавляя от незавидной участи стать кормом для собак или закончить дни на мясном прилавке в одной из азиатских стран.

Я тихо вздыхаю, сожалея, что не сумела скрыть разочарование. Ведь я считала минуты до его возвращения, собиралась поговорить о злополучном телефонном звонке и заглушить угрызения совести. Надеялась на поддержку Дэна, хотела, чтобы он одобрил решение, в правильности которого я сама сомневаюсь.

Наступает неловкая пауза.

– Милая, – слышится из трубки голос Дэна, – у тебя все хорошо?

– Да, разумеется, – шепчу я, хватаясь рукой за голову. Страшно хочется плакать, но надо держать себя в руках. – Просто соскучилась по тебе.

– Я тоже скучаю. Но, может, что-то случилось? У тебя странный голос.

– Не важно.

– Очень важно, раз ты расстроилась.

– Ева на меня взъелась, а я умираю от тоски без тебя. Вот и все.

– Держись, через пару дней буду дома.

– Ладно. – С улыбкой стараюсь проглотить застрявший в горле комок, настраиваясь на нужный лад.

– Послушай, вот еще что… Требуется твоя помощь.

– Да? А в чем дело?

– Можешь пару раз переночевать у меня?

– Конечно, а зачем?

– Мэйзи должна вот-вот ожеребиться. Честер все это время был рядом с кобылой, но трое его детишек схватили стрептококковую инфекцию, и жена грозится его бросить, если он не вернется немедленно домой. Можешь подменить Честера до моего приезда?

– Э-э-э, да, разумеется. – Стараюсь, чтобы голос не выдал поднимающуюся в душе панику.

– Что такое?

– Ничего, все нормально.

– Тебе же раньше приходилось присутствовать при родах у лошадей?

– Вообще-то нет.

– Вон оно что. – Дэн некоторое время молчит. – Может, подыскать кого-нибудь еще?

– Нет-нет! Я справлюсь.

– Точно?

– Не сомневаюсь. – Туго затягиваю телефонный шнур вокруг пальцев, и их кончики белеют. – Просто объясни, какие основные признаки.

– Беспокойство, нервозность. Проверяй, не распухли ли половые органы.

– Так, половые органы, – машинально повторяю я и энергично киваю. – Что еще?

– Из сосков могут течь выделения, и они становятся похожими на воск.

– Ага, выделения. Поняла. – Я продолжаю мотать головой. – А еще что?

– Да, в общем, и все. Когда начнутся схватки, кобыла может лечь или встать на дыбы, бить копытом о землю. Вести себя беспокойно, ну и так далее.

– Понятно. А вдруг начнутся роды? Что тогда? – робко интересуюсь я.

– Ну, тут все просто. Проверь, чтобы вышли два копытца, а потом нос. Если этого не произойдет, немедленно вызывай на подмогу ветеринара. Его зовут Уолтер. Я оставил его данные в сумке с инструментом.

– Хорошо.

– Скорее всего, Мэйзи не ожеребится до моего приезда, но срок большой, так что надо проверять ее каждый час. Ах да, ночью можешь пользоваться веб-камерой. Я и сам обычно сплю перед телевизором.

– А я соображу, как с этим обращаться?

– Все предельно просто. Попроси Джуди, она объяснит. – Голос Дэна становится хриплым, в нем появляются нежные нотки. – Спасибо, детка. Когда вернусь, отблагодарю.

– Не сомневаюсь. Если только ты вообще когда-нибудь приедешь домой.

– Буду через пару дней, тогда все и наверстаем. Обещаю.

– Может, приготовить для тебя ужин? – воркую я в трубку.

– Что? За какие грехи? В чем я провинился? – с шутливым отчаянием кричит в трубку Дэн. – Ох, любимая, прости!

– Ладно уж, – фыркаю я. – Готовить не буду, но предупреждаю, вцеплюсь в тебя мертвой хваткой. – Тихонько поглаживаю трубку. – Дэн, я правда страшно соскучилась.

– Я тоже. Скоро вернусь, не сомневайся.

* * *

Мутти вытирает стол розовой губкой и вопросительно смотрит на большую спортивную сумку у меня в руках. В кухне пахнет хлоркой.

– В чем дело? – она удивленно поднимает бровь.

– Переночую сегодня у Дэна.

– А он уже вернулся?

– Нет. Но одна из его кобыл должна ожеребиться, а помочь некому.

На мгновение рука Мутти замирает в воздухе, и этот жест не ускользает от моего внимания. Однако она как ни в чем не бывало продолжает размашистыми движениями вытирать стол.

– Schatzlein, – обращается она ко мне, – а тебе когда-нибудь доводилось принимать роды у лошади?

– Нет, – уныло откликаюсь я и ставлю спортивную сумку на пол.

– И что ты собираешься делать, если кобыла надумает рожать?

– Позову на помощь Уолтера.

– Кого?

– Ветеринара, что работает с Дэном.

– А, понятно. – Мутти идет к раковине, прополаскивает губку и кладет ее за краном точно по центру.

– Дэн думает, кобыла продержится до его приезда, – утешаю я Мутти. – Вот только справишься ли ты с Евой? Она сейчас в таком состоянии…

Мутти идет ко мне, берет мою голову пропахшими хлоркой руками и целует в лоб.

– Не волнуйся, мы с Евой поладим. А теперь спеши на помощь своему Mann.

По-немецки это слово, разумеется, означает «муж». Я поднимаю с пола сумку и чувствую, как по телу пробегает противный холодок страха.

* * *

Длинная извилистая дорога к жилищу Дэна проходит между сосновых деревьев, таких высоких и густо посаженных, что в нижней части они выглядят худосочными от нехватки солнечного света. Дорога грязная, вся в ухабах и рытвинах, зимой она время от времени бывает завалена упавшими деревьями. Деревья обычно оттаскивают на обочину, где они спокойно догнивают.

Я еду на «Камри», которая практически осталась без подвески и так и не оправилась после прошлогоднего столкновения с грузовиком. Подпрыгивая на очередном ухабе, только морщусь. Объехать их не представляется возможным. Надо постараться, чтобы в одну и ту же яму одновременно попадало только одно колесо, а больше ничем не помочь. Что и говорить, не самая практичная машина для наших краев, но когда я ее покупала, то жила совсем в другом месте.

Владения Дэна фактически состоят из двух конюшен. Одна, что спереди, построена в 1811 году и представляет собой высокое красивое сооружение красного цвета. Недалеко от него находится, если можно так выразиться, сам дом, в котором, до того как его приобрел Дэн, никто не жил лет сто. Едва Дэн успел подписать все документы на покупку, как дом рухнул. За долгие годы муравьи-древоточцы и жуки-древогрызы, а также обильные снегопады сделали свое дело. На следующее утро после падения у останков дома собрались местные старожилы. Попыхивая трубками из стержня кукурузного початка, они сочувственно похлопывали по плечу бездомного, убитого горем Дэна и мягко журили его за нерасторопность, Мол, надо было подсуетиться и застраховать свою собственность.

Сделанный из булыжников камин и панели по трем углам стоят невредимые до сих пор, но остальная конструкция лежит грудой руин, напоминая разваливающийся корпус затонувшего галеона или грудную клетку ветхого скелета. Дэн продает дерево местным плотникам, которые высоко ценят его структуру, прожилки и цвет, что проявляются только после покрытия лаком. Остается только пожелать, чтобы они действовали поживее и помогли скорее избавиться от проклятой развалины.

За двумя вышеописанными строениями находится плоское бетонное здание с восемнадцатью денниками. Там Дэн обустроил изолятор и врачебный кабинет. Правда, в этом году две операционные со столами, снабженными гидравлическим приводом, использовались нечасто. Отчаянные старания Дэна спасти жеребых кобыл, у которых добывали варварским способом мочу для изготовления омолаживающих препаратов, привели к тому, что он все больше отдаляется от профессии ветеринара. И меня это настораживает. Финансовые дела Дэна официально меня не касаются, но надеюсь, вскоре я буду иметь к ним самое непосредственное отношение.

Еще дальше, за полоской реденьких худосочных деревьев, стоит трейлер Дэна, приобретенный еще до катастрофы с домом. Дэн собирался на время поселиться там с ныне покойной женой Джил, пока ремонтируется дом. Это было одиннадцать лет назад. А теперь трейлер покоится на двух бетонных опорах, а под ним собирается мусор и отбросы, а также нашли пристанище гнезда многочисленных грызунов. При мысли о крысах меня бросает в дрожь.

Джуди в полном одиночестве убирает вилами дымящийся навоз в главной конюшне. Компанию ей составляет только припаркованный в проходе трактор. Мое появление ее удивляет. По крайней мере, если судить по выражению лица. Хотя по Джуди ничего не поймешь.

Джуди похожа на жердь, такая же тощая и длинная, а волосы всклокочены почище моих. Возле рта и на лбу пролегают глубокие морщины. Она носит круглые очки с толстыми стеклами, которые увеличивают глаза, и создается впечатление, что Джуди слегка косит.

– Эй, может, нужна помощь? – спрашиваю я и беру стоящие у стены вилы.

Джуди вытирает лоб тыльной стороной руки, оставляя на нем следы навоза.

– Ох, очень кстати.

– А где Честер?

– Уехал.

– Я думала, он пробудет здесь до конца дня.

– Тереза вконец измучилась. Трое детишек не спали всю ночь, а теперь, похоже, и она сама заболевает. Пригрозила, что уйдет от Честера, если он немедленно не явится домой.

– Ну, ее можно понять, – соглашаюсь я, заглядываю в денник и ужасаюсь царящему там беспорядку. Денник принадлежит Ринго, который раньше был выставочной лошадью, а потому его не выгоняли на пастбище. В результате он никогда там не опорожняется, а бережет все свое добро до вечера и, когда приходит в стойло, буквально устраивает там потоп. Потом он начинает расхаживать кругами, разнося мочу и экскременты по всем углам.

– Ух, – выдыхаю я.

– Ха, – отзывается через стену Джуди, – кто нашел, тот и убирает.

Я только пыхчу в ответ:

– Без лопаты здесь не обойтись.

Мы с Джуди все утро убираем навоз, чистим ведра и наполняем их свежей водой, замешиваем корм, вытираем пыль и снимаем паутину с окон, выгружаем содержимое трактора в навозную кучу и засыпаем сверху опилками. В завершение обрызгиваем водой и подметаем проход. Теперь конюшня сияет чистотой, и приводить сюда лошадей просто грех. Точно так же происходит с уборкой кухни: не успеешь все вычистить, как снова пора садиться за стол.

Справившись с делами, мы с Джуди сидим в кабинете Дэна и с жадностью поглощаем поздний ланч от «Раффлз», запивая его колой. Мы с ног до головы перепачканы навозом, слизью и прилипшими к волосам и одежде опилками. Я снимаю сапог и выбиваю его о видавшее виды кресло, вытряхиваю опилки из носка и отскребаю грязь от лодыжки. Потом ставлю ногу на ящик с гвоздями и снова откидываюсь на спинку кресла.

– А как там Мэйзи? – интересуюсь я с полным ртом, набитым лакричными конфетами. Стараюсь казаться беззаботной, а сама краешком глаза неотступно слежу за Джуди.

– По-моему, прекрасно. – Джуди складывает в ряд три колбаски «пепперони» и откусывает кончики. – Эй, да ты никак трусишь?

– Совсем чуточку.

– Ну и зря. Ничего страшного, – с безмятежным видом заверяет Джуди. – Просто помни: наша главная цель – здоровый жеребенок!

– Прости, Джуди, но это слабое утешение.

Джуди перестает жевать и смотрит на меня. Сквозь толстые стекла очков ее глаза кажутся огромными.

– Да ты и правда боишься! – удивляется она.

– Нисколько. То есть совсем немножко, – признаюсь я.

– Ты же сама рожала и знаешь, как это происходит.

– Верно. Только не всегда все получается, как запланировано.

Например, иногда случается разрыв матки. При этой мысли рука инстинктивно тянется к животу. Джуди молча следит за моими движениями.

– Послушай, остаться на ночь не могу, а то детишки натворят дел. Но если вдруг у Мэйзи начнутся роды и ты растеряешься, не стесняйся, звони, и я сразу же приеду.

Я жую мятную конфету, а на глаза наворачиваются слезы. Я страшно благодарна Джуди.

– Спасибо, Джуди. Мне действительно может понадобиться помощь.

* * *

После ланча Джуди уезжает по делам. Лошадей пригонят еще не скоро, и я направляюсь в кабинет Дэна и включаю компьютер. Пароль – мой день рождения. Как мило с его стороны.

Я не слишком хорошо разбираюсь в родах лошадей, а вот в «Google» ориентируюсь вполне сносно и вскоре нахожу нужный экспресс-курс. Так, какие проблемы возникают чаще всего? Ага, роды при тазовом предлежании? Пожалуйста, вся информация к вашим услугам. Патологические роды или не отделяется плацента? Будьте любезны, читайте четкие инструкции. Кроме того, можно позвонить Уолтеру. К огромному облегчению, узнаю из курса, что надо оставить кобылу в покое, и в большинстве случаев она прекрасно справляется сама, без посторонней помощи. Более того, настоятельно рекомендуется не тревожить животное, чтобы пуповина оставалась целой как можно дольше и к плоду поступала плацентарная кровь.

После полудня я все еще просматриваю инструкции в поисках нужной информации. Затем выключаю компьютер и возвращаюсь в конюшню, замешиваю отруби в ведре, засовываю в карман скребницу и иду в загон к Белле.

Белла – особый случай, и я лично за нее отвечаю. Дэн привез эту тридцатичетырехлетнюю кобылу несколько месяцев назад. Большую часть жизни она прожила безбедно, но в прошлом году ее хозяин попал в тюрьму из-за неприятной истории со стрельбой из дробовика. Сосед, который забрал к себе двадцать шесть кобыл и меринов, в лошадях не разбирался, поместил их в один загон и раз в день бросал через забор груду сена. Белла была стара и страдала артритом, а потому ее вечно оттесняли от еды. На земле в ту пору лежал снег, так что рассчитывать на траву тоже не приходилось. Без хозяина, медицинской помощи и нормального питания Белла просто зачахла. В один прекрасный день новый владелец наконец заметил, что дело неладно, и отправил истощенную кобылу на аукцион. Дэн подоспел вовремя, за несколько секунд до того, как аукционер ударил молотком, и купил Беллу, заплатив на несколько центов за фунт веса больше, чем человек с живодерни.

Он привез кобылу домой в канун Рождества. В жизни не видала более жалкого зрелища. Ни дать ни взять мешок костей, с низко опущенной головой, спутанной гривой и хвостом и отвислой нижней губой, будто животное не имело сил закрыть рот. Некогда гнедую масть вытеснила седина.

Я не раз наблюдала, как Дэн выхаживает безнадежных лошадей, возвращая их к жизни. Когда традиционные ветеринарные методы не дают результата, в ход идут все средства, от специального массажа до иглоукалывания и ароматерапии. Однако в случае с Беллой ничего не помогало, и, поскольку с точки зрения медицины разумного объяснения этому не нашлось, Дэн решил, что кобыла просто устала жить.

Я с таким выводом смириться отказывалась. Что-то в глазах Беллы меня насторожило и не давало покоя. Пустые остекленевшие глаза, какие я видела у большинства лошадей, прибывших на ферму Дэна. Казалось бы, ничего особенного. И все же я уловила разницу. Поскольку мы с Джоан работали с учениками по очереди, выходные дни я стала проводить с Беллой.

Благодарность Дэна не знала предела. Сам он трудился по четырнадцать часов в сутки, занимаясь акклиматизацией очередной партии спасенных лошадей. А я, видя его радость, изо всех сил старалась вернуть к жизни старую кобылу. Пусть Дэн знает, что мне не безразлично дело, которым он занимается, и он всегда может рассчитывать на мою поддержку. Пусть поймет, что я жажду разделить с ним все тяготы… Черт побери, пусть, наконец, сообразит, что я созрела для начала новой совместной жизни!

Я поместила Беллу в отдельный пастбищный загон, где никто не мог отнять у нее еду, а в соседний загон поселила для компании древнего мерина чистых кровей. Я покупала для Беллы кормовые гранулы, овес, морковь и мятные карамельки, испробовала все приемы, испытанные в прошлом году на Восторге. Но мои героические усилия шли прахом, и Белла с каждым днем становилась все худее, и уже едва держалась на ногах.

Перелом, приведший к полному выздоровлению, наступил во время моего отсутствия, в один из дней, когда я давала уроки в Мэпл-Брук. Иногда жизнь преподносит подобные приятные сюрпризы.

Дэн в карантинной конюшне замешивал в ведрах отруби, предназначенные для пациентов, нуждающихся в хирургическом лечении, стараясь замаскировать привкус лекарств. Белла каким-то образом сбежала из загона и, привлеченная запахом, явилась к Дэну. Вероятно, кобыла проявила завидную настойчивость. Я при этом не присутствовала, но благодаря красочному описанию Джуди отчетливо представила забавную картину. Дэн пляшет между ведрами, безуспешно стараясь отогнать Беллу. На Джуди было смотреть еще смешнее: она по очереди изображала Дэна и лошадь, неуклюже размахивая длинными руками и ногами, словно марионетка.

С того дня Белла стала выздоравливать. Она так полюбила мешанку из отрубей, что, опорожнив ведро, вылизывала его с закрытыми от удовольствия глазами. А еще Белла снова начала есть сено.

Мы поняли, что дело идет на лад, когда, придя к Белле в загон, увидели, как она обнюхивает через забор своего соседа, мерина Барни.

Теперь они неразлучные друзья и пасутся в одном загоне. Большую часть дня так и дремлют, стоя на солнышке, прижав голову к крупу приятеля.

Я подхожу к Белле с ведром корма, и кобыла, подняв голову, издает тихое ржанье – особое приветствие, которое лошадь приберегает для любимой хозяйки.

– Привет, мои милые, – здороваюсь я, открывая ворота. Белла тяжелой поступью плетется ко мне и сует голову в ведро, которое я еще не успела поставить на землю. Барни, мельком глянув на меня, снова погружается в дремоту. Мешанка из отрубей его не привлекает. Они с Беллой идеальная пара, ни дать ни взять Джек и миссис Спрэт.

Белла приступает к еде, а я достаю из кармана скребницу и провожу по ее бокам. Пальцами распутываю несколько колтунов на хвосте. Белла не удостаивает меня вниманием и, доев отруби, долго вылизывает пустое ведро. Глаза кобылы крепко зажмурены. Покончив с любимым занятием, она вытаскивает голову из ведра и смотрит на меня. Потом лижет пахнущую отрубями руку и бредет к своему другу Барни.

Я направляюсь к выходу и замечаю Джуди, которая идет в нашу сторону. Она спотыкается о скользкий ком грязи.

– Ух ты! – пыхтит она, сосредоточенно оглядываясь, и тут же снова спотыкается. Перед загоном Джуди резко тормозит, поправляет на носу очки и упирается руками в бока. Она косит глазом, хотя солнце светит у нее за спиной, пробиваясь лучами сквозь волосы, которые напоминают ореол из стальной стружки.

– Я, пожалуй, поеду, ладно?

– Что еще нужно сделать? Приготовить еду на вечер?

– Все уже готово, остается только раздать корм лошадям.

– Спасибо, Джуди, ты просто золото.

– Вот еще, скажешь! – Она поворачивается, намереваясь уйти.

– Послушай, Джуди, когда ты в последний раз навещала Мэйзи?

– Только что. Она хандрит, так что можешь не беспокоиться.

– Как ты сказала?

– Мэйзи очень привязана к Дэну, а его рядом нет.

Вид у меня явно растерянный, и Джуди продолжает свою мысль:

– Однако животные сами знают, что делать в подобных случаях. Но на всякий случай заглядывай к ней каждый час. Кстати, ты умеешь пользоваться веб-камерой?

– К сожалению, нет, – честно признаюсь я.

– Настрой телевизор на третий канал, а потом нажми клавишу «ввод» на большом дистанционном пульте.

– Вроде ничего заумного.

– Да уж, не нейрохирургия, – хмыкает Джуди и уходит.

Я морщусь, опасаясь, что Джуди меня сглазила и накликала беду. Из собственного опыта знаю, что подобные заверения всегда бывают предвестниками катастрофы.

Через полчаса Джуди уезжает домой, и тут же небо раскалывает вспышка молнии, раздается оглушительный удар грома, и на мою голову выливается океан воды. Ума не приложу, откуда что взялось. Когда я последний раз смотрела на небо, по нему плыли милые пушистые облачка, может, немного тяжеловатые, но ничего не предвещало бури. И вот теперь льет как из ведра. Вернее, это даже не дождь, а смесь дождя с крупными хлопьями снега, которые тают, едва коснувшись земли, и превращаются в хлюпающую грязь. Вязкая жижа под ногами разевает хищную пасть с намерением проглотить мои сапоги, а я мечусь между пастбищем и конюшней, спеша загнать под крышу лошадей, пока они не промокли.

Лошади столпились у ворот, снег уже покрыл их гривы и спины. Животные дрожат и недоумевают, почему я так копаюсь.

Наконец все лошади водворены в конюшню и насухо вытерты. Они мирно жуют сено из люцерны, а я прошу у каждой прощения. Ведь других людей здесь нет, а значит, ответственность за их жизнь полностью лежит на мне. Я высовываю голову на улицу и с обреченным видом смотрю на виднеющуюся вдали карантинную конюшню, где обитает Мэйзи.

И прихожу к выводу, что, прежде чем воспользоваться веб-камерой, нужно лично проверить, как себя чувствует жеребая кобыла. Я хватаю пустой мешок из-под корма и, держа его над головой, выбегаю в бушующую пургу. На полпути к карантинной конюшне ноги разъезжаются, и я машу руками, стараясь сохранить равновесие. Мешок улетает в сторону, окатывая меня водой. Устоять на скользкой земле невозможно, и я с глухим стуком падаю на землю. Слышу, как что-то щелкает в бедре, вскрикиваю от боли и хватаюсь обеими руками за ногу. Пальцы впиваются в мокрую джинсовую ткань. Невыносимая боль пронзает тело, и я уже не знаю, смогу ли подняться и продолжить путь. Потом понимаю, что ждать помощи не от кого, собираюсь с силами и с трудом встаю на ноги. Убедившись, что могу передвигаться, стиснув зубы и преодолевая боль, хромаю дальше. Предательский мешок из-под корма брошен в грязи. Наверняка утром я на нем поскользнусь и сверну себе шею.

Наконец добираюсь до карантинной конюшни и на трясущихся ногах захожу внутрь.

Мэйзи в конюшне одна, хотя остальные денники готовы к приему лошадей, которых в этот момент Дэн, возможно, гонит к своей ферме. Мэйзи занимает помещение для жеребых кобыл, состоящее из двух обычных денников, между которыми убрали перегородку. Мэйзи – кобыла черно-белой масти породы першерон с мохнатыми ногами и бакенбардами, обрамляющими крупную костистую морду. Она уже обжилась на ферме, но новая семья проявила некоторую нервозность по поводу ее беременности и предстоящих родов на их территории, и потому пришлось перевести Мэйзи в карантинную конюшню.

Заглядываю в денник и вижу повернутый ко мне черно-белый круп и необъятных размеров брюхо. Хвост кобылы обмотан, чтобы не мешал при родах, а на полу вместо опилок постелена солома, так как опилки могут попасть в нежные ноздри жеребенка.

Мэйзи делает вид, что не замечает моего прихода, а сама настороженно поводит ушами и прижимает их к голове. Вместо приветствия она отставляет правую заднюю ногу так, чтобы помешать мне войти.

Делать нечего, я открываю дверь и приседаю, чтобы проверить корзину с медицинскими принадлежностями для родов, которая стоит рядом с денником. Однако в этой позе пребываю недолго, так как, не удержавшись, падаю на пол. К уже имеющимся травмам добавляется ушибленный копчик и вывихнутое запястье. Я-то решила, что сумею присесть на одной здоровой ноге, но, видимо, переоценила свои возможности. Отсутствие тренировок рано или поздно дает о себе знать.

Как бы там ни было, очнулась я уже на полу рядом с медицинским комплектом, который представляет собой синюю пластиковую корзину для белья, накрытую сложенной простыней. Чего только нет в этой корзине: короткие и длинные перчатки, тюбик кровоостанавливающей пасты, йод, дезинфицирующее средство, куча пушистых полотенец и полотняных мешочков, хирургические ножницы, которые придется стерилизовать, так как они находятся в застегнутом на молнию пакете для заморозки. А еще фонарик, длинная спринцовка, зажимы, пакеты для мусора, термометр, стетоскоп, шприцы с иглами для подкожных инъекций, межзубная нить и сотовый телефон. Я по очереди извлекаю из корзины все предметы, стараясь их запомнить. Добравшись до дна, складываю все обратно в корзину и с трудом поднимаюсь на ноги: ушибленная нога напоминает о себе. Мэйзи по-прежнему стоит, повернувшись задом к двери. Я с тоской рассматриваю обмотанный хвост. Хоть бы догадалась убрать его в сторонку, а то ничего не рассмотреть. Однако кобыла и не думает облегчить мне участь. Я оглядываю пустой проход. А что, если завтра меня найдут здесь с разбитой головой?

Перепачканной рукой отбрасываю с лица грязные волосы и осторожно отодвигаю щеколду. Мэйзи тут же открывает глаза, переваливается всей тяжестью на другую сторону, оставляя свободной одну заднюю ногу, чтобы лягнуть, если мои действия придутся не по нраву.

Я стою на месте и прищелкиваю языком:

– Ну же, девочка, подвинься, дай пройти!

Кобыла не внемлет моим мольбам и не двигается с места. Слегка приоткрываю дверь, протягиваю руку и подталкиваю Мэйзи. Она недовольно прижимает уши, и я ретируюсь.

Беспомощно оглядываюсь по сторонам и, смирившись с судьбой, открываю дверь и проскальзываю внутрь мимо грозящего размозжить голову копыта.

Мэйзи тяжело вздыхает, будто хочет сказать: «Ну ладно, так и быть! Делай, что положено, и оставь меня в покое!» И тут я вспоминаю последние дни своей беременности и невольно проникаюсь искренним сочувствием к бедняжке Мэйзи.

Подхожу к кобыле спереди, чтобы она могла со мной лучше познакомиться. Не хочу уподобляться грубияну врачу, что зашел ко мне в предродовую палату и сразу погрузил руку во влагалище по самый локоть. И только тогда соизволил назвать свое имя, и то лишь после недвусмысленного намека, что помимо прочего у меня еще имеется и голова.

Я беру в ладони голову Мэйзи и начинаю ласково увещевать, но кобыла явно не в духе. Она настороженно прижимает уши, а в глазах появляется сердитый блеск.

Ладно, пусть себе брюзжит, в ее положении это простительно. Может, она сейчас хочет превратиться в свою тезку, легкомысленную птичку Мэйзи из детского мультика и подбросить яйцо для высиживания обстоятельному слону Хоторну.

Я пристраиваюсь сбоку и держусь за плечо Мэйзи, опасаясь в очередной раз рухнуть на землю. Заглядываю ей под брюхо: соски набухли, но выделений не наблюдается, и ничего похожего на воск тоже нет. Значит, здесь все в порядке. Потом робко захожу сзади и, преодолевая страх, хватаю обернутый хвост. Возмущение Мэйзи не знает предела, она описывает хвостом круг, пытаясь вырваться. Но я держу крепко. Получается своеобразное соревнование по перетягиванию каната. Наконец кобыла сдается и позволяет отвести хвост в сторону.

Наклоняю голову с намерением оценить ситуацию. Да, половые органы набухли, но ведь Мэйзи должна вот-вот родить. Еще раз осматриваю живот, будто делаю в уме моментальный снимок, и отпускаю хвост. Затем снова захожу спереди и благодарю Мэйзи за то, что проявила любезность и не лягнула.

Поскольку я еще не заслужила прощения за вопиющее нарушение правил приличия и явилась в конюшню, даже не захватив с собой морковки, начинаю униженно молить Мэйзи, чтобы она не вздумала рожать до приезда Дэна. После этого опасливо крадусь мимо грозно поднятого копыта и плетусь по хлюпающей грязи к трейлеру Дэна.

Взбираться по лестнице тяжело, особенно если учесть, что нужно перепрыгивать через прогнившие ступеньки. Открываю настежь дверь с сеткой, и она с грохотом ударяется о наружную стену, да так там и остается. На заплетающихся ногах захожу внутрь, едва не рыдая от счастья, что нахожусь в каком-никаком помещении и в ближайшее время не надо его покидать. И не надо отскабливать грязь от ног и осматривать чьи-то там соски.

Стянув сапоги и носки, оставляю их у входа и прохожу по оранжевому ковру в спальню Дэна, где переодеваюсь в сухие спортивные брюки и футболку. Брюки мне велики и собираются складками, но здесь тепло и сухо, а потому настроение значительно улучшается.

Моя одежда промокла насквозь, и бросать ее в корзину для грязного белья не стоит. Пожалуй, лучше унести в ванную комнату и оставить в раковине. Однако некое подобие тины по краям раковины вызывает определенные опасения. Изучив пол, вижу, что он ничуть не чище, так что выбор у меня небогатый. Да бог с ней, с одеждой, пусть валяется!

Затем я исследую содержимое аптечки в поисках обезболивающих средств. Обнаружив пятно плесени, невольно передергиваюсь. Да, здесь полно всяких лекарств, жаль только, что предназначены они не для людей. Что ж, делать нечего, надо отправляться на поиски спиртного.

И вот я уже топчусь на кухне и с чувством вины разглядываю холодильник. На то имеются веские причины. В прошлом году я устроила здесь пожар, а так как у Дэна своеобразные представления о ремонте, дело ограничилось «легким проветриванием». Потом он все-таки купил подержанную плиту, установил вытяжку и – о чудо! – замазал краской черные стены и потолок. Эту процедуру приходится время от времени повторять, так как грязные жирные полосы проступают через краску. Ну вот как сейчас.

Мне хотелось сделать на кухне капитальный ремонт, но Дэн наотрез отказался. Я умоляла, чтобы он хотя бы позволил заменить плиту – Дэн даже на это не дал согласия.

И теперь вместо погибшей при пожаре зеленой плиты производства 1970 года на кухне красуется ржаво-коричневое сооружение, изготовленное в восьмидесятые.

Я открываю холодильник, стараясь не смотреть на допотопную плиту и черные разводы на стенах. Глаза пробегают по пустым полкам в тщетных поисках съестного, и я чувствую, как в душе нарастает отчаяние. Вот большая банка с маринованными огурцами фирмы «Клаас», но при ближайшем рассмотрении оказывается, что в рассоле одиноко плавает случайно затерявшийся маленький огурчик. А, вижу две пластиковые бутылки укрепляющего соевого напитка, но бока их раздуты, а дата изготовления наводит на недобрые мысли. Есть еще коробка пекарного порошка, возраст которой мне хорошо известен, так как ее предшественница погибла в пламени пожара. Кроме того, в глубинах холодильника затерялась пластмассовая бутылочка с французской горчицей, не поддающаяся описанию банка с ким-чи и – благодарю тебя, господи, за проявленное милосердие! – три банки пива «Боддингтон»! Да святится имя твое!

Я достаю высокую желтую банку и подготавливаю стакан. Из личного опыта знаю, что пиво «Боддингтон» требует бережного обращения, так как в банке плавает некая штуковина, якобы предназначенная для удобства. Но на самом деле стоит открыть банку, и пиво с брызгами расплескивается в разные стороны. Итак, я устанавливаю стакан рядом с банкой, ногтем большого пальца поддеваю язычок, а сама наклоняюсь так, чтобы ухватить ртом драгоценные капли. Наконец, приоткрываю банку и вижу, как поднимается пена. В этот момент раздается телефонный звонок. Оглядываюсь на телефон, потом на пену и решаю сначала заняться делом. Полностью открываю банку и припадаю губами к отверстию. Так, теперь ситуация под контролем. Утерев губы тыльной стороной ладони, беру трубку:

– Алло, слушаю!

На другом конце слышится непонятное шуршание.

– Алло? – повторяю я и с тоской смотрю на пиво.

Пена поднимается все выше. В животе урчит, и я вспоминаю о безрадостных перспективах в отношении ужина. Может, у Дэна в шкафчике затерялись овсяные хлопья? Или макароны с сыром? Да хоть что-нибудь, черт возьми!

Я уже собираюсь положить трубку, но в этот момент слышу неуверенный женский голос:

– Ох, кто это?

– А кто вам нужен? – интересуюсь я и, зажав трубку между головой и плечом, пытаюсь дотянуться до заветной и такой недосягаемой банки.

Удалось! Подцепив кончиками пальцев стакан, наклоняю его и наблюдаю, как он наполняется пивом насыщенного коричневого цвета с каскадом пены. Истекаю слюной, словно собачка Павлова. Да, я определенно заслужила этот божественный напиток, так как день выдался тяжелый. Кроме того, человеку под хмельком море по колено, а ведь еще предстоит пережить одинокую ночь в покрытом плесенью трейлере. Не говоря уже о полчищах грызунов, что нашли под ним приют.

– Нет, ничего, я перезвоню, – лепечет в трубке женщина.

– Но послушайте…

На другом конце раздается щелчок.

В недоумении пожав плечами, кладу трубку и делаю большой глоток, а затем осторожно продвигаюсь в сторону гостиной. Я – особа эксцентричная, и под действием эмоций могу расплескать пиво. А этого допустить нельзя, потому что другого ужина у меня не предвидится.

Добраться до кушетки удается не сразу, но зато пиво донесено в целости и сохранности, и я бережно ставлю банку на кофейный столик рядом с дистанционным пультом. В доме Мутти я бы воспользовалась специальной подставкой, но в трейлере Дэна подобные предметы роскоши не водятся, а материал, из которого сделан столик, лишь отдаленно напоминает дерево.

Водрузив ушибленную ногу на пластиковую столешницу, откидываюсь на подушки и протягиваю руку к пульту с твердым намерением освоить веб-камеру.

Экран мгновенно оживает, и на нем появляется мужчина, держащий в руках длинный гибкий предмет, напоминающий трубку. С нескрываемым отвращением он отгрызает от непонятного предмета куски, а тот поддается с трудом. Похоже, вещица довольно жесткая и жилистая. Мужчина зажмуривает глаза и поджимает губы, пытаясь прожевать кусок. Присутствующие зрители истошно вопят: «Фу, гадость! Давай, не отступай! Ты хочешь его проглотить!» Потом раздается стон, будто публика собирается повторить увиденный трюк.

Я с неописуемым ужасом сознаю, что смотрю «Фактор страха», любимое телешоу Евы, а участник шоу на экране пытается съесть не что иное, как отчлененный пенис. Лихорадочно ищу на пульте клавишу «ввод», чтобы отключиться, но ее нет.

В памяти всплывают слова Джуди: «Возьми большой пульт». «Не отступай, ты сможешь! – подбадривает несчастного ведущий, хотя сам корчится от омерзения. – Осталось три минуты! – ревет он утробным баритоном. – Никого не слушай! Глотай! Вспомни о пятидесяти тысячах!»

В отчаянии я осматриваю комнату в надежде отыскать злополучный большой пульт. Потерпев фиаско, шарю по подушкам. Да куда же он подевался!

«Эй, лопух, подумай, где эта штука была раньше!» – визжит второй участник шоу, но в следующий момент, по-видимому, вспоминает об этом сам. Лицо мужчины искажает гримаса отвращения, он изгибается всем телом, повернувшись спиной к камере, хватается за грудь и притопывает ногой, как скрипач на сельской вечеринке.

Я затыкаю рот, борясь с приступом тошноты, и с нарастающим отчаянием засовываю руки под подушки, но не нахожу ничего, кроме крошек непонятного происхождения, оберток от тонизирующих батончиков и нескольких монеток. Чувствую, что меня вот-вот вырвет и времени на поиски не остается. Хватаю маленький пульт и выключаю телевизор. В этот момент снова звонит телефон. Я вскакиваю с кушетки и хромаю к аппарату, стараясь справиться с очередной волной тошноты. В спешке я, вероятно, слишком сильно нажала кнопку на пульте, так как телевизор снова включается сам собой. И продолжает вещать, так как дотянуться до пульта я уже не могу. Стиснув зубы, вцепляюсь в ушибленное бедро.

– Алло! – кричу я в трубку, зажимая рукой второе ухо, чтобы не слышать стонов и воплей омерзения, доносящихся из соседней комнаты, которую отделяет от кухни только длинный кухонный стол.

– Ох, черт возьми! – слышится тот же женский голос. – Опять ошиблась номером.

– Да кто вам нужен? – с нескрываемым раздражением интересуюсь я. Меня можно понять. Бедро нестерпимо болит, за спиной какие-то люди поедают пенисы, а мозг сверлит наводящая ужас мысль: что за дамы звонят в такой час Дэну и не желают себя назвать, услышав мой голос?

– Пытаюсь дозвониться до центра по спасению лошадей, – отвечает женщина.

Я с облегчением закрываю глаза и осеняю себя крестным знамением, хотя и не принадлежу к числу ревностных католичек.

– Вы попали по адресу. Это приют для лошадей «Рассвет».

– Тогда почему сразу не говорите? – возмущается женщина.

От удивления поначалу не знаю, что ответить.

– Видите ли, телефон также используется для личных нужд. Чем могу помочь?

– Мне необходимо избавиться от лошади.

– Вот как. – Я пребываю в некотором замешательстве. Странная попалась собеседница, и ее тон невольно настораживает. – Мне необходимо узнать некоторые сведения. Подождите минутку, пока я найду ручку. – Дергаю за рукоятку выдвижного ящика, где Дэн хранит разное барахло. Из-за многочисленных слоев краски ящик не желает поддаваться, и когда наконец я рывком его открываю, на пол с грохотом вываливаются отвертки, куча батареек, этикетки и коробка с анальгетиком для лошадей.

Я роюсь в рассыпавшихся гранулах, пробойниках для очистки копыт, просроченных купонах и другом хламе и, в конце концов, натыкаюсь на ручку и бумагу для заметок.

– Я готова, – сообщаю собеседнице и на листке бумаге проверяю, годится ли найденная ручка для записей. – Сообщите свое имя и номер телефона. Владелец приюта перезвонит вам, когда вернется. – Я оглядываюсь на телевизор, который, слава богу, умолк. Вероятно, после успешного поедания пениса.

– Вы о чем? Когда он вернется?

– Через пару дней. Он сейчас в Канаде. Везет сюда очередную партию лошадей.

– Так долго я ждать не могу.

– Сочувствую, но раньше он не приедет. Впрочем, я могу оформить все документы и без него. Назовите номер факса, по которому послать документы об отказе, или, может быть, хотите их забрать сами?

– Я продаю лошадь, а не отдаю даром.

Ответ озадачивает, и я отодвигаю ручку в сторону.

– Вы понимаете, что звоните в благотворительный приют?

– Разумеется.

– Мы не покупаем лошадей.

– А как же жеребые кобылы, которых держат, чтобы брать мочу? Ведь их вы покупаете, так?

– Да. – Я еще сильнее нахмуриваю брови. – Но только чтобы спасти их от бойни.

– Именно поэтому я и подумала, что вы купите Сквайра. Перекупщик, с которым я говорила, предложил за него триста пятьдесят долларов.

– Какой перекупщик? – с замирающим сердцем спрашиваю я.

– Джек Харрисон.

– Но он же настоящий убийца!

– Вот именно. Потому я и решила сообщить сначала вам, – доносится из трубки безразличный голос.

– Послушайте, по-моему, вы не понимаете принцип работы нашего приюта. Мы сильно ограничены в средствах и зависимы от добровольных пожертвований в качестве сена, противогельминтных средств, зерна… ну, и всего остального. Кузнецы бесплатно подковывают лошадей, а волонтеры работают в конюшнях. Я не уверена, что на нашем банковском счете найдется сумма в триста пятьдесят долларов. Мы с радостью примем вашу лошадь и дадим ей кров, но заплатить за нее нет возможности.

– А бесплатно я Сквайра не отдам, не могу позволить себе такую роскошь.

Сжав губы, что есть силы растираю лоб и после достаточно долгого размышления принимаю решение:

– Хорошо, позвоните перекупщику и скажите, что сделка аннулируется. – «Что ж, заплачу за лошадь из своих денег. Прекрасная возможность компенсировать Дэну утрату сгоревшей плиты».

– Значит, вы его берете? – Голос на другом конце провода звучит гораздо жизнерадостней.

– Да, берем.

– Тогда приезжайте сегодня вечером.

– Зачем?

– Потому что утром приедет перекупщик.

– Так скажите, что сделка не состоится.

– А вдруг вы пойдете на попятный? Кто вас знает?

Я только горестно вздыхаю в ответ:

– Ладно, договорились. Где вы живете?

– Вы не пожалеете. Чудесная лошадка. Аппалузская верховая, хотя по виду скорее чистокровная. Стройная сильная. Из Сквайра получится прекрасная спортивная лошадь.

– Я спрашиваю, где вы находитесь?

На другом конце провода наступает долгая пауза.

Я снова тяжело вздыхаю, но стараюсь говорить любезно:

– Будьте добры, объясните, как до вас добраться. Я приеду сегодня вечером.

– И привезете четыре сотни?

От неожиданности у меня отвисает нижняя челюсть:

– Но вы только что сказали, что Харрисон предлагает триста пятьдесят!

– Ну, думаю, что как спасители лошадей вы заплатите чуть больше, – слышится жеманный голосок. – Сами понимаете…

– Хорошо, – устало бросаю я в трубку. – Только скажите, как вас найти.

И женщина пускается в объяснения, время от времени прерывая их дифирамбами в адрес Сквайра. Мол, такая чудная лошадь стоит гораздо больше, и если бы не острая нужда в деньгах, убитая горем хозяйка ни за что на свете с ней бы не рассталась. А так придется пережить разлуку с любимым животным. Она лопочет и лопочет, но я уже не слушаю.

Какая разница, хорошая лошадь или никудышная. Я все равно поехала бы за несчастным созданием на край света, даже окажись оно ламой.

Глава 3

Женщина уверяла, что на дорогу уйдет сорок пять минут. И вот я в пути уже полтора часа, а ориентира в виде высокого клена с черным следом от удара молнии на стволе нет и в помине.

Наконец замечаю его в боковом зеркале, когда машина уже проехала мимо. Я съезжаю на размытую обочину и разворачиваю машину. Этот маневр удается лишь потому, что сзади не прицеплен трейлер. Я уже отъехала от жилища Дэна и вдруг сообразила, что сижу за рулем «Камри», а следовательно, лошадь сегодня привезти не удастся. И все-таки решила съездить, расплатиться за несчастное животное и взять с женщины расписку, а заодно строго предупредить о юридических последствиях, которые повлечет за собой двойная продажа. Подобные трюки обойдутся долларов в восемьсот. А утром можно вернуться и предъявить права на лошадь.

Слава богу, дождь прекратился. Дорога извилистая и узкая, по обе стороны растут густые деревья, на стволах которых, в том месте, где начинаются ветви, виднеются толстые дискообразные грибы. Я всегда считала их древесными грибами, хотя понятия не имею, как они называются на самом деле.

Подъездные дороги рассмотреть трудно, так как они не заасфальтированы. Темнота еще больше осложняет задачу, и я вынуждена низко наклоняться к рулю и косить глазом в сторону, чтобы рассчитать четвертый поворот. Но он оказывается заросшей тропинкой, так что приходится возвращаться на большую дорогу.

Останавливаюсь наобум у следующего поворота, где виднеются две уходящие в гущу деревьев колеи, и решаю ехать по их следу. Несколько минут машина петляет по дорожке, а потом выезжает на покрытую хлюпающей грязью поляну. Я стараюсь держаться ближе к деревьям, стремясь объехать опасное место. Нужно, чтобы, по крайней мере, под двумя колесами оставалась твердая почва.

Выпрыгнув из машины, смотрю на непролазную грязь под ногами и выискиваю крошечные островки из гниющих листьев, на которые можно поставить ногу.

Жилище женщины представляет собой крошечный ветхий домик с полуразвалившимся крыльцом. Когда-то он был покрашен в белый цвет, о чем свидетельствуют уцелевшие мазки краски. Недалеко от дома виднеется маленький пастбищный участок с неким подобием забора. Некоторые доски отсутствуют, а остальные сломаны пополам, и их острые края воткнуты в землю. Неужели здесь держат лошадь? Нет, не может быть!

В замешательстве осматриваюсь по сторонам в поисках лошадиного убежища. Невдалеке виднеется еще несколько построек, но ни одна из них не годится для конюшни. Но если лошади нет ни в одной из построек, значит, она где-то бродит сама по себе. При этой мысли я с опозданием раскаиваюсь, что не заехала к Мутти и не взяла пикап и трейлер.

С нарастающей тревогой направляюсь к дому и замечаю разбитые окна и сломанные ставни.

На крыльце сидит маленькая девочка лет трех с кудрявыми темными волосами. На ней желтое платьице и линялая голубая курточка с расстегнутой молнией. На ногах туфельки, но носки отсутствуют. Девочка вертит в руках куклу Барби, на которой нет одежды. И этот факт еще больше настораживает. Желто-коричневое тело куклы с осиной талией и торчащими грудями разрисовано шариковой ручкой, и синие разводы напоминают варикозные вены. При ближайшем рассмотрении оказывается, что Барби не совсем голая. Ее ноги обуты в розовые туфельки, инкрустированные стразами.

Девочка поднимает глаза и в недоумении смотрит в мою сторону.

– Привет, детка. – Я с ласковой улыбкой наклоняюсь к ребенку: – А твоя мамочка дома?

Девочка вскакивает с места и бежит мимо меня в дом. С грохотом захлопывается дверь с рваной сеткой. Я замечаю вырванные из ржавых петель пружины.

Через некоторое время на крыльцо выходит миниатюрная женщина с собранными в неряшливый узел темными волосами. Меня поражает ее хрупкая фигурка и бледное лицо. Я представляла ее себе иначе.

– Здравствуйте, я – Аннемари Циммер из приюта «Рассвет». – Я делаю шаг вперед и протягиваю руку для приветствия.

– Привет, – отзывается женщина. От ее бравады не осталось и следа. – Юджени Элкот, – представляется она. Я пожимаю вялую, словно дохлая рыба, руку.

– Итак, – начинаю я, упершись руками в бока и оглядываясь по сторонам в поисках объекта, ласкающего взгляд, чтобы сказать хозяйке дежурный комплимент. – Это ваша дочурка?

– Да.

– Прелестная малышка.

– Спасибо. – И ни гордой материнской улыбки, ни забавной истории о своем ребенке. Даже имени девочки не назвала. – Полагаю, вы хотите взглянуть на Сквайра.

– Э… ну да, разумеется. – Я с тревогой кошусь на дом и чувствую непреодолимое желание потянуть время, потому что теперь судьба ребенка волнует меня не меньше участи лошади.

– Подождите, – небрежно бросает Юджени и исчезает за дверью. Вскоре она появляется вновь в накинутой на плечи мужской фланелевой рубашке.

– Сквайр вон там. – Она проходит мимо и спускается по ступенькам, а затем ведет меня за дом к белому зданию из цементного кирпича, по внешнему виду напоминающему гараж. Постройка имеет еще более убогий вид, чем дом. Не может быть, чтобы здесь держали лошадь!

Вытаращив глаза, смотрю на Юджени и шагаю к двери. И тут в нос ударяет нестерпимая, выедающая глаза вонь.

– Боже правый! – Я невольно отступаю назад, хватая ртом воздух. И дело не в том, что еще свежи воспоминания о «Факторе страха». От смрада, идущего из помещения, щиплет в носу, а на глаза наворачиваются слезы.

– Да, знаю, здесь не слишком чисто, – безмятежно заявляет Юджени.

– Не слишком чисто? – не веря собственным ушам, в растерянности переспрашиваю я.

Моя собеседница смотрит под ноги не то с безразличием, не то с вызовом.

Метнув в ее сторону уничтожающий взгляд, набираю в легкие воздуха и мужественно захожу внутрь.

В самом конце постройки виднеется одинокое окошко. В льющемся через него тусклом свете различаю загородку и решаюсь подойти ближе.

Это установленный в углу самодельный денник. К деревянному шесту кое-как прибиты гвоздями доски. В полумраке виднеется белая шкура и единственный горящий глаз. Я начинаю задыхаться, но не сдаюсь и пытаюсь заглянуть в щель.

В импровизированном деннике обитает маленькое убогое создание не выше тринадцати ладоней в холке. Конское туловище покрыто грязью, а само животное поражает худосочностью, несмотря на огромное раздувшееся брюхо. Ног нельзя рассмотреть из-за толстого слоя навоза, скопившегося на полу.

Я больше не в силах задерживать дыхание и глотаю ртом отравленный воздух. Потом поворачиваюсь к двери, где ждет женщина, которая довела несчастное животное до такого бедственного состояния.

– Выведите его отсюда.

– Что?

– Прошу вас, поскорее выведите его отсюда. – На заплетающихся ногах выхожу на свежий воздух, сгибаюсь пополам и, упершись руками в бедра, стараюсь выровнять дыхание.

Юджени на некоторое время исчезает, но вскоре появляется с покрытой узлами бечевкой в руках.

– Что это? – недоумеваю я, показывая на непонятный предмет.

– Недоуздок.

– Ничего подобного!

– Другого у меня нет.

Юджени медленно, даже с некоторой робостью, подходит к деннику и долго возится с задвижкой, которую, по-видимому, заело. Едва она успевает открыть дверь, как томящийся в заточении пони вихрем вылетает на улицу, успев на прощание брыкнуть мне в лицо копытом. Уклоняясь от удара, я приваливаюсь к наружной стене.

Прыти у пони хватает ненадолго, и, отбежав футов на тридцать, он резко тормозит у жалкого кустика травы.

Его ноги покрыты черной грязью почти по колено, а тазобедренные кости выпирают, словно крылья, из-за огромного, не меньше чем у Мэйзи, брюха. Глаза смотрят настороженно, а похожий на веревку хвост описывает круги. На улице пони выглядит еще ужаснее, чем в деннике, и я про себя отмечаю, что оставлять его здесь на ночь никак нельзя. На пастбище со сломанным забором его не удержать, а отправить снова в добитый гараж рука не поднимается.

Я оборачиваюсь к Юджени. Она ежится на ледяном ветру, кутаясь во фланелевую рубашку.

– Ну, что? – спрашивает она, будто не понимает, в чем дело.

Надо поскорее выбираться из злополучного места и немедленно звонить в Службу по защите прав детей.

Поворачиваюсь спиной к Юджени и осторожно захожу сбоку к пони. Он все еще трудится над захудалым клочком травы, сердито кося одним глазом в мою сторону. По мере моего приближения Сквайр угрожающе прижимает уши.

– Ну-ну, спокойно, мальчик, – увещеваю я, останавливаясь.

Затем делаю с опаской еще пару шагов и вытягиваю вперед руку.

Пони отрывает морду от земли и ставит уши торчком. Ух ты! В следующее мгновение задняя нога взлетает в воздух, едва не угодив мне в ухо.

– Уфф! – Я отступаю назад и оглядываюсь на Юджени: – Найдется у вас зерно?

– Нет.

– Я так и думала!

– Черт, что вы имеете в виду?

Я только вздыхаю в ответ.

– Давайте зайдем в дом и оформим расписку о получении денег. Мне понадобится ваш телефон, чтобы вызвать трейлер. Чек вас устроит?

– Только наличными, – решительно заявляет Юджени.

Я готова убить мерзавку.

– Я не смогу снять деньги с банковского счета, об этом тут же узнает муж, – поясняет Юджени.

– Ладно, расплачусь наличными. Только давайте поскорее покончим с нашим делом.

До дома идем молча. Я плетусь сзади, припадая на одну ногу, как Квазимодо. Время от времени оглядываюсь на изголодавшегося пони, желая убедиться, что он никуда не удрал. Хотя, по правде сказать, не представляю, какие предпринять действия, задумай он совершить побег.

Наконец мы добираемся до дома, обшарпанная обстановка которого соответствует убогому внешнему виду. Юджени машет рукой в сторону телефона и, сгорбившись, поднимается наверх.

Я осматриваю гостиную. На остатках некогда нарядной люстры болтается на проводе одинокая лампочка, обои висят рваными клочьями, открывая взору растрескавшуюся штукатурку и планки штукатурной сетки. Из мебели только обитые красной тканью диван и кресло с изысканной резьбой. Когда-то эти вещи выглядели роскошно, а теперь превратились в грязные развалины с выпирающими пружинами. Вдоль стен валяется мусор, и стоят перевязанные бечевкой пачки газет.

На верхней ступеньке лестницы сидит меленькая девочка и играет с Барби. Ребенок, кажется, не замечает моего присутствия. Волосы малышки слиплись от грязи и некрасиво прилизаны сзади. В задумчивости я некоторое время наблюдаю за девочкой, а потом набираю наш домашний номер.

Ева мгновенно отвечает на звонок. Похоже, она сидела рядом с телефоном.

– Алло? – шепчет она в трубку. Определенно надеется услышать голос своего приятеля Луиса.

– Ева, это я. Позови бабушку.

– Можешь перезвонить позже? – шипит дочь. – Я жду звонка.

– Милая, ну, пожалуйста. Дело очень важное.

– Ладно, так и быть, – с трагическим вздохом соглашается Ева. – Только мне никак не обойтись без мобильника.

– Намек поняла. А теперь зови бабушку.

– Значит, купишь мобильник?

– Сейчас же позови бабушку!

Дочь бросает трубку, и я слышу звук удаляющихся шагов. «Бабушка! Это мама, говорит, очень срочно!» Последних слов я не слышу, но вскоре к телефону подходит Мутти.

– В чем дело? Что стряслось? – спрашивает Мутти с отрывистым немецким акцентом, от которого так и не сумела избавиться. Акцент становится заметнее, когда Мутти нервничает. – Проблемы с кобылой?

– Нет, но мне требуется помощь.

– Что такое? С тобой ничего не случилось? Все хорошо?

– Не сказала бы. Тебе нужно приехать в Гам-Нек с трейлером для перевозки лошадей. И захвати четыреста долларов наличными, а еще недоуздок для пони и ведро зерна.

На другом конце провода наступает долгая пауза: Мутти переваривает полученную информацию.

– Я приеду, – отзывается она наконец. – Где ты находишься?

Пускаюсь в пространные объяснения о местонахождении высокого клена, в который ударила молния, но внимание отвлекают тяжелые шаги на крыльце. Едва успеваю повернуться, как в дом вваливается мужчина огромного роста и невероятно мощного телосложения. Он толкает дверь с такой силой, что ручка врезается в стену. Затем он останавливается на пороге, сопя и дико вращая безумными глазами.

При виде мужчины девочка в ужасе вскрикивает, а он, перепрыгивая через три ступеньки, поднимается наверх и спотыкается о ребенка. Малышка ползет ко мне на четвереньках и хватает за ноги, уткнувшись личиком в спортивные брюки Дэна.

В этот момент появляется Юджени и открывает рот, пытаясь что-то сказать, но мужчина хватает ее одной рукой за горло, а другой зажимает рот и швыряет о стену.

– Эй, приятель! Полегче! – в ужасе ору я.

Мужчина замирает на месте и начинает спускаться вниз. Поднимаясь наверх, он прошел мимо, но, похоже, не заметил моего присутствия.

– Девять-один-один! Я звоню в полицию! – кричу я, прижимая к уху трубку.

– Mein Gott, Аннемари! Что у вас происходит? – слышится перепуганный голос Мутти.

– Вешай трубку! – ревет мужчина. – Сказал, вешай, или пожалеешь!

– Ну, и что ты сделаешь? – ору я в ответ. – Они уже отследили номер и едут сюда и прослушивают каждое твое слово!

– Ева! Ева! Дай скорее мой мобильный! Да быстрее же! – выкрикивает Мутти на другом конце провода. – Аннемари, – шепчет она в трубку. – Я вызываю полицию по мобильному. Передам, где ты находишься. Они обязательно приедут! Жди! Не вешай трубку! Да быстрее же, Ева! Торопись!

Мужчина отпускает Юджени, и она бессильно падает на пол, словно тряпичная кукла. Теперь он смотрит уже на меня, и застывшее на его лице пустое выражение пугает. Он делает шаг, потом второй…

Девочка хнычет, уткнувшись мне в колени, и я крепко прижимаю к себе малышку.

Мужчина медленно поднимается наверх, не сводя с меня застывшего взгляда. Мощная рука впивается в перила.

– Полицейские слышат каждое слово, – повторяю я, стараясь смотреть ему в глаза. Мой голос звучит равнодушно и уверенно. Одному богу известно, откуда взялись силы! – Диспетчер подтвердил ваш адрес, так что твое дело плохо.

Мужчина бесконечно долго смотрит на меня, потом его лицо вдруг сморщивается, плечи обвисают, и он начинает медленно спускаться вниз. На сей раз прыгать через ступеньки ему расхотелось. Я отступаю на несколько шагов, по-прежнему прижимая к себе ребенка.

Но он уже нас, скорее всего, не замечает, проходит через распахнутую настежь дверь с вбитой в стену ручкой и усаживается на верхнюю ступеньку крыльца.

– Мутти, – шепчу я, – сейчас я положу трубку и действительно вызову полицию.

– Я уже вызвала, милая, – свистящим шепотом сообщает Мутти. – Они к вам едут. И я тоже.

* * *

Через двадцать минут приезжает полиция. Я сижу на рваном диване, прижимая к себе девочку. Она свернулась калачиком у меня на коленях и сосет большой палец. До сих пор малышка не произнесла ни слова, но страх прошел. Она пристроила головку у меня под подбородком, и я глажу темные волосы, несмотря на отвратительный запах, так как их давно не мыли.

Юджени все еще наверху, сидит, скорчившись у стены, где упала. Похоже, она пребывает в ступоре. Мужчина так и сидит на верхней ступеньке крыльца, уронив голову на руки. В открытую дверь мне хорошо видны сгорбленные плечи. Возможно, он плачет, не знаю, да и какая разница.

Первыми приезжают две патрульные машины, но вскоре появляются и другие. На мужчину надевают наручники и запихивают на заднее сиденье. Добродушные милые, скромно одетые женщины бережно отнимают от меня девочку и уводят в другую комнату. Сделать это непросто, так как, по-видимому, у ребенка я ассоциируюсь с безопасностью. Несколько женщин поднимаются наверх и опускаются на колени возле Юджени. Два офицера полиции ведут меня на кухню, чтобы оформить заявление.

Я рассказываю о происшествии в мельчайших подробностях, подписываю заявление и передаю сидящему напротив офицеру.

– Что будет с этими людьми? – интересуюсь я.

– Парню точно придется какое-то время посидеть. – Полицейский пробегает глазами по написанному от руки заявлению. – Что это за слово? – спрашивает он. – Не могу разобрать.

– Без носков.

– А здесь?

– Немытые. Простите, у меня всегда был неразборчивый почерк, и с годами он не исправился.

– Нет, понять можно, – успокаивает полицейский и выводит над моими каракулями печатные буквы, а потом передает листок мне: – Распишитесь в двух местах.

– А что ждет малышку? – беспокоюсь я.

– Служба по защите прав ребенка изучает ситуацию.

– А Юджени?

Второй полицейский, что заполняет бланк, кладет на стол ручку и с подозрением смотрит на меня.

– А почему вас это интересует?

– Просто так, обычное любопытство, – смущаюсь я. – То есть, поймите, я невольно оказалась в гуще событий и потому интересуюсь судьбой этих людей.

– Значит, вы забираете лошадь, так? – приходит на выручку более любезный офицер, спасая от сердитого коллеги, за что я ему страшно благодарна.

– Да, разумеется. Мой бойфренд владеет приютом для лошадей, который называется «Рассвет». – «Бойфренд». В устах почти сорокалетней женщины это слово выглядит нелепо.

– Приют зарегистрирован?

– Да, конечно. Мой друг часто выезжает на такие случаи, как этот.

– Замечательно, тогда не придется…

– Аннемари! – раздается хриплый женский голос.

Я поворачиваюсь на стуле и вижу бегущую по кухне Мутти. Она хватается за спинку стула и начинает лихорадочно меня осматривать.

– Mein Gott, что здесь происходит? В чем дело?

– Внутренние беспорядки, статья 10–16, – читаю я заглавие на отчете сердитого офицера.

Лицо Мутти проясняется: она поняла ситуацию.

– А, значит, дебош учинила мерзкая скотина, что сидит в полицейской машине. Он тебя ударил? Ну, тогда пусть помолится в последний раз, я из него все нутро вытряхну! И да поможет мне господь!

От изумления брови у обоих полицейских медленно ползут вверх.

– Успокойся, Мутти. Все в порядке, он и пальцем меня не тронул.

Поджав губы, Мутти пристально следит за каждым моим движением. Убедившись, что я цела и невредима, она с облегчением вздыхает, и морщинки на лбу постепенно разглаживаются. Осенив себя крестным знамением, она садится на единственный свободный стул. Полицейские обмениваются многозначительными взглядами.

– Офицер Питт, офицер Юинг, – представляю я их. – А это моя мать Урсула Циммер.

– Рада знакомству, – любезно кивает Мутти.

– Взаимно, – неуверенно откликается Питт, отводя взгляд в сторону.

– Полагаю, с формальностями покончено? – осведомляюсь я. – Дело в том, что приехал транспорт для перевозки пони, и надо поскорее его поймать, пока он не сбежал.

– Думаю, мы все выяснили. Вероятно, придется связаться с вами по телефону. Полагаю, возражений нет? Уверен, будет также выдвинуто обвинение в жестоком обращении с животным.

– Хочется надеяться, что так и случится. Разумеется, звоните в любое время. – Я поднимаюсь с места и, морщась от боли, хватаюсь за ушибленную ногу.

– Так и знала! Этот негодяй тебя ударил! – взвизгивает Мутти. – Убью мерзавца!

– Тише, Мутти, – увещеваю я и свистящим шепотом пускаюсь в объяснения: – Я поскользнулась и упала в грязь еще на ферме у Дэна. – Стараюсь говорить убедительно и наблюдаю, как ее гнев потихоньку угасает. – Все именно так и было.

Некоторое время Мутти смотрит на меня с подозрением, но в конце концов решает, что я не вру, и, подбоченившись, встает со стула.

– Ну и где же лошадь?

– В данный момент это известно одному богу. Если удача на нашей стороне, пони еще не успел выбежать на большую дорогу.

– Он вон там, за домом, – сообщает офицер Юинг. – Норовистое животное, и к тому же презлющее.

– Верно. Если бы пожили в его шкуре пару дней, у вас тоже наверняка испортился бы характер, – мрачно заверяю я и, прихрамывая, выхожу из кухни.

Мутти идет следом, и я чувствую спиной ее пристальный взгляд. В гостиной я поворачиваюсь и умоляющим голосом шепчу:

– Мутти, ради бога, думай, что говоришь. Разве можно выкрикивать угрозы расправиться, пусть и с негодяем, в присутствии офицеров полиции?

– Уф-ф! – фыркает Мутти, с воинственным видом вздергивая подбородок, отчего он становится еще острее. В толк не возьму, как ей это удается!

* * *

Свернув за угол, мы обнаруживаем маленького грязного пони. Вид у него жалкий, и Мутти как вкопанная застывает на месте.

– Mein Gott, у него полно паразитов!

– Знаю. Животное действительно в ужасном состоянии.

– Ступай в машину, я сама его поймаю.

– Я помогу.

– С больной ногой? Говорю, иди в машину.

– Просто ушибла бедро. Пони сейчас страшно раздражен и зол и…

Мутти выбрасывает вперед руку и нацеливает указательный палец на машину.

– Немедленно в машину, Аннемари!

Я пробираюсь по двору, где собралось множество автомобилей. На крыльце полно народа.

Покорно усаживаюсь в машину, а Мутти марширует к грузовику, открывает дверцу пассажирской кабины и достает ведро, недоуздок и чембур. В следующее мгновение она исчезает за домом, но вскоре снова появляется уже с пони, который послушно трусит рядом, пытаясь достать носом ведро с зерном. Животное, не раздумывая, идет за Мутти в трейлер.

Чему тут удивляться? Все на свете подчиняется воле Мутти.

* * *

И вот мы уже в пути. Добравшись до «Рассвета», Мутти тормозит, открывает окно со своей стороны и подает мне знак рукой. Я пододвигаюсь и, открыв свое окно, наклоняюсь, чтобы видеть Мутти.

– Куда его поместим? – кричит она, перекрывая шум обоих двигателей. – В карантинную конюшню?

– Нет, там беременная.

– Кто?

– Мэйзи, жеребая кобыла. Отведи пони в дальний крытый загон. Нельзя подпускать его к другим лошадям, пока не осмотрит ветеринар. Пожалуй, надо позвать Уолтера.

– Нет необходимости. Он прекрасно дотерпит до утра. А ты иди в дом. – Мутти поднимает свое окно и проезжает мимо карантинной конюшни.

Вскоре Мутти приходит ко мне в трейлер Дэна, а я к этому времени уже нахожу большой пульт и любуюсь на сине-серое изображение спящей Мэйзи.

– Так, – задумчиво изрекает Мутти, – по крайней мере, здесь дела идут хорошо. А как твое бедро?

– Болит.

– А лед прикладывать пробовала?

– Нет, не думаю, что в хозяйстве у Дэна найдется лед.

Мутти направляется на кухню и открывает морозильную камеру. Слышу звон отбитых кусков льда, ударяющихся о внутренние стенки камеры. Вероятно, Мутти выиграла сражение, так как вскоре появляется с покрытым изморозью пакетом в руках, которым несколько раз сильно ударяет о раковину.

– Кто-то должен разморозить эту штуку, – заявляет она и подает мне пакет с мороженым горошком. – Здесь ничего не осталось, кроме снега.

– Может, займусь этим завтра. – Я переваливаюсь на бок и, развязав шнурок на спортивных брюках Дэна, прикладываю пакет к бедру.

– У-уй! Ой-ой! – воплю я, процеживая воздух сквозь стиснутые зубы.

Мутти смотрит на меня, и в ее взгляде сквозит сомнение.

– Смотри не устрой наводнение на кухне.

– Мутти!

– Я просто так, на всякий случай. – Она обводит глазами комнату и показывает на выдохшееся пиво. – Свежее?

– Увы, уже нет.

Мутти выливает пиво, моет стакан и ставит его в буфет.

– Ну что, лед помогает?

– Не очень. Ноет, как зубная боль.

– Тогда попробуй тепло, прими ванну.

– Шутишь? – фыркаю я.

Мутти многозначительно хмыкает.

– Я бы ее вымыла, но с ушибленным бедром, сама понимаешь… – Я застенчиво опускаю взор, и в воздухе повисает пауза.

