Валерий Поволяев

Тайны Конторы. Жизнь и смерть генерала Шебаршина

Предисловие

В моем архиве, среди писем и других бумаг отца сохранилась небольшая записка, написанная его стремительным, летящим почерком: «Кому интересны мелькания старого человека? Даже самому себе не очень интересны. Но жизнь была такой насыщенной событиями, людьми, новыми местами, сложной работой и на столько напряжение каждого сегодняшнего дня мешало понять всю ее привлекательность, что всплывающие сейчас из памяти дни, эпизоды, случаи, впечатления, выплывающие и ускользающие, песком текущие между пальцев, вызывают желание как-то закрепить их, записать, затвердить, возвращаться к ним снова и снова».

Книги отца знают многие, уверен, что их прочитают еще тысячи людей, потому что главное в них — это не просто самоотчет о собственной жизни, а правдивая, честная и умная хроника событий последних десятилетий российской истории. Его размышления, подчас горькие, о России и своем народе, понятны и близки не только его соратникам, друзьям и близким, ставшим частью его огромной жизни, но и всем, кто неравнодушен к судьбе своего Отечества.

Отец был честный и добрый человек, добрый по настоящему, понимавший при этом суетность жизни и сумевший не потерять себя в ней, несмотря ни на какие испытания. Я на вечно признателен ему за уроки Правды, преподанные мне. Я крайне редко спорил с ним. Поводом к одному из таких редких случаев стало горькое высказывание отца, сделанное им как-то раз на излете жизни: «Лешка! Помни — река времен впадает в болото». «Отец! — сказал я — Это не правда. Это горечь! Твоя бурная река времени, которая вела тебя через несчастья и радости, привела тебя к океану добра и правды!»

Я признателен автору книги и всем замечательным людям, которые внесли вклад в ее создание. Я советую прочитать ее всем, для кого важны нравственные уроки истории, сплетенной из судеб тысяч людей, в том числе моего отца и его друзей.

Алексей Шебаршин

Знакомство

С Леонидом Владимировичем Шебаршиным мы познакомились, можно сказать, случайно.

За окнами домов наших в ту пору погромыхивали разбойные девяностые годы, самое начало их: уже начали заваливаться могучие некогда предприятия, хотя никто не верил, что они завалятся; экономика, управляемая неумелыми руками, подобно издырявленной лодке, шла ко дну; появилось огромное количество пустых говорунов — непонятно даже было, откуда взялось их столько, не могла же Россия родить так много пустоцветов; повального воровства, взяточничества такого, что царит сейчас, еще не было. А слово «коррупция» не употреблялось газетчиками даже в самых смелых статьях.

В Москве в ту пору начал издаваться толстый международный журнал, и я устроился в него работать главным редактором русского издания. Патронировал журнал, поддерживал всячески Владимир Петрович Евтушенков, до недавнего времени командовавший в столице образованием и наукой, — было такое управление в Моссовете.

Как-то Евтушенков позвонил и попросил подобрать двух-трех толковых, с хорошими перьями писателей, — сказав, что предстоит срочная работа над книгой. Заказ поступил из Англии, книга будет издана там, на английском языке.

То, что она будет издана на английском, снимало многие вопросы. Во-первых, каждый писатель обычно вырабатывает свой стиль и потом им пользуется, это происходит не сразу, накапливается с годами, и стиль одного писателя бывает очень непохож на стиль другого… Например, Юрия Бондарева никогда не перепутаешь, допустим, с Юрием Нагибиным, а Виктора Астафьева с Валентином Пикулем. Разностилья следовало опасаться, но перевод на английский снимал все вопросы: перевод сведет все стили в один. И два — можно будет влезать в какой-нибудь не дотянутый коллегой кусок и делать свои вставки. Они также будут незаметны.

Я пригласил на эту работу Вячеслава Марченко, толкового прозаика, в прошлом военного моряка, офицера, и Олеся Кожедуба, белорусского писателя, пишущего на русском, и мы втроем занялись рукописью.

А рукопись была непростая — книга Леонида Владимировича Шебаршина, руководившего несколько лет советской разведкой. Евтушенков познакомил нас с Шебаршиным — происходило это в старом кабинете Евтушенкова, в особняке неподалеку от Патриарших прудов, — и там же мы договорились с Шебаршиным о первой встрече, уже деловой, в нарукавниках. Жила наша дружная бригада в одном писательском поселке, во Внуково. Линия писательских дач и мастерских начиналась в Переделкино, ползла вдоль железной дороги в Мичуринец, а оттуда во Внуково. Хоть и далековато это было от Москвы, но работать было очень удобно и, как мне казалось, Шебаршин довольно охотно приезжал сюда.

В Москве было неспокойно, она сделалась какой-то хамоватой, неуправляемой, настырной, и Шебаршину, который родился в столице и знал ее в самые разные годы, в том числе и в военные, видал ее всякой, в ту пору она казалась просто-напросто чужой.

Наверное, так оно и было — Москва начала девяностых годов сделалась чужой для многих из нас.

А в нашем уютном писательском поселке нравы были другие, царила тихая золотая осень, столичные вихри сюда почти не долетали, — только телевизор выплевывал, извините, какие-нибудь неприятные вести, но его быстро выключали, и все вокруг вновь становилось тихим и приятным, как в лучшие годы нашей жизни, жизни каждого из нас.

Революционным демократическим духом совсем не пахло, на влажном асфальте лежали яркие палые листья, а из леса, который буквально нависал над нашими балконами, тянуло запахом опят — грибов одинаково хороших и в жареве, и в вареве, и в засоле.

Шебаршину, который, как оказалось, был завзятым, просто отчаянным грибником, хотелось хотя бы минут на двадцать уйти в лес с плетеной корзиной, но он был человеком дисциплины — это можно было позволить себе после работы.

Но после работы мы дружно жарили на сковородке простую деревенскую картошку с луком на домашнем подсолнечном масле, очень ароматном, нарезали крупными кусками черный бородинский хлеб, доставали из морозилки бутылку водки, холодную, с тягучим, словно сироп, содержимым, обсыпанную густой снежной махрой, и обедали.

Много воды утекло с той поры, многое стерлось, память стершееся не восстанавливает, а вот обеды те запомнились хорошо… До сих пор помню вкус и запах той роскошной внуковской картошки.

Книгу мы разбили на главы, каждая глава — это веха из жизни Шебаршина. Жизнь в Марьиной Роще и работа в Пакистане, в Карачи, перемены в судьбе, учеба в разведшколе, пребывание в Индии и в Ираке, Афганистан, в котором Шебаршин бывал много чаще иных наших деятелей и по-доброму относился к этой стране, боль за родную землю, которую начали разорять, и боль эта отразилась на его служебной деятельности, дымный август девяносто первого года и события последующих лет, которые пришлось пережить Шебаршину.

Каждый из нас, помогавших Леониду Владимировичу работать над книгой, закрепил за собой несколько разделов. Иначе могла быть невообразимая толкучка. А толкучка на страницах — это плохое дело, это обреченная книга.

Одним из самых сложных разделов оказался первый — детские годы. Именно там таилось нечто такое, о чем Шебаршину, может быть, и не хотелось рассказывать, но он брал себя в руки и рассказывал.

Кстати, из всех книг Шебаршина только в одной описана более-менее подробно та пора — в первой книге, в «Руке Москвы».

Жили Шебаршины в месте, известном всей Москве, — в Марьиной Роще, а точнее, в Четырнадцатом проезде Марьиной Рощи, недалеко от железной дороги, через которую был перекинут длинный прочный мост.

Кто помнит Марьину Рощу той поры, вряд ли станет утверждать, что там стояли добротные купеческие особняки, хотя несколько особняков и имелось (сделаны они были, кстати, с гораздо большим вкусом, чем хоромы современных олигархов, — более уютные, а иногда даже и более просторные, хотя в олигархических хоромах бывает несколько подземных этажей, где стоят и автомашины, и отопительные котлы, там же смонтированы целые цеха по ремонту здания — это все есть ныне в большинстве домов нуворишей). В основном Марьина Роща состояла из расползшихся по земле разных пристроек, сараев, флигелей, подсобных помещений, ну и самих домов, естественно. Дерево есть дерево, случалось, что дома и горели, и заваливались, и сгнивали.

Выцветшие, основательно обработанные ветрами, дождями, снегом, солнцем, дома имели один стандартный цвет — серый, натуральный… Дома не красили, раньше в Москве такой моды не было.

«Тесно и скучно жили марьинорощинские обитатели, — написал Леонид Владимирович Шебаршин, — сапожники-кустари, извозчики, скорняки, рабочие небольших окрестных заводов и мастерских. В каждой квартирке жило по две — три семьи, по семье на комнату, и все пользовались одной кухней, где с трудом помещались кухонные столы».

Хорошо написал автор, лучше не напишешь — все-таки он прожил в Марьиной Роще двадцать восемь лет. Часто случались ссоры, иногда — драки, иногда вообще хватались за ножи, но, несмотря ни на что, тамошний народ жил дружно, в помощи никогда никому не отказывал — и своим марьинорощинцы помогали, и чужим, всякому человеку протягивали руку, если тот оказывался в беде.

«Были там семьи, искони имевшие репутацию непутевых, — пьяницы, бездельники, мелкие воришки, — не стал скрывать Шебаршин. — В большинстве же населяли Марьину Рощу трудовые, не шибко грамотные, но очень неглупые, простые и порядочные люди — русские, татары, мордва, евреи…».

Марьина Роща

Дед и бабушка Шебаршина — Михаил Андреевич и Евдокия Петровна — приехали в Москву в 1903 году из Подмосковья, а точнее, из Дмитровского района, из деревни Гари, и очень быстро приспособились к здешним условиям.

Работы они не боялись, брались за любое дело, а вот по части того, чтобы стачать модные мужские баретки для выхода по воскресеньям в парк или роскошные дамские туфельки на пуговке, равных им не было. Работали они у хозяина, владельца большой сапожной мастерской, бабушка занималась кроем — вырезала острым заготовочным ножом союзки, берцы, подкладку, затем садилась за машинку, дед натягивал сшитые заготовки на колодки и творил чудеса. Обувь у Лаврентьевых получалась коллекционная, только на выставках экспонировать, хотя шили ее дедушка с бабушкой для простых людей.

И радовались невероятно, когда видели, что их обувь доставляет кому-то удовольствие.

Вот это качество — сделать что-то хорошее и радоваться, если сделанное доставляет удовольствие, — передалось и Леониду Владимировичу. Он относился к категории тех людей, которые любят делать добро, и если кому-то что-то обещал, обещанное обязательно исполнял. Этому он учился с детства и научился: до седых волос следовал неписанному правилу, ставшему чертой его характера.

А в остальном Шебаршин был в детстве обычным пацаном, бегал на железную дорогу, собирал в мешок уголь, падавший из вагонов на шпалы, лакомился жмыхом, если удавалось достать его, — вкуснее пищи не было, играл в жостку — увесистый свинцовый пятак, к которому была пришита волосатая шкурка, жостку надо было беспрерывно подкидывать вверх ногой — не носком, а боковиной, — выигрывал тот, кто дольше всех держал свинцовую блямбу в воздухе, не давая ей упасть на землю.

У каждого марьинорощинского паренька жостка была обязательно своя, персональная. Очень часто ребята имели по две жостки, а то и по три. Да и вообще, в Москве, наверное, не было мальчишки, который не обзавелся бы столь модной игрушкой военной и послевоенной поры. Не играли в жостку, ловко перекидывая ее ногой, наверное, только кремлевские ребятишки, но их папы каждый день общались с дедушкой Калининым и дядей Ворошиловым, а все остальные играли. Очень азартно, долго, ловко. Из наиболее способных ребят выходили хорошие футболисты.

Собственно, жостка была популярна не только в Москве — в России тоже. Я в те годы жил на Дальнем Востоке, в городе Свободном, так там тоже азартно колотили ногой жостку, правда, называли жостку чуть по-другому, зоской — так для языка было легче, слово не застревало.

У Шебаршина был приятель, живший в доме по соседству, — Гоша Савицкий, так его дядя, недавно вернувшийся с фронта, Николай Иванович, видя игроков в жостку, обычно интересовался:

— Ну что, выколачиваете дурь из ног?

Может, это и так, знающий народ до сих пор утверждает, что хорошие футболисты той поры действительно были хорошими жосточниками: одно очень логично вытекало из другого, и взрослые ничего плохого в жостке не видели.

Другое дело — чика или расшиши. Чика еще имела и другое название — пристенок, а расшиши еще называли расшибалкой. И чика, и расшиши — это были денежные игры. По мелочи, правда, по пятнадцать, двадцать, в лучшем случае по тридцать копеек, но все же это были деньги.

Пристенок — это когда мальчишки монетой колотили о стенку и стремились угадать так, чтобы монета упала рядом с монетой кона, лежавшей на земле. Если расстояние между монетами можно было измерить пальцами одной руки и игрок дотягивался до монеты кона, то забирал монету кона себе, как и собственную монету, — это был его выигрыш. И еще — имел право следующего удара о стену…

Расшибалка — это была еще более денежная игра. На контрольной черте рисовали «казенку» — специальный квадрат, в который помещали монеты, выстроенные столбиком. Издали разбивали этот столбик, как бильярдные шары, выстроенные треугольником…

Если кто-то из взрослых видел ребятишек, играющих в расшибалку, то обязательно прерывал игру, ругался, мог вообще прочитать длинную нотацию либо дать по затылку.

На подзатыльники тут не обижались, иногда вообще не обращали на них внимания — это было рядовым делом. Да и подзатыльники эти не помешали пресловутой Марьиной Роще, о которой рассказывали десятки лихих историй, вырастить много блестящих людей, которые вошли в российскую историю.

Были и игры — типичное «физо» (физкультура и спорт). Та же лапта, тот же футбол на зеленой травке, те же «догонялки», очень похожие на эстафетный бег, или вот такая игра — «в отмерялы». Играла обычно целая команда. Играть одному не интересно. Обычно проводили на земле черту. Становились к ней лицом — носками ботинок или тапочек касались этой черты. По команде совершали прыжок вперед. С места. Тот, кто отличился самым маленьким прыжком, становился в позу спортивного коня, и участники игры «в отмерялы» уже прыгали через него, и так далее. Игра эта могла продолжаться долго и давала хорошую физическую нагрузку.

Победившему доставалась слава, уважение ровесников, а большего, честно говоря, и не надо было: авторитет в горластом мальчишеском обществе — святое. Завоевать авторитет, стать таким, чтобы слово твое было непререкаемым, — это штука трудная, может быть, даже труднее, чем стать чемпионом Москвы в каком-нибудь виде спорта.

В общем, ребята в Марьиной Роще росли крепкими — стальных подков, правда, руками не рвали, но кое-что по части спортивных достижений за своими плечами имели. А когда учились в школе и стали участвовать в разных районных и прочих соревнованиях, то грамот в каждом доме накапливалось столько, что ими можно было обклеивать стены.

Пока не пошли в школу, играли также в войну, некоторые играли еще крохотными, едва научившись ходить: побить фашистов в бою, где-нибудь за печкой, устроить засаду за горкой дров, принесенных в дом, чтобы они оттаяли, и взять в плен немецкого полковника, выведать у него планы наступления фашистов и передать сведения своим — это было едва ли не главное в жизни «мальков» — пацанов семи, восьми, девяти лет.

Из подходящей доски обязательно вырезали автомат, тщательно обрабатывали его ножиком, скребли так, чтобы ни одного заусенца не оставалось, потом полировали стеклом и тщательно оглаживали ладонями, чтобы ложе и приклад блестели, будто покрытые лаком.

Точно так же делали себе и деревянные пистолеты — вырезали их из досок: маузеры, «ТТ»… Был популярен и немецкий «парабеллум» — добыча, взятая как трофей в честном бою, а вот «вальтер» — название этого пистолета было на слуху, очень уж звонко оно звучало, — что-то не пошел, не стал популярным… Видать, несмотря на свое звонкое имя, формы его были неказисты, невелики и уважения не внушали.

Когда на улице стояла лето — благодатная пора для пацанвы, — играли на улице за сараями, когда же наступала зима — перемещались домой, в тесноту, пахнущую щами, свежими дровами, керосином — еду-то готовили на керосинках, — иногда хлебом и солеными огурцами… В то голодное время каждая семья старалась запастись продуктами — чем больше, тем лучше. Хоть и трудно это было, но картошка имелась почти у всех, в каждом доме, а если у кого-то картошка кончалась, то соседи обязательно приходили на выручку, каждый выделял немного продуктов.

Жили очень дружно, поддерживали друг друга буквально под локоток. О такой спайке, о тепле общения ныне можно только мечтать.

Не выбрасывалось ничего, даже картофельные очистки. Их Леня Шебаршин и Гоша Савицкий специально собирали в кулек, а потом, когда начинали топить печи, пристраивали эти очистки на трубе, с них очень быстро слезала шкурка (то, что не слезало, сдирали пальцами) и ели. Очень вкусная была эта еда, Савицкому до сих пор помнится!

В тех детских играх в войну Леонид Шебаршин почти всегда был главным красным командиром, побеждающим фашистов, но вот когда в сорок четвертом году к Гошке Савицкому приехала мать и привезла в подарок магазинное ружье с трещоткой, авторитет Гошки вырос настолько, что он потеснил своего приятеля и на несколько дней сам сделался командиром.

Когда начались налеты немецких бомбардировщиков на Москву, было, конечно, страшно, но со страхами этими справлялись быстро. Марьина Роща — район простой, и люди здесь жили простые, рабочие, эвакуации не подлежавшие, все оставались в своих домах. Но если бы, не дай Бог, немцы вступили в Москву, в Марьиной Роще все бы взялись за оружие и сделали бы все возможное и невозможное, чтобы вышибить врага.

Район марьинорощинский — деревянный, сухой, дома тут могли гореть, как порох, с треском, если бы проворонили хотя бы один дом, то Марьиной Рощи бы не было бы… Другое дело, бомбы там падали редко. И все потому, что ни военных, ни промышленных, ни правительственных объектов в Марьиной Роще не было, и немцы это знали.

Но тем не менее во всех марьинорощинских проездах, во всех семнадцати без исключения, — были отрыты свои бомбоубежища.

Убежища эти были довольно примитивные: выкапывалась землянка, — большая, с подпорами и прочими инженерными атрибутами, сверху накрывалась бревнами и засыпалась землей. Вот, пожалуй, и все. Укрытие, конечно, несерьезное, попадания бомбы не выдержит, даже если бомба упадет в пяти — десяти метрах от него, тоже завалится, но все же это было укрытие, и когда на крыше недалекой школы начинала истошно выть сирена, установленная там еще летом сорок первого года, народ поспешно тянулся в убежище — кто с книжкой, кто с узелком продуктов, кто с рукодельем, кто с чем, — в общем, сидели там до отбоя.

Отбой — все та же, вызывающая мороз по коже песня сирены…

В сорок втором году в Четырнадцатом проезде построили газоубежище. Не бомбоубежище, не овощехранилище, а именно газоубежище, и людям так и объяснили: «Это газоубежище!».

Видимо, от немцев ожидали и такое — газовых бомб, но к этой поре наши совершили несколько удачных налетов на Берлин, — и бомбили Берлин, вот ведь как, и германская столица горела, только об этом почему-то мало рассказывали, — и гитлеровцы отказались от бомбардировок Москвы.

Некоторое время газоубежище стояло пустым, никак не использовалось, а потом из него решили сделать овощехранилище… И вот тут-то самая пора вернуться к картошке — излюбленному блюду обитателей Марьиной Рощи.

Самые большие объемы в овощехранилище были заняты, конечно же, картошкой, — картошка была везде, во всех сусеках, хранили ее, естественно не в мешках, а россыпью, а вот привозили по-разному — в основном в мешках, но случалось, что и россыпью.

Вот тогда-то у пацанвы из Четырнадцатого проезда наступал праздник: у всякого картофельного потока обязательно была утечка: то в одном месте на землю шлепалась пара картофелин, то в другом, и эта картошка становилась добычей пацанов.

Грузчики ругались, иногда давали кому-нибудь из мальчишек тумака, но очень редко: трудно было оказаться проворнее марьинорощинских ребят: ребята были проворнее грузчиков.

Зато какая радость была, когда Ленька с Гошкой приходили домой с добычей. Первыми их хвалили бабушки: Леньку — бабушка Дуня, Гошку — бабушка Тоня.

— Кормильцы вы наши!

Конечно, кормильцами они не были, стали ими потом, но все равно слышать эти слова было приятно. Бабушки, похвалив внуков, старались обязательно угостить их чем-нибудь вкусным.

А что такое «вкусное» в годы войны — та же картофелина, испеченная в печи (в Марьиной Роще печи были далеко не во всех домах), на сковородке и посыпанная крупной солью, а еще лучше картошка была, когда ее запекали в золе — м-м, это было просто объедение; второе лакомство — это обычный кусок ржаного черного хлеба, лучше всего горбушка, посыпанная солью.

Все ребята из Четырнадцатого проезда были готовы в любую секунду выскочить из дома на звук автомобильного мотора: когда приезжала машина с картошкой, она обязательно разворачивалась в узком проезде, едва не цепляя за дома, делая разворот в несколько приемов, и завывание ее движка было сигналом для сбора — из всех дверей высыпала ребятня.

Некоторые, наиболее сообразительные, выбегали даже с мешками — шили их специально.

И нравы в Марьиной Роще существовали свои, отличные от других окраинных районов Москвы.

Те, кто утверждает, что Марьина Роща была местом самых низких притонов, «малин», хаз, в которых роскошно жили разные уголовные элементы, паханы и «смотрящие», глубоко ошибается — Марьина Роща была обычным московским районом, хотя и жила по своим законам.

В Марьиной Роще действительно жило несколько «паханов», которые очень грамотно разделили район на сектора и поддерживали там порядок — каждый «пахан» в своем секторе.

И порядок действительно был: «паханы» наводили его вместе с милицией — делали это, не смыкаясь, не соприкасаясь друг с другом, автономно, каждый сам по себе. Но чтобы там лютовала какая-нибудь «Черная кошка», а по проездам с наганом в руке гуляла пресловутая Мурка, сопровождаемая коварной Сонькой, чтоб сюда, в здешние притоны, к проституткам приезжал богатый люд, дабы оставить там несколько тысяч рублей, — такого не было. Как не было и стрельбы по ночам, истошных криков добропорядочных граждан, к которым с финками приставали гоп-стопники, не было и трупов, обнаруженных бдительными патрулями в придорожных канавах.

Это все — досужие россказни, подзаборная литература из разряда «ОБС» — «Одна баба сказала», страхи интеллигентов, живших в центре Москвы и боявшихся даже нос сунуть в Марьину Рощу.

Находилось здесь и очень строгое отделение милиции, которым командовал человек по фамилии Рапопорт. Сейчас уже никто не помнит ни его имени, ни звания, но порядок в Марьиной Роще при нем был. И люди, ежели что, шли в отделение за защитой. И милиция их защищала.