Мутти молча удаляется по застеленному оранжевым ковром коридору, но тут же возвращается и начинает рыться под кухонной раковиной. На свет извлекается губка и банка с моющим средством «Комет». Из ванной комнаты доносится яростный скрежет, шуршание и шум включенной на полную мощность воды.

Некоторое время спустя я нежусь в наполненной до краев ванне, закрыв глаза влажной салфеткой.

– Ну вот, – слышится голос Мутти.

Я срываю с лица салфетку, намереваясь выразить возмущение по поводу незваного вторжения, когда я лежу абсолютно голая. Но тут же обнаруживаю, что Мутти принесла для моего обнаженного величества свежее пиво. Сердце переполняется чувством благодарности.

– Ох, Мутти, и что бы я без тебя делала?

– Действительно, сложно представить, – хмыкает она. – Мне пора ехать. На кухонном столе лежат спагетти. Найти что-либо более существенное не удалось. Звони, если потребуется помочь с кобылой.

* * *

После принятия ванны возвращаюсь на кухню и с жадностью поглощаю спагетти. Бедро болит уже меньше. Потом иду в спальню за подушкой и стеганым одеялом и застилаю кушетку двумя простынями, чтобы защититься от пылевых клещей. Вины Дэна здесь нет, просто кушетка очень старая.

Инцидент в доме Юджени оставил в душе неприятный осадок. Правда, местные власти осведомлены о бедственном положении маленькой дочери Юджени, имени которой я так и не узнала. Но какие меры они могут предпринять? И как измерить зло, причиненное девочке? Неужели ее отправят жить с одним из родителей? От мрачных мыслей я готова разрыдаться и начинаю думать о Еве.

Моя дочь никогда не ходила без носков или с немытыми волосами, но ее жизнь нельзя назвать безоблачной. То есть, на первый взгляд, все шло хорошо до прошлого года, когда мы с Роджером развелись. Но даже до этого печального события за пятнадцать лет я успела, как мать, совершить массу ошибок. Роджер тоже постарался на славу и изрядно наломал дров. Только ему повезло больше, так как теперь он имеет возможность проанализировать прошлый опыт и не повторять ляпов в новой семье, которой обзавелся. А вот у меня такого шанса нет.

Но какой бы плачевной ни выглядела ситуация, речь не об этом, потому что я возлагаю большие надежды на Еву. Она не только средоточие всех моих чаяний, единственное вместилище моих ДНК, но и просто славный смышленый ребенок, который иногда чудит, когда бывает в расстроенных чувствах, и ведет себя так, как большинство современных подростков. А расстраиваю ее обычно я.

Черт возьми, я опять нагоняю тоску! И начинаю воспринимать себя как тупую толстуху, путающуюся у людей под ногами. Что же со мной творится? Неужели из-за страха, что дочь получит травму, занимаясь верховой ездой, я готова поломать ей жизнь? Но это же непростительная нелепость. С таким же успехом можно запретить Еве водить машину.

Может, и правда пора обратиться к психотерапевту? Нет, я не выжила из ума, но, вероятно, настало время выслушать мнение специалиста, который сумеет взвесить все шансы и определить, стоит ли из-за страха потенциальной травмы отказываться от достижения намеченной цели и гармонии в жизни. Безусловно, я, со своим заново восстановленным лицом, на такой подвиг не способна.

Возникает желание позвонить Еве, но внутренний голос услужливо шепчет, что спешить не стоит. Возникшие в голове мысли слишком необычны и новы для меня. Я не собираюсь досаждать дочери нотациями, а просто хочу покаяться.

Я включаю веб-камеру и наблюдаю за мирно дремлющей Мэйзи, а затем переключаюсь на одиннадцатичасовые новости и снова прикладываюсь к пиву. Разумеется, исключительно в медицинских целях. Откидываюсь на подушку, хранящую чудесный, родной запах Дэна, и натягиваю до подбородка одеяло.

* * *

Просыпаюсь под пение птичек. Откуда-то доносится мужской голос. Я растерянно моргаю при виде предрассветных сумерек, заполняющих комнату.

– Нас ждет чудесный день, Луиза. Осадки маловероятны, а на термометре почти пятьдесят шесть градусов по Фаренгейту…

Вскочив с кушетки, шарю руками в поисках большого пульта и нахожу его на полу. Нажимаю на нужную кнопку, и экран становится черно-белым.

Мэйзи лежит на боку, задняя нога задрана кверху и слегка подрагивает.

– Черт побери!

Пулей вскакиваю с кушетки, натягиваю покрытые засохшей грязью сапоги и, схватив с вешалки куртку Дэна, выбегаю на улицу. Ушибленное бедро тут же дает о себе знать, но сейчас не до него.

Господи, только бы все обошлось! Боже милосердный, пусть она нормально родит! Умоляю, отведи от нас беду!

Прихрамывая, вбегаю в карантинную конюшню, включаю свет и тихонько подхожу к деннику, где находится Мэйзи. Тяжело дыша после пробежки, с трепетом заглядываю между досок.

У Мэйзи начинаются схватки, и она тихо стонет. Задняя нога будто окоченела, а из влагалища появляется белый пузырь, но как только прекращается схватка, исчезает. Это плодный пузырь, а значит, роды не за горами.

– Тише-тише-тише, – шепчу я, открывая дверь. – Все будет хорошо. – А сама не могу успокоиться, чувствуя, как гулкие удары сердца отдаются в ушах.

Мэйзи вскидывает голову и смотрит на меня, а я застываю на месте, опасаясь, что кобыла попробует встать. И уже хочу отступить, но она со стоном роняет голову на солому.

– Славная девочка, потерпи немного, – уговариваю я, затаскивая в денник корзинку с необходимыми принадлежностями. Опускаюсь на колени сзади и, взяв из корзинки свернутую простыню, заправляю ее под круп лошади, чтобы было куда принять жеребенка. Потом долго роюсь в остальных вещах в поисках фонарика.

Мэйзи поднимает голову и с тихим стоном пытается перевернуться на спину.

– Ох, Мэйзи, я все понимаю, уж можешь поверить, – ласково шепчу я, хотя у меня самой роды с самого начала проходили не так, как полагается.

Кобыла стонет громче, снова начинаются схватки, и опять появляется околоплодный пузырь.

Я стою на корточках сзади и стараюсь осветить фонариком пространство.

– Ну же, Мэйзи, давай! Еще разок! – Схватки прекращаются, но на сей раз пузырь никуда не исчезает. Прозрачная оболочка с сетью вен, наполненная бурлящей переливающейся жидкостью. В центре темнеет пятно, и, наклонившись ближе, я навожу на него фонарик под разными углами. Господи, да это же крошечное копытце!

Сердце переполняет восторг, и я прикрываю рот рукой, чтобы не закричать. А над черным пятном что-то белеет, не иначе как «носочек».

Снова начинаются схватки, сопровождаемые потоком жидкости. Наружу выходит одна ножка, потом вторая, на этой «носочка» нет. Затаив дыхание, наблюдаю, как дюйм за дюймом на свет появляется жеребенок.

Опять схватка, но теперь ножки не двигаются. И тут до меня доходит, что головка-то так и не показалась. Наклоняюсь еще ближе, чтобы как следует рассмотреть ножки, и от ужаса перехватывает дыхание.

Это не передние, а задние ножки! Жеребенок уже опустился очень низко, а значит, пуповина наверняка сдавила шею. При нормальном предлежании головка уже появилась бы на свет и жеребенок мог дышать. А сейчас головка находится в глубине чрева Мэйзи, и у меня не более двух минут, чтобы ее достать.

Всхлипывая, я роюсь в корзинке, пытаясь отыскать дезинфицирующее средство, а затем обильно смачиваю руки и энергично растираю. Потом открываю пакеты со стерильными перчатками.

Осенив себя крестным знамением, устремляю взгляд в потолок и, набрав в легкие воздуха, сжимаю в руках крошечные ножки. Они очень скользкие, а потому приходится воспользоваться полотенцем. Начинаю с силой их протирать, и одна ножка явно сопротивляется. Добрый знак: значит, жеребенок жив!

– Спокойно, спокойно, – бормочу я, стараясь утешить не столько Мэйзи, сколько себя.

Я поднимаюсь и, согнув колени, не выпускаю из рук ножки в ожидании очередной схватки, а когда она начинается, тяну изо всей силы. Жеребенок выходит из родовых путей на целый фут, но дальше дело не идет.

– О нет, только не это! – кричу я с искаженным от страха лицом. – Давай, Мэйзи, будь умницей! Ну, еще разочек!

Кажется, время остановилось. Я не отрываю глаз от кобылы и даже забываю моргать. Потом неожиданно чихаю и вытираю нос о плечо. Ножки выпускать из рук никак нельзя.

Живот Мэйзи снова напрягается, и я, собрав последние силы, тяну на себя. Тельце продвигается вперед, но в очередной раз застывает на полпути. Стиснув зубы, тащу его наружу и чувствую, что скольжу. Чтобы не упасть, упираюсь левой ногой в стену.

Жеребенок наконец выпадает из чрева Мэйзи и лежит на простыне неподвижной черной массой. На четвереньках подползаю к головке и в отчаянии очищаю от слизи нос и мордочку.

– Давай, малыш, дыши! – умоляю я.

Схватив полотенце, растираю голову и туловище новорожденного.

– Ну же, милый, дыши! Не вздумай подложить мне свинью! Дыши же, черт возьми!

Жеребенок внезапно оживает и, подняв головку, делает глубокий вдох.

– Вот так! – кричу я в восторге. – Ох, прости, Мэйзи, – обращаюсь я к озадаченной кобыле. Мэйзи подняла голову и наблюдает через плечо за происходящим. – Вот он, наш красавец! – Я хватаю мокрого, покрытого пушком жеребенка и прижимаю к груди, а потом поворачиваю в разные стороны. Стараюсь действовать осторожно, чтобы не наступить на пуповину.

– Взгляни, Мэйзи, на свое дитя!

Мэйзи всхрапывает и тихонько ржет, а потом начинает обнюхивать и облизывать детеныша. Жеребенок оказался черной кобылкой с белым «носочком» на задней ножке и с идеальной формы «звездочкой» на лбу. В знак приветствия кобылка тихо и тоненько взвизгивает.

Убедившись, что мать и новорожденное дитя чувствуют себя превосходно, понимаю, что мое дальнейшее вмешательство неуместно. Забиваюсь в угол денника и, усевшись на мешок с кормом, заливаюсь слезами, как ребенок, упиваясь одним из самых прекрасных зрелищ, что мне довелось видеть в жизни.

Глава 4

– Ева! – Я врываюсь в дом через черный ход. – Ева, ты уже встала?

Мутти и Ева появляются одновременно в дверях кухни, представляя собой разительный контраст. Мутти уже полностью одета и безупречно причесана. Ни один волосок не выбивается из туго стянутого узла. Ева дефилирует босиком, в мешковатых пижамных штанах и коротенькой футболке, почти полностью открывающей живот. Глаза у нее припухли.

– Что стряслось? – интересуется она, протирая глаза и с осуждением глядя в мою сторону. – Господи, мама, ты вообще когда-нибудь причесываешься? Ну прямо кикимора…

– Скорее одевайся! Хочу кое-что тебе показать! – От возбуждения я даже не успеваю обидеться на слова дочери. Кроме того, я, вероятно, и правда похожа сейчас на болотную кикимору.

– Так в чем дело? – с недовольным видом настаивает Ева.

– Да одевайся же!

– Нет, я хочу знать! – не отступает Ева.

– Мэйзи родила жеребенка, чудесную маленькую кобылку!

Ева радостно взвизгивает и топает ногами, а затем исчезает в коридоре.

– Значит, все завершилось благополучно? – Мутти идет к дымящейся кофеварке.

– Вообще-то это были роды с тазовым предлежанием, – поясняю я.

Мутти встревоженно вскидывает голову:

– И как они прошли? Все хорошо?

– Мэйзи и жеребенок чувствуют себя превосходно. К счастью, вышли сразу обе ножки, и, когда я поняла, что плод выходит задом наперед, пришлось потрудиться, чтобы помочь родиться нашей девочке. Потом потребовалось несколько секунд, чтобы привести ее в чувство, но все обошлось. Через полчаса она уже встала на ножки и начала есть.

Мутти не сводит с меня пристального взгляда, а потом переключает внимание на кофеварку.

– Молодец, – одобрительно кивает она с гордым видом.

По кухне с оглушительным топотом проносится вихрь в синих джинсах и розовой спортивной фуфайке и неожиданно останавливается в проходе.

– Скорее, мама! Ну что ты копаешься? – возмущается дочь, открывая настежь дверь. Ее лицо горит от возбуждения.

– Подожди, Ева, – останавливает ее Мутти. – Аннемари, может, возьмешь с собой чашку кофе? – Она открывает буфет и достает мою походную кружку из нержавеющей стали.

– Нет, мама не хочет! – взвизгивает Ева, пританцовывая от нетерпения, словно ребенок, которому срочно потребовалось посетить туалет. – Некогда нам кофе распивать!

Я со смехом пожимаю плечами и, прихрамывая, плетусь к двери. Ева уже успела скрыться из вида, и, выйдя на заднюю веранду, я слышу, как хлопает дверца ее машины.

* * *

– Боже мой! – восторженно шепчет Ева, заглядывая между досок денника, где находятся Мэйзи и новорожденная кобылка. – Она просто прелесть! И такая пушистая!

Жеребенок лежит на соломе рядом с Мэйзи и смотрит на нас сияющими глазами шоколадного цвета. Потом распрямляет невероятно длинные ножки и встает, чувствуя себя в безопасности под материнской защитой.

– Само совершенство! – восхищаюсь я и в порыве чувств обнимаю Еву за плечи. В ответ дочь сжимает мою руку.

Мэйзи выглядит бодрой и с любопытством наблюдает за нами. Родовые муки остались позади, кобыла успокоилась и невероятно довольна собой и тем, что произвела на свет. А ее дитя – настоящая длинноногая красавица с огромными глазами, оттененными длинными ресницами, пышной кашемировой гривой и челочкой. Она то поднимает густой, похожий на ерш для чистки труб хвост вверх, то начинает им яростно махать.

Лицо Евы вдруг приобретает растерянное выражение:

– Ты уверена, что это девочка? Посмотри на эту штуку…

– Это пуповина, дорогая.

– А, вот оно что.

С улицы доносится шорох шин по гравию, а затем хлопает дверца машины.

– Наверняка приехал ветеринар, – догадываюсь я.

В дверях конюшни появляется мужчина в ковбойской шляпе, с медицинской сумкой в руках.

– Доброе утро, дамы, – приветствует он нас. – Слышал, здесь произошло счастливое событие.

– Да, так и есть.

Ветеринар подходит к нам и ставит сумку на пол.

– Полагаю, вы Аннемари?

– Да.

– Наслышан о вас, – озорно подмигивает он. – А я Уолтер Пеннингтон.

– Рада знакомству. – Покраснев, я пожимаю протянутую руку.

– Не тревожьтесь, все в порядке, – успокаивает Уолтер, заметив мое смущение. – И примите мои поздравления. Вы справились с задачей не хуже профессионального акушера.

– Просто делала то, что полагается в подобных случаях, – неожиданно смелею я.

– Вы спасли жеребенку жизнь, а возможно, и кобыле. А если бы стали дожидаться моего приезда, то упустили бы драгоценное время. Мне потребовалось бы не меньше получаса, чтобы добраться сюда.

Уолтер осматривает новорожденную кобылку, а я звоню по мобильному телефону Хатчисонам, семье, которая приняла Мэйзи. Уолтер доверяет Еве обязанности акушерки. Дочь перевязывает пуповину и обмакивает обрубок в йод. Ветеринар прослушивает сердце и легкие жеребенка, а затем отдает фонендоскоп Еве, предварительно объяснив, что именно нужно слушать. Порывшись в соломе, Уолтер извлекает плаценту, и тут энтузиазм дочери пропадает, и Ева любезно уступает ветеринару право вынести ее на улицу.

Вскоре конюшню оглашает топот ног, возвещающий о приезде семейства Хатчисонов. Восторженно визжа, их три дочери влетают в помещение.

– Кобыла и жеребенок здоровы и прекрасно себя чувствуют, – сообщает Уолтер. При виде девочек он выходит из стойла и придерживает одну из них за руку. – Эй, аккуратнее. Нельзя так шуметь и беспокоить кормящую мать.

Девочкам стоит больших усилий прийти в себя.

– Вы сказали, что хотите показать мне еще одну лошадь, – напоминает ветеринар.

– Да, этот пони в жутком состоянии. Я привезла его вчера вечером. Сейчас он в загоне за конюшней. Не хочу подпускать его к остальным лошадям, пока вы его не осмотрите и не сделаете прививки.

Я ищу глазами дочь, намереваясь сообщить, что мы уходим, но ей сейчас не до меня. Ева стоит на коленях в соломе и знакомит девочек Хатчисонов с новорожденной кобылкой. Одновременно она живописует все красочные подробности процесса родов и разглагольствует о том, как дивно я справилась с непосильной задачей. Могу представить, что она наболтала. В нашем семействе всегда так, любое мало-мальски важное событие обрастает невероятными деталями, превращаясь в героическую балладу.

Я тороплюсь проводить Уолтера на дальнее пастбище. При виде Сквайра ветеринар застывает на месте и лишь тихонько присвистывает.

– Ой-ой-ой! Боже правый! – На этом его словарный запас иссякает. Поставив медицинскую сумку на землю, он заглядывает в щель между досками забора.

– Что, надо было вызвать вас еще вчера?

– Нет, – качает головой Уолтер. – Несколько часов ничего не решают. А приглашать меня надо было год назад. Не устаю удивляться жестокости отдельных представителей рода человеческого!

Мутти, разумеется, права: раздувшееся брюхо Сквайра кишит паразитами, но, несмотря на его угрожающие размеры, пони долгое время держали на голодном пайке. Кроме того, Уолтеру не доводилось прежде встречать такой тяжелой формы стоматита и кровоточащих язв на всех четырех ногах.

Нрав у пони ретивый, и он так и норовит кого-нибудь лягнуть. Уолтер прекрасно знаком с повадками лошадей и не раз уклонялся от ударов копыт, но сегодня ему не повезло. Сквайр изловчился и угодил ему задней ногой в руку. Послышался хруст.

– Черт побери! – Уолтер отскакивает назад, держась за поврежденную руку.

– Сильно досталось? – Я стараюсь удержать Сквайра и крепче сжимаю недоуздок.

Уолтер сгибает руку в локте и шевелит пальцами.

– Кажется, обошлось, – морщится он.

– Может, воспользоваться скобой и зажать ему морду?

– Пожалуй, так будет лучше. Посмотрите в сумке во втором отделении.

Я извлекаю скобу и накидываю петлю на верхнюю губу пони. Уолтер осматривает раны Сквайра, а тот бросает на меня возмущенные взгляды.

– Мы же хотим тебе помочь, – увещеваю я пони, поглаживая свободной рукой по челке, и обнаруживаю длинный, не менее шести дюймов, глубокий шрам на лбу. Шрам немного поджил, но шерсть по краям вылезла, и воспаление полностью не прошло.

– Уолтер, взгляните на это.

– В чем дело? – Уолтер вытирает руки о штаны и подходит ближе.

– Вот здесь, на лбу.

Теперь Сквайр не может достать ветеринара задними ногами, и я ослабляю петлю.

– Ой-ой-ой! Боже правый! – повторяет Уолтер, и мне в голову приходят две мысли. Во-первых, будь я его женой, эти причитания довели бы меня до белого каления, а во-вторых, возможно, Уолтер таким образом воздерживается от более крепких выражений. Если бы лошадь лягнула меня, то одним «черт возьми!» здесь не обошлось бы. Тут я стараюсь припомнить, не ругнулась ли я в его присутствии.

Наконец Сквайру дали глистогонное средство, вычистили, сделали необходимые уколы, смазали мазью раны, промыли уши и прочистили нитью зубы, а также подвергли ряду других процедур, оскорбляющих лошадиное достоинство. На прощание мы даем ему взятку в виде ведра с мешанкой из отрубей, и настроение пони улучшается. За это подношение ему следует благодарить Беллу.

Уолтер пакует сумку и собирается нас покинуть, а я возвращаюсь в карантинную конюшню. Стараясь не шуметь, осторожно иду по проходу и вдруг слышу восторженный голосок дочери. От дифирамбов в адрес новорожденной кобылки Ева перешла к восхвалению сводного брата. Мол, какой он изумительно хорошенький и умный. Разумеется, слово «сводный» не звучит, и Ева называет малыша просто «мой братик».

Я круто разворачиваюсь и иду навестить Беллу.

* * *

На следующий день вечером мы с Евой готовим на кухне арабский салат «табуле». Это блюдо я освоила, когда дочь ударилась в вегетарианство. Ева сегодня – само очарование и предупредительность, а стало быть, что-то замышляет. Здесь сомнений нет.

– Ма, – начинает она, сосредоточенно рассматривая петрушку, которую режет на доске. Метнув взгляд в мою сторону, дочь снова опускает глаза.

– В чем дело? – Я стараюсь подготовить себя к грядущему сюрпризу.

– Прости меня за вчерашнее.

Я концентрирую внимание на доске с нарезанными помидорами и выжидаю. Ну вот, дождалась!

– Если разрешишь участвовать в соревнованиях в Страффорде, я согласна вывести татуировку.

– Что? – Я не могу удержаться от смеха. – Она согласна! К твоему сведению, чтобы вывести татуировку с помощью лазера, придется заплатить несколько тысяч долларов.

В воздухе повисает пауза, и мы с Евой с деловым видом нарезаем овощи.

– Нет, правда? – не выдерживаю я.

– Сто процентов. – Лицо Евы расплывается в милой улыбке.

– Ха! – Мне требуется время для размышлений. – Послушай, Ева, какие ты строишь планы на будущее?

– Хочу ездить верхом.

– Это мне известно, я имею в виду профессиональную карьеру.

– Я тоже.

– Ты больше не собираешься стать ветеринаром?

– Нет, хочу участвовать в соревнованиях.

– Уверена, что делаешь правильный выбор? Ведь знаешь, что больших денег так не заработать. То есть если подсчитать, во что обойдется экипировка даже одной лошади, то и пятидесяти тысяч не хватит…

– Знаю. Я вот подумала, что могу взять учеников на межсезонный период. Можно этим заняться прямо здесь. – Глаза дочери излучают кротость.

Мы снова на некоторое время умолкаем. Я будто балансирую на краю пропасти, широко расставив руки, и думаю, хватит ли мужества прыгнуть вниз. Набрав в легкие воздуха, бросаюсь в бездну.

– Послушай, Ева…

– Да, мама?

– Понимаю, что, пожалуй, уже слишком поздно и приобрести и экипировать лошадь для соревнований в Страффорде мы не успеем, но обещаю подумать, как исправить ситуацию.

– Что ты сказала? – Дочь выглядит потрясенной.

– Ты прекрасно слышала.

Некоторое время дочь пристально смотрит на меня в ожидании кульминации, которая разрушит все надежды. Однако ничего подобного не происходит, и Ева, отбросив в сторону нож, несется по кухне, едва не сбивает меня с ног и душит в объятиях.

– Мамочка, ты серьезно? – восторженно пищит она и, схватив меня за плечи, старается заглянуть в глаза.

Я молча киваю, и Ева с победным воплем вытанцовывает импровизированное фламенко.

– Ты самая лучшая! А почему ты вдруг передумала? Ладно, не имеет значения, не хочу ничего знать!

Надо понимать, Ева опасается, что я изменю решение.

Она поворачивает меня вокруг оси и, запечатлев на щеке смачный поцелуй, исчезает в коридоре.

– Не забудьте, милая леди, об обещании удалить татуировку! – кричу я вслед.

Ева с грохотом поднимается по лестнице и с силой хлопает дверью, так что в буфете дрожат стаканы.

Мутти важно вплывает на кухню и, охваченная дурными предчувствиями, застывает на месте, глядя на булькающий в кастрюльке булгур и покинутую разделочную доску. Ее можно понять, так как Ева обладает удивительной способностью: приступы необузданной ярости и восторженные порывы протекают у нее совершенно одинаково.

– Ну, что на сей раз? – грустно вздыхает Мутти.

– Просто я обещала Еве подумать об ее участии в соревнованиях в Страффорде.

Мутти взирает на меня с нескрываемым изумлением, а затем занимает место Евы и с молниеносной скоростью начинает нарезать петрушку.

– А как ты собираешься решить вопрос с лошадью? – интересуется она наконец.

– Пока не знаю.

Мутти умолкает, и я уже собираюсь рассказать ей о не дающем покоя телефонном звонке, но тут же иду на попятный. Нет, броситься в омут с головой я на данный момент не готова.

* * *

Расставив на столе пюре из нута, питу и арабский салат, иду к лестнице и зову дочь.

Топчусь у выхода из кухни и прислушиваюсь. Вскоре дверь наверху со скрипом открывается, и Ева, оглушительно грохоча обутыми в кроссовки ногами, спускается вниз.

– Привет, ма! – Вид у дочери жизнерадостный.

В этот момент звонит телефон, и я выжидающе смотрю на Еву. Но она вихрем проносится мимо и задерживается у крючка, на котором висит ее рюкзак.

Я в растерянности смотрю на Мутти, но та лишь удивленно поднимает брови. Пожав плечами, беру трубку:

– Алло?

– Здравствуйте, миссис Циммер, это Луис. А Ева дома?

– Мы садимся ужинать, но можете поговорить, только недолго. – Я протягиваю трубку Еве. – Это Луис.

– Меня нет дома, – заявляет Ева, роясь в рюкзаке.

От изумления у меня глаза лезут на лоб.

– Я же не могу сказать, что тебя нет, – шиплю я, прикрыв рукой трубку. – Луис слышал твой голос! Да что с тобой происходит?

– Ничего. Просто не хочу с ним разговаривать, – заявляет дочь и, достав помаду с вишневым ароматом, проводит по губам и причмокивает ртом.

– Ева, Луис знает, что ты дома!

– А теперь меня нет. – Она хватает куртку и, хлопнув дверью, исчезает.

Я беспомощно моргаю, глядя то на Мутти, то на телефон, что держу в руке. Мутти подходит к кухонному окну и выглядывает на улицу, а мне приходится отвечать Луису.

Я смущенно кашляю в трубку.

– Не переживайте, миссис Циммер. Я все слышал.

– Прости, Луис. Не понимаю, что происходит.

– Все нормально, – уныло откликается парень.

Странно, Луис, кажется, нисколько не удивлен. А почему?

– Луис, скажи, в чем дело? Вы что, поссорились?

– Нет.

– Тогда что же?

– Понятия не имею.

– Не может быть!

– Во всяком случае, моей вины здесь нет. – В голосе Луиса слышится раздражение. – Она перестала мне звонить примерно неделю назад, а теперь вообще не желает разговаривать. Не возьму в толк, что на нее нашло.

– Я поговорю с Евой.

– Не надо! – громко протестует Луис.

Я чувствую себя оскорбленной и хмурюсь.

– Простите, – оправдывается Луис. – Я не собирался грубить, но прошу вас, не вмешивайтесь. Я сам разберусь.

Ну, раз так, я умываю руки. Мы с Луисом вежливо прощаемся.

– Куда пошла Ева? – обращаюсь я к Мутти.

– В конюшню.

Я снимаю с крючка куртку и направляюсь к двери.

– Оставь девочку в покое. Лучше сядь и поешь.

Я останавливаюсь в раздумье.

– Садись и ужинай. – Мутти повелительным жестом указывает на стул. – Ты ничем не поможешь.

Молча наблюдаю, как Мутти раскладывает по тарелкам еду, потом вешаю куртку на прежнее место и сажусь за стол.

– Пусть сами разбираются. – Мутти наклоняется ко мне через стол и наливает в бокал вино. – Любые твои действия покажутся неуместным вмешательством. Помнишь себя подростком, когда я пыталась помирить вас с Дэном?

Мне ли не помнить! Если бы Мутти не демонстрировала любовь к Дэну и не питала необъяснимой неприязни к Роджеру, я бы точно вышла замуж за Дэна. Подношу к губам бокал и делаю большой глоток.

– Кроме того, скоро заканчивается семестр, – продолжает свою мысль Мутти, аккуратно расстилая на коленях салфетку. Она отламывает кусочек питы и, словно совком, подцепляет пюре из нута. – Может, они помирятся, когда Луис вернется летом.

– Возможно, – с горестным видом соглашаюсь я.

Несмотря на мои опасения по поводу дружбы Евы с Луисом, парень оказывает на нее исключительно положительное влияние. Впрочем, всему хорошему очень быстро приходит конец. Пора бы привыкнуть.

* * *

Ровно в одиннадцать часов Мутти поднимается из-за стола, ставит тарелку Евы на кухонный стол и накрывает пластиковой пленкой. Харриет неотступно следит за каждым ее движением. Увидев, что Мутти водворяет тарелку в холодильник, собака горестно вздыхает и без сил падает на пол. Хорошо, что ножки у нее коротенькие и падать невысоко.

– Ну, я ложусь спать, – обращается ко мне Мутти, потирая руки. – Твоей дочери тоже пора на покой, ведь завтра в школу.

Я еще не допила второй бокал вина и выходить из-за стола не тороплюсь.

– Подожди, сейчас закончу и отправлю Еву в кровать. Спокойной ночи, Мутти.

– Спокойной ночи, милая.

Мутти исчезает в коридоре, и Харриет немедленно идет за ней следом.

– Счастливых сновидений, Харриет. – С грустью наблюдаю, как предательница скрывается из вида, царапая когтями пол. Со вздохом ставлю бокал в мойку и направляюсь в конюшню.

Первое время, когда я перешла туда спать, Харриет поплелась за мной, но примерно через месяц стала время от времени ночевать у Мутти. Теперь она там прижилась и не желает составлять мне компанию. Утешаю себя мыслью, что Харриет боится простуды и в ее возрасте вредно совершать ночные прогулки. Но ведь она – моя собака, а собака должна хранить верность хозяину или хозяйке.

Пробираюсь впотьмах к конюшне, что возвышается сказочным великаном в конце посыпанной гравием подъездной дороги. Засунув руки в карманы, бегу к нему и при этом пыхчу, как паровой двигатель.

Добравшись до места, иду на свет единственной в помещении лампочки. Ева возится со своим жеребенком, арабской кобылкой по имени Флика. На иссиня-черной, отросшей к зиме шерсти Флики ни единого пятнышка. Ева на совесть ухаживает за подопечной, и шерсть жеребенка блестит и лоснится. Дочь уже заканчивает работу и расчесывает Флике роскошный хвост. Мое внимание привлекает знакомая металлическая ручка. Присмотревшись внимательнее, узнаю свою щетку для волос. Вот так. Значит, Ева расчесывает конские хвосты моей щеткой, купленной за сорок долларов и обработанной зарядом ионов!

Глава 5

– Дженна, отклонись больше назад. Вот так, хорошо. А ноги выставлять вперед не надо. – Я иду по малому кругу в центре манежа, а моя ученица едет по периметру на Тассе, самой терпеливой из всех лошадей в школе, а может, и во всем мире.

Дженна – дама средних лет, решившая вновь заняться верховой ездой после двадцатилетнего перерыва. Как и я сама. Вероятно, из-за этого совпадения я чувствую в Дженне родную душу и отношусь к ней с особой теплотой. Вот она пытается пустить лошадь в кентер, впервые с тех пор, когда была девятнадцатилетней девушкой, и трясется от волнения и страха. Дженна вцепляется в луку седла и сильно наклоняется вперед, из-за чего центр тяжести перемещается в верхнюю часть тела. При каждом шаге лошади Дженна высоко подпрыгивает в седле и тяжело плюхается обратно. На это зрелище невозможно смотреть без слез.

– Хорошо, а теперь переводи его на рысь, – командую я, не на шутку беспокоясь о спине Тасса и мягком месте Дженны. – Вот так. Только старайся попасть в такт движениям лошади. Нет-нет, неправильно. Попробуй еще раз. Вот, теперь вижу, что поняла. Сиди прямо по центру. Меняй направление.

Искусной наездницей Дженну не назовешь, и дело тут не только в долгом отсутствии тренировок. Именно на таком уровне она ездила много лет назад, и меня это вполне устраивает. Когда мы взяли на работу Джоан, я, хорошенько подумав, приняла решение заниматься только с учениками, для которых верховая езда удовольствие. И пусть Джоан берет себе всех, кто настроен на борьбу и собирается участвовать в соревнованиях.

В этот момент в кармане жужжит сотовый телефон. Глянув на экран, вижу, что из дома звонит Мутти.

– Дженна, продолжай отрабатывать манежные фигуры. Особенно обрати внимание на «восьмерки». И держись ровно в седле, когда меняешь направление. Я скоро вернусь. – Подношу телефон к уху: – Привет, Мутти. Что случилось?

– Аннемари, немедленно иди домой. Мне нужно срочно с тобой поговорить.

– Не могу, у меня урок.

– Аннемари, прошу тебя. Дело очень серьезное.

– Что такое? Что стряслось?

– Скажу, когда придешь домой.

– Мутти, ради бога, не испытывай мои нервы! Что-нибудь с Евой? Что-то плохое?

Из трубки доносится тяжелый вздох, и наступает пауза.

– Да как сказать… В школе ее застали за курением травки. Вызвали полицию. Так что тебе надо немедленно туда ехать.

В ужасе я прикрываю рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Дженна переходит на рысь и бросает в мою сторону любопытные взгляды.

– Скоро вернусь, – повторяю я, чувствуя, как предательски дрожит голос и руки. Захлопнув телефон, стою, впившись глазами в новое элегантное покрытие на полу манежа. Боковое зрение фиксирует черно-белые клетки. И глаза вдруг сами собой закрываются.

– Аннемари, вам плохо?

Голос Дженны выводит из оцепенения. Я открываю глаза и вижу перед собой серую в яблоках грудь Тасса. Дженна, прищурившись, с тревогой смотрит на меня сверху.

Нервы окончательно сдают, и я заливаюсь слезами.

* * *

Дженна уверяет, что расседлает коня без моей помощи и отведет в денник, а я стрелой несусь в дом. Не знаю, повлияет ли мой внешний вид на окончательное решение полиции, но в испачканных в навозе сапогах и вымазанных лошадиной слюной бриджах в школе лучше не показываться.

Ковыляю вниз по лестнице на высоких каблуках, от которых совсем отвыкла, и беру щетку с намерением причесаться. А она забита черным конским волосом из хвоста Флики. Черт возьми, Ева! В конюшне полно принадлежностей для ухода за лошадьми, но тебе понадобилась именно моя щетка! Мысленно отмечаю, что в машине надо непременно глянуть на себя в зеркало заднего вида. А то явлюсь в школу с конскими волосами в прическе.

Я мечусь по кухне, пытаясь заправить выглаженную белую блузку в твидовую юбку. Мы с Мутти обмениваемся короткими фразами. Пока я буду в школе уговаривать, умолять или уламывать полицейских не возбуждать дела против Евы, Мутти всеми правдами и неправдами вынудит Джоан взять на себя все запланированные на день уроки. В случае неудачи Мутти сама останется в конюшне и будет приносить извинения приезжающим ученикам, объясняя мое отсутствие как угодно, лишь бы не вышла наружу правда.

Школа представляет собой ничем не примечательное здание в стиле шестидесятых годов. Функциональное и простое, ничего лишнего. По крайней мере, в отличие от многих других школ, за зданием нет уймы трейлеров. Зато перед ним стоят припаркованные у обочины три полицейские машины. При их виде мне становится дурно.

Стук каблучков по покрытому линолеумом полу кажется совершенно неуместным. Но дело даже не в этом. Я лихорадочно пытаюсь припомнить, когда в последний раз надевала туфли на высоких каблуках. И в смятении прихожу к выводу, что было это на похоронах папы. Я не могу собраться с мыслями, и сейчас мне до боли не хватает Дэна. Господи, ну почему он уехал! В отчаянии чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

В классах идут уроки. Во всех деревянных дверях имеются окошечки на уровне глаз, и, проходя мимо, я вижу учителей. Они что-то говорят, объясняют, жестикулируют. Они полны энтузиазма и вдохновения, поражают своей молодостью. И это напоминает, что в жизни очень многое зависит от удачного ракурса.

По мере приближения к директорскому кабинету сердце бьется сильнее. Через окно, выходящее в коридор, видна приемная, где находится секретарь. На расставленных в ряд стульях сидят угрюмые подростки и их опечаленные родители. Три офицера полиции в форме стоят, прислонившись к стене.

Ева сидит в конце ряда. Когда я захожу в приемную, она бросает в мою сторону быстрый взгляд и тут же опускает глаза. В лице дочери нет ни кровинки.

– Эрик, встань и уступи место леди! – кричит мужчина с багровым лицом.

Его глаза налиты кровью, и отчетливо видно, как на виске пульсирует вена. Того гляди, беднягу хватит удар.

Его сын, костлявый подросток с коротко остриженными темными волосами и серьгой в брови, сидит рядом с Евой. Бросив в мою сторону полный ненависти взгляд, он нехотя сползает со стула и идет к стене. Приходится отступить в сторону, чтобы не столкнуться с парнем. От тяжелой серой куртки подростка исходит сладковатый тлетворный запах, и я делаю глубокий вдох, чтобы его как следует запомнить и при необходимости узнать.

Я сажусь рядом с Евой, но дочь от меня шарахается. Очень хочется посмотреть ей в глаза, но Ева намеренно отводит взгляд и внимательно изучает ноги сидящих напротив людей. И лишь едва заметные морщинки на лбу выдают ее страх.

Массивная дверь директорского кабинета открывается, и в приемную вылетает прыщавый паренек. Подзатыльник отца, идущего следом, придает ему ускорение. У мужчины трясется нижняя челюсть, а глаза горят гневом. Шествие завершает всхлипывающая в бумажный платок мать семейства.

На пороге кабинета появляется усталая женщина:

– Мистер Хамилтон и Эрик, – объявляет она, глядя на листок бумаги, что держит в руке.

Прыщавый худосочный подросток и его папаша исчезают в недрах кабинета, а в приемной повисает тяжелая тишина. Дети время от времени бросают украдкой взгляды на родителей, а те смущенно ерзают на стульях.

Через пятнадцать минут, показавшихся вечностью, дверь снова открывается. На сей раз первым выходит отец и торопливо покидает приемную. Сынок с нагловато-самодовольным видом следует за родителем. Проходя мимо Евы, парень подмигивает и усмехается краешком рта.

Я стремительно поворачиваю голову и чувствую, как хрустят шейные позвонки. Ева с таинственным видом улыбается в ответ и через окошко наблюдает за парнем, идущим по коридору.

Теперь мне все ясно.

– Миссис Циммер, Ева, – вызывает стоящая в дверном проеме женщина. Она поправляет прическу и, вздохнув, пропускает нас в кабинет.

* * *

По дороге домой мы с Евой не произносим ни слова. Да, собственно, о чем тут говорить? Я так убита и раздавлена горем, что вот-вот разрыдаюсь.

В определенном смысле Еве повезло. Дочь в компании с другими подростками курила марихуану в лесопарковой полосе за школой, а так как в ее шкафчике наркотиков не обнаружили, то и дело заводить не стали. Тем не менее из школы исключили. В подобных вопросах школа придерживается политики нетерпимости, и все мои страстные мольбы желаемого результата не дали. Что ж, политика нетерпимости, по-видимому, подразумевает именно такую реакцию. И вот с чем мы остались: за короткий период времени Еву исключают уже из второй школы.

Мы сворачиваем на подъездную дорогу, и я вижу припаркованную у конюшни машину Джоан. Остается только благодарить Господа, что по милости Евы мы не потеряли деньги за назначенные на вторую половину дня уроки.

Вижу, как приподнимается занавеска на кухне, а затем открывается дверь и на пороге появляется Мутти. Она отходит в сторону, давая нам с Евой пройти в дом. Дочь с пристыженным видом покорно плетется сзади, но, несмотря на пережитое унижение, видно, что она злится. Будто кто-то виноват в ее несчастьях.

– Ну как? Что теперь будет? – волнуется Мутти, торопливо закрывая дверь.

Я швыряю на стол сумочку, она скользит по гладкой поверхности и падает на пол. Ее содержимое разлетается по всей комнате. Застыв на месте, наблюдаю, как по линолеуму катится монетка. Беспомощно моргаю, но, в конце концов, беру себя в руки.

– Неси сюда ранец, – тихим голосом требую я.

– Что? – Ева не верит своим ушам и, выпучив глаза, пятится к двери.

– Дай мне ранец.

Пальцы дочери впиваются в розовый виниловый ремень. Я бросаюсь к Еве и срываю с плеча ранец.

– Мама, прекрати! Сейчас же отдай! – кричит Ева.

Я с трудом увертываюсь от цепких рук дочери, которая прыгает вокруг меня, стараясь завладеть своим имуществом.

Продолжая исполнять ритуальный танец дервиша, прижимаю ранец к груди и вожусь с «молниями», что расстегиваются в разные стороны.

– Мама, да отдай же ранец! – в отчаянии вопит Ева. – Ты не смеешь!

Наконец мне удается открыть застежки, ободрав при этом весь лак с ногтей. Переворачиваю ранец вверх дном: на пол с грохотом падают три учебника и папка, из которой разлетаются в стороны листки бумаги и красочное расписание уроков. Во время приземления страницы учебников мнутся, а из ранца вываливается щетка для волос, компакт-пудра, пластиковый контейнер с тампонами и в завершение всего завернутый в фольгу презерватив.

В комнате наступает мертвая тишина, и только слышно, как из крана капает в раковину вода.

Я выжидающе смотрю на Еву. Дочь тяжело дышит, а ее лицо заливает густая краска.

– Ненавижу тебя! – взвизгивает она и молнией вылетает из комнаты.

– Ева, немедленно вернись! – кричу я вслед, но слова застревают в горле. – Ева!

С громким топотом Ева несется по лестнице, а потом оглушительно хлопает дверь.

Мутти дрожит всем телом и как загипнотизированная смотрит на валяющийся на полу презерватив. Ее лицо покрыла мертвенная бледность, одной рукой она держится за горло, а второй хватается за сердце.

* * *

Мы с Мутти ползаем на четвереньках, собирая рассыпавшееся по полу имущество из Евиного ранца и моей сумочки. Вдруг с улицы доносится шуршание шин по гравию, и мы оторопело смотрим друг на друга.

Наверху слышно, как открывается дверь, и Ева сбегает вниз по лестнице. Протиснувшись между нами, она хватает куртку.

– Ева, не смей выходить из дома! Ева, кому говорят! – ору я, пытаясь ухватить дочь за лодыжку. – Что ты надумала? Ах ты…

За Евой с грохотом захлопывается дверь, слышно, как закрывается дверца машины, заводится двигатель, а потом наступает тишина.

Я так и стою на четвереньках посреди кухни: одна рука протянута в сторону сбежавшей дочери, а вторая прижимает к полу пакет с презервативом.

Сбросив оцепенение, я издаю тихий стон, который постепенно становится все громче и переходит в отчаянный вой.

Мутти подползает на коленках сзади и крепко меня обнимает.

* * *

Мутти приводит меня в гостиную и усаживает в глубокое кресло, дает в руки бокал «Ягермайстера» и снова опускается на колени, чтобы разжечь камин. Харриет сидит рядышком и с подозрительным видом фыркает носом.

Смотрю на худенькую спину Мутти, наблюдаю, как она возится со щепками для растопки, и, отхлебывая напиток, время от времени вытираю нос рукавом. В последнее время я пристрастилась к шардоне, но прекрасно понимаю, что Мутти хочет меня поддержать, и за это ей благодарна. Мутти – настоящий друг. Постепенно по телу разливается тепло, и, поджав колени, я погружаюсь в бархатные объятия уютного кресла.

В камине начинает потрескивать огонь, все ближе подбираясь к поленьям. Мутти кладет кочергу на пол, вытирает руки и поднимается с колен, а затем усаживается в кресло напротив. Харриет неотступно следует за ней и укладывается Мутти на ноги. Я с немым укором смотрю в задумчивые карие глаза собаки, пытаясь пробудить в ней чувство вины и заставить подойти ко мне. Но Харриет не реагирует на мои ухищрения и, тяжело вздохнув, закрывает глаза, устроившись поудобней.

– Ну что ж, могло быть и хуже, – говорит Мутти, протягивая руку за бокалом.

– Это как же?

– Еву не взяли под стражу.

– Ах, да, разумеется.

– И, по крайней мере, она предохраняется.

– Что ты говоришь, Мутти!

– А ты бы предпочла, чтобы она занималась сексом без предохранения?

– Лучше бы она им вообще не занималась.

– Ты права.

– Может, именно сейчас она именно сексом и занимается, – еще больше растравляю себя я.

– Вряд ли это долго тянется.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Эрик – новое увлечение. На прошлой неделе я слышала, как она мило щебечет с Луисом. Мы обе понимаем, что с Луисом Ева не спит, потому что он живет в Хенникере.

– О господи! Значит, Ева знакома с Эриком всего неделю, а он уже успел затащить ее в постель?

Мутти в задумчивости смотрит на меня, постукивая пальцами по столу.

– Ну, что еще? – Я не в силах сдерживать раздражение.

– Ты намерена поставить в известность Роджера?

– Я должна рассказать ему о раскуривании травки или о презервативах в ранце нашей дочери?

– Обо всем, – спокойно заявляет Мутти.

Одним глотком осушаю бокал, и Мутти тут же поднимается с места, берет хрустальный графин и снова его наполняет до краев.

– Нет, невозможно. Если Роджер узнает, сразу потребует, чтобы Ева жила с ним.

– Считаешь, это плохо? – Теперь Мутти наполняет свой бокал.

– Ужасно! Такой вариант даже рассматривать не хочу!

– А почему?

– Не могу представить свою жизнь без Евы. Как подумаю, что она уедет от меня… Именно по этой причине так и не перезвонила Натали Дженкинс.

Рука Мутти вместе с графином застывает в воздухе:

– Что ты сказала?

– А что такое? – Я готовлюсь к обороне, но уже поздно: слова сорвались с языка, и теперь придется все выкладывать начистоту.

– Что ты только что сказала? – настаивает Мутти.

Я с виноватым видом рассматриваю язычки пламени в камине.

– Если я правильно поняла, Натали Дженкинс тебе звонила? – Мутти водружает графин на стол и, подбоченившись, смотрит на меня в упор. – Признавайся, Аннемари!

– Да в чем? – лепечу я.

– Рассказывай, зачем она звонила!

– По поводу занятий Евы в ее школе. Натали заметила девочку еще в Кентербери, Ева произвела на нее хорошее впечатление. Натали хочет, чтобы мы приехали к ней, и тогда она оценит Евины возможности.

– А ты, значит, ей не перезвонила? – Мутти будто не верит своим ушам.

Я с несчастным видом качаю головой и кажусь себе беззащитным ребенком перед надвигающейся волной гнева Мутти.

– Аннемари-Констанция Циммер! Натали Дженкинс – трехкратный призер Олимпийских игр! Почему же ты ей не перезвонила? О чем только думала?

Мутти некоторое время не сводит с меня пристального взгляда, а потом откидывается на спинку кресла:

– Слушай меня, Аннемари! Нам на голову свалилась удача, которая решит проблемы с лошадью для Евы, с парнем и школой… Да вообще абсолютно все!

– Наверное, – бормочу я.

– Тогда почему у тебя такой кислый вид?

– Потому что Ева мой единственный ребенок, и других уже не будет. А я – никуда не годная мать.

– Ох, милая, успокойся! Ничто не может разрушить близость между вами. Посмотри, тебе уже сорок, а мы по-прежнему живем вместе.

– Мне еще нет сорока, всего тридцать девять! – Мутти только фыркает в ответ и машет рукой. – И потом до своего возвращения я двадцать лет жила вдали от тебя.

Осознаю всю мелочность и никчемность этих слов, но кому хочется выступить в роли сорокалетней неудачницы, всю жизнь просидевшей у маминой юбки?

– Думаешь, мне было легко отпустить тебя на тренировки с Марджори? – подается вперед Мутти.

Я хмурю брови. Странно, что я упустила такую важную деталь. Ни разу не пришло в голову рассмотреть ситуацию с этой стороны.

– Одно из самых трудных решений, что мне приходилось принимать в жизни, – вздыхает Мутти.

– Правда?

– Еще бы! Ты так рвалась уехать из дома и учиться у Марджори.

– Мутти, ты не виновата! Меня сильно огорчал папа.

– А мне было так обидно. И представь, что пришлось пережить отцу. Подумай только, признать, что Марджори как тренер лучше и твое место рядом с ней, а не с нами! Но отец поступил мудро, потому что пекся о твоем благе. И меня убедил, а ведь я не хотела тебя отпускать. Боялась, что Марджори займет в твоем сердце мое место. Разумеется, этого не случилось.

Я в изумлении смотрю на Мутти.

Она права. Я полюбила Марджори, мне нравилась жизнь в общежитии, тренировки и все, что нас окружало. До того как произошел несчастный случай. И вот я уже восемнадцать лет не общаюсь с Марджори, а сижу в гостиной с Мутти, и нет для меня человека роднее.

– Милая, Ева влипла в неприятную историю. Дело серьезное.

– Думаешь, я не понимаю?

– Единственный выход – увезти девочку отсюда. Не хочешь, чтобы она жила с Роджером? И не надо. Действительно, это слишком далеко. Но Натали – другое дело! Где она работает, в Колумбии?

– Да. – Я старательно изучаю сложенные на коленях руки.

– Не больше часа езды. Умоляю, позвони ей скорей!

– Хорошо, Мутти.

– Обещаешь?

– Да. Обязательно позвоню. Ведь с тех пор как она мне звонила, многое изменилось.

Мутти энергично кивает, и я вижу, как колышется вино в ее бокале.

– Правильное решение. И, несомненно, лучшее в мире противоядие от влияния скверных мальчишек. Вот увидишь, оно спасет Еву.

– Если только она не сломает шею.

– Прекрати, Аннемари! – возмущается Мутти.

– Ладно-ладно, прости. – Я выпиваю до дна второй бокал, и на сей раз Мутти больше не наливает.

* * *

Ева возвращается домой в половине двенадцатого, заходит через черный ход, вешает на крючок куртку и сразу поднимается наверх. Мы с Мутти переглядываемся и дружно направляемся к вешалке.

Поднимаю рукав куртки и принюхиваюсь: нет, пахнет только табаком. Слава богу!

Мутти тоже настороженно водит носом.

– Да, сигареты, – кивает Мутти. Она роется в левом наружном кармане и извлекает пригоршню всякой всячины. Разжимает ладонь и разглядывает две мятные жевательные резинки, несколько монеток и мятый клочок бумаги, который аккуратно разглаживает.

– Билет в кино на сегодняшний вечерний сеанс.

– Слава богу! – повторяю я, засовывая руку в правый карман.

В этот момент звонит телефон.

– Я отвечу, Мутти.

– Ладно. – Пожав плечами, Мутти складывает вещи обратно в карман. – Раз все прояснилось, я иду спать.

– Спокойной ночи, Мутти.

Она выходит в коридор, а Харриет, которая до сих пор возлежала на спине и дремала, поднимает голову. Собака размышляет, стоит ли сопроводить Мутти и, в конце концов, решает остаться со мной. Она откидывает назад голову, обнажая в оскале зубы, и с облегчением вздыхает.

– Ах, моя милая девочка! – воркую я и глажу Харриет. – Ты ведь любишь свою хозяйку, верно?

Прижимаю к уху телефонную трубку.

– Привет, секси!

– Дэн! Где ты? Уже вернулся? – Я прислушиваюсь, к потрескиванию в трубке. Значит, Дэн говорит по сотовому, но шума дорожного движения на заднем плане не слышно. И это добрый знак.

– Еще нет.

– Ох, Дэн. – Чувствую, как начинает дрожать нижняя челюсть. Сейчас не выдержу и разрыдаюсь. Дэн так долго отсутствовал, а мне сейчас так нужно, чтобы он был рядом!

– Видишь ли, мы с Майком проехали две тысячи миль, по очереди вели машину. И всю дорогу в течение восемнадцати часов я мечтал поскорее добраться до дома и улечься в кровать. Но когда мы добрались до места, я вдруг понял, что нужная мне кровать находится не здесь…

– Что? – настораживаюсь я. – Дэн, да где же ты?

– А ты? – задает он встречный вопрос.

– Разумеется, дома.

– Где именно?

– На кухне.

– Тогда выгляни в окно.

Я бросаюсь к окну, но телефонный шнур сдерживает мой порыв. И тогда, поднявшись на цыпочки, я заглядываю поверх кружевной занавески, повешенной Мутти.

На стоянке в лунном свете поблескивает крыша грузовика, на котором приехал Дэн.

– Я думал, ты уже спишь. Хотел сделать сюрприз. Ты что, превратилась по моей милости в ночную сову?

Уже на полпути к конюшне вспоминаю, что бросила Харриет, и после минутного размышления возвращаюсь за собакой.

* * *

Мы с Дэном лежим в постели, тесно прижавшись друг к другу. Темно-красное пуховое одеяло сбилось, и скоро придется его расправлять, а пока нас согревают отблески страсти.

Харриет пристроилась у меня за спиной и сгорает от желания улечься между мной и Дэном. Наши ночные развлечения ее тревожат. Собака не понимает, чем мы занимаемся, но точно знает, что в ее участии не нуждаются, и это ей не по душе. Всякий раз когда мы заканчиваем заниматься любовью, Харриет долго не может прийти в себя.

Она кладет голову мне на шею, и ее нос оказывается между нашими лицами. Собака прижимается слишком сильно и давит на трахею, так что приходится отпихивать ее в сторону. Но Харриет не сдается и снова отвоевывает себе место в постели.

– Итак, что тебя заставило поменять решение? – допытывается Дэн и, не обращая внимания на собаку, ласково поглаживает меня по спине.

– Ты о чем?

– О разрешении участвовать в соревнованиях.

– Ну, это лучше, чем забеременеть или попасть в каталажку.

– Конечно. Но ты узнала о похождениях Евы уже после того, как приняла решение. Или я что-то неверно понял.

– Нет, ты понял все правильно, – шепчу я.

Харриет почти полностью закрыла мне своим брюхом лицо, и приходится снова отбрасывать ее назад к стене. Однако через пару секунд она возвращается на прежнее место.

– Знаешь, я устала от бесконечной борьбы, да и позиция, что я занимала все это время, оказалась очень шаткой. Кроме того, Ева совершенно точно знает, чем хочет заниматься, а это в конечном итоге гораздо важнее моего желания распорядиться ее жизнью.

– А каковы твои планы в отношении Евы?

Я задумываюсь над вопросом Дэна и в поисках подходящего ответа пробегаю пальцами по его груди.

– Хочу, чтобы Ева была счастлива и добилась успеха и чтобы не возненавидела меня.

– И в какой области ты желаешь ей успеха?

– Ну, не знаю, может, в медицине или юриспруденции.

– Чтобы стала адвокатом, как отец?

– Нет, – скептически усмехаюсь я, – только не патентное право и не уголовное. Ладно, оставим в покое юриспруденцию. Пусть занимается медициной, палеонтологией, астрономией.

– А почему не астрологией?

Я шутливо пинаю Дэна ногой.

– Хочу, чтобы она добилась успеха и не сломала себе шею.

– Прости, но я думал, что астрология…

– Дэн, прекрати!

Дэн в очередной раз отбрасывает Харриет и крепко обнимает меня.

– Знаю, как тяжко тебе пришлось, и, что бы там ни было, считаю, ты поступаешь правильно.

Я кладу голову ему на грудь, не в силах сопротивляться.

– Хочется верить, что так, Дэн. Ох, как хочется.

Глава 6

Я звоню Натали, и она любезно приглашает Еву на пробное занятие. Правда, по голосу Натали чувствую, что она несколько удивлена. Вряд ли кто-нибудь до нас так долго раздумывал и заставлял ее ждать три недели.

Сообщаю радостную новость Еве, и она в полном восторге бросается мне на шею. Уже во второй раз за два дня!

Дочь со счастливым видом шлепается на сиденье рядом со мной. Ее радость понятна, ведь у Евы были все шансы попасть в исправительное учреждение для несовершеннолетних, а не на просмотр в знаменитой конноспортивной школе Натали Дженкинс. От волнения Ева даже забыла взять плеер и наушники, которыми обычно пользуется, когда приходится коротать время в моей компании.

– Так что именно она сказала? – допрашивает Ева, глядя на меня сияющими от счастья глазами.

– Я уже сто раз говорила, – отшучиваюсь я.

– А мне хочется услышать еще разок! Ну же, мама!

– Натали сказала, что видела тебя на соревнованиях в Кентербери, и ей понравилось, как ты прошла с Малахитом заключительный этап.

Я умолкаю и с улыбкой наблюдаю за дочерью.

– Потому что… – подсказывает Ева.

– Потому что он явно не понимал, чего от него хотят, но тебе все равно удалось с честью выйти из сложного положения и завершить соревнование.

Бросаю украдкой взгляд на дочь. Она ждет продолжения, уставившись в лобовое стекло. Ева сгорает от нетерпения, и видно, как ее ногти впиваются в обшивку сиденья. Потом она начинает притопывать и уже открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но я не даю.

– И что не вызывает сомнений твой огромный потенциал. Вернее, врожденный талант. Да, именно так Натали и сказала. И добавила, что хочет посмотреть, как ты справишься с другой лошадью. С хорошей лошадью.

Ева с мечтательной улыбкой откидывается на сиденье.

– И это все? – не отстает она.

– А разве мало? – смеюсь я в ответ.

Ева снова выпрямляется и подается вперед.

– Значит, она не хочет, чтобы я выступала на Малахите, да?

– Разумеется.

– И ты не позволишь мне взять Восторга?

– Ни в коем случае.

– Получается, я буду ездить на одной из ее лошадей, верно?

– Полагаю, что так. Именно об этом мы с ней и намерены сегодня поговорить.

Снова бросаю быстрый взгляд в сторону дочери: ведь надо еще и следить за дорогой, если не хочу скатиться в кювет. А Ева уносится в мечтах все дальше. Ее глаза светятся от счастья.

– И я буду жить при школе?

– Если Натали возьмет тебя в ученицы.

– Непременно возьмет, – с жаром заверяет Ева, и ее самоуверенность отзывается болью в сердце.

Она шлепается на сиденье. Я не смотрю на дочь, но чувствую неуемную энергию и радость ожидания, которые она излучает. И меня начинают одолевать угрызения совести. Ведь если бы я сразу ответила на звонок Натали Дженкинс, возможно, в жизни Евы не было бы ни Эрика, ни марихуаны, которую она раскуривала в лесу за школой, ни презерватива в рюкзаке и всего остального, что сопутствует этому кусочку латекса.

Но даже сейчас, когда не осталось и тени сомнения в единственно правильном в нашей ситуации решении, я стараюсь не думать о минуте, когда придется оставить Еву с вещами на ферме у Натали.

Стараюсь запрятать грустные мысли в самый дальний уголок сознания и мчусь на старушке «Камри», фактически лишенной подвески, в сторону Колумбии, наслаждаясь моментом близости с дочерью.

* * *

Ферма Уайлдвуд окружена кирпичным забором, и когда мы подъезжаем к высоким чугунным воротам, я открываю окно со своей стороны. Черный ящик, вмонтированный в стойку ворот, издает потрескивающие звуки, вероятно, адресованные мне.

– Простите? – недоумеваю я.

Из ящика доносится громкое шипение, но слов не разобрать.

– Еще раз простите, но я ничего не понимаю. Меня зовут Аннемари Циммер, мы приехали с дочерью, Евой Олдрич. Натали назначила встречу на половину пятого.

Ящик снова шипит, ворота медленно открываются, и я заезжаю внутрь.

Уайлдвуд скорее похож на крупное предприятие, а не на обычную ферму. Два огромных новеньких здания, где разместились конюшни и просторный крытый манеж. В отличие от фермы Мутти, обшивка здесь сделана из кедра, а не винила. Стены выкрашены в красный цвет со свинцово-серым бордюром. Вероятно, художник-оформитель хотел добиться сочетания с малиновыми стенами конюшен, отделанными серебром. В обеих конюшнях множество окон.

Снаружи находятся площадки для тренировок. Все денники разделены между собой перегородками, и во многих находятся лошади. Каждая занимает отдельный денник – такова участь лошадей, которых готовят специально для соревнований. Каких пород здесь только нет: чистокровные, голландские, немецкие, теплокровные, ольденбургские, ганноверские, а одна похожа на голштинскую. Правда, я сужу только по росту, голове и шее, так как туловище и ноги закрыты красными попонами. Но то, что открыто взору, производит неизгладимое впечатление: сияющие мускулистые шеи, благородная посадка головы и задумчивое выражение, присущее всем божьим созданиям, осознающим свою ценность в этом мире.

За конюшнями на высоком холме располагается дом, впечатляющий белый особняк в колониальном стиле, окруженный тенистыми деревьями. Первоначальный вид за годы изменился из-за многочисленных пристроек, среди которых гараж на четыре машины. Интересно, не там ли находится «Мазерати» лимонно-желтого цвета, которую Натали выиграла на соревнованиях в прошлом году? Рядом с гаражом стоят три прицепа для перевозки лошадей. Они выкрашены в малиновый цвет с серебристой отделкой и рассчитаны на шесть животных каждый.

Известно, что Натали выступает в преодолении препятствий на соревнованиях Гран-при, а также участвует в троеборье четырехзвездочного уровня, как некогда я сама. Господи, сколько лет прошло с тех пор?! Кажется, это было в доисторические времена. Однако даже самых внушительных призов, что Натали выигрывает в обеих дисциплинах, не хватит на содержание такого огромного хозяйства. Несомненно, у нее имеется дополнительный доход, и, судя по всему, немалый.

Мы выруливаем к месту парковки, и все это время Ева не отрывает глаз от окна. От ее дыхания на стекле остаются мелкие капельки.

Я ставлю машину в конце длинной вереницы других автомобилей и выхожу. К моему удивлению, Ева не двигается с места.

– Аннемари! Ева!

К нам идет Натали собственной персоной. На ней коричневые бриджи, заправленные в кожаные сапоги, и традиционный стеганый жилет. На вид ей лет сорок пять, гибкая и крепкая, темные волосы стянуты сзади в узел.

– Глен позвонил и доложил о вашем приезде. Как добрались?

– Хорошо. Правда, немного холодновато. А у вас очень красивые владения.

– Спасибо. – Натали поворачивается к Еве, которая наконец отважилась выйти из машины. – А как ваши дела, юная леди?

– Отлично, спасибо.

Голосок у Евы тоненький и робкий. Глазам не верю, неужели это моя дочь?

Лицо Евы заливает румянец, она, потупив взор, ковыряет носком грязь.

Натали отворачивается в сторону конюшни и, приложив ладони к губам, кричит: «Марго!» Некоторое время она ждет ответа и снова зовет невидимую Марго.

– Э, да она меня не слышит. Что ж, зайдем внутрь. – Натали идет впереди, указывая путь.

В конюшне тепло, как у нас дома. Теперь понятно, почему на лошадях, что находятся на улице, надеты попоны и на ногах чехлы. Ни на одной нет зимнего подшерстка.

Проход в конюшне широкий и просторный, а по обе стороны расположены денники. На цементном полу ни единого клочка сена, ни пятнышка грязи. Я смотрю вверх и вижу на остроконечной крыше световые люки. На стропилах весело чирикают птички.

Вдали по коридору в окружении молодых девушек стоит лошадь.

– Марго! – зовет Натали.

– Что? – откликается женщина, стоящая на четвереньках рядом с лошадью. Она встает и поворачивается в нашу сторону. Марго на вид около тридцати, она тоже брюнетка и такая же стройная, как Натали.

– Знакомься – это Ева. А это ее мама Аннемари. Ева, познакомься с Марго, моим главным конюхом.

– Точнее, с директором конюшни, – поправляет Марго.

– Пусть с директором. А сейчас я хочу кое-что обсудить с Аннемари, а ты покажи Еве лошадей.

– Хорошо, – соглашается Марго.

– Не трусь, девочка, – успокаивает Натали, дружески похлопывая Еву по плечу. – Здесь никто не кусается, разве что Пиноккио. Вот с Пиноккио надо держать ухо востро.

Натали озорно подмигивает дочери, но та лишь вымученно улыбается в ответ. Растерянность Евы вызывает в душе волну невыразимой нежности.

– Ну, идем, – зовет Марго и с заговорщицким видом наклоняется к Еве: – Для начала посмотришь, где мы живем.

Марго вместе с Евой и другими девочками примерно того же возраста уходят, а я остаюсь наедине с Натали и лошадью.

Это огромных размеров жеребец гнедой масти, не менее семнадцати ладоней в холке. Он с любопытством разглядывает меня, а я протягиваю руку, чтобы животное ее обнюхало, а потом глажу красавца по мускулистой, мощной, как скала, шее.

– Тракененская порода, верно?

– Точно.

– Он великолепен.

– Щеголь – мой чемпион в троеборье. Дважды завоевывал олимпийские медали, серебряную и бронзовую.

– Правда, а в каком году?

– В девяносто втором и девяносто шестом.

Я стою словно громом пораженная.

– Слышала, у вас в конюшне его товарищ по команде, – интересуется Натали.

Чувствую, как по шее и щекам пробегают противные мурашки.

– Я прочла об этом в газете еще в прошлом году. – Голос Натали звучит спокойно и ровно. – Ну и потом людская молва, сами понимаете.

От стыда я готова провалиться сквозь землю. Значит, всю зиму обо мне шли разговоры, а я и не подозревала. Хотя это и к лучшему. Интересно, а до Евы в Кентербери дошли какие-нибудь слухи? Если так, то какие?

Я убираю руку с шеи Щеголя.

– Вам нечего стыдиться, – заверяет Натали. – Сказать по чести, вы произвели впечатление настоящей героини. А Маккалоу – большая сволочь, и все это знают. А как наш замечательный ганноверский красавец?

– Он прекрасно себя чувствует, спасибо.

– Говорят, он остался без глаза, это правда?

– Да.

– А так он вполне здоров?

– У него отличное здоровье.

– Вот и хорошо. А что до Маккалоу – пусть катится ко всем чертям и горит в аду, нас это не касается.

– Согласна.

Наступает неловкая пауза, мои щеки все еще горят.

– Итак, думаю, пора перейти к сути дела. – Натали хлопает в ладоши, и Щеголь вскидывает голову. – Я наблюдала за Евой в Кентербери и считаю, у нее огромный потенциал. Чувствуется хорошая наследственность. – Она смотрит на меня в упор.

– Весь год она упорно работала.

– А почему до Кентербери я ее нигде не видела?

– Э-э, я… – Пытаюсь подыскать подходящее оправдание, но ничего толкового не приходит в голову, да в этом нет и нужды.

– Как долго Ева занимается верховой ездой?

– Фактически всю жизнь. Но к серьезным тренировкам приступила только в этом году.

– И вы сами ее учите?

– Нет, у нас есть другой тренер.

– Гм, странно, принимая во внимание ваше прошлое, – пожимает плечами Натали.

– Именно из-за моего прошлого, – шепчу я.

– А, понимаю. Ну ладно, вам виднее. Как бы там ни было, девочка очень уверенно держится в седле. Просто поразительно. Именно такие задатки меня и интересуют. Ведь этому не научишь. То есть хорошей посадке обучить можно, но здесь иное. Будто она родилась в седле. Ну, не мне вам объяснять, сами понимаете.

Я согласно киваю и вижу перед глазами Еву верхом на неоседланном Восторге. Она словно слилась воедино с лошадью.

– Я работаю с учениками по двум программам и обычно выбираю их сама. Но в данном случае сделаю исключение. Так что вам решать.

– А в чем различие?

– Пансионерки привозят своих лошадей и платят за пансион и обучение. Так называемые работающие ученицы ездят на моих лошадях и живут здесь. Они зарабатывают на содержание, обслуживая конюшни. В любом случае, если ученица еще не окончила среднюю школу, родители оплачивают преподавателя. И всех девочек отпускают домой на воскресенье. Ну, разумеется, кроме тех, что живут далеко. А до вашего дома около часа езды, так?

– Примерно. Вероятно, Еве лучше стать работающей ученицей.

– Значит, вы не планируете отправить сюда Еву вместе с Восторгом?

– Нет, – торопливо отвечаю я.

– А почему?

– Потому что у него всего один глаз.

– Это не делает его негодным для верховой езды.

– Как вы сказали? – лепечу я, а в голове уже вертится страшная мысль. А что, если Натали изображает притворный интерес к Еве лишь для того, чтобы заполучить Восторга?

– Если второй глаз видит хорошо, все в порядке, – как ни в чем не бывало заявляет Натали. – Лошади не видят препятствие, которое преодолевают, находясь от него на расстоянии шести футов.

– Только не говорите об этом Еве, – с несчастным видом умоляю я, ища глазами дочь.

Значит, нас все-таки одурачили. Мне очень хочется немедленно уехать домой. Но куда же, черт возьми, увели Еву?

– О чем не говорить Еве? – недоумевает Натали. Похоже, она не подозревает, какую боль причинили ее слова.

– О правилах соревнований. Я действительно не хочу, чтобы Восторг снова принял в них участие. Ему уже семнадцать лет, у него проблемы с ногами. И вообще, я категорически возражаю. Восторг сейчас на заслуженном отдыхе, и менять ничего не надо.

– Вот и прекрасно. – Карие глаза Натали смотрят на меня в упор. – Я надеялась услышать именно такой ответ, потому что для Евы у меня имеется особая лошадь.

Я не могу опомниться от изумления.

– Пойдемте со мной, – приглашает Натали и, оставив Щеголя, направляется по проходу.

После недолгого колебания я следую за ней. Натали идет так быстро, что мне приходится перейти на трусцу.

– А что будет с ним? – задыхаясь, спрашиваю я.

– С кем? – не понимает Натали.

– Со Щеголем. Мы что, так его и бросим без присмотра?

– Девочки о нем позаботятся.

– Но они же ушли с Евой.

– Ах, милая, здесь полно других девочек. – Натали машет руками. – Куда ни глянь, всюду толпа девчонок.

Натали заходит в крытый манеж, а я, прежде чем последовать за ней, оглядываюсь.

Вокруг Щеголя уже сгрудилась стайка девочек. Две гладят его по морде, а остальные обматывают ноги.

* * *

Натали проводит меня по огромному манежу, и мы выходим через дальнюю дверь в другое здание, где находятся денники. Их здесь очень много. Натали останавливается возле таблички, на которой написано «Дымчатый Джо».

– Вот он, – с гордым видом сообщает Натали.

Я заглядываю внутрь и не могу сдержать удивление.

– Подождите, я его выведу. – Натали снимает с крючка чембур и слегка приоткрывает дверь.

В просвете тут же появляется голова с черной челкой и умными глазами и толкает дверь, пытаясь открыть ее шире. Натали пристегивает чембур, и я вижу, как она продевает мундштучную цепочку.

Я отступаю назад, а Натали выводит лошадь из стойла. Настоящая вороно-чалая масть. По всему туловищу равномерно распределены белые и черные шерстинки, кое-где видны черные пятнышки. Грива и хвост черного цвета. Морда у лошади широкая, с большими, четко очерченными ноздрями, хвост ниспадает по покатому крупу. Туловище такое компактное, что на первый взгляд кажется коротким, но это впечатление ошибочное. Все объясняется плотным сложением, плечи и бока поражают мощью, а шея как у настоящего жеребца. Я заглядываю вниз: да, кастрированный. Но готова поспорить, случилось это, когда лошадь достигла полной зрелости.

Удивительней всего, что я не могу определить породу. Лихорадочно роюсь в памяти, перебирая все известные мне породы и даже различные помеси. Нет, этот вид мне незнаком. В конце концов, оставляю неблагодарное занятие и спрашиваю напрямик у Натали.

– А, хорошо, что честно признались! – смеется Натали, стараясь уклониться от ласк Дымчатого Джо. – Большинство делают вид, что знают все на свете. Это нокота.

– Как вы сказали?

– Нокота, – повторяет Натали, отталкивая лошадиную голову и разглаживая волнистую челку Дымчатого Джо. Потом она гладит Джо по морде, и тот лижет ей руку.

– Никогда о такой породе не слышала.

– Дикие лошади из Бэдлендс[2] в Южной Дакоте.

– Значит, Джо – дикая лошадь?

– Ну, не сам Джо. Однако представители этой породы действительно являются потомками индейских равнинных пони. Что касается Джо, он – прямой потомок лошадей, конфискованных у вождя сиу Сидящего Быка. Несколько стад случайно попали в Национальный парк Теодора Рузвельта еще в сороковые годы, когда правительство занималось отловом скота и отстреливало диких лошадей. Только благодаря этому порода и уцелела.

– Серьезный парень, – соглашаюсь я и приглядываюсь к лошади пристальнее. Крепкие ноги, тяжелая голова, густой волнистый хвост. В нем явно просматриваются черты мустанга, а также признаки андалузской и фризской породы. Джо, в свою очередь, с озадаченным видом рассматривает меня. – Сразу видно, крепкий орешек.

– Еще какой! Наверняка сумел бы выжить в Бэдлендс. В результате правительство согласилось оставить в парке одно стадо, но признали эту породу уродливой и попытались изменить фенотип.

Я не верю своим ушам. Фенотип? Неужели она оговорилась?

– Да, хотели заменить всех племенных жеребцов современными породами. Утверждали, что такое количество вороно-чалой масти является результатом кровосмешения, и несли прочую ерунду. Только взгляните на этого красавца! – возмущается Натали, показывая на Джо. – Разве здесь может идти речь об инбридинге? Как бы там ни было, спасением породы мы обязаны двум братьям. Занимательная история. Если хотите, дам вам несколько статей, чтобы узнать подробности. Удивительные лошади. Полностью отдаются работе, независимо от поставленной задачи, будь то выездка или любой другой вид соревнований.

– И эту лошадь вы выбрали для Евы?

– Угадали.

– А чем объяснить такое решение?

– Я видела ее на другой лошади, как там ее?..

– Малахит.

– Я наблюдала, как Ева прошла все этапы, для которых Малахит совершенно непригоден. Простите, не хотела вас обидеть.

Натали бросает быстрый взгляд в мою сторону.

– Ничего, – успокаиваю я. – Я никогда не обольщалась по поводу Малахита.

– Тем не менее Ева с честью дошла на нем до конца соревнований. Она – сильная наездница, именно такая и нужна Джо.

– Почему вам так кажется? – настороженно спрашиваю я, а материнское чутье уже шлет предостерегающий сигнал.

– Джо прекрасно обучен. Я получила его от Ивонн Ричардс. У этой лошади огромный потенциал. Просто невероятный. Но он еще очень молод, всего семь лет, и к тому же отличается крутым нравом и неимоверным упрямством.

– Но вы только что утверждали, что лошади породы нокота полностью отдаются работе и готовы выполнить любую задачу, – напоминаю я.

– Так и есть. Но ладят не со всяким. Для такой лошади нужно правильно выбрать наездника. Джо еще не успел к кому-либо привязаться.

Сигнал тревоги звучит в мозгу все громче.

– Ни к кому не привязан? Что вы имеете в виду?

– Хочу сказать, Джо не позволит, чтобы на нем ездил первый встречный.

Теперь уже страх бьет в набат.

– Знаете, я вот подумала и полагаю, что этот выбор…

– Идите за мной, – приглашает Натали, не дослушав, и направляется к манежу.

Джо цокает копытами рядом. Я вижу Еву в окружении стайки девочек в дальнем конце манежа. Две верхние пуговицы на блузке расстегнуты, и дочь, оттянув ткань, демонстрирует всем желающим свою татуировку. Зрители восхищенно ахают, некоторым не терпится потрогать вытатуированного единорога. Одна из девочек тоже поднимает спортивную фуфайку и выставляет на всеобщее обозрение пирсинг на пупке. Снова слышатся охи и ахи.

– Марго! – зовет Натали, направляясь к девочкам.

Девочки тут же умолкают и поправляют одежду, наблюдая за Натали и Джо.

– Покажи Еве, где находится снаряжение Джо. Ева, хочу, чтобы ты оседлала Джо и привела сюда.

Марго делает шаг вперед, намереваясь забрать у Натали чембур.

– Нет, – качает головой Натали, – пусть его ведет Ева.

Марго лишь пожимает плечами и отступает в сторону.

Ева обводит окружающих растерянным взглядом и не сразу подходит к лошади. А когда все же решается, Джо настороженно поводит ушами. А уши у него внизу желобообразные и похожи на два тюльпана. Наверняка он за милю слышит, как пролетает птица. Джо поднимает нос и подается вперед, принюхиваясь.

Натали отдает Еве чембур и отходит в сторону.

Ева обводит восторженным взором вороно-чалого нокоту и не может оторвать глаз, рассматривая каждый дюйм его туловища, будто не верит, что встречаются на свете такие чудеса. Она протягивает руку и прижимает к раздувающимся ноздрям Джо.

И лошадь вдруг издает гортанное ржание, похожее на презрительный смех.

О господи, все кончено, Ева обречена. Да мы с ней просто пропали! Смотрю на Натали и вижу, что она с жадностью наблюдает за происходящим.

* * *

Натали ведет меня в комнату отдыха, вернее, идет далеко впереди, а я едва поспеваю следом. Я уже привыкла, что она всегда вырывается вперед.

Комната отдыха у Натали мало отличается от нашей. Она представляет собой изолированное просторное помещение с большим окном, выходящим на манеж. Как и у нас, мебель здесь разношерстная, от видавших видов кушеток до сделанных на скорую руку фанерных столов и складных садовых стульев.

Натали усаживается на белый пластиковый стул, стоящий перед пультом для микширования, и я следую ее примеру. Откинувшись на спинку, она закидывает ногу на ногу.

– Если хотите, вон там можно выпить кофе, – машет она рукой, показывая на что-то у меня за спиной.

– Нет, спасибо, – бормочу я, сожалея в душе, что не предлагается более крепкий напиток. Все это время я нервно поглядываю на часы.

Проходит несколько минут, и в комнате появляется стайка девочек. Выстроившись вдоль дальней стены, они хихикают, перешептываются, обнимаются и подталкивают друг друга под бока.

В этот момент на манеж заходит Ева вместе с Джо.

– Тише! – успокаивает воспитанниц Натали, поднимая руку.

Девочки начинают шикать, а потом умолкают, но ненадолго.

– Три минуты, – слышится шепот у меня за спиной.

– Пять!

– Самое большее две.

– «Две» сказала я!

– Нет, не ты, а Крис!

– Тогда я говорю – «три».

– Нельзя, Мэгги сказала первая!

– Ладно, пусть будет четыре с половиной.

– Нет, Джо сбросит ее через полторы минуты. Вспомни Элизабет!

– Я сказала тише! – повышает голос Натали.

Ева выводит Джо в центр манежа и проверяет стремена, подтягивает правое стремя к подмышке, определяя длину, а потом проделывает то же самое с левой стороны. Потом наступает очередь подпруги. Ева долго возится, что-то регулирует, осматривает пряжку на нахрапнике, а затем снова занимается подпругой.

Она долго копается, и меня начинают одолевать сомнения: не передумала ли дочь? Может, пытается подать сигнал, чтобы я избавила ее от необходимости прокатиться верхом на Джо? Дело зашло слишком далеко, и самой ей не выпутаться, не потеряв лица.

Я подаюсь вперед на стуле и напряженно выжидаю.

Не бойся, доченька, я тебя вытащу из беды, только намекни! Ну, подай же скорее сигнал!

Щеки Евы горят, губы плотно сжаты. Она стоит перед Джо и распрямляет поводья, прежде чем перекинуть через голову. Вот она подхватывает переднюю левую ногу, затем правую, подтягивает их за колени вперед, проверяет, чтобы шерсть не замялась под подпругой.

– Тянет время, – шепчет кто-то из девочек.

– А ты бы что на ее месте сделала, а?

Мне стоит большого труда усидеть на стуле. Чем дольше возится Ева, тем яснее я понимаю, что дочь ждет моего вмешательства. Хочет, чтобы я прекратила эту пытку. Наконец я принимаю решение: если она сейчас станет поправлять подбородный ремень, мы выходим из игры.

Ева останавливается возле головы Джо и гладит челку, наклоняется ближе, что-то шепчет, а затем скользит пальцами под подбородным ремнем.

Я словно ужаленная поворачиваюсь к Натали:

– Натали, я…

– Тихо! – грозно рявкает Натали.

Подобной грубости я не ожидала, от неожиданности глаза лезут на лоб, но выбора нет, и приходится умолкнуть. Ева поворачивается и смотрит на окно комнаты отдыха. Ее губы шевелятся, но слов не слышно.

Натали подается вперед, включает звуковой пульт и хватает микрофон.

– В чем дело, милая?

– Спрашиваю, что именно вы хотите увидеть, – слышится голос Евы.

– Ну, что-нибудь для разминки, сама выбери.

Ева выглядит растерянной и испуганной и в недоумении переспрашивает:

– Как вы сказали?

– Обычная разминка. Я скажу, если захочу посмотреть определенные упражнения.

Некоторое время Ева беспомощно моргает, не отрывая глаз от окна, а затем возвращается к Джо и начинает садиться в седло.

Сердце екает в груди.

– Отсчитывай время! – слышится за спиной свистящий шепот.

– Тишина! – кричит Натали.

Голова вдруг становится невесомой, и я чувствую, что задыхаюсь. Закрываю глаза, лихорадочно пытаясь вспомнить дыхание по Ламазу. Покалывание в кончиках пальцев прекращается, и я наконец решаюсь посмотреть на манеж.

Ева и Джо плывут по периметру, легкие, словно трава перекати-поле. Ева держится в седле прямо, нижняя часть тела покачивается в такт шага лошади, и благодаря этому верхняя часть остается неподвижной. Локоть согнут под безупречно прямым углом. Джо проявляет нетерпение, и видно, как слегка натягиваются поводья и лошадь вскидывает голову.

Натали пристроилась на самом краешке пластикового стула и, наклонившись вперед, с восхищением следит за происходящим.

– Одна минута, – шепчет кто-то у нас за спиной.

Натали стремительно поворачивается на стуле:

– Еще одно замечание, и обещаю большие неприятности. Кому здесь не терпится? Тебе, Капиш?

Наступает мертвая тишина.

Мое внимание целиком сосредоточено на манеже, и приходится время от времени напоминать себе, что надо дышать.

Ева чуть опускает руки в запястьях и сжимает ногами корпус Джо. Но это движение заметно лишь опытному глазу. Джо продолжает поворачиваться, выводя вперед задние ноги. Он все еще немного нервничает, вскидывает голову и прядает ушами. Хвост развевается, словно знамя.

Плечом внутрь, еще раз и еще, затем внутрь задними ногами. Полузадержка, и лошадь с всадницей переходит на кентер. Спина и шея Джо выгнуты не хуже, чем у кошки на Хэллоуине, копыта выбивают дробь по песку.

– А-ах! – восхищенно выдыхает Натали, опираясь подбородком на руку. – Замечательно!

– Я уже упоминала, что с Евой иногда бывает сущее наказание? – осторожно интересуюсь я.

– Что? – машинально переспрашивает Натали, не отрывая глаз от манежа. Мои слова пролетают у нее мимо ушей.

Ева делает боковое движение, переходит к левому ограждению и снова пускает лошадь кентером. Ноги Джо перекрещиваются при каждом шаге. Потом они начинают проход.

Господи, все идет без сучка без задоринки. Будто кто-то заснял на пленку рысистую лошадь, высоко поднимающую ноги, и каждую секунду нажимает на кнопку «пауза». Я наклоняюсь к Натали и с озабоченным видом шепчу:

– С Евой бывает очень тяжело. Мальчики и другие проблемы. Ну, сами понимаете.

– А-а-ах! – не слушает Натали.

Ева незаметным движением, без малейших усилий останавливает Джо. Он неожиданно застывает на месте и стоит как вкопанный несколько секунд, а затем скачет вперед кентером. Ева направляет его по кругу в дальнем конце, потом выводит оттуда. Затаив дыхание, смотрю на крепко сжатые пальцы дочери и настороженно поднятые уши Джо. И снова екает сердце…

Лошадь и наездница выполняют безупречный пируэт.

– Дело не только в мальчиках, – не отстаю я от Натали. – Ева курит, постоянно дерзит. Вот прямо на этой неделе…

Натали досадливо отмахивается, как от назойливой мухи, не спуская глаз с Евы и Джо.

В недоумении смотрю ей в затылок. Еще никто в жизни не затыкал мне рот подобным образом. А впрочем, что это на меня нашло, с какой стати я пытаюсь испортить дочери просмотр? Неужели нельзя закрыть рот и посидеть тихо?

Ева проезжает кентером мимо окна, так близко, что я отчетливо вижу ее лицо. Девочка сосредоточена до предела, даже подбородок выступает вперед, а на лбу обозначились морщинки. Сейчас она очень похожа на Мутти.

Ева кентером выводит Джо из угла и пересекает манеж по длинной диагонали. В следующую секунду я понимаю, почему дочь так поступает.

Они с Джо выполняют упражнение с переменой ног на галопе, одно за другим, буквально прыгают по манежу.

– Нет, вы только посмотрите! Только посмотрите! – Натали поворачивается на стуле ко мне лицом, показывая пальцем на окно.

Я утратила дар речи, а девочки за спиной взволнованно гудят.

Натали хватает со стола микрофон и обращается к Еве:

– Спасибо. Достаточно.

Ева останавливает Джо.

– Что? – не понимает она.

– Хватит, можешь спешиться.

– Как, вы не хотите, чтобы я участвовала в просмотре?

В голосе Евы слышится ужас, пальцы изо всей силы сжимают поводья, а с лица сошел румянец, и оно стало совсем бледным.

– Милая, ты прошла испытание, – смеется Натали. – С тех пор как мы привезли сюда Джо, на нем еще никто не продержался дольше шести минут. Так что прими мои поздравления!

Ужас на лице Евы мгновенно сменяется счастливой улыбкой. Она вынимает ноги из стремян и, наклонившись к Джо, с энтузиазмом треплет его по шее. Потом спешивается и гладит по морде.

Джо стоит неподвижно и только без конца лижет Евину руку. Девочки выбегают из комнаты отдыха и с радостным смехом прыгают по манежу. Ева сияет от радости. Джо поднимает голову, обвивает шею вокруг шеи Евы и кладет ей голову на грудь. А я понимаю, что путь к отступлению закрыт.

– Не переживайте, мамочка.

Я в изумлении оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Натали.

– Я прекрасно слышала все, что вы сообщили о дочери. Интересные, талантливые ученики всегда доставляют кучу хлопот. Но правила у меня очень строгие. Беру только девочек в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года, и они живут замкнутой общиной. Работают по десять-двенадцать часов шесть дней в неделю и не имеют собственного транспорта. Если им надо куда-нибудь отлучиться, должны спросить разрешение у меня или Марго. Но чаще всего в конце дня они мечтают лишь о том, как бы поскорее добраться до постели.

– Ах вот как…

Я перевожу взгляд на манеж. Ева, улыбаясь во весь рот, принимает поздравления и дружеские похлопывания по спине. Теперь я понимаю, ее недавняя напряженность была вызвана не желанием получить помощь и сбежать, а страхом оказаться недостойной и провалить пробный урок. Если бы я поддалась порыву и увезла дочь, не дав ей выступить, моя последующая жизнь превратилась бы в кошмар.

* * *

По дороге домой Ева болтает без умолку и не нуждается в моих ответах. Не дает мне даже словечка вставить.

– Ох, мама, он такой крепкий. Даже сквозь седло чувствуется. Ну, прямо как из кирпича… Вот черт… То есть, хочу сказать, твердый, как гранит. Ой, и на вид как из гранита высеченный! Где ты встречала такую масть? Просто чудо! – Она бросает в мою сторону быстрый взгляд и скрепя сердце признает: – Нет, конечно, самая необычная масть у Восторга, ему принадлежит пальма первенства. Но скажи, разве ты видела таких красивых вороно-чалых лошадей? Нет, честно, кажется, что он синего цвета. А эти отметины на боках. Натали говорит, это следы от драк с другими лошадьми, потому что Джо всегда и во всем должен быть первым. А я уже рассказывала, когда Джо везли сюда, он умудрился перескочить через перегородку или подлезть под нее, точно неизвестно? И на нем не осталось ни царапины, представляешь? Но это было до того, как его кастрировали. И знаешь, от него родился жеребенок. Совершенно случайно. Дымчатый Джо-Младший, только подумай! Вырвался на волю и, пока бегал по трейлеру, успел очень близко познакомиться с одной из кобыл, которую везли вместе с ним.

Я лишь вздыхаю, стараясь не упустить нить рассказа. Только не подумайте, что мне неинтересно, совсем наоборот. История действительно занимательная. Однако в данном случае требуется время для осмысления. Ведь нелегко смириться с мыслью, что дочь только что променяла тебя на лошадь. Нет, я подготовила себя к необходимости отдать на время Еву в школу Натали, где она целиком посвятит свою жизнь тренировкам. Но тут невесть откуда, словно черт из табакерки, возник Дымчатый Джо. И это стало полной неожиданностью.

По губам пробегает мимолетная улыбка: Эрику Хамилтону не суждено узнать, от какого соперника он потерпел поражение.

– …и был один момент в самом начале, когда я не могла понять, чего ждать от Джо. Он почему-то весь сжался, словно пружина, а потом неожиданно все стало на свои места. Будто Джо хотел сказать: «А, это ты! Ну вот и ладно!» Будто подсмотрев за мной краешком глаза, убедился, что он мне подходит. Нет, не так! Это я создана для Джо, я его хозяйка, и он об этом знает. И вообще, когда мы поехали по кругу…

Мы уже подъехали к дому и поднимаемся по крыльцу, а Ева все говорит и говорит:

– А видела, как я попросила его поменять ноги в галопе? И Джо, не задумываясь, все выполнил, да так легко, словно это не стоило ему никаких усилий! Ой, бабушка! – радостно вскрикивает Ева, завидев Мутти.

Она вихрем набрасывается на мою оторопевшую от неожиданности мать и начинает кружить ее в неистовом танце.

– Меня приняли! Приняли! И ты не поверишь, дали личную лошадь!

– Личную лошадь? – Брови Мутти удивленно ползут вверх.

– Ага, его зовут Дымчатый Джо из породы нокота. Его все так боятся, что дали кличку Дымящийся Пистолет. Но мы сразу поладили. Ой, бабушка, жаль, что ты нас не видела! Изумительное зрелище, мы просто парили над землей. И сразу поняли друг друга. Джо ведь никого к себе не подпускал, а я, как только его увидела, сразу поняла…

Я некоторое время с разинутым ртом смотрю на дочь, а потом заученно, будто робот, вешаю сумочку за дверью.

– Ты куда собралась? – спрашивает Мутти.

– Никуда, – тихо роняю я.

Но вопрос обращен не ко мне: Мутти смотрит в сторону коридора.

Ева уже исчезла из вида, и только слышится топот ног по лестнице. Понятно, перепрыгивает через две ступеньки. Потом слышится стук захлопнувшейся двери в Евиной спальне.

Я беспомощно смотрю на Мутти.

Сверху доносится шум выдвигаемых ящиков, из которых выбрасывается на пол содержимое, и скрежет стульев по полу. Вскоре дверь в спальню Евы открывается, опять гулко топают ноги, и открывается уже другая дверь. Интересно, куда она пошла: в ванную или в комнату Мутти? А может, в кладовую, где хранится белье? Через некоторое время Ева что-то тащит по коридору.

– Понятно, она свозит в свою комнату чемоданы на колесиках.

Мутти молча движется к холодильнику и извлекает бутыль шардоне, которую мы начали вчера вечером.

– Нет, не надо, – с убитым видом отказываюсь я. – Спасибо, но что-то не хочется.

Мутти, пожав плечами, водворяет бутыль на прежнее место.

Я натягиваю куртку, а в комнате наверху все еще с грохотом открываются и закрываются выдвижные ящики комода.

Глава 7

Восторг стоит, не шевелясь, а я вожу руками по его туловищу и время от времени прекращаю это занятие, чтобы отряхнуть приставшую к ладоням шерсть, похожую на свалявшийся войлок.

Лошадь линяет не из-за смены температур, просто стало больше дневного света. По собственному опыту знаю, что удалять выпавшую шерсть лучше руками, а не щеткой. Да щетки с собой и нет, и пришла я не с целью почистить Восторга. Мне сейчас необходима его компания.

Сквозь зарешеченное окно пробивается тусклый лунный свет, в лучах которого Восторга можно принять за представителя ганноверской породы. Нет, неправда. Даже в ночном полумраке отчетливо видно, как великолепно он сложен.

Я все выбираю вылинявшую шерсть, и в конце концов Восторг с глубоким вздохом опускает уши. Понимаю, что убаюкала лошадь, и, припав к прохладному гладкому плечу Восторга, утыкаюсь носом ему в шею. Полной грудью вдыхаю чудесный родной запах.

Через некоторое время захожу с левой стороны, обхватываю руками грудную клетку Восторга и, упершись руками, подпрыгиваю. Оттолкнувшись ногами от стены, взбираюсь ему на спину.

Ноги свободно свисают, я наклоняюсь вперед и укладываюсь лошади на шею. Обеими руками обнимаю голову Восторга, взъерошиваю гриву, потом дотягиваюсь до ушей и начинаю их почесывать.

Через некоторое время откидываюсь назад, и моя голова оказывается у него на крупе. Спина у Восторга мягкая и теплая. Как приятно ощущать под собой его позвоночник. Наши позвонки образуют идеальное сцепление, как в застежке «молния». Скрестив на груди руки, закрываю глаза.

– Эй, радость моя!

Услышав голос Дэна, Восторг напрягается всем телом, а я, ухватившись за его бока, мгновенно вскакиваю и открываю глаза.

– Прости, не хотел тебя пугать, – извиняется Дэн.

С глухим стуком соскакиваю с лошади.

– Не торопись, я могу подождать наверху.

– Нет, не надо.

– Приятно видеть тебя верхом на Восторге, хотя бы для начала и в деннике.

Чувствую, как лицо заливает густая краска.

– Эй, да что с тобой? – В голосе Дэна слышится беспокойство.

Я стараюсь держаться, но не могу и прижимаюсь лицом к плечу Дэна.

– Ох, какой ужасный день мне пришлось пережить.

– А что случилось?

– Еву приглашают в школу Натали Дженкинс.

Дэн молчит очень долго, и я, не выдержав, поднимаю голову и встречаюсь с его оторопелым взглядом.

– Шутишь, да? – не верит он.

– Нет, серьезно.

– Послушай, Аннемари…

– Ну?

– Возможно, я что-то неправильно понял, но ведь именно об этом ты и мечтала.

– Да, правда. Лучшего варианта и быть не может. – Я заливаюсь горючими слезами. – Господи, видел бы ты ее! Ей не терпится поскорее удрать и избавиться от моей опеки. Не успела сообщить Мутти радостную новость и тут же бросилась наверх собирать вещи.

– И когда она уезжает?

– Дня через три, не раньше. А сейчас уже, наверное, сидит на чемоданах. – Заливаясь слезами, я бросаюсь Дэну на грудь. – К сорока годам я остаюсь в полном одиночестве.

– Господи, родная, но ведь Ева уедет недалеко, верно? Ведь школа Натали находится в Колумбии.

– Дело не в этом, – хмурюсь я, уткнувшись носом в его рубашку. – После отъезда Евы у меня останется только работа в школе верховой езды у Мутти. Да и то с неполной занятостью. У большинства женщин в этом возрасте жизнь куда более насыщенная и интересная.

После моих слов наступает долгое молчание. С таким же успехом можно было назвать себя старой девой. Набравшись смелости, украдкой смотрю на Дэна, который сосредоточенно морщит лоб.

– Аннемари, тебя не устраивают наши отношения?

– Ах, Дэн, сама не знаю. Этой зимой ты много времени проводишь вдали от дома. То есть я, конечно, знаю, что с января месяца ты спас от бойни восемьдесят семь лошадей и…

– Восемьдесят восемь.

– Вот видишь. Так что мне грех жаловаться. Ладно, оставим этот разговор.

Хочу вырваться из его объятий, но ничего не выходит. Дэн берет меня за плечи и поворачивает к себе лицом:

– Аннемари, для меня важно каждое твое слово, и если тебе что-то не нравится в наших отношениях, скажи прямо. Я должен знать. Ну, так в чем дело?

– Не знаю, – повторяю я, глядя под ноги.

– Аннемари, я задал простой вопрос и жду ответа. – Голос Дэна стал хриплым, и это пугает.

Пытаюсь поднять руки, но они бессильно падают вдоль тела.

– Вопрос простой, только ответить на него нелегко. Я люблю тебя, но мы так редко видимся. А когда встречаемся, ничего не происходит. Понимаю, для тебя очень важна работа, и я не прошу ее оставить. Все это время я старалась помочь и принять участие по мере сил. Терпела, сколько могла. Но в душе надеялась, что мы сможем проводить больше времени вместе.

Так и вертелось на языке: «Надеялась, что мы съедемся и поженимся». Но слова почему-то застряли в горле.

– Признаю свою вину, – ласково утешает Дэн. – Наверное, я вел себя неправильно и был недостаточно внимательным. Ты даже не представляешь, как я ценю твою поддержку, Аннемари. Разве мог бы я без твоей помощи надолго уезжать в Канаду? Да и Белла без тебя давно бы умерла. Черт возьми, да только на этой неделе ты спасла жизнь жеребенку Мэйзи, и справилась без посторонней помощи. И скольких лошадей не оказалось бы сейчас на ферме, не приди ты вовремя на выручку! – Дэн обнимает меня еще крепче. – Больше не буду так надолго уезжать. Прошлая зима оказалась тяжелой для нас обоих, но через несколько месяцев фермы, где держат жеребых кобыл для добычи мочи, закроются, и вопрос с лошадьми будет так или иначе решен. Ждать осталось совсем недолго, а потом мы будем видеться гораздо чаще.

Гораздо чаще. Разве такого ответа я ждала? Хотя, строго говоря, ведь именно об этом и просила.

– Ладно, договорились, – горестно шепчу я.

Восторг нетерпеливо всхрапывает. Наступило время сна, и он хочет, чтобы мы убрались из денника подобру-поздорову.

– Итак, – хмурится Дэн, – мы сейчас поднимемся наверх или придется подвергнуть тебя нападению прямо здесь?

– Пойдем наверх, – ворчу я.

Дэн с тихим стоном запускает руки мне под жилет и ласкает грудь.

– У меня появилась прекрасная мысль. А что, если я организую для нас ванну?

Хочу что-нибудь ответить, но от неожиданности перехватывает дыхание.

Ну вот, с Дэном всегда так. Наши взаимоотношения носят взрывной характер, а сексуальное влечение так сильно, что я просто не могу на него дуться, даже если этого требуют корыстные интересы.

* * *

Дэн так безумно прекрасно и грешно обладает мной, что я прощаю все обиды. Впрочем, как обычно. Наши тела переплелись на влажных простынях. Моя подушка промокла насквозь, потому что во время приема ванны я успела пару раз нырнуть. И вот теперь мокрая голова покоится на груди у Дэна, и я прислушиваюсь к его дыханию. Глажу мягкую кожу под мышками и снова пробегаю пальцами по завиткам волос.

Дэн бережно расправляет влажные спутанные пряди моих волос. Некоторое время мы молча ласкаем друг друга в темноте.

– Дэн, помнишь, я говорила, что пережила страшный день?

– Ага.

– Но я рассказала не все.

– И что же ты утаила? – Дэн продолжает гладить меня по спине.

– Я совершила отвратительный поступок.

– Неужели?

– Да, пыталась сорвать Евино испытание.

– Что-что? – не понимает Дэн. – А с какой целью?

– Понятия не имею. Сама в толк не возьму. Ева выполняла манежные фигуры, великолепно держалась в седле, а я вдруг пустилась рассказывать Натали разные гадости про дочь. Перечислила все ее грехи. Потом поняла, что веду себя безобразно, и остановилась. На Натали мои слова, похоже, не произвели впечатления, и все обошлось. Но ведь дело не в этом.

Приподнимаюсь на локте и заглядываю Дэну в глаза:

– Тебя мое поведение шокирует?

– По правде сказать, да.

– И меня тоже. Сама не верю, что несла такой вздор, и тем не менее именно так и было.

Сгорая от стыда, внимательно слежу за дорогим моему сердцу лицом Дэна.

– Наверное, я тебя сильно разочаровала, – беспомощно лепечу я.

Дэн отвечает не сразу, будто что-то обдумывает.

– Ну, по крайней мере ты догадалась вовремя затормозить.

– Ага, – жалобно всхлипываю я.

Дэн привлекает меня к себе, а я, сложив руки, подобно крыльям, тону в его объятиях.

– Не терзай себя, Аннемари. На тебя ведь столько всего обрушилось за последнее время. Самое главное: не дала воли чувствам и поступила так, как и следовало.

* * *

Утром я выбираюсь из постели и первым делом бреду по коридору в кабинет, лишь на секунду задерживаясь, чтобы взглянуть на Дэна. Широко раскинув руки, он спит на спине посреди кровати. Собака, похожая на раздутую сардельку, пристроилась рядышком и подергивает короткими ножками в такт собственному храпу.

Кабинет расположен над комнатой отдыха и тоже выходит окном на манеж. Иногда после окончания уроков я выпускаю Восторга на манеж, а сама украдкой наблюдаю за ним и одновременно занимаюсь канцелярской работой. Правда, сейчас ее у меня немного, так как выяснилось, что подобного рода деятельность не является моей сильной стороной. Мутти по-прежнему доверяет мне некоторые документы, но не сомневаюсь, что потом они подвергаются тщательной проверке.

Устраиваюсь в кресле, что стоит за письменным столом, намереваясь позвонить Роджеру. Может, еще слишком рано? Нет, пожалуй, уже можно. Ведь в семье маленький ребенок, а значит, родители уже на ногах.

Долго жду, пока кто-нибудь подойдет к телефону.

– Алло! – слышится в трубке голос Роджера, а рядом пищит младенец.

Хорошо, что на звонок ответил Роджер, голос Сони до сих пор вызывает у меня неприятные эмоции. Я уже смирилась с разводом и даже успела понять, что Роджер был в браке так же несчастен, как и я. И все же, когда муж бросает тебя ради другой женщины, обида на сердце остается.

– Привет, это я.

– А, Аннемари! Подожди минутку. – На другом конце слышится шарканье ног, возня и булькающие звуки, издаваемые младенцем, за которыми следует оглушительный рев. – Любимая, – приглушенным голосом говорит Роджер, а мое сердце пронзает острая боль. Ведь я едва не ответила ему. – Возьми, пожалуйста, Джереми.

Слышно, как Соня воркует над малышом, и рев прекращается.

– Прости, что заставил ждать. Джереми не желает укладываться. Наверное, лезут зубки.

– А не слишком для него рано?

– Ему идет четвертый месяц, так что вполне возможно.

– Он пускает слюни?

– В общем, нет.

– Теребит ушко?

– Господи, не обращал внимания. Думаешь, ушная инфекция?

– В его возрасте это более вероятно, чем зуб, – предполагаю я и сразу перехожу к делу. Чего ради меня должны волновать проблемы, связанные с сынишкой Роджера? Чувствую, как в душе нарастает раздражение. – Послушай, нам надо кое-что обсудить.

– Наверное, речь пойдет о Еве?

– Да, угадал. А теперь сядь, если стоишь.

Я рассказываю о марихуане, исключении из школы и обнаруженном в ранце презервативе. А потом перехожу к программе обучения, которую предлагает Натали.

На другом конце царит мертвая тишина.

– Эй, Роджер, ты меня слышишь?

– Слышу-слышу, – откликается бывший муж.

– Что-то ты затих.

– Ну, я, естественно, потрясен.

– Понятно. Прости, что вывалила это на тебя.

Слышу, как в соседней комнате орет Джереми, а Соня ласково его успокаивает. Представляю, как она расхаживает в длинном атласном пеньюаре, а Роджер не сводит с нее глаз.

– Ты уверена, что для Евы это лучшее решение? – сомневается Роджер. – Ведь она может жить у нас.

– Нет! – рявкаю я в трубку.

– Почему? Мы купим лошадь, и Ева начнет новую жизнь.

– Послушай, Роджер, ты, похоже, не понимаешь. Натали Дженкинс – лучшая в своем деле, и у нее в школе Ева точно не влипнет в неприятную историю. А лошадь, предназначенная для Евы… Это нечто необычное. Надо ее видеть. Она никого к себе не подпускает, а с Евой легко сделала смену ног в галопе, представляешь? Думаю, Дымчатый Джо может стать для нее тем же, что для меня в свое время Гарри.

Роджер тяжело вздыхает в трубку.

– Что скажешь, Роджер?

– Уверена, что поступаешь правильно? Ты всегда была такой… как бы точнее выразиться… молчаливой и скрытной.

– Так, как прежде, продолжаться не может. И вообще, выбор у нас, по-моему, небогатый.

Роджер обдумывает мои слова, выбивая пальцами дробь по телефонной трубке.

– Ладно, согласен. – Вдалеке слышится жалобный писк младенца. – Давай попробуем и посмотрим, что получится.

Мы прощаемся, а я еще долго сижу за столом и тупо смотрю в пространство. Как же сильно жизнь Роджера отличается от моей!

* * *

В понедельник утром меня будит грохот входной двери о противоположную стену.

– Ма! Ма! – кричит Ева из гостиной. – Ну, где же ты?

Я с тихим стоном утыкаюсь носом в подушку. Слава богу, рядом нет голого Дэна. А ведь приди Ева чуть раньше, и застала бы нас в постели.

В дверях спальни появляется ее юное свежее личико.

– Господи, да ты еще даже не встала!

– Послушай, Ева, – бормочу я, пытаясь рассмотреть на радиоприемнике, который час. – Имей совесть, Ева! Еще нет и семи!

– Ой, мамочка, только не надо! – Дочь с трагическим видом закатывает глаза к потолку, давая понять, что моя глупость не поддается описанию.

– Ладно-ладно, уже встаю.

Я откидываю одеяло, открывая взору голову и передние лапы Харриет. Лежа на спине, такса поглядывает блестящими черными глазами и, убедившись, что ничего интересного не происходит, с тяжким вздохом снова отходит ко сну.

Хотелось бы последовать ее примеру, но дочь настырно кричит в ухо:

– И не забудь причесаться и накрасить губы!

Я с унылым видом ковыляю в ванную. Слова дочери раздражают.

– Ева, угомонись! – возмущаюсь я. – Что ты себе позволяешь?

– Просто не хочу, чтобы ты была похожа на…

– Не смей! – взрываюсь я. – И если хочешь, чтобы я быстрее собралась, вообще навсегда забудь это мерзкое сравнение с кикиморой болотной!

Потупив глаза, Ева умолкает и большим пальцем ноги начинает вычерчивать круги на полу.

– Прости, мама, – бормочет она. Дочери стоит огромных усилий сдержать рвущиеся наружу эмоции.

– Иди, свари кофе, – вздыхаю я. – Постараюсь тебя не опозорить.

– А ты поторопишься?

– Дорогая, придется выбирать. Либо ты едешь в обществе всклокоченной кикиморы, либо оставляешь меня в покое и даешь время привести себя в приличный вид. Все сразу получить нельзя.

– Ладно, не спеши, – любезно соглашается дочь и направляется на кухню.

Закрыв дверь ванной, подхожу к раковине, где выстроилась целая батарея флаконов со снадобьями, которые должны придать мне презентабельный вид. Чего здесь только нет: всевозможные лосьоны, тоники, сыворотка для век и бальзам для губ с солнцезащитным эффектом. Даже средство от угревой сыпи. Ужасно, но она время от времени меня беспокоит, несмотря на возраст и первые морщинки. Вопиющая несправедливость, которую, вероятно, следует расценивать как кару божью. Я еще не упомянула арсенал декоративной косметики, способной творить умопомрачительные чудеса.

Включаю горячую воду и смотрюсь в зеркало.

Господи, Ева абсолютно права! Я действительно похожа на огородное чучело. Или на вынырнувшее из болота чудовище. Волосы сбились на одну сторону, левый глаз распух, и на щеке отпечатались следы от подушки. Хуже всего, что я не могу сфокусировать зрение. Наклоняюсь вперед и кошусь на свое отражение.

Безуспешно пытаюсь разгладить складку между бровей. Может, все-таки попробовать инъекции ботокса? Я во многом похожа на мать, но, к несчастью, не унаследовала двух важных генов, один из которых обеспечивает талант домохозяйки, а второй – способность красиво стареть. Ну и ладно! Буду бороться с возрастом до конца! И пусть кружит сонм престарелых болотных кикимор, зазывая в свои ряды ангельским пением. Я отобьюсь от всех врагов и пойду к заветной цели, прижимая к груди флакончик с заполнителем морщин.

Надув щеки, проверяю, не уменьшились ли носогубные складки. К своему удивлению, обнаруживаю, что они совершенно исчезли. Однако радость длится недолго. Нельзя же появиться на людях с надутыми щеками, наподобие рыбы-собаки!

Нет, скорее рыбы фугу, как сказала бы Ева.

Проверяю запястьем бегущую из крана воду и, убедившись, что температура подходящая, закрываю пробкой слив.

Пока наполняется раковина, беру щетку для волос, намереваясь причесать торчащие во все стороны волосы. Ни дать ни взять Медуза-горгона! И тут обнаруживается, что щетка забита черными волосами. Что ж, у Евы на данный момент длинные черные волосы… Однако на всякий случай надо проверить. Беру на пробу один волос и подношу к свету. Предчувствие не обмануло: определенно он еще совсем недавно принадлежал лошади.

Повернувшись к двери, ору во все горло:

– Ева-а-а!

– Что случилось, мамочка?

– Прекрати, наконец, чистить моей щеткой лошадь!

– Ну что ты так расстроилась? Больше это не повторится. Ведь теперь я здесь не живу.

Дочь с важным видом удаляется на кухню, а я, разинув от растерянности рот, беспомощно смотрю ей вслед.

* * *

Мутти помогает загрузить вещи в машину. Спускаем по два чемодана по пандусу, установленному специально для папы. После папиной смерти мы его так и не убрали. Такой пандус устанавливался в нашей семье дважды, и я из суеверия боюсь его убирать. Умом понимаю, что мое выздоровление после травмы позвоночника не является причиной папиной болезни, и все же не хочу снимать пандус и снова испытывать судьбу.

Многочисленные сумки и коробки уложены на заднем сиденье, Мутти захлопывает дверцу и, грозя пальцем, обращается к Еве:

– Веди себя хорошо и не забывай нам звонить.

Мутти старается придать голосу суровость, но я-то вижу, что ее глаза полны слез. Она вдруг крепко обнимает внучку.

– Бабушка, я же приеду в воскресенье! – хохочет Ева, целуя Мутти в обе щеки. Потом хватает Харриет, что пристроилась рядом, и хочет поцеловать в нос, но такса грозно рычит.

– Харриет, негодная собака! – возмущаюсь я.

– Брось, ма! Она просто умница! – Ева открывает дверцу и бросает похожую на толстую сардельку собаку на пассажирское место. – А чтобы искупить грубость, пусть покатается с нами.

Я не нахожу слов и молча сажусь за руль.

По мере приближения к Колумбии утренний энтузиазм Евы сменяется тихой грустью и даже некоторой подавленностью. Неужели она вдруг затосковала из-за грядущей разлуки со мной? Украдкой смотрю на дочь.

Готовясь к великому дню, Ева тщательно причесала и распрямила иссиня-черные волосы, у которых уже успели отрасти светлые корни. Предпочитаю хранить молчание по этому поводу из страха натолкнуть Еву на очередную безумную идею.

Ева, горестно вздыхая, ерзает на сиденье, время от времени поглядывая в мою сторону. Очередной вздох получается таким громким, что оставить его без внимания никак нельзя.

– В чем дело, милая?

– Что такое, мамочка? – изображает из себя невинность Ева.

– Все в порядке?

– Конечно, – заверяет дочь, прилипая к окну. После затянувшейся паузы снова слышится душераздирающий вздох.

– Радость моя, скажи, что тебя тревожит.

– Знаешь, утром я не хотела тебя обидеть. Для пожилой леди ты выглядишь шикарно.

– Спасибо на добром слове. – Я изо всей силы впиваюсь пальцами в руль.

– Мама, я же шучу, – оправдывается Ева. – Ты потрясающе выглядишь.

Ах, ну, конечно.

В воздухе снова повисает молчание.

– Мама?

– Что?

– Послушай, я этого не делала.

– Чего именно?

– Сама знаешь. – Щеки дочери заливает краска стыда. Взяв сидящую между нами Харриет, Ева усаживает ее себе на колени и начинает сосредоточенно теребить уши таксы.

– Нет, не знаю. – Все мое внимание устремлено на дорогу. – Что ты имеешь в виду?

– С Эриком ничего не было.

Вытаращив глаза, смотрю на дочь.

– Мама! Аккуратнее! – в ужасе вскрикивает Ева.

В последний момент я все же успеваю вырулить, и мы, к счастью, не врезаемся в деревья. Харриет заваливается на бок, и Ева крепко прижимает ее к груди.

Некоторое время едем в полном молчании, и я гадаю, чего добивается дочь своим признанием.

– Тогда почему ты носишь в ранце презервативы?

– Всего один презерватив, – поправляет Ева.

– Ладно, будь по-твоему, один презерватив. – Стараюсь следить за дорогой, одновременно не упуская из вида Еву. – С какой стати презерватив оказался в твоей косметичке?

– Мама, не отвлекайся, смотри лучше на дорогу!

Поджав губы, следую совету дочери.

– Мы играли в «признание или желание». Меган выбрала желание, и ей пришлось идти в аптеку и покупать презервативы. Вот она и сходила, а потом раздала нам по одному.

– А почему ты сразу его не выбросила?

– Так я и собиралась, но сначала хотела посмотреть, что он собой представляет.

– Значит, если верить твоим словам, с Эриком у вас ничего не было?

– Ничего.

Мы снова погружаемся в молчание.

– Ты мне веришь? – нарушает гнетущую тишину Ева.

– Верю. Только послушай, что я скажу. Если когда-нибудь решишься заняться сексом, обязательно пользуйся презервативом, и не одним. И вообще, в целях безопасности лучше взять на вооружение пакет для мусора.

Криво усмехаясь, Ева барабанит пальцем ноги по приборному щитку.

– Я не шучу. Если не последуешь моему совету, можешь умереть.

– Понимаю, мама.

– А что с травкой? Ты ее курила?

– Ага, – признается Ева. – Отпираться не стану.

– Это был первый раз?

– Не первый.

– И как часто ты этим занималась?

– Не помню, раза четыре или пять. – Дочь стремительно поворачивает голову в мою сторону. – Ма, а ты сама пробовала?

– Никогда, – уверенно заявляю я. Ева медленно отворачивается к окну. Дочери очень стыдно, и сейчас она совершенно беззащитна. Надо как-то ее утешить. – Сказать по правде, мне просто ни разу не подвернулось возможности попробовать.

– Ни единого разочка?

– Верно. Мое детство было надежно защищено от всяких неожиданностей.

Про себя с облегчением отмечаю, что за дальнейшую судьбу Евы теперь тоже волноваться не придется. Хотя бы некоторое время. Красные пятна на щеках дочери постепенно исчезают, напряжение проходит. Ева неожиданно подается вперед и, включив радио, начинает прослушивать все каналы. Ни на одном долго не задерживается: ей достаточно шести нот, чтобы узнать мелодию.

Наконец она находит любимый мотив и включает на полную громкость. Глядя в окно, она распевает во весь голос, с радостным видом покачивая в такт головой.

Минут через сорок мы достигаем цели, и ящик на воротах Уайлдвуда что-то невнятно квакает в наш адрес. Я называю свое имя, и ворота открываются.

Ева убирает ноги с передней панели, выключает радио и с ужасом смотрит на меня:

– Ма?

– Что, милая?

– Присмотришь вместо меня за Фликой?

– Конечно!

– Будешь чистить ее и гонять на корде?

Смотрю в огромные, полные тревоги карие глаза.

– Не переживай, все сделаю, как надо. Да ты и сама будешь с ней видеться каждое воскресенье.

– Флика любит очищенную морковь, терпеть не может яблоки «Грэнни Смит» и обожает «Голден делишес». Их обязательно нужно разрезать на четыре части. Теперь она, по крайней мере, ест яблоки с кожурой! Эй, погоди-ка! – Лицо Евы мгновенно проясняется. – У меня появилась замечательная мысль! Можно устроить Флику здесь!

– Нет, дорогая, исключено.

– Почему?

– Таких лошадей здесь не держат.

– Арабская порода может принимать участие в соревнованиях, – возмущается Ева.

– Знаю, но Флика для этой цели не подходит. Высота в холке меньше четырнадцати ладоней. Кроме того, Натали ни за что не согласится держать ее у себя.

Ева собирается возразить, но я останавливаю ее жестом руки.

– Знаешь, милая, здешняя конюшня совсем не такая, как наша. Не каждого наездника допускают сюда к тренировкам, и далеко не каждая лошадь может здесь жить. Тебе выпал исключительный шанс, и надеюсь, ты это понимаешь и ценишь.

Ева сразу падает духом, и вид у нее делается несколько пришибленным. Я размышляю, стоит ли дочитать нотацию до конца, но в этот момент она замечает на леваде Джо. Ева стремительно поворачивается вокруг своей оси, и Харриет с глухим стуком шлепается на пол.

– Ой, вот он! – восторженно выдыхает дочь, прижимаясь лицом и руками к окошку рядом с пассажирским сиденьем. Извернувшись под невероятным углом, она наконец может рассмотреть своего любимца в заднее окно. – Ох, мамочка, какой красавец!

Я ставлю машину на стоянку возле главной конюшни, и нас тут же окружает толпа девочек. Весело хихикая, они вытаскивают Еву из машины и болтают без умолку. Открывают заднюю дверцу и достают чемоданы с выдвижными ручками.

– Ух ты, только посмотрите, сколько она всего притащила!

– Ева, а фен ты захватила? После того как Мэгги испортила мой, у нас осталось всего пять.

– Неправда! Он сам перегорел! И еще спалил мне все волосы!

– Эй, Крис, взгляни на туфли, что она привезла!

– Ох, такса! Какая прелесть!

– Они такие умные и славные! Иди сюда, моя миленькая! Тьфу, гадина! Тяпнула за палец, скотина!

Я бегу вокруг машины и, ухватив Харриет за ошейник, шлепаю по мягкому месту и швыряю на переднее сиденье. Закрыв все дверцы, стараюсь определить, которая из девочек пострадала от зубов таксы.

Но девочки уже бегут толпой к конюшне. Ева находится где-то в середине, и рассмотреть ее не удается. Беспомощно верчу головой, пытаясь отыскать знакомую иссиня-черную шевелюру.

Складываю ладони рупором и кричу: не переживай, дорогая! Я присмотрю за Фликой! Слышишь, Ева?

Но девочки уже исчезают в недрах конюшни.

С грустью смотрю им вслед, и в этот момент кто-то хлопает меня по плечу.

– Аннемари!

– Ох, это вы, Натали!

– Вижу, девочки уже приняли Еву в свои ряды.

– Видимо, так. – Я по-прежнему не отрываю взгляда от входа в конюшню.

– Хорошо, что застала вас. На некоторых документах требуется ваша подпись. Кроме того, надо посмотреть Евино снаряжение. Лучше сразу все проверить на месте.

– Думаю, вы останетесь довольны Евиной экипировкой.

– Так, давайте взглянем. Черные перчатки? Защитный жилет? Приличные сапоги?

– Все есть, кроме цилиндра. Ева на него нечаянно села.

– Придется купить новый, он понадобится в Страффорде. Так что не тяните.

– Так вы ее берете?

– Разумеется. Почему не взять?

– Видите ли, все произошло так быстро. До соревнований остается всего две недели. Пожалуй, у Евы не хватит времени, чтобы как следует подготовиться.

– Чуть больше двух недель. И потом, какое это имеет значение? Никто и не ждет от нее призового места. Хотя, судя по пробному занятию… Кто знает, как оно обернется? Пусть набирается опыта. В некотором роде Страффорд станет боевым крещением. Кроме того, еще ничего определенно не решено. Две оставшиеся недели я буду наблюдать за Евой, и если решу, что она не готова, снимем ее с соревнований. А пока надо подписать документы.

– На какой уровень вы ее выпускаете, – осторожно откашлявшись, интересуюсь я. Стараюсь придать голосу небрежность.

– На средний.

Весьма приличный уровень. Высота препятствий не менее четырех футов, но только в первом круге, а дальше максимальная высота не определена.

Чувствую, как голова идет кругом. Лицо Натали то приближается, то куда-то уплывает, напоминая гигантского резинового клоуна, из глаз летят искры.

– Аннемари, – доносится издалека голос Натали. – Вам нехорошо?

Очнувшись, понимаю, что сижу на посыпанной гравием дорожке, уткнувшись головой в колени.

– Ну-ну, успокойтесь. Вы, вероятно, не завтракали, так? – Натали присаживается на корточки рядом. – Э, да с вами не легче, чем с моими девчонками. Давайте вернемся в жилое помещение, и там вы подкрепитесь хотя бы тостом.

– Спасибо за заботу, – слабо возражаю я, – только мне сейчас лучше поехать домой.

– Не говорите глупости. Никуда я вас в таком состоянии не отпущу. – Натали берет меня под руку, поднимает с земли, прислоняет к машине и некоторое время ждет, пока я приду в себя. Мою руку она не отпускает. – Ну вот, теперь лучше?

– Да, – бормочу я, разглядывая видавший виды капот своей машины. Натали открывает дверцу и извлекает измаявшуюся в заточении Харриет.

С собакой в руках она идет бодрым шагом по конюшне. А мне только остается следовать за ней. Мы проходим через всю конюшню и манеж, мимо пустого денника Дымчатого Джо, и выходим с другой стороны.

* * *

Жилое помещение, где обитают девочки, по размеру больше дома Мутти. Здание выполнено в том же стиле, что и колониальный особняк Натали, который стоит на вершине холма.

Вместе с Натали захожу внутрь, с любопытством оглядываясь по сторонам. Вот в проходе лежат сваленные грудой вещи Евы.

Здание одноэтажное, хотя видно, что в прежние времена здесь имелся и второй этаж. Дом многократно перестраивали, и теперь комнаты просторные, с высокими потолками и побеленными балками перекрытия, расположенными крест-накрест. Освещение потолочное. Пол сделан из светлого дуба, с чередованием широких и узких полос.

Между кухней, гостиной и столовой нет перегородок, но они спланированы и задуманы таким образом, что ошибиться в назначении каждого помещения невозможно. На кухне стоит длинный гранитный стол, в центре которого находится миска со свежими овощами и фруктами. Обеденный стол сделан из клена, и за него можно усадить человек шестнадцать, не меньше. Гостиную украшает каменный камин с газовой горелкой. Однако бросается в глаза не он, а огромный телевизор с плоским экраном, закрепленный на стене между двумя венецианскими окнами. На книжных полках множество книг, журналов, дисков с фильмами и играми. Лампы из цветного стекла на туалетных столиках в стиле Фрэнка Ллойда Райта великолепно сочетаются с торшерами. В углах стоят вазоны с растениями, шторы сделаны из гофрированной ткани в стиле Уильяма Морриса. Картину дополняет мерцающая, слегка позвякивающая бабочка, подвешенная по центру высокого потолка.

Короче говоря, я сама не прочь тут поселиться.

– Значит, девочки живут здесь? – уточняю я. Натали подходит к столу и выдвигает стул.

– Да. По четыре в каждой комнате. – Натали направляется на кухню и, достав из хлебницы несколько ломтиков, помещает их в огромный тостер.

– Когда вы заговорили о жилом помещении, я решила, что оно располагается над конюшней.

– Вполне резонное предположение, но у меня иная планировка. Раньше здесь находился дом директора завода.

– Простите, какого завода?

– Первоначально это была собственность компании «Клаас».

– «Клаас»? Та, что производит маринованные огурцы?

– Именно так. Мой брат возглавляет компанию, а я владею большим количеством акций.

Теперь понятно, почему деньги не являются для Натали проблемой. Никак не могла предположить, что знаменитая наездница Натали Дженкинс имеет непосредственное отношение к консервированию маринованных огурцов.

Впрочем, еще недавно я и представить не могла, что буду сидеть с ней за одним столом и подписывать согласие на участие Евы в соревнованиях по среднему уровню, а также кучу других бумаг. А сами соревнования начинаются через две недели, и выступать дочери предстоит на строптивой лошади, с которой еще не удалось справиться ни одному наезднику, и никто не сумел удержаться в седле дольше шести минут.

Глава 8

– Миссис Циммер, – осторожно покашливает рыжеволосый двенадцатилетний мальчик по имени Кевин, который скачет мимо меня на Тассе, – может, пора заканчивать?

Кевин держится руками за переднюю луку, опасно наклонившись вперед. Ему стоит большого труда приподняться в седле.

Я отрицательно качаю головой, стараясь сориентироваться, как долго идет урок.

А тем временем шесть учеников из вечерней группы, что занимается по понедельникам, гарцуют вокруг меня кентером. Лошади тяжело дышат, а лица людей налились кровью. Смотрю на часы и понимаю, что переусердствовала.

– О господи! Конечно, переходите на шаг. Марина, откинься назад и держись глубоко в седле. Вот так. – Внимание привлекает подозрительное шевеление слева. Повернувшись, вижу, как Блюпринт вытанцовывает со стороны ограды. Вот он вытягивает и опускает шею, явно намереваясь козлить.

– Эйми! Не позволяй ему этого! Подтяни голову вверх, слышишь, Эйми! Вверх! Ох, черт! – Но Эйми скользит в сторону, а потом несется карьером через манеж. Я бегу следом и кричу: – Эйми, тяни за повод! За повод! Дергай сильнее! Хватайся одной рукой за гриву и…

Поздно. Эйми с глухим стуком падает на землю.

Со всех ног несусь к ней, стараясь по стуку копыт, храпу и хлопанью стременных ремней определить местонахождение Блюпринта.

Вот он скачет прямо перед моим носом. Надо бы ухватиться за поводья. В последний момент я отказываюсь от этой мысли, так как можно сильно повредить плечо. И тут же жалею, что упустила хорошую возможность. Поводья сейчас переброшены через голову лошади, и если Блюпринт запутается в них ногой, ему конец.

Эйми лежит на спине с поднятыми вверх коленями, ее лицо сморщилось и покраснело.

– Господи! – Я опускаюсь на колени рядом, вожу дрожащими руками возле ее лица, стараясь не прикасаться. – Эйми, ты меня слышишь?

– Эйми! – кричит перепуганная мать девочки.

Она выбежала из комнаты отдыха и, оставив распахнутыми настежь обе двери, несется вихрем на манеж. А я беспомощно верчу головой по сторонам. Вот-вот начнут съезжаться родители учеников с младшими отпрысками, и нам для полного счастья не хватает только обезумевшей лошади, скачущей по конюшенным проходам.

К счастью, Блюпринт неожиданно останавливается за спиной у лошади черно-белой масти по кличке Домино, которая вовсе не рада такому соседству и недовольно прижимает уши. Домино с подозрением косится на беглеца, но с места не двигается.

Блюпринт, вытянув шею, обнюхивает круп Домино и всхрапывает. По его телу, от головы до стременных ремней, пробегает дрожь. Теперь уже не важно, что именно вызвало приступ агрессии, главное, лошадь потихоньку приходит в себя.

Я переключаю внимание на Эйми. Девочка сидит, уткнувшись лицом в колени, а Шерри, ее мать, дюйм за дюймом ощупывает тело дочери, обследует по очереди все суставы.

– Ради бога, не трогайте ее, – умоляю я охрипшим голосом. – Ей нельзя двигаться.

– Все хорошо, – успокаивает Эйми. – Я просто испугалась.

– Возможно, тебе только кажется, что все обошлось. Адреналин играет. – Я роюсь в карманах в поисках сотового телефона. – Сейчас вызову «Скорую помощь». Как говорится, береженого бог бережет.

Немного повозившись с ремнями, Эйми дрожащими пальцами снимает шлем и начинает вращать головой. Хочет убедиться, что серьезных травм нет.

– Нет, правда, – убеждает она прерывающимся голосом, – по-моему, все нормально.

– Можешь встать на ноги, милая? – обращается к дочери Шерри.

– Господи, не надо. Сначала следует… – пытаюсь возразить я и умолкаю, так как Шерри уже поднимает дочь.

Я подхватываю Эйми под другую руку.

– Ну, как себя чувствуешь? – расспрашивает Шерри. – Голова не кружится?

– Нет. Кажется, обошлось.

Я поворачиваюсь к остальным ученикам, которые, сидя верхом на своих лошадях, с мрачным видом наблюдают за сценой.

– Ладно. – Я хлопаю в ладоши. – На сегодня занятия окончены. Все свободны. Прошу выгулять лошадей, пока они не остынут, а потом разведите их по денникам. Только сначала ослабьте подпругу, но не слишком сильно, чтобы седло не скользило. – Вспоминается случай, что произошел с Джерри Бенсоном на прошлой неделе.

А Эйми, опираясь на руку матери и слегка прихрамывая, уходит с манежа.

– Шерри, отведите ее в комнату отдыха. Я поймаю Блюпринта и присоединюсь к вам.

Шерри встречается со мной взглядом и кивает. У нее бледное озабоченное лицо, но, как ни странно, намерения устроить скандал нет и в помине. А следовало бы. Ведь несчастный случай с Эйми на моей совести.

* * *

Минут сорок меня убеждают, что Эйми цела и невредима. В какой-то момент я понимаю, что Шерри пытается меня успокоить, а это верный знак, что пора угомониться. У дверей комнаты отдыха Шерри оглядывается, и в ее взгляде отражается все, что эта женщина обо мне думает. Наверняка считает психопаткой или вообще сумасшедшей. А возможно, всем сразу.

Борюсь с желанием объясниться, рассказать свою историю, чтобы Шерри поняла мой страх. Узнала, почему падение девочки с лошади вызывает у меня панику. Однако прекрасно понимаю, что тогда на мне до конца дней останется клеймо придурковатой тетки, и в результате я потеряю хорошую ученицу. Приходится ограничиться дежурными словами прощания и молча наблюдать за отъезжающей машиной Шерри.

* * *

Выждав, когда в конюшне никого не останется, я наполняю водой ведра и бросаю сено в денники, которые сейчас мне кажутся слишком низкими. Потом иду в конец прохода, где находится амуничник, и собираю сухие потники.

Прижимаю их к груди и с ужасом вижу перед глазами комочки крысиных экскрементов.

Бросив на пол потники, с истеричным визгом отскакиваю назад и с ужасом смотрю на страшную находку. Потом бегу в туалет и, включив воду на полную мощность, изо всех сил тру лицо, шею и руки, стараясь не замочить одежду.

Через десять минут обгаженные потники собраны в пакет для мусора, который я, перед тем как взвалить на плечо, герметично заклеила.

На обратном пути задерживаюсь возле денника Блюпринта. Он стоит задом к двери и с равнодушным видом жует сено. Блюпринту и в голову не приходит, что он едва не убил одну из моих учениц.

Потом убеждаю себя, что люди часто падают с лошадей, и в большинстве случаев это не приводит ни к гибели, ни к серьезным травмам.

Понимаю, что дело обстоит именно так, и все равно душу терзают сомнения. С унылым видом бреду к дому со своей омерзительной ношей.

* * *

Ставлю пакет с мусором возле стиральной машины и отправляюсь на поиски Мутти. Она сидит в гостиной с чашечкой какао в руках и читает книгу. Харриет устроилась в кресле вместе с Мутти. В комнате уютно потрескивает большой камин.

– Ну и что? – вопрошает Мутти, глядя на меня из-под очков для чтения.

– Ну и то, – откликаюсь я и ныряю в кресло напротив.

Харриет беспокойно поводит бровями, видимо размышляя, стоит ли переметнуться ко мне. Черт возьми, как бы там ни было, она – моя собака…

– Ко мне, Харриет! Ко мне! – ласково зову я, похлопывая по стоящему рядом стулу.

Харриет смотрит мне в глаза, вздыхает и с отрешенным видом устремляет взор на пламя в камине.

Мутти решительно берет Харриет за шкирку и сбрасывает на пол. Собака взвизгивает от неожиданности и с обидой смотрит на Мутти.

Мутти снимает очки и гипнотизирует Харриет взглядом. Через некоторое время собака с неохотой плетется ко мне и укладывается в ногах.

– Хочешь какао? – Мутти кладет очки на стол, что стоит рядом.

– Нет, спасибо.

– Может, что-нибудь покрепче?

– Пожалуй. Блюпринт сегодня сбросил на землю ученицу.

– И как, обошлось?

– Кажется, да.

– Ну и слава богу.

Некоторое время мы обе смотрим на огонь в камине.

– Сегодня собираешься спать здесь? – интересуется Мутти.

– Вряд ли.

– Евина комната свободна еще целых пять дней.

– Нет, мне хорошо в конюшне.