Впрочем, точно так же шли и к «паханам» — те своих не давали в обиду. Блатные, жившие в Марьиной Роще, — они, кстати, обитали и в других районах столицы, во всех без исключения, кроме, может быть, Кремля, — никогда в своем районе не воровали, и если кто-то собирался это сделать — жестоко пресекали.

У продуктового магазина обязательно стоял постовой — его в Марьиной Роще по старинке называли околоточным, и если что-то происходило, люди бежали к нему. Околоточный («около точки») во всем разбирался по справедливости, если требовалось — то вызывал подмогу.

Как-то блатные вычислили в своих рядах «крота», иначе говоря, стукача, и поздно вечером около газоубежища расправились с ним. Ленька и Гошка были тому свидетелями.

На траве расселось «общество», — кто-то покуривал сигарету, кто-то поигрывал ножичком. «Крот» стоял перед блатными бледный, тощий, в обвисшей одежде. Он мог бы, конечно, от блатных убежать, но не делал этого, это было бы для него только хуже.

Кто-нибудь из блатных задавал вопрос, «крот» отвечал — врать было нельзя, за вранье могли излупить так, что мало не показалось бы, поэтому говорил он, как на суде, только то, что знал — правду. А поскольку правда эта была стукаческая, то вставал один из блатных и бил его.

Били сильно — «крот» шлепался на землю, ноги его вскидывались вверх сами по себе.

Следовал следующий вопрос, на который «крот» отвечал также правдиво, за вопросом — сильный удар. Несчастный «крот» снова летел на землю, подвывая и размазывая по лицу красную мокредь.

Расправа шла минут сорок, «крота» не убили, но проучили на всю оставшуюся жизнь, а Шебаршин и Савицкий запомнили то, что видели, также на всю жизнь — такие истории не забываются. Наблюдали они за нею из-за угла и очень боялись, что кто-нибудь из блатных заметит их. Но пронесло — никто не засек, что ребятишки наблюдали за экзекуцией.

Я представляю: иной собрат по перу так бы расписал эту сцену, что по коже побежали бы колючие мурашки, и финки расписал бы, и кровь красную, и как «крот» рыбкой летал на землю, а в конце описания поставил многозначительные три точки. Это означало бы, что судьбу «крота» понимай как хочешь. С одной стороны, его вроде бы и прирезали, оставили подыхать в канаве, с другой, вроде бы и нет — вроде бы…

Но «крота» марьинорощинские обитатели не убили, проучили как следует и отпустили восвояси.

Из своих рядов, естественно, вырубили. Наука очень действенная.

Старожилы Марьиной Рощи до сих пор вспоминают начальника 20-го отделения Рапопорта, при котором и порядок был, и справедливость торжествовала, и блатных он держал в узде, при случае мог поставить по струнке. И горестно качают головой старожилы — сейчас таких милиционеров нет. А если есть, то они ничего не знают о них.

Сирены, несмотря на вой, который обычно называли истошным — и он действительно был истошным, — все-таки отличались друг от друга. Голосами. У одной сирены голос был басовитым, низким, у другой — визжащим, истеричным, у третьей — спокойным, деловым, работающим на двух нотах, у четвертой — тонким и противным, словно бы на крышу вместо сирены подняли циркулярную пилу, у пятой — напоминал звук немецкого самолета «гау-гау», шестая также имела свою особенность, и так далее.

Одинаковых голосов не было.

Голос сирены, стоявшей в будке на крыше 605-й школы, расположенной недалеко от родного дома, Шебаршин мог различать среди остальных голосов даже в семидесятипятилетнем возрасте: так запал он в память — не выкурить. И до последних дней голос сирены, если его доводилось слышать, вызывал у Шебаршина некую внутреннюю дрожь. Как, собственно, у многих людей, познавших войну.

После одной из тревог по Марьиной Роще пронесся слух, что один из самолетов, нападавших на Москву, сбит и упал в Останкино.

Останкино — зеленое местечко с роскошным парком и прудом — находилось недалеко — полчаса неспешного хода, а если бегом, то можно уложиться в двадцать минут.

С места сорвались целой лавиной и понеслись в Останкино — охота было увидеть вблизи технику, на которой летают гитлеровцы. Гошка запыхался, он не мог тянуть наравне с ребятами, которым было по восемь — девять лет, дыхание еще не установилось, было не то, поэтому начал отставать, но Ленька его не бросил…

Хоть и с опозданием, но к самолету они все же прибыли, и лица их растянулись в жалобных улыбках: в Останкино действительно находился упавший самолет, только не гитлеровский «юнкерс», а наш небольшой истребитель, ястребок с тупо обрубленным носом. Сейчас, конечно, трудно определить, что это была за машина, скорее всего — «ишачок», И-16. А хотелось, очень хотелось, чтобы на земле валялся немец, какой-нибудь «юнкерс» или «хейнкель».

Обратно возвращались удрученные, медленным, небрежным шагом, — ни отстающих, ни вырывающихся вперед не было. То ли неисправным оказался тот самолет и это обнаружилось в воздухе, то ли попал под огонь наших же зениток — в общем, оказался он на своей земле недалеко от Останкинского парка.

Дверей в Марьиной Роще, несмотря на худую славу района, никто никогда не запирал — все дома, все квартиры были открыты. И никто ничего не брал — не воровали, понятие чужого добра, как и то, что счастья оно не принесет, сидело в крови у каждого марьинорощинского обитателя. Независимо от возраста.

У Гоши Савицкого однажды стряслась вообще анекдотическая история. Он зимой потерял шапку. Сбило ветром, подхватило порывом и уволокло. В общем, остался парень без шапки.

Надо покупать новую — мать, конечно, будет недовольна, может быть, даже стукнет по затылку, но шапку обязательно купит. Надо только выдержать первый натиск матери, первые упреки и первый подзатыльник, если он последует.

Вечером Гоша матери ничего не сказал, решил, что лучше это сделать утром — уж очень мать была вечером злая, а утром встал — шапка его лежит в коридоре… Это означало, что кто-то ранним утром, по свежему морозцу, нашел в снегу его шапку и, зная, кому она принадлежит, принес Гошке прямо домой. Поскольку дома уже никого не было, а Гошка еще спал, неведомый доброхот не стал его будить, положил шапку на пол в коридоре и ушел.

Савицкий до сих пор не знает, кто его так здорово выручил.

Если в Марьиной Роще воровства не было — воры сюда просто не совались, — то за пределами района воровства было сколько хочешь.

В частности, и Шебаршины, и Савицкие получили неподалеку — в Бутырском хуторе, именуемом попросту Бутыркой, — участки земли под огороды. Время было голодное. Огород считался хорошим подспорьем.

— С огородом мы не пропадем, — говорили бывалые люди, и правильно говорили: это было так.

Сажали в основном, конечно же, картошку — главную еду московского пролетариата, и не только московского — пролетариата российского.

На участки эти навалились дружно, и старые и малые, очистили от камней и железного хлама, выкорчевали несколько старых пней, вскопали, баба Дуня достала где-то немного навоза — настоящего, деревенского, из-под лошадей, — навоз также бросили в землю, и в один из теплых майских дней посадили картошку.

Картошка уродилась на славу, пошла в рост споро, и хотя хорошая ботва не считается приметой хороших клубней, опытная баба Тоня Савицкая сказала: картошечка вырастет неплохая. Это подбодрило обе семьи.

На огородах бывали часто — окучивали ряды, пропалывали их, следили, чтобы никто не забрался, и уже в июле, в середине, лакомились молодой картошкой, распробовали ее основательно и остались довольны. Обе семьи дружно решили, что можно, конечно, съесть картошку и молодой, но лучше подождать до осени, когда картошка станет настоящей, матерой бульбой, и тогда собрать урожай… Даже место определили, где будут хранить картошку зимой.

Так дотянули до середины сентября. В сентябре народ весь вываливается на огороды — выкапывать картошку. В воскресный день Шебаршины и Савицкие дружной компанией отправились на Бутырский хутор, дома никто не остался.

Пришли на огороды, и у бабы Тони Савицкой болезненно посерело лицо: огороды оказались выкопанными.

Бабушка Тоня плакала:

— Я еще вчера приходила сюда, смотрела, ботву щупала — вся картошка была на месте, в земле, а сейчас уже нет. Боже, что же такое творится? Хоть бы руки отвалились у этих воров и разбойников!

А семьи, которые рассчитывали прожить на этой картошке, вытянуть зиму, были большими: у бабушки Дуни Шебаршиной под крылом находилось семь человек, у бабушки Тони Савицкой — шесть. Как же кормить эту ораву в лютую зиму, чем кормить?

Оставалось только одно — рассчитывать лишь на самих себя, на свои руки. У бабы Дуни руки были золотые, она, повторюсь, славилась на всю Марьину Рощу, шила обувные заготовки, которые мастера натягивали потом на колодки.

Мастер-сапожник может надеть на колодку любую заготовку, хоть чехол из-под зонта, и приклеить к чехлу подошву, а вот сшить заготовку так, чтобы она была и модной, и глаз радовала, и технологических огрехов не имела — штука сложная.

Баба Дуня умела кроить и шить всякие заготовки — и сапоги с нарядными блочками и высокой шнуровкой, и ботиночки с рельефными кантами и меховой опушкой поверху, и туфли-лодочки, изящно садящиеся на колодку и еще более изящно — на нежную женскую ногу, и детские пинетки, украшенными вырезанными из цветной кожи цветами, и подростковые баретки, и лаковые мужские полуботинки — словом, все, все, все, что мог представить своим клиентам цех сапожных мастеров столицы.

Баба Дуня все умела делать, собственно, она и тянула в трудную военную пору большую семью Шебаршиных, кормила и поила ребят, одевала и обувала.

Обе бабушки, верховодящие в своих фамилиях, — баба Дуня и баба Тоня — вытянули семьи, не дали никому умереть…

Спят сейчас обе бабушки на московских кладбищах, тихие, безропотные, — никто из них никогда не скажет уже ни одного слова внукам (да и половины внуков также уже нет), если только ветер принесет откуда-нибудь едва слышные горькие слова и через несколько мгновений потащит дальше — ничего больше нет.

А вот память о них осталась. И живет она и в роду Шебаршиных, и в роду Савицких. И станет жить до тех пор, пока Шебаршины и Савицкие сами будут живы.

Это так важно для всякого человека, для рода, для страны… А люди без памяти очень скоро превращаются в животных. Так считают признанные мудрецы.

У пацанвы Марьиной Рощи было четкое деление не только на проезды, но и на дворы. Каждый проезд был отдельным государством и никак не меньше, каждый двор — скажем так, княжеством. Савицкие и Шебаршины жили хотя и в разных домах, но в одном дворе — их дома располагались окнами друг к другу, в этом же дворе имелся еще один дом в торце, поставленный перпендикулярно к домам Шебаршина и Савицкого, только чуть задвинутый за дом Шебаршина, одноэтажный.

Дом, где жили Шебаршины, был двухэтажный, а вот дом Савицких был большим и несколько странным. Половина дома была одноэтажной, другая половина — двухэтажной.

В одноэтажной половине когда-то располагалась красильная фабрика, далее к ней примыкала двухэтажная жилая часть. Через некоторое время фабрику закрыли, а здание осталось… Но не пропало, естественно, — его быстренько переделали в общежитие. Получился большой, густонаселенный дом, окруженный сараями. Сараи стояли очень плотно друг к другу — каждая семья обязательно имела свое помещение, куда прятала различные хозяйственные принадлежности — лопаты, пилы, топоры, слесарный и плотницкий инструмент (мастерить что-нибудь здесь умели все без исключения), складывали дрова, сюда же приносили и старую мебель — не выбрасывать же!

В более позднюю пору сараи стали называть хозблоками (кому-то слово «сарай» показалось слишком простонародным), но суть их оставалась прежняя.

Торцевой одноэтажный дом имел не только свои большие сараи, но и роскошную голубятню. О голубях и голубятнях, об этом повальном увлечении послевоенной поры, речь пойдет немного ниже.

Как известно, Марьину Рощу пересекали целых две железных дороги — Октябрьская и Рижская, на длиннющей Шереметьевской улице через эти дороги были перекинуты мосты; к Четырнадцатому проезду была ближе Октябрьская «чугунка». На ней имелись свалки цветного металла, где ребята находили много чего интересного, в частности довольно толстые плоские алюминиевые полоски, из которых они делали мечи. Мечи были почти как настоящие. Драться на них было очень интересно — грохот, лязганье стояли, как во время настоящей схватки: девчонки специально прибегали смотреть, как мальчишки дерутся на мечах.

За мечами пошла мода на щиты — особенно круглые, как во времена Дмитрия Донского и Куликовской битвы; щиты вырезали из старого кровельного железа, молотком загибали края, чтобы щит был прочным, укрепляли полосками алюминия, деревяшками… Иногда щит получался тяжеловат, но с этим мирились: чем тяжелее он был, тем прочнее, тем лучше им было отбивать удары.

Баталии получались славные, очень зрелищные, только на кинокамеру снимать, но почему-то киношники с Мосфильма, с документальной студии, расположенной совсем недалеко, на Новослободской улице, не спешили в Марьину Рощу, чтобы запечатлеть забавные игры тамошних ребят.

Так и шло время, ребята даже не заметили, что подоспела пора идти в школу. Леня Шебаршин был постарше, ему пришлось пойти в школу первым — Гоша Савицкий в этом ему уступал.

Мужская школа — 607-я — находилась в Лазаревском проезде, поэтому Шебаршин пошел туда. Школа № 605, на крыше которой стояла сирена, была женской, и хотя школы в Москве перетасовывали, да и вообще говорили, что мужские и женские школы надо объединить, так удобнее будет для ребят, школа № 605, расположенная буквально рядом, так и осталась женской, ход в нее ученикам-мальчикам был заказан.

Пришлось Леньке отправляться в Лазаревский проезд. Гошка тоже думал, что и ему придется туда бегать, но не тут-то было — его увезли на Украину, и в школу он пошел там, в небольшом шахтерском поселке, расположенном около Макеевки.

Честно говоря, на Украине Гоше очень не хватало Леньки Шебаршина, хотя и там, под Макеевкой, было много чего интересного. Но уклад жизни был иной, не московский, и ритм был другой, и язык, и еда — все другое.

Неподалеку от поселка находился лагерь немецких военнопленных, небольшой лагерь — несколько тысяч человек. Немцы прокладывали дороги, строили дома, оживляли погубленные шахты — в общем, восстанавливали то, что сами уничтожили.

Охраняли немцы в основном себя сами — убежать-то все равно никуда не убежали бы, — а уж за немецкой охраной присматривала наша, в уменьшенном составе.

Иногда проштрафившихся немцев наказывали, и тогда за них вступались наши женщины, как правило, старые, которые хлебнули от этих же самых немцев столько горя, беды, столько настрадались и наплакались, что это даже описанию не поддается. Но вот она, славянская натура: скорбные старые женщины проявляли доброту и вступались за провинившихся фрицев.

Это поражало больше всего, и в первую очередь — самих немцев.

Народ в лагере сидел мастеровитый, работящий, ни генералов, ни старших офицеров там не было, поэтому многие фрицы всегда что-нибудь мастерили: либо свистульки, либо тросточки, либо игрушки, либо еще что-нибудь, и это у них всегда получалось очень занятно, залюбоваться можно. И ребята из шахтерского поселка устраивали обмены — приносили хлеб, картошку, в обмен получали свистульку, приносили чуть больше хлеба — к свистульке получали в дополнение еще и тросточку.

Отношения складывались вполне дружелюбные, никакой ненависти к немцам у ребят (да и не только у ребят, история с бабками-заступницами тому пример) не было… Хотя ребятишки эти потеряли в войне и отцов своих, и дедов, и старших братьев, да и сами гитлеровцы во время оккупации творили зверства, расстреливали, вешали и стариков, и женщин, и детей.

Это, конечно, не было забыто — и такое вообще не забывается никогда, но ненависти к бывшим врагам не было: люди умели отделять зерна от плевел, а котлеты, извините, от мух. Да и потом, на Руси всегда чтили правило: лежачего не бьют.

Иногда пленные отдавали свои игрушки просто так, без всякого хлеба, а хлеб, мол, потом принесете, когда будет, — и надо отдать должное: ребята никогда не обманывали их, обязательно приносили горбушку: долг платежом красен…

Хорошая была жизнь у Гоши Савицкого в шахтерском поселке, и ребята были хорошие — с ними он подружился, но, если честно, по-прежнему не хватало Лени Шебаршина, очень не хватало.

Савицкий тогда даже не понимал, в чем дело, не разбирался в психологических тонкостях, понял только много лет спустя, уже вновь живя в Москве.

Через полтора года он вернулся в столицу, пошел в ту же школу, что и Шебаршин — 607-ю мужскую, — но Ленька Шебаршин уже далеко ускакал вперед, он шел по школьной лестнице на три класса выше. А это, если считать в детскую светлую пору, много, очень много…

Однажды Ленька Шебаршин и Гошка Савицкий рты поразевали так, что в них, кажется, могла вместиться вся Марьина Роща, и долго их не закрывали: они увидели у себя, в Четырнадцатом проезде, живого Всеволода Боброва, легендарного спортсмена. По популярности, по всеобщей известности Бобров мог сравниться разве что с Ворошиловым, да и то надо было долго определять по чашам весов: какая перетянет, а какая окажется внизу?

Бобров был и гениальным футболистом, и гениальным хоккеистом, а под конец жизни оказался еще и гениальным тренером. Слава его была невероятна.

Это о нем впоследствии сказал поэт: «Гений русского футбола, Гагарин с шайбой на Руси»…

Начинал он как футболист, но в футболе, в матчах всегда здорово калечили ноги, доставалось и Боброву. Чтобы хоть как-то сохраниться, он переключился на хоккей. Все-таки в хоккее ноги защищают прочные щитки, увечий бывает меньше — хорошая, в общем, игра. И это дело — хоккей — пошло у него не хуже, чем футбол.

Как-то Бобров на одной из тренировок придвинул к одним воротам другие, зазор между штангами оставил очень небольшой — он был равен, как потом измерили, толщине хоккейной шайбы.

Боброва тут же окружили люди — интересно было, что знаменитый спортсмен придумал на этот раз.

— Скажите, в этот зазор можно забить шайбу или нет? — спросил Бобров у собравшихся.

— Да ты что, Сева! — возмущенно воскликнул кто-то из хоккеистов. — Сюда не только шайба, сюда даже тощая хлебная корка не пролезет.

— Хорошо, теперь смотрите, — Бобров отъехал от спаренных ворот на полтора десятка метров, положил на лед шайбу, примерился к ней клюшкой. В следующее мгновение ударил. Шайба поднялась надо льдом, в воздухе перевернулась на бочок, заняла вертикальное положение и вошла точно в зазор между штангами двух сдвинутых ворот.

Тишина возникла такая, что было слышно, как в противоположном углу Москвы, в нескольких километрах от площадки, где происходила тренировка, кричит ворона. Бобров показал нечто сверхъестественное — такой это был хоккеист!

И вот неожиданно знаменитейший Всеволод Михайлович Бобров оказался в Четырнадцатом проезде Марьиной Рощи. Как, зачем, каким образом, к кому он приехал?

История оказалась довольно простой. По соседству с Шебаршиными и Савицкими жил Петр Иванович Сарнатский, директор магазина «Охота», расположенного на Неглинке, очень известного, между прочим — и не только в Москве известного, а далеко за ее пределами — там продавались лучшие в стране ружья и всякий более-менее «калиброванный» охотник почитал за честь познакомиться с Сарнатским.

Из Марьиной Рощи в центр, на Неглинку, ходили два автобуса, два номера — 24-й и 12-й, после войны стал ходить еще и троллейбус «чертова дюжина» — 13-й номер.

На углу Неглинной и Кузнецкого моста находилась «Блинная» — заведение очень качественное и с хорошими традициями: там всегда можно было вкусно и недорого поесть, и народ туда ходил интересный. Позже «Блинная» превратилась в «Пирожковую», там даже в поздний час можно было получить пару свежих пирожков, при виде которых текли слюнки, и чашку ароматного горячего бульона. Сарнатский любил туда заходить, брал блинчики с икрой — это было недорого, даже очень недорого, — стопку коньяка и устраивал себе этакий легкий ужин. Более плотный ужин уже «имел место быть» дома.

В тот вечер Сарнатский зашел в «Блинную», а там шум: в заведении находился знаменитый Бобров, который с кем-то повздорил. Видя, что слова его не имеют никакого действия, Бобров пустил в ход «тяжелую артиллерию» — отвесил обидчику хорошую оплеуху.

Но оплеуха до адресата не дошла — хлесткая затрещина эта досталась Петру Ивановичу. Случайно. Буквально через пару минут в «Блинной» появился милицейский патруль…

Был составлен, естественно, акт. А всякий акт — штука серьезная, это документ, на который надо обязательно реагировать, и очень часто это реагирование заканчивалось в суде.

На дворе стоял 1953-й год, очень непростой — великого Боброва могли запросто замести в кутузку, а оттуда под конвоем доставить куда угодно — в зал суда, в Бутырку, в Александровский централ.

Вот Всеволод Михайлович Бобров и приехал к Сарнатскому домой извиняться. Сарнатский, естественно, простил великого нападающего, дело обошлось миром.

А Леня Шебаршин и Гоша Савицкий проводили Боброва до троллейбуса, — правда, держались от него на расстоянии, стеснялись, хотя Бобров был человеком очень простым и доступным…

Вот так великий спорт заглянул в Четырнадцатый проезд Марьиной Рощи, и момент тот Савицкий помнит до сих пор, помнит в деталях, в мелочах, — как помнил до конца дней своих и Шебаршин.

Вернулся Савицкий с Украины, из шахтерской Макеевки, в Москву, а Москву и не узнать — после войны она отстраивалась очень стремительно и сильно. Только вот Марьина Роща никак не менялась, какой была, такой и оставалась: темные деревянные дома, сараи во дворах и своя особая жизнь.

Правда, школа, куда Савицкий ходил вместе с Леней Шебаршиным, удивила «украинца» Гошу: на Украине все было не так. И знаний, естественно, давали меньше. Но Москва есть Москва. Тут даже обедами кормили. Впрочем, обед этот был очень условным — просто в перерыв ребята освобождали класс, дежурный проветривал его и раскладывал на партах чистые листы бумаги, а потом на бумагу клал по куску черного хлеба. Хлеб был посыпан сахаром. Ни Шебаршин, ни Савицкий никогда в жизни ни ели ничего более вкусного, чем тот школьный хлеб.

Такая забота дирекции о школьниках на Украине, например, была совсем неведома.