Мутти со снисходительным видом качает головой:

– Нет, Аннемари, я действительно не понимаю, почему ты упорствуешь в своей глупости. Ты же взрослая женщина, и мне совершенно не интересно, чем вы с Дэном занимаетесь по ночам.

– Не вижу ничего глупого, – с вызовом возражаю я.

– Ха! – откликается Мутти, и по тону ясно, что она думает о моем поведении. – Ну ладно, все равно рано или поздно нам придется вернуться к этой проблеме.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Предположим, вы с Дэном, наконец, поженитесь, и тогда придется подумать о жилье. Не собираешься же ты переселяться к нему в трейлер!

– Ну, не думаю, что перед нами когда-нибудь встанет этот вопрос, – сварливо бормочу я.

Мутти бросает в мою сторону быстрый взгляд:

– Объясни, что это значит.

– Мы с Дэном снова встречаемся почти год, а он до сих пор ни разу не заговорил о браке.

– Так подтолкни его.

– Ни за что!

– Почему? Господи, Аннемари, тебе почти сорок лет, а ведешь себя как девочка-подросток. Поговори с Дэном начистоту.

– Не буду!

– Но почему?

– А что, если он не хочет на мне жениться? Что тогда?

– Действительно. А ты сама не знаешь?

Мы сидим молча, глядя в разные стороны. Я не выдерживаю, встаю и иду на кухню за бокалом вина.

По возвращении ставлю вино на пол рядом со стулом, беру Харриет за шкирку и усаживаю на колени.

– Мутти, почему у нас в конюшне нет кошки?

– Твой отец терпеть не мог этих животных, кроме того, не возникало необходимости.

– Ну, теперь она возникла. Я только что обнаружила крысиные экскременты на потниках, приготовленных для стирки.

– Р-ф-ф-ф! – фыркает Мутти и с презрительным видом машет рукой. – Подумаешь, нашла несколько мышиных какашек, что с того?

– А хантавирусы, а бешенство! Забыла? Бубонная чума, наконец!

– Нет, это ты кое-что забыла.

Мутти, как всегда, воплощение невозмутимости. Ни один мускул на лице не дрогнул.

– И что же это?

– Вирус Эбола, возбудитель геморрагической лихорадки.

– Мутти, я говорю серьезно! Грызуны являются переносчиками страшных болезней. А я подобрала все потники и увидела эту гадость прямо у себя перед носом! – Мое лицо искажает гримаса отвращения.

– Аннемари, в конюшне водятся мыши, так устроена жизнь, и с этим ничего не поделаешь.

– Хочу завести кошку.

– Ну так заведи, – пожимает плечами Мутти.

– Правда? И ты не возражаешь?

– Разумеется, нет. Кошек не выносил твой отец. – Мутти отхлебывает из кружки какао. Кажется, ничто в мире не способно вывести ее из равновесия.

– Ну ладно. – Не знаю почему, но я думала, Мутти не поддержит мою идею с кошкой. – Как думаешь, в стиральной машине все вирусы погибнут?

– Ты имеешь в виду вирус Эбола?

– Ох, Мутти, перестань!

– Послушай, Аннемари, – убеждает Мутти, – люди стирают в машине пеленки, и ничего. И с вирусами она как-нибудь тоже справится.

Наверное, так и есть. Но, видимо, Мутти замечает на моем лице тень сомнения и взрывается:

– Ради бога, Аннемари! Я сама займусь стиркой.

– Только не забудь про горячую…

– Прекрати, Аннемари!

– Все-все! Больше не буду! – Бесславно сдав позиции, я смотрю на огонь в камине и наряду с неловкостью испытываю явное облегчение.

Мутти направляется в кладовую с серьезным намерением покончить с вирусом Эбола, а я с удовольствием отхлебываю вино из бокала.

* * *

Чуть позже лежу в кровати на пару с Харриет. Других партнеров пока не предвидится. Интересно, появится ли сегодня на горизонте Дэн? В который раз размышляю о наших отношениях и оцениваю траекторию, по которой они развиваются.

Когда мы с Дэном снова стали встречаться, я поначалу решила, что все пойдет своим чередом. Прекрасно сознаю, что наломала дров с первым замужеством, и возлагала большие надежды на вторую попытку. Тем более что с самого начала я должна была выйти за Дэна, а не за Роджера. Но шли месяцы, а никакого прогресса не наблюдалось. Кажется, Дэна полностью устраивает сложившаяся ситуация, и он не желает что-либо менять. В конце концов, я все чаще стала задавать себе вопрос: а входит ли вообще женитьба в его планы?

Признаюсь честно, в качестве жены я далеко не подарок. Я страдаю неврастенией, отличаюсь настырностью, сначала говорю, и только потом думаю, и к тому же отвратительно готовлю. Неряшливость сочетается во мне с паническим страхом перед любой инфекцией. Ну, что еще… Я не извлекаю урока из совершенных ошибок и по несколько раз наступаю на одни и те же грабли. Даже если вижу, что не права, продолжаю настаивать на своем с упорством под стать питбулю.

Однако тешу себя надеждой, что Дэн находит в этих чертах характера своеобразное очарование. Но есть одно препятствие, которое преодолеть невозможно.

Я обожаю Дэна и больше всего на свете хочу подарить ему детей. Но не могу. Бесплодие, которым я страдаю, лечению не поддается и вот уже в течение многих лет является причиной безграничных страданий. С того самого момента, когда я, очнувшись от наркоза после рождения Евы, поняла, что срочная операция, спасшая жизнь дочери, лишила меня матки. Дэн никогда не заводит об этом разговор, но я-то знаю, что его жена Джил умерла от рака яичников, который обнаружили при лечении бесплодия.

Итак, что приобретает Дэн, женившись на мне? Своевольную неврастеничную тетку в качестве супруги, не менее своенравную и совершенно неуправляемую падчерицу и вдобавок свекровь с тяжелым характером, которая, несомненно, захочет, чтобы мы жили в ее доме. И никакой надежды завести детей.

Много раз я прокручивала в голове нашу ситуацию, но от этого лучше не стало. Красивая упаковка здесь не поможет.

И вот я лежу в кровати, и мое одиночество разделяет только такса. От горя и чувства собственного бессилия скриплю зубами и никак не могу остановиться.

Харриет уткнулась носом мне в подмышку, будто свинья, что роет землю в поисках трюфелей. Она раскаивается в совершенном предательстве и хочет загладить вину. Вот и потащилась добровольно за мной в спальню. За это я ей благодарна и тронута до слез. Чувствую тепло длинного собачьего туловища, что крепко прижалось ко мне. Харриет скребет передними лапами по простыне, будто хочет вырыть нору. Я глажу таксу, тереблю пальцами шелковистые уши и распутываю комочки сбившейся шерсти.

После трехчасового ожидания понимаю, что Дэн сегодня не появится, и надежда спокойно уснуть мгновенно испаряется.

Спускаюсь тихонько вниз и иду в денник, где находится Восторг. Уткнувшись лицом ему в гриву, вдыхаю полной грудью родной запах.

Глава 9

Хочу устроить Дэну испытание, не звонить первой и посмотреть, насколько его хватит. Прошло три дня, но Дэн так и не появился и даже не позвонил. Что ж, всякому терпению наступает предел. Мутти права, через девять дней мне исполнится сорок, и если я не возьмусь за ум и не перехвачу бразды правления в свои руки, рассчитывать не на что.

Отпустив последнего ученика, сажусь в «Камри» и направляюсь на ферму «Рассвет». Проезжая по дорожке к дому, на одном из пастбищ вижу Сквайра.

Да уж, точно аппалуза. На туловище ни единого пятнышка, не считая прилипшей грязи. Сквайр по-прежнему очень худой, но раздувшееся брюхо исчезло. Завидев машину, он настороженно поднимает уши, поворачивает гордо посаженную голову в мою сторону и принюхивается. Можно подумать, Сквайр меня узнал.

Дэна нигде не видно, хотя внедорожник стоит на обычном месте. Обхожу конюшни, заглядываю в кабинет и в трейлер. Уже собираюсь сесть в машину и пуститься в обратный путь, но тут появляется Дэн верхом на Мейфлауэр. Это единственная лошадь, которую не пришлось спасать. Красавица скаковой породы паломино, принадлежавшая Джил, покойной жене Дэна. Стыдно признаться, но я до сих пор ревную Дэна к Джил.

Дэн одет в джинсы и короткую куртку. На голове ковбойская шляпа, а на руках – кожаные перчатки. Он, как всегда, предпочитает стиль езды «вестерн» и держится в седле так красиво, что и мне однажды захотелось попробовать. Ничего хорошего из этого не вышло, слишком глубоко укоренился во мне английский стиль, к которому Дэн, несмотря на все мои старания, не проявляет интереса. Я не позволила Дэну удлинить стремена, и когда пустила лошадь кентером, кожаные путлища буквально «зажевали» ноги.

Дэн меня заметил и теперь весело улыбается.

– Привет, детка. – Он держится обеими руками за луку седла. – Не ждал тебя сегодня, но рад видеть. Что случилось?

– Да так, ничего особенного, – отвечаю я ледяным голосом. – В понедельник дочь уехала из дома, а я расстроилась и проявила недопустимую рассеянность. В результате по моей вине лошадь сбросила на землю одну из учениц.

– Господи! Надеюсь, ничего серьезного?

– Девочка не пострадала, но моей заслуги тут нет. Я задумалась и заставила учеников ездить кентером в течение десяти минут. А от тебя вот уже четыре дня ни слуху ни духу.

Перекинув правую ногу через седло, Дэн спешивается и поправляет шляпу, а потом перебрасывает поводья через голову Мейфлауэр. А я смотрю на его широкую спину и жду ответа.

– Прости, я собирался позвонить. – Я слежу за движением его локтей, пока он ослабляет подпругу. – Но пришлось работать по четырнадцать часов в день, чтобы успокоить лошадей из новой партии. Ведь до сих пор они не общались с людьми, не считая уколов, что им постоянно делали в трейлере. А жеребят впервые оторвали от матерей. Некоторых удалось приручить, но надо изрядно потрудиться, прежде чем отдать в новые семьи. Однако я правда перед тобой виноват, и должен был выбрать время и позвонить. Может, подождешь меня в доме? Я быстро.

Чувствую, как в душе поднимается буря, неукротимо рвущаяся наружу. Слова сами срываются с языка:

– Не хочу ждать в доме. Хочу сходить с тобой в какое-нибудь приличное место. Дэн, ведь мы нигде не бываем. Только и делаем, что валяемся в постели.

Дэн медленно поворачивается:

– Это продолжение нашего недавнего разговора?

– В некотором роде.

– Я думал, мы все обсудили.

Поджав губы, смотрю в землю. По-моему, мы в тот раз так ни к чему и не пришли.

– Хорошо, – соглашается Дэн. – Давай выберемся в люди. Куда тебе хочется?

– Не знаю, просто устала все время сидеть в четырех стенах. – Сейчас я снова чувствую себя жалкой.

– Ладно, тогда назови свой любимый ресторан.

Я беспомощно моргаю, вспомнив, во что в данный момент одета.

– «Сорренто». Только наряд у меня не совсем подходящий.

– Верно. – Дэн обнимает меня за плечи и смотрит в глаза. – Но помнится, кое у кого совсем скоро день рождения. Вот я и хочу, чтобы этот день запомнился и стал для нас обоих особенным.

Особенным. Словно по воздуху пролетела яркая комета и рассыпалась сверкающими искрами радости.

– Ох! – Стою разинув рот, не веря неожиданно обрушившемуся счастью. По-моему, Дэн очень четко выразил свои намерения. Яснее некуда.

– «Сорренто» находится в Линкольне, так?

– Да.

– А за что ты так любишь этот ресторан?

– Там вкуснее всего готовят омара по-ньюбургски, а еще убийственное для фигуры шоколадное суфле. – С каждой минутой мое воодушевление растет. – Да все блюда в меню хороши. Папе тоже нравился этот ресторан. Правда, он всегда говорил, что отдает ему предпочтение лишь потому, что в окрестностях нет ресторана с австрийской кухней. Именно там они с Мутти отмечали сороковую годовщину супружеской жизни.

– Говоришь, шоколадное суфле? – Дэн трет подбородок и смотрит куда-то в сторону. – А куда бы тебе хотелось сходить сегодня вечером?

– Ой, сегодня останемся дома, – бодро предлагаю я. – Я подожду тебя в доме. Скажи, а еда там найдется? Во время моего последнего визита в буфете было пусто, хоть шаром покати.

– Поищи хорошенько. Только не устрой пожара до моего прихода.

Шутливо толкаю Дэна в бок и, встав на цыпочки, целую изумительной красоты губы, похожие на лук Амура. Ведь он только что недвусмысленно высказался о намерении сделать мне предложение.

Стою, согнувшись, перед холодильником Дэна и всматриваюсь в зияющую пустоту его недр. Наклоняюсь еще ниже, исследую каждую полочку в надежде отыскать тайник, где припрятана хоть какая-то снедь.

Да, дело обстоит еще печальнее, чем в прошлый раз. Теперь в холодильнике нет даже пива. Любопытства ради беру завалявшуюся банку с ким-чи и выясняю, что срок годности истек еще год назад. Потом под руку попадается банка с маринованными огурчиками фирмы «Клаас», и тут меня внезапно одолевает тоска по Еве.

Отчаявшись отыскать хоть что-нибудь, годящееся для приготовления ужина, пусть более чем скромного, закрываю холодильник и иду в гостиную.

Проходя мимо телефона, замечаю на виниловых обоях самоклеящийся листочек бумаги со своим именем, которое записано рядом с незнакомым номером. После недолгого раздумья беру трубку и набираю номер.

На другом конце к телефону долго не подходят, но после пятого гудка мне отвечает женский голос:

– Слушаю?

– Здравствуйте, это Аннемари Циммер. – Я неровно кручу в руке провод. – Кто-то оставил мне сообщение и просил перезвонить по этому номеру. Простите, не знаю вашего имени.

– Это я. Странно, что вы все же решились перезвонить.

– Простите, не понимаю?

– Я говорю, что не ждала вашего звонка, после того как вы похитили мою лошадь.

– Похитила лошадь? – И тут меня неожиданно осеняет: – Значит, это вы, Юджени?

– Она самая.

– Я и не думала похищать Сквайра, вы сами попросили его забрать.

– Неужели? Тогда где мои деньги?

Господи, Юджени права, я уехала, не расплатившись. Разумеется, Сквайра в любом случае бы конфисковали, но я-то обещала заплатить. Перед глазами встает маленькая дочка Юджени, сидящая без носков на полуразвалившемся крыльце, в компании лысой и абсолютно голой куклы Барби.

– Скажите, как ваша девочка?

– У нас все замечательно. Так вы собираетесь платить или как?

– Да, разумеется. Простите. Я собиралась отдать деньги еще в тот раз, но меня отвлек…. – Я умолкаю на полуслове, так как, возможно, муж Юджени находится рядом. – Когда вы хотите встретиться?

– Завтра утром, в девять. Знаете закусочную «Данкин донатс», что за Гроувтоном?

– Конечно. Хорошо, договорились. Жду вас в девять. Послушайте, у вас действительно все наладилось?

– Я же говорю, все прекрасно, – после недолгой паузы откликается Юджени. – Надеюсь, вы меня не кинете?

– Нет, что вы! – заверяю я.

– Вот и славно. – С этими словами Юджени кладет трубку.

Я в растерянности смотрю на телефон. Эта женщина застигла меня врасплох.

Вскоре появляется Дэн, а я еще не успела отклеить прилипший к пальцам листочек с номером телефона.

– А, вижу, ты сама нашла.

– Ага.

– Что-то важное?

– Нет, так, ерунда.

Дэн с озабоченным видом смотрит на меня, явно ожидая объяснений.

– Ну вот что, если не хочешь отравиться радиоактивным ким-чи с залежалыми маринованными огурцами, придется выйти в люди, чтобы не умереть с голода.

Проходя мимо Дэна, глажу его по животу, намекая, как мы с ним проведем остаток вечера. Кроме того, надо отвлечь его от злополучной записки. Зачем Дэну знать, как я напортачила со спасением Сквайра?

– Ты уже видела Фрикасе? – интересуется Дэн.

– Фрика… Как ты сказал? Это ведь блюдо из курицы, верно? – Я хватаю с журнального столика сумочку.

– Вы правы, величайший из шеф-поваров! – почтительно кланяясь, восклицает Дэн.

– Нет, не видела. Я ведь уже сказала, что в холодильнике ничего нет, кроме очень подозрительной банки с ким-чи. Она уже светится в темноте.

– Глупышка! – Дэн хохочет, откинув назад голову. – Я имею в виду лошадь, что ты спасла. С тех пор как его стали нормально кормить, парень становится с каждым днем резвее.

Я беспомощно трясу головой, пытаясь понять взаимосвязь.

– Вот мы и прозвали его Фрикасе, Фрикси, резвунчик.

– Ты, наверное, шутишь!

– Это все Джуди, с нее и спрашивай.

– Да уж, я и сама могла бы догадаться.

Под многолетним влиянием Джуди ферма «Рассвет» придерживается политики «Новый дом, новое имя». По моему настоянию лошади, что живут здесь постоянно, носят свои прежние имена. И это хорошо, так как на данный момент у нас уже имеется свой Разбойник, Липучка и Священный Обет. А вот теперь появился еще и Фрикасе.

– Не переживай, – читая мои мысли, успокаивает Дэн. – Обещаю воспользоваться властью, если Джуди надумает дать кому-нибудь кличку Рататуй.

– А если Гуляш?

– Нет, Гуляш тоже не пройдет.

– А Шницель, Румаки или Коржик? – не унимаюсь я, пока мы идем к внедорожнику.

Немного помолчав, Дэн заявляет:

– Насчет Румаки стоит подумать, а вот против Коржика не возражаю.

* * *

Через час мы сидим за деревянным столом и уплетаем жаренных во фритюре моллюсков из картонной упаковки. Ресторанчик «У Джил» – один из моих самых любимых, хотя он совсем иного класса, чем «Сорренто». На цементном полу пятна краски, по стенам развешены рыбацкие сети и артефакты с блошиного рынка. Сюда можно прийти, не переодеваясь, прямо из конюшни, и не заботиться ни о прическе, ни о маникюре, так как никто вас не осудит за внешний вид.

– Кстати, что касается конюшни и кличек вроде Рататуя. – Обмокнув моллюска в соус «Тартар», отправляю его в рот.

– Ну-ну? – оживляется Дэн, отхлебывая вино из пластикового стаканчика.

– Помнишь, фрикасе, рататуй и другие кулинарные изыски? – поясняю я, энергично жестикулируя руками.

– Как же, помню, – отзывается Дэн.

– Так вот, мне в конюшне нужен кот.

Дэн смотрит на меня, ничего не понимая.

– Рататуй, другие блюда и прочая еда, которую обожают крысы. А кошки поедают крыс, теперь понимаешь? – стараюсь я ввести Дэна в курс дела.

Некоторое время Дэн молча разглядывает меня, а потом разражается неудержимым хохотом.

– В чем дело? – теряюсь я.

– В тебе.

– При чем здесь я?

– Ход твоих мыслей. Он меня умиляет.

Дэн наклоняется через стол и берет меня за руку. Я начинаю рассказывать о своих страхах по поводу заражения бубонной чумой, а он нежно гладит мои пальцы. Бросается в глаза, что Дэн уделяет особое внимание безымянному пальцу, будто хочет определить размер кольца, которое на него надевают.

* * *

Я приезжаю за десять минут до назначенного срока, но Юджени уже ждет меня за столиком. К счастью, она приехала одна. Юджени одета в плотно облегающие джинсы и футболку, вьющиеся волосы скреплены серебристой пластмассовой заколкой. Ее макияж бросается в глаза и поражает неуместной для этого времени суток яркостью. Алая помада, аляповатые румяна на лице и синие тени на веках. Юджени похожа на девочку, которая дорвалась до маминой косметички. Или на дешевую проститутку.

– Привет! – здороваюсь я, останавливаясь рядом со столиком. – Хотите кофе или чего-нибудь поесть? – спрашиваю я, глядя на пустой столик.

– Нет, – сухо отрезает Юджени, разглядывая меня в упор.

Я присаживаюсь на пластиковый стул, намертво привинченный к полу.

Прищурив глаза, Юджени наклоняется вперед.

– Знаете, я могу подать на вас в суд.

– За что? – оторопело спрашиваю я.

– За кражу лошади.

– Но вы сами меня вызвали и просили забрать Сквайра!

– Верно. А потом вы удрали, не расплатившись.

– Господи, Юджени! Я ведь уже объяснила. Я растерялась. Ваш муж напугал меня до смерти. Вел себя так, будто собирался нас всех перебить.

– Это не дает вам права красть мою лошадь.

– Что ж, ладно. – Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться и не дать воли чувствам. – Давайте тогда скорее покончим с этим делом. У меня сегодня много срочной работы.

Вытаскиваю из сумочки написанную от руки купчую, разворачиваю и вручаю Юджени. Потом достаю ручку, снимаю колпачок и кладу на столик.

Юджени внимательно читает купчую:

– Здесь написано четыреста долларов.

– Правильно. Мы сошлись именно на этой сумме.

– Это было до кражи, а теперь я требую восемьсот долларов.

– Что? Да вы с ума сошли!

– Восемьсот долларов, или я забираю лошадь обратно. Или вызову своего адвоката, чтобы предъявил вам иск.

От ярости я на краткий миг теряю дар речи.

– Надеюсь, вы понимаете, что я могу не заплатить ни цента? – придя в себя, спрашиваю я спокойным ровным голосом.

– Но лошадь – моя законная собственность.

– Сквайра в любом случае конфисковали бы. Это совершенно ясно. Я сама слышала, как полицейские собирались привлечь вас к суду за жестокое обращение с животным. В жизни не встречала лошадей в таком безобразном состоянии. Как он еще жив остался! Не понимаю, как вы сами докатились до такой жизни!

Юджени испепеляет меня злобным взглядом, но я не обращаю внимания.

– И самое страшное, что и с ребенком вы, скорее всего, обращаетесь не лучше, чем с лошадью.

– Моя дочь прекрасно себя чувствует и не впутывайте ее в эту историю! – негодует Юджени.

– Ну разумеется, как же иначе? Помнится, вы и Сквайра описывали как аппалузу пятнадцати ладоней в холке.

Мы смотрим друг другу в глаза, и воздух вокруг нас наэлектризован ненавистью.

– Простите, леди, – раздается над ухом мужской голос.

Я поворачиваюсь вокруг своей оси и вижу продавца и четырех других посетителей, которые с подозрением рассматривают нас с Юджени.

– Здесь не положено сидеть просто так, надо что-то заказать, – объясняет продавец, мужчина лет двадцати пяти с грязными волосами и изрытым оспинами лицом. Он явно нервничает и говорит тонким срывающимся голосом.

– Мы уже уходим, – успокаиваю я и переключаю внимание на Юджени.

– Либо делайте заказ, либо… – не отстает продавец.

– Я же сказала: мы уже заканчиваем.

Продавец поджимает губы, явно чувствуя себя оскорбленным. Пожалуй, его терпения хватит еще на пару минут, а потом парень либо выставит нас сам, либо вызовет полицию.

Подняв с пола сумочку, ставлю ее на колени и извлекаю красный кожаный бумажник. Бережно его открываю и, выдержав паузу, достаю пачку купюр по двадцать долларов. Здесь ровно четыреста долларов, но я демонстративно пересчитываю банкноты.

Юджени как завороженная смотрит на деньги. Я складываю их аккуратной стопкой, как колоду карт, продолжая наблюдать краешком глаза за реакцией женщины. Юджени сидит с полуоткрытым ртом, и видно, как шевелится язык, будто у ящерицы. Время от времени она облизывает губы.

Положив стопку на стол, снова обращаюсь к Юджени:

– Забирайте деньги или убирайтесь ни с чем.

Юджени сверлит меня глазами, потом переводит взгляд на банкноты и, наконец, протягивает к ним руку.

– Нет-нет! – Я строго грожу пальцем.

Рука Юджени застывает в воздухе. Будь ее воля, она растерзала бы меня на мелкие кусочки.

– Сначала распишитесь. – Пододвигаю к ней бумагу и ручку.

Пауза затягивается, но в конце концов женщина берет ручку и ставит в указанном месте свою подпись.

Я забираю купчую и, аккуратно сложив, кладу в сумочку. Потом поднимаюсь и надеваю куртку.

– Ну вот и все. – С трудом удерживаюсь от искушения добавить: «Слава богу!»

– Вы не представляете, что значит жить с таким человеком, как мой муж! – неожиданно говорит Юджени. – Вот и вас он напугал.

– Не то слово.

– Побывали бы в моей шкуре, так не судили бы слишком строго. Моя жизнь – сплошной кошмар. Вам такое и не снилось.

– Это точно.

– Еще бы! Где уж вам! Ах ты избалованная богатенькая сучка!

Я уже направилась к выходу, но, услышав слова Юджени, остановилась на полпути.

– Что вы сказали? Как меня обозвали? – Пару секунд смотрю ей в глаза. – Подумать только, ведь поначалу я испытывала к вам жалость. Когда увидела вашу дочурку и так называемого супруга… – В отчаянии я качаю головой, не в силах подобрать нужные слова. – Мне было вас жаль, даже когда выяснилось, что вы сотворили с несчастной лошадью, даже после того как вы обвинили меня в краже. – Юджени не выдерживает и отводит взгляд в сторону. – Допускаю, что раньше вы были совсем другой и опустились по вине мужа. Или вам нравится обвинять его во всех смертных грехах. Только вот что я вам скажу: немедленно в корне меняйте свою жизнь, хотя бы ради дочери. Спасти от гибели замученную лошадь я могу, а вот оградить от вредного влияния ребенка мне не под силу. А хотелось бы ей помочь. Уж поверьте, если бы могла, не раздумывая, забрала бы малышку к себе домой.

Юджени молча таращится на меня, а я подхожу к прилавку и делаю заказ онемевшему от удивления продавцу:

– Упакуйте большую кружку кофе с двойной порцией сливок и не забудьте два кусочка сахара.

Парень не может поверить своему счастью и, убедившись, что его не разыгрывают, берет кружку.

Упаковав заказ, продавец подает мне коробку, но из-за дрожи в руках взять ее не получается. Оставив деньги и кофе на прилавке, я направляюсь к машине.

Глава 10

Оказывается, котов-мышеловов хоть пруд пруди. Создается впечатление, что владельцы просто-таки жаждут поскорее от них избавиться. Наскоро просмотрев последнюю страницу местной газеты, где печатают объявления, я связалась с семейством, у которого проживает аж шесть котов, с тремя из которых они не прочь расстаться. Поскольку раньше мне иметь дел с этими животными не доводилось, решаю на первый раз ограничиться одним экземпляром.

И вот я забираю Фредди, пушистого полосатого кота с шерстью серебристого оттенка. На каждой лапке у него по семь пальцев, и владельцы рекомендуют его как непревзойденного истребителя мышей и крыс. Судя по шарообразной форме туловища, определенные таланты у кота явно имеются.

Фредди, похоже, не желает переезжать в новую семью и с подозрением посматривает на клетку Харриет. Однако прежний владелец умудряется запихнуть туда кота, правда, с помощью двоих старших детей.

Всю дорогу домой Фредди выводит протяжные рулады. Постепенно его стенания становятся совершенно невыносимыми, и я едва не пересекаю среднюю разделительную линию и чудом не попадаю под фуру.

Еще не оправившись от пережитого потрясения, утешаю себя мыслью, что вопли Фредди являются добрым знаком, свидетельствующим о мощи кошачьих легких. Наверняка все крысы позорно ретируются, заслышав его утробные завывания.

Добравшись до Мэпл-Брук, проезжаю мимо дома и останавливаю машину возле конюшни. Затем достаю клетку с подозрительно притихшим Фредди и ставлю посреди конюшенного прохода.

Осторожно открываю дверцу, но кот не подает признаков жизни.

– Кисонька? – ласково зову я.

В ответ гробовое молчание.

Присаживаюсь на корточки и заглядываю в клетку. Из угла на меня смотрят два горящих глаза.

– Фредди, теперь можешь выйти. Мы приехали. Здесь твой новый дом.

И снова ни звука.

Достаю из машины кошачий корм и мисочку из нержавеющей стали, снова приседаю возле клетки. Да, два зеленых огонька на месте. Высыпаю в миску еду и начинаю издавать звуки, которыми подзывал кота прежний хозяин.

Видимо, придется долго тренироваться, чтобы освоить эту науку. Кот по-прежнему не желает выходить из клетки, а у меня уже не ворочается язык.

В очередной раз заглядываю в клетку, желая убедиться, что Фредди не удалось незаметно ускользнуть. Нет, кошачьи глаза по-прежнему светятся в темноте.

Потратив четверть часа на выманивание нового члена семьи, я теряю терпение и переворачиваю клетку вверх дном.

Кот вместе с подстилкой скользит вниз, отчаянно цепляясь когтями за клетку. Выходить на свет божий он явно не желает. Однако удержаться за гладкий пластик невозможно, даже имея на каждой лапе по семь когтей. Едва коснувшись пола, Фредди молнией уносится прочь, а я с тоской смотрю ему вслед. Так хотелось, чтобы малыш проникся ко мне симпатией!

* * *

С трудом дождавшись воскресного утра, запихиваю Харриет во внедорожник Мутти и направляюсь в Колумбию.

Вслед за «Фордом-Эксплорером» с прицепом проезжаю через чугунные ворота и по подъездной дороге двигаюсь по направлению к конюшне, где и паркую машину.

– Приехали забрать свою девочку? – интересуется полногрудая рыжеволосая дама, что вышла из «Эксплорера».

– Да.

– А как ее зовут?

– Ева Олдрич. А я – Аннемари Циммер. А как зовут вашу дочь? Я здесь пока никого не знаю.

– А, значит, вы мама новой «звездочки», что открыла Натали! А я – Морин Синклер, мама Колин. Ну и как вы пережили первую неделю разлуки?

– Ох, не говорите. Было так паршиво, что я решила в утешение завести кота.

– Поначалу и со мной такое случалось, но со временем вы привыкнете, и все образуется.

– Надеюсь. А как долго Колин находится в школе Натали?

– Уже восемь месяцев, и я очень довольна. Здесь царит покой и порядок. Колин получает хорошие оценки. А какие манеры приобрела!

– Правда? Значит, результат налицо?

– Ах, обожаю это дивное заведение! – Воздев глаза к небесам, Морин всплескивает руками. – Мы пользуемся всеми преимуществами школы-интерната. И самое главное, Колин уверена, что мысль сюда поступить пришла в голову именно ей.

Иду следом за Морин через идеально чистую конюшню и примыкающий к ней манеж. Выйдя с противоположной стороны, мы направляемся к дому, где живут девочки. Парадная дверь открывается, и на пороге появляется одна из учениц в сопровождении матери.

– Привет, миссис Синклер! – здоровается девочка. – А Колин еще сушит волосы. Мэгги испортила мой фен.

– Здравствуй, дорогая. – Морин с улыбкой протягивает руки навстречу женщине. – Знакомься, Эллен. Это Аннемари Циммер.

– Ах, да! Я о вас слышала. – Эллен пожимает мне руку. – Морин, ты хоть знаешь, с кем имеешь дело?

– Конечно. Это мама Евы.

– Да нет же, я не о том. Тебе известно, кто она?

Морин явно выглядит озадаченной.

– Помнишь ту полосатую лошадь? Ну, о ней в прошлом году писали в газетах!

– Ах, да! – Морин с изумлением смотрит на меня. – Ну конечно же! То-то думаю, ваше имя о чем-то напоминает!

– Пожалуй, пойду, поищу Еву, – бормочу я, испытывая непреодолимое желание поскорее сбежать, пока дамы не заметили мое смущение.

– Рада знакомству, дорогая. Увидимся на следующей неделе на соревнованиях! – Морин энергично машет мне вслед.

Подхожу к парадной двери, которая открывается настежь прямо перед моим носом. Девочка, что стоит на пороге, смерив меня быстрым взглядом, кричит через плечо:

– Ева, подъем! К тебе мама приехала! – Девочка в сопровождении матери присоединяется к шумной компании, собирающейся на площадке между домом и конюшней.

Восемь из девяти учениц кружат возле дома. Некоторые уже полностью одеты и даже успели упаковать рюкзаки. Другие еще дефилируют, завернувшись в полотенце. Все до одной поворачиваются в мою сторону, и в их глазах читается неприкрытое удивление.

– Привет, ма!

Услышав голос дочери, радостно улыбаюсь, но в следующее мгновение в ужасе вскрикиваю и прикрываю рот рукой.

– Ева, ты же совершенно лысая!

– Ничего подобного, – возражает Ева и с хмурым видом проводит рукой по голому черепу.

– Господи, Ева, что взбрело тебе в голову?! Зачем ты обрила голову?

– Я не брила, мы воспользовались для этой цели машинкой для стрижки.

– Машинкой для стрижки? – с обреченным видом повторяю я.

Остальные девочки с хихиканьем разбегаются кто куда. Слышу, как щелкает внутренняя дверь, а потом раздается приглушенный взрыв смеха.

– Мы подстригали бакенбарды у Джо и беседовали о прическах. Карен сказала, что у меня волосы как у Эшли Симпсон, а я терпеть не могу Эшли Симпсон. Вот и решила снова стать блондинкой.

Я, тупо моргая, смотрю на дочь, пытаясь понять ход ее мыслей.

– И ты обрила голову, потому что захотела опять стать блондинкой?

– Говорю же, я не брила голову, а взяла машинку для стрижки. Знаешь, если однажды покрасила волосы в черный цвет, уже ничего не поделаешь, надо только ждать, пока они отрастут. Кто бы раньше знал?

– Ну, я-то с самого начала была в курсе.

– Тогда почему не предупредила меня?

– Ах ты, нахалка! И когда мне было тебя предупреждать? После того как ты успела себя изуродовать?

Праведный гнев так и рвется наружу. Ева, естественно, поменяла цвет волос, не удосужившись посоветоваться со мной.

– Ну ладно, – беззаботно улыбается Ева. – В любом случае, не хочу быть похожей на Эшли Симпсон. Марго предупредила, что судьям в Страффорде вряд ли придется по душе двуцветная шевелюра, вот мы и решили отрезать черную часть.

– Значит, Марго полагает, что с лысой головой ты произведешь на судей более благоприятное впечатление?

– Я не лысая! – выходит из себя Ева.

Действительно, не лысая. На голове осталась белобрысая щетка волос высотой в сантиметр, сквозь которую просвечивает розовый череп. К счастью, голова у Евы имеет красивую форму, а сама она такая хорошенькая, что может себе позволить подобную экстравагантность. Сейчас дочь выглядит очень хрупкой, словно изящная птичка, и напоминает Шинейд О’Коннор.

Интересно, слышала ли Ева имя этой певицы? Мне она нравится, но Еве лучше об этом не знать, чтобы не повторилась история со столь нелюбимой дочерью Эшли Симпсон.

– Ну что? – Ева хмурится и снова проводит рукой по голове.

– Ты о чем? – отвечаю я вопросом на вопрос. – Должна признаться, я пребываю в некотором шоке, и моя реакция понятна. Думаю, я имею на это право.

Не спеша обхожу вокруг рассерженной дочери, рассматривая ее со всех сторон. Ева мрачно смотрит из-под нахмуренных бровей.

– Можно потрогать? – осторожно спрашиваю я.

Лицо Евы мгновенно проясняется.

– Конечно! – Она наклоняется, с готовностью подставляя голову.

Пробегаю пальцами по мягкой, но такой упругой щетке волос. Каждый волосок мгновенно снова становится торчком, и это оказывает завораживающее действие.

– Хватит, мама! Прекрати! Так у меня все волосы вылезут! – хихикает Ева, так как я тру ее голову, словно волшебную лампу Аладдина.

– Не понимаю, о каких волосах речь? Твои вещи готовы?

– Да, сейчас притащу из спальни. Хочешь посмотреть?

– Конечно. Только поторопись. Харриет ждет в машине.

* * *

Ева садится в машину, где на нее вихрем налетает Харриет. Привстав на задние лапы, такса лижет ей лицо.

– Пристегнись! – напоминаю я дочери.

Ева сажает собаку рядом с собой и застегивает ремень.

– Значит, всю неделю ты усердно трудилась? – Включив зажигание, направляю машину к подъездной дороге.

– Ты даже не представляешь! Ох, мамочка, как же я устала! Первые пару дней думала, не выдержу, умру. Но видела бы ты сейчас мои бедра! Я сбросила пять фунтов!

– А не попроситься ли и мне в ученицы к Натали? Может, влезу в любимое синее платье. Ведь в следующее воскресенье у меня ответственное свидание.

– Но ты же нисколечко не потолстела, верно?

– Нет, только жир как-то неправильно перераспределился.

– А что за важное свидание?

– Мой день рождения. Дэн ведет меня в ресторан.

– Здорово! – восхищается Ева. – А в Страффорд он приедет?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – А ты хочешь, чтобы он приехал?

– Конечно. Папа с Соней тоже собираются. Вместе с Джереми.

– А. – Новость определенно не радует. – Я скажу Дэну. А как поживает Джо?

– О, замечательно! Не лошадь, а мечта! Просто прыгучий автомат! И такой забавный! Любит спать лежа, а местный серый кот приходит к нему в денник и сворачивается клубочком рядышком.

– И мы обзавелись котом. – Я уже выезжаю на автостраду.

– Ой, правда? – восторженно взвизгивает Ева.

– Позавчера привезли.

– Котеночек?

– Нет, взрослый, года два.

– А как звать?

– Фредди. И у него по семь пальцев на каждой лапке.

– Вот чудеса… А как его встретила наша капризная мадам? – Ева хватает Харриет и целует в нос.

– Думаю, их пути пока не пересеклись.

– Как это? – недоумевает Ева и усаживает многострадальную таксу на прежнее место.

– Кот сильно напуган и еще не освоился на новом месте.

Это только предположение, так как с момента бегства из клетки я негодную тварь ни разу не видела. И если бы не исправно исчезающая еда из миски, решила бы, что Фредди подался в бега в поисках лучшей жизни.

– И Харриет его даже не обнюхала? – не унимается Ева.

– Фредди не домашний кот, и должен жить в конюшне. А Харриет ходит туда только в случае крайней необходимости. Обычно, когда отправляется спать.

– Нет, наш кот будет жить в доме.

С умилением смотрю на счастливую лысую дочь, с восторгом слушающую какую-то дрянь, обнаруженную на одном из каналов радио, и решаю проявить благоразумие и не вступать в спор. Отложим грядущую битву за права Фредди до более удачного момента.

* * *

Я едва успеваю затормозить, а Ева уже выскакивает из машины и мчится в конюшню. За этим впечатляющим зрелищем приходится наблюдать в просвет между собачьих ушей, так как Харриет стоит лапами на приборном щитке и тоже не может прийти в себя от изумления.

Днем встречаюсь с Евой, когда она гоняет Флику на корде.

– Ева! – Складываю ладони рупором, чтобы докричаться до дочери. – Ева, обедать!

– Сейчас, бегу!

Прищелкивая языком, Ева регулирует корду и пускает Флику рысью.

– Флика делает успехи, – хвалю я, намереваясь завести разговор с дочерью.

– Ага! – радуется Ева. – Рысью, Флика, рысью! Молодец, девочка!

Немного подождав, я отказываюсь от мысли побеседовать с Евой.

* * *

На кухне Мутти ставит на стол блюдо с нарезанными ломтиками помидорами и свежей моцареллой. Все очень красиво сервировано: дольки помидоров чередуются с сыром, а между ними разложены листики базилика, сбрызнутые бальзамическим уксусом.

– Где Ева? – интересуется Мутти.

– Гоняет Флику на корде. Обещала прийти к обеду. – Я иду к раковине, намереваясь вымыть руки. – Да, я уже говорила, что Ева теперь лысая?

Некоторое время Мутти молча смотрит на меня, а затем медленно движется к столу и садится.

Через четверть часа Ева вихрем влетает на кухню.

– Привет, бабуля!

– Мы не виделись пять дней, и у тебя не нашлось для меня других слов? Только «Привет, бабуля!»?

Сняв сапоги, Ева бросает их у двери и бежит к Мутти, чтобы поцеловать в щеку.

– Ну вот, уже лучше, – улыбается Мутти.

– Как тебе нравится моя новая прическа?

– Отвратительно. Кроме того, ты опоздала к обеду. Ведь обещала же матери прийти вовремя.

– Но ведь я же здесь! Просто надо было отвести на место Флику. – Ева с невинным видом усаживается за стол.

– Нет уж! – грозит пальцем Мутти. – Сначала вымыть руки!

С тяжким вздохом Ева направляется к раковине.

А Мутти уже нарезает ломтиками хлеб за кухонным столом.

Заняв свое место, Ева с неодобрением смотрит на стоящую перед ней тарелку.

– Да будет вам известно, я больше не ем сыр, – сообщает она.

Эта новость сражает Мутти наповал и на некоторое время лишает дара речи.

– Прости, не поняла? – выдавливает она наконец.

– Я теперь – веган.

– Ах вот как. Значит, веган, – машинально повторяет Мутти.

– Точно! – с сияющим видом подтверждает Ева и начинает выбирать дольки помидоров и листья базилика, откладывая в сторону сыр. – Нас четверо. Большинство девочек тоже вегетарианки, но мы круче!

– А может, лучше промыть помидоры и базилик? Вдруг они набрались скверны от сыра? Что скажешь? – с убитым видом предлагает Мутти.

– Не, и так сойдет! – великодушно разрешает Ева и, разложив на коленях салфетку, берет нож и вилку. Держит их, как принято в Европе: вилку вверх ногами в левой руке, а нож – в правой.

Мутти беспомощно моргает, а потом направляется к холодильнику за вином. Я с благодарностью принимаю бокал, размышляя о новых кулинарных пристрастиях дочери. Пытаюсь вспомнить блюда, которые употребляют в пищу веганы, но на ум приходит только арабский салат «Табуле». Хотя по поводу «Табуле» тоже возникают некоторые сомнения.

* * *

После обеда, захватив корзину с чистым постельным бельем, иду в свое жилище, что находится в конюшне, и застаю там Еву. Скрестив ноги, дочь восседает на моей кровати и угощает Фредди тунцом из консервной банки.

– Ева! – Возмущению нет предела. Пытаюсь подпереть бедром корзину.

– А, привет, мамуля! Посмотри-ка, я нашла Фредди.

– Вижу. А теперь объясни, чем ты занимаешься?

– Пытаюсь с ним подружиться.

– И поэтому кормишь кота тунцом на моем пуховом одеяле?

Ева едва заметно поднимает брови, будто нарочно хочет меня разозлить. Она гладит кота по спине, почесывает возле хвоста, и тот тает от удовольствия.

– Неужели нельзя взять тарелку. А тунец в масле или собственном соку? – Я осторожно приближаюсь к кровати.

Дочь берет в руки банку и утешает:

– В собственном соку.

Потом запускает руку внутрь и извлекает кусочек тунца, предназначенный для Фредди. Кот съедает угощение из рук и начинает прохаживаться перед Евой, сладко мурлыча и прижимаясь к ней всем телом.

– Спасибо, Господи, за твои милости! – вздыхаю я.

– Не переживай, мы с котиком такие опрятные. Только посмотри. – Ева протягивает палец, и Фредди слизывает остатки сока. – На кровать не попало ни капли.

– А я думала, ты веган.

– Так и есть. А в чем дело?

– И тунец не оскорбляет твои изысканные вкусовые ощущения?

– П-ф-ф-ф! – фыркает Ева. – Ведь коты не веганы. И потом, рыбу можно приравнять к овощам.

– Интересный ход мыслей. И с какой же стати?

– И у тех, и у других практически отсутствуют мозги.

– Интересно, а индейку веганы признают в качестве пищи? У нее тоже крошечный мозг.

– Ну, что ты, мама!

Поставив корзину с бельем на пол возле туалетного столика, тоже присаживаюсь на кровать, которая жалобно скрипит под нашей тяжестью.

Фредди, радостно урча, перекатывается с бока на бок, демонстрируя на удивление толстый живот. На мощных лапах между пальцами виднеются пряди густой шерсти.

– Будешь и дальше потчевать кота тунцом, он откажется ловить крыс.

– Я завтра возвращаюсь к Натали, так что можешь всю неделю кормить его одними крысами. Только не понимаю, почему нельзя угостить его чем-то вкусненьким, пока я дома?

Пока я дома.

От слов дочери слезы навертываются на глаза. Изо всех сил стараюсь сдержаться, а потом, плюнув на все, крепко обнимаю Еву.

– Я по тебе сильно скучала, – шепчу я, уткнувшись носом в голый череп.

Забыв о банке с тунцом, Ева бросается мне на шею.

– И я скучала, мамочка!

Хлюпаю носом в плечо дочери.

Фредди с противным мяуканьем разгуливает сзади. В следующее мгновение чувствую, как чьи-то лапы карабкаются по спине. Видимо, кот решил прикончить остатки тунца.

* * *

Я благодарна судьбе за минуты близости с дочерью, однако кормежка кота на пуховом одеяле повлекла за собой ряд серьезных проблем.

Во-первых, отведав однажды тунца, Фредди больше не прикасается к кошачьему корму. Предназначенная для него миска оставалась нетронутой в течение нескольких дней, а потом ее содержимое пришлось выбросить. Тем не менее крысиные головы Фредди находит вполне съедобными. Но только головы, а тушки он оставляет в конюшенном проходе. И это вызывает недоумение. Истребление грызунов является смыслом существования котов его породы и основным ремеслом. Но я по наивности полагала, что Фредди будет съедать их целиком, а не удовлетворится отчленением голов. Обнаружив впервые обезглавленный труп с задранными вверх отвратительными розовыми лапками, я пронзительно завизжала и бросилась наутек. Рабочие смотрели мне вслед, недоуменно пожимая плечами.

Теперь тела лишенных голов грызунов валяются повсюду, что лишний раз доказывает мою правоту: без Фредди нам действительно не обойтись. Только я уже и сама не знаю, что лучше: смириться с засильем крыс и кормить Фредди тунцом или проявить настойчивость и продолжить операцию по уничтожению мерзких грызунов.

А пока я терзаюсь сомнениями, приходится следить за каждым своим шагом, дабы не наступить нечаянно на мертвую крысу. Моя признательность рабочим на конюшне не имеет границ. Эти добрые люди по мере сил уносят отвратительные тушки в неизвестном направлении, а я, чтобы как-то их отблагодарить за чуткость, регулярно приношу в комнату отдыха горячие пончики.

Стараюсь не думать о грызунах, когда Фредди забирается ко мне на колени и трется мордочкой о щеку. Чувствую его острые коготки, и совсем не хочется вспоминать, что кошачьи зубы являются оружием массового уничтожения ненавистных крыс.

Вторая, еще более серьезная проблема, возникшая после того, как Фредди отведал тунца на моей кровати, заключается в том, что он облюбовал для сна пуховое одеяло. Никакое другое место его не устраивает.

Первые неприятности начались в воскресенье вечером, через несколько часов после поедания тунца. Едва мы с Харриет улеглись в постель, как послышались жуткие, полные отчаяния завывания. Концерт продолжался ровно сорок три минуты. Это абсолютно точно, так как я следила по часам, в надежде, что Фредди, в конце концов, образумится и угомонится.

И ошиблась.

Сначала я решила не обращать внимания на раскатистые рулады и забралась под одеяло, накрыв голову подушкой. С зубовным скрежетом я возносила молитвы всем кошачьим богам, но Фредди не унимался. Теперь он стал бросаться на дверь и царапать ее когтями в стремлении проложить себе дорогу к заветной цели. Подумать только, когда я брала домой Фредди, дополнительные пальцы на лапках казались такими прелестными! А теперь они царапали о дверь с неистовой силой, и Харриет в панике закрыла морду лапами. Ну, и что мне оставалось делать? Разумеется, я впустила негодного кота в спальню.

Фредди рысью вбежал в комнату, запрыгнул на кровать и обосновался в ногах, попутно толкнув Харриет. Такса заворчала, потом закрыла глаза, и наконец-то наступила долгожданная тишина. Скользнув под пуховое одеяло, я по очереди ощупала ногами два теплых комочка. Господи, ну почему я не проявила сообразительность и не впустила Фредди сорок три минуты назад?

Однако счастье оказалось недолгим. Похоже, Фредди предпочитает ночной образ жизни и засыпает в это время суток ненадолго, а потом его тянет на подвиги. Наши с Харриет попытки уснуть ни к чему не привели. Остаток ночи Фредди кочевал из спальни в коридор и обратно, оглашая помещение противным воем. Пришлось среди ночи вскакивать с кровати и открывать дверь. Ведь как-то надо же прекратить это безобразие! А Фредди сидит с невозмутимым видом на пороге, бьет хвостом о пол и смотрит на меня невинными глазами. Первые дни я брала его за шиворот и вышвыривала в коридор, но желаемого результата не добилась. Через пару минут завывания возобновлялись с новой силой.

Вчера Дэн остался на ночь и стал свидетелем моих страданий. И вот я сижу и жду, когда он придет и установит специальную дверцу для кошек.

Я обосновалась на кожаном диване, доставшемся в наследство от прежнего владельца, который уехал в Канаду. Фредди ходит кругами по моим коленям и урчит, как бензопила. Тычется мордой в лицо, оставляя на одежде длинную серебристую шерсть. Я нисколько не поощряю кошачьи нежности, просто нет сил сбросить наглеца на пол. Да и нет смысла. Вряд ли Фредди понимает, что мое плохое настроение каким-то образом связано с его персоной. Ведь по его вине я не сплю уже четыре ночи подряд. А кот как ни в чем не бывало мурлычет и трется об меня, пока я безуспешно пытаюсь вздремнуть.

Харриет предается хандре на почтительном расстоянии, время от времени поглядывая с ненавистью на пушистого узурпатора. Такса так расстроена, что даже не реагирует на приход Дэна.

Дэн дважды стучится в дверь и появляется на пороге с красным металлическим ящиком для инструментов. Он также принес пластиковый пакет, в котором что-то позвякивает, и большую дрель. За ухом у Дэна карандаш.

Он раскладывает вещи на столе, что стоит у двери, и вдруг замечает пакет с фирменным знаком компании «Петко». Дэн извлекает на свет комплект для установки кошачьей дверцы и новенький красный ошейник.

– Что это? – вопрошает он, показывая на фирменный пакет.

– Дверца для кошек.

– Я просто собирался пропилить отверстие в стене и навесить пару петель. Во сколько же тебе обошлось это чудо цивилизации?

– Совсем недорого, – смущаюсь я.

Дэн переворачивает пакет и смотрит на цену.

– Аннемари, неужели ты потратила столько денег на эту ерунду!

– Но послушай, – оправдываюсь я. И подхожу поближе к Дэну. – Это замечательная дверца с воздушным шлюзом, чтобы не было утечки тепла. Кроме того, здесь имеется электромагнитный датчик, благодаря которому никто, кроме Фредди, не сможет зайти и выйти из комнаты. – Беру Дэна под руку. Под мягкой фланелевой рубашкой ощущается крепкое мускулистое тело. Чувствую себя несправедливо обделенной, ведь всю прошедшую ночь от Фредди было сплошное беспокойство.

– Господи, Аннемари, здесь же конюшня! Кто кроме Фредди может проникнуть через эту дверцу?

– Ну, не знаю. – Щеки заливает краска стыда.

– Что-то вроде шампуня для радиаторов, да?

Дэн намекает на случай, когда меня уговорили купить особое экологически чистое средство для промывки радиаторов, якобы изготовленное на основе редких трав.

Закусив нижнюю губу, виновато киваю.

Некоторое время Дэн с жалостью смотрит на меня.

– Ладно, – вздыхает он. – Так и быть, установлю твое приобретение. Чем черт не шутит, вдруг одна из лошадей надумает по ошибке проникнуть к тебе в спальню.

Он открывает ящик с инструментами, вынимает металлическую линейку и опускается на пол. Слышится скрип коленных суставов.

– Может, подстелить полотенце?

– Нет, не надо. Это не займет много времени.

Дэн прикладывает линейку к стене заподлицо с плинтусом и делает карандашом пометки, а затем соединяет их линиями и откладывает линейку в сторону.

– Будь добра, подай уровень. – Дэн, не оглядываясь, протягивает руку.

– Уровень? – теряюсь я.

– Ну, такую штуковину с пузырьками.

– А, понятно. – К счастью, нужная вещь лежит сверху, вместе с набором отверток. Кладу уровень Дэну на ладонь. Будто операционная сестра, помогающая хирургу. Дэн проверяет все линии и, по-моему, остается доволен результатом.

– А теперь подай сабельную пилу.

– Что? – в ужасе переспрашиваю я.

– Ну, салазковую пилу, понимаешь?

Беспомощно моргая, бегу к ящику с инструментами. Господи, что же это за штука? Вижу какую-то пилу, но на саблю или салазки она совсем не похожа. Но другой пилы здесь нет, значит, все-таки она.

По реакции Дэна понимаю, что ошиблась.

– Нет, это лобзик, а сабельная пила на столе, рядом с ящиком. Вон та, что без провода.

– Ага, понятно.

Иду в указанном направлении и спотыкаюсь о Фредди. Кот обладает удивительной способностью путаться под ногами, особенно если торопишься.

Передаю Дэну сабельную пилу и наблюдаю, как он ее включает и вонзает полотно в гипсокартон. Фредди пулей вылетает из комнаты.

Пока Дэн трудится, я изучаю содержимое ящика с инструментами, стараясь заранее угадать предназначение каждого и вовремя подать Дэну желаемый предмет. В общем, мне это удается. Впросак попадаю лишь однажды, перепутав отвертки с крестообразным шлицем и с гладкой головкой. Работа кипит, и вот я уже любуюсь изумительной дверцей с электромагнитным датчиком, установленной в стене.

Вздохнув с облегчением, мечтаю о компенсации за четыре бессонные ночи.

* * *

Окаянный котище наотрез отказывается надевать ошейник с электромагнитным ключом. Все многочисленные попытки закрепить ошейник оказались безуспешными. Во-первых, за длинной пушистой шерстью отыскать место, где у него находится шея, весьма сложно. Когда все же удается облачить Фредди в ошейник и туго затянуть, он тут же падает на пол и вертится волчком, так что не разберешь, где голова, а где хвост. В конце концов кот вихрем уносится прочь, оставив на полу и новенький красный ошейник, и магнитный ключ. Создается впечатление, что голова у этой твари сделана из резины.

Известная поговорка о том, что нельзя научить старую собаку новым трюкам, полностью подтвердилась, что еще больше осложняет дело. Харриет непременно хочется воспользоваться дверцей для кошек, и, несмотря на мои предостерегающие вопли, она упорно сует туда голову. Перед этим собака смотрит на меня как на предательницу, хотя я постоянно предупреждаю о надвигающейся опасности. В следующее мгновение такса с визгом отскакивает в сторону с разбитым носом и уязвленным самолюбием.

Через два дня приезжает Дэн с целью демонтировать чудо современной техники, именуемое дверцей для кошек. Теперь можно снять электромагнитный ключ с ошейника и не вскакивать каждые пять минут, чтобы выпустить проклятого кота из комнаты или впустить обратно. Вместо моего неудачного приобретения Дэн устанавливает простую удобную дверцу и с деловитым видом вытирает руки.

– Может, и не слишком красиво, но тебе недолго придется на нее любоваться, – сообщает он.

Я уже открываю рот, чтобы спросить: «А почему, собственно, недолго?», но вовремя умолкаю. С замиранием сердца чувствую, как дрожат колени.

До дня рождения остается всего три дня.

Словно читая радостные мысли, Дэн наклоняется и берет меня рукой за подбородок. Синие глаза прожигают насквозь, и я уже подумываю, а не время ли отправиться в спальню. Но Дэн начинает собирать инструмент.

– В воскресенье придется вернуться в Канаду. Хочу, чтобы и ты со мной поехала.

– Ох, Дэн, я бы с радостью, но никак не могу!

– Всего на пару дней.

– Понимаю, но в понедельник у Евы начинаются трехдневные соревнования по многоборью. В воскресенье мы должны быть на месте. Ева так надеялась, что ты поедешь с нами.

– Правда? – удивленно поднимает брови Дэн. – Вот незадача, а я и не знал. Что ж, вдвойне жаль, что так совпало.

А уж мне-то как жаль! Ведь я надеялась предстать перед бывшим мужем, его новой женой и малышом Джереми во всеоружии, в сопровождении новоиспеченного красавца-жениха.

* * *

Едва дотронувшись до подушки, я отключилась и спала в ту ночь как убитая. А когда проснулась, увидела, что за окном светит солнышко, весело поют птицы и Харриет лижет мне лицо. Поднимаю собаку и целую. Потом опускаю руку на пуховое одеяло.

И нащупываю нечто непонятное…

Отрываю голову от подушки и испуганно озираюсь по сторонам. Рядом со мной лежит обезглавленный крысиный трупик.

Я издаю отчаянный вопль с мольбой о помощи, на который откликаются рабочие из конюшни и уносят убиенную крысу. А я старательно дезинфицирую себя, постельное белье и таксу. Сажаю Харриет в ванну и скребу что есть силы. Потом чищу ей зубы запасной щеткой. С радостью прополоскала бы собаке рот листерином, да не знаю, как это осуществить. Сую ей в рот собачье печенье и другие твердые предметы, чтобы от крысы не осталось и следа. В качестве крайней меры объявляю мораторий на поцелуи, что несказанно печалит Харриет. Она не может понять, чем провинилась, и смотрит на меня тоскливыми глазами, будто просит прощения.

* * *

Знаете, а ведь я ошибалась, когда говорила о самой большой проблеме, возникшей по вине Фредди. Это были цветочки. Сегодня утром Фредди родил котят прямо у меня в спальне! Но поскольку сегодня мой день рождения, в честь которого я сбросила три фунта веса и теперь вписываюсь в любимое синее платье, я решила простить кота. Даже несмотря на то, что трое его детенышей похожи на семипалых крысят.

Глава 11

Еще с подъездной дороги вижу Мутти. Она выходит через заднюю дверь с букетом из роз и лилий.

Ну конечно же, ведь сегодня суббота. Со дня смерти отца она каждую субботу носит на могилу цветы. Ни разу не пропустила. По надежности Мутти может соперничать с почтовой службой США.

– С днем рождения, милая! – целует меня в щеку Мутти. – Пусть сбудутся все твои мечты.

– Ну, один сюрприз я уже получила.

– Какой же? – интересуется Мутти и, открыв дверцу внедорожника, кладет на сиденье цветы.

– У Фредди родились котята.

– О господи! – воздевает она глаза к небу. – Вот вам и амбарный кот! Ты все еще кормишь его икрой?

– Ох, Мутти, перестань!

– Я кое-что оставила для тебя на столе, – сообщает Мутти, садясь в машину. – В кофейнике свежезаваренный кофе.

– Спасибо, Мутти. Кстати, я сегодня дома не обедаю.

– Неужели? А я думала, судьбоносное свидание состоится вечером.

– Правильно. Но у меня назначен сеанс в косметическом салоне.

– В салоне? – насмешливо фыркает Мутти.

– Нет, а что здесь плохого?

– Абсолютно ничего, – качает головой Мутти и заводит машину. – Все прекрасно. Мы еще увидимся до твоего свидания?

– Да. Дэн заедет за мной в шесть.

– Приходи пораньше, и тогда я полюбуюсь на прическу, маникюр и прочие изыски. – С этими словами Мутти закрывает окно и уезжает.

* * *

В кухне на обеденном столе стоит ваза с тюльпанами, а рядом лежит маленькая коробочка в красивой упаковке.

Беру коробочку в руку, ощущая на ладони ее вес. Бережно снимаю ленточку и разворачиваю бумагу. При виде полинявшего красного бархата сразу догадываюсь, что внутри.

– Ах, Мутти! – От избытка чувств на глаза наворачиваются слезы.

Мутти решила подарить мне бабушкины сережки с бриллиантами.

* * *

Несмотря на предыдущий статус супруги юриста-патентоведа, посещать косметические салоны мне не доводилось.

Уже на парковочной стоянке я начинаю нервничать, а в вестибюле и вовсе теряюсь.

Мраморный пол, стеклянные стойки. Где-то на заднем плане слышится шум водопада или океанских волн. Дамы за стойками выглядят идеально ухоженными, с ясными лицами, безупречной кожей и свежими устами, похожими на бутоны роз.

В непривычной обстановке сказочной роскоши чувствую себя не в своей тарелке, каким-то низкосортным инородным телом. Некоторое время топчусь у двери, борясь с труднопреодолимым желанием удрать. В конце концов, Дэн решил жениться на мне и любит такой как есть. С огрубевшими от работы на конюшне руками, обломанными ногтями, с застрявшим в волосах и бюстгальтере сеном, с вымазанными лошадиной слюной щеками.

Но сбежать не удается. Меня увлекает за собой в раздевалку сладкоречивое юное создание, где выдает пушистый белый халат и бумажные тапочки-шлепанцы.

Остаток дня меня обкладывают воском, массажируют, полируют, смазывают маслами, выщипывают лишние волоски, придают нужную форму бровям и наносят макияж. После всех процедур выхожу заново родившейся, чувствую себя благоухающей и прелестной, не хуже девушек за стойкой.

Плачу указанную сумму, которая поначалу казалась заоблачной, а теперь выглядит ничтожно малой за сотворенное чудо.

У выхода стоит большое зеркало, в котором посетительницы салона могут видеть себя в полный рост. Я останавливаюсь и не верю глазам, удивляясь разительным метаморфозам. Мастера даже умудрились привести в порядок прискорбные обломанные ногти. Сперва я не хотела делать маникюр, но потом сдалась, вспомнив о решающей роли, которую должны сыграть руки сегодня вечером. Нет, мастера в салоне – настоящие волшебники! Ведь ногтей как таковых у меня практически нет, но они нарисовали по краям белые полоски и создали их видимость. Получилось потрясающе! Я едва не плачу от благодарности, но вовремя соображаю, что слезы испортят профессиональный макияж. А потому, прижав к щекам наманикюренные руки, выжидаю время, чтобы прийти в себя от потрясения.

Уже в машине опускаю защитный козырек и снова смотрюсь в зеркало.

Разумеется, очень скоро все вернется на круги своя, но сегодня вечером я буду неотразимой и своим шикарным видом сражу Дэна наповал. Представляю его реакцию, как он не отрываясь смотрит на меня, на синее платье и бабушкины серьги с бриллиантами.

Со счастливой улыбкой включаю зажигание. Сегодня вечером все свершится, и сбудутся самые смелые мечты.

* * *

Реакция Дэна вовсе не такая, как я ожидала.

– Ох! – выдыхает он, застыв на пороге дома.

– Что такое? – пугаюсь я, инстинктивно хватаясь за голову. Что он там увидел: змей, антенны или другие черты, присущие пришельцам из иных миров?

– Нет, ничего, – успокаивает Дэн и подходит, чтобы меня поцеловать. – Сногсшибательно выглядишь. – Он поворачивается к Мутти, берет ее за руки и целует в щеку. – Урсула, рад вас видеть.

– Я тоже, – с понимающим видом улыбается Мутти.

А я вдруг смущаюсь, потому что Дэн наверняка понял, о чем мы говорили с Мутти.

Но Дэн, похоже, не замечает моего смущения и предлагает руку.

Я беру его под руку и останавливаюсь у двери, чтобы накинуть пальто, которое галантно подает Дэн.

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться от счастья. Чувствую себя главной участницей древнего ритуала, и мне это нравится.

* * *

В ресторане «Сорренто» нас встречает приветствием главный официант.

– Рады вас видеть, мистер Гарибальди и мисс Циммер. – Он ведет себя так, будто мы старые знакомые. Потом щелкает пальцами, подзывая официанта. – Джерард, прими у гостей пальто! – И снова обращается к нам: – Позвольте проводить вас к столику.

И он ведет нас к самому лучшему столику в заведении. В центре каждой тарелки для хлеба красуется бутон розы. Старший официант выдвигает стул, и я опасаюсь, что опозорюсь и сяду мимо. Но, по-видимому, он настоящий мастер своего дела и блестяще справляется с поставленной задачей. Потом старший официант берет салфетку и, развернув ее картинным жестом, кладет мне на колени.

– Благодарю, – шепчу я, краснея.

Мне подают меню, в котором не указаны цены.

– Не желаете выпить коктейль для начала?

– Хорошо бы бокал сухого, – моргаю я глазами, обрамленными изумительными новыми ресницами.

– Мы возьмем бутылку, – обращается к официанту Дэн, косясь на карту вин.

– Позвольте рекомендовать вам «Катена альта».

– Замечательно, – соглашается Дэн и с явным облегчением возвращает карту вин.

Наконец мы остаемся вдвоем. Дэн протягивает под столом руку и берет мою ладонь. Для людей, которые знают друг друга сто лет и давно спят вместе, мы на удивление неразговорчивы. Дело в том, что сегодня я чувствую себя потрясающей красавицей и оттого немного смущаюсь, наслаждаясь прелюдией к великому событию.

– Будете заказывать сейчас или чуть позже? – спрашивает Джерард. Он появился неожиданно, словно вырос из-под земли.

Покраснев, я отдергиваю руку.

– Ты не против? – обращается ко мне Дэн.

– Не против чего? – не понимаю я.

– Для начала мы закажем дюжину устриц на половинках раковин, а потом принесите для дамы омара по-ньюбургски…

– Нет-нет, – вмешиваюсь я. – Простите, для меня только консоме.

– Как консоме? – Дэн устремляет на меня полный изумления взгляд.

– Да, только консоме, – с улыбкой повторяю я.

Я понимаю растерянность Дэна и прекрасно помню наш разговор о бесподобном омаре по-ньюбургски, что готовят в «Сорренто». Но причину отказа от любимого блюда объяснить не могу, особенно в присутствии Джерарда. Несмотря на потерю трех фунтов веса, я с трудом застегнула «молнию» на любимом платье. Кроме того, надеюсь закончить сегодняшний вечер в постели с Дэном, где, вполне возможно, я окажусь наверху. И в этот момент меньше всего хочется думать о переполненном обвисшем животе.

Смущенно кашлянув, Дэн снова обращается к официанту:

– Ладно, консоме для дамы, а для меня – слабопрожаренный бифштекс.

– А как же устрицы?

Дэн смотрит на меня, вопросительно подняв брови.

Я молча качаю головой.

– Нет, похоже, мы сразу перейдем к основным блюдам.

Джерард с поклоном забирает у нас меню.