Нет, определенно, Гоше Савицкому больше нравилось быть в Москве, чем в Макеевке, он был рад тому, что вернулся в Марьину Рощу, к приятелю своему Лене Шебаршину. Жаль только, что учатся они не в одном классе и сидят не за одной партой, но тут ничего не поделаешь — ведь и родился Гоша Савицкий позже Шебаршина, и в школу пошел не в семь лет, а в восемь.

Так и текла жизнь в Марьиной Роще, так и росли ребята в районе, в котором жили вполне нормальные люди.

Школа учила марьинорощинских ребят еще одной важной вещи — общению с девочками. От девчонок здешние мальчишки шарахались, даже более — боялись их. Савицкий сегодня признается, например, что у них ноги подкашивались, когда неожиданно приходилось заговорить с девушкой.

Во-первых, этому очень способствовало то, что школы делились на мужские и женские, точек соприкосновения было мало, а редкие совместные вечера — например, новогодние — мало чего давали. Девушки были для ребят посланницами иных сфер, иных планет, это была та область бытия, которую еще надо было познавать.

А уж чтобы опуститься до того, чтобы обидеть девчонку, оскорбить или тем более дать ей, как мальчишке, тумака — такого в Марьиной Роще, кажется, не бывало никогда. И не должно было быть.

Во-вторых, все марьинорощинские ребята были плохо одеты и одежды своей смущались. Это тоже было причиной, и причиной немаловажной. Она сковывала многим и руки, и ноги, и вообще превращала мальчишек в малоразговорчивые тени — вместо внятных речей раздавалось какое-то неясное мычание, в котором нельзя было ничего разобрать.

Позже, уже через несколько лет, ребят по внешкольной программе начали обучать разным танцам — прежде всего бальным, классическим; так Савицкий говорит о себе, что он был как «лифт в обмороке», таким же был и Леня Шебаршин. Но внешкольная эта программа была обязательна и, как ни стеснялись себя ребята — и голодные были, и тощие, и одеты, повторяю, плохо, — а под наблюдением учителей научились складно водить ногами по полу — научились польке и краковяку, «падеграсу» и вальсу, учились даже «падепатенеру» — так называемому «танцу конькобежцев». А вот такой прекрасный танец, как танго (даже танго аргентинское, которое, как известно, отличается от танго Парижа и Москвы), был вычеркнут из списка. Танго считалось танцем буржуазным, чуждым нашей стране.

Под звуки бальных танцев Шебаршин и закончил среднюю школу и поступил учиться в институт. А Савицкий, которому показалось, что его разлучили с приятелем, с горя решил заняться спортом. Все дело в том, что в 607-й школе появились представители спортивного общества «Строитель» и стали зазывать желающих в разные секции — по интересам.

Были секции плавания и бега, прыжков в высоту и бокса, гимнастики и волейбола. Савицкий решил заняться штангой и записался в секцию тяжелой атлетики.

Пришел в спортзал, разделся, как и положено штангисту, тренер окинул его критическим оком: уж больно худ был будущий спортсмен, словно только что из Освенцима вышел. Поинтересовался сомневающимся голосом:

— Слушай, парень, может, тебе лучше бег попробовать?

Гоша Савицкий отрицательно помотал головой:

— Не-а!

Тренер еще раз оглядел его критически и произнес недовольно — не поверил в Гошины силы, наверное:

— Ну смотри, парень!

Так Савицкий начал заниматься штангой. Очень быстро окреп, налился силой и через год уже был уверенным в себе разрядником, готовым к спортивным подвигам… Наверное бы он и дальше пошел по этой стезе, если бы не старый друг Леня Шебаршин.

Леня уже окончил школу и поступил в престижный институт, учился там, изучал язык и географию жарких стран, а Гоша еще только перешел в десятый класс…

Однажды Шебаршин появился у него дома:

— Слушай, ты чего паришься в этом своем «Строителе», железками гремишь?

— Что ты предлагаешь?

— Переходи к нам, в институтскую команду шлюпочников. Нам крепкие ребята нужны очень. Переходи — не пожалеешь. К институту будешь ближе, потом поступишь к нам… Оцени перспективу!

Перспектива была неплохая, Савицкий ее оценил и вскоре начал ездить на метро к Крымскому валу, где около знаменитого ажурного моста, поражающего своей воздушной легкостью, располагался институт международных отношений. Москва-река находилась рядом с институтом, от главного входа до набережной — метров двадцать, не больше…

И хотя Савицкий гадал, почему именно в Институте международных отношений была создана секция редчайшего вида спорта, ни одна его догадка не попала в цель. А было все очень просто: на курсе Шебаршина учился один моряк, влюбленный в это дело, он и умудрился заразить шлюпкой полтора десятка студентов, в том числе и Шебаршина. В результате была образована секция.

Успехи в шлюпочном спорте не заставили себя ждать: очень скоро шлюпка, где гребцами выступали Шебаршин и Савицкий, стала брать первые места.

Тренировки были серьезными. Тренировались до седьмого пота, до изнеможения. Сегодня Савицкий признается, что самая любимая команда у них была «Суши весла!».

Это когда гребцы, отработав тренировку, ставят перед собой весла стоймя — «сушат» лопатки. Какие же все-таки вожделенные были эти слова «Суши весла!». У Савицкого они до сих пор вызывают облегченно-радостную улыбку.

И у Шебаршина всегда вызывали. Часто встречаясь, они вспоминали «спорт их молодости», тренировки на Москве-реке и соревнования в Химках…

Прекрасное было время!

И куда только оно ушло — вот вопрос, на который, пожалуй, нет ответа; ни один из нас не может ответить на него, и тогда становится печально, душу наполняет осеннее настроение. Это закон. Едва родившись, каждый человек — исключений нет — делает шаг к смерти: первый, второй, третий… И так далее. Назад дороги не существует.

В детстве люди переживают гораздо больше счастливых дней, чем в зрелые годы. Это тоже закон. Савицкий хорошо помнит, как студент Шебаршин появился в Четырнадцатом проезде с девушкой — наверное, первой в его жизни, явно не марьинорощинской, стройной, прекрасно одетой, интеллигентной — непринужденность и манера свободно держаться свидетельствовали об этом, — хорошо знавшей поэзию… В чем-то Шебаршин старался даже подражать ей, это было заметно, — но дальше обычного увлечения дело не пошло.

Может быть, девушке не понравилась Марьина Роща или старая мебель в доме Шебаршиных, может, еще что-то — этого никто не знает и никогда уже не узнает. Может, условия жизни не подходили…

Москва уже перешла на центральное отопление, на чугунные батареи, на горячую воду и тепло, подаваемые из котельных, а Марьину Рощу, как и до революции, обогревали обычные печи.

Топить их было непросто, как непросто было добывать топливо, дрова, уголь. Причем в холодную пору, когда печи топили особенно усиленно, часто бывало так: на полу замерзала вода, налитая в блюдце для кошки, а на потолке дерево коробилось от жары.

Еду готовили в основном на керосинках, были, конечно, и примусы, но их было меньше — уж больно зло они шипели и слишком много поедали горючего.

За водой ходили на колонку, брали ведра и шли, в цинковых ведрах ее так и хранили — в каждом доме обязательно на лавке стояли два-три полных ведра.

Уже прошла война, и восстановление хозяйства осталось позади, и много речей о светлом будущем было произнесено, а Марьина Роща продолжала жить по старинке, ничего в ней не менялось.

Но потом дело как-то сдвинулось, потихоньку, полегоньку пошло — с кухонь исчезли керосинки, в старые дома стали привозить баллоны с газом. Уже сделалось легче. Вскоре объявилась новая напасть, ставшая модной, — баллоны начали воровать. И делали это очень лихо — видать, появились специалисты, которые промышляли только этим.

Украденный баллон для каждой семьи — это несчастье. Надо было составлять акт, кому-то что-то доказывать и, в конце концов, распахивать свой кошелек и выгребать оттуда содержимое… Иначе газа не видать, как собственных ушей.

Наверное, не было семьи, которую бы миновала эта беда.

Но потом и газовые баллоны ушли в прошлое — марьинорощинский быт понемногу начал преображаться.

Все-таки, повторюсь, счастливая это была пора, в ней осталось столько радостных минут — и это несмотря на голод, холод, раздетость и разутость, тяготы быта и никудышные дома, в которых жили мальчишки сороковых годов.

Из мальчишек и девчонок непростых сороковых годов выросли очень хорошие люди, имена многих из них стали известны всей стране.

Леонид Шебаршин — один из этих ребят. Мне кажется, когда-нибудь на месте старых кривобоких домов района, который кое у кого до сих пор считается бандитским и это проскальзывает в печати, — поднимется стела, на которой будут высечены славные марьинорощинские имена. В том числе и имя Шебаршина.

Дружба Савицкого и Шебаршина продолжалась до последнего дня жизни Леонида Владимировича: встретились они в последний раз двадцать пятого марта 2012 года, а в ночь с двадцать девятого на тридцатое Шебаршина не стало.

Объединяло их многое, не только Марьина Роща и послевоенное прошлое. Шебаршин похоронил дочь Таню, которой был двадцать один год, Савицкий — сына Сашу, двадцати пяти лет… Дети их ушли из жизни очень молодыми.

В один и тот же день они отмечали именины своих бабушек — бабы Дуни и бабы Тони, — обязательно собирались и поднимали поминальные чарки.

Оба любили классическую музыку и русские народные песни, из певцов боготворили Шаляпина. Савицкий признается, что Шебаршин из всех своих поездок привозил «изумительную, великолепно записанную, “чистую” музыку» — даже старые, хрипучие от несовершенства, дореволюционные записи. Кроме Шаляпина очень любили ансамбль, в который входили певцы братья Светлановы и балалаечник Пустыльников — Шебаршин откуда-то привез пластинку, и они наслаждались, слушая ее: ох, какие это были песни, мороз по коже бежал от удовольствия! Потом пластинка эта куда-то пропала.

Иногда вместе выбирались на малую родину Шебаршина — в Калининскую губернию (ныне Тверская область), рыбачили на реке Медведице и на Волге — особенно хорошо рыба клевала на слиянии этих двух рек, — обязательно варили уху и пели песни, самые разные — от тягучей «Средь высоких хлебов» до бравурной «Броня крепка и танки наши быстры», — и все у них получалось. Слова сами по себе возникали в памяти, всплывали на поверхность. Шебаршин потом даже удивлялся: надо же! Вроде бы слова специально не заучивали, а слова находились в них…

Иногда ездили в те тверские края с семьями, эти маленькие праздники остались с ними на всю жизнь — их вспоминали с теплом: очень уж светлые они были!

А теперь ничего этого уже нет.

Голуби

В Марьиной Роще не было, наверное, ни одного мальчишки, который не мечтал иметь бы своих голубей. Хотя бы пару — всего лишь пару пернатых… А голубятен в семнадцати проездах Марьиной Рощи было много. И какие голуби в них жили — мечта!

Самые редкие и, надо полагать, самые ценимые (не только пацанвой) были турманы. Изящные, с круто выгнутой грудью и маленькой головой, украшенной задиристым гусарским хохолком, турманы могли устраивать показательные полеты, побивали многих других голубей и в скорости, и в красоте, и в легкости; они могли, как жаворонки, подниматься в небо вертикально, иногда изящным винтом, и это было так захватывающе, так красиво, что дыхание останавливалось от восторга не только у мальчишек, еще не научившихся вытирать мокредь под носом, но и у взрослых.

Хороши были чистари — кипенно-белые роскошные голуби с двумя полосками на крыльях; когда они поднимались стаей ввысь и начинали парить, кувыркаться там, то казалось, что в небе играет, резвится большое белое облако, прилетевшее к людям из горних далей.

Очень ценились, так называемые немцы — крупные статные голуби, необычайно послушные — по одной только команде хозяина, очень короткой, срывались с голубятни и стремительно уходили вверх, точно так же по одному короткому слову, по взмаху снятой с тела рубахи садились.

Сизарей — голубей, которые ныне обитают по всей Москве, их найдешь в любом углу столицы, — не было или практически не было. Так будет точнее. Считались сизари птицами низшей пробы, в голубятнях их не держали, они жили сами по себе. Наверное, именно поэтому их развелось так много ныне в Москве.

Поскольку голубятен в Марьиной Роще было не счесть, то между владельцами их заключались соглашения. Все дело в том, что иной голубь, — либо заблудившись, либо из любопытства, либо заметив нарядную самочку, — порою садился на чужую крышу. Его, естественно, ловили, а дальше уже события развивались по заранее расписанному сценарию.

Соглашения между владельцами голубятен были устные, никто никаких бумаг не составлял — голубятники хлопали по рукам, как богатые купцы начала двадцатого века, тем дело и ограничивалось: такое рукопожатие было много крепче разных бумаг, печатей и регистраций в больших важных журналах.

Существовало у голубятников два понятия: «ловимся» и «не ловимся». Если «не ловимся», то владелец голубятни, на чью крышу сел чужой голубь, возвращал птицу без всяких разговоров, если же «ловимся», то такой голубь становился уже добычей — он уже принадлежал новому хозяину, и его надо было выкупать либо выменивать на что-нибудь… Например, на другого голубя. Правило это — «ловимся — не ловимся» — соблюдалось в Марьиной Роще беспрекословно.

Когда в небе появлялся чужак, то немедленно поднимались все стаи — всем хотелось захватить его и совершить какую-нибудь маленькую коммерческую сделку.

Для того чтобы заманить чужака на свою крышу, существовали карнатые голуби. Карнатые — значит с выдранными перьями в крыльях, не способные совершать красивые демонстрационные полеты. Но для поимки чужой птицы карнатый голубь был просто незаменим.

Незаменим он был и тогда, когда своя стая начинала капризничать, упрямиться и не хотела садиться. А хозяину надо было обязательно ее посадить, иначе она уйдет в сторону и, не дай Бог, исчезнет.

Тогда хозяин подбрасывал вверх карнатого голубя. Тот — буль-буль-буль — тяжело трепыхал куцыми крыльями и грузно плюхался на крышу. Стая обычно это замечала и садилась рядом. Хозяину только того и надо было.

Точно также карнатые голуби сажали и чужаков, будто бы нить какая прочная, которую не оборвать, нарисовалась между ними, и чужак летел к карнатому на помощь, словно бы хотел подсобить ему взвиться в высь. Иметь карнатого голубя в своем хозяйстве считалось большой роскошью, таких голубятен было немного, основная масса любителей роскошных небесных птиц, завидев чужого голубя, занималась усадкой.

Что такое усадка? Да обыкновенная хитрость — ведь голь на выдумку хитра. Брали голубя, зажимали ему лапки пальцами и вскидывали над головой, тут же отпускали. Голубь трепыхался, взмахивал крыльями, работал ими усиленно и невольно обращал на себя внимание чужака.

И так продолжалось до тех пор, пока чужак не подлетал и не садился рядом. Тут-то он и попадал в плен.

Дальше шла разборка по принципу «ловимся — не ловимся»: если выпадала карта «ловимся», то новый владелец чужака вправе был рассчитывать на некую денежную мзду, которая скоро заведется в его кармане, на выкуп, а это означало, что можно будет выпить кружечку пенистого пива в ларьке на Шереметьевской улице.

Пили в Марьиной Роще, как рассказывал Шебаршин, кстати, мало, да и вообще люди — в отличие от девяностых ельцинских годов, когда народ откровенно спаивали не самым качественным заморским спиртом «роял» (его звали просто «роялем», как некую канифоль или смазку для гитарных струн) — старались особенно не пить. В основном выпивали.

А это происходило редко, как правило, по праздникам либо в дни, связанные с какими-нибудь личными или семейными событиями.

Многие обитатели Марьиной Рощи держали в своих сараях кур и поросят. Ну, куры — это дело обыденное, мелкое, а вот поросенок, особенно подросший, превратившийся в глыбу весом пудов так в шесть — это дело серьезное.

Завалить такого поросенка — уже событие. Собирался весь двор, накрывали стол, жарили свежую, одуряюще вкусную печенку — каждому обязательно доставалось хотя бы по кусочку, — обязательно было на таких пиршествах и «хлебное вино» — сиречь водка. Пели песни, вспоминали прошлое, прежде всего военные годы, будь они неладны.

Леня Шебаршин тоже вспоминал военные годы. Особенно один из зимних вечеров 1942 года.

Жили Шебаршины, как известно, на втором этаже; было, конечно, тесно, но, ведомо всем, теснота в укладе русских людей никогда не считалась пороком, недаром же бытовала пословица: «В тесноте, да не в обиде», — а в небольшой квартире Шебаршиных жило три семьи.

Поздно вечером — синим, вьюжным — в дверь внизу кто-то постучал. Сильно постучал — знал, видимо, этот человек, что слабый стук на втором этаже вряд ли кто услышит… Стук услышали, только вот какая штука — очень уж никому не хотелось выходить в промерзлый, насквозь пробиваемый ветром, дующим из всех щелей, коридор, затем спускаться по скрипучей, покосившейся от времени лестнице вниз, открывать дверь.

Это было настоящим испытанием, проверкой организма на прочность.

Стук внизу повторился. Был он настойчивым, требовательным, и еще в нем было нечто такое, что обязательно сдергивает человека с места — это когда кому-то требуется помощь… Именно это и послышалось в неурочном стуке.

Кто-то из Шебаршиных в галошах на босую ногу, в старой телогрейке, накинутой на плечи, выглянул в ледяной коридор, затем, накрываясь с головой белесым паром, вымахнувшим следом из хорошо натопленной квартиры, прокричал, приложив ко рту ладонь:

— Кто там?

В ответ прозвучало что-то невнятное — не разобрать, что. А вдруг телеграмма, вдруг это заиндевелый старичок из ближайшего почтового отделения?

— Кто там? Не слышу! — в конце концов смельчак, решивший выскочить из тепла на холод, вынужден был спуститься по лестнице вниз, к двери, отодвинуть в сторону старый железный засов.

За дверью, присыпанной снегом, стоял усталый, похудевший, с ввалившимися щеками, в плохонькой солдатской шинели человек. Это был Владимир Иванович Шебаршин, Лёнин отец — его на сутки отпустили из госпиталя домой, отсюда он должен был вернуться назад в госпиталь, а оттуда с командой пополнения вновь оправиться на фронт.

Заохала, завсплескивала руками бабушка Евдокия Петровна, а мать Ленькина Прасковья Михайловна от радости чуть в обморок не грохнулась… Господи, это было такое счастье, такая удача для фронтовика — хотя бы на один день оказаться дома. А для домашних это было еще большим счастьем.

Первым делом надо было помыться — из таза, теплой водой, намылить голову и окунуть ее в таз. Хотя бы немного пофыркать, пролить воду на пол. Да-а, это такое счастье — очутиться дома. Бабушка Дуня тоже светилась от счастья — вон в соседний дом сегодня пришла похоронка, еще одного марьинорощинского жителя убила война — как это страшно! Как страшно вообще получать похоронки — желтоватые листки бумаги, заполненные фиолетовыми чернилами, подписанные командиром какой-нибудь стрелковой роты.

Когда была приготовлена вода и малость улегся поднявшийся шум, отец стянул с себя гимнастерку, а мать решила осмотреть глубокую зарубцевавшуюся рану — красную, затянутую тонкой непрочной кожей… Неожиданно мать вскрикнула и прижала к голове руки. Затянувшаяся рана была покрыта, как вспоминал потом Шебаршин, шевелящейся серой массой.

— Это что, вши? — неверяще проговорила мать, горько качнула головой. — Господи, да это же вши! — воскликнула она прежним неверящим голосом и оборвала восклицание на громкой ноте.

Да, это были вши. Обыкновенные, окопные, госпитальные, дорожные и прочие вши. Никому не ведомо, где и как они выводятся — может быть, в пустых артиллерийских гильзах или старых патронных ящиках…

Появление вшей из ничего, из воздуха, из самой беды и ее запаха было замечено и в Афганистане, в пору, когда наши ребята воевали там. Шебаршин бывал там много раз. Бывало, забрасывали группу военной разведки в безопасное место, на перекрытие душманской караванной тропы, в пустыню, где ничего, кроме песка, ошпаривающего солнца, змей да черепах нету, — группа та чистенькая, хорошо экипированная, с полным набором медикаментов и оружия, просто стерильная была, и вдруг с удивлением обнаруживали бойцы, что через несколько дней в группе появились вши.

Откуда они брались в раскаленном безлюдье, в пустыне, где даже орлов нет, никто не знает. Размножались вши с умопомрачительной быстротой, и уже через пару дней невозможно было найти клочка одежды, чтобы на нем не было вшей.

Особенно насекомые любили жить у солдат в заживших рубцах ран и под мышками. Поднимает иной солдат руку — а под мышкой у него висит тяжелая шевелящаяся гроздь: это вши вцепились в волосы…

Никакие прожаривания, обработки, купания в раскаленном песке, смачивания одежды ядами не помогали — вши продолжали жить и плодиться. И ели людей поедом. Но с этим Шебаршин столкнулся уже позже, через много лет, а тогда, будучи семи с половиной годов от роду он, как и мать, взмахивал руками и диковато сторонился отца. Многого еще не понимал. Не понимал, что вшей распространяют лишения, беды, боль, страдания, все худое и плохое, и появляются они неспроста.

— Снимай с себя все нижнее белье! — решительно потребовала Прасковья Михайловна. — Все!

— Да ты чего, Пань? — пробовал отбиваться отец. — Если хочешь почистить бельишко от вшей — напрасно — оно не чистится. А прожарить его негде… Не дури, мать!

— Возьмешь свое старое белье — вон, в комоде, с ним и уйдешь в свой госпиталь.

— Не в госпиталь — на фронт.

Тут Прасковья Михайловна смолчала, боялась произнести слово «фронт», справедливо полагая, что слова обладают вещей силой. На своем она настояла — отцовское исподнее было сожжено в печи.

На следующий день отец ушел — задерживаться было нельзя, легко можно было угодить в дезертиры. А это в военную пору — преступление тяжкое. За это можно было угодить под трибунал.

Слава Богу, отец Шебаршина прошел войну, уцелел, домой вернулся с орденом и несколькими медалями.

Он был мудрым человеком, Владимир Иванович Шебаршин, хотя и не очень образованным. Трудился на обувной фабрике «Парижская коммуна», выпускавшей очень неплохую прочную обувь.

Иногда выпивал. Плохо отзывался о Сталине, говорил, что врут люди, когда утверждают, что солдаты на войне поднимались с именем Сталина на устах.

— В атаку мы поднимались с матом на устах, мат был нашим Верховным главнокомандующим, — отец качал головой, словно бы печать ставил на этом утверждении.

Ленька, напротив, даже подумать плохо не мог о Сталине, не то чтобы что-то сказать, считал, что Сталин — «это наше все». Этому его, кстати, учили в школе, а науки юный Шебаршин привык усваивать твердо.

Отец, видя, что сын не очень-то внемлет его словам, а попросту говоря, не очень-то верит, добавил, будучи на сто процентов уверенным в правоте своих слов:

— Этот армяшка еще натворит бед.

Леньке же речь отца показалась кощунственной, он вскричал:

— Папа! Перестань! Что ты говоришь!

Отец беседу решил не продолжать, лишь молча опустил голову, словно бы был в чем-то виноват.

Умер Владимир Иванович в 1951 году, когда Лене Шебаршину было шестнадцать лет и он уже знал, что такое боль, потери, горе, как быстро уходят люди, у которых за плечами осталась война.

Было лето, раннее утро, за окном лучезарно светилось жаркое июньское солнышко, отец собирался ехать на работу: опаздывать, как и в довоенное время, было нельзя — строгости те нисколько не изменились. Сидя на постели, он обувался. Неожиданно схватился за сердце и повалился на спину.

— Паня, — позвал он жену, — Паня… Ребятишки!

Сквозь сжатые зубы отца протиснулся хрип.

Его уложили на постель, попытались привести в себя. Не удалось. Через три часа отца не стало.

Было Владимиру Ивановичу Шебаршину всего сорок три года.

Шебаршин-младший не помнит, плакал он тогда или нет — все погрузилось в какой-то красноватый слоистый туман, ничего, кажется, не было видно, только из тумана выплывали отдельные предметы и, помаячив несколько мгновений перед глазами, исчезли. Наверное, все-таки плакал: ведь отец же! Потом много было потерь, но эта потеря — первая крупная, не считая погибших дядьев, которых Леня не так уж хорошо и помнил, — была очень болезненной. Боль ту, — пробившую его в пятьдесят первом году, — он помнил и ощущал до конца дней своих.

При отце он вступил в комсомол, и Владимир Иванович отнесся к этому одобрительно. На одной из перемен к Шебаршину-младшему подошел секретарь комсомольской организации:

— Слушай, Шебаршин, а не пора ли тебе вступить в партию юных коммунистов?

Шебаршин не сразу и понял, что тот партией юных коммунистов назвал комсомол — очень лихое, красиво закрученное определение получилось, — а когда понял, то сказал:

— Так в комсомол же принимают с четырнадцати лет…

— Ну!

— А мне еще только тринадцать.

— Это неважно, мы тебе годик добавим, округлим, так сказать, и все будет в порядке… — Секретарь довольно засмеялся. — Проверять никто не будет.

Так и сделали. Вскоре Шебаршин получил комсомольский билет. Поступал так не только он один, со мной, например, произошла точно такая же история — в комсомол меня приняли, когда мне было тринадцать лет. В документах же стояло — четырнадцать лет, хотя на вид мне можно было дать лет двенадцать, не больше. Но это никого не смущало. Ничего худого, впрочем, в досрочной выдаче комсомольских билетов я не вижу и сегодня — увлечение комсомолом было повальным, комсомол дисциплинировал ребят, уводил от разных шаек-леек, заставлял учиться — чего же плохого в этом?

Как написал позже Шебаршин, став комсомольцем, он «со спокойной совестью пошел играть в футбол в школьном коридоре. Мячом был старый носок, туго набитый чем-то мягким. Выбить стекло им было невозможно, а учителя тогда снисходительно относились к забавам учеников. Особенно в Марьиной Роще и подобных ей московских окраинных районах».

Еще он написал о том, что в Марьиной Роще существовало три непростительных греха, которые нельзя было совершать и вообще допускать в своей биографии, пусть даже пока еще очень маленькой, — иначе потеряешь и доверие, и уважение людей.

«Дома врать было нельзя, — специально подчеркнув это, написал Шебаршин. — В убогой, пыльной, деревянной, дурно пахнущей Марьиной Роще смертельных грехов было всего три: врать, воровать и брать в долг без отдачи. Все остальное прощалось. Нельзя было ябедничать, но это уже относилось к школе».

«Да, кажется, в школе тех моих стародавних времен даже понятия такого не было — ябеда. Знали мы о нем из каких-то книжек да кино, и казалась ябеда чем-то придуманным, невозможным в настоящей жизни. Откуда было мне и моим приятелям знать, что ябеда, донос с незапамятной старины были неотъемлемой составляющей русской действительности. Это знание пришло много позже, когда душа и совесть несколько задубели и могли спокойно воспринимать неприятные стороны отеческого бытия. Лишь в 89-м я узнал, например, что в мрачном 37-м году четыре миллиона соотечественников обратились в “компетентные органы” с поклепами на такое же или большее число других соотечественников.

К счастью, в Марьиной Роще жили люди по преимуществу мастеровые, ни к какой власти или политике не причастные, у них не было резона держаться за свое место нечестными способами (куда денется место сапожника, портного, слесаря?) или убирать начальника, ибо начальников у них не было. Так они и прошли мимо репрессий, чисток, расстрелов, неожиданных карьер и трагических крахов выдающихся личностей».

В Марьиной Роще к доносам относились презрительно, это было ниже трусости, — а исходной основой, кормом для всякого взрослого доноса была детская ябеда. Увы, эта цепочка нерасторжима, она очень четко прослеживается от начала до конца, со всеми провисами и плохо скрученными сочленениями, от малого к большому. От сопливого, с немытыми ушами ябеды — до матерого доносчика, строгающего свои цидули исходя из собственных шкурнических интересов.

В Марьиной Роще руки отбивали за это еще во «младенческом возрасте и отучали от стука-бряка».

А голуби Марьиной Рощи — изящные птицы с их затейливыми полетами, с ласковой доверчивостью отдающиеся человеку в руки, — предмет отчаянной зависти тех, кто голубей не имел, — иногда снились Шебаршину, они словно бы специально приходили к нему из прошлого, и тогда все тяготы, накопившиеся за день, за неделю, за месяц, отступали, все худое вообще словно бы исчезало куда-то, на душе становилось спокойно, делалось легче дышать — так прошлое выручало и помогало жить в настоящем.

Нет, никогда он не забудет изящных красивых птиц Марьиной Рощи, до конца существования своего не забудет, — так оно и вышло: Шебаршин не забыл голубей детства до последнего часа своей такой недлинной и такой яркой жизни.

Институтская пора

От отца Шебаршин заразился книгами — отец был настоящим книгочеем, покупал литературу самую разную, специально сколачивал для книг полочки, хотя в простых семьях в моде были этажерки, но отец упрямо сколачивал полки, поскольку считал: книги украшают стену не хуже картин. А может быть, даже лучше.

Когда не стало отца, Леня Шебаршин учился в девятом классе, сестра его Лера — в седьмом. Вопрос встал так — надо бросить школу и идти на заработки, иначе семье их не выжить. Леня Шебаршин уже приготовился к тому, чтобы бросить девятый класс.

Но надо отдать должное матери — она не позволила сыну бросить школу, пошла работать сама, диспетчером на автобазу. Зарплата у нее была маленькая, такая маленькая, что плакать хотелось, но мать не позволяла детям унывать и плакать. Чтобы хоть как-то держаться на плаву, продавала книги, вещи, одежду, на барахолку выносила старую утварь.

Шебаршину ученье давалось легко, даже очень легко, почти по всем предметам (да не «почти», а по всем) он имел отличные оценки.

Школу он закончил в пятьдесят втором году с серебряной медалью. Серебряная медаль — это было высоко, тем более что в том же году вышло постановление, дающее медалистам дорогу практически в любой институт: их, словно бы отмеченных Богом, принимали теперь в вузы без экзаменов.

Какой-либо определенной мечты — стать, допустим, геологом или литератором, врачом, инженером, электриком, агрономом, либо преподавателем иностранного языка, — у Шебаршина не было. Да и вообще, у него, полуголодного паренька из Марьиной Рощи, была совсем другая забота: выжить. Ведь на сорок рублей, получаемых матерью (по-старому — четыреста), семье надо было не только питаться, оплачивать коммунальные «жировки», но и одеваться, ездить на автобусе и хоть бы раз в два месяца ходить в кино. Так что главной заботой для Лени Шебаршина было не будущее, а настоящее.

Куда пойти учиться дальше? Лучше всего, конечно, в такое заведение, где бы и стипендия повышенная имелась, и одежду форменную выдавали, и кормили бы иногда. Таким заведением, конечно, могло бы быть военное училище, поэтому Шебаршин отвез свои документы в Военно-Воздушную академию имени Жуковского. Все он прошел и был уже готов надеть на себя гимнастерку с курсантскими погонами, но вот какая закавыка — к Шебаршину придралась медицинская комиссия.

В результате Леню Шебаршина положили на несколько дней в госпиталь — надо было пройти обследование. Результаты обследования были «фифти-фифти». В принципе, Шебаршина зачисляли в академию, но, как говорится, без гарантий: если где-нибудь на третьем курсе у него «поплохеет» здоровье, то из академии придется уйти, если же не «поплохеет», то можно будет считать, что слушателю Шебаршину повезло.

С радужной перспективой, как и с карьерой летчика, штурмующего стратосферу, пришлось расстаться. Впрочем, падение с высоты на землю не было болезненным: Шебаршин же еще не начал учиться в академии, он просто-напросто вернулся к исходной точке.

Забрав свои документы из приемной комиссии, Шебаршин отнес их в Ростокинский проезд, в Институт Востоковедения. В результате был зачислен на индийское отделение.

Началась новая жизнь — совсем другая, чем в школе, полная иных забот и одновременно довольно беззаботная, бесшабашная. Институт, который избрал Шебаршин, был особенный, со своими традициями, со своим уставом, но все-таки это был учебный институт, где царствовало студенческое братство.

Во-первых, Шебаршин стал получать стипендию, и она была вполне приличная, едва ли не такая, как зарплата у матери. Мать, узнав об этом, только слабо улыбнулась и заплакала.

Отплакавшись, вытерла кончиком пальцев слезы, проговорила:

— Так, глядишь, мы и Лерку вытянем.

Лерка — младшая сестра Шебаршина, говорливая егоза… А может, Шебаршину это только казалось, что Лерка — говорливая егоза.

Во-вторых, сам институт был некой незримой нравственной и материальной опорой, не будь его, жилось бы Шебаршину много труднее.

Например, когда у него развалились ботинки, развалились так, что из носка стали выглядывать пальцы, а у матери на новые башмаки не было ни копейки, то Леня отправился в кассу взаимопомощи — были такие в ту пору:

— Помогите!

И ему помогли. Выдали семьдесят пять рублей, которые пошли на покупку вполне приличных ботинок. В них Леня Шебаршин проходил почти три года.

Учился он уже на третьем курсе, когда Институт востоковедения решили прикрыть — произошло это после смерти Сталина — и слили с институтом, название которого вызывало не только у Шебаршина, но и у всей студенческой Москвы невольный восторг, а у товарищей Шебаршина неверие, радостный трепет, — Институтом международных отношений.

Жаль только, что перевели туда не всех «восточников», а только половину, но это сдружило, сплотило тех, кто оказался в МГИМО, еще больше.

А с другой стороны, как потом признался сам Шебаршин, от того, что он стал учиться в другом учебном заведении, его благосостояние не улучшилось. Ездить из Марьиной Рощи стало неудобнее и заметно дороже — восемьдесят копеек в одну сторону, да еще полтинник на метро. В лучшем случае оставалось денег на стакан чая да пирожок. Дома было голодно. Хотя к тому времени поступила в институт Лера и тоже стала получать стипендию, кажется, двести сорок рублей.

Приходилось подрабатывать на железной дороге — за один разгруженный вагон капусты платили неплохо, и этим студенты пользовались, плюс ко всему, имелась подработка на овощной базе. Рядом с домом. Тоже неплохо.

Позже, когда Шебаршин стал немного разбираться в языке урду, его свели с издательством восточной литературы, и там ему дали работу, что называется полегче. Оплата была выше, чем на железнодорожной станции… Он переписывал рукописи.

Хорошее все-таки было то время, ни о чем худом не думалось. Молодые были, увлекающиеся, азартные, сильные. Потом, в зрелые уже годы, та пора вспоминалась с особым теплом и нежностью, она словно бы светом неким была наполнена.

Летом 1956 года группу студентов МГИМО отправили на целину — убирать урожай, первый целинный. Целина тогда у всех находилась на устах, только о ней и говорили, на радио не было и дня, чтобы не звучали песни о целине, ни одна газета не выходила без материалов о том, как там идут дела.

В группу целинников попал и Шебаршин. Потом он рассказывал, что ехали они долго-долго, вначале поездом, который имел привычку останавливаться у каждого столба, потом в кузовах грузовиков, — ехали счастливые, беззаботные, с песнями, пока не очутились в степи, пахнущей хлебом, жарой и полынью, в Урицком районе Кустанайской области, в селе, имеющем легендарное городское название — Севастополь.

Шебаршин работал помощником комбайнера. Дело это было хотя и не сложное, но трудное: надо было застегиваться на все пуговицы и нахлобучивать кепку на нос — летела горячая степная пыль, остья пшеницы, попадавшие на залитое потом тело, оставляли красные болезненные полосы, глаза выжигало солнце, перед лицом начинали бегать цветные круги, соленый пот, как кислота, ел живую, хотя и огрубевшую кожу. Главное было вынести все это, одолеть, перебороть себя, — и ребята вынесли.

А главное — заработали денег. Для Шебаршина это было очень важно: денег в семье Шебаршиных по-прежнему не хватало: как и раньше, на счету была каждая копейка. А с другой стороны, пришла пора обзаводиться и своей семьей: целина и здесь сыграла свою роль.

В отряде МГИМО, прибывшем на целину, находилась Нина Пушкина, однокурсница Шебаршина, только училась она на другом отделении — на китайском.

Когда вернулись в Москву — произошло это в сентябре пятьдесят шестого года, полном холодных, мелких дождей, — то уже не мыслили жизни друг без друга, Леня Шебаршин и Нина Пушкина…

В январе 1957 года они поженились.

У деда Нины сняли проходную комнатушку и стали жить вместе.

Из нее, из комнатушки этой, Шебаршин вместе с женой отправился в Пакистан, в первую свою долгую заграничную поездку — в МИДе они называются командировками. Произошло это в конце пятьдесят восьмого года.

Впереди была целая жизнь. Много в ней было незнакомого, захватывающего, полного неожиданных поворотов, людей, с которыми предстояло подружиться либо, наоборот, держаться от них подальше, новых городов и стран, дорог и знакомств. Шебаршина ожидала дипломатическая карьера, все ступени которой были хорошо известны всякому сотруднику Министерства иностранных дел, даже самому несообразительному.

Все эти ступени Шебаршину предстояло пройти и стать, в конце концов, послом. Во всяком случае, он себя к этому готовил.

Разве это плохо — быть Чрезвычайным и Полномочным представителем в какой-нибудь стране — например, в Индии? Или в Бирме? А?

Плюс 52° в тени

С Пакистаном у Шебаршина связаны воспоминания, скажем так, очень родственные — примерно такие же родственные, как и с Марьиной Рощей: в Марьиной Роще он совершил первые, очень неровные, испуганные шаги по земле и впервые услышал человеческую речь, потом — песни и музыку, попробовал хлеб, а в Пакистане сделал первые профессиональные шаги: после окончания института он был направлен на работу в наше посольство в Карачи.

Должность была самая незавидная, неприметная, но, как показалось, Леониду Владимировичу, очень интересная — помощник посла. Заодно Шебаршин исполнял обязанности его личного переводчика.

Посол был старый, опытный и мудрый — Иван Фаддеевич Шпедько. И что еще было хорошо: неприметная посольская должность дала Шебаршину возможность познакомиться, как он вспоминал позже, «со многими крупными деятелями Пакистана, иностранными послами, видными бизнесменами», и более того — начать «учиться искусству дипломатической беседы».

Через некоторое время Шебаршин получил самый малый пост в посольской иерархии — атташе, «по этому случаю сшил костюм у лучшего пакистанского портного Хамида и почувствовал себя дипломатом». Находился, как говорят в таких случаях, на седьмом небе от счастья.

Но атташе — еще не дипломат, и Шебаршин понимал это хорошо.

Через некоторое время в Карачи появился новый советский посол Михаил Степанович Капица, работать с ним оказалось много интереснее, чем со Шпедько.

Спустя некоторое время один из влиятельных членов пакистанского правительственного кабинета Зульфикар Али Бхутто — министр природных ресурсов — пригласил нового посла к себе в гости на родину, в фамильное имение в Ларкане. Посол с женой Лидией Ильиничной поехал в гости на поезде, а в Ларкану из Карачи пошла посольская машина — громоздкий «додж» с двумя седоками — с водителем и молодым переводчиком Леней Шебаршиным.

Та поездка запоминалась Шебаршину на всю жизнь — он увидел Пакистан не с парадного столичного входа, а с изнанки, из глубины.

На ночевку остановились в Хайдерабаде — унылом городе, где на улицах совершенно не было видно женщин, сами улицы были заплеваны, полны вонючих луж и лавок с древними ржавыми вывесками. Ночевали тем не менее в отеле «Риц». Номер на двоих — это пара плетеных из веревок кроватей, серые, некогда бывшие белыми, простыни, в полу — дыра, чтобы туда можно было опорожняться. Вот и все удобства. Еще в стенке был водопроводный кран. Но он то работал, то не работал — не поймешь.

Всякий обед — любое блюдо, даже в ресторане — прежде всего огромное количество мух и перца. Нигде позже Шебаршин не встречал такого количества мух и перца в еде, как тогда в Пакистане, в городе Хайдерабаде.

Он написал: «Обед был примечателен обилием перца и мух. Мраморный столик в столовой издалека показался черным. Ожидавший гостей официант — рубаха навыпуск и босиком — взмахнул тряпкой, и черная поверхность моментально побелела, а тишина заброшенной столовой сменилась отчетливым жужжанием. Еще взмах тряпки над столом — мушиное войско рассеялось по комнате. Во всяком случае, обращать на него внимание уже не стоило, надо было только следить, чтобы наиболее дерзкие насекомые не пикировали в суп. Перец во всем — в супе, курице, подливке к курице, в тарелке вареного риса. Только в чапати, плоской, свежеиспеченной из муки грубого помола лепешки, перца нет».

Наверное, в поездке той ничего не было лучше горячей лепешки чапати, снятой прямо со стенки тандыра. Похоже, именно с этих лепешек и началась любовь Шебаршина к Востоку.

В следующий раз остановились на ночлег в «Даг бангла» (бунгало) — обычный почтовой гостинице. Собственно, гостиница эта представляла из себя некое служебное помещение для командированного чиновника — дом, сооружение, построенное в колониальном стиле, с высокими потолками и знакомыми сплетенными из веревок кроватями.

Вентиляции не было, как не было, собственно, и электричества; постояльцы пользовались панкхой — деревянной рамой, обтянутой материей, за один край привязанной к балке; к другому краю была прикреплена веревка, за эту веревку слуга раскачивал панкху и создавал некую видимость обдува в комнате.

Но это англичане имели слуг, без слуги англичанин не англичанин, а вот как обходились Шебаршин с водителем, никому не ведомо — может быть, раскачивали панкху по очереди. Либо вообще плюнули на нее…

И днем и ночью в округе раздавался тяжелый тоскливый скрип. Это медлительные, могучие быки волокли под окнами груженые повозки. Колеса для повозок были выточены из цельного дерева, из той части, что ближе к корню, кроме того — обиты медью.

«Смазки они не знают, трется сухая деревянная ось о деревянную же ступицу и издает звук, тянувшийся за обозами Тамерланова войска и арабских завоевателей и, пожалуй, самого Александра Македонского. Один из голосов вечности».

Именно такой Восток, такая Азия до самых последних дней снились потом Шебаршину, он даже признался, что Азия, в конце концов, сумела войти в его кровь и вошла, как молоко матери…

А началось, как видите, с очень простых вещей. Молодой министр Зульфикар Али Бхутто был человеком небедным, его двухэтажный особняк выделялся в Ланкаре, он, как записал у себя Шебаршин, «был словно перенесен сюда из другого времени и другого края», поскольку основная часть домов в этом краю выглядела рядом с особняком министра этакими бедными родственниками, у которых вряд ли когда либо наступят лучшие времена.

Жена министра Нусрат Бхутто была молодой, красивой, образованной, европейской, но на улице не могла появляться без чадры… Это было просто опасно.

Каждый день, каждый час, а и иногда и каждую минуту в доме появлялись новые гости, всех их министр встречал очень радушно… Для советского посла он приготовил специальную программу — в том числе и охотничью.

Ларкана славилась на всю Азию своей утиной охотой. Там даже специальный охотничий городок существовал — Шикарпур, каждый охотник размещался в домике на отдельном озерце, это была его территория.

Озер там было много, очень много, иногда они сливались друг с другом, переходили в болота, ныряли внутрь, в землю, зарастали густой травой, потом вновь появлялись на поверхности, посверкивали своими чистыми зраками. На каждом озере, даже очень малом, обязательно обитали утки, иногда несколько стай. Промахнуться было невозможно.

Едва раздавался выстрел, как утки тучей взмывали в воздух, одна-две оставались биться на воде, не в силах подняться, взлетевшая стая по лютой жаре далеко улететь не могла, шлепалась в ближайшую воду, в следующее озеро, где попадала под очередной выстрел — там также сидел охотник… И так далее.

Пустыми озера не бывали вообще: если даже взять и в один присест истребить всех уток, ни одной не оставить, через несколько часов озера вновь будут забитыми утиными стаями — слишком много на этих озерах было еды. А еда — особенно зимняя кормежка, — всегда привлекала к себе…. Не только птиц, само собой разумеется.

«Вечером поездка по родственникам министра, знакомство с захолустным помещичьим бытом. Мчат в сумерках машины по мягким дорогам, поднимают облака пыли, тонет в пыли угасающее солнце, бегут в сторону стада коз, теснятся к обочине повозки, одинокие всадники и путники. Из кирпичного дома высыпает навстречу орава суетящихся слуг, узнать их можно только по любезной повадке, никак не по одежде. Одеты все попросту, никакой формы, в которой щеголяет прислуга в богатых домах столичных городов Карачи и Лахора, все босиком — носить обувь в жилом помещении не принято».

Вот в таком окружении, в такой обстановке жило семейство Бхутто — одной из самых известных фамилий в Пакистане. Хотя дом министра и отличался от домов, в которых обитали его родственники.

С другой стороны, дом министра — это те же стены без окон, имеются в виду стены наружные, двери — «тяжелые, обитые железными или медными полосами, массивные кованые петли» — очень старые, которые невозможно прошибить пулей, — все тут надежно, сработано на века. И хотя дом был заложен давно — никто уже и не помнит, когда первый из рода Бхутто поселился в этих краях, дом — это «надежная защита от разбойничьих шаек, время от времени наводящих страх на округу, и от недругов-соседей, и убежище на случай гражданских смут, столько раз потрясавших Синд».

И утром, и вечером, и днем — особенно во время еды — проходили умные беседы. Темы были самими различными. «Министр был отчаянно смел и даже безрассуден в своих высказываниях, — отметил Шебаршин. — Лишь позднее стало известно, что он согласовывал свои действия с Айюб-ханом».