Во время еды мы с Дэном болтаем о разной ерунде, и это кажется вполне естественным. Ну какая из женщины собеседница, если она каждую минуту ждет предложения руки и сердца. Думаю, Дэн испытывает те же чувства. И вот мы, словно подростки, робко улыбаемся друг другу. Я набираю в ложечку прозрачный бульон и пью маленькими глотками, а Дэн в это время справляется со стейком. И мы оба демонстрируем безупречные манеры.

Заметив опустевшие тарелки, у столика снова появляется Джерард.

– Возможно, вас заинтересует десерт? – вежливо осведомляется он.

Дэн обменивается взглядами с официантом.

– Да-да, – откликается Дэн, и я вижу, как его лицо заливается краской. – Мы закажем бутылку «Перье-жуэ»…

Вот оно! Дождалась!

– …и два шоколадных суфле. Слышал, у вас изумительное суфле – язык проглотишь.

– Нет-нет, я обойдусь без десерта.

– Как же так? – недоумевает Дэн. – Сама ведь призналась, что обожаешь шоколадное суфле!

– Верно. – Я наклоняюсь к Дэну и так, чтобы не слышал официант, шепчу: – Я сижу на диете и худею.

– Но сегодня твой день рождения! – Ошибки нет: в голосе Дэна слышится раздражение. – Сделай исключение по такому случаю!

– Нет, я уже сыта.

Дэн некоторое время буравит меня взглядом, а потом обращается к официанту:

– В таком случае, принесите шоколадное суфле для меня.

Вскоре на столике появляется шампанское и суфле. Бутылка красиво расписана: белые цветы на зеленых стеблях, обрамленные по краям золотом. Тут же решаю забрать бутылку домой в качестве сувенира.

Джерард открывает бутыль и, налив шампанское в два бокала, ставит ее в серебряное ведерко со льдом. Одарив нас улыбкой, официант исчезает.

Дэн протягивает через стол ложку:

– Ну хоть попробуй, – просит он.

– Нет, спасибо. Я правда не хочу.

– Послушай, Аннемари, от одной ложечки не растолстеешь.

– Верно, но если увеличить порцию, то результат будет плачевным. Я себя знаю, одной ложечкой мне ограничиться не удастся.

Дэн все еще держит ложку на весу, и когда ситуация становится неловкой, неохотно опускает ее на край тарелки.

– Ну ладно, как хочешь. – Немного помолчав, Дэн откашливается и, собравшись с духом, продолжает: – Я уже говорил, что хочу сделать этот вечер особенным. – Он протягивает руку к карману пиджака. – Получилось не совсем так, как я планировал, но иногда жизнь вносит свои коррективы, верно?

Из кармана извлекается коробочка, отделанная темно-синим бархатом. Именно в таких и дарят кольца. Она движется через стол в моем направлении. Кажется, коробочка перемещается сама по себе, без посторонней помощи.

Беру ее непослушными дрожащими пальцами, с трудом сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Улыбаюсь и шмыгаю носом, стараясь придать лицу приятное выражение.

С тихим щелчком поднимается крышка, и взору открывается покоящаяся на синем бархате пара сережек с бриллиантами.

Потрясение так велико, что я не в силах пошевелиться. Чувствую, как чья-то рука – наверное, все же моя – прижимается к губам. Закрыв коробочку, роняю ее на стол и хочу убрать руку. Но Дэн держит ее мертвой хваткой.

– Аннемари, я хотел подарить их чуть позже. Я же не знал, что у тебя уже есть серьги с бриллиантами. Но ведь…

Я вырываю руку и резко встаю из-за стола.

– Серьги? – сдавленным голосом шепчу я.

– В чем дело, Аннемари?

Но я уже бегу через зал к вешалке, где оставила пальто.

За спиной слышатся шаркающие шаги и стук упавшего стула. Дэн хватает меня за руку:

– Что ты делаешь, Аннемари? Вернись за столик!

Я с силой вырываю руку:

– Значит, серьги?

Вид у Дэна потерянный. Я оглядываю зал. Создается впечатление, что злой волшебник остановил время. Джерард застыл над столиком в полусогнутой позе с миской бульона в руках. Один из посетителей прижал салфетку к губам, да так и держит, а женщина, открыв пудреницу, смотрится в зеркало, намереваясь подкрасить губы. Главный официант будто окаменел, и все взгляды устремлены в мою сторону.

– Аннемари, ты неправильно меня поняла, – шепчет Дэн, наклонившись к уху. – Давай вернемся за столик.

– Нет, кажется, впервые за долгие годы я поняла тебя правильно.

От отчаяния голос прерывается, и я никак не попадаю в рукав пальто. Наконец, перебросив через плечо сумочку, бегу к выходу.

– Аннемари! – кричит вслед Дэн.

У самой двери оглядываюсь в последний раз. Дэн стоит рядом с вешалкой, руки бессильно повисли вдоль тела, в глазах злость и обида. Так и хочется чем-нибудь в него запустить.

Но вместо этого пулей вылетаю из ресторана.

И вдруг понимаю, что добраться до дома не на чем. Спотыкаясь, добредаю до кафе «У Денни» и, пробравшись в туалетную комнату, достаю телефон и звоню Мутти. По дороге я едва не вывихнула лодыжку, ведь от высоких каблуков я совсем отвыкла.

– Мутти! – истерично ору я в трубку.

– Аннемари? Господи, что случилось?

– Приезжай за мной скорее, – хнычу я, утирая лицо рукой, которая тут же окрашивается во все цвета радуги. Оторвав кусок туалетной бумаги, смываю макияж, задыхаясь от рыданий.

– В чем дело? Где Дэн?

Я молчу в трубку, не в силах говорить, а потом выдавливаю:

– Дэн? А кто это такой?

– Все понятно, – вздыхает Мутти. – Где ты находишься?

* * *

На подъездной дороге к дому мой телефон звонит не умолкая. Трясущимися руками достаю его из сумочки.

– Кто это? – интересуется Мутти.

– Он, – сердито бросаю в ответ я, увидев номер Дэна, и бросаю телефон обратно в сумочку.

И вот мы уже заходим через заднюю дверь в дом, а телефон снова начинает звонить. Выуживаю его из сумочки и бросаю на обеденный стол. А телефон все звонит и звонит, и вертится волчком на столешнице. Тяжело дыша, не спускаю с него глаз.

– Да выключи ты его, – советует Мутти, направляясь к холодильнику.

Телефон умолкает, а передо мной, как по мановению волшебной палочки, появляется бокал белого вина. Протягиваю руку и вижу сделанный днем маникюр. Господи, ну и дура! Оттолкнув бокал, в отчаянии роняю голову на стол.

Чувствую ласковое прикосновение материнских рук. Мутти нежно гладит меня по волосам:

– Успокойся, милая. Не надо так переживать.

Телефон снова оживает и начинает подавать сигналы. Я с истеричным визгом подскакиваю на стуле, а Мутти забирает его и отключает:

– Так-то оно лучше.

Я горько плачу и пью вино. Сдавленные рыдания мешают глотать, воспаленные глаза застилают слезы, и все вокруг кажется смазанным и расплывчатым.

Теперь уже не унимается телефон, что висит на кухонной стене. Мутти с мрачным видом отключает звуковой сигнал, а потом идет в коридор. Вскоре все имеющиеся в доме телефонные аппараты умолкают.

* * *

Спустя час, подкрепившись двумя бокалами шардоне, бросаю парадные туфли на высоких каблуках у черного хода и надеваю привычные резиновые сапоги. Набросив поверх синего платья стеганый жилет, движусь нетвердой походкой к конюшне.

А там сразу иду в денник к Восторгу.

Стою, уткнувшись носом ему в шею. В этот момент с улицы доносится шум подъехавшего внедорожника. Ага, вот и Дэн пожаловал собственной персоной!

Закрыв дверь денника, ныряю под предназначенное для воды ведро.

Ворота конюшни распахиваются настежь, и слышатся тяжелые шаги Дэна. Он проходит мимо денника и поднимается наверх. С треском открывается дверь квартиры, но в следующее мгновение снова захлопывается, потом снова открывается.

– Аннемари! – ревет в гневе Дэн.

Перепуганные лошади проявляют беспокойство, шумно храпят и бьют копытами. Восторг с тихим ржаньем отступает в сторону. Приходится ухватить его за колено, чтобы напомнить о своем присутствии.

– Аннемари, где ты? Сейчас же отзовись! – Голос Дэна хриплый, надорванный.

Он с громким топотом бегает по лестнице, потом на мгновение останавливается. По звуку понятно: для того, чтобы пнуть ногой стену.

В конюшенном проходе загорается свет, а потом доходит очередь до лампочек в денниках. Все лошади проснулись и встревоженно расхаживают взад-вперед.

– Аннемари! – не унимается Дэн.

Слышу, как он обследует комнату для отдыха, помещение, где хранится снаряжение, и ванную. Потом снова поднимается наверх и идет в кабинет и, наконец, спускается вниз и останавливается прямо возле денника Восторга.

Я сижу, скорчившись, в углу и боюсь дышать. Голова прижата к холодному днищу ведра, а спина упирается в шершавые доски.

– Черт возьми, Аннемари! Что же ты вытворяешь!

Дэн так и пышет гневом, и я уже готова встать и обнаружить свое присутствие, но он неожиданно поворачивается спиной и медленно направляется к выходу. Его походка вдруг стала усталой и шаркающей.

Щелк! И гаснут лампочки в денниках.

Щелк! И конюшенный проход погружается в темноту.

Возле выхода Дэн ненадолго задерживается, но вскоре покидает конюшню, плотно закрыв за собой ворота. Через некоторое время слышится шум двигателя – Дэн заводит внедорожник. А потом наступает тишина.

Я поднимаюсь на ноги и, прислонившись к Восторгу, с рыданиями утыкаюсь лицом в лошадиную гриву.

Глава 12

В шесть утра просыпаюсь от сигнала будильника и оказываюсь в полном одиночестве на кожаной кушетке. Хочется плакать, что я немедленно и делаю.

Однако ровно через полтора часа мне уже надо быть в Уайлдвуде и присутствовать на собрании команды перед соревнованиями. Натали недвусмысленно намекнула, что явка родителей на это мероприятие строго обязательна, так как наш долг – оказать поддержку своим чадам. Соскользнув с кушетки, становлюсь на колени и кладу голову на пропитавшиеся затхлым запахом плесени шерстяные одеяла. Ничего более достойного в качестве постельного белья мне вчера под руку не подвернулось. Снова отчаянно реву. Прошлым вечером, когда я наконец выбралась из денника Восторга, меня ждал в спальне сюрприз. Пока я наводила красоту в стремлении сразить наповал великую любовь своей жизни, а может, когда эта любовь разлеталась на мелкие осколки – точно не скажу, – Фредди надумал переселить свое потомство ко мне на кровать. И у меня, естественно, не поднялась рука, чтобы потревожить крошечных беспомощных котят с закрытыми глазками и приплюснутыми ушками. Особенно если учесть количество выпитого до этого шардоне. Вот и пришлось рыться в бельевом шкафу в ванной, что находится в моем жилище в конюшне. Ничего лучшего, кроме ужасных колючих одеял, отыскать не удалось, и я была вынуждена расстелить их на кожаной кушетке, чтобы обливаться горькими слезами в темноте. Через три часа стало ясно, что самостоятельно не уснуть, и я решила прибегнуть к помощи снотворного, сравнимого по действию с ударом резиновой дубинки.

Но едва удалось погрузиться в сон, как затрещал проклятый будильник.

Стоит титанических усилий подняться и доползти до ванной комнаты. Однако надо поторапливаться, так как впереди ждет довольно длинная дорога, а я еще даже не упаковала вещи, необходимые для четырехдневного путешествия.

Стою в дверном проеме рядом с зеркалом и любуюсь на незнакомое создание, сильно смахивающее на болотную кикимору.

Ничего удивительного, ведь почти всю ночь напролет я проревела, и вот результат: лицо отекло, нос покраснел и распух, а под глазами багрово-черные круги. Но с этим еще можно смириться. Самое ужасное, что по всему лицу пошла сыпь, похожая на экзему. Наверное, реакция на шерстяные одеяла.

От собственного отражения в зеркале хочется рыдать, что я незамедлительно и делаю. Потом долго плещу на лицо холодную воду. Иными средствами пользоваться не решаюсь, чтобы сыпь не стала еще заметнее.

В конце концов, приходится заняться сборами, так как через четверть часа надо отправляться в путь.

* * *

Останавливаю машину возле дома, чтобы попрощаться с Мутти. Мой внешний вид приводит ее в состояние шока.

– Отвратительно выглядишь.

– И чувствую себя так же скверно.

– Провела бессонную ночь?

– В общем, да. А он заходил сюда вчера вечером?

Мутти лишь пожимает плечами в ответ.

– Ведь заходил же, так?

– Я выключила свет и не открыла дверь. Полагаю, потом он направился в конюшню?

– Да.

– Ну и что дальше?

– Да ничего. Представляешь, Мутти, он хотел подарить мне серьги!

– Знаю-знаю.

Мутти меня обнимает, а поскольку я гораздо выше, чтобы положить ей голову на плечо, приходится наклониться. Мутти гладит меня по волосам, что-то ласково приговаривая. Пошмыгав носом, направляюсь к машине.

– Ты в состоянии сесть за руль? – тревожится Мутти.

– А какая разница? Все равно придется ехать. Если не появлюсь вовремя, Ева меня убьет.

– Даже если узнает о причине?

Бросаю на Мутти отчаянный взгляд.

– Да-да, ты права, – вздыхает Мутти. – Садись в машину, а я принесу кофе.

Беспрекословно выполняю распоряжения Мутти. Насколько легче становится жизнь, когда кто-то берет бразды правления в свои руки.

Включаю зажигание, а Мутти уже выходит из дома с моей походной кружкой в руках. Харриет тащится следом, семеня коротенькими лапами по наклонному съезду. Сейчас она похожа на сороконожку. Собака становится на задние лапы, пристроив передние на дверцу машины. Просится, чтобы впустили.

Я открываю окно и забираю у Мутти кружку. Она с удивлением осматривает заднее сиденье.

– Что это здесь?

– Мои вещи.

– С какой стати ты упаковала их в пластиковые пакеты для продуктов? – не верит глазам Мутти.

– Ева забрала все чемоданы.

– Господи, у нее было достаточно времени, чтобы освободить их. Непременно привези чемоданы обратно.

– Хорошо.

– Что-то мне неспокойно на душе. – Мутти стоит, сложив на груди руки, и, прищурившись, смотрит на меня. – Хочешь, поедем вместе?

– Не надо, все нормально.

– Точно?

– Абсолютно. Кроме того, в отеле не разрешается держать домашних питомцев.

Мутти переводит взгляд на Харриет. Такса, свесив на сторону язык, с нетерпением ждет, когда ее пригласят в машину. Мутти подхватывает собаку на руки и прижимает к себе.

– Позвони, когда доберешься до места, – напоминает Мутти. – А еще регулярно сообщай, как идут дела у нашей девочки.

– Обязательно.

Мутти наклоняется к окну, чтобы меня поцеловать, а Харриет, воспользовавшись подходящим случаем, изгибается всем телом и лижет мне лицо.

Итак, мораторий на собачьи поцелуи отменяется.

* * *

Я приезжаю с опозданием. Около Бетлехема пролился очередной поток слез, и я пропустила нужный поворот. Заметила ошибку уже у самого Вермонта.

Парковочная стоянка перед конюшней Натали забита машинами. В центре, задом ко входу, выстроились в линию три серебристо-малиновых трейлера.

Нахожу местечко, где пристроить машину, и иду через сияющую чистотой конюшню Натали. Лошади, что едут в Страффорд, стоят в денниках, закутанные с головы до ног в специально предназначенное для транспортировки одеяние из толстого красного нейлона. В предвкушении грядущего события они беспокойно ходят по денникам.

Слышу голос Натали, доносящийся из комнаты отдыха, и направляюсь туда.

Натали сидит на белом пластиковом стуле спиной к двери, а девочки и их родители расположились полукругом перед ней, словно в студенческой аудитории.

Понимаю, что проскользнуть незамеченной не удастся.

Ева сидит сзади, а рядом с ней – пустой стул. При виде меня у дочери глаза вылезают на лоб.

Стараюсь не привлекать к себе внимания, намереваясь побыстрее прошмыгнуть мимо Натали, но терплю неудачу. Натали умолкает на середине предложения и ледяным тоном обращается ко мне:

– Рада, что вы решили присоединиться к нам, Аннемари.

– Простите, – лепечу я и, глядя в пол, пробираюсь к Еве. – Трудности на дороге.

Ева сидит в заднем ряду. С одной стороны, это хорошо, а с другой – никуда не годно. Плохо, потому что я вынуждена проходить мимо присутствующих в комнате людей, а хорошо, потому что, оказавшись на месте, вижу перед собой абсолютно всех, а меня никому не видно.

Сажусь рядом с Евой и облегченно вздыхаю. Слава богу, Натали продолжает свою речь.

– Естественно, первое, что вы должны сделать, – это разместить лошадей. И только после того как они окажутся во временных денниках и вы тщательно проверите все и вся…

– Ма! Да что с тобой стряслось? – свистящим шепотом спрашивает Ева.

– Просто выдалась тяжелая ночь.

Выпучив глаза, дочь не отрываясь смотрит на меня и некоторое время молчит.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – наконец интересуется она.

Забота Евы трогает до слез. Я-то думала, что сейчас меня назовут ведьмой с Лысой горы.

– Я… у меня… – бессвязно бормочу я.

– Аннемари! Ева! Вы меня слушаете? – громовым голосом вопрошает Натали.

Мы с дочерью обмениваемся полными ужаса взглядами, и я, словно школьница, выпрямляю спину.

– Да, мэм, – откликается Ева.

А я от страха не могу произнести ни слова.

– Вот и хорошо, – успокаивается Натали, продолжая некоторое время смотреть на нас в упор. – Машина Марго приказала долго жить, поэтому нам не хватает нескольких ремней безопасности. Так что некоторым девочкам придется догонять нас в компании с родителями. Ева, поскольку тебе с мамой не терпится поскорее отправиться в путь, будешь одной из них. А еще Крис, Колин и Даниэль.

Названные девочки вертят головами, с ужасом глядя друг на друга, а потом обиженно дуются на родителей.

Встретившись глазами с дочерью, я лишь пожимаю плечами и, запинаясь, прошу прощения. Но Ева неумолима. Сидит, повернувшись лицом к манежу. Губы поджаты, руки скрещены на груди.

* * *

В машине стоит мертвая тишина.

– Посмотри, Ева, мы проезжаем мимо крытого моста, – пытаюсь я отвлечь дочь. – Какая на нем стоит дата? Обычно наверху висит маленькая табличка.

Всем своим видом Ева выражает неприкрытое недовольство.

– В чем дело? – бодро спрашиваю я.

– Мне плевать на какой-то дурацкий крытый мост!

– Так нельзя. Мост очень древний и красивый, а кроме того, является частью нашего наследия.

– Не нашего, а твоего. Я ведь из Миннесоты.

– Ты больше там не живешь.

– Все равно, – упрямится Ева. Будто я хочу показать ей какую-то гадость!

– Ладно, так и быть. Но когда мы доберемся до Старика-Горы, я тебе его непременно покажу. И обещай не капризничать.

– Как хочешь, – упорствует Ева, отвернувшись к окну.

– Ты хоть представляешь, что это такое?

– Нет, – с равнодушным видом заявляет дочь.

– Старик-Гора – символ нашего штата. На склоне горы видно морщинистое лицо. Посмотри, – обращаюсь к дочери и показываю на профиль, изображенный на дорожном знаке, мимо которого мы проезжаем. – Или взгляни на табличку с номерными знаками на машине, что едет перед нами. Это и есть Старик-Гора.

– Вот эта фигня? Нашла чем удивить! Я видела его тысячу раз.

– Своими глазами?

– Нет, – кривит губы Ева.

– Скажи, Ева, за что ты на меня злишься?

– А ты как думаешь, мамочка? – огрызается она.

– Потому что пришлось ехать вместе со мной?

– Скажи, какая сообразительная!

– Прекрати паясничать! – взрываюсь я. – У меня сегодня отвратительное настроение.

Лицо дочери принимает удивленное выражение.

Вцепившись пальцами в руль, веду машину в полном молчании.

– Лучше расскажи, что у тебя стряслось, – кротко просит Ева.

– Ты о чем? Не понимаю.

– Ну, начать с того, что сегодня утром ты опоздала на целый час. Твое лицо сплошь покрыто противной сыпью, и создается впечатление, что ты проплакала всю прошлую ночь. И, по-видимому, с воскресенья не причесывалась. Правда, впервые в жизни на твои ногти приятно посмотреть.

– Сделай одолжение, Ева, закрой рот, хорошо? Просто заткнись, поняла?

Ева сердито пыхтит и снова отворачивается к окну.

Несколько минут никто из нас не нарушает гнетущего молчания. Никому в жизни я так не грубила и не говорила «заткнись». Вернее, мысленно я произносила это слово много раз в отношении разных людей, а вслух – никогда! Тем более в адрес дочери.

Не знаю, как загладить вину и завязать с Евой разговор, и от этого страдаю еще больше. Вдруг она наклоняется и показывает на дорогу:

– Эй, мама, посмотри! Лягушка!

Действительно, кто-то расписал лежащий у обочины булыжник в виде лягушки.

Поведение дочери столь необычно, что я теряю дар речи и лишь тихо фыркаю.

– Глянь, ма, библиотека! – снова кричит через пару минут Ева.

Я устремляю на нее предостерегающий взгляд, хотя в душе страшно благодарна. А Ева, развалившись на сиденье, озорно улыбается.

Через некоторое время она снова машет рукой у меня перед носом:

– Мамочка, не пропусти! Школьный автобус! Да не один, а целая шеренга!

В конце концов, я не выдерживаю и смеюсь вместе с дочерью:

– Ладно-ладно, уймись. Но на Старика-Гору придется посмотреть, когда мы до него доберемся. Рядом находится озеро, и, когда восходит солнце, профиль виден особенно отчетливо. И озеро тоже получило название Профиль.

– И все же, что с тобой стряслось? Только не обманывай и не говори, что все отлично. Я же вижу, у тебя неприятности.

– Вчера был тяжелый день, – роняю я, не отрывая глаз от дороги.

Всплеснув руками, Ева закрывает ладошкой рот:

– Ой, с днем рождения, мамочка!

Я по-прежнему не смотрю на дочь.

– Не из-за меня же?

– Ты о чем?

– Почему ты расстроилась? Потому что я забыла вовремя поздравить?

– Да нет же. Вернее, неплохо бы и вспомнить о мамином дне рождения, но в моем плохом настроении ты не виновата.

– Неужели Дэн что-нибудь натворил? Нет, не может быть! – Ева оглядывается по сторонам, будто только сейчас заметила, что Дэна в машине нет.

Я набираю полные легкие воздуха и на выдохе цежу сквозь зубы:

– Разумеется, нет. Он поехал в Канаду за очередной партией лошадей. И вообще, вряд ли мы его увидим в обозримом будущем.

Новость сражает Еву наповал, и некоторое время она не может прийти в себя от потрясения.

– Ох, мамочка, значит, вы разругались, да? Какая жалость!

Чувствую, как лицо искажает горестная гримаса, пару раз шмыгаю носом, чтобы снова не разреветься. Но слезы уже катятся по щекам, и приходится смахивать их рукой. Ясно, очередная истерика не за горами, если срочно не принять меры. Изловчившись, вытираю нос о плечо и хриплым голосом выдавливаю:

– Давай немного помолчим, хорошо?

– Конечно, мамочка. Как скажешь.

Смотрю на дочь краешком глаза и вижу, что она не сводит с меня пристального взгляда. Лицо у нее встревоженное, лоб наморщен. Ее поведение меня беспокоит. Огорчается Ева нечасто. Особенно из-за меня.

* * *

Я погружена в печальные мысли и не замечаю, что мы уже подъезжаем к Старику-Горе. Прихожу в себя, когда вижу озеро Профиль. Понимаю, что если заговорю, то снова расплачусь, а потому молчу. Через несколько секунд озеро остается далеко позади.

– Ну и где же этот знаменитый Старик-Гора? – обращается ко мне с вопросом Ева.

– Мы уже проехали мимо него, – сообщаю я откашлявшись.

Изумлению дочери нет предела.

– Отсюда Старика-Гору как следует не рассмотреть, – сообщаю я, стараясь говорить безразличным тоном, чтобы вконец не напугать девочку. – Посмотрим на него на обратном пути.

* * *

Подъезжаем к отелю, и тут выясняется, что либо придется парковать машину в заднем ряду, либо платить десять долларов за обслуживание. Когда я бронировала по телефону номер, мне сказали, что он последний. Что ж, меня не обманули.

Решаю раскошелиться и заплатить за обслуживание машины. Меня сильно смущают пластиковые пакеты на заднем сиденье и уродливая сыпь на лице, так что привлекать к себе внимание нежелательно.

Я выгружаю из машины вещи, а Ева лениво потягивается и зевает. Ей и в голову не приходит прийти на помощь.

Вытаскиваю выдвижные ручки на чемоданах дочери и накручиваю на них пакеты в надежде придать им устойчивость. Кроме того, они не будут так сильно бросаться в глаза. Опасаюсь, что из-за проклятых пакетов меня могут принять за побирушку. На худой конец, если в вестибюле возникнет неловкая ситуация, продемонстрирую ухоженные руки без обручального кольца. Бездомные не щеголяют идеальным французским маникюром.

Нашей маленькой машины не видно за рядами внедорожников. Я пробиваюсь к тележке для перевозки багажа, оттолкнув плечом стоящую впереди женщину, и укладываю вещи. Потом волоку тележку в вестибюль и становлюсь в очередь к стойке регистрации.

– А здесь красиво, – замечает Ева, оглядываясь по сторонам. – Интересно, а бассейн есть?

– Не знаю, милая.

– Ой, а вот и Колин, и Крис! Вас уже разместили? – восторженно визжит Ева.

По вестибюлю движется группа девочек под предводительством Морин.

– А для меня есть место? – интересуется дочь.

– Конечно, милая! – отзывается Морин. – Залезай скорее вот в этот уродливый фургон. Аннемари, для вас тоже найдется местечко. Так что присоединяйтесь, если хотите.

– Спасибо, но я еще не зарегистрировалась. – Господи, какая глупость! Ведь это и так ясно, я же стою в очереди! Покрытое сыпью лицо краснеет еще больше.

– Мама, ты не против, если я поеду с девочками? – В глазах дочери мольба.

– Но ведь я…

– Натали требует, чтобы мы сначала позаботились о лошадях и только потом устраивались сами. Кроме того, сегодня днем предстоит осмотр ветеринара, и я точно знаю, Натали за мной наблюдает. Хочет удостовериться, что я все сделаю как надо. А уж после утреннего инцидента я должна особенно постараться…

– Ладно, езжай! Ну, пошла, пока я не передумала! – машу рукой в сторону Евиных подружек.

Ева вдруг останавливается посреди вестибюля.

– Спроси, пожалуйста, папа с Соней уже зарегистрировались? – просит она.

– Разве они тоже здесь останавливаются? – в ужасе кричу я.

– Ага! – со счастливым видом улыбается Ева. – Ты ведь еще не видела малыша Джереми, да? Вот и посмотришь! – С этой радостной новостью Ева выбегает через дверь-вертушку.

Задыхаясь от возмущения, смотрю ей вслед.

– Вам помочь? – произносит голос за спиной.

Я резко оборачиваюсь. В упор на меня сморит администратор отеля. Ее жидкие белокурые волосы убраны назад под некое подобие фески бордового цвета. При виде сыпи, покрывающей мое лицо, и горы пластиковых пакетов администратор приходит в замешательство и моргает ясными голубыми глазами. Но очень быстро приходит в себя. Настоящий профессионал. Вероятно, ей доводилось видеть экземпляры и почище меня.

Подхожу к стойке, волоча за собой тележку с багажом.

– Да, будьте любезны. Я поселяюсь у вас в отеле. Мое имя Аннемари Циммер. – Гордо выпрямляю спину как ни в чем не бывало. Будто и нет на лице безобразной мокнущей сыпи.

– Два человека на четыре ночи, верно?

– Да.

Беспокойно озираюсь по сторонам. В любой момент здесь может появиться Роджер со своим новым семейством. Может, он сейчас стоит в очереди сзади меня. Нельзя допустить, чтобы он застал меня в таком непотребном виде… Главное, чтобы Соня меня не увидела.

А администратор продолжает донимать вопросами. Спрашивает, как я собираюсь расплачиваться, предупреждает, что в нашем номере курить запрещено и в случае нарушения придется платить большой штраф. И тараторит, и тараторит без умолку. А я все больше завожусь и уже не сомневаюсь, что Роджер с молодой красавицей-женой и прелестным, словно с рекламы детского питания, младенцем только что подкатили к отелю и сейчас проходят через вращающуюся дверь. Еще мгновение, и они подойдут к стойке регистрации и увидят мою распухшую, покрытую безобразной, мокнущей сыпью физиономию. Стою как неприкаянная, и нет рядом ни Дэна, ни хотя бы Евы. Не говоря уже об отсутствии кольца на безымянном пальце.

Я потихоньку поворачиваюсь к двери, но администратор, похоже, не замечает моего маневра и продолжает что-то объяснять. Так и хочется заткнуть ей рот или сказать грубость. Мне плевать, сколько надо платить за пользование сейфом или междугородный звонок. Не желаю слушать разную чепуху и хочу лишь одного: скорее убраться в свой номер. Вдруг лицо администратора озаряет любезная улыбка, и она подвигает ко мне через стол какой-то предмет, на который я некоторое время тупо смотрю.

– Ключ от вашего номера. Цифры записаны внутри, – сладким голосом сообщает она.

Я молча таращусь на женщину, пытаясь уразуметь смысл ее слов.

– Ах, да, конечно. Благодарю. Моя дочь ненадолго отлучилась, и когда вернется, ей потребуется ключ. Ее зовут Ева Олдрич.

– Минутку. – Администратор прижимает лакированный ноготок к экрану компьютера. Вид у нее озадаченный. – Возможно, она забронировала еще один номер на свое имя? Потому что…

– Нет-нет, это ее отец, – объясняю я с нескрываемым раздражением и забираю со столика ключ. – Моя фамилия – Циммер. Будьте добры, когда дочь вернется, дайте ей ключ от моего номера.

– Конечно. Не волнуйтесь, миссис.

Хватаюсь за холодную ручку тележки и с гордым видом отхожу от стойки. Мое отступление завершилось бы вполне достойно, если бы один из пакетов, тот самый, с туалетными принадлежностями, не соскользнул на пол, покрытый бордово-золотым ковром, обнажив посторонним взорам свое содержимое.

* * *

Наконец дверь номера с тихим щелчком захлопывается, и я остаюсь одна.

Комната удобная и ничем не примечательная. Две огромные кровати, туалетный столик с комодом, мягкое кресло для отдыха, стол, на котором разместился компьютер, и большой шкаф с телевизором, мини-баром и сейфом. Картины на стенах с безобидными сюжетами, как во всех отелях. Такие вряд ли придет в голову похитить, но на всякий случай они надежно закреплены.

Вываливаю в комод разношерстный багаж, самый большой чемодан затаскиваю наверх, а рядом выстраиваю шеренгу пластиковых пакетов. Беру тот, где хранятся туалетные принадлежности, и иду в ванную комнату. Надо бы рассортировать вещи и вернуться домой с чемоданом, а не грудой пакетов. Но сейчас неудачный момент. Не хватает только обвинений Евы, что я, мол, копаюсь в ее вещах.

Для себя выбираю кровать, что стоит ближе к окну. Если в номер проникнет злоумышленник, прежде чем добраться до дочери, ему придется иметь дело со мной. Разумеется, злоумышленник может с таким же успехом войти через дверь. Тут вспоминаю, что не обследовала номер. Обычно, заселившись в отель, я это делаю в первую очередь. Такая рассеянность лишний раз подтверждает, что я пребываю в расстроенных чувствах. Тут же исправляю оплошность, осматриваю ванную комнату, саму ванну и все стенные шкафы, заглядываю под кровати и проверяю, не скрывается ли в тяжелых складках портьер какой-нибудь бродяга. Осторожно снимаю с кровати покрывало и скатываю его изнанкой вверх, чтобы не соприкасаться с кишащей вирусами наружной стороной. Потом швыряю покрывало под кресло и тщательно мою руки. Как-то раз мне довелось увидеть по телевизору разоблачительную программу, повествующую о всякого рода заразе, обосновавшейся на постельных покрывалах в отелях. Оправиться от шока я так и не сумела. И теперь стоит мне взглянуть на постельное покрывало, как перед глазами предстает жуткая картина наркотических оргий с голыми телами, что на нем творятся. Единственный способ избавиться от наваждения – завернуть участников вакханалии в покрывало и вышвырнуть под кресло.

Угостившись пивом из мини-бара, сбрасываю туфли и без сил падаю на кровать. Однако прежде не забываю поменять местами верхние и нижние подушки, поскольку к верхним прикасалась изнаночная сторона покрывала.

Простыни не бог весть что, но мягкие и чистые, а кроме того, гораздо приятнее шерстяных одеял, на которых я провела прошлую ночь. Сквозь дремоту думаю о котятах Фредди. Как они себя чувствуют? Потом хочу позвонить Мутти, и тут взгляд останавливается на кровати Евы. Усиленно моргаю и понимаю, что вижу голографическое изображение обнаженных тел, предающихся разнузданному разврату. Приходится встать и проделать с кроватью дочери вышеописанную процедуру.

Расправившись с Евиным покрывалом, понимаю, что нахваталась смертоносной заразы, и теперь необходимо срочно принять ванну. К счастью, отель приличный, и в ванной комнате имеется маленькая бутылочка с пеной для ванн. И не важно, что она с малиновым ароматом. Главное, что пена есть и платить за нее не надо.

Наполнив ванну до краев, с наслаждением в нее погружаюсь. Ловлю пальцами пузырьки, одни давлю, а другие собираю в пышные облака.

Ну вот, сразу стало легче.

По крайней мере, так кажется в течение нескольких минут. А потом начинают одолевать ужасные мысли, которые так и роятся в голове. Представляю, как Роджер с Соней заходят в отель, идут по вестибюлю и поднимаются наверх. Они нежно воркуют над прелестным младенцем и строят планы на вечер, когда удастся уложить дитя спать. Нетрудно догадаться, чем они собираются заняться. Закрываю глаза и пытаюсь определить, где находится номер, в котором остановился Роджер с семьей. По старой привычке включаю внутренний локатор, позволявший в прежние времена безошибочно обнаружить местонахождение Роджера, но он больше не работает. Слишком долго мы жили вдали друг от друга.

Потом мысли переключаются на Дэна. Наверное, он уже на полпути в Канаду. И тут душу охватывает щемящая тоска, которая мгновенно завладевает всем моим существом. Понимаю, что больше нам видеться нельзя. Ведь если мы снова встретимся, Дэн может сделать мне предложение. Не потому что ему сильно хочется. Просто как человек порядочный, он, зная о моих чувствах, считает себя связанным обязательством. И если мы при таких обстоятельствах поженимся, наша дальнейшая жизнь превратится в поле битвы. При каждой мелкой ссоре, при любом разногласии, даже если Дэн не произнесет ни слова, я буду думать, что он женился на мне против воли, и в этом кроется корень зла. Нет, так жить невозможно! В следующее мгновение понимаю, что сижу в наполненной пузырьками ванной и рыдаю, уткнувшись в колени.

* * *

Ева появляется около полуночи. Меня будит щелчок автоматического замка, а потому есть время подготовиться, прежде чем дочь включит свет.

– Ой, мама, я тебя разбудила?

– Ничего страшного. – Я старательно заслоняю руками лицо. – Ну как, устроила Джо на новом месте?

– Да. Но возникли некоторые сложности. Здесь в денниках голландские двери, которые открываются на улицу, и Джо может легко перепрыгнуть через них, так что пришлось укрепить денник дополнительной решеткой.

Я привстаю на локте. Тревожная новость.

– А Натали знает?

– Да. Решетки привезли с собой именно для этой цели. Марго прикрепила их болтами. По краям три защелки, чтобы можно было вывести Джо.

– Ну ладно, – успокаиваюсь я и снова ложусь. – Ты ужинала?

– Ага. Мы пошли в чудесное маленькое… – Ева смущенно прикрывает ладошкой рот. – Ой, мамочка, а ты осталась голодной?

– Не беспокойся, – с мрачным видом откликаюсь я. – Мне совсем не хотелось есть.

– А папа с Соней приехали?

– Забыла поинтересоваться.

– Как же так? – возмущается Ева. – Ведь я просила! Когда ты подошла к стойке регистрации!

– А я забыла. Прости. Проверим утром перед завтраком.

– Ну, ладно, – сменяет гнев на милость Ева и направляется к лежащему на комоде чемодану. Расстегивает «молнию» и извлекает огромного размера футболку.

– Послушай, Ева, надо найти время и переложить вещи. Я больше не намерена расхаживать с пластиковыми пакетами и пугать людей.

– Нет проблем, мама. – Ничуть не стесняясь, Ева сбрасывает с себя одежду. – Чуть дальше по улице есть торговый центр.

Вообще-то покупка нового чемодана в мои планы не входила, но придется отложить этот вопрос до лучших времен.

Ева натягивает через голову футболку и исчезает в ванной, прихватив с собой стеганую сине-красную косметичку. Слышно, как она чистит зубы. Вскоре дочь появляется и, шлепнувшись на кровать, начинает производить манипуляции с будильником. Наконец она ловит какую-то ужасную радиостанцию, включает на полную громкость и заводит будильник.

– В котором часу он нас разбудит? – интересуюсь я, утыкаясь лицом в подушку.

– В шесть.

– Господи, только не это!

– Я подумала, тебе потребуется время, чтобы привести себя в приличный вид, да и мне надо принять душ.

Я горестно вздыхаю и желаю дочери спокойной ночи.

* * *

Утром я как ужаленная вскакиваю с постели. Ева одновременно установила сигнал будильника и музыку с радиостанции. И вот наша тихая полутемная комната внезапно наполняется грохотом и скрежетом, на фоне которого жужжит будильник.

– Да выключи же их ради бога! – ору я.

– Не получается! Не могу найти выключатель!

– Ударь сверху! Вообще разбей ко всем чертям!

Наконец Ева находит кнопку отбоя будильника, и теперь можно перевести дыхание. Еве тоже не по себе.

Я наклоняюсь и включаю прикроватный светильник.

– Ой, мама, а без этого нельзя? – корчит недовольную гримасу Ева.

– Нет. Ты только нажала кнопку отбоя, и если не хочешь, чтобы через девять минут кошмар повторился, надо отключить будильник полностью.

Дочь устремляет на меня полный ужаса взгляд, а потом переворачивается набок и начинает изучать радиоприемник с будильником.

А я вылезаю из-под одеяла и тащу измученное тело в ванную, чтобы привести себя в презентабельный вид.

* * *

Через час я выгляжу заметно лучше. Сыпь почти пропала, хотя, если присмотреться, можно различить на щеках и лбу шершавые розовые пятна. Но сейчас они хотя бы не мокнут. Старательно накладываю макияж, маскирую корректором темные круги под глазами и замазываю тональным кремом розовые участки. Теперь надо подкрасить ресницы. После некоторого колебания беру водостойкую тушь. Ведь в течение долгого дня я не раз вспомню о потере великой любви своей жизни.

Похоже, я выдерживаю экзамен, так как Ева весело чирикает, готовясь к ответственному выходу, и меня не критикует. Она болтает о намеченных на день мероприятиях и интересуется, открыт ли буфет.

Мы выходим в вестибюль, и тут мне становится не по себе. Осознаю всю нелепость ситуации. Ведь рано или поздно придется встретиться с новой семьей Роджера. Умом все понимаю, а сердце готово вырваться из груди. А что, если они уже в утренней столовой? Вдруг Еве захочется сесть с ними за один столик? Я в полной растерянности, и не представляю, как себя вести.

Ева направляется к столовой. Передо мной маячит ее покрытая пушком голова. А дочь уже с беспокойным видом озирается по сторонам:

– Их здесь нет.

– Не забывай, у них маленький ребенок, так что, возможно, они еще спят.

– Займи столик, а я пойду, спрошу.

Ко мне подходит пожилая официантка в униформе горчичного цвета. В каждой руке у нее по кофейнику.

– Вы одна?

– Нет, нас двое.

– Хотите пройти в кабину?

– Замечательно.

Официантка ведет меня в кабину, где я сажусь за столик и переворачиваю чашку, чтобы она могла налить кофе. Женщина даже не спрашивает, какой кофе я предпочитаю, с кофеином или без. И так все ясно.

Вскоре появляется Ева. Она так и кипит от ярости.

– Их в отеле нет! – сообщает она, с грохотом шлепаясь на скамью напротив.

– Подожди, не кипятись. Когда они обещали приехать?

– Еще вчера вечером. Они же пропустят испытания по выездке лошадей!

– Вовсе не обязательно. Может быть, они сразу поедут на соревнования, а потом зарегистрируются в отеле. Когда путешествуешь с малышом, могут возникнуть разные осложнения. Они оставили сообщение?

– Нет, – сердито буркает Ева. – А тебе они не звонили?

Я роюсь в сумочке в поисках сотового телефона. Девять звонков без ответа от Дэна и больше ничего.

– Так звонили или нет? – допытывается Ева.

– Нет.

– Тогда почему ты строишь гримасы перед телефоном? – возмущается дочь.

Захлопнув телефон, кладу его обратно в сумочку.

– Просто так. Захотелось.

* * *

На стоянке приходится парковать машину возле самой дороги, а затем пробираться еще через три парковочных площадки, набитых автомобилями различных марок. Возле рядов с трейлерами для транспортировки лошадей и жилыми фургонами рядом с нами останавливается мототележка для перевозки игроков в гольф вместе с экипировкой.

– Ну что, сегодня выступаешь? – обращается к Еве из-под солнцезащитного навеса похожий на гнома человечек.

– Точно! – сияет улыбкой дочь.

– Я сразу догадался по номеру на карточке, – подмигивает гном. – Давай залезай!

Я прижимаюсь к мототележке, чтобы не оказаться на проезжей части, и мы с Евой с трудом пробираемся мимо толп пешеходов, устремляющихся к месту соревнований.

– Эй, осторожно! – предостерегает дочь, когда на нашем пути попадается жилой фургон с установленной сбоку спутниковой тарелкой.

– Даже и не думай, – читаю я мысли, зародившиеся в бритой головке Евы.

– Ха, подожди! Вот выиграю первый приз и получу кругленькую сумму!

С тревогой смотрю на лысую и такую счастливую дочь, вцепившуюся в мототележку с гномоподобным человечком. А от взгляда Евы, похоже, не ускользает ни одна мелочь.

* * *

Натали снует среди учениц и своим видом напоминает человека, находящегося под действием наркотиков. Она то и дело выкрикивает распоряжения, проверяет у лошадей ноги и заставляет девочек переплетать косички и подстригать шерсть над копытами.

У одной из девочек – кажется, Крис, я еще не знаю всех по именам – не получается заплести красивую косичку. Всякий раз ее творение скорее напоминает батон, и я хочу помочь бедняжке.

– Аннемари! Что вы делаете?! – рявкает на ухо Натали.

– Просто собиралась помочь. – Чувствую, как внутри все холодеет.

– Она должна сама научиться делать это как полагается. – Натали уже мчится вперед. – Колин, а ты чем занимаешься?

– Сыплю кукурузный крахмал лошади в носочки!

– И перепачкала все копыта! Немедленно убери!

Кто-то хватает меня под руку. Это Морин Синклер.

– А не удрать ли нам отсюда? – шепчет она.

– Что?

– Давайте пройдемся и обследуем торговые автоматы. Здесь мы только путаемся под ногами и мешаем.

Я оглядываюсь в поисках Евы. Она стоит на перевернутом вверх дном ведре и заплетает в косички гриву Джо. Косички выходят изящными, тугими и равномерно распределенными.

Встречаюсь с дочерью взглядом и жестами даю понять, что хочу прогуляться вместе с Морин. Ева морщит нос и раздраженно трясет головой, не выпуская изо рта иглу с нитью. Затем она поднимает над головой руки, расставляя все десять пальцев, снова опускает их и показывает только один палец.

– Одиннадцать? – беззвучно спрашиваю я одними губами.

Дочь кивает в ответ.

Соревнования по выездке начинаются в одиннадцать.

* * *

Без десяти одиннадцать мы с Морин перепрыгиваем через веревку, отделяющую зрителей от площадки с торговыми автоматами, и занимаем места в переднем ряду.

Испытания по выездке для начинающих закончились в половине одиннадцатого, и теперь служащий на тракторе выравнивает манеж, готовясь к следующему этапу. Потом выходит еще один работник и начинает укатывать землю.

Места постепенно заполняются, и я верчусь в разные стороны, вглядываясь в толпу.

– Кого вы ищете? – интересуется Морин, поправляя широкополую шляпу.

– Бывшего мужа.

– А у меня тоже имеется бывший.

– Он должен был приехать еще вчера вечером. Неужели Роджер пропустит соревнования? Нет, не может быть!

– Ну, вы здесь ничем не поможете, – пожимает плечами Морин. – Вы не в ответе за его поступки.

– Нет, Роджер не такой!

Морин толкает меня локтем в бок:

– Смотрите, вот она.

Ева сногсшибательно выглядит во фраке, блестящих черных сапогах и цилиндре. Даже не видно, что девочка лысая. Сидит прямо, будто слилась с седлом в одно целое. Руки неподвижно лежат перед ней.

По толпе зрителей пробегает восторженный шепот, и я вспоминаю, как впервые появилась перед публикой верхом на Гарри.

– Господи, что это?

– Красота! И так необычно!

– В жизни не видел ничего подобного…

Джо грызет удила и, пританцовывая, вскидывает голову. Они еще не заехали на манеж, и такое поведение лошади – дурной знак.

* * *

И вот уже Ева подъезжает к манежу. Вижу, как она ищет глазами в толпе зрителей отца. Встречаюсь с ней взглядом и, пожав плечами, качаю головой.

Ева едет кентером по центральной линии и останавливается, чтобы приветствовать судей. Она наклоняет голову и опускает вниз левую руку. От резкого движения Джо отходит на два шага в сторону.

По толпе проносится встревоженный шумок.

Господи, плохое начало. Дело скверное.

Ева едет дальше рысью и делает десятиметровый круг, который на деле оказывается двенадцатиметровым. Ей трудно управлять Джо. Вижу, как напряжена ее спина, руки и ноги. Джо сопротивляется, грызет удила, и всякий раз, когда Ева ослабляет поводья, он ускоряет ход. Понимаю, что это все из-за волнения и напряженной позы наездницы, но дочь, кажется, этого не замечает.

Пытаюсь мысленно ее поддержать, подсказать, что следует сделать. «Ну давай же, милая! Не отступай, и все получится. Нужно только расслабиться. Забудь об отце, о зрителях и о Натали. Сосредоточь все мысли на Джо. Думай о нем одном».

Ева то натягивает, то отпускает поводья. Джо поднимает голову, и я вижу клочья пены в уголках рта. Ноздри лошади налились красным, но она наконец останавливается. Правда, перед этим снова отскакивает на несколько шагов в сторону. Ева закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки.

Вот так, девочка, не торопись.

Дочь открывает глаза, ее лицо полно решимости. После короткой паузы она пускает Джо вперед кентером. Они начали не с той ноги, но Ева так отчаянно старается не упустить из-под контроля лошадь, что ничего не замечает. Наконец она смотрит вниз и дает команду смены ног в галопе. В ответ Джо выбрасывает назад обе задние ноги.

Краешком глаза наблюдаю за судьями. Одна женщина качает головой, вторая с кислым лицом что-то записывает на листке для выставления баллов. А третья, откинувшись на спинку стула, следит за всадницей и лошадью. Ее руки прижаты к щекам.

Ева проезжает мимо меня, случайно перейдя на контргалоп. Лицо дочери побелело как мел, а я ничем не могу помочь. Остается только сидеть и смотреть, что будет дальше.

* * *

Едва Ева и Джо покидают манеж, как включается громкоговоритель: «Ева Олдрич, номер сорок два, завершила испытание».

Я болезненно морщусь и стараюсь не потерять самообладание. Морин протягивает руку через перегородку между сиденьями и гладит по плечу. Я хватаюсь за нее как утопающий за соломинку.

«Судья «Х» дает наезднице 50,5 балла», – объявляет голос в громкоговорителе.

– Ох, нет, не надо! – вырывается из груди стон.

«…а судья «М», – тут диктор на мгновение умолкает и, глубоко вздохнув, с притворным состраданием сообщает: – Вот невезение. Оценка судьи «М» – 51,8 балла, а судьи «Б» – 51, 2. Итак, первая участница соревнований среднего двузвездного уровня заканчивает сегодняшний день со средней оценкой 51,167 балла».

По толпе проносится сочувственный шепоток. А я стремительно вскакиваю с места, роняя белый пластиковый стул.

– Не беспокойтесь, дорогая, – шепчет Морин. – Я подберу. А вы бегите скорей к своей девочке.

Ева рыдает на груди у Натали. Марго стоит в сторонке и держит за поводья Джо. Лошадь, будто чувствуя свою вину, низко опустила голову и хвост. Остальные девочки наблюдают за сценой с вытянутыми лицами. Вокруг царит всеобщее уныние.

С убитым видом иду к ним.

Натали встречается со мной взглядом, продолжая гладить Еву по спине.

– Все хорошо, Ева, не надо отчаиваться. Еще есть время. Можешь все наверстать завтра или послезавтра.

– Но я не понимаю, что произошло! – всхлипывает дочь. – На разминке все шло прекрасно, а потом что-то случилось, и я уже ничего не могла исправить.

– Так что все-таки стряслось? – Натали обнимает Еву за плечи и смотрит в глаза. – Расскажи мне, милая. Что пошло не так?

– Понятия не имею! – Тело Евы сотрясается от рыданий.

Зато я давно догадалась о причине Евиной неудачи.

И клянусь господом, этот негодяй дорого заплатит за свои проделки.

Крепко обнимаю дочь и прижимаю к груди. Утешать ее бесполезно. Натали некоторое время топчется рядом, а потом убегает по своим делам.

Глава 13

На второй день соревнований назначены полевые испытания, и не знаю, кто их боится больше, Ева или я. Утром мы снова просыпаемся под рев окаянного будильника, до смерти перепуганные. Ева прицельным ударом по крышке заставляет его умолкнуть, а потом зажигает светильник и идет в ванную.

В жизни не видела ее такой расстроенной. Злится дочь часто, но сейчас это совсем другое. Не пойму, связывает ли Ева свое поражение с отсутствием отца, но я-то точно знаю, что всему виной Роджер. Девочка ждала его до последней минуты, все время искала глазами среди зрителей. Ее напряжение передалось Джо и выбило обоих из колеи. А уж потом ничего нельзя было исправить.

Роджер со своим новым семейством так и не соизволил появиться. И ни разу не позвонил. Прошлым вечером я, не стесняясь в выражениях, оставила на его голосовой почте гневное сообщение. Пусть знает. Он причинил боль нашей дочери, и за это ему нет прощения. Не важно, какие он придумает оправдания, все они несостоятельны. Ведь Роджер прекрасно знает, как важен его приезд для Евы. Так что не надо строить из себя дурачка.

Нехотя вылезаю из-под одеяла, а перед глазами туман. Отдергиваю шторы, чтобы взглянуть на божий свет. Ну конечно, этого следовало ожидать! Все небо до самого горизонта затянуто тяжелыми серыми тучами. Будто сама природа горюет вместе с нами по поводу Евиного провала.

За завтраком Ева копается в тарелке с фруктами, все время вздыхает и смотрит куда-то в даль. Лицо у дочери бледное, она плохо спала ночью и так металась во сне, что и мне не удалось выспаться. А еще меня сильно тревожит ее режим питания. Надежда, что Ева приравняет рыбу и птицу к овощам, не оправдалась, с момента нашего приезда она употребляет исключительно растительную пищу и непременно интересуется, на каком жире она приготовлена. Выходит, молодой растущий организм не получает ни белков, ни железа, ни множества других полезных веществ, которые необходимы для поддержания сил. С беспокойством изучаю ее лицо, руки и волосы в поисках последствий неправильного питания. Как только приеду домой, займусь всерьез этим вопросом.

А пока, какие бы удары ни готовил грядущий день, подкрепляюсь чашечкой кофе, блинчиками и сосисками. Прошлым вечером на меня снизошло просветление. Случилось это, когда я уже открыла рот, чтобы заказать традиционную курятину на гриле, но вдруг поняла, что теперь нет причин отказывать себе в маленьких земных радостях. И полакомилась огромным бургером с говядиной, голубым сыром, беконом и маринованными огурчиками, разумеется, производства компании «Клаас». В завершение съела большую порцию картофеля фри и залила все бокалом умиротворяющего «Гиннеса». Не вызывает сомнений, что утраченные три фунта вернулись на прежнее место, но мне плевать. Да хоть все тринадцать! Какая теперь разница? Вот превращусь в необъятную тушу и стану носить бесформенные хламиды свободного покроя. Может, стану похожей на толстух, у которых из-за скоплений жира ножки кажутся крошечными. А когда умру, придется прорубать отверстие в стене, чтобы вынести гроб. Харриет и Фредди будут любить меня и такой, им начхать, сколько я вешу. В обозримом будущем только они и увидят меня обнаженной.

Вскоре мы с Евой садимся в машину, и тут начинается дождь. В воздухе веет холодом, на небе нет ни единого просвета, и похоже, погода не изменится до конца дня.

Ева смотрит в окно, опустив плечи и зажав руки между коленей. Всю дорогу она не произносит ни слова, игнорируя мои робкие попытки завязать беседу. Я молча сочувствую дочери и время от времени поглаживаю ее по ноге.

Сегодня на парковочных стоянках машин гораздо меньше. Перспектива провести день под холодным дождем мало кого привлекает, разве что самих участников соревнования, их друзей или родственников.

Дорога, проходящая через парковочные стоянки, превратилась в скользкую грязь с маслянистыми лужами. Колеса скачут по ухабам, а я стараюсь отогнать от себя мрачные мысли о Еве и Джо. Так и представляю, как они скачут галопом, скользят, пытаются тормозить и врезаются в препятствие. Возникающая перед глазами картина такая яркая, что отделаться от нее невозможно. Я проигрываю различные варианты катастрофы, просматриваю каждое движение под разными углами. Нет, надо с этим кончать. Не лучше ли заняться дочерью и постараться поднять ей настроение?

Я останавливаю машину, но Ева не торопится выходить, так что приходится открывать для нее дверцу.

Хочу приободрить ее. Но все слова, что приходят на ум, выглядят банальными и неуместными. Несмотря на заверения Натали, мы с Евой понимаем, что взять реванш за вчерашний провал не удастся и нужного количества очков Еве не набрать. Из всех участниц у нее самый низкий балл за испытание по выездке. Единственное, что можно сделать, – пережить оставшиеся два дня и, достойно завершив соревнования, уйти с высоко поднятой головой.

На сей раз мототележки для гольфа нет. Я прижимаю Еву к себе, стараясь укрыть ее от дождя одним на двоих зонтиком.

Но едва мы проходим через ограждение из сетки, установленное вокруг временных денников, как Ева преображается. Дочь ускоряет шаг, и я уже, спотыкаясь, едва поспеваю следом, не оставляя попыток уберечь ее от дождя.

– Не надо, мама, – просит Ева. – Все равно я сегодня промокну насквозь.

И она права. Над денниками установлены крыши, но в промежутках между ними открытое небо. Спрятаться от дождя девочки могут только возле трейлеров.

– Надень хотя бы капюшон! – кричу я вслед. – Не надо мочить волосы… не хочу, чтобы ты застудила голову!

Ева сразу направляется к деннику Джо, который можно сразу узнать по красно-синей решетке, привинченной к открытому пространству над голландской дверью. Ева открывает защелки и убирает решетку. Тут же высовывается голова Джо, утыкается Еве в руки и шею. Он радостно всхрапывает в знак приветствия, а дочь ласково гладит лошадь по морде.

Похоже на воссоединение разлученных возлюбленных. Они просят прощения друг у друга, и каждый винит в размолвке себя. И оба надеются, что теперь все будет хорошо. Ева открывает дверь и проходит в денник.

Наблюдаю эту трогательную картину, а у самой комок застрял в горле. Несколько секунд, проведенных в обществе Джо, сотворили чудо. Он сделал то, чего не удалось мне за восемнадцать часов: поднял Еве настроение.

И я вдруг затосковала по Восторгу. А потом и по Дэну.

Ну вот, теперь надо развернуться и уйти, так как снова накатывает волна неудержимых слез. Да, так и есть, я опять реву.

* * *

Обращаюсь в бегство и тут же упираюсь в обширную грудь Морин. Они с Колин направляются к денникам.

– Куда это вы так торопитесь, милая?

– Хотела выпить чашечку кофе и подождать в палатке с едой. – Я шмыгаю носом и стараюсь, не привлекая внимания, вытереть глаза.

– Замечательная мысль! Колин, справишься без меня?

Презрительно фыркнув в ответ, Колин убегает в сторону трейлеров.

– Ну, а теперь давайте найдем местечко посуше, – бодрым голосом предлагает Морин. – Ваш зонтик куплен в отделе для юных девушек или для дам посолидней?

– Простите, не поняла.

– Найдется под ним для меня местечко?

– Конечно! – заверяю я и раскрываю зонтик над головой Морин.

Мы вместе направляемся к забору.

– Ну, видели вы сегодня кого-нибудь из участников? – интересуюсь я.

– Парочку из подготовительной группы. Но сегодня здесь такая грязь! Многие юниоры выбыли из соревнований, а подготовительные показали плохую скорость. Впрочем, некоторые и поторопились.

– Что вы имеете в виду?

– Два человека упали с лошади.

– Кто-нибудь пострадал? – Я удерживаю Морин за руку.

Некоторое время она молчит, плотно сжав губы.

– Ну, официального заявления пока нет, но ходят слухи, что одну из лошадей придется усыпить. Она потеряла подкову, поскользнулась и врезалась в препятствие, но все равно сделала попытку его взять.

Паника завладевает всем моим существом. Закрыв глаза, хватаю открытым ртом воздух. Господи, ну почему поблизости нет стены, чтобы прислониться и не упасть!

– Вам что, плохо? – Морин хватает мою бессильно повисшую руку.

Очнувшись, вижу, что вцепилась мертвой хваткой в Морин. Растерянно моргаю, соображая, как поступить, а потом отдаю ей зонтик.

– Скоро вернусь. Надо кое-что проверить, – бормочу я и уже бегу к деннику Джо.

– В чем дело, мама! – недовольно морщится Ева, когда я врываюсь внутрь. Мне понятно возмущение дочери. Они с Джо договариваются между собой и в который раз просят прощение за вчерашнее недоразумение. Ева гладит уши Джо, а тот трется головой о ее грудь.

– Прости, дорогая, хочу кое-что проверить.

– Да что такое?

Я наклоняюсь и поднимаю заднюю ногу Джо. Гвозди на подковах уже закреплены. Придирчиво осматриваю каждый гвоздик и саму подкову. Пробегаю пальцами по внешнему краю копыта, ощупываю кончики гвоздей и облегченно вздыхаю. Педикюр у Джо не хуже моего.

– Мама, объясни, что ты делаешь? – недоумевает Ева, а я тем временем поднимаю вторую заднюю ногу Джо.

– Просто проверяю его тормоза, милая. – Убедившись, что второе копыто такое же безупречное, что и первое, направляюсь к выходу.

– Ма! Подожди! – кричит вслед Ева.

– Что, моя хорошая?

– На каком виде соревнований ты будешь присутствовать? На каком препятствии?

– Не знаю, а у тебя есть предпочтения?

– Нет, просто так спросила.

– Ева, только скажи, когда мне прийти.

– Не имеет значения. Меня интересует другое: ты намерена наблюдать за соревнованиями?

– А как же иначе?

– Я не о том, – переходит на свистящий шепот Ева. – Ты не будешь закрывать глаза?

Растерявшись, отвечаю не сразу.

– Конечно нет, милая, – наконец лепечу я, фальшиво улыбаясь, а потом наклоняюсь к дочери и уже не скрываю тревогу: – Только прими во внимание плохую погоду и не геройствуй, ладно? Помни, что сегодня скользко. Когда будешь подъезжать к препятствию, не суетись. Сосредоточься и преодолей его одним рывком. Не забывай, что препятствия твердые, и можно получить серьезную травму.

– Знаю, мамочка, знаю, – отмахивается Ева. Я уже собираюсь рассказать о погибшей лошади, но дочь не дает открыть рта. – Ну все, хватит. Ты сейчас говоришь как Натали.

– Ладно, уже ухожу. – Я оставляю денник и закрываю за собой голландскую дверь.

Возвращаюсь к Морин и по дороге натыкаюсь на Натали. На мгновение наши взгляды встречаются. Легким кивком даю понять, что благодарна за заботу о Еве. В ответ Натали строит шутливую гримасу.

* * *

Мы с Морин садимся за накрытый пластиковой скатертью столик в палатке-закусочной, и я чувствую, как паника нарастает с новой силой. Дождь льет и льет, трава на улице насквозь пропиталась влагой, и земля уже ее больше не принимает.

– Ну что, эта крыса так и не появилась? – интересуется Морин, отрывая пластиковый язычок от чашки с кофе.

– Нет, не появилась, – угрюмо бормочу я, отхлебывая из своей чашки. Кофе здесь отвратительный, будто его продержали на огне часов пятнадцать подряд. В виде насмешки в него добавили капельку растительных сливок. Понятно, такой напиток вполне пригоден для веганов.

– Может, оно и к лучшему, – заявляет Морин. – Приезд папаши, возможно, снова выбил бы девочку из колеи.

– Вероятно, вы правы. Но ему так легко не отделаться, и придется объясниться перед дочерью.

– И давно вы в разводе?

– Десять месяцев.

– Понятно. – Морин делает многозначительное лицо и откидывается на спинку стула.

– Да нет, вряд ли. Можно взглянуть на вашу программу?

– Ищете Еву? Она третья от стартовой линии.

– А Колин?

– Шестая, если я разрешу ей участвовать.

– Хотите снять дочь с соревнований?

– Возможно. – Морин на мгновение задумывается. – Понимаете, утром я стала свидетельницей несчастного случая с лошадью. Видела, как она упала.

Как мать, я прекрасно понимаю тревогу Морин.

– Может, проверим маршрут? – предлагаю я.

– Давайте. – Морин встает из-за столика и забирает программу и шляпу.

* * *

Тащимся по полю, а под ногами хлюпает пропитавшийся водой дерн. На мне туфли-вездеходы на высокой деревянной танкетке, но поскольку у них отсутствуют задники, носки насквозь промокли. Ко всему прочему, мы умудряемся пропустить специально размеченную пешеходную дорожку и вынуждены пережидать, пока мимо пронесется галопом последняя участница соревнований в младшей группе. Поднырнув под веревочный ограничитель, движемся дальше по маршруту.

– Какому препятствию вы отдаете предпочтение? – интересуется Морин, когда мы добираемся до противоположной стороны.

– В общем-то, мне все равно. Сказать по чести, я не смотрю соревнования.

– То есть как это не смотрите?

– Так уж получается, – мямлю я в смущении и обгоняю Морин.

– Нет, объясните, – настаивает она и, поравнявшись со мной, заглядывает в лицо.

– Понимаете, я нахожу местечко рядом с препятствием, жду, когда появится Ева, а потом закрываю глаза. Когда она, по моим подсчетам, приземляется, начинаю хлопать, как ненормальная, и боюсь дышать, пока дочь не пройдет весь маршрут.

– Ха, ну и дела! – добродушно улыбается Морин. – Да вы, Аннемари, просто шкатулка с сюрпризами. Как здорово, что мы познакомились.

Мы движемся ко рву с водой, но там уже собралось столько народа, что приходится обходить его стороной.

– Послушайте, уж коли вы признались, что закрываете глаза во время соревнований, позвольте кое в чем признаться.

– Буду рада, – не скрываю я удивления.

– Я, пожалуй, сниму Колин с соревнований, хотя она растерзает меня на части. А сейчас давайте найдем препятствие, которое ближе всех к старту.

– Хорошо, пойдем, – энергично киваю я.

Господи, я искренне благодарна Морин. Эта женщина только что дала понять, что я вовсе не сумасшедшая, а просто мать, переживающая за свое дитя. Озираюсь по сторонам, разглядывая мокнущих под дождем зрителей. Интересно, сколько среди них родителей участников, которые захотят добраться до стартового бокса?

В этот момент оживает громкоговоритель:

– На маршрут выходит первый участник соревнований в старшей группе Джоанна Дэниэлз под номером двадцать шесть на лошади по кличке Вулкан. – Голос у диктора тот же, что и вчера. Ему бы комментировать игру в гольф, а не конные соревнования по троеборью. Мы с Морин переглядываемся и спешим дальше.

– Вот, смотрите! То что надо! – кричу я и останавливаюсь прямо перед веревочным заграждением.

Препятствие двадцатое из двадцати трех. Судя по малому количеству зрителей, оно не пользуется популярностью. Оно-то нам и подходит. Устойчивая конструкция, напоминает перевернутое вверх дном каноэ, которое установили на бревнах в несколько футов высотой. Может, это и правда перевернутое каноэ.

– А где стартовый бокс? – интересуется Морин.

– Вон там. – Я машу рукой в сторону виднеющихся на расстоянии деревьев.

– …в данный момент находящаяся на маршруте лошадь идет с промежуточным счетом двадцать баллов, без штрафных очков за просроченное время, – гнусавит из громкоговорителя комментатор.

Покрепче закутываюсь в куртку и закоченевшими пальцами что есть силы впиваюсь в металлическую рукоятку зонтика.

– …А вот на старт под номером семнадцать выходит Дэвид Шикофски на лошади по кличке Люцифер. Он преодолевает первое препятствие «бревно» и направляется к «канаве» и «изгороди»… а Джоанна Дэниэлз и Вулкан преодолевают кирпичную стену и близки к завершению маршрута. Тем временем на маршрут под номером сорок два выходит третья участница Ева Олдрич на лошади по кличке Дымчатый Джо. О, это лошадь породы нокота вороно-чалой масти! Только посмотрите, какой красавец! Глаз не оторвать!

Морин обнимает меня за талию, а я не выпускаю из рук ледяную рукоятку зонта, стараясь укрыть нас обеих от дождя.

– Все будет хорошо! – успокаивает Морин и дружески подталкивает в бок. – Ваша дочь – отличная наездница, а эта лошадь способна преодолеть любое препятствие. Господь свидетель, Джо – самая прыгучая лошадь из всех, что имеются у Натали.

– А тем временем Джоанна Дэниэлз преодолевает девятнадцатое препятствие, забор из прутьев, и направляется к препятствию под номером двадцать, – выводит нудным голосом комментатор. Мне даже кажется, что он позевывает.

– Смотрите, вот Джоанна! – Морин еще крепче меня обнимает.

В поле зрения появляется чистокровная скаковая лошадь темно-гнедой масти. Животное насквозь промокло и прижимает к голове уши. Длинные передние ноги обильно смазаны синим жиром, чтобы в случае столкновения с препятствием лошадь плавно с него соскользнула. Не слишком надежно, но это единственное средство защиты для лошади при преодолении твердых препятствий. У наездницы охотничья посадка в седле. Дождь хлещет девочке в лицо, и она дышит открытым ртом, так что отчетливо видны передние зубы.

Длинноногая лошадь чистых кровей скачет галопом прямо на препятствие в виде перевернутой вверх дном лодки и с легкостью через него перепрыгивает. Мягко приземляется, поднимая фонтан брызг, и несется во весь опор дальше.

Небольшая стайка зрителей справа от нас выкрикивает ободряющие слова. В голосах слышится волнение и тревога.

– Молодец, Джоанна!

– Так держать, девочка!

– Умница!

Затем народ бежит к следующему препятствию в надежде занять удобные места.

– Господи, как она все быстро закончила, – шепчет Морин. – То есть понятно, что это достаточно высокий уровень, но все-таки…

Я наклоняюсь вперед, чтобы получше разглядеть землю перед препятствием. Надо проверить, не повредила ли лошадь дерн. Вижу безупречные отпечатки подкованных копыт, и никаких признаков скольжения. Следы одинаковые и до препятствия, и за ним. В общем, ничего удивительного: лошадь взяла его с ходу.

– Надо же, – вещает из громкоговорителя занудный голос. Теперь в нем слышится презрение, и у меня екает сердце. В прошлый раз комментатор именно таким тоном клеймил Еву за неудачное испытание по выездке. – Кажется, Дэвид Шикофски уже дважды останавливался перед препятствием «рама». Еще одна остановка и… Нет, погодите, похоже, он справился с задачей и теперь направляется к препятствию под номером четырнадцать. И это замечательно, так как Ева Олдрич на Дымчатом Джо за невероятно короткое время преодолевает кирпичную стену и движется к очередному препятствию. Ого! Боже мой, да они скользят на подходе! Нет, не может быть! Боже правый!

В панике вцепляюсь в руку Морин.

– Нет, просто невероятно! Ева Олдрич и Дымчатый Джо преодолевают барьер одним прыжком. Леди и джентльмены, а ведь это более девяти футов! Глазам не верю…

Мы с Морин словно приросли к месту и с глупым видом таращимся друг на друга.

– … четырнадцатое… пятнадцатое… шестнадцатое… Господи, да они парят над землей! Ева Олдрич и Дымчатый Джо преодолевают препятствие «стол» с большим запасом и направляются к «раме». А вот и Дэвид Шикофски. Он готовится взять препятствие под номером двадцать.

Из-за угла показывается лошадь голландской породы. Наездник, высокий худенький юноша, привстал на стременах и всем своим весом налег на поводья. Голова лошади поднята высоко вверх, глаза безумные. В последнюю секунду всаднику удается снова пустить ее кентером. Но мерин утратил чувство ритма, выбрасывает вперед ноги и как вкопанный останавливается прямо перед препятствием, взрывая копытами дерн. Сзади остается грязный скользкий след.

– Господи, какое несчастье! – выдыхаю я.

От толчка юношу выбросило из седла на шею лошади. Оттолкнувшись обеими руками, он откидывается назад и разворачивает мерина, чтобы сделать вторую попытку.

– У Дэвида Шикофски неудачная первая попытка на препятствии «каноэ», – сообщает голос из громкоговорителя. Комментатор умерил пыл по поводу Евы и Дымчатого Джо и сосредоточил внимание на Дэвиде Шикофски. – Но он идет на вторую попытку.

По мере приближения к препятствию наездник подгоняет лошадь, бьет ногами в бока. Земля напиталась влагой, и при каждом хлюпающем шаге из-под копыт поднимаются брызги.

Судя по ушам, могу с уверенностью сказать, что мерин препятствие не возьмет. Так и происходит, он снова тормозит, подойдя почти вплотную к «перевернутому каноэ».

– Вторая неудачная попытка Дэвида Шикофски, – объявляет комментатор.

Дэвид проводит рукой по козырьку кепки-жокейки и, горестно качая головой, рысью объезжает препятствие.

– Итак, номер семнадцать, Дэвид Шикофски на Вельзевуле выбывает из соревнований после двух неудачных попыток на «раме» и еще двух на «каноэ». И как раз вовремя, так как приближается Ева Олдрич на Дымчатом Джо!

Ева и Дымчатый Джо составляют единое целое, оба сосредоточены на предстоящей задаче. Ева привстала на стременах, слегка наклоняясь вперед на согнутых ногах. Наездница и лошадь промокли насквозь. Копыта Дымчатого Джо хлюпают по грязи, дыхание тяжелое, голова высоко поднята. Поводья натянуты, но Джо не сопротивляется воле всадницы, а как бы просит ее о чем-то.

Изучаю взрытую землю перед препятствием «перевернутое каноэ». Вельзевул при торможении оставил глубокие длинные следы.

Ева тоже их замечает, и на лице отражается тревога. Дочь тянет за поводья, и Джо мгновенно реагирует, укорачивая шаг, и, опустив нос, переходит на быстрый кентер. Бесполезно. Передние ноги скользят по грязи, как колеса машины по ледяной корке. Джо пытается исправить положение. Но слишком поздно. Он соскальзывает в сторону, расстояние между задней частью туловища и плечами сокращается, и Джо буквально складывается гармошкой и разворачивается параллельно препятствию.

– Боже правый! – хрипло выдавливаю я, а лошадь уже врезается в «перевернутое каноэ».

Раздается глухой удар и жуткий треск крошащегося в щепки дерева.

Ева теряет равновесие, и ее бросает вперед. Но тут происходит невероятное: Джо поднимается с земли и пытается взять препятствие, к которому практически прижат вплотную.

Джо подпрыгивает вверх, почти перпендикулярно земле, и, зацепившись обеими передними ногами за препятствие, кувыркается через него. Евы не видно с момента, когда лошадь приняла вертикальное положение. Широкое брюхо, задние ноги и хвост Джо исчезают из вида, словно перевернутый корпус тонущего корабля. Я перепрыгиваю через веревку и приземляюсь на четвереньки в грязь.

– Ева! Ева!

Ползу вперед, поднимаюсь на ноги и обхожу вокруг дальней стороны препятствия.

– На двадцатом препятствии упала лошадь… Ева Олдрич и Дымчатый Джо упали на двадцатом препятствии.

Ева лежит на спине с широко раскинутыми руками и ногами. Одна нога чуть согнута в колене. Джо лежит рядом, и оба не двигаются.

Я тоже будто приросла к земле. Это длится долю секунды, но мне кажется вечностью. Всматриваюсь в распростертые на земле тела в тщетной надежде заметить признаки жизни.

Рот открывается в безмолвном крике, я падаю на колени рядом с неподвижной дочерью.

– Ева!

Руки дрожат, из груди вырывается хриплое прерывистое дыхание. Перевожу взгляд с лица дочери на грудь и обратно. Ну, пожалуйста, пошевелись!

– На помощь! Помогите! Где «Скорая»?!

Рядом испуганно крестится Морин:

– Святый боже, помилуй нас!

– Ева! Ева! Ты меня слышишь?! – Хватаю запястье дочери, пытаясь нащупать пульс закоченевшими пальцами. И ничего не нахожу. Кожа Евы скользкая от дождя и грязи. Прижимаю руку к шее дочери, прямо под подбородком. Да где же «Скорая», черт возьми!

– Пресвятая Дева Мария, помилуй нас! – лепечет в ужасе Морин.

Она поднимается на ноги и бежит сквозь полосу деревьев.

Тупо смотрю в ее широкую спину. И снова перевожу взгляд на лицо Евы. Неожиданно она открывает глаза и смотрит прямо на меня.

– Ева, ради всех святых, умоляю, не двигайся! – кричу я в истерике и уже не могу сдержать рыдания.

А рядом зашевелился Джо. Вздрогнув всем телом, он сначала чуть привстает на месте, а потом поднимается на ноги. Стремена шлепают по бокам, а вся левая сторона лошади заляпана толстым слоем грязи.

Джо делает пару шагов, а Ева, повернувшись в его сторону, не сводит с него глаз. Чувствую, как ее пальцы впиваются мне в плечо:

– Помоги мне, мама.

– Что ты такое говоришь? И думать не смей! Лежи и не двигайся!

– И не подумаю, – шепчет дочь и, повернувшись на бок, подтягивает колени. Опершись на локти, Ева пытается встать, и ее лицо искажает гримаса боли.

Толпа за спиной аплодирует и свистит.

– Ева, лежи смирно! – ору я.

– Успокойся, ма! – хрипит Ева, и ее лицо наливается кровью. – Я цела и невредима!

– Ничего подобного. Это адреналин играет. Надо лежать тихо и ждать «Скорую».

– Ма…

– Ева, возможно, у тебя переломы и любое движение может причинить непоправимый вред! Послушай меня! Я знаю, что говорю! Поверь мне хоть раз в жизни! Погоди! Что ты творишь? Остановись сейчас же!

Опершись второй рукой о мое плечо, Ева встает на ноги, и я против воли в этом помогаю.

Сзади слышится гром аплодисментов. Понимаю, люди радуются, что Ева не погибла, и таким образом выражают свои чувства. Только лучше бы им утихнуть и не подталкивать дочь к дальнейшим подвигам.

Ради блага Евы хочется снова уложить ее на землю, но я сдерживаюсь, так как зрители могут неправильно меня понять.

Ева стоит, наклонившись вперед, и опирается руками о бедра. Дыхание у нее тяжелое.

– Как себя чувствуешь? Что болит? – Я с тревогой заглядываю дочери в лицо.

– Поймай Джо, – цедит Ева сквозь стиснутые зубы.

– Он жив и здоров, и никуда не убежит. Не беспокойся о нем. Его обязательно поймают. – Беру Еву под руку. – Послушай, давай снимем тебя с маршрута.

– Ни за что, черт возьми! – Она резко выдергивает руку и отворачивается.

А меня переполняет гнетущий страх: я уже знаю, что произойдет дальше.

– Ева, что ты собираешься делать? Одумайся! – умоляю я.

– Я возвращаюсь на маршрут.

– Ни в коем случае! Только через мой труп!

– Все равно, – упорствует дочь и, прихрамывая, идет к Джо. А за спиной не умолкает свист и аплодисменты.

– Да заткнитесь же вы! – ору я в публику, брызгая слюной.

Вижу недоуменные, перепуганные лица людей, и на мгновение становится стыдно. Но сейчас не до того. Догоняю Еву и ковыляю рядом.

– Ева, немедленно прекрати! Ты не вернешься на маршрут!

Дочь будто не слышит моих слов и, взяв поводья, наклоняется к Джо и начинает его осматривать.

– Тише, тише, мой мальчик, – воркует она над лошадью. – У тебя ничего не болит? – Она осторожно гладит Джо по шее.

– Ева!

Джо делает несколько шагов, а дочь следит за его ногами. Вид у Евы деловитый. Перебросив поводья через голову Джо, она становится на привычное место с левой стороны.

– Ни в коем случае! Запрещаю! Слышишь, не смей!

Ева поворачивает к себе стремя и поднимает ногу, но в этот момент я хватаюсь за уздечку и тяну назад.

– Я же сказала: нет!

Ева готова испепелить меня взглядом.

– Что здесь происходит? Ева, ты не пострадала? – Натали появляется словно из-под земли и забирает поводья Джо.

– Я прекрасно себя чувствую, – с явным облегчением заявляет дочь. – Помогите сесть в седло.

– Нет, – качает головой Натали.

– Как? Но почему? Мы с Джо в прекрасной форме, и я хочу дойти до конца маршрута.

– Нет! – Натали неумолима. – Для тебя соревнования закончены.

– Но…

– Никаких «но». Ты выбываешь из соревнований. Пойдем, нужно освободить маршрут. – Она бросает мне поводья. – Аннемари, возьмите Джо.

Я незамедлительно исполняю просьбу Натали.

Натали, поднырнув под руку Евы, обнимает ее за талию и вынуждает таким образом о себя опереться. Потом она направляет дочь к веревочному ограждению, которое услужливые зрители поднимают достаточно высоко, давая им пройти.

Мототележка подъезжает к поврежденному препятствию, и из нее выходят трое рабочих с инструментами. Став на колени возле перевернутого каноэ, они прибивают гвоздями оторванные доски. Удары молотков отдаются в моей голове.

Глава 14

Мы с Евой, дружно прихрамывая, бредем к машине. Обе перепачканы грязью с ног до головы.

Пробираемся между оставленных на парковочной стоянке автомобилей, при этом Ева все время стремится вырваться вперед. В результате мне приходится смотреть в ее лысый затылок. Несколько раз пытаюсь с ней поравняться, но Ева тут же делает очередной стремительный рывок вперед. В конце концов я смиряюсь со своей участью и оставляю бесплодные попытки догнать дочь, поскольку ушибленные колени все больше дают о себе знать.

Дождь не прекращается, но я промокла до нитки, а потому открывать зонтик не имеет смысла. Использую его в качестве трости, выставляю перед собой, проверяя надежность размытой и скользкой дороги, а потом опираюсь и медленно продвигаюсь вперед. Закрепить зонтик ремешком я не удосужилась, и при каждом шаге он хлопает «крыльями», будто летучая мышь. Нестерпимо болят колени после неудачного преодоления веревочного ограждения и падения на землю возле распростертой на земле Евы. К счастью, земля пропиталась влагой, и это смягчило удар, в противном случае последствия оказались бы куда более печальными. Кстати, именно по этой причине Ева и Джо так легко отделались. Опять же, не будь проклятого дождя, они бы и вовсе не упали.

Бедная моя малышка Ева! Она воображает себя взрослой, умудренной опытом женщиной, а на самом деле всего лишь неразумное дитя. От боли и пережитого унижения она кажется особенно хрупкой и уязвимой. Моя девочка оказалась совершенно беззащитной, и это приводит меня в отчаяние.

Не от таких ли провалов я хотела ее уберечь, когда не отпускала к Натали? Отчасти так. А еще сыграла роль некогда сломанная шея. Нет, я не оправдываюсь, но чувствую себя разъяренной медведицей, кидающейся на все, что представляет угрозу для ее детеныша. В данном случае это невыносимое ощущение провала.

Ева добирается до машины раньше меня и осторожно садится на переднее сиденье. Вероятно, я забыла запереть дверцу. Воровать у меня нечего, но если кому-то понадобилась машина, добро пожаловать, садись и пользуйся!

Я хотела предложить поискать в чемоданах одеяла, чтобы можно было на них сесть, но, поскольку Ева уже в машине, надобность в этом отпала. Сажусь на водительское место и готовлюсь отправиться в путь. В отличие от Евы, которая покрыта грязью с головы до пят, я испачкалась только спереди и сбоку.

Ева ждет, когда я закрою дверцу, и ставит ноги в грязных сапогах на щиток. Открываю рот, чтобы возмутиться, но тут же передумываю и благоразумно его закрываю.

Вставляю ключ в зажигание, и тут Ева заявляет:

– Хочу домой.

– Именно туда мы и направляемся.

– Я не про отель. Хочу к нам домой.

– Ты серьезно? Ведь впереди еще день соревнований.

– Ясно, что завтра я не выйду на маршрут.

– Ты – нет, но будут соревноваться твои подруги. И потом, что мы скажем Натали?

– Говорю же, что хочу домой. Что здесь непонятного? Или ты плохо слышишь? – огрызается Ева.

– Не надо грубить, Ева. – Я поворачиваю ключ. – Не хочешь здесь оставаться, не надо. Завтрашний день можно провести в отеле, а потом вернешься вместе с другими девочками.

– Я не вернусь.

– Прости, не понимаю.

– Я не вернусь к Натали.

– Послушай, Ева, – осторожно начинаю я, стараясь не разжигать страсти еще больше. – Сегодня тебе пришлось пережить страшное разочарование, но это не повод бросать занятия в школе Натали.

Ева молчит, словно воды в рот набрала. Но я хорошо знаю дочь и понимаю, что ее молчание вовсе не означает согласие.

– Если хочешь съездить на несколько дней домой, будь по-твоему, поедем. Никаких проблем. Только прошу, не надо принимать скоропалительных решений.

– Слишком поздно, я уже приняла.

– Собираешься все бросить только потому, что провалила одно паршивое соревнование? – Мое раздражение растет с каждой минутой.

– Паршивое соревнование, да? – Ева резко поворачивается ко мне лицом. Оно красное, как свекла. – Я получила за выездку самый низкий балл в истории троеборья и не сумела пройти до конца полевые испытания.

– Твоей вины здесь нет! Погода отвратительная, и многие участники сами отказались от соревнований. Черт возьми, мать Колин побежала к стартовому боксу, чтобы снять с соревнований дочь.

– Дело не в погоде, а в тебе!

– Не поняла, – беспомощно моргаю я.

– Я провалилась из-за тебя!

– Что? Да ты с ума сошла! Я что, должна отвечать за плохую погоду?

– Не в погоде дело. Ты не дала мне закончить маршрут.

– Нет, это несправедливо! Ведь Натали тоже не позволила тебе вернуться.

– Верно. Только если бы ты не тянула время и не задержала меня, я бы села на лошадь до ее появления и вышла на маршрут. – В голосе дочери слышится гнев и обида.

– Ева! Твоя лошадь перекувырнулась через препятствие! Не видела, что произошло дальше, но Джо должен был упасть на тебя!

– Но ведь не упал, верно?

Некоторое время едем в полном молчании.

– Первый раз в жизни мне хотелось, чтобы ты закрыла глаза, – мстительно добавляет Ева.

– Ради бога, Ева, перестань! – не выдерживаю я. – Не понимаю, почему ты хочешь всю вину свалить на меня!

– Потому что ты с самого начала не хотела, чтобы я занималась конным спортом. А папа даже не удосужился приехать! Как же я ненавижу вас обоих!

Возражать нет смысла, а потому я прикусываю язык и смотрю на дорогу. Кроме того, даже не помню сути нашего спора. Началось с разногласий, стоит ли оставаться на последний день соревнований, потом Ева заявила, что вообще не хочет больше заниматься у Натали, и закончилось обвинением меня во всех смертных грехах. Невероятно!

Одним словом, дочь перевернула все с ног на голову, и можно было бы превратить это в шутку, но момент выдался неподходящий. Слишком многое поставлено на карту. Странно, как иногда играет нами судьба. Ведь совсем недавно я и слышать не хотела об участии Евы в соревнованиях, а теперь уговариваю ее остаться у Натали. А разве у меня есть выбор? Допустим, Ева вернется в Мэпл-Брук, и что дальше? Ее исключили из единственной на всю округу школы, и дрянной мальчишка Эрик Хамилтон не упустит случая и станет снова за ней увиваться. И пусть Ева носила в ранце презерватив исключительно ради любопытства, нетрудно догадаться, к чему это все в конечном итоге приведет.

– Давай вынимай эту штуку из упаковки! Хочешь посмотреть, как она выглядит, когда ее наденут куда следует?

Дальше у меня начинает мутиться рассудок. Даже представить страшно, что может случиться!

Нет, надо отбросить в сторону сомнения, наступить на горло собственной песне и убедить Еву вернуться к Натали. Ибо альтернативный вариант настолько отвратителен, что и думать не хочется. Если случится худшее, Ева уедет жить к Роджеру, а этого нам обеим вовсе не хочется. В данный момент единственное звено, объединяющее меня с дочерью, – общая ненависть к Роджеру, который не удосужился приехать на соревнование.

* * *

Наконец мы добираемся до своего номера в отеле, и Ева сразу же отправляется в ванную и запирает за собой дверь. Вода из душа льется бесконечно долго, и я в душе благодарю владельцев отеля, установивших в номерах огромные водонагреватели.

Вся одежда намокла и пропиталась грязью, так что в ожидании своей очереди в ванную нельзя даже присесть. Быстро раздеваюсь и некоторое время размышляю, куда бы положить безобразную груду испачканного тряпья. В результате нахожу место в дальнем углу комнаты и раскладываю одежду на столике и деревянном стуле. К завтрашнему дню она высохнет и станет жесткой, как картон.

Стою в мокром бюстгальтере и трусах посреди комнаты и намереваюсь снять с кровати проклятое покрывало, которое горничная настырно возвращает на прежнее место. В этот момент из ванной выходит Ева.

– Ма, изумительный вид! – Дочь с нескрываемым отвращением смотрит на мою полуобнаженную фигуру.

– Ты же не пустила меня в ванную, верно?

Стою радом с Евой возле комода и роюсь в пластиковых пакетах в поисках чистого белья и одежды. Ева разгуливает по номеру, завернувшись в полотенце, и швыряет попавшиеся под руку вещи в чемодан. Вторым полотенцем она замотала голову. Дочь в раздражении комкает все подряд, не щадит даже аккуратно сложенную одежду. Так и хочется поставить ее на место, но я вовремя сдерживаюсь. Грязные сапоги на приборном щитке, искомканная чистая одежда – все это делается для того, чтобы затеять со мной ссору.

– Перестань, Ева, – прошу я, заходя за дочерью в ванную.

– Что я должна перестать?

Я складываю чистую одежду на стол и растираю больные колени. Они распухли и стали в три раза толще обычного.

– Перестань паковать вещи. Мы сегодня вечером никуда не поедем.

– Нет, поедем!

– Говорю же, не поедем. Не хочу отправляться в дальний путь в такой поздний час и…

Мою речь прерывает яростный стук в дверь.

– Ева! Ева! Ты здесь? – слышится приглушенный голос.

– Вот черт! – шипит дочь, в отчаянии глядя на дверь.

– Что такое?

– Это Натали.

Хватаю с крючка полотенце и набрасываю на плечи.

– Сейчас же открой дверь! – Вижу свое отражение в зеркале и понимаю, что вид у меня неприличный. Срываю полотенце с плеч и обматываю вокруг талии. Пусть уж лучше будет виден бюстгальтер.

– Нет! – в панике выкрикивает Ева.

– Тогда открою сама. – Я направляюсь к двери, чтобы осуществить угрозу.

– Ева, я же знаю, ты здесь! Слышу твой голос! Открой мне! – рычит Натали и снова стучит в дверь.

Я впускаю Натали в номер, а Ева в испуге закрывает лицо руками.

– Привет, Натали, – здороваюсь я, но Натали, не обращая на меня внимания, проходит мимо.

– Пожалуйста, заходите, – с опозданием приглашаю я.

Натали останавливается возле Евы, которая снова принялась комкать все, что попадается под руку.

– Ты что вытворяешь? – подбоченившись, спрашивает Натали.

– Пакую вещи. – С этими словами Ева направляется в ванную и возвращается с набором всевозможных бутылочек, которые тут же летят в чемодан.

Натали обводит взглядом комнату, замечает разложенную на столе мокрую одежду. Не ускользает от внимания и мой жалкий вид. В смущении опускаю глаза.

– Сегодня ты ушла и бросила без присмотра лошадь. Не подумала о ней позаботиться, – тихим голосом обращается она к Еве.

А та словно не слышит и продолжает швырять в чемодан вещи.

– Понимаю, ты расстроилась, но это не освобождает тебя от обязанностей. И главная обязанность – привести в порядок лошадь и отвести ее на место. Пренебрежительное отношение наездника к лошади недопустимо.

– Джо – не моя лошадь, – огрызается Ева.

– Верно, Джо принадлежит мне. А ты моя ученица, и я доверила его тебе. А ты, поддавшись глупому капризу, ушла и бросила его на произвол судьбы. Твою работу пришлось выполнять другим. Подобное безобразие не должно повториться, ясно?

Ева хватает пластиковый пакет, бросает туда первое, что попалось под руку, и запихивает в чемодан. Понятно, своих вещей не хватило, так она принялась за мои.

– Неужели ты так легко сдаешь позиции? Одно неудачное выступление, и ты устраиваешь истерику!

– Это, Натали, не неудачное выступление, а полный провал.

– Нет, моя милая, ошибаешься. Главное, все остались живы. Может, рассказать тебе о настоящих трагедиях? Спроси у своей матери.

В комнате повисает долгое гнетущее молчание.

– Завтра ты не выступаешь, но на соревнования придешь, чтобы поддержать подруг.

Упрямо вздернув подбородок, Ева с вызовом смотрит на Натали.

– Я все сказала, и больше не собираюсь тратить время на избалованных капризных девчонок. Выбирай: либо придешь в себя, одумаешься и завтра будешь присутствовать на соревновании, либо на обратном пути заберешь свои вещи из Уайлдвуда.

Громко хлопнув дверью, Натали уходит.

Некоторое время Ева смотрит ей вслед, а потом, закрыв лицо руками, падает на краешек кровати и безутешно рыдает.

Подхожу и сажусь рядом. Хочу взять дочь за руки, но она от меня отмахивается, как от назойливой мухи.

– Ах, Ева, успокойся. – Понимаю, что надо выждать время, но мои надежды не оправдываются. Ева буквально захлебывается от рыданий. Не обращая внимания на сопротивление, беру ее голову в ладони и поворачиваю к себе.

Из распухших глаз градом катятся слезы, все тело сотрясается от плача, и Ева, как ни старается, не может восстановить ровное дыхание. Изо рта вырываются хриплые звуки, и мое лицо обдает фонтаном слюны.

– Послушай, Ева, – ласково уговариваю я, – успокойся и возьми себя в руки.

– Натали меня ненавидит!

– Ничего подобного.

– Она меня только что вышвырнула вон!

– Неправда. Натали предоставила тебе право выбора и рассчитывает на твое благоразумие. Сказать по правде, я тоже надеюсь, что у тебя хватит ума поступить правильно.

Не веря своим ушам, Ева в ужасе смотрит на меня.

– Как ты сказала? – Ее голос звенит от обиды. Понимаю: дочь считает меня предательницей.

– Натали права. Ты ведешь себя как капризное дитя. Возьмись наконец за ум.

Некоторое время Ева пребывает в замешательстве, но потом поднимается с места и снова начинает распихивать вещи по чемоданам.

– Немедленно прекрати.

Но дочь будто оглохла.

– Я же сказала: мы сегодня никуда не поедем.

– А я хочу домой! – сжав кулаки, выкрикивает Ева.

– Даже не думай!

– Я позвоню бабушке.

– Давай.

– Ладно, тогда вызову такси.

Я хрипло смеюсь ей в лицо:

– Молодец, так и действуй!

От неожиданности дочь замирает на месте, вцепившись в ручку чемодана.

Все, с меня довольно! Схватив сумочку и банку пива из мини-бара, лечу пулей в ванную.

От гнева у Евы отвисает нижняя челюсть:

– Ма, что на тебя нашло! Думаешь, я украду у тебя деньги?!

– А я уже не знаю, что и думать. Ты только что грозилась вызвать такси, и опыт побегов у тебя уже имеется.

Ева устремляет на меня полный жгучей ненависти взгляд, а потом хватается за пульт и включает канал, по которому передают «Фактор страха».

– …пенящийся коктейль из протухшей коровьей крови, лягушачьих лапок и поросячьих глаз…

С грохотом захлопываю дверь ванной. Узнать все ингредиенты адской смеси желания не возникает.

* * *

К счастью, Ева не упаковала вместе с вещами шампунь и кондиционер, которые выдаются в отеле. Не спеша принимаю душ, хочу побыть какое-то время в одиночестве и дать возможность дочери прийти в себя. Вечер обещает затянуться надолго, особенно если не удастся уговорить Еву выйти к ужину.

От Евиных рук не пострадала лишь одежда, что я захватила в ванную, а потому приходится извлекать вещи из чемоданов, раскладывать на кровати и разглаживать руками.

– Зачем понадобилось комкать мою одежду? – упрекаю я дочь.

Ева никак не реагирует на мое замечание.

– Ну ладно. Я иду на ужин. Тебе что-нибудь принести?

– Да, чизбургер.

– Что? – в изумлении переспрашиваю я.

– Ты прекрасно слышала.

– Слышала. Только, может, выберешь нормальную пищу, чтобы не было утром противно на себя смотреть.

– Мне и так уже противно на себя смотреть.

– Так что тебе принести?

– Чизбургер, черт возьми! – взвизгивает дочь и, пнув кулаком подушку, поворачивается лицом к стене.

* * *

Разумеется, о покупке чизбургера, который едят все нормальные люди, не может быть и речи, но оставить Еву голодной не хватает совести. В результате в поисках ресторанчика «Красная луковица», рекомендованного бывшей подружкой сына ночного портье, приходится исколесить довольно обширную территорию. Якобы именно здесь предлагается особое меню для веганов.

– Это точно можно есть веганам? – осторожно интересуюсь я, пока юное веснушчатое создание с многочисленными косичками упаковывает в оберточную бумагу заветный чизбургер. В каждой ноздре у девушки по золотой сережке, а еще одна красуется на брови.

– Ага, – безмятежно улыбается девушка.

– Но ведь тут есть сыр и булочка. – Я сверлю продавщицу пристальным взглядом, намереваясь разоблачить подвох.

– Только соя и текстурированный тофу.

– А майонез?

– Приготовлен без яиц.

– Точно?

Девушка смеется, демонстрируя еще одну серьгу на языке.

– Не сомневайтесь, у нас все блюда готовятся исключительно для веганов.

Поблагодарив продавщицу, хватаю пакет и несусь в отель.

* * *

Ева сидит на кровати, скрестив ноги, и наслаждается очередной серией «Фактора страха». Похоже, эта передача идет круглые сутки без перерыва.

Швыряю ей пакет с чизбургером и еще два маленьких пакетика с кетчупом и горчицей.

Ева отрывается от телевизора и с изумлением рассматривает еду. Выдержав короткую паузу, протягивает руку за пакетом, осторожно его разворачивает и достает картонный контейнер. Открывает его и, изучив содержимое, ставит перед собой на кровать.

– Еще есть время передумать, – намекаю я. – Пока не поздно, можно сходить в ресторан и взять фирменный салат или тарелку супа. Со сливками из цветной капусты. Натуральными сливками там и не пахнет.

Ева снимает верхнюю половину булочки и принюхивается. По краям булочки свисает оранжевое вещество, именуемое сыром, и тает на глазах. Дочь наклоняется еще ближе и извлекает ломтик маринованного огурца.

– «Клаас», да? – осведомляется она, зажав огурец между пальцами.

– Понятия не имею.

Развернувшись всем корпусом, дочь метким броском зашвыривает огурец в корзину для мусора.

– Сперва могла бы ради приличия предложить его мне.

– А тебе хочется?

– Ну, может, и съела бы. – Я только сейчас вспомнила, что, охотясь за вегановским чизбургером, не удосужилась позаботиться о собственном ужине.

На экране телевизора голая женщина топчется в тазу, заполненном червями. Внизу стоит бокал, куда льется полученный в результате ее стараний «нектар».

Схватив пакетик с кетчупом, Ева выдавливает содержимое на «сыр», водворяет на место верхнюю половинку булочки и налегает на чизбургер. Набивает битком рот, и я опасаюсь, как бы она ненароком не подавилась.

С ужасом и восхищением смотрю на изголодавшуюся дочь.

– Ох, объедение! – шамкает Ева, и я вижу, как по ее подбородку стекает сок. – Какая прелесть! Ты даже не представляешь, как мне не хватает мяса.

Женщина на экране выскочила из деревянного таза с раздавленными червями и держит в руках бокал с бурой жидкостью. Ведущий уговаривает ее выпить это зелье, и бедняга, зажав нос, делает первый глоток. С чувством омерзения отворачиваюсь от телевизора.

– А-а-а! – воплю я, заткнув уши. – Господи, неужели хоть раз в жизни нельзя посмотреть приличную передачу, где нет поросячьих глаз, бычьих пенисов и протухшей коровьей крови?! Где пульт? Сейчас же дай пульт!

Пульта мне не дают, так что приходится искать самой.

Ева смотрит на меня с холодным презрением.

– Пф-ф-ф! – фыркает она и, схватив пульт, швыряет мне. – Мама, это всего лишь черви!

– А то, что ты ешь, милая, всего лишь корова! – мстительно сообщаю я.

Дочь замирает над чизбургером, что держит в руках, отставив в разные стороны мизинцы. Ее глаза делаются безумными, руки начинают трястись.

С пронзительным воплем Ева запускает чизбургером в стену. Он на мгновение прилипает к обоям, представляя собой весьма впечатляющую картину, а затем медленно оползает вниз, оставляя за собой длинный коричневый подтек. Ева хватает картонный контейнер, который стоит у нее на коленях, и переворачивает вверх дном. Картофель фри, листья салата и кетчуп шлепаются на пол. Соскочив с кровати, она стремительно отпрыгивает в сторону. Да так и застывает на месте с широко раскрытыми глазами, дрожа от отвращения.

– Успокойся, милая! Никакой говядины там нет! – уговариваю я, стараясь незаметно приблизиться к дочери. – Только соя, клянусь! И вообще, в том ресторане все меню рассчитано на веганов.

Ева долго молчит и прерывисто дышит.

– Правда? – наконец выдавливает она.

– Ну конечно! Твой чизбургер на сто процентов вегетарианский. – Я осеняю себя крестным знамением. – Богом клянусь, там нет ни крошки мяса или животного жира. Вот поэтому и пришлось так долго искать подходящий ресторан, чтобы привезти тебе ужин.

Ева по-прежнему не спускает с меня глаз и сопит, будто лошадь, которую ужалило ядовитое насекомое, и она никак не поймет, в чем дело.

Подхожу и обнимаю ее за плечи.

– Ева, клянусь памятью отца и всем, что для меня свято, этот чизбургер на сто процентов вегетарианский.

– Правда? – переспрашивает с придыханием Ева.

– Точно.

Мы обе умолкаем, а в следующее мгновение Ева бросается мне на шею, заливаясь слезами, как пятилетний ребенок.

Ласково глажу ее по спине. А чем еще здесь можно помочь?

* * *

Утром мы уезжаем из отеля. Ева еще раз упаковала свои вещи в чемоданы, а мои – в пластиковые пакеты. Для приличия затеваю спор с портье, который объясняет, что мы должны заплатить за сегодняшнюю ночь, так как вовремя не аннулировали броню номера. И вот мы наконец отправляемся в путь.

Дорога домой тянется бесконечно долго. Разговаривать нет настроения, хотя мы обе понимаем, что рано или поздно придется вернуться к болезненной теме.

Перед выездом из отеля я еще раз попыталась уговорить Еву остаться на последний день соревнований, но мои старания не увенчались успехом. Может, это покажется нелепым, но я не верю, что Ева всерьез хочет бросить занятия у Натали. Просто ей стыдно показаться перед подругами. Попробовала объяснить, что Натали воспримет ее отсутствие как окончательное решение отказаться от занятий. Но Ева еще сильнее закусила удила, и мне пришлось отступить.

Втайне лелею надежду переубедить дочь по пути домой. А еще молю Господа, чтобы Натали пошла нам навстречу и приняла Еву обратно.

– Послушай, Ева, – осторожно начинаю я разговор. – Вон за тем поворотом будет виден Старик-Гора.

– Ну и что? – недовольно бурчит дочь.

– Нет, ты только взгляни, сейчас он появится! – настаиваю я и машу рукой.

В предвкушении смотрю вперед и не верю глазам.

– Мама, лучше смотри на дорогу!

Евино предупреждение приходится как нельзя кстати. Я едва не подбила машину впереди, которая, как и множество других автомобилей, почему-то остановилась в центре парковой магистрали.

Ставлю «Камри» на обочину и оглядываюсь на место, где должно находиться каменное лицо Старика.

Старик исчез. Старика-Горы больше нет! А на его месте зияет бесформенная яма. Каменный профиль обрушился, и у подножия горы валяется груда гранитных глыб и множество обломков.

– Ма, в чем дело? – испуганно пищит Ева. Ее явно озадачил мой потерянный вид. – Что случилось?

Неуклюже выбираюсь из машины, оставив открытой дверцу. Что здесь произошло, ясно без слов, и все равно не верится. А мозг уже включился в работу и лихорадочно соображает, как водворить Старика на прежнее место. Однако быстро понимаю, что сделать это невозможно. Старик исчез безвозвратно.

Группа репортеров уже протискивается к припаркованным у обочины машинам. Они суют микрофоны в лицо ошеломленным жителям Нью-Гемпшира. Люди растеряны, как и я, некоторые плачут.

Ева тоже выходит из машины и становится рядом со мной.

– Так это он и есть? – Вид у дочери расстроенный.

– Был, – поправляю я.

– А что произошло?

– Не знаю. Вероятно, он просто рухнул вниз.

Слышу свои слова, но вникнуть в смысл сказанного не могу.

За спиной раздается хруст гравия. В нашу сторону движется ведущая программы новостей, облаченная в желтый дождевик. В руках у нее большой зонт. Идет целенаправленно к нашей машине, а за ней бежит толпа репортеров.

– Садись в машину, – командую я Еве.

– Но, мама… – пытается возразить дочь.

– Заходи с моей стороны. Быстро!

Ева проползает на пассажирское место, я запрыгиваю следом и захлопываю дверцу. Ведущая программы новостей останавливается у окна. Роняю голову на руль, всем своим видом демонстрируя, что беспокоить меня не следует.

Ведущая настырно стучит в окно.

Неохотно поднимаю голову.

– Простите, – широко улыбается дама. На ее лице толстый слой макияжа, который местами успел дать трещины. – Не будете ли вы так любезны…

– Пристегнись, – приказываю я Еве и включаю зажигание.

– Эй, подождите!

Я громко сигналю.

Женщина отскакивает назад, ее лицо принимает испуганное выражение. А я старательно объезжаю машины, которые стоят прямо посреди тротуара, и выруливаю на дорогу. Сама не замечаю, как начинаю всхлипывать. В Уайтфилде останавливаюсь на заправке, и когда захожу внутрь, чтобы расплатиться, кассир посматривает на меня с тревогой и предлагает помощь. Рассказываю ему о трагедии со Стариком. Кассир потрясен не меньше моего и, кажется, тоже готов пустить слезу.

Мы добираемся до Ланкастера, и желание попасть поскорее домой настолько сильное, что я превышаю скорость на двадцать миль в час, проносясь стрелой мимо цветущих вишневых садов.

– Не пойму, с чего ты так расстроилась, – наконец нарушает молчание Ева.

– И не поймешь, – коротко отвечаю я, не желая продолжать разговор.

– Так все-таки почему?

– Потому что я его любила как символ Нью-Гемпшира, ясно?

Ева только присвистывает в ответ.

Через некоторое время слышится насмешливое фырканье.

– Что смешного? – сержусь я.

– Смотри, какое смешное название! Даммер! – показывает она на табличку за окном.

– Послушай, Ева, сделай одолжение, не раскрывай рта до самого дома.

– Нет, так нечестно! Я же не виновата, что какой-то древний кусок скалы…

– Кажется, я попросила тебя заткнуться!

Ева откидывается на спинку сиденья и, скрестив на груди руки, сердито хмурит брови, так что они сходятся в одну точку, и дочь становится похожа на человека, страдающего косоглазием.

Наконец на горизонте появляется Мэпл-Брук, и можно вздохнуть с облегчением. Глаза у меня покраснели и распухли от периодических приступов слезливости, которые не оставляли в покое от самого парка Франкония-Нотч.

Останавливаю машину за домом, а Мутти, сложив на груди руки, в накинутом на плечи голубом свитере, уже поджидает нас на пороге с черного хода. Лицо у нее удрученное. Этому человеку нет нужды объяснять, что значит Старик-Гора для Нью-Гемпшира.

– Ах, Мутти, какое несчастье, – горестно вздыхаю я, обнимая мать.

– Значит, ты все знаешь, – с угрюмым видом констатирует Мутти. – Как это случилось?

– Господи, мы как раз проезжали мимо.

Вижу, как Мутти напрягается всем телом, а потом, слегка оттолкнув меня, смотрит в лицо:

– О чем ты говоришь?

– Старик, он рухнул вниз.

– Старик…

– Старик-Гора. А ты о чем?

И тут до меня доходит, что Мутти горюет совсем по другому поводу.

Мутти на мгновение закрывает глаза:

– Ева, иди в дом.

– Зачем?

– Ева, прошу тебя!

– Тьфу, сколько шума из-за какой-то древней каменной физиономии! – возмущается дочь. С силой захлопнув дверцу машины, она с демонстративным топотом поднимается по крыльцу.

Мутти смотрит внучке вслед и ждет, когда та закроет за собой дверь, а потом обнимает меня за плечи.

– Роджер и Соня попали в аварию.

– Аварию? – машинально переспрашиваю я, но Мутти не отвечает.

– Они живы? Все обошлось?

Мутти с убитым видом качает головой. В ее глазах застыли слезы.

– Соня погибла.

Зажимаю рукой рот, чтобы не закричать.

– А что с Роджером? – Слышу, как дрожит мой голос.

– Он в критическом состоянии, – хрипло шепчет Мутти, бросив украдкой взгляд в сторону дома.

– Боже мой! – Закрываю глаза, не решаясь задать следующий вопрос. – А малыш?

– Его состояние стабильное.

Некоторое время не могу произнести ни слова. Нет, невозможно поверить!

– И где они находятся?

– В больнице в Лебаноне.

– Здесь, в Нью-Гемпшире?

Мутти кивает в ответ.

– Нет, не может быть. – Чувствую, как невидимая рука сжимает железными пальцами горло. – А мы думали, они не захотели приехать на соревнования.

Растерянно мигаю, соображая, что делать дальше.

– У Роджера нет родственников.

– Знаю, милая.

– Значит, нам надо ехать в Лебанон.

Мутти согласно кивает.

А я смотрю в сторону дома и не знаю, как рассказать о трагедии Еве.

Глава 15

Через несколько часов мы снова в пути. За рулем Мутти, я – рядом на пассажирском сиденье, а Ева пристроилась сзади, возле груды пластиковых пакетов, куда мы с Мутти уложили одежду и туалетные принадлежности.

Стоит слегка наклониться вперед, и в боковом зеркале хорошо видно Еву. Я периодически так и делаю украдкой. Не хочу, чтобы она поймала меня с поличным. Пока Ева держится молодцом, но кто знает, как она поведет себя дальше. Пока трудно сказать, что нас ждет в Лебаноне.

Мы проезжаем мимо крытого моста, библиотеки и школьных автобусов. В боковом зеркале вижу оба пика Перси, похожих на груди лежащей навзничь женщины. И все это время неотступно преследует одна мысль: мимо чего мы проезжали, когда трактор с прицепом раскроил на две части машину, арендованную Роджером и Соней? Задняя половина, где находился малыш, осталась вращаться на дороге, а передняя с Роджером и Соней – покатилась кубарем и буквально нанизалась на прутья решетки.

Мне действительно важно знать, где в тот момент находились мы с Евой. Не может быть, чтобы жизнь Роджера подверглась страшной опасности так близко от меня, а я даже ничего не почувствовала. Не получила никакого сигнала. Как ни крути, мы прожили вместе почти двадцать лет, и внутренний голос не мог молчать, просто обязан был отреагировать, отозваться если не болью, то хотя бы слабым импульсом.

Но я ничего, абсолютно ничего не почувствовала. Возможно, мы с Евой обсуждали разрисованную лягушку возле дороги, а в этот момент Роджера уносили от места аварии вместе с погибшей женой.

Становимся в хвост веренице автомобилей, ползущих мимо лежащего в руинах Старика-Горы, а я вспоминаю сообщение, что оставила для Роджера на голосовой почте, и сгораю от стыда. Но я же не знала! Даже представить не могла! Роджер и раньше часто меня подводил, и было вполне естественно предположить, что он в очередной раз не сдержал обещания.

И вот теперь хочется забиться в угол и стать невидимой. К чему оправдываться? Ведь я прекрасно знаю, что Роджер мог нарушить слово, данное мне, но никогда не обманывал дочь. И когда он не приехал на соревнования, я просто должна была догадаться, что это не пренебрежение отцовским долгом. Сообразить, что случилось страшное.

Ладно, я все объясню Роджеру, прежде чем он услышит мое сообщение. Попрошу прощения, и он, конечно же, поймет, что мой гнев вызван обидой за Еву. Попробую убедить его вообще не слушать это дурацкое сообщение, а сразу стереть.

Ева неотрывно смотрит в окно, прижавшись лбом к стеклу. Взгляд отсутствующий, глаза покраснели, но слез нет.

Когда мы с Мутти рассказали Еве о трагедии на дороге, она испугалась и расплакалась. Но быстро взяла себя в руки и стала вместе с нами собираться в дорогу. Пришлось срочно вызывать Джоан, чтобы не оставлять без присмотра дом и конюшню. Я понимала, надо поговорить с дочерью, подготовить ее к тому, что предстоит увидеть в больнице, но не знала, как это лучше сделать. В результате решила отложить объяснения до приезда на место.

С мертвыми все ясно, а вот «критическое состояние» может означать все что угодно. А следовательно, прежде всего надо подготовиться самой. С так называемым «стабильным состоянием» дело обстоит не лучше. Человек с изуродованным лицом или сломанной шеей может, по определению врачей, находиться в стабильном состоянии. Таким образом, медики подстраховываются: нельзя сказать родственникам, что больной находится одной ногой в могиле, но и давать какие-либо гарантии тоже преждевременно.

Всю дорогу в машине царит гробовое молчание. Вопрос о том, как следует поступить, ни разу не возникает: мы едем к попавшей в беду семье. Несмотря на то, что единственным человеком, связанным кровными узами с Роджером и малышом, является Ева.

* * *

Больница представляет собой огромный комплекс из множества новых современных зданий, которые соединяются между собой пешеходными дорожками и аллеями. К счастью, из вестибюля можно сразу пройти к справочному бюро, полукруглому сооружению из полированного дерева, встроенному в стену напротив искусственного водопада. Ласковое журчание воды должно оказывать успокоительное действие на выздоравливающих. Все это напоминает косметический салон, и к горлу подкатывается тошнота. Может быть, Роджер с Соней паковали вещи и весело болтали, пока мне рисовали на ногтях дурацкие белые полоски.

Пожилая женщина-волонтер объясняет, как пройти в реанимационное отделение, и Ева с Мутти, не дослушав, уже бегут в указанном направлении. Наспех поблагодарив женщину, хромаю вслед за ними.

Сестринский пост оборудован множеством мониторов, установленных вдоль стены. Мельком оглядываю их, стараясь угадать, на котором из них записаны жизненно-важные показатели Роджера. Определить это невозможно, но разнообразные картины сердечных ритмов действуют отрезвляюще.

– Простите. – Останавливаюсь возле стойки и опираюсь на нее, чтобы не упасть. – Мы хотим повидать Роджера Олдрича.

– И Джереми Олдрича, – вмешивается Ева.

– Да, Роджера и Джереми Олдричей, – с трудом выдавливаю я.

– Вы члены семьи? – спрашивает сестра, устремив на нас строгий взгляд.

– Да, это его дочь, а я – бывшая жена. Будьте добры, проведите нас к ним.

Сестра встает из-за стола и, обойдя вокруг стойки, берет меня под руку.

– Следуйте за мной.

Она ведет нас по коридору в маленький зал ожидания. Тускло горят лампочки, вдоль трех стен стоят обитые искусственной кожей кресла, какие встречаются в аэропортах. Они намертво привинчены к балкам. Два приставных столика «под дерево», как в квартире у Дэна. На одном лежат россыпью журналы «Гольф за неделю», «В кругу семьи» и «Воспитание детей». На втором – коробка с бумажными салфетками и брошюра о трансплантации органов и значении донорства.

У сестры широкое добродушное лицо и множество мелких морщинок под глазами.

– Как тебя звать, милая? – обращается она к Еве.

– Ева.

– А вы – Евина мама?

– Да, Аннемари Циммер. А это моя мать Урсула Циммер.

– А меня зовут Шанталь, – представляется сестра. – Я ухаживаю за мистером Олдричем. Присядьте, а я поищу кого-нибудь из врачей.

– Как себя чувствует Роджер? Он поправится? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– А мой братик? Он тоже здесь? – перебивает Ева.

Шанталь останавливается у дверей.

– Скоро к вам придет врач и ответит на все вопросы. А я, Ева, постараюсь что-нибудь узнать о твоем брате. – Медсестра сочувственно улыбается и уходит.

* * *

Проходит почти час, а мы все ждем. С каждой минутой отчаяние растет, я прислушиваюсь к шагам и голосам за дверью. Так и хочется выбежать в коридор и позвать на помощь. Пусть обратят на нас внимание и скажут хоть что-нибудь определенное.

Ева сидит напротив, обхватив руками колени. Сейчас она похожа на птичку на жердочке. На плечи дочери неожиданно свалился слишком тяжкий для ее возраста груз. Она не только боится за жизнь отца и брата, но и скорбит по Соне. И несмотря на мое враждебное отношение к этой женщине, должна признать, что Соня прекрасно относилась к Еве и всегда с радостью принимала ее в своем доме. Втайне я ей за это благодарна и, к своему удивлению, тоже горюю о ее нелепой гибели. Уму непостижимо, за какую-то долю секунды Роджер остался без жены, а Джереми – без матери. Соне было всего двадцать четыре года.

Старательно прикрываю от Евы брошюру о трансплантации органов и подумываю засунуть ее незаметно за стол. А еще гоню прочь мысль, что нас привели в частную комнату ожидания. Моя семья имеет печальный опыт посещения больниц, а потому точно знаю: частная комната ожидания не сулит ничего хорошего.

Мутти стоит на часах у двери: одна рука прижата к груди, а второй держится за подбородок. Время от времени она начинает мерить комнату шагами, но неизменно возвращается на прежнее место.

Наконец дверь открывается, я вскакиваю на ноги, но при виде Шанталь не могу сдержать раздражения.

– С вами уже побеседовали? – осведомляется медсестра.

– Нет, и не думали. Мы ждем больше часа, но никто так и не удосужился к нам прийти. – Понимаю, что веду себя невежливо, но разве не ясно, в каком отчаянном положении мы находимся?

– Простите, что заставляем вас ждать. Я доложила врачам о вашем приезде, но, видите ли, в нашем отделении часто возникают непредвиденные ситуации. Может, принести кофе или сок? Или что-нибудь перекусить?

– Не надо. Но умоляю, скажите, как себя чувствует Роджер?

Шанталь, поджав губы, на некоторое время задумывается. Смотрит то на меня, то на Еву и, в конце концов, принимает важное для себя решение.

– Вы приехали прямо из города? – обращается она к нам.

– Да, – кивает Мутти.

– А где остановиться, уже нашли?

– Пока нет.

– Напротив западного входа находится отель, где предусмотрены номера для семей пациентов. Я точно знаю, свободные комнаты там есть, так как недавно отправила туда еще одну семью. Миссис Циммер, советую отвести Еву в отель и устроиться самим, пока не слишком поздно.

Мы с Мутти обмениваемся удивленными взглядами.

– Пойдем, Ева. – Мутти берет свою куртку и сумочку. – Надо снять номер.

– Я хочу увидеться с папой, – настаивает Ева.

– Увидишься, – обещает Мутти и гладит внучку по прижатым к груди коленкам. – Вот зарегистрируемся и сразу же вернемся в больницу.

– А где Джереми? Почему нам ничего не говорят? – возмущается Ева, опуская ноги на пол. Голос у нее недовольный, но она тоже накидывает куртку и идет к выходу.

– Джереми в детской палате, – сообщает Шанталь.

– Я хочу с ним повидаться, – настаивает Ева.

– Непременно повидаешься, – успокаивает Мутти. – Всему свое время, скоро навестишь обоих. Только никто не выиграет, если придется ночевать в машине. Так что поторопись.

Ева хмурится, вижу, как опускаются ее плечи.

Хватаю дочь в объятия и крепко прижимаю к себе. Ева повисает на мне всей тяжестью, колючие волоски на остриженном черепе щекочут нос. Некоторое время мы так и стоим, не в силах отпустить друг друга.

– Все будет хорошо, – шепчу я, хотя знаю, что это неправда.

– Ладно, пойду в отель, – дрожащим голоском соглашается Ева. Она шмыгает носом, и из глаз льются слезы. Но на прежнюю истерику это не похоже.

Шанталь ласково треплет ее по плечу.

– Вот и славно, – улыбается она, провожая взглядом Еву и Мутти.

Потом Шанталь плотно закрывает дверь и показывает на стул:

– Присядьте.

Послушно сажусь в кресло и, сцепив дрожащие руки, жду, что она скажет.

Медсестра пристраивается на краешек стула напротив и наклоняется ко мне.

– Хорошо, что вы приехали. Мы уже начали сомневаться, есть ли у него родственники.

– Мы ничего не знали. Были вместе с дочерью на соревнованиях по конному троеборью. Только сегодня мне сказали о трагедии. – Говорю слишком быстро, будто оправдываюсь и доказываю свою невиновность.

– Сколько лет Еве?

– Шестнадцать.

Шанталь с многозначительным видом кивает:

– Вот я и подумала, что она слишком молода. Полагаю, вам лучше пройти к мистеру Олдричу одной, без Евы. Воспользуйтесь случаем, пока ее здесь нет.

– А что такое? Может, наконец объясните, что происходит!

– Подождите минуточку, сейчас я вернусь с доктором. – Шанталь поднимается с места и направляется к двери.

– Ради бога, не молчите! Неужели не понимаете, чего мне стоит эта неопределенность?! – Незаметно для себя перехожу на крик, но остановиться уже не могу.

А Шанталь будто не слышит и осторожно закрывает за собой дверь.

Тупо рассматриваю блеклые обои с абстрактным рисунком, а страх и отчаяние все сильнее дают о себе знать.

* * *

Вскоре после ухода Шанталь появляется врач в халате и брюках сине-зеленого цвета. Его волосы скрыты под хирургической шапочкой, на шее висит бумажная маска. Шанталь идет следом и закрывает за собой дверь.

– Миссис Циммер, меня зовут Крис Лефкоу, я – один из хирургов, оперировавших вашего мужа.

Я машинально пожимаю протянутую руку, отмечая про себя, что врач назвал Роджера моим мужем. Поправлять его не хочется, да и какая теперь разница?

– Простите, что заставил вас ждать. Когда вы приехали, мистеру Олдричу как раз делали операцию. – Врач садится в кресло напротив меня и, наклонившись вперед, опирается локтями о колени. Пальцы рук сцеплены в замок, взгляд сосредоточенный. Наверняка я не первая, с кем ему приходится вести подобные беседы.

Шанталь тихонько садится рядом со мной.

– Операция, – тупо повторяю я.

– Необходимо уменьшить давление на мозг.

Воображение рисует жуткую картину, и я не в силах произнести ни слова. Затянувшееся молчание становится невыносимым. Неожиданно понимаю, что рассматриваю ноги хирурга. Поднимаю глаза и встречаюсь с его настойчивым взглядом. Вижу пролегшие на лбу морщины.

– Каким образом это делается?

– Мы удалили кусок черепа, чтобы освободить место для гематомы.

Я издаю нечленораздельный звук и, выпрямившись в кресле, зажимаю рукой рот.

– Значит, он…

Шанталь пододвигается ближе и гладит меня по плечу:

– Мистер Олдрич попал в ужасную автомобильную катастрофу, и если выкарабкается, вести прежний образ жизни уже не сможет.

– Если выкарабкается, – эхом повторяю я. – Боже мой!

– Состояние крайне тяжелое. Многое зависит от того, как пройдут ближайшие несколько дней. Он получил множество серьезных травм.

«Крайне тяжелое состояние» звучит еще хуже «состояния критического» и означает, что надежды практически нет. Уму непостижимо! Создается впечатление, что я наблюдаю за собой со стороны, а человек, о котором идет речь, вовсе не Роджер.

– Что вы имеете в виду? Хотите сказать, он умрет?

Хирург смотрит в пол, но потом снова встречается со мной взглядом.

– Томография показывает обширное повреждение мозга, и мы не можем сказать, какие функции восстановятся. Мы сделали все, что смогли, попытались приостановить рост опухоли и вызвали кому, но травма оказалась слишком тяжелой. При подобном повреждении мозга отек продолжается уже после аварии.

– Я хочу его видеть.

Доктор Лефкоу молча кивает.

* * *

– Вы готовы? – осведомляется Шанталь, а я в ответ лишь опускаю ресницы. Никогда в жизни не чувствовала себя такой неподготовленной.

Однако шаткой походкой движусь к двери палаты, будто внезапно прозревший слепой, потерявший ориентацию среди множества форм и красок. Ищу глазами кровать.

А когда нахожу, вдруг подкашиваются колени.

– Господи! – выдыхаю я.

Шанталь берет меня под руку, желая поддержать, а я хватаюсь второй рукой за дверной косяк и зажмуриваю глаза.

– Вам плохо? Может, хотите присесть?

Несколько секунд стою неподвижно, сосредоточив внимание на плитках пола. Только бы не рухнуть на них. С трудом выдавливаю:

– Нет, не хочу.

Наконец удается восстановить равновесие, и Шанталь отпускает мою руку.

– Ну как, голова больше не кружится?

– Нет. – Дышу с трудом и, собравшись с силами, решаюсь взглянуть на кошмар, распростертый на больничной койке.

Вокруг кровати установлено множество мониторов и непонятное оборудование, которое гудит и мигает. Узнать опутанного проводами человека невозможно. Голова обмотана бинтами, разбитое лицо безобразно распухло и отекло, глаза заклеены лентой. Все тело неестественно раздулось, и создается впечатление, что в нем отсутствуют кости. Нет, это не Роджер! Не может быть!

Изо рта выведена толстая трубка, подключенная к аппарату искусственного дыхания. Гофрированные складки из синего пластика поднимаются и опадают, издавая змеиное шипение. К вискам и груди лентой приклеены провода, над кроватью подвешен пакет для внутривенного вливания, из которого каплями выходит раствор. Черный пульсовой оксиметр, прикрепленный к указательному пальцу, мерцает красным светом, как будто там находится артерия.

При виде жуткого зрелища сознание начинает отключаться. Быстро перевожу взгляд на грудь больного.

Шанталь бесшумно двигается по палате и незаметно подставляет к кровати стул, приглашая меня сесть.

Медленно приближаюсь к кровати.

Подхожу совсем близко, всматриваюсь в лицо в надежде отыскать черты Роджера. И не нахожу. Зато узнаю мускулистые плечи, угловатые запястья и конусообразные пальцы.

– Он знает, что я здесь? – шепотом спрашиваю у Шанталь.

– Возможно. – По интонации понимаю, что медсестра в это не верит. Протягиваю руку и глажу мизинец Роджера.

Я готовилась утешать его, выразить соболезнование по поводу гибели жены, но как помочь человеку, который утратил себя?

Огромное горе придавило своей тяжестью и лишило дара речи. Осторожно глажу мизинец Роджера, опасаясь причинить боль и усилить и без того нестерпимые страдания, выпавшие на его долю. Господи, невыносимо смотреть на родные руки, из которых вдруг ушла жизнь!

А в ушах назойливо жужжит вынесенный врачом приговор: «Неизвестно, какие функции мозга будут восстановлены».

Точно такие же слова прозвучали в мой адрес. А я их опровергла. Но теперь, глядя на разбитую вдребезги голову Роджера, втайне лелею надежду, что он никогда не придет в себя.

* * *

Узнав у медсестры, где находится западный вход, мелкими робкими шажками отправляюсь на его поиски. Бегу трусцой, как человек, который случайно забрел в запретную зону и хочет поскорее оттуда выбраться. Отель расположился на противоположной стороне улицы, рядом с аллеей, ведущей к больничной парковочной стоянке. Мрачное приземистое строение, окутанное облаком липкого страха, окружающего саму больницу.

Администратор явно осведомлен о моем приходе и тут же объясняет, как пройти в номер. Медленно иду по коридору, но, свернув за угол, бегом лечу в указанном направлении. Остановившись у дверей номера, вытираю ладонью слезы, распрямляю спину и только потом решаюсь постучать. Затаив дыхание, жду, вознося молитвы ко всем богам, чтобы Мутти и Ева оказались на месте. Если их нет, не представляю, что делать дальше.

В следующее мгновение слышится щелчок, и дверь чуть приоткрывается. В просвете появляется лицо Мутти.

– Слава богу! – с облегчением вздыхаю я.

Мутти распахивает дверь, и я захожу в тесную темную комнатку, обставленную с уютной простотой. Мебель дешевая, а на окне закреплен кондиционер.

– Ну, что удалось выяснить? – торопится узнать новости Мутти. – Ты виделась с Роджером?

– Как там папа? – доносится из другого конца комнаты голос Евы.

Она лежит, свернувшись калачиком, на дальней кровати, прямо на покрывале с рисунком из виноградных лоз. Одну из подушек дочь прижимает к груди. Телевизор, находящийся в большом шкафу, по-видимому, так и не включался.

– Ему только что сделали операцию. – Изо всех сил стараюсь придать голосу уверенность.

– Какую?

– Образовалась опухоль, ее необходимо было убрать.

По глазам Мутти вижу, что она все поняла, но в присутствии Евы пускаться в подробные объяснения не могу. Понимаю, что не должна выдавать свои чувства. Уголки губ вздрагивают, чуть приподнимаясь вверх и изображая улыбку. Наверное, сейчас она такая же вымученная, как у Шанталь. Однако надо держаться до конца.

– А можно мне повидаться с папой? – не унимается Ева. Она уже сидит на кровати и приглаживает рукой несуществующую шевелюру. Подушка по-прежнему прижата к груди.

– Он пока спит после наркоза. А вам удалось что-нибудь узнать о Джереми?

– Малышу стало лучше, и теперь его состояние оценивается как хорошее, – сообщает Мутти. – У него тоненькая трещина на черепе и сломано запястье.

– И все?! – невольно вскрикиваю я. – Слава богу! Какое счастье!

Ева с изумлением смотрит на меня.

– Прости, детка, не обращай внимания, – успокаиваю я и сажусь рядом на кровать. Обнимаю дочь, и мы так и сидим, покачиваясь из стороны в сторону. – Теперь самое время подумать об ужине, а потом надо хорошенько отдохнуть. Завтра мы увидимся с папой и Джереми.

Есть мне совсем не хочется, но надо чем-то занять Еву и за это время определиться, как вести себя дальше.

* * *

Отойдя на несколько кварталов от отеля, находим придорожную закусочную с богатым ассортиментом салатов. Место довольно многолюдное и шумное, в углу расположился бар с телевизором для любителей спорта. Хозяйка закусочной проводит нас в отдельную кабину, и Ева просит показать, где находится туалет. Пользуясь ее отсутствием, я откладываю в сторону меню и, схватив Мутти за руки, утыкаюсь в них лицом. Стоит неимоверных усилий не разрыдаться.

– Милая моя, в чем дело?

– Роджер. Нельзя пускать к нему Еву.

– Почему? Неужели все так плохо?

Поднимаю голову и беззвучно шевелю губами.

– Аннемари, да объясни же наконец!

– Он находится в коме. Пришлось удалить часть черепа, чтобы ослабить давление на мозг.

– Ты что-то недоговариваешь, – после недолгой паузы нарушает молчание Мутти. – Говори все, как есть.

– Может, желаете для начала что-нибудь выпить? – раздается над нами бодрый голос. Он настолько неуместен, что кажется карикатурным.

От неожиданности мы с Мутти вздрагиваем. Рядом с нашей кабинкой стоит официантка, женщина крепкого телосложения, и смотрит на нас с выжидательной улыбкой. В руках у нее блокнот и ручка.

Я издаю нечленораздельные звуки, но на помощь приходит Мутти.

– Оставьте нас ненадолго, – просит она суровым голосом.

Лицо официантки становится каменным, она засовывает за пояс блокнот и убирает ручку.

– Как пожелаете. – Губы женщины кривятся в натянутой улыбке. Повернувшись на каблуках, она с достоинством удаляется.

Официантка явно обижена, и мне это кажется абсурдным. Неужели не видно, что на нас обрушилось страшное горе? Ведь оно читается на наших лицах.

– Нельзя запретить Еве навестить отца, – качает головой Мутти:

– Да все я понимаю. Господи, Мутти, что нам делать?

– Пока не знаю, но…

– Тише! Она идет сюда, – свистящим шепотом предупреждаю я, стараясь придать лицу бодрое выражение.

Ева садится на скамью рядом со мной, переводит поочередно взгляд с меня на Мутти:

– Бабушка, тебе плохо?

– Все хорошо, дорогая. – Мутти берет со столика меню и надевает очки. – Ну, что здесь есть вкусненького? – Она усердно разглядывает меню, но через некоторое время замечает, что там только картинки с газированными напитками в огромных стаканах, и откладывает его в сторону.

Скрепя сердце принимаюсь изучать меню сама, но вскоре понимаю, что не могу прочесть ни одной строчки.

К нам снова подходит официантка. Она все еще немного обижена, но старательно это скрывает. Я заказываю тот же салат, что и Ева. Сама мысль о мясных блюдах невыносима.

* * *

Ужин проходит в молчании, аппетита ни у кого нет, но оживленная атмосфера вокруг и присутствие людей, чья жизнь протекает нормально, несколько отвлекают от мрачных мыслей. В ресторанчике царит веселье, и обстановка к этому располагает. В каждом углу по телевизору, чтобы посетители могли наслаждаться любимыми видами спорта. Мой взгляд прикован к тому, что висит над головой у Мутти.

Мутти с задумчивым видом изучает налитый в тарелку суп, время от времени помешивая его ложкой. Она все еще не до конца осознала смысл моих слов. Впрочем, как и я. Ева пока пребывает в неведении, и я пытаюсь представить, о чем она думает. Наверное, воображает Роджера героем сериала «Дерзкие и красивые». Кое-где видны бинты, в носу тоненькая трубка для подачи кислорода. Несколько синяков, нисколько не портящих красивое, сохранившее форму лицо.

И пустяковая операция никак не повлияет на дальнейшую жизнь отца. Ну, может, останется шрам под бровью, но он заживет и даже придаст некую пикантность внешнему облику. Интересно, собирается ли Ева утешать отца, выразить сочувствие по поводу смерти Сони, как намеревалась сделать я сама. Пока не увидела, как в действительности обстоит дело.

У входа в отель Ева останавливается:

– Может, сходим и узнаем, как там папа? Вдруг он уже проснулся?

От предложения дочери екает сердце. Ласково поглаживаю ее руку, но в любой момент готова схватить и удержать от попытки пройти на противоположную сторону улицы, где находится больница.