Айюб-хан — личность легендарная — президент Пакистана, человек военный, в маршальском звании, любящий свою страну и не желающий войны ни с кем, никаких боевых действий ни с Индией, ни с Афганистаном, ни ссор с Америкой, которая пыталась здесь контролировать все, даже самые малые шаги пакистанского президента, — он хотел мира и только мира.

А политических бесед было много. Советский посол не упускал возможности сказать, что негоже пакистанскому народу ходить под пятой Америки — а Штаты держали Пакистан на коротком поводке.

Конечно, материальная помощь, которую американцы оказывали Пакистану, была существенна (помогали и продовольствием, и бытовыми товарами — одеждой, мебелью, кухонной техникой, и оружием), но цена, которую за это платили пакистанцы, была непомерна.

В частности, Штатам были выгодны натянутые отношения Пакистана с Индией: чем хуже они были, тем лучше для «друзей» — американцев, и они умело раздували напряженность. Что же касается Советского Союза, то именно с территории Пакистана, с американской военной базы Барабера начал свой полет шпионский самолет У-2, который вел Пауэрс. Сбит самолет был лишь над Уралом (раньше он и не мог быть сбит в силу необычности ситуации — такого ведь никогда не было, собственно, все когда-нибудь случается в первый раз). Американцы открыто шпионили за Айюб-ханом, засекали каждый его шаг. И так далее…

Но хуже всего были натянутые отношения с Индией. Молодой министр Бхутто считал, что только Советский Союз сумеет помочь Пакистану наладить нормальные отношения с Индией, много говорил на эту тему, давал интервью, выступал на митингах… В общем, позиция его была ясна, и он ее не менял.

Тот визит в Ларкану — практически частный — дал многое: вскоре между СССР и Пакистаном было заключено соглашение о проведении совместной разведки нефти и газа в Пакистане.

«Поездка в Ларкану была одним из самых ярких эпизодов моей командировки, — написал потом Шебаршин. — Эта поездка дала мне возможность увидеть незнакомую мне страну такой, какой она была — с приветливым нищим народом, с отелями, в которых нет электричества, с бесспорной неординарностью ее тогдашних лидеров, с тонким изяществом зимнего восточного пейзажа: красное солнце, уходящее за пыльный горизонт, завораживающая текучесть воды в канале, затейливый силуэт безлистной акации, прозрачность высокого неба с утиной охотой и охотой на куропаток, с разноголосьем базара, гортанные крики, вкрадчивый шепот, голос толпы и звон молоточков в медном ряду, с городами, на улицах которых не мелькнет женское лицо…».

И еще одна деталь, на мой взгляд, очень любопытная. «Я подружился с имамом одной из крупных мечетей в Карачи и был у него желанным гостем (напомню, что язык урду Шебаршин знал в совершенстве, так же как и английский). Усевшись на циновки в уголке мечети, мы пили чай и разговаривали о жизни. Коммунизм в моем изложении и ислам в толковании имама удивительным образом были похожими…».

Действительно, любопытное признание.

В Карачи в семье Шебаршиных родился сын Алеша. Нина Васильевна старалась с ним уезжать на лето в Москву, иначе от лютой пакистанской жары не было спасения… В посольстве имелась всего одна машина с кондиционером, — одна-единственная, на ней ездил, естественно, посол. А Шебаршин был тогда всего-навсего третьим секретарем.

Четыре года пребывания в Пакистане пронеслись как один миг, и Шебаршины вернулись в Москву. Вот тут-то, в родной столице, Леонида Владимировича и ожидал не то чтобы сюрприз, нет, это будет неверно, — ожидал поворот судьбы. Шебаршину предложили перейти на работу в КГБ, в управление внешней разведки.

Шебаршин колебаться не стал — дал согласие на переход.

Но для начала надо было пройти курс учебы. Шебаршина зачислили в «Сто первую школу», которая впоследствии сделалась институтом (ныне это Академия Службы внешней разведки).

Поселили студентов (в комнате с Шебаршиным жил даже кандидат наук) в деревянном старом доме с уютно потрескивающими стенами и той самой милой домашней обстановкой, которая бывает присуща только деревянным домам.

Учеба была интересна, даже весьма интересна, рассказывать о ней, думаю, особо нельзя — там наверняка есть какие-то секреты, которые до сих пор могут проходить по разряду государственных тайн (а может быть, и нет — не знаю), но благодаря которым разведчик становится разведчиком.

В комнате вместе с Шебаршиным жили пять человек. Домой отпускали только по субботам, в понедельник утром надо было как штык, без всяких опозданий явиться на занятия. Школу ту, «Сто первую», Шебаршин окончил успешно, получил чин лейтенанта и через два года вместе с семьей (кроме Алеши у Шебаршиных за это время появилась дочь Танечка, семейство пополнилось) вновь отправился в Пакистан, в Карачи.

Сколько Шебаршин ни рассказывал о Пакистане, о Карачи, многие воспоминания свои обязательно начинал с того, как встретился с советником посольства Стукалиным Виктором Федоровичем.

Стукалин возглавлял тогда внутриполитическую группу посольства, раньше был на партийной работе, затем окончил Высшую дипломатическую школу — обязательную в таких случаях для тех, кто переходит работать в аппарат МИДа. Шебаршин тоже был новичком, так что новичку с новичком было легко найти общий язык.

Тем более Стукалин был благожелателен, старался во всем разбираться сам и помогать Шебаршину, и очень скоро Леонид Владимирович сблизился с ним.

Разница в возрасте составляла десять лет — Стукалин был старше, но, как всегда бывает между двумя людьми, между которыми сложились дружеские отношения, разница не замечалась.

Ныне Виктор Федорович находится уже на пенсии, живет в тихом Староконюшенном переулке, рядом со старым Арбатом, ставшим пешеходным, — а когда-то здесь бегали машины и деловито гудели своими моторами троллейбусы, — мы сидим у Стукалина дома и беседуем о стране, в которой он когда-то работал вместе с Шебаршиным.

За окном — осень, любимое время года Шебаршина: яркие краски, темные стволы деревьев, горящий сильным желтым светом крупный лист, прилипший с той стороны к стеклу. Как бы порадовался этой осени Шебаршин, но его нет, и от осознания этого все краски, все до единой, даже темные, кажется, приобретают другой цвет, здорово тускнеют.

В Пакистане такой осени нет, там вообще нет осени — царит вечное лето, и многие местные жители о наступлении осени и зимы узнают лишь по прибытию с севера перелетных птиц — уток и гусей.

Стукалин считает, что в его группе Шебаршин во многом стоял выше других сотрудников, что доказал много раз своей результативной работой. Четкий, очень собранный, дисциплинированный, умеющий внимательно слушать собеседника — он вообще был внимательным человеком, никогда не перебивал говорившего, слушал его, склонив голову набок (была у него такая привычка), прекрасно владел английским и урду, знал фарси и французский… Причем английский знал так хорошо, что составлял документы в пакистанский МИД, редактировал и перепечатывал их на машинке. Это обычно поручалось специалистам очень высокого класса.

Народ в посольстве работал разный, некоторые не то что английского языка — даже русского не знали, чтобы общаться со своими коллегами. Стукалин помнит, что были у него два сотрудника, Телебалиев и Набиев, — фамилии их, как видите, не выветрились из головы до сих пор, такие были приметные ребята, — они закончили разные курсы, институты, академии, но по-русски говорили так, что их русский можно было принять за язык какого-нибудь племени мумбу-юмбу, а уж об урду или английском речь вообще не велась. Проходили эти ребята у посольских работников под одной фамилией: Теленабиев, и оба на эту сдвоенную фамилию отзывались — и смех, и грех, в общем.

Такова была тогда наша национальная политика: всем сестрам по серьгам, никого не обходить, не обижать, Шебаршин над такой политикой посмеивался, но говорить ничего не говорил — нельзя было. Стукалин тоже все хорошо понимал и также ничего не говорил.

Послом в Карачи в ту пору был уже Нестеренко Алексей Ефремович — кадровый дипломат, довольно суховатый, осторожный, умный — посол, кажется, тоже видел все и понимал, кажется, все.

Он, кстати, помог Шебаршину и с машиной. Передвигаться по Карачи, где температура на солнце порою зашкаливала за пятьдесят, без машины было просто невозможно. Да и сделать, имея машину, можно было раз в пять больше — ведь новому сотруднику резидентуры в Карачи и знакомства надо было заводить, и бывать в общественных местах, и участвовать в различных совещаниях, проводимых не только русскими, но и пакистанцами, и встречаться со старыми знакомыми — в общем, хлопот было много, полон рот…

И тогда по распоряжению Нестеренко представитель ССОД в Пакистане Лев Мухин (ныне уже не все знают, что ССОД — это Союз советских обществ дружбы, была когда-то такая неплохая организация) передал Шебаршину во временное пользование старый «москвичок» — хрипучий, с перекосившимися дверями, порванными сидениями и прохудившимся радиатором, из которого все время текла вода.

Каждое свое утро Шебаршин начинал с того, что заливал в радиатор ведро воды, иначе «москвичок» мог остановиться где-нибудь на оживленной улице с заклинившим мотором.

Вот что написал он в своем дневнике. «В отличие от прошлых лет, мне уже не приходится пользоваться ни ужасным местным такси, ни еще более ужасным моторикшей — трехколесным мотоциклом с задним сиденьем на двоих и пластмассовой крышей над головой. После пятнадцатиминутной поездки по летнему Карачи пассажир выглядит так, будто бы его полили из шланга».

Положением своим Шебаршин был доволен. Кстати, именно тогда он отметил, что, работая в посольстве, скрыть свою принадлежность к ведомству разведки бывает просто невозможно. Ведь площадь общения маленькая, многие знакомы еще по институту, и начинали, как это было у Шебаршина, вместе, на «чистом» дипломатическом поприще, — но потом пути их расходились.

Дипломат, перешедший в разведку, отправлялся на учебу — для большинства людей он просто-напросто исчезал. Затем появлялся вновь, и этого, как отметил Шебаршин, бывало вполне достаточно для того, чтобы наблюдательному однокурснику, с которым ты прежде целых шесть лет за одной партой протирал штаны, сделать правильный вывод.

Это раз. И два: в Карачи в посольстве на чердак резидентуры, в маленькие душные комнаты, которые никому не нравились, вели старые деревянные лестницы, поющие на все лады, ходить по ним незамеченным, неуслышанным было просто невозможно, — так вот, ходить туда могли только офицеры разведки…

Переписка резидентуры — штука секретная, до нее не допускался даже посол, готовить ее в общих посольских комнатах было запрещено, как запрещено было проводить совещания в общих комнатах. Поэтому и занимали сотрудники разведки особое положение во всяком посольстве. Но перегородок между разведчиками и дипломатами ни коем разе быть не должно… Именно тогда Шебаршин разработал некий этический кодекс разведчика, прежде всего, того разведчика, который работает под прикрытием, занимая в посольстве должность, допустим, второго секретаря, специалиста аппарата экономсоветника или старшего инженера в торговом представительстве.

Первое. Разведчик должен в полном объеме выполнять ту работу, которую обязан делать любой другой сотрудник, на чьем месте он находится, — причем, выполнять работу крайне доброкачественно. В общем, получалось, что разведчик обязан нести двойную нагрузку — и это надо было уметь делать. Хотя удавалось это не всем: «людей губит неорганизованность, несобранность, неумение отделить важное от пустяков».

Второе. Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах, даже в критических ситуациях или в пьяном бреду разведчик не должен говорить о своем особом профессиональном положении. «Это тяжелый искус, особенно для молодого человека. Ему нельзя поддаваться. Скромность и неприметность — наши профессиональные качества, залог успеха». Далее Шебаршин отметил следующее, очень важное, на мой взгляд. «Было время, когда само название КГБ внушало людям страх. Те из нас, кто был амбициознее, хвастливее, использовали это для самоутверждения. Последствия этого недопустимого поведения служба ощущает до сих пор».

Третье. Ни в коем разе нельзя считать себя чужим человеком в посольстве, под крышей которого работаешь, нужно быть таким же, как все, и, если понадобится — помогать сотрудникам, не жалея ни сил, ни времени, ни самого себя. «Это по-человечески приятно и окупается сторицей», — написал Шебаршин.

И последнее, четвертое. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что не вмешиваться в дела посольства, не наводить в них свой порядок, не соперничать с дипломатами, не ощущать себя выше их, не учить уму-разуму, не устанавливать какую-то параллельную власть, а помогать им…. Если же начинается нездоровое соперничество, то кончается оно почти всегда обычной склокой.

И все-таки, несмотря ни на что, мелкий конфликт между послом и резидентом в Карачи возник.

Все дело было в том, что здание посольстве было старым, очень старым, оно ветшало буквально на глазах, от стен отскакивали целые куски краски, похожие на большие картонные лохмотья, крошилась и ссыпалась прямо на головы лепнина, песок и известка также неприятным дождем падали с потолков. Здание требовало ремонта, и прежде всего, как ни странно, ремонта требовал кабинет посла.

Неприлично было послу сидеть в таком кабинете.

Тогда кто-то из хозяйственников решил обшить кабинет деревянными панелями. Нестеренко это дело одобрил, и закипела энергичная работа.

Но в дело вмешалась разведка — дала заключение о том, что кабинет с точки зрения безопасности (государственной, естественно, безопасности, поскольку американцы, работавшие в тесной сцепке с местными органами, все время искали возможность поставить где-нибудь подслушивающий «жучок», либо вообще целую систему, которая давала бы им возможность быть в курсе всего, о чем говорят в посольстве) реконструировать нельзя. Никак нельзя.

Даже маленький ремонт в посольском здании мог принести беду — в любой деревяшке, доставленной из-за ворот, могло оказаться прослушивающее устройство.

Посол доводы разведки не принял, и тогда пришлось посылать шифровку в Москву.

Шебаршин написал, что наша резидентура в Карачи имеет следующие неприятные данные: все посольские телефоны, все до единого, которыми пользуются сотрудники посольства и вообще советские граждане, «круглосуточно контролируются пакистанцами и резидентурой ЦРУ, действующими в теснейшем контакте».

Любой «жучок» действительно мог принести беду, особенно если он оказывался в служебном кабинете и прилипал к какому-нибудь креслу или столу. «У людей есть привычка диктовать конфиденциальные и секретные материалы, проводить регулярные совещания, на которых откровенно излагаются все точки зрения. Если эти люди к тому же не слишком заботятся о безопасности своих помещений, то задачи разведки и контрразведки (не нашей, естественно, — чужой) заметно упрощаются. Однажды установленное устройство может работать очень долго».

Потом Шебаршин не раз вспоминал с улыбкой некоторые моменты службы в Пакистане. Когда советское посольство решило переехать во временную столицу Пакистана Равалпинди и арендовало там новое здание, то англичанин Баррингтон устроил дружескую вечернику молодых дипломатов — пригласил гостей из посольств разных стран. Обстановку он создал непринужденную — был и смех, и веселье, и тосты, и скетчи, обычно казавшиеся нашим людям несколько грубоватыми (вообще, что американский, что английский юмор часто выглядит плоским и непонятным), и действительно дружеские беседы, — все это было, в общем, но вот какая штука — американец с англичанином попытались взять Шебаршина в клещи и засыпали его вопросами о новом арендованном здании:

— А устраивает ли посла обстановка, в которую он переместился? Кстати, куда выходят окна его кабинета — на какую сторону, солнечную или теневую? Желательно, чтобы выходили на теневую — жара в Пакистане все-таки бывает лютая… А не слишком ли гремит Пешавар-роуд — очень уж много на ней бывает машин… Собираются ли советские коллеги устроить в посольстве новоселье — по старинном русскому обычаю? А?

И так далее.

Шебаршин также доброжелательно, с невинным видом отвечал им. Но в ответах его не было ни единого слова правды. Очень уж хотелось коллегам забросить в советское посольство подслушивающее устройство — желательно в каждый более-менее значимый кабинет.

Точно таким же было отношение наших разведчиков к сотрудникам посольств Штатов и Англии, и оно понятно: если это не враги, то соперники уж точно, и соперники беспощадные.

Собрания дипломатов — встречи с ними накоротке — проводил и президент Пакистана Айюб-хан. Отношения наши с ним становились все более теплыми, он разворачивался лицом к Советскому Союзу, хотя и находился под мощным прессом американцев: «американцы, — как отметил Шебаршин в дневнике, — чувствовали себя в Пакистане полными хозяевами, они вооружали пакистанскую армию, оказывали стране экономическую помощь, контролировали ее спецслужбы, поэтому от них некуда было деться, но, с другой стороны, Айюб-хан проявлял известное мужество, занимая твердую политическую позицию». Как-то Айюб-хан собрал совещание, на котором от нашей стороны участвовал посол, — и вот, как рассказывает Стукалин Виктор Федорович, из Центра Шебаршину пришло распоряжение: достать магнитную пленку с записью речей участников этого совещания.

Задание было сложное. Шебаршин обратился за помощью к Нестеренко: может быть, через МИД ему как послу удастся получить запись? Тот, человек очень осторожный, ответил отрицательно:

— Нет!

Шебаршин оказался перед сложным препятствием, которое надо было взять, иначе — и нахлобучка от начальства будет, и нахлобучка от самого себя: не сумел справиться с заданием…

В тот же день Шебаршин обратился за помощью к Стукалину.

— Виктор Федорович, мы должны послезавтра в одиннадцать ноль-ноль быть в МИДе… Помогите, пожалуйста, придумайте что-нибудь, но быть там надо обязательно.

Стукалин начал ломать голову, как же это лучше сделать. Повод должен быть и не очень серьезным, и одновременно таким, чтобы не вызывать никаких подозрений у контролирующей стороны. По серьезным поводам в МИД обычно ходит посол, в крайнем случае советник-посланник, замещающий его, а по несерьезным…

В МИДе в Стукалина был хороший знакомый Бхати, он заведовал отделом СССР; раньше Бхати работал в Москве, занимал приметную должность, сейчас сидел в министерстве, готовился к очередному посольскому назначению.

Стукалин позвонил Бхати:

— Прошу принять на несколько минут вдвоем с переводчиком… Есть необходимость переговорить.

— Нет проблем, господин Стукалин, — приветливо отозвался Бхати. — Одиннадцать часов вас устроит?

Попадание в яблочко: в одиннадцать часов им и нужно было быть в министерстве.

— Вполне, — сказал Стукалин, на том разговор и закончился.

Здание, которое занимало министерство, было построено в английском колониальном стиле: между этажами располагались антресоли, если бы не они, воздух в здании застаивался бы, жара просто бы превращала людей в некий печеный товар, а так иногда даже рождался ветерок, перебегал с этажа на этаж, от него делалось легче…

По дороге, уже в здании, им встретилось несколько знакомых дипломатов, с ними поздоровались — за руку, естественно, — и уже около кабинета Бхати Шебаршин произнес тихо, почти на ухо Стукалину:

— Все в порядке.

Это означало, что магнитофонная пленка уже находится в кармане у Шебаршина. Стукалин даже не заметил, как сработал его спутник.

Бхати встретил их приветливо, со Стукалиным даже обнялся, предложил кофе, чай — на выбор.

— Господин Бхати, отношения у СССР с Пакистаном налаживаются, становятся все теплее, советское посольство делает все, чтобы отношения эти стали окончательно дружественными, братскими…

— Министерство иностранных дел Пакистана также стремится к этому, — вставил Бхати.

— Мы благодарны за симпатии, которые вы питаете к нам, но вот какая вещь: на экранах Пакистана сейчас идет антисоветский фильм «Из России с любовью», и это нас тревожит… В фильме чересчур много выпадов против Советского Союза.

— Да, фильм такой идет, — задумчиво произнес Бхати, — я его видел, но это иностранный фильм, мы никак не можем вмешиваться…

— Ну почему же! Любая страна, на территории которой демонстрируется та или иная кинолента, имеет право делать купюры, если ее что-то не устраивает… Согласитесь, господин Бхати!

— Хорошо, — сказал Бхати, — я поговорю с министром и потом сообщу вам о результате.

Визит был окончен, дело было сделано.

Жару в Карачи выдерживали немногие. Случались дни, когда температура — даже в тени — зашкаливала за пятьдесят: нитка градусника поднималась до отметки пятьдесят два, в городе было трудно находиться. Дальновидный президент Айюб-хан понимал, что в многомиллионном Карачи хозяином является не только он, но и различные криминальные группировки, разведки разных стран (прежде всего — английская и американская), подпольные короли и так далее, и он решил построить новую столицу Пакистана. Современную. И назвать ее Исламабадом.

А пока передвинуться в столицу промежуточную, в Равалпинди, осесть там и правительственным структурам, и посольствам, а затем уже всем вместе переехать в новый, возведенный едва ли не в чистом поле, Исламабад.

От Исламабада рукой подать и до Гималаев. В Равалпинди из Карачи выехали двое сотрудников — Стукалин и Шебаршин. Надо было подобрать дом для посольства, обговорить его реконструкцию с хозяином, оформить бумаги — в общем, работы было много. И дорога была неблизкая: от Карачи до Равалпинди без малого полторы тысячи километров, цветные мухи будут бегать перед глазами, так насидишься за рулем… И жара. Жара несносная.

А от Равалпинди до строящегося Исламабада было уже совсем недалеко — двадцать пять километров — не рукой, конечно, подать, но все же…

Хозяин здания, которое присмотрели для временного посольства в Равалпинди, жил в Карачи, приходилось возвращаться — и не раз, — обговаривать условия аренды, потом подгонять внутренние помещения здания под свой проект.

Но игра стоила свеч — в переоборудованном здании этом советское посольство пробыло, как рассказывает Виктор Федорович, несколько лет. А даже один год в жизни всякого государственного учреждения — это срок. И срок хороший.

Недалеко, совсем недалеко от Равалпинди находились величественные горы с ледяными вершинами и огромными снеговыми полянами. Там, где есть горы, — там прохлада, поэтому посольские финансисты подсчитали возможности и сняли домик в Марри, в предгорьях Гималаев, а в Марри уже можно было жить, температура воздуха там была нормальная — плюс двадцать пять градусов.

Летом в Марри вообще предпочитали жить очень богатые люди.

Домик, конечно, был арендован для посла, другим людям такая роскошь не была позволена, но посол в Марри выезжал редко, поэтому гималайской дачей пользовались другие люди, в том числе и Стукалин с Шебаршиным: после работы садились в машину и отправлялись в Марри, утром, малость отдышавшиеся, пришедшие в себя, возвращались обратно.

Воздух в тех краях был удивительный, прозрачный, как хрусталь, еще он обладал некими «биноклевыми» свойствами: горы, которые располагались, скажем, в двух сотнях километров, были видны как на ладони, словно бы они находились совсем рядом.

В Марри в ту пору жил и Зульфикар Али Бхутто — он уже находился в оппозиции, но, несмотря на это, занимал все-таки очень приметное место в пакистанском обществе.

Пакистанские чиновники общаться с ним не решались — могли навлечь на себя гнев президента, а советские дипломаты общались очень охотно — Бхутто много знал, мог ответить практически на любой вопрос. И собеседник он был отличнейший.

Шебаршин дал такой его портрет: «Бхутто обладал привлекательной, живой внешностью — высокий умный лоб, зачесанные назад, слегка вьющиеся волосы, тогда еще лишь с редчайшими проблесками серебра, продолговатое, оливкового цвета лицо с крупным, пожалуй, немного длинноватым носом, выпуклыми, отчетливо семитского типа, четко очерченными губами, черные, не очень большие глаза и черные брови. Лицо жило — от души смеялось, улыбалось, хмурилось, негодовало. Молод, жизнерадостен, умен и щедр был тогда Бхутто…».

Побывав на нескольких крупных постах — не только министра природных ресурсов, но и премьер-министра, — Бхутто неожиданно утратил доверие Айюб-хана.

В Марри дача Бхутто находилась ниже дачи советского посольства, по склону надо было пройти примерно семьдесят метров. Бхутто охотно встречался с теми, кто приезжал на нашу дачу. По вечерам пили роскошный горный чай, иногда сдабривали напиток глотками виски.

Замечательные были те вечера, Виктор Федорович помнит их до сих пор. Надо полагать, до конца дней своих помнил их и Леонид Владимирович.

У Пакистана складывались сложные взаимоотношения с соседями и прежде всего с Индией. Надо было во что бы то ни стало улучшить, оздоровить обстановку в регионе и прежде всего наладить отношения с Индией. Это было в интересах СССР, но противоречило интересам США. Получалась вилка, и очень серьезная вилка: отношения со Штатами и без того были натянуты.

В Пакистан приехал Косыгин Алексей Николаевич, — советский премьер, председатель Совета Министров СССР, человек умный, знающий, умеющий распутывать различные политические узлы. Переводчиком у него был известный Виктор Суходрев — он переводил едва ли не всех советских вождей; переводчиком от посольства — этаким дублером на всякий случай — выступал Шебаршин.

Косыгин прилетел больным — где-то простудился, температура была не очень большая, но была; пакистанцы составили свою программу посещений, и к ней надо было относиться с уважением. В частности, здесь знали, что когда-то Косыгин был министром легкой промышленности, поэтому хозяева запланировали ему посещение текстильной фабрики.

Все, что было связано с хлопком — а хлопок в Пакистане произрастал знатный, — здесь находилось на высоте: и производство тканей, и верхнего трикотажа, и нежнейшего тонкого белья, и чулков с носками, и вязаных непачкающихся чехлов на мебель — словом, было на что посмотреть.

А у Косыгина температура под сорок. Помощник премьера обратился за помощью к Стукалину:

— Виктор Федорович, отговорите Алексея Николаевича от поездки. В таком состоянии люди не ездят по предприятиям, а лежат в постели.

Стукалин был с этим согласен и пошел отговаривать Косыгина от поездки. Но тот был тверд:

— Нет, не ехать нельзя.

Поехали. На фабрике пыльно, влажно, грохочут станки, жарко. Оказалось, что Косыгин ничего этого еще не забыл — для него звуки эти были родными.

Рабочие приветствовали гостя радостным ревом, иначе это не назовешь. Свои министры у них не бывали, они их никогда не видели, а тут приехал целый премьер-министр, и совсем неважно, что не свой…

В общем, прием был восторженный.

Когда вернулись в посольство, там Косыгина ожидала телеграмма — ему срочно надо было высказать свою точку зрения по одному важному политическому вопросу… Стукалин взял телеграмму и поспешил с нею в резиденцию к Косыгину.

А тот только-только снял с себя пиджак, вся спина мокрая, с нее течет пот.

— Подождите десять минут, — попросил Косыгин и полез в душ — надо было хоть немного придти в себя. Невольно подумалось тогда Стукалину: «Сильным миром сего достается так же, как и простым смертным. Может быть, достается даже еще больше».

Косыгин был точен: раз просил дать ему десять минут, в десять минут и уложился — продиктовал помощнику ответ на телеграмму, тот быстро отпечатал его на машинке и вручил Стукалину. «Точность — вежливость королей», — так, кажется, гласила старая пословица, советский премьер следовал ей.

В тот же день Косыгин выступал перед большой аудиторией: собралось примерно две тысячи человек. Чтобы защитить собравшихся от беспощадного солнца, хозяева соорудили навесной шатер, накрыли им целую травяную поляну. На это выступление пришли все, кто мог, — и Стукалин, и Шебаршин, и половина посольских работников.

В руках у Косыгина, когда он выступал, был крохотный листок, на нем начертано всего три пункта — об этом он собирался говорить, больше не было ничего, и за помощью он ни кому не обращался — все цифры держал в голове. Говорил, как всегда, блестяще, хотя в некоторых местах иногда, может быть, и суховато.

В первом ряду, под навесом, сидел американец, генеральный консул, он же, как было известно нашим, являлся и резидентом разведки Штатов. По национальности резидент был поляком, очень неплохо знал русский язык.

В руках он держал диктофон. Когда говорил Косыгин, американец включал диктофон, когда шел перевод Суходрева — выключал: то ли пленку экономил, то ли предпочитал иметь дело только с оригиналом выступления.

Встреча закончилась, он подошел к Стукалину и признался с улыбкой:

— Виктор, у вас отличный премьер!

— Генри, когда вам понадобится отличный президент, скажите нам с Шебаршиным — мы поможем!

Американец засмеялся. Стукалин — тоже.

Спросил:

— Генри, а отчего вы выключали диктофон, когда шел перевод Суходрева?

— Все-таки английский язык я знаю лучше его, — сказал американец.

Посмеялись еще немного и разошлись. Шебаршин все время находился рядом.

Улетел Косыгин из Карачи уже совершенно здоровым.

Работа в Пакистане была интересной, Шебаршин постоянно оказывался в центре крупных политических событий, там он познакомился — как и хотел — со многими интересными людьми…

В своих дневниках Шебаршин рассказал, как закончилась жизнь блистательного пакистанца Зульфикара Али Бхутто, который был не только министром и премьером, но и некоторое время президентом страны, председателем правящей партии. Его звали уже «председатель Бхутто» — почетное имя, почетное обращение…

В апреле семьдесят девятого года Бхутто не стало.

Произошло это на рассвете, к нему в тюрьму пришли полицейские, начальник тюрьмы, какие-то чиновники — полтора десятка человек. Бхутто был заточен своими противниками в одну из самых секретных и страшных тюрем Равалпинди.

«На голом бетонном полу, под невыносимо режущим светом электрической лампы лежит человек, ни единым движением не отзывающийся ни на топот, на скрежет замка, ни на оклик. Дряхлый, изможденный, с остатками седых волос, прикрытый невозможно продранными и измызганными лохмотьями старик разбужен пинком в бок. Тюремный врач отыскивает высохшую, обтянутую пергаментной нечистой кожей, покрытую ссадинами и язвами руку и, торопясь, делает инъекцию. Старик вздрагивает, блеснувшие было глаза гаснут. Он чувствует еще, как кто-то приподнимает его тело с пола, чувствует, что его куда-то волокут, пытается идти сам и повисает на жестких руках полицейских…».

Через несколько минут его подтащили к виселице, на шею накинули веревочную петлю, и председателя Бхутто не стало.

Работать в Пакистане было непросто. Прежде всего, конечно, из-за изматывающего климата, жары, от которой человек очень быстро превращается в обычную мокрую тряпку — надо было видеть того же Косыгина в этих условиях.

В такую жару, естественно, развиваются всякие микробы, к людям прилипают болезни, с которыми бороться трудно, разве только на английский манер — стаканом виски, но на виски не всегда хватало денег… А если честно, очень часто не хватало. Кстати, хороший напиток виски — единственный крепкий алкоголь, который не вызывает у человека такую страшную болезнь, как цирроз печени.

Далее. У пакистанцев была хорошая контрразведка, и хотя основные силы ее были направлены на работу против подданных соседки Индии, контрразведка, как свидетельствует Шебаршин, держала под прочным колпаком и советских граждан. Это означало, что «нельзя пользоваться телефонами, установленными у советских граждан, нельзя попадаться вместе с интересующим тебя лицом на глазах посторонним, нельзя встречаться с ним у себя на квартире, нельзя выходить на встречу без проверки: нет ли наружного наблюдения», и так далее. Агенты контрразведки находились повсюду.

Прежде всего это была прислуга, которая имелась практически в каждом доме, и иногда очень доброжелательная матрона с половой щеткой в руках или весело щебечущий мужичок-привратник, совершенно безобидный, могли оказаться очень опасными агентами…

Наружное наблюдение за нашими людьми осуществлялось не только из кабин автомобилей, но и со стационарных постов.

Агентом, сидящим на стационарном посту, также мог быть любой совершенно неприметный пакистанец: и чистильщик обуви, и торговец сухими фруктами, и владелец газетного или табачного киоска. А еще была такая категория постоянных осведомителей пакистанской контрразведки, как ночные сторожа.

Ночных сторожей здесь имел каждый пакистанский дом, даже дряхлый, разваливающийся. Можно только предположить, сколько агентов имела пакистанская контрразведка в таком крупном городе, как Карачи.

Но главным противником (сокращенно ГП, это сокращение проходило во всех служебных бумагах) являлись все-таки американцы — и те, что работали в посольстве Штатов, военной миссии и резидентуре ЦРУ, и те, что приезжали в Карачи по разным делам — торговым, журналистским, научным, туристическим и так далее: интересного человека, способного рассказать что-нибудь новое, можно было найти в любой среде.

А наши разведчики искали их и находили.

Часто приходилось им встречаться и с коллегами из ЦРУ — друг друга знали хорошо, собирали всякие сведения, вплоть до мелочей, касающихся, допустим, детства, и прощупывали, прощупывали, прощупывали…Это была занятная игра, которую вообще-то трудно назвать занятной. Шебаршин отмечал не раз, что американцы работали грубее, напористее, наглее наших. Наши же работали тоньше, подготовленнее, убедительнее, если хотите. И результаты давали более высокие. Хотя точных сравнений быть, конечно же, не могло — только приблизительные. Методики вербовки были одинаковые, едва ли не одними и теми же словами обозначенные в служебных инструкциях, но американцы на практике упрощали их — старалась избрать путь покороче и поскорее доложить об этом начальству.

Выбирали «подопечного» — сотрудника посольства или резидентуры, при встрече рисовали ему безрадостность экономической ситуации в Советском Союзе, предупреждали, что ситуация эта обязательно ухудшится, и предлагали деньги в обмен на информацию. Схема проста, как круговорот воды в природе.

При «исполнении» этой схемы случалось, что иной чересчур нахальный американец получал по физиономии. А однажды сотрудник ЦРУ, во время дружеской беседы в баре с нашим разведчиком сделавший такое предложение, получил не только по физиономии — наш товарищ, недолго думая, запустил в него еще и пивной кружкой.

В общем, всякое бывало. И не только в Пакистане.

Во время короткой войны Пакистана с Индией в шестьдесят пятом году — все войны между этими двумя странами были очень короткими — семейство Шебаршиных переехало в Равалпинди, где на окраине города, на Лахорской дороге, сняло небольшой дом. Место было зеленым, рядом располагался парк Айюба, воздух был такой чистый, что им можно было наполнять консервные банки и торговать где-нибудь посреди задымленного, загазованного Карачи. Арендованный дом стоял последним в ряду городских домов, дальше начиналась заросшая полынью равнина, которую, будто огромные страдальческие морщины, изрезали овраги, к равнине с другой стороны примыкали горы, ступенями поднимавшиеся вверх. Ночью почти к самому порогу подходили голодные шакалы и начинали громко и очень тоскливо выть: они даже не выли, а рыдали, «смеялись жуткими, непривычными русскому слугу голосами».

Участок, примыкавший к дому, был просторный, в углу его был возведен большой домик, больше похожий на сарай, в котором с бездетной женой обитал сторож Кала-хан. Обязанности свои Кала-хан считал исчерпанными с заходом солнца, и вместо того, чтобы сторожить имущество, добрейший и милейший человек этот засыпал сном праведника…

Вой шакалов не мог разбудить его, а вот Нина Васильевна с двумя маленькими детишками, если мужа не было дома, просыпалась обязательно и не могла уже заснуть до самого утра.

Зимой Кала-хан приносил смолистые, мелко наколотые дрова и затапливал шумную, способную голосить на разные лады печку. Одними мелко нарубленными дровами протопить ее было невозможно, поэтому приходилось добывать что-нибудь посерьезнее.

Семья Шебаршиных была первой в советском посольстве, которая переехала в Равалпинди. За ней начали переезжать и другие семьи.

Как ни странно, но Шебаршин не ведал, что в теплом Пакистане могут быть морозы, — вскоре после декабрьского переезда семьи в Равалпинди температура ночью упала до минус четырех. Небольшой городок Равалпинди замер, буквально съежился, тишина над домами установилась вселенская, над городскими улицами повис кизячный дым — жители усиленно топили печи. В домах побогаче печи топили деревянными поленьями, и в воздухе витал дым — смолистый, приятный.

В одном из дневников Шебаршин отметил, что Азия — это царство запахов, и запахи эти сопровождают человека всю его жизнь, наверное, будут сопровождать до самого конца, до последнего предела… Запахи самые разные, начиная от наиболее пленительных — цветущих роз и олеандров, кончая тяжелым духом бедного быта. Более того, запахи рождали у Шебаршина тесную ассоциацию с местом, которому они были присущи — впрочем, не только с местом, но и с определенным временем года, с конкретными людьми, конкретными ситуациями.

«Вечерний, прохладный, отдающий дымком воздух — это зима в Лахоре и Равалпинди, — отметил он в своих записных книжках, — парфюмерный аромат вьющихся по стенам мелких белых цветов — дипломатические виллы в Карачи; розы — Айюб-парк в Равалпинди; смолистые орешки чильгоза на железных противнях, под которыми медленно тлеет древесный уголь — Элфинстон-стрит в Карачи; цветущие олеандры — сад у реки Раваль и посольский парк в Тегеране, свежий запах камыша, тины, костра — озерцо Джхабджхар под Дели; чадящее конопляное масло, перец, корица — любой уголок любого азиатского городка, где активно готовится еда…».

Шебаршин отметил, что когда советское посольство переселилось в Исламабад, он ездил туда на работу из Равалпинди — причем предпочитал ездить дальним путем — вначале через центр города, по Марри-роуд, потом сворачивать с совершенного, ухоженного шоссе на старую дорогу. Здесь, как он заметил, «сухой и холодный воздух всегда был пропитан горьким ароматом полыни».

Запах этот — полынный, щекочущий ноздри, ни с чем не сравнимый, в Москве потом снился по ночам. Шебаршин просыпался с бешено колотящимся сердцем и тревожным теснением в груди, он понимал, что только что находился в своем прошлом…

Нет, Азию, Пакистан, Индию, Афганистан, Иран он не забудет никогда. И не забыл — до последнего дня…

Декабрьским вечером шестьдесят шестого года у Шебаршина произошел неприятный разговор с одним господином, чей лик Леонид Владимирович пытался запомнить, но так, честно говоря, и не запомнил.

Это был человек из породы людей, которые умеют быть невидимыми в любой, даже самой плотной толпе.

Назвался он сотрудником пакистанской контрразведки и, не дожидаясь никаких ответных слов, довольно напористо завел разговор о делах в советской резидентуре, назвал несколько имен, которые Шебаршину были, естественно, известны, — в общем, проявил завидную для иностранного контрразведчика осведомленность.

Шебаршин подумал, что пакистанец начнет вербовать его, и приготовился дать отпор, но пакистанец этого делать не стал, сказал только, что о деятельности советской резидентуры, и в частности Шебаршина, ему известно из американских источников…

А американцы всегда сидели на советской разведке плотно. Но еще более плотно сидели на пакистанцах — и не только на разведке, но и на государственных учреждениях, на промышленных предприятиях, конторах и так далее — контролировали буквально все. Это, конечно же, не могло не беспокоить пакистанские власти.

Велико было удивление Шебаршина, когда пакистанский контрразведчик заявил, что ему поручено выяснить, и выяснить именно через Шебаршина, — как отнесется советская разведка к тому, чтобы регулярно обмениваться информацией с пакистанской стороной по американцам.

Шебаршин отверг свою принадлежность к разведке, но сказал, что знает в посольстве человека, которому это предложение будет интересно, и все передаст ему. Пакистанца этот ответ удовлетворил. Договорились встретиться через несколько дней, на том разговор и завершился.

Ночью в Москву ушла большая, на несколько страниц, шифровка. В ней резидентура, находящаяся в нашем посольстве, подробно разобрала ситуацию, выстроила несколько версий, в том числе предусматривающих возможность провокаций (ведь за предложением контрразведчика могли стоять и американцы, за провокациями могла последовать и ловушка), просчитала и итоговые результаты, если такая совместная работа все же будет проведена — в общем, было исследовано все «игровое поле». Решение же должна была принимать Москва.

В ответ Москва прислала довольно расплывчатую, мутную телеграмму с массой туманных советов и оговорок, хотя одно было ясно хорошо — и это было главное: встречи с контрразведчиком надо обязательно продолжить.

«Одновременно мне предписывали, — отметил позже Шебаршин, — прекратить оперативную деятельность и бдительно контролировать обстановку вокруг себя. Последнее решение было полностью оправданным. Если есть конкретные признаки того, что контрразведка вплотную заинтересовалась разведчиком, он не имеет права рисковать безопасностью источников, обострять ситуацию». А пакистанская контрразведка, похоже, заинтересовалась Шебаршиным серьезно, Леонид Владимирович даже представил себе, каких размеров колпак накинут на него.

«Что же касается сути дела и позиции Центра, то в ней не было ничего неожиданного — инструкции составляли так, чтобы в случае неудачи вина ни в коем случае на пала на их авторов. Люди, работающие в “поле”, должны твердо знать, что Центр полностью их поддерживает и готов нести ответственность при любом повороте событий. Доверие — это единственная основа, на которой может действовать разведывательная служба.

Подчиненный должен безусловно доверять своему начальству, а для этого начальник должен быть компетентен, доброжелателен и не бояться ответственности за свои решения». Все просто и понятно.

Как, в общем-то, были понятны действия пакистанцев: Айюб-хана не устраивала позиция американцев, готовых вмешиваться в Пакистане во что угодно, даже в ссоры мужей с женами, и контролировать все тотально, вплоть до посещения гражданами общественных туалетов на вокзалах, молельных комнат, разведения кроликов в лесных участках под Карачи и сбора конопли в предгорьях Гималаев. Это тяготило народ Пакистана и самого Айюб-хана. Потому в поисках негласной помощи Советского Союза пакистанская контрразведка и вышла на Шебаршина.

Встреч с пакистанским контрразведчиком у Шебаршина было несколько, уже договорились о том, как будет происходить обмен информацией, но дальше как обрезало. На прощание пакистанец сказал Шебаршину, что встречи придется прекратить, причины такого решения он объяснять не стал.

«Соприкосновение с контрразведкой заставило заново взглянуть на самого себя, — отметил впоследствии Шебаршин. — Видимо, в чем-то я стал проявлять беспечность, слишком полагаться на свою удачу, пренебрегать жесткими требованиям конспирации. Размышления по этому поводу привели к другой опасности — я стал робеть. При выходе на встречи с источниками, а они проводились, как правило, поздно вечером или на рассвете, я стал замечать много подозрительного».

Я представляю, как тяжело было Шебаршину в этой ситуации — ведь после встреч и разговоров с пакистанским контрразведчиком, который поначалу буквально атаковал его, а потом исчез, было возможно все, в том числе и самое худшее — публичное разоблачение со статьями в газетах и высылкой из страны, и, если быть честным, Шебаршин знал это, но прошло некоторое время, а его никуда не вызывали и из страны не высылали…

Он вновь занялся оперативной работой, которая была ему по душе. И поборол временную слабость, возникшую в нем, справился и с робостью, и с мнительностью, потом написал, что «если ты начинаешь страдать мнительностью, пугаться каждого куста и поддаешься своей слабости, ты пропал, тебе надо менять профессию».

Менять профессию не пришлось.

А когда командировка Шебаршина закончилась и он улетел в Москву, то в своих блокнотах записал: «Я люблю Пакистан и могу со спокойной совестью сказать, что никогда не сделал ничего, что нанесло бы ущерб этой стране. В добрых же отношениях между нашими народами есть частица и моих усилий». Очень честная, открытая позиция.

Виктор Федорович Стукалин, который в ранге советника руководил внутриполитической группой нашего посольства, стал в конце концов Чрезвычайным и Полномочным послом. Последняя должность, которую он занимал, была должность нашего посла в Греции, потом он был заместителем министра иностранных дел. Сейчас находится на пенсии.

Шебаршин много раз бывал в его тихой уютной квартире на Старом Арбате, в Староконюшенном переулке. Когда они встречались, то обязательно вспоминали Пакистан, людей, оставшихся там, и вот ведь какая вещь — ни одного случая, который взывал бы отрицательную реакцию у человека, не вспомнили, да, собственно, этой целью они и не задавались, как не вспомнили ни одного случая, который ассоциировался бы у них, скажем, с Карабасом-Барабасом или с Синей Бородой: не было такого.

Даже короткая война, которую они пережили в Пакистане в Карачи (войн Индии с Пакистаном было три), напоминала им войну нашу, Великую Отечественную: тогда по Москве точно так же ходили автомобили без света, точно так же на улицах ловили шпионов, точно так же вводили затемнения и объявляли воздушную тревогу. Кстати, по улицам Карачи носились бегом стайки школьников и черной краской замазывали стекла фар на автомобилях. Все это было знакомо, и все это ушло в прошлое.

Индия

«Индия способна ошеломить всякого новичка», — признался как-то Шебаршин. — Она многокрасочна, полна запахов — чего только нет в воздухе вместе с “золотой пылью веков”, тут пахнет спелыми манго и дорогими каменьями, тертым карри и перцем, цветущими садами и прохладой прудов, плещущихся за высокими заборами состоятельных людей, в прудах тех неспешно плавают, красуясь и сверкая, крупные золотые и красные рыбы, слышен дух орехов и Ганга, благовоний и древних рукописей, ветра, приносящего пение на санскрите с далеких горных вершин, и созревшего хлопка. Индия — это Индия».

Хоть и недолго работал в Индии Шебаршин, но полюбил ее, пожалуй, навсегда. Недаром за плечами у народа, живущего здесь, пять тысяч лет цивилизации.

После провинциального Пакистана с его поразительной нищетой, босыми ногами, грязью на улицах, старыми автомобилями, рикшами и оборванными мальчишками, беззастенчиво залезающими в карман к любому взрослому, Индия показалась страной света и добра, порядочности.