– Думаю, следует подождать до завтра.

– Мама права, – поддерживает Мутти. – После операции все чувствуют себя не лучшим образом. А утром, когда папа отдохнет, мы его навестим.

В вестибюле отеля я анализирую наше поведение. Что мы творим? Стараемся защитить Еву? А может, лучше рассказать ей правду? Рано или поздно придется это сделать. Только не сегодня. Пусть сегодняшнюю ночь спит спокойно и не мучается кошмарными видениями.

* * *

До десяти вечера смотрю бытовой сериал и еще какую-то ерунду, а потом выключаю телевизор. Мы с Мутти разместились на одной кровати, а Ева спит отдельно. Боюсь, что во сне начну метаться и разбужу дочь. Кроме того, Ева предпочитает спать на собственной кровати.

Вскоре дыхание Евы становится ровным, и она засыпает. Мутти лежит, не двигаясь, будто неживая, но я-то знаю, что она не спит. В воспаленном мозгу вертится неотступная мысль. Скорее всего, мы с Мутти думаем об одном и том же.

Если бы представилась возможность тайком проникнуть в больницу и отключить аппарат искусственного дыхания, я бы без колебаний это сделала. У моего отца была другая ситуация, он ясно дал понять, чего хочет, и впоследствии так и поступил. Возможно, и Роджер последовал бы его примеру, если бы был в сознании. Кто знает? Помню, как я сама лежала парализованная со сломанной шеей и отчаянно хотела лишь одного: чтобы меня отключили от всех приборов, поддерживающих жизненные функции. Слава богу, такого человека не нашлось. Но у Роджера совсем другая ситуация. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но мозг не пострадал.

И вдруг мне приходит в голову ужасная мысль. Господи, как я не подумала об этом раньше! Соня погибла, а Роджер, скорее всего, так и не выйдет из состояния комы. А если он и очнется, то уже никогда не будет прежним. Какая же в этом случае ждет участь малыша Джереми?

Чувствую, что нужно немедленно ополоснуть лицо холодной водой. Тихонько поднимаюсь и, вытянув вперед руки, иду в темноте в сторону ванной. Плотно закрываю дверь и включаю свет.

Наклонившись над раковиной, охлаждаю лицо ледяной водой. Неожиданно язык нащупывает коренной зуб. Очень странно, во рту возникает пустота. Засовываю в рот пальцы в надежде выяснить, в чем дело, и вынимаю зуб. В ужасе его разглядываю и хочу установить на прежнее место. Плотно прижимаю к десне, но корня не осталось, и все мои старания оказываются тщетными. Ощупываю языком образовавшуюся дыру и случайно прикасаюсь к соседнему зубу. Он тоже выпадает вслед за первым. К горлу подступает тошнота. Провожу пальцами по десне, и зубы сыплются мне в ладонь, как спелые виноградины. Их набирается целая пригоршня.

В припадке гнева подбегаю к зеркалу и, раздвинув пальцами щеки, смотрю на зияющие черными провалами десны…

Сильный удар! И я снова лежу на гостиничной кровати. Все зубы на месте. Мне просто приснился кошмар. Вот теперь действительно надо сходить в ванную комнату. Только в проклятое зеркало смотреться не хочется.

Четыре раза за ночь я встаю и иду в ванную, где наблюдаю из несуществующего окна за уличным карнавалом, обнаруживаю в ванне верблюда и полную крови раковину. А потом оказывается, что я лежу в кровати рядом с Мутти.

Я в полном сознании, но не могу двигаться. В панике зову на помощь Мутти. Наверное, я умираю. Хоть бы она почувствовала, как мне страшно, толкнула в бок и разогнала злые чары. Прибегаю ко всем известным мне средствам: считаю до трех и пытаюсь поднять голову. Сосредотачиваюсь на руке и хочу пошевелить хотя бы одним пальцем. Бесполезно! Пробую снова и снова. Наконец одерживаю победу над непослушными ногами и иду в туалет. И снова просыпаюсь на той же кровати.

Раздается звонок телефона, и я не сразу понимаю, что это происходит не во сне.

Шарю рукой по стене в поисках выключателя. Нахожу его не сразу и, включив свет, хватаю телефонную трубку:

– Алло! Кто это?

– Я говорю с Аннемари Циммер? – доносится из трубки мужской голос.

– Да.

– Это доктор Лефкоу. Мы с вами встречались в реанимационном отделении. Шанталь сообщила, где вы остановились.

Спускаю ноги с кровати, на сей раз по-настоящему, и крепче прижимаю трубку к уху:

– Что случилось? В чем дело?

Ева проснулась и, приподнявшись на локте, смотрит в мою сторону.

– К сожалению, должен сообщить, что полчаса назад у вашего мужа произошла остановка сердца. Мы делали все возможное, но травмы оказались не совместимыми с жизнью.

Обеими руками сжимаю трубку и безмолвно шевелю губами.

– Миссис Циммер, вы меня слушаете?

– Слушаю.

– Понимаете, что я говорю?

– Понимаю, – выдавливаю я после долгой паузы.

– У вас есть ко мне вопросы?

– Нет.

– Завтра с вами свяжутся для решения организационных моментов. – Некоторое время доктор молчит. – Искренне соболезную вашему горю.

– Спасибо, – едва слышно шепчу я в ответ.

Кладу трубку на рычаг и не свожу с нее бессмысленного взгляда, а когда поднимаю глаза, вижу Мутти и Еву, сидящих рядышком на кровати. Мутти крепко держит внучку за руку.

– Он умер, – произношу я роковые слова.

В комнате повисает тишина, а потом раздается крик Евы. Она кричит и кричит. Я понимаю, что ее душераздирающие вопли разбудят всех и кто-нибудь непременно вызовет полицию. Постепенно крики переходят в истеричные рыдания. Мы с Мутти обнимаем ее с обеих сторон, а Ева все плачет и плачет.

Глава 16

На следующее утро звонит социальный работник по имени Сандра Комптон. Она хочет с нами побеседовать и предлагает встретиться в отеле. Сандра Комптон спрашивает разрешения привести администратора отеля и говорит, что необходимо решить организационные вопросы.

Сидя на краешке кровати, накручиваю на палец телефонный шнур. Вот бы увести куда-нибудь Еву.

– Дело в том, что по закону я больше не являюсь женой Роджера и потому не знаю, вправе ли решать такие вопросы. Нет, поймите меня правильно, я не отказываюсь. Тем более что его официальная супруга погибла в той же катастрофе. Просто я понятия не имею, как работает эта система.

– У мистера Олдрича имелись другие родственники?

Сара Комптон говорит о Роджере в прошедшем времени, а для меня он еще жив.

– Только наша дочь, но она несовершеннолетняя. – Стараюсь говорить тише, в надежде, что Ева не услышит. Хотя они с Мутти о чем-то горячо спорят у меня за спиной и не прислушиваются к разговору. – И его сын, – торопливо добавляю я, вспомнив о Джереми. – Но он еще младенец.

– Да, я слышала. А у супруги Роджера были родственники?

– К сожалению, не знаю.

– Не расстраивайтесь. Это можно легко выяснить.

Голоса за спиной становятся все громче. Я оборачиваюсь и вижу, как Ева надевает куртку, а Мутти кудахчет над ней, размахивая руками.

– Я перезвоню вам позже, – предлагает социальный работник. – Вы будете у себя в номере?

– Не знаю. Подождите минутку. – Прикрыв рукой трубку, обращаюсь к дочери: – В чем дело?

– Она хочет навестить Джереми, – сообщает Мутти.

– Да, хочу навестить братика, – эхом отзывается Ева.

– Мы будем либо в отеле, либо в больнице, – говорю я в трубку. – Дочь хочет повидаться с братом.

– Понимаю. В случае необходимости я вас найду. Хочу также уведомить, что для вас и вашей дочери предусмотрена помощь психолога. Знаю, что вы с мистером Олдричем в разводе, но этот факт не уменьшает вашего горя. И не означает, что его смерть вас не трогает.

Озадаченно киваю головой.

Сандра Комптон, должно быть, решила, что я специально умалчиваю о своих переживаниях и нуждаюсь в особом разрешении. Господи, конечно же, я горюю! Я провела с Роджером полжизни. Да, мы не подходили друг другу, но он был хорошим и очень порядочным человеком. И невозможно смириться с трагедией, которая постигла его семью. Только бесчувственное чудовище может остаться равнодушным к такой беде. И я убита горем, хотя и радуюсь, что Роджер не выжил.

Да, радуюсь и не скрываю этого.

Слова социального работника больно ранят душу. Будто ударили кирпичом в грудь.

Я что-то невнятно бормочу в трубку, а сама слежу за Евой. Дочь уже выходит из номера, а Мутти следует за ней по пятам.

– Простите, мне нужно идти, – извиняюсь я и вешаю трубку.

Схватив сумочку, мчусь догонять Еву и Мутти.

* * *

Мы поднимаемся на лифте в детское отделение и видим медсестру, которая катит переносную детскую кроватку. Рядом на штативе закреплен пакет для внутривенного вливания. Трубка тянется к тоненькой младенческой ручке. Сзади плетется женщина с худым изможденным лицом. Я придерживаю дверь кабины лифта, чтобы они могли зайти.

В этот момент раздается сигнал тревоги.

Процессия останавливается, и медсестра поворачивается в сторону сестринского поста. Оттуда выглядывают три удивленных физиономии.

– Не волнуйтесь, это я, – машет рукой медсестра. Физиономии исчезают.

Из-за угла выбегает охранник, но, увидев медсестру, останавливается.

– Прости, Роб, ложная тревога, – успокаивает она охранника. – Вот, везем ребенка вниз. Надо сделать кардиограмму. Будь добр, разблокируй кабину лифта.

Охранник набирает код на клавиатуре, что находится возле лифта, и возвращается на свое место.

Медсестра закатывает кроватку в лифт, измученная мать идет следом, а я все смотрю на эту процессию, разинув рот от удивления. Женщина награждает меня испепеляющим взглядом, и я вдруг понимаю причину ее гнева. Несчастная мать решила, что я из праздного любопытства пялюсь на истощенного болезнью ребенка. Разумеется, ничего подобного мне и в голову не приходило, хотя вид у малыша действительно прискорбный. Мое внимание привлекло устройство, прикрепленное к его лодыжке.

Неужели существует необходимость вешать на детей устройства типа автосторожа? Неужели есть на свете больные на голову люди, способные украсть больного ребенка? Мы проходим между плоскими белыми панелями, которые, как известно, устанавливаются во всех магазинах одежды с целью предотвращения краж, и я понимаю, что такие изверги, похоже, в нашей жизни встречаются.

Идем втроем к сестринскому посту, и коридор кажется мне бесконечно длинным тоннелем.

Нас здесь уже ждут. Вероятно, Сандра успела предупредить медсестер, и я ей искренне благодарна. По крайней мере, она избавила нас от необходимости объяснять цель своего визита. Мы стараемся держаться, но этой процедуры я бы не вынесла, и мое напускное спокойствие лопнуло бы у всех на глазах как мыльный пузырь.

Но медсестра не задает лишних вопросов и ведет нас по красочно расписанному фресками коридору. Со стен смотрят цветы с улыбающимися человеческими лицами, ползают в траве божьи коровки и светит солнышко. Беззаботно порхают веселые синие птички.

Мы с Мутти поддерживаем под руки Еву, образуя цепочку из трех человек.

– За большинством детей ухаживают родственники, – бросает через плечо сестра. Ее фигура выглядит довольно странно: узкие плечи и тонкая талия неожиданно переходят в непропорционально широкие бедра. Ноги неестественно согнуты и от коленей расходятся в стороны. – Так как Джереми остался один, мы по очереди за ним присматриваем. Полюбили его как родного. На редкость славный малыш. А вот и он, бедная сиротка. – С этими словами она заходит в палату.

Комната просторнее, чем я ожидала, в конце виднеется окно. В центре стоит детская кроватка, рядом с ней – передвижное кресло-качалка, в котором сидит медсестра с Джереми на руках.

Она кормит малыша из бутылочки. Я робко приближаюсь. Знакомая картина, я ведь видела фотографии. Как только родился Джереми, Ева полетела в Миннеаполис и купила штук сорок бутылочек для детского питания, которые я тщательно продезинфицировала. Ева периодически меняла фотографию в рамочке, которую повесила у себя в спальне. Это не ускользнуло от моего внимания, но я не приглядывалась к снимкам, так как их вид причинял невыносимую боль и напоминал о том, что мы с Дэном навсегда лишены счастья завести общего ребенка.

И вот сейчас я любуюсь Джереми и не могу оторвать глаз. Малыш – само очарование. Белокурые волосы завиваются колечками, щечки круглые, широко раскрытые глаза поражают необычным, синим цветом с шафранным оттенком. Тут я вспоминаю, что у всех младенцев до года глаза голубые, а потом их цвет меняется. У Роджера глаза… были темно-карими. Ева унаследовала их от отца, и у сынишки они тоже со временем станут темно-карими.

Наблюдаю, как шевелятся щечки малыша, когда он пьет из бутылочки. Но вот Джереми прекращает свое занятие и начинает рассматривать нас. На правом запястье ребенка лонгет из синего стекловолокна. Его ручонка покоится на обширной груди медсестры. На лобике виднеется выпуклый багровый синяк. Ручки у Джереми пухлые, и на мгновение мне чудится, что костяшки пальцев расположены задом наперед. Тут же ругаю себя за глупость: это обычные ямочки, какие бывают у младенцев. Господи, я все забыла!

Медсестра, которая привела нас в палату, наклоняется над Джереми.

– Привет, мой сладенький! – воркует она и гладит ребенка по щеке. – Как поживает моя прелесть?

Джереми мигает глазенками и снова принимается за бутылочку.

– Кэрри, это сестричка Джереми, – представляет дочь медсестра. – Ее зовут Ева.

– Неужели? – удивляется Кэрри. – Вот славно. – Она передвигается на край кресла. – Хочешь покормить братика из бутылки?

Ева испуганно пятится к двери:

– Ну же, не стесняйся. Здесь нет ничего сложного.

– А я не сделаю ему больно? – с опаской спрашивает дочь.

– Нет, что ты! – Сестра энергично качает головой. – Его ручку защищает лонгета. И вообще, скоро он полностью выздоровеет. Джереми – везунчик. Трещина на запястье заживает по принципу зеленой ветки.

«Везунчик». Слова медсестры болью отзываются в сердце.

Ева неуверенно приближается к креслу-качалке, и медсестра встает, чтобы уступить ей место.

– Иди сюда, милая, не бойся. Садись в кресло и ставь ногу вот на эту подставку. Вот так. Джули, дай девочке подушку. Путь положит на колени.

Малыша передают Еве, и из-под фланелевого одеяла выбивается пухлая, как у херувима, ножка с пальчиками-горошинами. На лодыжке Джереми тоже красуется «противоугонный» браслет.

* * *

Через час я сижу в кресле-качалке с Джереми на руках. Пришлось выручать Еву. Откуда ей знать, что ребенок должен после еды срыгнуть газы?

А мне вдруг отчетливо вспомнилось все. Маленькое теплое тельце на руках, доверчивое крошечное существо, нуждающееся в моей помощи. Осторожно наклоняю младенца вперед и глажу по круглой спинке. Джереми срыгивает газы и излишек пищи, а я вытираю ему подбородок и крепко прижимаю к груди. Пушистая головка ребенка покоится на моем плече, Джереми засунул большой палец в рот и словно размышляет. Он еще не дремлет, а только смотрит в пространство синими глазенками с длинными ресницами.

А я боюсь пошевелиться и нарушить его покой.

– Здравствуйте. – В палату заходит женщина лет пятидесяти с коротко подстриженными седыми волосами. На ней жакет и юбка приглушенного цвета «баклажан». В ушах жемчужные серьги, а голос ласковый и тихий. – Вы Аннемари?

– Я.

– А я – Сандра из Департамента по делам детей и семьи. Мы с вами уже беседовали по телефону.

Сандра поворачивается к Мутти и Еве. Они расположились возле окна.

– Тебя зовут Ева?

– Да, – отвечаю я за дочь. – А это моя мать Урсула Циммер.

– Примите искренние соболезнования по поводу тяжелой утраты. – Лицо Сандры принимает печальное выражение.

Ева застывает, словно каменная. Не знаю, чего ждать от дочери, то ли сейчас расплачется, то ли придет в ярость. И то, и другое – естественная реакция. Слишком большое горе свалилось на шестнадцатилетнюю девочку. Впрочем, для сорокалетней женщины оно тоже не по силам.

– Благодарю за сочувствие, – отзывается Мутти, избавляя внучку от необходимости отвечать Сандре.

Похоже, Сандра тоже поняла ситуацию.

– Аннемари, позвольте похитить вас на пару минут, – обращается она ко мне.

– Да-да, конечно, идемте.

Мутти мгновенно оказывается рядом и протягивает руки, чтобы забрать у меня Джереми. Она берет ребенка под мышки и прижимает к груди, а тот начинает хныкать.

– Нет-нет-нет, не надо плакать, – приговаривает Мутти, поддерживая Джереми одной рукой снизу, в другой обнимая за спинку. Головка малыша примостилась в узловатых пальцах Мутти, а она сама мерно раскачивается из стороны в сторону. Тоненькое попискивание постепенно перерастает в рев, и Мутти начинает петь колыбельную.

Ева наблюдает за мной из-под удивленно приподнятых бровей.

– Я скоро вернусь, детка.

Она молча кивает в ответ.

Целую свою девочку в лоб и пожимаю руку, желая приободрить. А теперь надо скорее уходить, чтобы Ева не заметила навернувшиеся на глаза слезы.

* * *

Сандра ведет меня по коридору, сворачивает направо, потом налево, и мы оказываемся в другом коридоре, без красочных картинок на стенах. Сандра подходит к одной из дверей и тихонько стучится. Выждав пару минут, заходим в небольшой зал для переговоров. Посреди зала стоит покрытый пластиком стол, а вокруг него шесть стульев. Лампы дневного света установлены за узорчатым подвесным потолком, на одной из стен – электронная классная доска, на другой – стандартные часы и плакат, демонстрирующий правила искусственного дыхания у детей.

– Присаживайтесь, – приглашает Сандра, указывая на ближайший стул, а сама обходит вокруг стола и садится напротив.

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга.

– Как себя чувствуете? – вежливо осведомляется она.

– Будто по мне прокатился грузовик, – отвечаю я и тут же прикусываю язык. Господи, как такие слова могли сорваться с языка!

– Не смущайтесь, Аннемари. Это всего лишь образное выражение.

– Да-да, понимаю. Простите. – Чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы. – Одну минуту, я сейчас приду в себя.

Сандра, как по мановению волшебной палочки, протягивает через стол бумажный носовой платок.

– Не торопитесь.

Молча киваю и утираю глаза платком. Проходит несколько минут, прежде чем спазм в горле проходит и я снова могу разговаривать.

– Можете дать мне кое-какие разъяснения?

– Постараюсь.

– Как случилось, что Джереми практически не пострадал?

– Он находился на заднем сиденье.

– Все равно непонятно, как он уцелел. Если бы видели, что стало с его отцом… – Сглатываю подступивший к горлу комок и изо всех сил стараюсь держать себя в руках.

– Самое удивительное, что ребенок совсем не пострадал при столкновении. После того как грузовик буквально разорвал машину на две части, и задняя часть перестала вращаться и остановилась, малыш вместе с сиденьем просто выпал на дорогу. И при падении разбил голову и получил перелом запястья.

Я не верю своим ушам.

– А как Ева? – после короткой паузы интересуется Сандра.

Заставляю себя сосредоточиться на словах социального работника, а перед глазами стоит жуткая картина: задняя половина машины вертится волчком на дороге, а потом из нее выпадает детское сиденье с ребенком.

– Не знаю, что и ответить. Сначала она буквально потеряла голову от горя, но потом собралась и ведет себя молодцом. А что у нее на душе, сказать трудно.

– Если хотите, могу связаться с психологами, которые окажут девочке помощь по месту жительства.

– Спасибо.

– Возможно, вам самой тоже потребуется консультация психолога.

В оцепенении разглядываю лежащие на столе потные руки. Мне становится неловко. При дневном освещении кожа выглядит болезненно-желтой.

– Аннемари, вы меня слышите?

– Да-да, возможно, вы правы.

– Дело в том, – поучает Сандра, – что вся глубина горя проявляется не сразу. Некоторые люди на первых порах держатся стойко, но ломаются, когда начинают осознавать, что уже ничего нельзя исправить и придется жить дальше со своим несчастьем.

– Мне хорошо известны все этапы горестных переживаний, – перебиваю я, – прошлым летом я похоронила отца.

– Простите, Аннемари, я не знала.

– Ничего страшного.

Неловкое молчание затягивается, и наконец Сандра решается его нарушить:

– В таком случае, вы знаете, что существуют некоторые бытовые вопросы, которые необходимо решать, даже если очень не хочется. Сегодня утром я навела справки о родственниках Сони и боюсь, не нашла ничего утешительного.

– Что вы имеете в виду?

– Соня – единственный ребенок женщины, на арест которой был выдан ордер еще четырнадцать лет назад. По некоторым сведениям, она сейчас находится в Аргентине. В любом случае, вряд ли стоит принимать ее во внимание.

– А отец Сони? – Я не могу прийти в себя от потрясения.

– В свидетельстве о рождении написано: отец неизвестен. Мать Сони жила с разными мужчинами, но состояла в браке только с последним. Потом они развелись. Сегодня я говорила с этим человеком.

– И что он сказал?

Поджав губы, Сандра устремляет взгляд на стол:

– Прежде всего он поинтересовался, имеет ли право претендовать на часть недвижимости, принадлежащей покойной. А потом заволновался, как бы его не одурачили и не заставили принять участие в расходах на погребение.

– Вы серьезно? – В недоумении смотрю на Сандру.

– Серьезнее некуда, – кивает она.

– Значит, я должна взять на себя заботу о похоронах их обоих? – Только сейчас до меня доходит смысл сказанных Сандрой слов.

– Вы не обязаны этого делать, – мягко возражает Сандра. – Но если вы решите заняться похоронами, полагаю, возражений не последует.

– Вот как. – Чувствую себя так, будто мне пронзили глаз острым предметом. Уронив голову на руки, размышляю, как пережить несколько последующих дней.

– Еще раз примите мои соболезнования, Аннемари. Я окажу любую возможную помощь.

– А что говорится в завещаниях? Что станет с Джереми?

– В завещаниях? – Сандра заметно оживляется. – Думаете, завещания существуют?

– Не сомневаюсь. Заявляю это с полной уверенностью. Ведь Роджер – юрист. – Я на мгновение задумываюсь и уже менее твердым тоном снова спрашиваю: – А что будет с Джереми?

– Именно этот вопрос я сегодня и пытаюсь решить.

– Что подразумевается под словом «решить»?

– Малыш фактически здоров, и его можно выписывать из больницы. И если существуют завещания…

– Я же сказала: они, несомненно, есть.

– …и если в них названы имена опекунов, это сильно упрощает дело.

– А если нет?

– В таком случае придется вести переговоры о перевозке Джереми обратно в Миннесоту.

– Почему в Миннесоту?

– Потому что его случай подпадает под юрисдикцию местного Департамента по оказанию помощи детям и семьям.

– Не хотите же вы сказать, что малыша отдадут на попечение приемным родителям?

– Если в завещании не указано иначе…

– Да черт с ним, с завещанием! Я сама заберу Джереми! – Чувствую, что теряю самообладание и поддаюсь панике. Становится страшно за младенца, чья пушистая головка совсем недавно прижималась к моей груди.

– Аннемари, это не так просто.

– А по-моему, проще не бывает. Мы – семья Джереми, и хотим взять его к себе.

– Нет, так не делается. Мы не можем раздавать детей первому встречному…

– Мы не первые встречные, а его родственники!

– С точки зрения закона, родственницей Джереми является только Ева. А вы – нет. Но Ева не достигла совершеннолетия и не может стать опекуном брата, – вздыхает Сандра. – Однако если ваше намерение в отношении Джереми серьезно, могу помочь в получении необходимых документов, позволяющих стать приемными родителями.

– Ну, слава богу! – немного успокаиваюсь я.

– Но вы, разумеется, понимаете, что нельзя вот так просто забрать из больницы ребенка и уехать с ним.

– Почему?

– Даже если мы начнем процедуру оформления завтра, на ваше обучение, проверку и получение документов уйдет от четырех месяцев до полугода.

Я как ужаленная подскакиваю на стуле.

– От четырех месяцев до полугода! Но это же полное безумие! – Возмущению нет предела.

– Ева, безусловно, получит право навещать брата.

– Гениальная мысль! Особенно если учесть, что Джереми живет в Миннесоте, а его сестра в Нью-Гемпшире!

– Простите, Аннемари, но законы утверждаю не я.

Сижу, как громом пораженная, и в ужасе смотрю на невозмутимое лицо Сандры. Спорить с ней бесполезно.

– Разумеется, вы не виноваты, – признаю я. – Значит, Джереми, несмотря ни на что, передадут на несколько месяцев в приемную семью?

– Если в завещании не указано…

– Да-да, я это уже слышала. Если в завещании, тра-та-та, тра-та-та… – Раздражение так и рвется наружу. – Ну а нам что прикажете делать?

– Завтра я принесу бланки заявлений, а вы должны представить указанные там документы и свои реквизиты, а также заполнить медицинские карты на всех, кто проживает в доме. Кроме того, придется взять ваши отпечатки пальцев. Все это можно успеть сделать до вашего отъезда домой.

– А что потом? – с убитым видом интересуюсь я.

– Затем мы проверим ваши документы и реквизиты, а также проведем проверку на предмет уголовного прошлого.

От слов Сандры у меня сердце уходит в пятки. В последний год мы все, включая Мутти, имели неприятности с законом. Правда, никого из нас не взяли под стражу, но все равно чувствую себя весьма неуверенно.

– И если в процессе проверки не возникнет проблем, к вам придет социальный работник и проведет осмотр дома.

– И на это потребуется от четырех месяцев до полугода?

– Больше всего времени занимает курс обучения, Он проводится каждые три месяца, так что придется ждать следующего семестра.

– Какой еще курс обучения! – Раздражение переходит в гнев. – С какой стати я должна его посещать? Я уже вырастила одного ребенка и знаю, как это делается!

– Аннемари, поверьте, я понимаю ваше горе, – качает головой Сандра. – Но и вы должны понять, что придется подчиниться закону.

Наступает долгое молчание, которое нарушает только тиканье часов на стене.

Комкая в руке бумажную салфетку, словно робот поднимаюсь с места.

– Я все выясню по поводу завещаний.

Сандра вынимает из кармана жакета визитную карточку и протягивает мне. Карточка оформлена со вкусом и лишена ненужных украшений.

– Если меня не будет в кабинете, оставьте сообщение. Я их регулярно проверяю. Можно также послать сообщение на пейджер.

Я собираюсь уходить.

– Аннемари, подождите.

Останавливаюсь у двери, держась за дверную ручку, и боюсь обернуться.

– В чем дело?

– Просто хочу сказать, что ваш поступок вызывает восхищение.

– Ничего подобного. – По-прежнему стою лицом к двери. – Любой нормальный человек сделал бы на моем месте то же самое.

– Ваши слова да богу в уши, – вздыхает Сандра. – Уж поверьте, чаще приходится сталкиваться с ситуациями совсем иного рода. Так что позвольте выразить свое уважение.

Остается надеяться, что, изучив наше криминальное прошлое, Сандра не изменит своего мнения.

* * *

У палаты Джереми объясняю Мутти, что должна вернуться в отель и заняться кое-какими делами.

Джереми мирно посапывает в колыбельке, а Ева уснула в кресле у окна, которое преобразовали в односпальную кровать. Шторы в комнате задернуты, и дочь спит спиной ко мне, свернувшись клубочком. Кто-то укрыл ее тоненьким одеялом.

Мутти сидит в кресле-качалке возле кроватки, одна из сторон которой опущена, и держит Джереми за руку.

– Мне нужно кое-куда позвонить, – шепотом сообщаю я. – Постарайся задержать Еву. Ну, а если не получится, тогда не знаю… Пойду на улицу и захвачу сотовый телефон.

Мутти молча кивает. Выглядит она ужасно: под глазами залегли темные круги, кожа на лице покрылась пятнами.

– Может, нужна моя помощь? – тихо спрашивает она.

– Только постарайся не пустить Еву в отель. Это все.

– Собираешься обзвонить похоронные компании?

– Нет, сначала нужно решить более срочные вопросы.

– Какие именно? – подозрительно щурится Мутти.

Ева тихо всхлипывает во сне. Я перевожу взгляд на Джереми. Малыш спит на спине, раскинув в стороны ручки и ножки. Наклоняюсь к Мутти еще ближе и шепчу в самое ухо:

– Джереми хотят отдать в приемную семью и увезти в Миннесоту. Ну, и естественно, я решила стать его приемной матерью.

– Так и должно быть, а как же иначе? – возмущается Мутти.

От чувства собственного бессилия снова хочется плакать.

– Меня пытаются убедить, что процедура усыновления займет от четырех месяцев до полугода. Только я не верю и собираюсь позвонить адвокатам, друзьям Роджера. Возможно, они помогут найти выход.

– Господи, беги скорее, не теряй зря времени! – свистящим шепотом приказывает Мутти, показывая на дверь. – Улаживай дела, и если понадобится, я прикую себя цепью к Джереми, и никто его у нас не отнимет!

Бегом возвращаюсь в отель и, зайдя в номер, бросаюсь к телефону.

* * *

Последний раз я звонила в офис Роджера около года назад, но пальцы безошибочно набирают нужный номер. Надо определиться, кому из друзей звонить: Алфреду Гейнсу или Лоренсу Сковилу. После недолгих колебаний останавливаю выбор на Лоренсе. Он был близок с Роджером, хотя ко мне относился с нескрываемой неприязнью.

Впрочем, так было не всегда. Когда Лоренс с Роджером стали партнерами, на жен также возлагались большие надежды. Предполагалось, что мы будем дружить семьями. В конце восьмидесятых, начале девяностых годов это условие являлось неотъемлемым атрибутом любого стремительно продвигающегося по карьерной лестнице адвоката.

Как супружеские пары мы прекрасно подходили друг другу. Мужчины были восходящими звездами в области адвокатуры, а мы с Пегги играли роль хранительниц домашнего очага и имели детей примерно одинакового возраста. Роджер и Лоренс строили радужные планы со зваными ужинами, партиями в бридж, совместными отпусками, благотворительными балами и пикниками с игрой в гольф. Но вот беда, званые ужины с партиями в бридж предполагали наличие недюжинного кулинарного мастерства у самоотверженных жен-домоседок. Во время совместных отпусков мы с Пегги должны были следить, чтобы дети не утонули, пока их отцы наслаждаются рыбалкой в открытом море. А когда речь заходила о пикниках с игрой в гольф, нас с Пегги и детьми обрекали оставаться дома и устраивать детские праздники.

Никогда не умела организовывать детские праздники.

Должна признать, то время оказалось для меня сложным, я долго размышляла, чего именно хочу от жизни. И, вполне понятно, вносила диссонанс в наш семейный квартет. Домашнее хозяйство играло второстепенную роль и отвлекало от навязчивых мыслей о конных соревнованях. По крайней мере, так мне казалось. Но вскоре оно стало изрядно утомлять, и в один прекрасный день я взорвалась. К несчастью, мой бунт произошел в присутствии Лоренса. Это случилось четырнадцать лет назад, и с тех пор Лоренс меня полностью игнорирует. Но он – лучший друг Роджера, так что без его помощи не обойтись.

– Олдрич, Сковил и Гейнс слушает, – слышится из трубки молодой приятный голос.

– Это вы, Бренда? – спрашиваю я.

– Нет, Бренда здесь больше не работает.

– Ладно, не имеет значения. Мне нужно поговорить с мистером Сковилом.

– Да, конечно. Как ему вас представить?

– Аннемари Циммер. То есть Олдрич, – поправляюсь я. Возможно, Лоренс не вспомнит мою девичью фамилию, которую я взяла после развода.

– Подождите минутку.

Раздается щелчок, и некоторое время я вынуждена наслаждаться каноном Йохана Пахелбела на фоне шума океанских волн. Ожидание длится долго, но вот слышится второй щелчок.

– Простите, мистер Сковил сейчас не может вам ответить. Хотите оставить сообщение?

Не могу прийти в себя от возмущения подобной наглостью. Лоренс никогда не скрывал своего отношения ко мне, и здесь нечему удивляться, но не ответить на телефонный звонок! Нет, это уж слишком!

– Передайте мистеру Сковилу, я не займу много времени. У меня очень срочное дело.

– Попробую, – лепечет секретарша.

– Будьте добры, дело не терпит отлагательств.

Снова вынуждена слушать, как божественная музыка Пахелбела ведет неравный бой с синтетическим чириканьем птичек.

– Мистер Сковил просит передать, что через пару минут начинается совещание по телефону, и он действительно не может…

– Скажите Лоренсу, – шиплю я в трубку, – если он немедленно не ответит, я буду каждую минуту звонить по его персональной линии до конца дня. А если и это не поможет, начну звонить по сотовому. Нам нужно поговорить, и точка!

Названных номеров телефона я не знаю, но надеюсь, Лоренс об этом не догадывается.

Повергнутая в ужас секретарша тяжело дышит в трубку.

– Подождите минутку, – мямлит она дрожащим голосом.

Очередной щелчок. На сей раз океанские волны и электронные пичужки объединили усилия и окончательно сокрушили органный канон Пахелбела.

– Аннемари! – раздается бодрый голос Лоренса. Каков наглец, делает вид, что в первый раз слышит о моем звонке! – Сто лет от тебя нет известий. Как поживаешь?

– Отвратительно, Лоренс. Хуже некуда.

– А в чем дело? – настороженно интересуется Лоренс.

– Мне нужно знать имя адвоката, который занимается делами семьи Роджера.

– Э-э-э, – мычит он в ответ. Наверняка теряется в догадках, что может означать такая неожиданная просьба. – Видишь ли, не знаю, уполномочен ли я… А почему ты не обратишься с этим вопросом к самому Роджеру? Ведь вы все вместе отправились на конные соревнования, верно?

– Роджер погиб, и Соня тоже. А власти штата собираются отдать Джереми в приемную семью.

Лоренс молчит и только сопит в трубку.

– Но я не могу допустить это безобразие, а потому должна как можно скорее узнать, что сказано в завещании. И времени у меня в обрез, час-два, не больше. Так что надо спешить.

– Как? Что случилось?! И что, оба погибли? Господи, да как же это!

С другого конца провода доносятся хриплые сдавленные звуки, даже не верится, что их способен издавать человек. Злость на Лоренса мгновенно улетучивается, и я чувствую, как к горлу снова подкатывается комок.

– Они выехали перед трактором с прицепом на автостраде I-88, – начинаю объяснять я. – Трактор вез тяжелый груз и затормозить не мог.

– Значит, они не мучились?

– Соня умерла на месте. Она даже не успела понять, что произошло.

– А Роджер?

Я отвечаю не сразу.

– Некоторое время он еще жил, а вчера ночью скончался. И знаешь, Лоренс, это к лучшему.

Лоренс молчит, осмысливая мои слова.

– Но, говоришь, ребенок-то остался жив?

– Да, и практически не пострадал. Отделался здоровенной шишкой на лбу и трещиной на запястье, но она уже почти зажила. Джереми прекрасно себя чувствует, и его собираются выписать из больницы. Ты ведь знаешь, у Роджера нет родственников. Похоже, у Сони тоже. Вот мне и надо срочно узнать, говорится ли что-нибудь в завещании по поводу опекунства. Если нет, Джереми отправят в приемную семью в Миннесоте, несмотря на то что я сама хочу его усыновить.

– Боже правый! Поверить не могу… Черт возьми… даже не знаю, написал ли Роджер завещание…

– Что за ерунду ты несешь, Лоренс! Как это не написал?!

Наступает долгая пауза. Слышно, как Лоренс судорожно сглатывает, собираясь с силами.

– Понимаешь, когда Джереми родился, Роджер и Соня попросили нас с Пегги позаботиться о малыше, если с ними что-то случится. Но потом… Месяц назад Пегги меня бросила, сбежала с кардиологом, и я попросил Роджера изменить завещание. Не знаю, успел ли он… Однако, зная Роджера… Боже мой, Аннемари, какое горе! Нет! – неожиданно кричит Лоренс, но уже не мне, а кому-то, кто находится в его кабинете. – Отложить все переговоры! Я занят!

Слышно, как женский голос что-то бормочет в ответ.

– Хайди, мне наплевать! Отменяй все, что назначено на сегодня! А теперь уходи, да не забудь закрыть за собой дверь. Погоди-погоди, Аннемари, – обращается он уже ко мне, и в трубке слышится его тяжелое дыхание. – Значит, если Роджер не указал в завещании имени опекуна, Джереми отдадут в приемную семью?

– Вот именно.

– А тебе не разрешат стать приемной матерью?

– Разрешат, но не сразу. На получение необходимых документов и обучение уйдет от четырех месяцев до полугода, а пока малютку забирают обратно в Миннесоту, чтобы отдать чужим людям. И им плевать, что сейчас я – самый родной человек для Джереми. – Теперь надо успокоиться мне. – Лоренс, я знаю, мы с тобой никогда не питали друг к другу симпатии. Признаю, временами я была… Черт возьми, ну да, вела себя как последняя эгоистка, самовлюбленная дура, которая сама не знает, чего хочет. В общем, по этому поводу можно многое сказать. В молодые годы меня порой было трудно выносить, и на твоем месте я бы тоже невзлюбила такую истеричку. Но поверь, с годами я изменилась. Клянусь, это правда, и я хочу поступить, как и полагается нормальному человеку. Ведь у Джереми никого нет ближе, чем Ева и я. Мы – его семья. Умоляю, помоги! И не важно, что ты обо мне думаешь. Только помоги!

С замиранием сердца жду, что ответит Лоренс.

– Как с тобой связаться? – спрашивает он наконец. – Сейчас же займусь этим делом.

Я сообщаю номер телефона в отеле.

– А сотовый у тебя есть?

– Да, но когда я нахожусь в больнице, приходится его отключать. Правда, ты можешь оставить сообщение.

– Как зовут социального работника? Дай мне номер телефона.

Я называю имя Сандры.

– Держись, Аннемари. У Роджера есть друзья, и у меня тоже. Обещаю, мы во всем разберемся. Не сомневайся.

Кладу трубку и, присев на краешек кровати, прижимаю руку к сердцу.

Еще позавчера я сердилась на Роджера за то, что он меня бросил, и откровенно ненавидела Соню. И всего десять минут назад Лоренс не желал со мной разговаривать.

А теперь я отдала бы все на свете, лишь бы Роджер был жив и здоров. И Соня тоже. Узнав подробности ее жизни, испытываю к этой женщине уважение. Несмотря на тяжкие испытания, выпавшие на ее долю, Соня все-таки закончила юридический факультет. И самое удивительное на данный момент, что мы с Лоренсом и, как я догадываюсь, вся система юридических учреждений Миннесоты действуем заодно. Господи, только бы получить право опеки над Джереми!

Трагедия, случившаяся с Роджером и Соней, перечеркивает прошлое и переписывает все с чистого листа, а ручка вышвыривается в мусорную корзину.

* * *

Голова гудит и разламывается от боли, и я начинаю опасаться инсульта. Только этого не хватает. Получается, родители в нашем семействе умирают один за другим, сгорают, как новогодний фейерверк. Думал ли папа, что его смерть станет первым звеном в цепи страшных событий? Внезапно накатывается приступ необъяснимого панического ужаса, будто разверзлась под ногами бездна, и меня опутывает знакомая, липкая паутина суеверных страхов.

Все кончено, в глазах троится, надежды на будущее нет.

Иду в ванную и роюсь в туалетных принадлежностях, но натыкаюсь только на ибупрофен. Потом, стыдно сказать, копаюсь в вещах Мутти в надежде найти валиум.

Испытываю одно непреодолимое желание – рухнуть на кровать. Господи, ведь я же лежу на покрывале! Я – и на покрывале! Нет, это уже никуда не годится. Пора вставать и идти в больницу. Теперь остается только ждать новостей от Лоренса.

Выхожу в коридор и, закрыв за собой дверь номера, зачем-то поворачиваю голову влево. И застываю на месте. Потому что через четыре двери от меня высокий широкоплечий мужчина возится с карточкой, пытаясь проникнуть в свой номер. Рядом с ним стоит чемодан.

Наши взгляды встречаются.

– Дэн! – Закрыв лицо, зажмуриваю глаза.

Под сомкнутыми веками вспыхивают черно-белые молнии на трепещущих крыльях бабочки. С закрытыми глазами вижу, как Дэн бросается ко мне. Колени подгибаются, я медленно сползаю на пол, но это уже не страшно. Потому что меня обнимают его сильные руки.

Глава 17

Наверное, Дэн несет меня к себе в номер. По крайней мере, очнувшись, вижу, что сижу на краешке широкой кровати, прислонившись к Дэну. Обстановка вокруг незнакомая. Какое счастье снова ощущать теплоту и силу его тела!

Все, что произошло до этого момента, уже не имеет значения. Не хочет Дэн на мне жениться, ну и ладно! Так ли важен клочок бумаги с печатью? Ведь это всего лишь формальность. Главное, Дэн меня любит. Я это точно знаю. Он здесь, рядом со мной, а на все прочее наплевать. Да-да, сорок раз наплевать! Никогда больше не отпущу от себя Дэна. Ни за что на свете!

Я плохо соображаю и, уткнувшись в плечо Дэна, издаю нечленораздельные звуки, пытаясь рассказать, что произошло. Непосильная ноша меня сломила, и теперь сама не понимаю, что придавало сил держаться столько времени. Впрочем, моей стойкости хватило ненадолго, и произошел срыв, каких прежде не бывало.

Но Дэн понимает, что я хочу сказать. Безошибочно улавливает смысл обрывочных слов, хотя я с трудом шевелю языком, горло сжимает спазм, и моя речь то и дело прерывается рыданиями.

Постепенно начинаю успокаиваться и, прислонившись к Дэну, жду, когда в организме уймутся химические реакции, вызывающие стресс. И они действительно отступают затухающими волнами. Пусть только Дэн крепче меня обнимает.

Мы лежим на кровати, тесно прижавшись друг к другу.

– Значит, ты хочешь забрать Джереми?

– Делаю все возможное, чтобы его усыновить. Наверное, в конце концов, так и будет, если Роджер и Соня не отдали в завещании других распоряжений. И если власти штата не сочтут мои жилищные условия неподходящими для ребенка.

– Не сочтут, будь спокойна.

– А как быть с нашим полицейским досье?

– Не смеши людей, какое еще досье? Его нет и в помине.

– Неужели?

– Разумеется. Ведь никого из семьи не осудили и даже не арестовали.

– А как же допросы?

– Уж можешь мне поверить, они нигде не зафиксированы.

– Правда? Ты точно знаешь?

– Точнее не бывает. Не забывай, я постоянно имею дело с преступлениями, связанными с жестоким обращением с животными. Снова и снова встречаюсь с одними и теми же людьми, но если они не были осуждены, их досье абсолютно чистое. И никакая сила на свете не может их остановить. Они возвращаются и покупают других животных.

– Но ведь есть еще и жилищная комиссия. Наш дом такой маленький, и мы даже не сможем выделить для Джереми отдельную комнату. Разве что придется выставить Еву из ее спальни. Но и в этом случае я буду спать в кабинете, а куда деваться Еве? Нельзя же превратить в спальни все комнаты на первом этаже. И вряд ли членам комиссии понравится, если я устрою Джереми в той квартирке, что находится в конюшне. Меня просто не поймут.

– Квартирка в конюшне – прекрасный вариант. Особенно если учесть, что Джереми будет там спать совсем недолго. Это временное явление.

– Как это временное? Объясни.

Дэн высвобождается из моих объятий, садится на кровати и пристально смотрит мне в глаза. По лицу стараюсь понять, что он хочет сказать.

– Дэн, не тяни, говори!

– Послушай, Аннемари, мне давно следовало с тобой объясниться, а в результате мы поссорились. Признаю свою вину, нельзя было доводить до конфликта. Дело в том, что я очень отчетливо себе представлял, как все должно произойти, продумал все детали. Так тщательно все распланировал. И, как оказалось, сильно сглупил.

Затаив дыхание, вслушиваюсь в каждое слово Дэна.

– В последнее время я тебя никуда не приглашал и ничего не покупал, потому что откладывал деньги. – Дэн засовывает руку в карман джинсов и извлекает на свет скомканный сверток. – Понимаю твои чувства по поводу жизни в трейлере, но я всегда надеялся, что мы усыновим ребенка. А потому все это время собирал деньги на постройку хорошего дома. Хотел сделать тебе сюрприз.

Привстав на локти, не отрываясь, слежу, как Дэн осторожно, слой за слоем, разворачивает сверток. Смущенно разглядывает и потом протягивает мне.

– Оно выглядело куда привлекательней, до того как я окунул его в суфле.

В центре скомканной салфетки лежит кольцо с бриллиантом. Во всяком случае, хочется надеяться, что это бриллиант. Но разглядеть трудно, так как кольцо облеплено толстым слоем шоколада.

– И до того как ты… Господи, Дэн, почему ты не побежал за мной?

– Я так и сделал. Добежал до двери, но никак не мог оставить на столике суфле. К тому же, сказать по чести, я здорово рассердился. Ты ведь даже рта не дала мне раскрыть.

– Ох, Дэн, прости ради бога! Прости-прости! Я правда раскаиваюсь. И потом…. – Я в ужасе закрываю рукой рот. – Ой, Дэн, я невыносимая мерзавка!

– Невыносимая, это точно. И к тому же упрямая. И уж точно, не всякий выдержит твои капризы.

– Ты же хотел все объяснить, а я-то, глупая, не стала слушать. И не только не слушала, но еще… Ох, Дэн, я…. – В смущении опускаю глаза. – Не знаю, стоит ли тебе говорить.

– А что такое?

– Нет, пожалуй, не скажу.

– Почему?

– Потому что ты рассердишься и бросишь меня.

– Аннемари, за время нашего знакомства ты наделала столько глупостей, что и не сосчитать. Ну и что? Я никуда не подевался. Сижу здесь, рядом с тобой. – Дэн берет меня за подбородок и смотрит в глаза: – Ну, а теперь скажи, где я?

Я робко поглядываю на Дэна. Только бы у него не лопнуло терпение.

– Знаешь, ведь когда ты пришел в конюшню, я пряталась в деннике у Восторга. Присела на четвереньки и укрылась за ведром для воды. А когда встала, прядь волос застряла между ведром и ручкой.

Некоторое время Дэн молча смотрит на меня, а затем забирает кольцо, которое я держу между большим и указательным пальцем.

От неожиданности у меня отвисает нижняя челюсть.

А Дэн встает и направляется в сторону ванной.

Сижу неподвижно убитая горем. Дар речи меня окончательно покинул. Понимаю, что вела себя как неисправимая идиотка. Но все равно, не собирается же Дэн смыть кольцо с бриллиантом в унитаз? В конце концов, он же не сумасшедший!

– Дэн! – скулю я с кровати. По лицу снова катятся градом слезы.

Дэн закрывает дверь и включает сушилку. Но ее шум не заглушает странные звуки. Шум текущей из крана воды, непонятное шуршание. Неужели Дэн решил почистить зубы и хочет сразить меня наповал свежим дыханием?

Наконец открывается дверь ванной, и на пороге появляется Дэн. Склонив голову набок, он сверлит меня взглядом.

– Дэн, ох, Дэн…, – в отчаянии мямлю я.

– Тише, помолчи. – Он проходит через комнату и останавливается возле кровати. – Через минуту можешь болтать сколько угодно, но только не сейчас. Помолчи. Я запрещаю тебе говорить.

Покорно закрываю рот.

Дэн присаживается на покрывало рядом со мной и берет за руку. Сам он держит в правой руке кольцо со сверкающим бриллиантом.

– Аннемари, – говорит Дэн, глядя мне в глаза. – Окажи мне великую честь и стань…

Не дождавшись конца торжественной речи, хватаю его голову и целую в губы.

Ведь говорить Дэн мне запретил.

* * *

Чувствую себя виноватой за радость и за любовь, которой мы исступленно занимаемся с Дэном. Наше счастье никак не вяжется с ужасом и горем, заполнившим мою душу в последние два дня. Но я понимаю, что горе никуда не ушло, оно здесь, рядом. А наша с Дэном любовь прозвучала жизнеутверждающей нотой. Стала проблеском света во мраке, окутавшем наши сердца.

– Нужно возвращаться в больницу, – неожиданно заявляю я и начинаю торопливо одеваться.

– Конечно, пойдем.

Натягиваю бюстгальтер и нижнее белье.

– Но сначала надо заглянуть ко мне в номер и посмотреть, нет ли сообщения от Лоренса.

Дэн молча кивает. Наконец мы оба одеты, и Дэн открывает передо мной дверь.

Мы заходим ко мне в номер и видим, что телефон мигает красным огоньком.

– Господи, сообщение! – Я стремительно бросаюсь к аппарату и топчусь на месте. – Черт возьми, как принять сообщение? Я ничего не соображаю. Дэн, ради бога, помоги разобраться!

Дэн подходит к стоящему между кроватями столику и забирает у меня из рук трубку.

– Дэн, подожди!

Он застывает на месте в ожидании объяснений, но поскольку я молчу, Дэн переспрашивает:

– В чем дело?

– Не пойму, хочется ли мне узнать, что сообщает Лоренс.

– Почему?

– Потому что я устала от всей этой возни вокруг Джереми и боюсь очередных новых решений. Просто мне нужен этот мальчик. Пойми, мне нужен не просто ребенок, а именно он, Джереми.

Дэн кивает и, глянув на клавиатуру, нажимает одну из кнопок, а потом передает мне трубку.

– Аннемари, это Лоренс. Я получил копии завещаний Роджера и Сони. Они не назначили опекуна Джереми, но отдали четкие распоряжения относительно своих похорон. Они хотят, чтобы их тела кремировали, а пепел захоронили вместе с прахом родителей Роджера.

Сообщение Лоренса отзывается болью в сердце. Ведь именно по поводу похорон и произошел один из наших самых жарких споров с Роджером. Хоть я и не считаю себя ревностной католичкой, но все же родилась в католической семье, а потому считаю, что мое тело должно быть предано освященной земле. Понимаете, на случай, если загробная жизнь действительно существует. В тот раз победу одержал Роджер, главным образом потому, что я не могла противопоставить ему серьезных аргументов. Всю нашу совместную жизнь я проповедовала теорию, что после смерти человек уходит в никуда, к тому же у моей семьи даже нет собственного участка на кладбище… Тем не менее кто знает?

Какие огромные перемены произошли с тех пор! И все-таки Роджер остался верен себе. Ясно вижу перед глазами оставшуюся неизменной часть завещания, в которой заклеено имя бывшей жены и вписано имя новой супруги.

– Душеприказчика зовут Терри Хэтчет. Мы с Роджером играем с ним в гольф…

Боже мой, Лоренс по-прежнему говорит о Роджере как о живом.

– Я переговорил с ним по телефону. Поскольку Роджер оставил конкретные распоряжения относительно похорон, а Терри является душеприказчиком, именно он займется приготовлениями и обо всем позаботится. Хотя, если хочешь, можешь тоже принять участие. Теперь о судьбе малыша. На данный момент ничего нового сообщить не могу, но Терри сейчас занимается его делом. А я тем временем рассматриваю и другие пути. Скоро выйду на связь, но если в течение двух часов от меня не будет известий, звони сама. Так что крепись, Аннемари. Господи, чуть не забыл! Терри помимо прочего является федеральным судьей. Возможно, это пригодится.

Раздается щелчок, после которого противный искусственный голос спрашивает, что сделать с сообщением: удалить или сохранить. Что-либо решить я не способна, а потому просто кладу трубку.

– Ну что? – волнуется Дэн. – Это Лоренс?

Молча киваю в ответ.

– Ну, и?

– И… они с Соней не указали в завещании имени опекуна.

Протягиваю руку за лежащей на кровати сумочкой и впопыхах натыкаюсь на прикроватную тумбочку. Теперь на бедре наверняка останется синяк. Пулей вылетаю из номера, а Дэн следует за мной по пятам.

Сцена, которую мы наблюдаем в палате Джереми, при иных обстоятельствах вызвала бы умиление.

Мутти и Ева сидят на разложенной кушетке у окна, а Джереми пристроился между ними. Головкой он повернут к Мутти, а ногами – к Еве. На малыше фланелевая больничная рубашка с завязками на шее и открытой спиной. Мутти с Евой подняли рубашку до подмышек и по очереди склоняются над Джереми и целуют голый животик.

А Джереми восторженно хохочет, едва их губы касаются обнаженного тельца. Младенец ликует так непосредственно и самозабвенно, что у меня снова сжимается сердце. Только бы не расплакаться.

При виде Дэна Мутти и Ева прекращают свое занятие и смотрят на меня в ожидании какого-либо сигнала. Я прижимаю дрожащие руки к губам и наблюдаю за изумленными лицами Мутти и дочери.

Обе заметили кольцо с бриллиантом у меня на пальце.

Дэн подходит к кушетке и садится рядом с Евой.

– Девочка моя, я сочувствую твоему горю. Какая страшная потеря. – Он сжимает Еву в объятиях, а она реагирует на появления Дэна примерно так же, как я. Бросается ему на грудь и безутешно плачет.

Джереми широко раскрывает глазки и, будто сочувствуя сестре, издает горестный вопль. Мутти хватает его на руки и начинает что-то напевать малышу на ухо, покачивая его вверх-вниз. Она ходит по комнате, а я тихонько закрываю дверь и иду к кушетке. Дэн по-прежнему обнимает Еву, и я, присев сзади, стараюсь обнять их обоих, насколько хватает рук.

Ева постепенно успокаивается, а вслед за ней умолкает и Джереми. Мутти присоединяется к нам и тоже присаживается на край кушетки. Вот так мы все пятеро и сидим, забыв о времени.

– Можно я его подержу? – нарушает молчание Дэн.

Мутти тут же встает и передает младенца Дэну.

– Он еще некрепко держит головку, так что осторожнее, – предупреждает она. Дэн подхватывает Джереми под мышки, и его большие руки смыкаются у малыша на спине.

– Дай-ка на тебя посмотреть! – ласково бормочет Дэн, заглядывая Джереми в глаза. Таким я Дэна еще ни разу в жизни не видела. Он просто тает от умиления и нежности к крошечному существу.

Синие глаза Джереми наполняются слезами, нижняя губа дрожит, и в следующее мгновение он начинает истошно реветь. Беззубый ротик широко открыт, и видно, как шевелится маленький язык. Младенец сжал кулачки и зажмурил глаза.

– Ох, прости, милый, не хотел тебя напугать! – смущается Дэн и передает малыша Мутти.

– Нет, дайте мне, – требую я, отстраняя Дэна.

Поначалу Джереми не выражает восторга по поводу моего вмешательства, но начинаю его укачивать, и вскоре младенец успокаивается и затихает.

Дэн берет руки Евы в свои. Дочь на него не смотрит, но я вижу, как ее пальцы сжимают руки Дэна.

– А как вы, Урсула? – обращается Дэн к Мутти.

– Держусь, насколько это возможно в такой ситуации. А что еще остается делать?

Дэн кивает и оглядывается по сторонам.

– А я-то надеялся, что после смерти Джил никогда больше не окажусь в больничной палате.

Некоторое время мы молчим.

– Эй, уже почти два часа, – напоминает Дэн и отпускает руку Евы. – Вы сегодня что-нибудь ели?

– Медсестра принесла нам поднос с завтраком, но, поскольку она не могла дать гарантию, что пища пригодна для веганов, юная мисс до еды не дотронулась, – с мрачным видом сообщает Мутти.

– Для веганов? – в недоумении переспрашивает Дэн, поглядывая на Еву.

Ева утвердительно кивает, и на ее губах играет гордая улыбка.

– Пожалуй, самое время прогуляться и накормить тебя, – предлагает Дэн, поднимаясь с места.

– Нет, Джереми нельзя оставлять без присмотра, – возражает Ева.

– Вы идите, – вмешиваюсь я, – а я посижу с малышом. Ты, Мутти, тоже сходи, поешь.

– А ты, милая, точно справишься? – тревожится Мутти. – Я могу остаться с тобой.

Понимаю, Мутти не терпится узнать, нет ли каких-либо новостей, помимо появившегося на моем безымянном пальце кольца с бриллиантом.

– Все хорошо, я справлюсь. А ты не торопись. Позже встретимся и поговорим.

Мутти с понимающим видом кивает и идет к двери, но внезапно останавливается.

– Ах, да! На случай, если Джереми проголодается, сходи на кухню. Она расположена по коридору направо. Двери там нет. Ну, сама увидишь. На столе расставлены ящики с бутылочками для детского питания и одноразовые соски-накладки. Для Джереми возьмешь ортодонтическую накладку.

– Какую-какую?

– Не круглую. Там сосок с одной стороны плоский. Ну, там разберешься. Надень накладку на бутылочку и можешь идти и кормить его. Да, здесь просят записывать в карту, сколько он съел и когда.

– А когда Джереми ел в последний раз?

Мутти смотрит на часы.

– Сорок минут назад. Может быть, тебе удастся уложить его спать. – Она переключает внимание на Дэна и внучку. – Ладно, идем, попробуем найти кроличий корм для приверед.

Ева с Мутти выходят из палаты, а Дэн задерживается, чтобы меня поцеловать. Джереми он тоже нежно целует в затылок.

* * *

Через десять минут Джереми засыпает. Он лежит на боку, и я подпираю его с обеих сторон полотенцами, чтобы не перевернулся на живот. Одну сторону кровати я оставила опущенной, а сама сижу рядом и не свожу глаз со спящего младенческого личика и выпуклого багрового синяка на лбу.

Как ни присматриваюсь, но сходства с Роджером или Соней не нахожу. Возможно, впоследствии у него проявятся черты родителей, а пока он похож сам на себя, на малыша Джереми.

– Аннемари, – слышится женский голос с порога.

Это Сандра. Она стоит, прислонившись к дверному косяку, и держит под мышкой толстую папку.

Прижав к губам палец, показываю глазами на спящего Джереми. Затем поднимаю опущенную сторону кроватки и закрываю на защелки, чтобы, не дай бог, не случилось очередного несчастья.

Сандра, не дождавшись меня, разворачивается на каблуках и выходит из палаты. Мы снова идем в знакомый зал для переговоров, но Сандра ведет себя как-то странно, все время вырывается вперед и даже не оглядывается.

В зале для переговоров она молча садится за стол, кладет перед собой папку и подвигает на край стола. И только потом уделяет внимание моей персоне.

– Итак, сегодня днем мне звонил Главный инспектор, – сообщает она, откидываясь на спинку стула.

Закинув ногу на ногу, Сандра не сводит с меня пристального взгляда, губы сжаты в тонкую линию.

– Простите, не понимаю, к чему вы это говорите?

– Похоже, ему звонил Государственный секретарь штата. Так что примите мои поздравления. – На лице социального работника нет ни тени улыбки. – И, вероятно, вам следует приобрести детское автокресло, ибо обещаю тщательно проверить его лично до вашего отъезда из больницы.

– Простите, не понимаю… – едва слышно повторяю я.

– Придется заполнить ряд документов. Выходит, вы получили право временного опекунства над Джереми до того, как мы проверим ваши жилищные условия и биографические данные членов семьи.

Я не верю своим ушам:

– Господи, Сандра, какая чудесная новость! Огромное спасибо!

– Только не надо меня благодарить. – Сандра сидит, уставившись в папку, и перебирает пальцами пружинки.

– Как же так?

Теперь она больше не сдерживается и дает волю гневу:

– Разумеется, с виду вы – человек порядочный, но Тед Банди и Пол Бернардо тоже выглядели вполне прилично и, на первый взгляд, не вызывали никаких подозрений. И Карла Хомолка тоже производила приятное впечатление. Но скажите, разве можно доверить ребенка таким типам, а?

– Какая еще Карла?

– Женщина, которая помогала мужу насиловать и убивать девочек-подростков. Не пожалела даже собственную сестру. Да еще записывала все на видео.

– Сандра, я же не… Господи, неужели вы в самом деле верите, что я способна на подобные дикости?

– Не верю. Только вы, по-видимому, решили, что общепризнанные законы писаны не для вас. А я терпеть не могу людей, действующих через мою голову.

– Но я ничего плохого не сделала.

– Неужели? – криво усмехается Сандра, буравя меня презрительным взглядом.

– Я всего лишь инструктор по верховой езде! Да и то на неполную ставку. И у меня нет никаких связей в верхах.

– Очевидно, они имеются у кого-то из ваших друзей.

Я на некоторое время задумываюсь.

– Ладно, расскажу все как есть. Вам ведь известно, что Роджер работал адвокатом. Сегодня утром после нашей с вами встречи я вернулась в отель и позвонила одному из его партнеров. Попросила просмотреть завещание и сообщить, указано ли в нем имя опекуна. Этот человек обещал перезвонить.

Сандра не перебивает и только хмуро смотрит из-под очков:

– Потом я на пару часов отвлеклась, занялась решением других вопросов. Приехал мой жених, и мне пришлось вводить его в курс дела. Он еще не знал о случившейся с Роджером трагедии.

– Ваш жених? – Сандра настороженно подается вперед и резко выпрямляется на стуле. – Почему вы раньше о нем не сообщили? И словом не обмолвились, что есть еще и жених?

– Я решила, что это несущественно. – Не признаваться же, что на момент беседы с Сандрой Дэн еще не являлся моим женихом.

– Нет, этот факт как раз имеет первостепенное значение. Скажите, что думает ваш жених по поводу усыновления четырехмесячного младенца?

– Мы с самого начала планировали усыновить ребенка, – с кротким видом признаюсь я. – Ведь у меня больше не может быть детей.

Сандра лишь качает головой, и по лицу не понять, верит она моим словам или нет. Или я вызываю у этой женщины отвращение.

– В общем, когда я вернулась в номер, меня ждало сообщение от Лоренса, делового партнера Роджера. Он проверил завещание. Роджер и Соня сделали конкретные распоряжения по поводу своих похорон, и душеприказчик как раз сейчас этим занимается. Но имя опекуна не названо. И только в самом конце сообщения Лоренс говорит, что работает над проблемой, связанной с судьбой ребенка. Вот, собственно, и все, что мне известно.

– Значит, «работает», – отзывается эхом Сандра. Глаза социального работника горят праведным гневом. – Позвольте поинтересоваться, какого рода бизнесом занимается душеприказчик? Хотя, может быть, мне этого лучше не знать.

– Совсем не тем, о котором вы подумали, – смущенно бормочу я. – Этот человек – федеральный судья.

Сандра задумывается над моими словами, а потом облегченно вздыхает:

– Вот оно что. Ну, тогда мне все ясно.

– Правда?

– Да уж. Если принять во внимание политические амбиции некого лица, называть которое я не стану.

– Простите, что вас обошли. Но клянусь, я понятия не имела, какие действия будут предприняты. Однако скажу честно, я страшно рада, что Джереми поедет с нами домой. Ведь теперь его семья – мы. Согласна, необходимо предпринять меры предосторожности в разумных пределах. Но сами понимаете, я – не Карла Хомолка. И разве в глубине души вы не понимаете, что Джереми лучше сразу уехать с нами. Неужели лучше отправить малыша в чужую семью на несколько месяцев, а потом снова отрывать от людей, к которым он за это время успеет привыкнуть?

На самом деле или мне только кажется, но в глазах Сандры появляется подозрительный блеск. Впрочем, рассмотреть нет возможности, так как она сразу же сосредоточивает внимание на папке.

– Но все равно простите, – снова извиняюсь я. – Мне очень неловко, что пришлось действовать через вашу голову.

Сандра будто не слышит моих извинений и сразу приступает к делу.

– Итак, нам необходимо как можно скорее приступить к оформлению документов, потому что завтра Джереми собираются выписать из больницы. Лучше бы это сделать послезавтра, потому что мне предстоит разобраться со всем этим. – Она стучит пальцем по толстой папке. – На всех документах должна стоять моя подпись, и хотя было высказано пожелание, чтобы я занялась вашим делом вне очереди, – она снова бросает осуждающий взгляд в мою сторону, – предстоит очень большая работа.

Сандра извлекает из папки огромную кипу бумаг. Каждый документ состоит из нескольких листов белого, желтого, розового, зеленого и синего цвета, которые скреплены перфорированной лентой.

– Здесь что, по пять экземпляров каждого? – изумляюсь я.

– Не меньше, – подтверждает Сандра и подталкивает ко мне через стол шариковую ручку. – Надеюсь, у вас достаточно тренированная рука.

Через два с половиной часа ставлю свою корявую подпись на последнем бланке, проверяю, можно ли ее разобрать, и передаю Сандре.

– Ну что ж, – вздыхает Сандра, приобщая лист к уже подписанным бланкам. – Теперь надо отдать все бумаги на подпись этому типу, что вскоре станет генеральным прокурором штата Нью-Гемпшир, а потом как можно скорее возвратить вам. – Она складывает документы в папку и встает из-за стола.

Чувствую себя совершенно беспомощной, хочу ее поблагодарить, но боюсь рассердить еще больше.

Однако, похоже, сердце Сандры смягчилось.

– Простите, что так нелюбезно вас встретила сегодня, – неожиданно говорит она. – Я, разумеется, понимаю, что вы хотите Джереми только добра. И самое лучшее для него – остаться с вашей семьей. Просто некоторые вещи выводят меня из себя… Не стану утомлять вас деталями нашей профессиональной кухни и всевозможными кабинетными интригами, но поверьте, они есть, и нередко создают массу проблем.

Сандра перекладывает папку в левую руку, а правую протягивает через стол мне. Я охотно отвечаю на рукопожатие, хотя запястье окончательно занемело от подписания такого количества бумаг.

– Встретимся завтра или послезавтра. Принесу вам список психотерапевтов, помогающих пережить утрату близких людей. Я упоминала о службе психологической помощи раньше в наших беседах, верно? – С этими словами Сандра направляется к двери.

– Сандра! – окликаю я.

– Слушаю вас.

– Не скрою, я довольна конечным результатом, но чувствую себя неловко из-за способов, с помощью которых он был достигнут. Знаю, вы искренне хотели помочь, и я вам благодарна. Еще раз говорю: огромное спасибо!

– Всегда к вашим услугам, – откликается после долгой паузы Сандра.

* * *

Я вихрем врываюсь в детскую палату. Дэн сидит на кушетке возле окна и качает Джереми на колене. Ева устроилась на полу перед ними и строит забавные гримасы малышу. Мутти в кресле-качалке читает журнал.