Более того, темп жизни в Карачи, в Исламабаде и Дели был совершенно различным. Карачи — это спокойствие, неспешное созерцание окружающего мира, патриархальность, а Дели — это темп, иногда делающийся буквально лихорадочным, очень быстрым, это пестрота постоянно меняющихся картин, это добрые крики людей, выражающих свое доброе отношение к Советскому Союзу, это полтора десятка партий, имеющих горластых глашатаев, которые соперничают друг с другом, дерутся, мирятся, создают блоки и коалиции, потом снова разбегаются по разным углам и начинают вновь свое бесконечное соперничество.

Разобраться в этих запутанных отношениях, в клубке взаимной неприязни, неожиданно перерастающей в дружбу, а потом снова превращающейся в неприязнь, было очень сложно, но разобраться надо было, и заместитель резидента нашей разведки Шебаршин в Дели поставил задачу — сделать это как можно быстрее.

Руководила Индией Индира Ганди — женщина обаятельная, с железным характером, не боявшаяся ни нарастающей конфронтации с Пакистаном, ни американского влияния, которое становилось в зоне Индийского океана все сильнее, ни Китая, с которым отношения складывались очень непросто.

В воздухе носился запах войны… Вот в таких условиях и начал свою работу в Индии Леонид Владимирович.

Когда атмосфера становится душной, тяжелой, когда вот-вот загремят выстрелы, от разведчиков требуют практически невозможного — чтобы каждый день (а желательно каждую минуту) отправляли домой, в Центр, информацию — Москва хотела знать, что тут происходит, держать, если можно, ситуацию на коротком поводке, анализировать ее, контролировать, принимать меры. В таких условиях у Шебаршина не было ни одной минуты, чтобы войти в курс дела, понять, кто есть кто и что есть что, — он был сразу брошен в воду, в сильное ее течение.

Кроме событий политических, где он обязан был быть в курсе буквально всего, было еще много чего такого, где ему также хотелось быть в курсе — например, получше познать культуру народа и его историю, литературу и религию, познать сам народ, в конце концов.

Позже он написал: «Миролюбие индийского народа (без различия национальности, веры, местной традиции, касты) становится общепризнанным штампом. Штамп кочует из брошюры в брошюру, из статьи в статью, из речи в речь, пробирается в официальные документы. Хитроумные индийцы умело подпитывают это мнение.

Первое же серьезное соприкосновение с индийской действительностью ничего не оставляет от этого мифа. Индийцы ничуть не миролюбивее и не воинственнее любого другого народа, их отвращение к насилию представляет собой интеллигентскую выдумку. Жизнь в Индии жестока к тем, кого она не милует и в других странах, — к неимущим, к национальным меньшинствам, к чужакам, к слабым вообще».

И далее — не менее жестко и откровенно, очень трезво: «Не питает отвращения к насилию индийская политика на всех уровнях и во всех проявлениях. Война для Индии — такое же продолжение политики, как и для любого другого государства. Моральные устои, общечеловеческие ценности, философия ненасилия, идеи миролюбия и гуманизма, прочий пропагандистский ширпотреб никогда не фигурировали в реальных политических выкладках индийского руководства. Трезвый расчет, прагматизм с изрядной долей цинизма, строгий учет государственных интересов — таков стальной стержень индийской политики, замаскированный гирляндами цветов, ворохами философских трактатов, фонтанами высокопарной риторики. Умение индийцев добиваться своих целей не может не вызывать уважения и даже зависти».

Вот так. Представляю, как непросто было Леониду Владимировичу написать это, но он написал, поскольку понял изнутри, что представляют из себя индийцы (может, все-таки правильно писать не «индийцы», а «индусы», но я, как бы там ни было, следую словесным определениям Шебаршина), что они могут, каковы главные движители их жизни…

А порохом в воздухе пахло все сильнее и сильнее.

Война Индии с Пакистаном началась во время приема в советском посольстве — в Дели приехал первый заместитель министра иностранных дел СССР Кузнецов Василий Васильевич, приехал, чтобы попытаться урегулировать взаимоотношения между двумя странами и отодвинуть войну, и посол Пегов Николай Михайлович давал в его честь прием.

Миссию свою Кузнецов провел довольно успешно, ему все было обещано, — как обещан и мир на индийско-пакистанской границе. Мадам Ганди, руководившая страной, приняла гостя очень сердечно — в общем, все складывалось хорошо. Даже очень хорошо.

Оставалось только подвести итоги.

Но вдруг во время приема в посольстве погас свет. Более того, не только посольство, но и огромный город Дели погрузился в вязкую гнетущую черноту. Шебаршин сразу понял, в чем дело. Это ведь война, война, будь она неладна! Он покинул посольство и на машине покатил в город.

Там, остановившись у телефона-автомата, позвонил одному из своих знакомых, которого ни в коем разе нельзя было засвечивать, а значит, нельзя было звонить ему с посольских телефонов, и спросил: что означает эта кромешная темень, не война ли это?

— Война, — ответил ему знакомый, в индийском правительстве занимавший немалый пост, а значит, хорошо информированный. Выходит все высокие визиты, все переговоры и обещания ничего не дали… Война!

Два пакистанских самолета (на самом деле принадлежность самолетов была неизвестна, они не имели опознавательных знаков) нанесли в тот вечер бомбовый удар по авиационной базе Индии в Агре, повредили бетонную полосу взлета и посадки.

Индийские самолеты незамедлительно нанесли ответный удар, а пехота, танки и артиллерия начали наступать на пакистанцев в районах Раджастана и Сиалкота. Направлением главного удара индийских сил была определена Дакка.

Вот так все просто… Шебаршин почувствовал себя человеком, который застрял между молотом и наковальней. Он совсем недавно работал в Пакистане, знает эту страну, у него там остались друзья, и не только они — осталось прошлое, если хотите, а это очень важно… А теперь он в Индии. Новая страна, новые люди, новые знакомства — здесь ему нравилось абсолютно все. Нотки сомнений, некого легкого сарказма, даже недоверия появились потом, много лет спустя, когда он пожил здесь, съел немало соли и хлеба и стал считать себя индийцем (или индусом)… Обе страны одинаково дороги ему. Как быть? Разорваться?

Советский же Союз безоговорочно поддерживает Индию, а раз так, то, значит, Пакистан — противник. Нелегко находиться на таком распутье.

Шебаршин хорошо понимал, что удар по индийской базе был провокационным — для того, чтобы иметь повод для нападения на Пакистан, — и нанесли его сами индийцы, сделали это специально… Позднее он написал: «Было в этой истории с налетом на Агру нечто шитое белыми нитками. Какой военачальник пошлет всего два самолета для того, чтобы бомбить крупную авиабазу в момент наивысшей опасности для своей страны? Почему самолеты прилетели в сумерках, а не на рассвете, как это делается всегда, если нападающая сторона развязывает войну и стремится получить преимущество внезапности. Почему пакистанская сторона не предприняла вслед за налетом других действий?».

И так далее.

Позже, спустя добрый десяток лет, Шебаршин встретился с одним из авторов идеи налета на Агру, много говорил с ним о войне семьдесят первого года, закончившейся сдачей Дакки и капитуляцией пакистанской армии, — все догадки Шебаршина подтвердились.

Недаром он считался очень толковым аналитиком — он и был таким.

А вот в сердце осталась глухая тоска: неужели нельзя было разрешить конфликт мирно, без кровопролития? Но «миролюбивая» Индия и госпожа Ганди, которую боготворили в Советском Союзе, не захотели этого.

Почему? И вообще, зачем же в таком разе называть себя миролюбивой страной? Почему, зачем? Зачем, почему? На эти вопросы не было ответа. И касались они не только Индии.

Работа в Дели оказалась напряженной и очень интересной, рабочий день начинался в шесть утра, зачастую в шесть утра и заканчивался — следующего дня, естественно. В дни войны приходилось работать с тройной нагрузкой: Москва теребила по три-четыре раза в сутки, не отставала, все требовала новых сведений с фронта.

Пожалуй, именно в ту пору Шебаршин определил для себя некие основы профессиональной этики, которые потом прошли с ним через всю его жизнь.

«Все дела взаимосвязаны, и нельзя увлечься каким-то одним из них. Необходимо основательно познакомиться с каждым сотрудником, узнать его не по бумагам, а в реальной рабочей обстановке, выяснить, на что он способен, можно ли положиться на его здравый смысл, находчивость, решительность в сложных ситуациях. Чрезвычайно важно сделать так, чтобы младшие коллеги были уверены в компетентности и порядочности своего начальника. Они обязательно должны видеть, что руководитель не только способен дать толковые рекомендации, но и сам работает в поле, что у него есть личные контакты и источники, что он может квалифицированно выявить наружное наблюдение и т. п.

В идеальном варианте сотрудники резидентуры не должны быть осведомлены о работе друг друга. Каждому положено знать лишь то, что ему необходимо. Это золотое правило. Соблюсти его в полной мере чрезвычайно трудно. Служебные инструкции и профессиональная этика запрещают проявлять любопытство к чужим делам. Строжайшим образом засекречиваются имена, адреса, служебное положение источников и контактов, условия связи с ними. Однако невозможно скрыть простую вещь — проводит ли шеф все свое рабочее время в кабинете, а свободное — в бассейне, на корте или в дружеской компании соотечественников.

Твоя деловая репутация — это важнейший компонент в связке “начальник — подчиненный”».

В общем, Шебаршин был нацелен на одно — работу и только работу. Начальник его, резидент Яков Прокофьевич Медяник, тоже был таким же отчаянным трудоголиком, тоже пропадал сутками на работе — то в кабинете, то на выездах и встречах со своими людьми (эту работу в разведке называли «полем»), — и готов был продлить рабочий день с двадцати четырех часов до сорока или пятидесяти, но даже если бы такое случилось, Якову Прокофьевичу все равно было бы мало времени.

Медяника Шебаршин вспоминал всю свою жизнь, писал о нем — все написанное вошло в книги Шебаршина, — несмотря на возраст, у Медяника было великолепное оперативное чутье, он умел предугадывать события, анализировать их и делать точные выводы, всегда был дружелюбен, ко всему новому относился с живым интересом, и прежде всего — к новым людям.

Медяник был одним из немногих резидентов в советской разведке, имевших звание генерала. Шебаршин подружился с ним, хотя обычно подчиненные редко дружат с начальством, но здесь имело место исключение из правил. Очень удачное исключение.

Много спорили. Медяник был блестящим спорщиком, причем он позволял себе это даже в разговорах с очень высоким начальством. Такое у него случалось даже с самим Андроповым — председателем КГБ, членом Политбюро ЦК КПСС.

Были у шефа с замом и свои слабости: раз в месяц они позволяли себе забраться в какой-нибудь ресторан и отвести душу. Чаще всего это был ресторан, находившийся во дворе отеля «Ашок». Там имелось роскошное приспособление барбекю, где дивно жарили мясо и овощи, салат подавали свежайший, прямо с огорода, а кофе варили такой крепкий, что на нем могли ездить автомобили. Это были праздники души. И о чем они только не говорили с Яковом Прокофьевичем во время тех увлекательных застолий!

Наверное, проще назвать то, о чем не говорили, а так — обсуждали абсолютно все. И различные московские перестановки, и действия Индиры Ганди по время войны с Пакистаном (из Москвы все время приходила строгая негласная установка: «Держите госпожу Ганди за юбку!» — человеком она была прагматичным, жестким, настолько жестким, что один из ее приближенных сказал однажды, что если и есть среди старых баб, засевших в индийском правительстве, мужчина, то это Индира Ганди), и охоту на зимующих в окрестностях Дели уток, которой иногда занимался Шебаршин, и растущие цены на бензин, и прогнозы на урожай хлеба в Америке, и строительство БАМа в родной стране… Действительно, не было тем, на которые они не говорили бы.

Беспокоила и работа ЦРУ в Индии — слишком уж настойчиво американцы пытались влиять на внутреннюю жизнь Индии, иная семья могла обнаружить американского агента даже у себя в постели, даже в мусорном ведре, — чтобы поставить точный блок и хоть как-то изменить эту тенденцию, приходилось много работать.

Резидентура регулярно выявляла сотрудников ЦРУ в посольстве Штатов, которые занимались только одним — прямым шпионажем, и людей из проамериканского лобби, живущих и работающих в Дели, пытающихся насадить здесь культ Вашингтона, и прямых агентов, и буквально хватала за руку людей, которые в интересах Америки старались сделать все, чтобы у Индии испортились отношения с соседями — в частности с Непалом и Бангладеш.

Работа эта была трудная, тонкая, часто невидимая.

Более того, американцы очень внимательно следили за советскими гражданами, находящимися в Индии, — даже за туристами, которые приезжали сюда на очень короткое время.

«Мне неоднократно приходилось убеждаться, насколько сходны методы и приемы, которыми пользуемся мы сами и американские коллеги. Обычно можно было предсказать, какой шаг американский коллега сделает на следующей встрече с нашим человеком, когда предложит тому заработать небольшую сумму за написание, скажем, статьи на совершенно невинную тему. Стандартным приемом было доброжелательное, без нажима сделанное предложение подумать о невозвращении в Союз, где у собеседника могут быть определенные неприятности по той или иной причине, которая здесь же и называлась. Американцам была известна еще не изжитая к тому времени наша глупейшая и вреднейшая практика. Если к советскому человеку делался, говоря профессиональным языком, “вербовочный подход”, на него ложилось несмываемое пятно».

Человек, к которому так ловко подкатился сотрудник ЦРУ, оказывался перед сложным выбором: либо промолчать, ничего не сказать своим, либо вернуться домой с репутацией, которая, говоря мягко, была подмочена едва ли не навсегда, и вряд ли когда уже ему вновь удастся выехать за кордон… Вот и приходилось выбирать «или-или» и жить в страхе, если по какой-то причине гражданин смолчал…

Непростая дилемма.

Через некоторое время эта практика была порушена, и человек, к которому был применен вербовочный подход и который не дрогнул, не предал свою землю, обязательно поощрялся.

Иногда в индийских газетах приходилось читать статьи, которые были написаны так, что казалось: пером водила не рука какого-нибудь честного журналиста, а рука штатного сотрудника ЦРУ. Американцы покупали журналистов и пользовались этим широко и беззастенчиво.

Но бывало, что и индийские журналисты кого-нибудь покупали — иногда очень нелепо, и это становилось известным.

Был случай, когда индийская контрразведка взяла с поличным сотрудника одной из делийских газет и дипломата-румына. Журналист передал дипломату секретные документы Министерства обороны Индии в обмен на ящик виски.

Скандал разразился такой, что всем водяным, живущим в индийских болотах, сделалось, говорят, тошно. Непонятно было, зачем румынам оказались нужны секреты армии, с которой они никогда не столкнутся на поле боя… Может быть, для перепродажи или шантажа какого-нибудь неверного индийского генерала? Шебаршин назвал этот скандал «занятным».

Между прочим, журналист тот предлагал свои услуги и советской резидентуре, но подопечные Леонида Владимировича разглядели во всем этом что-то ненастоящее, пальцем сотворенное, и отказались от контактов с газетным говоруном.

Как потом выяснилось, секретные бумаги те оказались обычной фальшивкой, причем грубо испеченной — журналист стряпал эти секреты на коленке, как лепешки, целыми коробками.

Но суть не в этом. Место свидания двух неудачников, румына и индуса, очень плотно окружили сотрудники контрразведки, и как парочка только не заметила этого, было непонятно: подобные штуки обычно бывает способен засечь даже несмышленый малец, но что было, то было, — и неравноценный «ченч» был пресечен.

Румына объявили персоной нон грата и, ухватив под мышки, торжественно проводили в аэропорт — там наказали, чтобы в Дели он никогда больше не возвращался, а журналиста предали суду. Причем преступлением гораздо более серьезным, чем шпионаж, суд посчитал изготовление фальшивых секретов.

В другой стране изворотливого мастера газетных заметок за это благодарили бы, а в Индии он был брошен в темницу, запечатанную прочной решеткой. Больше журналист не шалил.

А в Румынии участь проколовшегося разведчика была, ясное дело, печальной: в Бухаресте такого не прощали.

Случалось, что на дверь показывали и сотрудникам советского посольства, от этого не был застрахован никто — контрразведка Индии не дремала. Причем индусы умели выбирать — кандидатуру для выдворения обычно находили очень толковую, после отъезда, как правило, образовывалась солидная дырка, которую на первых порах нечем было заделать.

Выдворяемого обязательно берут под колпак, делают это демонстративно, открыто, и никакие посольские протесты, никакие ноты в данном разе не помогают — приговоренного к выдворению выдворяют обязательно, сотрудники посольства обязательно организовывают свой мелкий демарш, провожают сотрудника (уже бывшего) до самого трапа, на том дело и кончается.

«Пятном в биографии разведчика такие эпизоды не становятся, — считал Шебаршин, — хотя, разумеется, возможности его дальнейшего использования сужаются, особенно если дело получило огласку».

И еще, «когда-то существовало мнение, что контрразведывательный режим в Индии слаб. Это вело к некой легковесности подхода к вопросам конспирации, проработки технических аспектов деликатных операций. Жизнь заставила нашу службу заплатить за эти заблуждения. Индийские коллеги — оппоненты, на профессиональном языке, — заслуживают самого глубокого уважения».

Но как бы там ни было, различные выдворения и прочие неприятные истории не влияли на добрые отношения, установившиеся между Советским Союзом и Индией. На этот счет Шебаршин хорошо запомнил высказывание одного пакистанского дипломата, занимавшего у себя дома, в МИДе, высокий пост:

«Шпионажем понемногу занимаются все, и едва ли это может вызвать серьезные возражения. Недопустимы попытки подрывать позиции законного правительства».

С этим Шебаршин был согласен целиком.

Нарастала напряженность и в вечном соревновании советских разведчиков со своим всегдашним противником — разведчиками ЦРУ: те в любой стране старались вести себя как дома, вели они себя так и в Индии и, в конце концов, дошли до предела — руководитель правящей партии Индии Шарма обвинил их в подготовке беспорядков в стране, «подрыве отношений Индии с Бангладеш, Непалом и другими соседними государствами».

Дело дошло до того, что против Америки начали выступать студенты. Студенты всегда были людьми вольнолюбивыми, независимыми, не терпящими диктата — и не только в Индии… В парламенте стали все громче и громче звучать голоса, требующие расследования деятельности ЦРУ в Индии. Обстановка накалялась. В воздухе носился запах пороха. Но разведка — не та сфера человеческого общения, где могут звучать громкие, ломающие барабанные перепонки выстрелы. Если тут и звучат выстрелы, то совершенно неслышимые, лишенные звука.

Запах пороха исчез, в Дели приехал Генри Киссинджер, «который заявил, что считает Индию одной из самых важных сил в развивающемся мире». Лестные слова эти пришлись индийцам по душе. Киссинджеру удалось смягчить обстановку, противоамериканские настроения в Индии пошли на спад.

Но столкновения советской резидентуры с американской продолжались.

Один из американских разведчиков взял под колпак нашего гражданина, решив его завербовать. Вместо этого сам угодил под колпак: его решили взять в оборот и так же завербовать. Для этого из Москвы прилетел молодой, но уже опытный, обладающий и полномочиями, и талантом, и возможностями, и безукоризненным знанием нескольких языков сотрудник — один из ведущих специалистов американской линии.

Встреча нашего сотрудника с разведчиком из США продолжалась несколько часов и, как показалось многоопытному советскому специалисту, закончилась более чем успешно: посланец Москвы громогласно заявил, что он завербовал американца.

Усталый, довольный собою, он готов был уже выпить виски с содовой и льдом в честь победы…

Утром оказалось, что никакой победы не было, скорее, наоборот — к советскому послу явился американский посол с нотой протеста. Это была настоящая оплеуха, которую перенести было трудно, но перенести пришлось.

Американец еще долго возникал перед взорами наших разведчиков, он словно бы дразнил их и делал это, кажется, специально; появлялся то в Азии, то в Африке, то в Индии, то в Гане, то еще где-нибудь, — дразнил, но в контакт не входил: боялся, что на этот раз его обведут вокруг пальца и он попадет в ловушку.

В конце концов он прекратил свои психологические манипуляции и исчез.

Соперничество советской и американской разведок продолжалось.

Ну, а Шебаршин с Медяником не изменяли народившейся традиции — раз в месяц обязательно ходили в ресторан поесть вкусного мяса, приготовленного на решетках. По-аргентински. У одних это называется «барбекю», у других — «асадо».

К мясу по-аргентински хорошо шло красное вино, вообще с вином этим любая закуска превращалась в деликатес, настоящее объедение, можно было, извините, проглотить язык. Мясо обильно сдабривалось перцем, курятина — карри. И это было понятно: жара в Индии стоит невыносимая, на городской улице свариться можно в десять-пятнадцать минут (после этого «блюдо» можно подавать с соусом на стол, прямо, пардон, в ботинках), продукты прокисают мгновенно, и только перец и карри способны этому воспрепятствовать.

Жжет потом во рту нещадно (зато никаких отравлений), погасить пожар можно только хорошим вином. Что Шебаршин с Медяником и делали.

— Как прошло сегодняшнее утро, Леонид Владимирович? — озабоченно, где-нибудь в середине обеда, спрашивал Медяник у Шебаршина.

— Почти никак.

— А именно?

— Позвонил помощник Мишры, попросил срочно приехать. Мишра — старый человек, бывший главный министр штата, вы знаете, — естественно, Медяник знал Мишру, хотя и не был с ним в таких близких отношениях, как Шебаршин.

— Хороший человек, — Медяник одобрительно наклонял голову, — информированный.

— Я приехал к нему, а у Мишры на поляне перед домом человек семьдесят гостей, не меньше, — Шебаршин налил шефу темного красного вина из бутылки, из графина пить было нельзя, можно вместо нормального вина получить старую забродившую колу, — сидят по-буддистски, слушают. А Мишра говорит…

В тихом, чуть скрипучем голосе Мишры всегда было сокрыто что-то завораживающее, колдовское, его, как песню, можно было слушать часами, Мишра мог толковать на любую тему, неведомых тем, где он ничего не знал, для Мишры не существовало, знал все — и почему день сменяется ночью, и отчего в Индии никогда не бывает снега, и сколько стоит квадратный метр пространства на Луне, и что нужно делать верблюду, чтобы проскочить в ушко иголки…

Был Мишра невелик ростом, сух, как старый, выжаренный на солнце гриб, нетороплив в движениях, рассудителен, приметлив — выцветшие глаза его замечали абсолютно все, не пропускали мимо ни одной детали.

…Мишра продолжал говорить. Увидев Шебаршина, он, не останавливая своей монотонной речи, приподнял одну руку, поприветствовал его. Собравшиеся сидели неподвижно, внимательно слушали речь.

На голове у старичка красовалась фирменная шапочка, так называемая конгрессистская — головной убор члена ведущей политической партии Индии, возглавляемой Индирой Ганди, — Национального конгресса.

А дальше произошло нечто совершенно необычное, завораживающее, по-настоящему приравнивающее Мишру к повелителям природы, способное вызвать трепет у взрослого, повидавшего всякие виды человека: откуда-то, совершенно непонятно откуда, выбрался маленький, трогательно беззащитный, чистенький мышонок, вскарабкался по рукаву на плечо Мишры и встал там столбиком, начал щекотать своими усами ухо.

— Мишра — это волшебник, маг, джинн, я даже не знаю, кто он, — проговорил Шебаршин задумчиво, — люди просто немеют благоговейно перед такими фокусами, смотрят на Мишру влюбленно. Хотя в прошлом старик, говорят, был беспощаден к своим политическим противникам, умел совершать такие шахматные ходы, которые никто не мог предугадать, и вообще был крут на руку.

— Что верно, то верно, — заметил Медяник, — это было. Я знаю Мишру давно, хотя общаюсь с ним крайне редко. Интересное что-нибудь в его речи было?

— Детали. Те самые детали, которые способны привести к нормализации индийско-пакистанских отношений.

— Любопытно, любопытно… На шифровку в Центр тянет?

— Вполне.

— Сегодня же шифровку и надо отправить.

Время было далеко не позднее, им еще предстояло работать, много работать. И кто знает — может быть, и ночь, как в прошлый раз, предстоит провести без сна. Все зависит от того, что произойдет в Индии, в Дели, в городах океанского побережья через десять минут, через полчаса, через час… Жизнь — штука непредсказуемая, она способна преподносить такие сюрпризы, что остается только диву даваться да хвататься руками за голову. А в остальном все в порядке, прекрасная маркиза, все хорошо…

Долго потом вспоминались Шебаршину те добрые содержательные «бдения» с Медяником за ресторанным столиком у пышущей жаром печки барбекю.

Короткая война с Пакистаном закончилась победой Индии — война эта была рассчитана индийскими генералами очень точно, вплоть до дня, когда пакистанские войска сложат оружие, — так оно и получилось. Тютелька в тютельку, день в день, час в час…

Солнечный, яркий день с бездонным небом, почти летним, хотя на дворе стояла зима, семнадцатое декабря, был в Дели шумным. Народ праздновал победу.

На улицу высыпали толпы людей, радостное движение их было хаотичным, кое-где в Дели были даже перекрыты улицы.

В этой неразберихе, в толчее Шебаршин задел своей машиной крыло автомобиля какого-то молодого индуса в яркой чалме, тот выскочил из-за руля, будто пружина, начал размахивать руками, Шебаршину даже показалось, что сейчас этот парень полезет драться…

Но индус, разглядев номер машины Шебаршина, понял, что этот автомобиль принадлежит советскому посольству и перед ним — русский, вместо драки полез обниматься.

— Хинди руси бхай-бхай! — восторженно прокричал он.

Люди, живущие в Дели, хорошо знали, что победу они добыли с помощью русского оружия, поэтому ничего, кроме слов восторга, этот парень говорить виновнику аварии не стал.

Военным атташе в Индии в ту пору работал генерал-майор Дмитрий Федорович Поляков — человек аккуратный, вежливый, с заслугами — он немного воевал в Великую Отечественную, имел боевые ордена… Но что-то имелось в нем такое, что не поддавалось осмыслению, а точнее, не укладывалось в принятые рамки — это надо было очень тщательно анализировать.

И хотя у работников резидентуры были налажены великолепные отношения с военными разведчиками и особых секретов друг от друга не имелось, информацией обменивались постоянно, что-то в поведении генерала Полякова настораживало.

До Медяника, например, доходили сведения, что Поляков говорил своим подчиненным:

— Вы не очень-то раскрывайтесь перед кагебешниками, не то они на наших плечах въедут в рай… Поаккуратнее с ними, поаккуратнее!

Это было одно из самых безобидных наставлений генерала. При встречах же с Медяником либо с Шебаршиным, возглавлявшим в резидентуре участок ПР — политической разведки, он был сама любезность, улыбался так широко, что у него едва челюсти изо рта не выскакивали.

Неужели Поляков — человек с двойным дном? В это, честно говоря, не верилось. Но служба у Шебаршина, как и у Полякова, была такая, что «доверяй, но проверяй».

…Когда наша писательская команда работала с Леонидом Владимировичем над «книгой для Англии», было написано много кусков, которые в книгу не вошли. Не вошел и индийский кусок, хотя мне он показался тогда очень интересным. Но Шебаршин по каким-то причинам посчитал, что англичанам его не надо отдавать — не доросли, мол. Что ж, не доросли так не доросли.

Этот изъятый из рукописи отрывок у меня сохранился, и я его предлагаю вам. Поскольку книга та была автобиографической, то написана она от первого лица, от имени самого Леонида Владимировича.

Мне он, повторяю, кажется и казался раньше очень интересным, он совершенно не устарел, поэтому я целиком предлагаю его вашему вниманию.

«Итак, военным атташе в Индии в мою пору работал генерал Поляков Дмитрий Федорович. Мне он не нравился. И совсем не потому, что впоследствии он оказался предателем, шпионом, работавшим на Штаты, — все это выяснилось потом, много позже, — а по своему отношению к нашим сотрудникам, к КГБ, в частности. Поляков специально предупреждал своих работников: не дружите с чекистами, остерегайтесь общаться с ними, а уж общаться домами, как это было принято у советских людей, работающих за границей, — тем более, чекисты способны на всякую гадость, они следят за посольскими, собирают “компромат” и т. д. В общем, он старался создать вокруг нас некий вакуум, заранее делал из чекистов изгоев, людей, которых презирали бы соотечественники… Честно говоря, это здорово царапало, вызывало ответную реакцию — не самую лучшую, естественно, и некое удивление: почему же разведчики одного ведомства не любят разведчиков ведомства другого? И только ли из-за принадлежности к разным конторам?

Конечно, в наши обязанности входили вопросы безопасности всех советских сотрудников и всех советских учреждений, расположенных здесь, в Индии, — и тайных, и явных, — но мы никогда не злоупотребляли данными нам правами.

Думаю, не только разведка испытала на себе пренебрежение и язвительные уколы Полякова: контрразведка, кажется, испытала тоже и выработала к генералу соответствующее отношение — об этом я, правда, никогда ни с кем не говорил, но такое ощущение у меня осталось до сих пор. Повадки у генерала Полякова были какие-то лисьи, негенеральские, и внешность тоже была лисья, негенеральская.

Через двенадцать лет Поляков был разоблачен.

Когда-то он работал в Штатах, в нашем посольстве, в Штатах же и был завербован.

Генеральское звание, как стало известно позже, Поляков получил по блату — был в отношениях, более чем тесных, с начальником управления кадров ГРУ — Главного разведывательного управления армии — Изотовым.

В деле его фигурировал список дорогих подарков, которые Поляков преподнес бывшему партработнику Изотову, попавшему по велению ЦК в ГРУ: звание генерала, например, стоило Полякову серебряного сервиза, который он, кстати, не сам купил, а получил в подарок, и не от кого-нибудь, а от шефа ЦРУ. За “прилежность и добросовестную работу”. Действительно, неисповедимы пути Господни, — в продолжение этой поговорки, пути Господни бывают неисповедимы не только у людей, но и у предметов, и пути эти такие же сложные, запутанные, и часто имеют неожиданную судьбу… Словом, все как у людей.

После Индии Поляков работал в одном из НИИ, которых в ГРУ, насколько я знаю, немало, и погорел на связи. Связь — самое уязвимое место у разведчиков, а в СССР, у тех, кто тут работал, всегда было особо уязвимым: американцы — не самые последние специалисты в области разведки — одно время считали, что у нас работать вообще нельзя, но, несмотря на это, работали, и работали очень небрежно, стараясь выжать из своих агентов все, что только можно. Это, в конце концов, приводило к провалу. Видать, ни Пеньковский, ни Попов, ни другие раскрытые агенты ничему американцев не научили.

Связь — уязвимое место не только у американцев, у нас тоже. Я, например, всегда говорил своим коллегам:

— Не жадничайте, не жадничайте! Лишняя встреча ничего не даст, а вот агента может погубить. Нам же не лишняя встреча важна, а сам агент. Он должен жить и работать как можно дольше — это и только это важно!

Организовать неуязвимую связь невозможно, какие бы ухищрения ни применялись, — так считают многие крупные профессионалы.

Хотя сейчас в нашей “тяжелой” стране, в пору послеперестроечной и прочей неразберихи, разведчикам работать, конечно, много легче, чем, скажем, десять лет назад (во всех странах наоборот), да и на вооружении у специалистов имеются уже не только радио и телефон, а и космос, и новейшие компьютерные системы, и лазеры, и т. д. — но на этой безличной связи не удержаться ни одному серьезному разведчику — обязательно нужна личная связь, личные контакты. Без них не обойтись никак: то деньги надо передать, то документы, то аппаратуру, то еще что-нибудь, но важнее всего этого — посмотреть на агента “живьем”, лично, понять, чем он дышит, не перевербован ли, не дает ли дезинформацию, держит ли себя в руках и не трясется ль овечьим хвостом при виде первого полицейского — этим и другим вещам большое значение придают все разведслужбы мира. Любого агента надо регулярно проверять. Но никакая проверка не даст точных результатов без личного контакта. Это первое. И второе — агента надо постоянно поддерживать морально, снимать с него стрессы, всю лишнюю нагрузку, для этого существует целая наука, да и сам агент нуждается в личном контакте — ему обязательно нужен собеседник, которому можно выложить все, довериться, высказаться, облегчить душу, успокоиться — таким способом он перекладывает на своего собеседника часть психического груза и чувствует себя лучше.

Интересна одна деталь, которая не отражена нигде, ни в какой литературе, даже специальной — между агентом и его “ведущим” — оперативным сотрудником разведслужбы почти всегда складываются отношения, которые можно назвать уникальными, — и они действительно уникальные: агент привыкает к оперативному сотруднику, как к брату, уже не мыслит жизни без него, привязывается настолько, что расставание приводит к душевной травме, к болезни — это особые отношения. Они близки к родственным. Только у родственников, живущих в одной семье, могут быть такие теплые, очень доверительные, очень тесные отношения. Поэтому если у нашего работника в каком-нибудь посольстве заканчивалась командировка (а все, кто работает за границей, находятся в командировке, только длительной), мы вынуждены были посылать его в эту страну с короткими визитами (если, конечно, там оставался ценный агент), и посылать регулярно, чтобы связь не оборвалась, чтобы агент не был загублен (передавать его другому оперативнику — штука деликатная и не всегда выполнимая).

Кстати, лучше всего связь поддерживать через третьи страны — этот вариант довольно неуязвимый и безопасный. И вербовать агентов тоже через третьи страны — в таких случаях противник просто не успевает проследить за вербовкой, и завербованного человека ему бывает очень трудно вычислить.

Можно, конечно, агента вызывать и в СССР — деньги на это всегда имелись, — но для большинства агентов, являющихся государственными чиновниками, поездка в СССР всегда была очень нежелательной, не говоря уже о простых людях — эти вообще попадали в “черные списки”.

Поэтому часто мы поступали так: чиновник, работающий, допустим, в Штатах и являющийся нашим агентом, отбывал на пару недель в отпуск в какое-нибудь благословенное место — на юг Франции или в Восточную Африку, устраивался там в отеле, обозначался, так сказать, официально, отдыхал, загорал, купался в море и ловил рыбу, а потом на два-три дня уезжал знакомиться с историческими достопримечательностями — мы же на это время его просто перебрасывали в Болгарию либо в Москву — в паспорте обычно не оставалось никаких отметок, к таким переброскам готовились особенно тщательно, — в Софии или в Москве агент попадал в близкую спокойную среду, оказывался среди людей, которым верил, к которым был привязан…

Иногда мы доставляли агентов в Москву, чтобы выправить, привести в нормальное состояние, снять психическую нагрузку, подлечить, но в основном — обучить новым шифрам, новой тайнописи, новым условиям связи.

У нас есть такое понятие — пожалуй, оно существует только у разведчиков — условия связи. Что это такое? Позвольте, объясню.

Наш оперативный работник, находящийся за границей, — вполне легальный, являющийся штатным сотрудником посольства, — может угодить под колпак, т. е. под постоянное наблюдение местных спецслужб. В самом этот факте ничего провального, конечно же, нет, но, угодив под колпак, он должен полностью обезопасить агента, не дать раскрыть его.

В таких случаях из связи с агентом исключается практически все, что может быть засечено: радио, письма, телефонные звонки, передача через компьютер, — словом, все! Минимально уязвимая связь, по общему мнению специалистов, остается одна — старинная, времен царя Алексея, но все же пока самая надежная — тайники. В каждом конкретном случае эту связь надо разрабатывать и обучать ей агента. Эта связь выручала нас не единожды. Даже в тех случаях, когда и оперативный работник, и сам агент находились под колпаком.

Технологию передачи сведений через тайник, естественно, надо разрабатывать специально. И заучивать все до запятых — и нашему агенту, и оперативному сотруднику.

Вариантов передачи через тайник может быть великое множество — сотни тысяч, этого пока не подсчитал никто.

Ну, например, один из вариантов, с агентом Н.

“Условие связи” в случае накрытия колпаком с агентом Н. было оговорено следующим образом: день встречи — первый понедельник каждого месяца, для первой встречи использовать тайник А, находящийся в определенном месте, в парке таком-то, за старым деревом, притиснутым к забору. Самим тайником выбрано трухлявое дупло в утолщении ствола — тайник этот небольшой, способен вместить в себя лишь сигаретную пачку. Но и этой старой, измятой пачки, на которую не польстится ни один бродяга, вполне достаточно для передачи — в нее входит восемь микропленок, — пачка, таким образом, становится контейнером, передаточным устройством.

Оперативный работник знает — договоренность об этом есть, — что в обусловленный понедельник, через полчаса после того, как зажгутся фонари — время “между волком и собакой”, — в дупле-тайнике агент оставит для него “контейнер” с грузом.

После этого агент должен будет сесть в автобус определенного маршрута, проехать четыре остановки, выйти и на столбе, к которому прибит указатель с названием остановки, на уровне бедра провести черту — на уровне бедра это всегда можно сделать незаметно.

Время должно быть рассчитано очень точно. Допустим, в 18:15 стемнело, зажглись фонари, через полчаса, в 18:45, была заложена передача, в 19:00 на автобусной остановке был оставлен условный знак, в 19:15 мимо автобусной остановки проехал оперативный работник (либо агент, это зависит от того, кто передает материал, а кто принимает) и, убедившись, что метка оставлена, продолжил движение, забрал груз и отправился дальше.

В определенном месте он должен оставить знак “Груз взят!”, а агент — убедиться, что посылка дошла до адресата.

Повторение одной и той же схемы не годится, “условий связи” должно быть несколько. В следующий “явочный” понедельник тайник будет уже находиться в другом месте, это будет тайник Б или В, и вся методика передачи будет уже совершенно иной.

Вариантов, повторяю, может быть великое множество, никто не считал, сколько их, — и агент, и наш работник обязаны знать все варианты, как радист знает азбуку Морзе. Ошибаться нельзя.

Для “условий связи” можно использовать что угодно — практически все, от калькулятора до авторучки.

Допустим, наш работник проезжает на машине в полукилометре от квартиры агента и, достав из кармана калькулятор со спецустройством, нажимает на кнопку с цифрой 5. В доме агента срабатывает приемник, засекает сигнал. Это означает, что через пять дней должна состояться встреча.

На Западе — в отличие от Африки — полно разных кафе, бистро, пивных шалманчиков, дешевых студенческих ресторанов, где можно назначить встречу. Разведчики в основном так и поступают — встречаются в кафе или в бистро — причем встречаться в этих заведениях можно всю жизнь и ни разу не повториться. В крупном городе всегда есть возможность передать материалы так, что никто никогда ничего не заметит.

Это можно — и нужно — делать мгновенно. От слежки отрываться необязательно. Достаточно по ходу движения — на пешей прогулке, допустим, — завернуть за угол дома и нырнуть в первый подъезд. Из подъезда в этот момент будет выходить агент. Из руки в руку перекочует маленький комочек бумаги — и все! Засечь такой контакт и саму передачу невозможно.

Но разрабатывать встречу надо с точностью до двух-трех секунд.

Мне случалось незаметно передавать не только клочок бумаги, смятый в потной руке, — доводилось передавать целые мешки. С деньгами. Технология таких передач несложная, но выверять ее надо также до секунд, может быть, даже еще точнее.

Где-нибудь вечером я собирался на дальнюю добычливую рыбалку, в два часа ночи выезжал из дома, перед рассветом, в вязкой темноте, когда ничего не видно, — это примерно четыре часа утра, я нагонял на шоссе машину, идущую со скоростью шестьдесят километров в час. Моя же скорость была в полтора раза выше — девяносто километров, и на определенном, заранее рассчитанном участке, скрытом от глаз со всех сторон, происходило соприкосновение. Длилось оно не более двух секунд. Из машины в машину, из окна в окно перебрасывался мешок, я нажимал на педаль газа, уходил по безлюдной трассе дальше, на развилку, там сворачивал влево, агент же сворачивал вправо.

Засечь такую передачу также практически невозможно.

Но при этом очень важно знать, как работает местная контрразведка, систему слежки спецслужб, особенности города и его окрестностей, ближних и дальних, знать дороги и дома, все кафе и рестораны, проходные дворы и дыры в заборах, — знать все! Хотя в Африке кафе и бистро — не то, что в Европе, в Африке кафе и рестораны отпадают: на дружескую встречу белого и черного здесь обязательно обратят внимание.

Для таких случаев существует система посредников. Она довольно распространенная. Посредник нужен обязательно. В частности, когда агент занимает высокое государственное положение, является, скажем, депутатом парламента либо министром.

Почти всегда возникает естественный вопрос: почему министр соглашается работать на иностранную разведку? Ему что, не хватает жалования на кофе и бутерброды?

Ну, во-первых, чужая душа — потемки, что верно было когда-то подмечено… Так было всегда. Во-вторых, обязательно находятся люди — такие люди тоже были всегда, в любом обществе, при любом строе, они и будут всегда, порядочные люди уйдут, а они останутся, это особая категория человечества, — которые не выбирают способов заработка: что угодно, как угодно и где угодно, лишь бы заработать деньги… У нас был случай, когда одного нашего дипломата прямо на улице перехватил государственный чиновник (для нас оставшийся почти нераскрытым), сунул в руки пачку шифрограмм и прошептал горячечно: “Все шифрограммы — подлинные!”, добавил, что завтра будет ждать дипломата на этом же месте в пять часов вечера. В посольстве мы проверили шифрограммы — все до единой оказались подлинными.

На следующий день он передал нам еще одну пачку шифрограмм. Тоже подлинные! О более ценном агенте мы и мечтать не могли! Но агент проработал на нас ровно два месяца, получил сто с лишним тысяч долларов и исчез.

Больше мы его никогда не видели. И не нашли, хотя искать, честно говоря, пытались: очень уже интересно было, что это за человек?

Агентов, которые соглашаются добровольно работать с нами, приходят с той стороны, мы называем “заявителями”, наших же, добровольно работающих на вражескую разведку, зовем “инициативниками” — они сами, по доброй воле, проявили инициативу…

В-третьих, — да, всегда находятся люди, которые работают за “идею”, их мало, но они есть. И раньше были: кто-то слепо верил в коммунизм и считал нас единственной страной, способной построить “светлое будущее человечества” (работать с коммунистами нам было запрещено, но тем не менее мы работали, встречались с ними, получали сведения, передавали деньги и т. д.), кто-то ненавидел собственное правительство, считал его пустым, ни на что не способным и желал свернуть во что бы то ни стало шею, кто-то хотел сам подняться наверх, занять государственный пост, кто-то мстил — в общем, у каждого из “добровольцев” находилась веская причина. Работали они очень добросовестно и качественно.

Но вернемся к бывшему генералу Полякову. У него осталось два сына. Это были очень хорошие ребята, не в пример отцу. Одного из них я знал лично.

Один сын работал в МИДе, второй в военной разведке — ГРУ. Отец изломал им жизнь, даже более — уничтожил одного из сыновей. Тот покончил с собой. Где сейчас находится второй, я не знаю».

Когда я прочитал книгу Леонида Владимировича «Рука Москвы», имевшую подзаголовок «Записки начальника советской разведки», я понял, что никакие литзаписчики типа меня и наскоро сформированной мною команды Шебаршину не были нужны, он сам прекрасно владел пером.

Слог его был лишен литературных рассусоливаний, которые, подобно белым ниткам на темном костюме, очень часто неряшливо вылезают и режут глаз, изложение — точное, четкое, интеллигентное, так может писать образованный, наделенный даром и вкусом человек.

А уж когда я прочитал «шебаршизмы» — короткие высказывания (философские, психологические, бытовые, политические и прочие), то вообще влюбился в творчество Шебаршина — так умеет писать редко кто из нас, по пальцам этих людей пересчитать можно…

Интересную историю насчет Полякова рассказал ветеран разведки Виктор Иванович Черкашин, который работал в Индии в ту же пору, что и Шебаршин, и, естественно, знал генерала, предавшего свою страну.

Поляков работал в Нью-Йорке, когда у него заболел сын — один из трех. Сына нужно было срочно госпитализировать, но чтобы положить его в больницу, требовалось разрешение Москвы.

Естественно, Поляков отправил в Москву шифровку, но Москва — кто-то из чиновников, естественно, а не конкретно вся Москва, и не все ГРУ, — ответила отказом. Дескать, давайте-ка своего сына на самолет и сюда, в столицу Советского Союза. А тут мы, мол, разберемся.

Сына до Москвы Поляков не довез, тот уже был нетранспортабельным, самому же, помимо воли чиновников, на свои деньги лечить сына у Полякова не хватило решимости, да и денег этих не было, и сын умер.

И тут, судя по всему, генерала охватила жажда мести — он не смог сдержаться и добровольно пришел к американцам, начал работать на них. Добровольно. Черкашин говорит, что денег он не брал, брал только подарки.

Вот так обстоятельства (и люди, естественно, имеющие конкретные имена и фамилии) иногда загоняют человека в угол, из которого он бывает не в состоянии выбраться. Одни стреляются, другие замыкаются в себе, третьи прощают обиду, четвертые с головой погружаются в работу и забывают обо всем, пятые предают Родину.

Поляков выбрал «пятый угол». Таких, к слову, меньше всего.

В Индии Шебаршин пристрастился к теннису, научился очень неплохо играть — обладал хорошим ударом, умел неплохо подавать и поражать противника кручеными мячами, теннис вошел в его жизнь, как и книги, до самой старости, до той поры, пока не начало отказывать сердце, а одышка так плотно брала за горло, что перед глазами начинали суетливо метаться неприятные красные блохи.

Обстановка