При моем появлении все затихают и настораживаются.

– Ну что? – нарушает молчание Мутти.

Я закрываю дверь и радостно выкрикиваю:

– Нам его отдали!

* * *

Медсестры, в отличие от Сандры, не являются приверженцами законов, принятых Департаментом по делам детей и неблагополучных семей, а потому от всей души радуются счастливому исходу наших злоключений. Вспоминаю, как одна из них сказала, что весь медицинский персонал считает Джереми своим ребенком. И клянусь всеми святыми, я им верю! Медсестры проявили недюжинный энтузиазм и тайком притащили нам четыре подноса с ужином, на каждом из которых красовался хвост омара, филе-миньон и картофельное пюре с чесноком. Такой праздничный ужин подается новоиспеченным родителям в родильную палату. Кроме того, нам недвусмысленно намекнули, что можно принести бутыль шампанского, и маловероятно, что кто-нибудь это заметит.

Я предлагаю прогуляться и приобрести что-нибудь зелененькое и постное для Евы, но дочь проявляет неслыханное благородство и позволяет мне насладиться горячим ужином. А сама намеревается посетить кафетерий и по возвращении поет дифирамбы бару с великолепным выбором салатов. В коробке из пенопласта, которую Ева притащила с собой, обнаруживается салат-ромен и сладкий перец, но их сложно разглядеть за горой турецкого нута.

Великолепно, дочь получит необходимое количество белка, клетчатки и других полезных веществ.

Приходит одна из сестер, чтобы унести пустые подносы, и говорит, что хорошо бы кому-нибудь остаться на ночь с Джереми. Ни к одному из нас она конкретно не обращается, но смотрит на меня. Думаю, именно в этот момент во мне произошла радикальная перемена, потому что я снова почувствовала себя матерью.

* * *

Вдруг я вспоминаю, что с незапамятных времен не принимала душ. В последний раз это было, когда Натали ворвалась к нам в номер в Страффорде. Поэтому я долго оправдываюсь, объясняя, что мне необходимо вернуться в номер и привести себя в порядок.

Дэн выражает желание меня сопровождать. И поначалу я думаю, что ему снова хочется заняться любовью. Однако, когда мы заходим в коридор, он, минуя мою дверь, направляется к себе в номер. В изумлении я останавливаюсь:

– Ты куда собрался?

– Так, надо кое-что захватить, – невнятно объясняет Дэн и, по-видимому, считает, что этого вполне достаточно. Видя мое замешательство, он уточняет: – Вот решил провести эту ночь с тобой в больнице. Как ни крути, а ведь очень скоро я стану его, хм…

– Папой Джереми, – расплываюсь я в широкой улыбке.

Лицо Дэна вспыхивает от смущения, но он бесконечно счастлив и спешит к себе в номер.

Глава 18

Мы с Дэном проводим ночь, приютившись на разложенной кушетке возле окна, предназначение которой служить спальным местом для одного человека. Подушка у нас тоже одна на двоих. Джереми ни разу не просыпается, но стоит ему пошевелиться, и мы тут же вскакиваем и прислушиваемся к дыханию малыша.

Несколько раз я подхожу к кроватке, якобы поправить легкое одеяльце, которым накрыт Джереми, а на самом деле чтобы еще раз полюбоваться на ребенка. С трудом преодолеваю желание взять его на руки и, прижав к груди, устроиться в кресле-качалке. Однако еще с младенческих дней Евы я на всю жизнь усвоила золотое правило: спящего малыша ни в коем случае нельзя тревожить.

Потоптавшись у кроватки, возвращаюсь на кушетку и прижимаюсь к теплому телу Дэна. Он обнимает меня одной рукой, чтобы не дать упасть на пол.

Наконец наступает утро, и Джереми начинает проявлять признаки беспокойства. Дэн стремительно преодолевает препятствие в виде мой распростертой фигуры и бежит к двери.

– Ты куда собрался? – интересуюсь я.

– За бутылочкой для Джереми.

Я не могу удержаться от смеха.

– В чем дело? – в недоумении оборачивается Дэн, держась за дверную ручку.

– Нет, ничего. – Понимаю, мой смех неуместен. – Иди уж!

Я занимаюсь сменой подгузников, и в этот момент приходит Мутти с Евой. Ужасный вид дочери меня поражает. Лицо отечное, под глазами пролегли черные круги. Шаркая ногами, она тащится к окну и без сил падает на кушетку.

Завершив процедуру с подгузниками, бросаю многозначительный взгляд на Мутти и киваю в сторону двери. Надо же выяснить, что случилось.

Выйдя в коридор, я плотно закрываю за собой дверь палаты.

– Ну, в чем дело? Что опять стряслось?

– Ева из рук вон плохо спала ночью. Ее мучили кошмары. Все время снился Роджер, а потом она никак не могла уснуть.

– Господи, только этого не хватало! Надо было остаться с вами в номере.

– Нет, милая, это не поможет. И если придется задержаться тут еще на одну ночь, Еве лучше провести ее с вами в больнице. С трех утра она не дает покоя и все спрашивает, когда мы вернемся домой.

С кухни возвращается Дэн, в руках у него бутылочка с детским питанием.

– Так, рассказывайте, что тут у вас случилось?

– Ева плохо спала ночью.

– А где она сейчас?

– В палате у Джереми.

Дэн подходит к маленькому окошечку в двери и заглядывает внутрь.

– Дэн, что ты задумал?

Не ответив на вопрос, он открывает дверь и заходит в палату. Мы с Мутти следуем за Дэном.

– Давай, Ева, поторапливайся. Надо собираться.

– А? Что такое? – хмурится дочь.

– Нам с тобой надо срочно сделать кое-какие покупки. Хорошо, что я приехал на грузовике.

Короткое мгновение мне кажется, что Ева ответит отказом, но она поднимается и снимает с вешалки куртку.

– Далеко собрались? – интересуюсь я. Дэн в это время тщетно старается найти второй рукав своей куртки.

– Нас ждут неотложные семейные дела, – озорно подмигивает он. – Давай, детка, не копайся! – обращается он к Еве. – Нам сегодня надо многое успеть.

* * *

Они снова появляются на горизонте далеко за полдень.

– Ма! – восторженно кричит Ева, вихрем врываясь в палату. – Ты и не представляешь, сколько мы всего накупили!

Дэн с таинственным видом идет сзади.

– Например? – с подозрением в голосе спрашиваю я. Днем к Джереми приходил врач и снял лонгет, и теперь мы с Мутти безуспешно пытаемся научить малыша играть в ладушки. С «ку-ку» дело обстоит куда лучше.

– Купили кроватку, детский манеж, стерилизатор для бутылочек, сами бутылочки, пижаму, зимний комбинезон, ползунки, одеяльца и пинетки. А еще простыни, носочки, стол для пеленания, подгузники, пеленки и нагреватель для пеленок, детскую настольную лампу в виде заводной музыкальной шкатулки с подвижными фигурками. И комод, и качели на батарейках, которые играют колыбельные песни, и автокресло, и прогулочную коляску. Кучу погремушек и мягких игрушек, а еще гимнастические снаряды с игрушками для младенцев. Ой, совсем забыла! Еще детский развивающий центр! Ну, сама увидишь! Там есть все: и клавиатура пианино, и бабочки, которые можно жевать, и лягушки, и переливчатые водяные пузыри…

– Погодите-погодите! – волнуюсь я. Восторженные излияния дочери меня ошарашивают. – Дэн, это правда?

– Ева кое-что забыла назвать, – хитро улыбается Дэн. – Но самое главное упомянула, Да, это чистая правда.

– Но зачем нам столько вещей? По крайней мере, здесь они не понадобятся! – Опомнившись, перехожу на шепот и наклоняюсь к уху Дэна: – Кроме того, нам скоро вышлют все вещи Джереми.

– Не сомневайся, все пригодится. Понимаешь, абсолютно все, до последней игрушечной уточки!

Смотрю на дочь. Она заменила меня и тоже принимает участие в игре в ладушки. Ева вся светится изнутри и совершенно счастлива.

– И потом, – объясняет Дэн. – Нам потребуется все в двух экземплярах. Один комплект будет в доме твоей матери, а второй – в нашем.

– А в грузовик вместится такое огромное количество вещей?

– Не знаю. Мы с Евой делали покупки в несколько заходов. Ничего страшного, если не хватит места, можно взять напрокат прицеп.

– Прицеп?

– Только в случае необходимости. – Дэн сбрасывает куртку и извлекает на свет книгу «Что должен уметь ребенок в первый год жизни?».

Устроившись в кресле-качалке, он водружает ноги на столик и начинает перелистывать книгу. Наконец Дэн находит нужную главу и погружается в чтение. В течение полутора часов его не слышно.

На следующий день после обеда в сопровождении Сандры приходят врачи, лечившие Джереми. Сегодня его выписывают.

Медсестры заблаговременно сообщили нам о выписке Джереми. Отель находится напротив больницы, и мы, разумеется, пойдем туда пешком, однако служба Сандры все равно подвергнет тщательной проверке детское автокресло. Не вижу здесь логики, ведь кроватку и прогулочную коляску они не проверяют. Но мне больше не хочется анализировать законы и правила, которыми руководствуется в работе Сандра. И вот автокресло с мягким сиденьем и подлокотниками красуется на полу рядом с кроваткой.

Сандра бросает мимолетный взгляд на автокресло, изготовленное компанией «Бритакс-Маратон», и закатывает глаза к потолку. У меня вдруг возникает опасение, что Сандра явно переусердствовала, и глаза уже никогда не вернутся в прежнее положение. Будь я ее матерью, непременно предостерегла бы от подобных ужимок. Но главное, она, по-видимому, убедилась, что мы не собираемся привязывать младенца амортизационным тросом к крыше машины.

Сандра вручает мне толстый коричневый конверт, пожимает руку и желает удачи. В глазах у нее ледяной холод. Но когда доходит очередь до рукопожатий с Мутти и Дэном, от суровости не остается и следа, и взгляд теплеет. На прощание Сандра обнимает Еву и снова становится той женщиной, которая сочувствовала нашему горю и искренне хотела помочь. До того как ее буквально приперли к стенке и сильно унизили. Жаль, что наши действия подорвали ее веру в систему, но я нисколько не раскаиваюсь и довольна конечным результатом.

Через четверть часа мы переходим на другую сторону улицы, где находится отель. Дэн с детским автокреслом, расписанным веселыми коровами, идет первым, за ним, держась за руки, следуют Мутти с Евой, а я замыкаю процессию. Крепко прижимаю к груди Джереми и все боюсь, что он выскользнет из рук. Ведь он буквально утопает в новеньком зимнем комбинезоне, где на красном поле резвятся забавные домашние животные.

* * *

В Лебаноне нас больше ничего не удерживает, но мы решаем остаться еще на одну ночь. Во-первых, уже поздно, а путь не близкий, и, во-вторых, Дэн уже с уверенностью заявил, что без прицепа не обойтись.

Убеждаюсь сама в его правоте, заглянув в номер, дверь которого Дэн любезно распахивает передо мной. Чего тут только нет! Дэн с Евой постарались на славу. Вся комната завалена покупками. Раздувшиеся пластиковые пакеты едва умещаются на обеих кроватях и кресле. Ящики с мебелью и крупными вещами занимают центральную часть комнаты. Ясно, что сегодняшнюю ночь всем пятерым придется провести в нашем номере.

Но Дэна это нисколько не смущает, и он абсолютно счастлив.

Еве не терпится опробовать новый манеж со съемной детской колыбелькой, но я остужаю ее пыл и отправляю вместе с Дэном за ужином. Попутно прошу узнать у администратора, не предусмотрены ли в отеле кроватки для младенцев.

Вскоре кроватку приносят в номер, а следом появляются Дэн и Ева с бумажными пакетами в руках, куда упаковали блюда китайской кухни. Оглядев кроватку, Ева неодобрительно качает головой:

– Не-е-е, такая нам не подойдет.

Я осматриваю внутреннюю часть кроватки и вижу, что там подложена большая простыня. Впечатление не из приятных, но я-то знаю, что через четыре комнаты по коридору в номере у Дэна есть несколько комплектов детского белья, а к ним специальное приспособление, чтобы простыни не сбивались. Однако у кроватки имеется еще один недостаток, который сразу бросается в глаза.

– Эй, ребята, найдется у вас банка с газировкой? – обращаюсь я к Еве и Дэну.

– Еще бы, – откликается дочь.

– Давайте ее сюда. – Не оборачиваясь, протягиваю руку за банкой с охлажденным «Спрайтом». Убедившись, что она свободно проходит между прутьями кроватки, сообщаю служащему отеля, что кроватка нам не понадобится. А про себя думаю, что по возвращении домой непременно напишу гневное письмо директору этой сети отелей и популярно объясню, какая беда может случиться, если головка ребенка застрянет между прутьями.

В течение сорока пяти минут мы соображаем, как собрать манеж. Сначала нужно выпрямить либо две длинные стороны, либо две короткие, но если нарушить установленную очередность, четвертую сторону нельзя будет заблокировать. После шестой попытки манеж падает Еве на ноги, и она заливается смехом. Джереми радостно вторит сестре.

Глава 19

По возвращении в Мэпл-Брук разыгрывается небольшая баталия. Я хочу, чтобы малыш спал со мной в конюшне, а Мутти требует устроить его в доме вместе со всеми нами. Спор разгорается после того как большинство вещей принесено в дом, но остается еще детская кроватка, комод и светильник. Я даю указание Дэну доставить прицеп к конюшне, но Мутти, воздев к потолку руки, кричит:

– Нет, ни за что!

– Прости, что ты предлагаешь? – интересуюсь я слабым голосом, ибо хорошо знаю это выражение на ее лице.

– Да о чем вообще ты только думаешь? – продолжает возмущаться Мутти.

– Но, Мутти, в доме нам всем не хватит места.

– Разумеется, хватит. Джереми может спать в моей комнате, а ты – в Евиной. Я перееду вниз, в столовую, а Ева будет спать в кабинете.

– Нет, только не это! – трясу я в ужасе головой. – Ради бога, не хочу, чтобы кто-то спал в столовой!

– Ладно, тогда я устроюсь в гостиной.

– Не буду спать в кабинете! – верещит Ева.

И тут вперед выступает Дэн с Джереми на руках. Ребенок устал и приник головкой к плечу Дэна.

– Простите, а где именно предполагается уложить спать меня? – вопрошает он.

Это неожиданное заявление лишает всех дара речи.

Мутти оправляется от потрясения первой.

– То есть ты хочешь переехать?

– А как же иначе? Особенно сейчас, когда у нас появился Джереми. Если, разумеется, вы не возражаете.

– Нет, – откликается Мутти. Вид у нее ошеломленный. – Нисколько не возражаю.

– Мы могли бы подождать до свадьбы, но и тогда некоторое время придется пожить вместе, пока не построим новый дом, – поясняет Дэн.

– Новый дом? – еще больше изумляется Мутти.

– Мы решили построить дом у Дэна, – встреваю я.

– Трейлер хорош для холостяка, но семья в нем жить не может. Я всегда рассматривал его как временное убежище, потому что спешить было некуда. А сейчас возникла такая необходимость. – Дэн берет в руку кулачок Джереми и начинает им махать.

– Ага, – кивает Мутти, устремив взгляд в пространство. – Хорошо. Тогда вы двое займете мою спальню, Джереми поместим в Евину комнату, а Еву – в кабинет. А я перейду в гостиную.

– Бабушка! – в гневе вопит Ева. – Разве можно меня вот так взять да и вышвырнуть из собственной спальни?!

– Почему бы и нет? – пожимает плечами Мутти. – Ты все равно ночуешь здесь раз в неделю.

– Уже нет, – с жалким видом лепечет дочь.

– Что такое? – не понимает Мутти.

Только сейчас до меня доходит, что в свете последних трагических событий мы забыли рассказать Мутти, что произошло в Страффорде. Кроме того, надо еще забрать из Уайлдвуда Евины вещи.

– Ну, так в чем же дело? – Мутти переводит вопросительный взгляд с Евы на меня.

Ева, пнув ногой гравий, убегает к конюшне.

– Дэн, – прошу я, – занеси кроватку и остальные вещи в дом. – Я, на сколько хватает рук, забираю пакеты с принадлежностями Мутти и свои багажом и передаю Мутти.

– Я хочу знать, что здесь происходит, – заявляет Мутти, принимая пакеты.

Схватив по три пакета в каждую руку, решительным шагом направляюсь в сторону дома.

– Потом поговорим, – бросаю я через плечо. – Вот закончим с делами, и я все объясню.

– Эй, подождите, – вмешивается Дэн.

– В чем дело? – спрашиваю я и останавливаюсь.

– Если хотите, чтобы я разгрузил вещи, одна из вас должна взять Джереми.

Мы с Мутти натыкаемся друг на друга, спеша к машине, чтобы бросить пакеты обратно. В конечном итоге Мутти меня опережает и забирает Джереми у Дэна.

– Ха, вот так-то! – с победоносным видом презрительно фыркает Мутти. Джереми выглядывает из-за плеча Мутти и, болтая головенкой вверх-вниз, смотрит в сторону Дэна, а тот с трудом сдерживает смех.

* * *

Помещаем Джереми в детский развивающий центр, Дэн занимается сборкой мебели, а мы с Мутти усаживаемся на стулья с высокими спинками. Вскоре Мутти встает и разжигает камин. По-видимому, она давно собиралась это сделать.

Джереми не отрываясь смотрит на огонь. Время от времени малыш ударяет кулачком по бортику детского центра, дергает музыкальную игрушку или погремушку, и снова устремляет взгляд на горящий в камине огонь. Кажется, это зрелище завораживает ребенка.

А я рассказываю Мутти о перипетиях, что произошли с Евой.

Мутти молча встает и возвращается с двумя бокалами вина, один из которых предлагается мне. Она пробегает пальцами по пушистой светлой головке младенца и занимает прежнее место.

– Ну, и что дальше?

– Пока не знаю. Не было времени на обдумывание. – Сделав большой глоток, поднимаю бокал и смотрю сквозь него на огонь. Проходя через стекло, лучи света преломляются, и картина приобретает округлую чувственность. Бриллиант в кольце за счет отражения выглядит еще красивее. Не могу им налюбоваться.

– Думаю, надо позвонить в школу и все выяснить. Возможно, Еву снова примут на следующий год, – предлагает Мутти.

– Нет, – грустно качаю головой я. – На ее личное дело страшно смотреть. Так что не трудно догадаться, какой ответ мы получим. Прошлый учебный год она уже потеряла, и если срочно не нанять репетитора, пропадет и этот.

– А ты не хочешь поговорить с Натали и попытаться вернуть Еву к ней?

– Даже не знаю. Сначала надо выяснить, хочет ли этого сама Ева. И потом, в нашей теперешней ситуации, возможно, шестидневное отсутствие дома не пойдет ей на пользу.

– Но если Ева нигде не будет учиться, возникнут серьезные проблемы. Подумай об этом, милая. Если она прекратит тренировки и не пойдет в школу, то чем, скажи на милость, прикажешь ей заниматься? Ничего хорошего ждать не приходится. И тут даже нельзя обвинить одну Еву. При обилии свободного времени она просто не устоит перед множеством соблазнов.

– Да уж, ситуация. – Я в сердцах хлопаю себя по коленям. Джереми в страхе трясет крошечными кулачками и, похоже, вот-вот расплачется. Но, слава богу, быстро успокаивается.

Поднимаюсь с места и медленно, чтобы снова не испугать Джереми, ставлю почти полный стакан на стол.

– Ладно, пойду, поговорю с Евой.

* * *

– Ева! – зову я.

Ева сняла с Флики развязки и вывела из денника. Рядом лежит лиловый пластиковый поддон с предметами для ухода за лошадью. Но Ева в данный момент ими не пользуется. Она ласково поглаживает кобылу по округлым, как у арабской породы, щекам и что-то нашептывает на ухо.

Дочь бросает в мою сторону мимолетный взгляд и тут же отводит глаза в сторону.

Обхожу Флику сзади и глажу по крупу, чтобы кобыла знала о моем присутствии.

– Ты не сказала, что у Фредди родились котята, – обиженно упрекает Ева.

– Прости, не успела.

Ева распрямляет лошади челку и наклоняется, чтобы выбрать нужную щетку. Отойдя от меня на пару шагов, она начинает расчесывать Флику, целиком отдаваясь этому занятию. Кругообразными движениями проводит щеткой по всему туловищу, а затем приглаживает шерсть свободной рукой, пока она не начинает сиять подобно ониксу.

– Так у них уже открылись глазки? – интересуюсь я.

– Пока только у двоих. Остальные еще слепенькие.

– И вся компания по-прежнему обитает на моей кровати?

– Угу.

Долгое время мы молчим, и Ева продолжает расчесывать Флику. Вот она наклоняется и начинает чистить лошадиное брюхо. На мгновение прекращает это занятие и, переложив щетку в другую руку, ощупывает пространство между задних ног кобылы. Проверяет, не надо ли почистить ложбинку между сосков. Когда соски набухают, Флика имеет обыкновение тереться хвостом о стены, деревья и изгороди, при этом вылезают верхние волосы. Хвост Флики – предмет особой гордости дочери, поэтому вымя и промежность лошади всегда находятся в идеальном состоянии. И в этом заключается одно из основных преимуществ кобылы, так как привести в надлежащий вид этот участок тела у мерина или – упаси господь! – жеребца гораздо сложнее.

В конце концов я не выдерживаю и наклоняюсь за длинной расческой.

– Можно помочь? – робко спрашиваю разрешения.

– Конечно, о чем речь, – милостиво соглашается дочь.

В течение нескольких минут в полном молчании тщательно расчесываю Фликин хвост. Уже не осталось ни одного спутанного клубка шерсти, но я продолжаю свое занятие просто ради удовольствия. Несмотря на жесткость, приятно ощущать рукой длинный конский волос, ниспадающий подобно водопаду. Разминаю пальцами гелеобразный лосьон «Ковбой мэджик» и втираю в волосы по всей длине хвоста, который на глазах становится мягче. Неожиданно в голову приходит занимательная мысль. Интересно, догадался ли кто-нибудь сделать из черного конского волоса струны для скрипки? А если нет, то почему?

– Значит, так, – начинаю я и тут же умолкаю, потому что не знаю, как подступиться к волнующей всех нас теме.

– Что ты, мама? – недоумевает Ева, выглядывая из-за спины Флики. Дочь уже чистит лошадь с другой стороны.

– Думаю, нам надо поговорить. Что скажешь?

– О чем?

– О твоей дальнейшей судьбе.

Голова Евы снова скрывается за лошадиным туловищем, и видно только, как мелькает рука со щеткой. Так долго и усердно Флику еще не чистили.

– Хочешь вернуться к Натали?

В ответ – молчание.

– Ладно, – не отступаю я, – если не хочешь, наймем для тебя репетитора. И можешь ездить верхом на Восторге. То есть пока мы не подыщем тебе другую лошадь.

– Не хочу другую лошадь.

– Послушай, Ева…

– Или я поеду верхом на Джо, или вообще не поеду.

Ева бросает щетку в поддон и, поднырнув под развязки, удаляется по проходу, бросив меня в компании Флики.

Отстегиваю развязки и оставляю у стены, а потом беру Флику за капсюль, завожу в денник и снимаю недоуздок. Закрыв дверь денника, вешаю на нее недоуздок. Если бы для лошадей существовал гардероб, Фликин был бы лиловым. Комплект для ухода, недоуздок, корда, чембур, чепрак, щетки и даже ведра для воды – все выдержано в лиловом цвете.

Оставив Флику в деннике, поднимаюсь по темной деревянной лестнице в квартиру. Чувствую себя приговоренным к смерти преступником, идущим на эшафот.

Ева лежит на моей кровати и безутешно рыдает. Фредди разлеглась на подушках, а возле нее свернулись клубочками котята. Теперь они со спины скорее напоминают не крыс, а поросят. Их мамаша, прищурившись, наблюдает за нашими действиями.

– Ева, милая, успокойся.

Дочь берет бумажный носовой платок, который я подаю, и громко сморкается.

– Скажи, ты хочешь вернуться к Натали?

– Она не возьмет меня обратно.

– Неизвестно. Но ведь речь не об этом. Мне надо знать, чего хочешь ты.

Ева поворачивается покрасневшим от слез лицом. Похоже, у нее сейчас произойдет очередной срыв. Я отступаю на шаг, собираясь с силами, чтобы продолжить разговор.

– Ничего не знаю! – кричит дочь. – Почему я все испортила?! Не хочу чувствовать себя виноватой, и не могу представить свою жизнь без Джо! Особенно теперь, когда умер папа! А я хочу, чтобы он был жив! – Ева падает на скомканную постель и заливается слезами. Похоже, успокоится она не скоро.

Тихонько подхожу к изножью кровати и сажусь рядом. Осторожно поглаживаю по спине, а потом тоже прикладываюсь на подушку и шепчу на ухо ласковые слова. Глажу по колючей, почти лысой голове. Постепенно Ева успокаивается, и ее тело выглядит обмякшим и безвольным.

– Доченька, давай вернемся вместе в дом, – предлагаю я.

– Нет, не хочу, – сдавленным голосом отказывается Ева.

– Ну, пожалуйста.

– Нет, приду чуть позже, а сейчас мне нужно побыть одной.

С горестным вздохом целую бритый затылок и пячусь к двери, стараясь не наткнуться на мебель.

На обратном пути навещаю Восторга, который встречает меня радостным ржанием. С упоением целую бархатистый нос лошади, высовывающийся из денника в отверстие для подачи пищи.

* * *

Вернувшись в дом, застаю Дэна в своем кресле. В руках у него банка с пивом. Мой бокал по-прежнему на столе. Молча хватаю его и усаживаюсь на полу напротив развивающего центра.

Джереми клюет носом, но еще бодрствует.

– Ну как, поговорили? – интересуется Мутти. – Или лучше не спрашивать?

– Ничего утешительного сообщить не могу, но теперь хотя бы знаю, что должна сделать.

– И что же именно?

– Надо срочно уговорить Натали взять Еву обратно или продать мне Дымчатого Джо.

– А если она отвергнет оба варианта?

– Тогда плохо дело. – Не отрываясь смотрю на огонь в камине.

Однако через некоторое время понимаю, что в мое отсутствие произошли какие-то события. Вскидываю голову, как от удара, и встречаюсь глазами с Мутти и Дэном.

– Ну, что там у вас? – Я уже не скрываю раздражения.

– Пожалуй, оставлю вас вдвоем, – поднимается с места Мутти.

– Нет, Урсула, – машет рукой Дэн. – Конечно, если вы не хотите присутствовать… Но я думаю, все образуется и… – неуверенно бормочет он.

– Послушайте, вы оба! Ну сколько можно испытывать мое терпение? Давайте, выкладывайте, что тут у вас произошло?

– Хотим кое-что предложить. – Дэн выпрямляется в кресле. – Имей в виду, никто не станет настаивать, если тебе наше предложение придется не по душе.

– Господи, какое еще предложение?

Беседа с дочерью изрядно меня вымотала, и теперь я вымещаю раздражение на Дэне и Мутти. А еще мне тревожно на душе.

Очень тревожно. Ясно, Дэн и Мутти собираются сразить меня наповал.

Дэн смущенно морщит лоб и отводит взгляд.

– Понимаешь, я вот тут подумал… Может, вместо того чтобы строить новый дом на ферме «Рассвет», лучше сделать пристройку к этому дому… Тогда и Урсула будет всегда рядом с нами.

Смотрю на обоих и тупо моргаю.

– И это все? – Мрачные подозрения еще не рассеялись.

– Все! – отвечают хором Мутти и Дэн.

Допиваю залпом вино и начинаю судорожно хихикать. Смех переходит в истерику, и я уже не понимаю, что делаю: плачу или смеюсь. Скорее всего, и то, и другое. А я-то думала, что придется уговаривать Дэна. Боялась, он не захочет жить под одной крышей с Мутти.

Дэн мигом оказывается на полу рядом со мной, а за ним и Мутти. Но из моего невнятного блеяния понять что-либо невозможно. Да будь я даже в нормальном состоянии, все равно ничего объяснить не сумела бы. Не устаю удивляться, сколь зыбкая грань разделяет порой в жизни трагедию и комедию.

* * *

На следующий день отправляюсь в Уайлдвуд, хотя не слишком ясно представляю цель своей миссии. Руководствуюсь единственным стремлением предоставить дочери варианты выбора, а там пусть решает сама.

Ящик на стойке ворот лопочет что-то нечленораздельное.

– Это Аннемари Циммер, мать Евы, – кричу я в ящик. Мне нужно встретиться с Натали.

– К-х-х-х…чью-ю-ю-ю, – откликается ящик.

Я уже успела привыкнуть к этим звукам, после которых обычно открываются ворота, а потому поднимаю в машине стекло и жду. Однако ворота открываться не спешат.

Снова опускаю стекло и наклоняюсь к ящику:

– Эй, отзовитесь!

– Кчх-х-х… уич-ч-ч-ч-… ур… нах-х-х-х…

По тону понимаю, что передо мной извиняются и пытаются что-то объяснить.

Высунувшись из окна, снова кричу в ящик:

– Я ни за что не уеду, пока не увижусь с Натали. Так что или откройте чертовы ворота, или я оставлю машину здесь, а сама перелезу через забор. Что вам больше нравится?

Ящик на некоторое время умолкает, но по треску ясно, что канал не отключен. Потом слышится щелчок: кто-то на противоположной стороне выключает микрофон. Господи, только бы открыли ворота! Кирпичная стена высокая, и даже если я на нее заберусь, то как спуститься вниз, не представляю.

К моей радости, ворота наконец открываются.

Нахожу Натали на крытом манеже. На ней черные бриджи и высокие сапоги. Я стою снаружи, у двери в комнату отдыха и наблюдаю.

В руках у Натали беспроводной микрофон, она инструктирует девочку на чистокровной лошади темно-гнедой масти. Если рассматривать по отдельности, всадница и лошадь смотрятся великолепно. Но вместе единого целого не составляют.

– Нет, Даниэль, не так. Совсем не так! – кричит в микрофон Натали. Она явно раздражена. – Ты его не чувствуешь, а он расплылся под тобой, как блин на сковородке. Соберитесь! Давай, работай ногами. Пусть задняя часть туловища подастся вперед. Ну, вот, уже лучше… Нет, опять не то! – Натали с расстроенным видом качает головой. – Не просто толкай его вперед с помощью ног, так не пойдет. Следи за передней и задней частью туловища, они должны уравновешивать друг друга, находиться в гармонии.

На манеже вместе с Натали еще три девочки. Они ловят каждое ее слово и наблюдают за подругой. Меня пока никто не замечает. Вероятно, охранник не позвонил и не предупредил Натали.

– Ну, наконец! Вот то, что надо! – радостно кричит Натали, подняв вверх палец. – Красота! Чувствуешь толчок? Вот так и держись! И запомни, как надо. Красота, Даниэль, просто красота!

Девочка на лошади проезжает мимо, и тут Натали замечает мое присутствие.

Поскольку ко мне она не идет, воспринимаю это как приглашение зайти на манеж. Чем ближе подхожу к собравшейся в центре группе, тем сильнее бьется сердце. На меня устремлены четыре пары глаз, и даже девочка на лошади украдкой посматривает в нашу сторону.

– Давно жду, когда вы объявитесь, – обращается ко мне Натали, скрестив на груди руки. – Все вещи Евы упакованы, и если вам потребуется помощь, девочки позовут Мигеля, и он загрузит все в машину.

Беспомощно оглядываюсь по сторонам и чувствую, что краснею.

– Можем мы поговорить?

– Давайте, – соглашается Натали.

– Хотелось бы с глазу на глаз.

Натали отвечает не сразу, будто что-то обдумывает, а потом отдает распоряжение ученице:

– Даниэль, продолжай работать, а вы, девочки, наблюдайте, и если Пишутер снова расслабится и начнет капризничать, постарайтесь определить причину. Но Даниэль ничего не говорите, потому что вы можете и ошибиться. Обсудим теоретические вопросы, когда она закончит занятие. Идемте, – обращается она уже ко мне и направляется в комнату отдыха. У бачка с водой стоят четыре девочки, и при виде меня их глаза округляются.

– Выйдите! – распоряжается Натали, указывая рукой на дверь.

Девочки послушно удаляются. Дверь за ними закрывается, и в комнате повисает тишина. Не знаю, чего я ожидала, но только не молчания.

– Итак, в чем дело? – спрашивает наконец Натали, усаживаясь на древнюю кушетку, обитую коричневой тканью с оранжевыми цветами. Я тоже устраиваюсь в кресле и сразу приступаю к делу.

– Хочу знать, не согласитесь ли вы снова взять Еву в свою школу.

– Не знаю, что и ответить. А Ева все еще дуется?

Скрипнув зубами, сдерживаю гнев, хотя прекрасно понимаю, что злиться на Натали глупо. Она ведь не знает об обрушившейся на нас трагедии. Ну, и сказать по совести, при их последней встрече с Евой моя дочь в полной мере продемонстрировала строптивый характер и вела себя не лучшим образом.

– Простите, если обидела, – разводит руки в стороны Натали. – Но я привыкла называть вещи своими именами. К ученицам это тоже относится. И теперь я вовсе не так уверена, что Ева обладает нужными для спортсмена качествами. Спасовала после первой же неудачи. Взяла и сбежала.

– Неправда, вы сами сняли ее с соревнований, – напоминаю я.

– Верно, это совершенно разные вещи, – наклоняется ко мне Натали. – И вы, черт возьми, правы: я не позволила Еве завершить выступление. А как вы бы поступили на моем месте? Отправили бы после неудачи обратно на скользкий маршрут и подвергли риску и наездницу, и свою лучшую лошадь? При том, что надежды на призовое место все равно уже не было?

С виноватым видом слушаю Натали, а она не унимается:

– И потом Ева действительно сбежала и подвела всех нас. Я ясно дала понять, что, если она не придет на следующий день поддержать подруг, в школе ей не место. И что вы думаете? Не пришла!

Терпеть несправедливые обвинения в адрес дочери больше невозможно, и я взрываюсь:

– Послушайте, Натали! Ева никого не подводила. – Моя дерзость удивляет Натали. Впервые за время нашего знакомства чувствую свое превосходство над этой женщиной. – И не убегала. На следующий день она не пришла на соревнования, потому что узнала о гибели отца и его жены. Они попали в ужасную автокатастрофу. Нам пришлось срочно выехать в больницу в Лебаноне. Жена Роджера погибла на месте, а отец Евы находился в тяжелейшем состоянии и вскоре тоже умер.

Лицо Натали меняется на глазах, а меня начинают терзать угрызения совести. Ведь на самом деле мы узнали об аварии уже после бегства Евы с соревнований. Но я хватаюсь за возможность обезоружить Натали и, образно выражаясь, смыть все ее аргументы в унитаз. В подобной ситуации любая мать на моем месте поступила бы точно так же. Да, я нарушила одну из заповедей, но надеюсь, Господь не сочтет мой грех слишком тяжким и простит.

Натали откидывается на спинку кушетки и долго молчит.

– Примите мои искренние соболезнования. А как себя чувствует Ева? – наконец нарушает она молчание.

– А как чувствует себя человек в таких обстоятельствах? Да я и сама не пойму, что с ней творится.

Натали сидит, обхватив руками голову, а потом вдруг встает и направляется к кофеварке. Налив в пластиковую чашку субстанцию, по внешнему виду похожую скорее на жидкий деготь, поднимает кофейник и предлагает мне.

Я вежливо отказываюсь.

Натали подходит к окну комнаты отдыха и следит за работой Даниэль на манеже. Наездница и лошадь наконец достигли взаимопонимания. Вид у Пишутера царственный, но его не сравнить с Восторгом, а уж о Джо и говорить не приходится.

Упершись рукой в бок, Натали пьет кофе и смотрит на манеж, а мне кажется, что она стоит в этой позе целую вечность. Наконец она отходит от окна и, возвратившись на кушетку, кладет ногу на ближайший стул.

– А вы уверены, что сейчас Еву нужно вернуть в мою школу? То есть не лучше ли ей какое-то время побыть с родными?

– Сама не знаю, что правильно, а что нет. Но вчера вечером она горько рыдала на конюшне и винила себя. Ева страшно скучает по Джо, но ей кажется, что сейчас можно думать только о смерти отца.

– Господи, бедная девочка!

– И еще она говорит, что если не поедет верхом на Джо, то уже никогда в жизни не сядет на другую лошадь.

Натали снова умолкает и допивает кофе.

– Ну, если вас это утешит, то Джо в полной мере разделяет чувства Евы. После ее отъезда с ним нет сладу. Перепрыгивает через все, что попадается на пути. Например, через ограждение на леваде. Понятно, что никто другой не может на него сесть.

– Даже вы?

– Аннемари, Джо сбросил бы даже вас, не сомневайтесь.

– Послушайте, Натали, можете заткнуть мне рот, но я все же спрошу. Если вы не можете ездить верхом на Джо, зачем понадобилось его покупать?

– Я купила Джо, потому что до него не встречала лошади-семилетки, способной делать такую красивую смену ног в галопе. Кроме того, для Джо не существует непреодолимых препятствий, он возьмет любое. В Фейрхилле я наблюдала, как на нем выступает Ивонн Ричардс, и сразу же купила Джо. Иногда вдруг проникаешься к лошади неким особым чувством, именно так и было в случае с Джо. Я купила его, не колеблясь ни секунды.

– А почему Ивонн его продала?

– Причина простая. Джо, конечно, позволял Ивонн сесть на себя верхом, но при этом ясно давал понять, что терпит ее скрепя сердце. А когда терпение лопалось, Джо сбрасывал ее, как и всех остальных. Ивонн ведь уже за пятьдесят, и ей порядком поднадоело грохаться на землю. Думаю, у нее взыграла гордость. Мы с Ивонн знакомы много лет, но я не поверила, когда она стала утверждать, что Джо никого к себе не подпустит. Однако она оказалась права. Не подпустил.

– До появления Евы.

– Да, до появления Евы, – эхом откликается Натали.

– А вы не продадите его нам?

Натали подпрыгивает как ужаленная.

– Мне послышалось, Ева хочет вернуться в проект.

– Я только спросила. Может, вы рассмотрите такой вариант? – В моем голосе слышится мольба. – Я действительно оказалась в очень сложном положении.

Натали с отвращением отворачивается от меня.

Господи, ну что я такого сказала? Какую глупость сморозила? И вдруг до меня доходит.

– Не подумайте ничего плохого, в моем предложении нет никакой задней мысли. Поверьте, сама не знаю, как лучше поступить. Просто стараюсь продумать все варианты. Я ведь еще не рассказала, что Евин сводный брат, которому всего четыре месяца, остался круглым сиротой и теперь живет с нами. Ева обожает малыша, и по-моему, ей будет трудно шесть дней находиться вдали от брата. С другой стороны, если она не вернется в вашу школу – а на другую лошадь она ни за что не сядет, – будет просто слоняться без дела, пока не попадет в очередную беду. А это непременно случится. Вот я и подумала, что единственный выход – купить Джо.

– Нет, это невозможно, – качает головой Натали. – Джо не продается.

– Но, может, вы все-таки подумаете? Ева получит солидную сумму денег. Конечно, они будут находиться в доверительной собственности. Мне еще предстоит уточнить все подробности. Но вы уже сейчас можете назвать свою цену.

– Дело не в деньгах. Такой лошади, как Джо, я не встречала со времен Щеголя, а ему уже семнадцать лет, и пора уходить на покой. Джо – моя самая большая надежда, возможно, мой очередной олимпийский чемпион. Думаю, Аннемари, вы меня понимаете.

– Разумеется, и все же… – Со страхом вижу, как гаснет последняя искра надежды, и встаю с места. Колени сорокалетней женщины издают противный хруст.

– Погодите, – останавливает меня Натали. – Куда вы сейчас направляетесь?

– Домой.

– Не хотите кое-что обсудить?

В замешательстве топчусь на месте:

– А вы?

– Как я уже сказала, Джо не продается, но держать его у себя в конюшне, при том, что никто с ним не может справиться, смысла не вижу. Дайте мне подумать.

Я снова сажусь.

– Вы живете в часе езды, так?

– Верно.

– И насколько гибкий у вас график?

– Смотря для чего.

– Чтобы привозить Еву сюда и забирать обратно домой. Допустим, вместо того чтобы проводить шесть дней у меня и одну ночь дома, можно приезжать в понедельник и уезжать домой в пятницу. Или еще вариант: три дня в школе, два – дома. Ну, или какой-либо иной график.

– Правда? И вы согласны пойти нам навстречу?

– Разумеется. Полагаю, сложившиеся обстоятельства требуют особого, индивидуального подхода. А вам так не кажется?

От изумления открываю рот.

– Кажется. Конечно, Натали, вы правы. – По лицу градом катятся слезы. Ругаю себя за несдержанность, но справиться с волнением не могу. – Спасибо, Натали. Если б вы знали, как я вам благодарна!

Натали подходит и кладет руку мне на плечо.

– Ну а теперь самое время ехать домой и все обговорить с Евой. Потом дадите мне знать, что она решила.

Я не в силах ответить что-либо внятное и только шмыгаю носом и киваю.

– Передавайте Еве привет и скажите, что Джо без нее ужасно тоскует.

* * *

Через четыре дня мы с Дэном, Мутти, Евой и Джереми вылетаем в Миннесоту на поминальную службу по Роджеру и Соне. Церемония одна на двоих, и это поначалу удивляет, как нечто не совсем обычное. Но, поразмыслив, понимаю, что так и должно быть. Оба супруга оставили одинаковые распоряжения по поводу похорон, у обоих не было родственников, а все присутствующие на похоронах были коллегами Роджера и Сони.

Роджера и Соню хоронят в закрытых гробах. Во время короткой церемонии покойным отдали последние почести. Мы с Евой прорыдали всю службу, и я надеюсь, Еве стало хоть немного легче. Или скоро станет. Во всяком случае, ей не приходится хоронить отца при наличии множества нерешенных вопросов, как случилось со мной. Черт возьми, а теперь я хороню бывшего мужа, и между нами осталась куча нерешенных проблем.

Нам с Роджером не следовало жениться, и мы оба заслуживали лучшей участи, чем та, которую принес наш брак. Но Роджер был славным человеком, и я скорблю о его безвременной кончине. И я благодарна Дэну за то, что он понимает мои чувства и переживания и не видит в них для себя угрозы, а, наоборот, старается всячески меня поддержать.

Гробы исчезают в похоронном катафалке, не украшенном цветами, и отправляются в крематорий. Погребение праха состоится позже и пройдет тихо и незаметно. А через год, когда осядет земля, на каждой могиле установят маленький мраморный квадрат.

После церемонии едем в роскошный дом Лоренса, чтобы помянуть покойных и предаться воспоминаниям. Дом Лоренса поражает великолепием убранства, каждая мелочь здесь так и кричит об успешной карьере хозяина. И все это выглядит излишне сентиментальным, особенно если вспомнить, что Пегги здесь больше не живет.

Интересно, какие ее мучили переживания? Стала ли она теперь счастливее? Может быть, у меня с ней было гораздо больше общего, чем казалось в годы нашей молодости? С чувством удовлетворения хватаюсь за эту мысль и уже не в первый раз прихожу к выводу, что, похоже, и впрямь большую часть жизни вела себя как капризная сварливая тетка. Вероятно, терпеть мои фокусы было нелегко.

Осматриваю огромные зеркала в комнатах, дорогие картины на стенах, редкие скульптуры, мебель, чья обивка идеально подобрана под шторы. А сама все гадаю, каким был последний дом Роджера. Если бы он меня не бросил, мы бы до сих пор мучились вместе и я носилась бы в поисках качественных репродукций и тряслась над двуцветной стеклянной раковиной. В общем, старалась изо всех сил сделать свой дом образцово-показательным, соответствующим образу жизни, который мы с Роджером пытались вести.

Я вполне осознаю, что с тяжкими испытаниями прошлых лет покончено, а сейчас я допиваю уже третью по счету рюмку хереса и испытываю по этому поводу неописуемое облегчение. Какое счастье, что прошлое с Роджером больше не имеет ни малейшего отношения к моей теперешней жизни.

Оказывается, нам с Дэном не придется влачить жалкое существование в заплесневелом трейлере, и это замечательно, но если бы передо мной встал выбор, с кем остаться, я предпочла бы злополучный трейлер с ним. От этих мыслей сразу накатывает чувство вины, и я снова оплакиваю Роджера. Вот таким он был человеком, и тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Через десять дней мы с Дэном поженились. Мутти хотела, чтобы священник обвенчал нас в церкви, но я не согласилась, хотя и понимала, как это важно для нее. С одной стороны, я по своим убеждениям так далека от церкви, что священник вряд ли согласился бы на венчание. Даже если учесть, что с Дэном ситуация не такая безнадежная. С другой стороны, находясь в полном сознании, я не могу принять святое причастие, несмотря на то, что не верю в Бога, который находится где-то на небесах и читает наши мысли. И все же, принимая во внимание события последних дней, я на всякий случай хочу подстраховаться.

И вот нас венчают в саду у Мутти, под обильно цветущей в честь новобрачных яблоней. Одним из преимуществ такой церемонии является присутствие Восторга. Сомневаюсь, что священник разрешил бы привести лошадь на венчание в церкви.

Кроме нас с Дэном свидетелями торжества стали Мутти с Евой, Джереми и судья. Ева держит под уздцы сияющего чистотой, идеально ухоженного Восторга. В начале церемонии конь издает скорбный клич, обращенный к товарищам на пастбище, и, дождавшись ответа, умолкает до конца обряда.

Исполненное тихого величия венчание длится всего семь минут, и все идет гладко, пока Джереми не срыгивает мне на плечо нового синего платья. Что ж, сама виновата, надо было думать раньше и не качать малыша на ноге. Ведь знала же, что он недавно поел и еще не срыгнул воздух. Так что сама себя наказала, и винить некого.

Синее платье похоже как две капли воды на старое, но только размером больше. Ведь Мутти в качестве свадебного подарка оплатила торжественный вечер в ресторане «Сорренто», и я хочу в полной мере насладиться трапезой, не опасаясь, что разойдутся швы. По этой же причине решаю, что не стоит переодеваться и снова втискиваться в любимое платье, из которого выросла. Вытерев с плеча свернувшееся молоко, подкладываю квадратную салфетку из ткани, чтобы прикрыть мокрое пятно, а также на случай других непредвиденных обстоятельств, которые могут случиться в течение вечера. Господи, ну почему я не догадалась сделать это раньше?

И дальше торжество проходит великолепно, не считая одного момента в самом начале, когда я пугаюсь, что вот сейчас-то все полетит к чертям. Из-за широких спин дядюшек, которые работают у нас на конюшне, появляется Луис. Ева издает невнятный звук, а мы с Дэном обмениваемся тревожными взглядами. Понимаю, что надо держаться начеку, ведь поведение Евы непредсказуемо.

Интересно, что сейчас думает Мутти?

В зале повисает мертвая тишина, и лишь из кухни доносится звон посуды. Кажется, время остановилось, и я уже подумываю передать Джереми Дэну, на случай если придется догонять Еву. А дочь вдруг, пролетев стрелой через зал, бросается в объятия Луиса. Луис поднимает ее на руки и кружит по залу. Потом они замирают на месте, приникнув друг к другу головами.

Я с облегчением вздыхаю и уже готова растрогаться до слез, но на сентиментальные излияния не остается времени. И вечер продолжается своим чередом. Нас с Джереми и Дэном окружает шумная толпа, все желают счастья. Кто-то забирает у меня малыша, нас целуют, обнимают, похлопывают по спине, жмут руки. Помимо Луиса и рабочих с конюшни нас пришли поздравить все добровольцы, что помогают Дэну, а также несколько приятелей Мутти по церкви, а еще Джоан и Уолтер.

Луис с Евой занимают столик в дальнем углу и весь вечер не разлучаются. Так и сидят, наклонившись друг к другу, сцепив руки в центре столика. Ева слушает и кивает, время от времени пускает слезу и роняет голову на руки. Тогда Луис утирает ей ладонью лицо. Любуюсь на эту картину и в душе благодарю Мутти, за то что пригласила Луиса. А еще мне стыдно за сомнения, которые одолевали по поводу ее решения. Теперь-то я точно знаю: несмотря на упрямство Мутти, которое порой может довести до белого каления, в конечном итоге она почти всегда оказывается права.

И вот старший официант выходит в центр зала и стучит ложечкой по бокалу, призывая к вниманию. Происходит главное событие вечера, гвоздь программы. Все мгновенно умолкают, а я оглядываюсь по сторонам, решив, что собираются произнести очередной тост. Но тут двери в кухню распахиваются, и появляется Джерард, тот самый официант, что обслуживал нас в закончившийся катастрофой вечер, когда я так и не дождалась предложения руки и сердца. Джерард с важным видом проходит по залу и вручает мне шоколадное суфле, украшенное пластиковыми фигурками жениха и невесты.

Потрясенная до глубины души, не могу оторвать от них взгляд. А гости разражаются хохотом. Поднимаю голову и вижу перед собой улыбающиеся лица Дэна и Мутти. Возможно, Ева тоже улыбается, но этого не разглядеть: все внимание дочери сосредоточено на Луисе. На коленях приютился Джереми, вес его маленького тельца согревает все мое существо, и я испытываю такое переполняющее душу счастье, такую радость, что боюсь сползти со стула на пол от избытка чувств.

* * *

А Натали оказалась большой проказницей. Во время нашей последней встречи она приняла меня не слишком любезно, а сама, согласившись на возвращение Евы в школу, руководствовалась скрытыми мотивами, помимо тех, о которых соизволила сообщить. И дело действительно не терпело отлагательств.

Неделю спустя, после того как Ева возобновила тренировки по графику три дня в школе, два дома, Натали вдруг мимоходом сообщила, что она примет участие в турнире для специально приглашенных в Рочестере, который состоится в августе. Разумеется, Еве предстоит соревноваться в конкуре. По словам Натали, Еву и Джо выбрали в числе пяти специально приглашенных участников. Якобы на двоих членов комиссии, судившей соревнования в Страффорде, Ева и Джо произвели сильное впечатление, когда одним махом преодолели сложное препятствие. Не осталась без внимания и мужественная попытка Джо, несмотря на неудачу, перепрыгнуть через каноэ.

Ева на седьмом небе от радости.

А я в ужасе.

Думаю, мой отец отплясывает на том свете джигу.

Такой турнир традиционно считается стартовой ступенькой для различных команд наездников, которые представляют США на Олимпийских играх.

А поэтому есть шанс, что семейной мечте когда-нибудь суждено осуществиться.

Глава 20

18 августа, стадион Роузмонт, Рочестер, Нью-Йорк.

Я сижу на жесткой скамье на зрительской трибуне. Одна нога дергается, как при судороге, а сердце трепещет. Дэн пристроился на самом краешке скамьи, так как в рюкзаке у него за спиной сидит Джереми. Это добавляет малышу роста, он машет маленькими кулачками, хватая все, что попадает под руку, включая волосы болельщиков, очки и шляпы. Большинство людей реагируют на его выходки добродушно, но есть и недовольные. Когда никого в пределах досягаемости не остается, Джереми хватает за уши Дэна или пытается запихнуть оба кулака ему в рот. Вот он вставляет пальчики в ноздри Дэна и хочет их разорвать пополам.

Мы находимся в секторе, неофициально предназначенном для наездников и их родственников, хотя случайно забредших сюда зрителей никто не прогоняет. Однако по обрывкам разговоров чужаки сами быстро понимают, что им здесь не место. Некоторые собирают вещи и уходят, а другие устраиваются на жестких скамейках и ловят каждое слово, в надежде узнать очередную сплетню.

Мы ждем, когда объявят выступление Евы, а диктор тем временем наблюдает за сборкой нескольких препятствий. Из двенадцати наездников Евиного класса моя дочь и еще трое спортсменов приняли участие в показательном преодолении препятствий. Ева выступает последней, и пока еще никому не удалось пройти маршрут без поражений. Наездник, выступавший перед Евой, в погоне за скоростью сбил четыре перекладины, и теперь, в зависимости от результата Евы, претендует на третье или четвертое место.

Я предпочитаю оставаться на трибуне, а не рядом с дочерью по двум причинам. Во-первых, я вдруг поняла, почему Натали так рассердилась на Еву за капризы в Страффорде. Она придает большое значение моральной поддержке со стороны товарищей. И теперь, несмотря на то, что Ева единственная наездница из школы Натали, которая принимает участие в турнире, двенадцать других девочек тоже присутствуют, одетые в одинаковые малиновые курточки с серебристой отделкой и такие же шапочки. Семь девочек сидят на трибуне за нами, а пятеро – находятся внизу, вместе с Натали, Мутти и Евой.

А вторая причина заключается в том, что психотерапевт посоветовал изменить поведение, и чем радикальнее будет перемена, тем лучше. Следуя его рекомендации, вместо того чтобы стоять у входа на манеж и следить за состязанием с земли, когда лошади проходят мимо совсем близко, я сижу на трибуне и наблюдаю за происходящим, так сказать, с высоты птичьего полета. И это для меня нечто совершенно новое.

– Нормально себя чувствуешь? – с озабоченным видом интересуется Дэн, сжимая мне руку.

Я только киваю в ответ.

А в это время оживает громкоговоритель: «А теперь выступает последняя участница соревнований по преодолению препятствий. Ева Олдрич на лошади по кличке Дымчатый Джо. Это мерин гнедо-чалой масти породы нокота, владелица – Натали Дженкинс, ферма Уайлдвуд».

Ева и Джо выезжают кентером на арену, а у меня сердце уходит в пятки. Джо невероятным образом выгнул шею, сзади струится низко посаженный хвост. Вот он вскидывает голову и начинает пританцовывать. Однако, глядя на лошадь и всадницу, я понимаю, что на сей раз это не страшно. Просто Джо так и рвется в бой и хочет удостовериться, что хозяйке его стремление понятно.

Ева проезжает кентером по малому кругу, мимо электронного датчика, который приводит в действие часы. Как только на экране вспыхивают красные цифры, Джо словно срывается с цепи и пускается в галоп.

Господи, Ева, так нельзя! Какой еще галоп? Разве так приближаются к препятствию? Нет, мне не вынести подобного испытания! Я плотно зажмуриваю глаза и вдобавок закрываю их руками.

Дэн по-прежнему держит меня за руку, памятуя о нашей договоренности. Всякий раз, когда Ева успешно преодолевает очередное препятствие, Дэн сжимает мне руку, давая знать, что все идет хорошо. Этот метод – мое собственное изобретение, но психотерапевт его одобрила. Она утверждает, что я сама пойму, когда почувствую себя готовой следить за выступлением дочери. Ну а пока можно спокойно закрыть глаза и ждать сигнала от Дэна.

Весь маршрут я помню наизусть. И как не помнить, если он заканчивается двойным оксером? И вот слышится гортанный лошадиный храп, а в следующее мгновение Дэн пожимает мне руку. Теперь понятно, что Ева преодолела забор из прутьев в деревянной раме и направляется к кирпичной стенке. По стуку копыт определяю, что они перешли на кентер.

Слышится резкий окрик Евы, потом шум, по мере приближения к препятствию лошадь снова набирает скорость.

– Черт возьми! Вы только посмотрите! – слышится за спиной.

Дэн снова сжимает руку, не дожидаясь, пока я лишусь чувств.

С самого начала маршрута сижу, не открывая глаз, но точно знаю, где именно сейчас находится Ева. Они скачут между препятствий по прямой линии, и дочь вовремя придерживает Джо перед отрывом от земли, а потом пускает кентером, обходя повороты. Джо всхрапывает при каждом шаге, и вот они преодолевают препятствие «колодец», тройную перекладину и изгородь из штакетника.

Ева направляет Джо к водному препятствию шириной в четырнадцать футов. Оно очень сложное. Предыдущая лошадь, сбив две перекладины, рухнула в воду.

О способности Джо преодолевать в прыжке любое пространство ходят легенды. Именно благодаря этому таланту их с Евой и заметили в Страффорде, а потом пригласили в Рочестер.

Слышу вокруг себя невнятный гул голосов. «Нет, только посмотрите! Ох, не может быть!» И неожиданно ловлю себя на том, что подглядываю сквозь раздвинутые пальцы.

Ева и Джо буквально парят в воздухе. От копыт Джо разлетаются куски земли, его мускулистое тело действует с такой четкостью, что кажется, оно состоит из отдельных элементов, которые можно разобрать и снова собрать воедино, как конструктор «Лего». Он как ни в чем не бывало летит к препятствию. И Ева действует с ним заодно. Вот они уже совсем близко, Джо вскидывает вверх голову, подбирает задние ноги и переходит с четырехтактного, скакового галопа на трехтактный кентер, а потом отрывается от земли.

Вот лошадь с наездницей описывают в воздухе дугу, и моя рука, которая прикрывает глаза, падает на колени. Сижу тихо, не дыша, а Джо взлетает на невероятную высоту. Ева сжалась в клубок на его спине и, прильнув к конской шее, простирает руки к голове Джо.

Зрители вокруг нас громко ахают. Ева и Джо преодолевают препятствие с запасом в хорошие шесть дюймов. Джо приземляется сантиметрах в сорока от кромки воды, и тут раздаются оглушительные приветственные крики.

Смотрю на вспыхивающие красные цифры. Ева чисто проходит весь маршрут, и до финиша остается только двойной оксер.

Дэн заметил, что я открыла глаза, и теперь смотрит не на Еву, а на меня. Ему известна печальная история, связанная с двойным оксером, которая произошла много лет назад. При последней встрече с этим препятствием моя лошадь погибла, а я сама сломала шею. С замирающим сердцем слежу, как дочь приближается к величайшему ужасу моей жизни.

Джо с налета берет препятствие и скачет галопом к электронному датчику, который отключает часы.

Ева и не думает придержать лошадь и только вертит во все стороны головой. Цифры на табло больше не мелькают, и в следующее мгновение раздается восторженный рев толпы зрителей. Прямо за спиной несколько человек включают сирены, и я от неожиданности подскакиваю на скамье.

Джереми заходится в визге, а я вижу, как девочки Натали быстренько прячут в рукава курток принесенные контрабандой сирены. Они прыгают по трибуне, что-то радостно выкрикивают и обнимают друг друга.

Лицо дочери исполнено ликования, оно так прекрасно, что не поддается описанию. В минуту торжества Ева невероятно красива, а у меня на глаза снова наворачиваются слезы. На сей раз от счастья. Ева ласково похлопывает Джо по бокам, и тот всем своим видом дает понять, что он прекрасно осознает, какой подвиг только что совершил.

Потом, к огромному восторгу зрителей, Ева совершает экспромтом круг почета по арене. Наклонившись к моему уху, Дэн шепчет:

– Ты хоть понимаешь, что твоя дочь только что выиграла тридцать тысяч долларов?

Я только фыркаю в ответ. Сказать по чести, мысль о деньгах ни разу не приходила в голову, и можно с уверенностью утверждать, что Ева о них тоже не думала.

* * *

Тем же вечером мы с Дэном, Мутти и Джереми возвращаемся домой, а Ева остается на ночь в отеле праздновать победу вместе с друзьями. Перед отъездом я видела ее в окружении девочек, со стаканом шампанского в руках. Конечно, это нарушение закона, но я абсолютно спокойна, так как празднование проходит под бдительным присмотром Натали, и второй раз бокал Еве не наполнят. В этом можно не сомневаться. Завтра дочь вместе с подругами и Джо вернется в Уайлдвуд.

День выдался трудный, и обратный путь кажется изнурительным. Пять часов! И я уже жалею, что мы не полетели самолетом. Когда планировалась поездка в Рочестер, я подсчитала, что с учетом пересадки путешествие на самолете займет примерно столько же времени, что и на машине. Но теперь вижу, что ошиблась, однако уже ничего не исправить.

Всю дорогу за рулем Дэн, но из троих пассажиров уснуть умудряется только Джереми. И, естественно, когда мы уже за полночь наконец добираемся до дома, спать малыш решительно не желает.

Бегаю с ним по комнате, пытаясь укачать, пою колыбельные песенки. Но всякий раз, когда хочу уложить Джереми в кроватку, он открывает глазенки, и приходится повторять всю процедуру заново. Во время шестого захода, наклонившись над кроваткой, понимаю, что, скорее всего, в этой позе придется провести остаток ночи. Стоит только убрать от малыша руки, как он немедленно просыпается.

Однако уснуть в изогнутом положении, когда бортик кроватки врезается в живот и некуда преклонить голову, не представляется возможным. Я делаю очередную попытку и очень медленно укладываю Джереми на матрасик.

Некоторое время в комнате царит тишина.

Замерев на месте, не верю своему счастью.

Однако оно длится всего пару минут. Джереми просыпается, оглашая пространство пронзительным визгом.

На помощь приходит Дэн и забирает у меня ребенка. Я благодарна до слез и направляюсь прямиком в кровать.

Сразу же отключаюсь и вот уже скачу верхом на Гарри, преодолевая одно за другим все препятствия. Зрители на трибунах вскакивают с мест, а сам стадион расположен на зеленом поле. Всякий раз, приближаясь к препятствию, Гарри просит разрешения на прыжок, и я, дождавшись нужного момента, даю команду. Так мы с ним работаем всегда.

И вдруг перед нами возникает двойной оксер. Напрягаюсь всем телом, каждой клеточкой, и, словно окоченев, замираю. С ужасающей ясностью понимаю, что вижу сон, но это не приносит облегчения, так как слишком хорошо знаю его конец.

Умоляю Гарри остановиться. Нет, Гарри, не надо! Но Гарри не слушает, и тогда я делаю то, чего никогда не практиковала с Гарри. Дернув за поводья, откидываюсь назад в седле, выбросив вперед ноги, пытаюсь остановить лошадь. Бесполезно. Гарри стремительно несется вперед.

И, как всегда, спрашивает разрешения, будто мы собираемся преодолеть обычное препятствие. «Нет, Гарри! Ради бога, не надо!» – кричит все мое существо. Но Гарри только прядает ушами. «Доверься мне!» – отвечает он, и в следующее мгновение я понимаю, что мы перелетаем через гребень окаянного оксера.

Мы победили. В этот раз удача на нашей стороне.

Вздрагиваю и просыпаюсь. Открыв глаза, понимаю, что вижу потолок своей спальни. Дышать становится легче, и сердце колотится не так часто. Разглядываю трещину на штукатурке, по форме напоминающую кролика, и размышляю над тем, что только что произошло.

Впервые за двадцать лет мы с Гарри приземлились целыми и невредимыми по другую сторону оксера. Это наш первый успех после смерти Гарри.

* * *

Молча приступаю к утреннему ритуалу. Натягиваю коричневые бриджи поверх хлопкового белья и длинных носков и надеваю футболку, которая вчера была на Дэне во время соревнований. Извлекаю ее из груды одежды, брошенной в углу.

Бесшумно пробираюсь по коридору, заглянув по пути в комнату Джереми. Дэн расположился в кресле-качалке, а Джереми устроился у него на груди. Оба спят непробудным сном.

Восторг уже ждет меня, будто и ему приснился давно погибший брат.

Захожу в денник, накинув на плечо уздечку. Набросив поводья на шею лошади, становлюсь сбоку, держа в одной руке затылочный ремень, а другой собираюсь вставить в рот трензель.

И вдруг отказываюсь от этой затеи.

Поводья по-прежнему обмотаны вокруг шеи Восторга. Забросив уздечку на плечо, вывожу его из денника. Сама иду впереди, а Восторг идет следом. На голове лошади ничего нет, только поводья на шее.

Захожу на манеж и останавливаюсь у мостика для посадки на лошадь. Восторг стоит рядом. Сняв поводья с его шеи, бросаю их вместе с уздой в угол. Снаряжение с глухим стуком падает на пол.

Ни разу в жизни не ездила верхом на лошади вообще без снаряжения, и на долю секунды меня начинают одолевать сомнения. Однако, если это по силам Пэт Парелли, почему не попробовать и мне?

В центре арены установлены препятствия, оставленные вчера Джоан после занятий. Рабочие не успели их убрать, и это упрощает дело, так как по правилам надо начинать с перекладины.

Поднявшись на мостик, вскакиваю на рыже-белую полосатую спину Восторга.

Восторг понимает, что он не оседлан надлежащим образом, и управлять я им не могу. Тем не менее он ждет приказа тронуться с места. Потом прошу его остановиться, и Восторг беспрекословно выполняет распоряжение. Я смеюсь, потому что не возьму в толк, почему всю жизнь пользовалась ненужным снаряжением. В следующее мгновение мы уже скачем кентером вокруг арены. Закрываю глаза и, подобно крыльям, раскидываю в стороны руки. А как же иначе? Ведь мы действительно летим, и нет места сомнениям. Между всадницей и лошадью полное понимание и гармония. Ничуть не хуже, чем с трензелем во рту. Нет, гораздо лучше!

Открыв глаза, замечаю движение в окне комнаты для отдыха. Дэн вынес Джереми из дома, оба одеты в пижамы, и вид у них сонный, а волосы торчат в разные стороны.

Поняв, что я его заметила, Дэн замирает как вкопанный. Ведь обычно в таких случаях я смущаюсь, соскользнув с Восторга, исчезаю и долго не появляюсь, пока не приду в себя. И вот теперь скачу верхом на неоседланной лошади, раскинув в стороны руки, как ребенок, решивший поиграть в самолет. Я заливаюсь счастливым смехом и прижимаю левую ногу к боку Восторга.

Он удивленно опускает левое ухо, как бы спрашивая: «Ты точно этого хочешь?» Чуть отодвигаю назад правую ногу и еще крепче прижимаюсь к лошади левой. «Да, хочу!» Восторг входит в поворот и направляется к тройной перекладине, еще не веря в серьезность моих намерений. Вижу, как по очереди шевелятся его уши.

– Точно хочешь? – переспрашивает Восторг.

– Да! – отзываюсь я, подгоняя его ногами и верхней частью тела.

На сей раз оба уха одновременно подаются вперед, Восторг набирает скорость, и я чувствую, как его туловище наполняется радостью полета. Препятствие уже совсем близко, и я вижу изумленное лицо Дэна. Собравшись с силами, Восторг делает мощный толчок, и сгусток энергии весом в сто тысяч фунтов взлетает вверх…

Потом наступает тишина. И вот мы уже по другую сторону изгороди. Подняв лицо к небу, закрываю глаза и верю, что папа наблюдает сверху и радуется вместе с нами.

Примечания

1

Милая (нем.).

2

Бэдлендс – национальный парк США, расположенный на юго-западе штата Южная Дакота.

Content

Сара Груэн
Время перемен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания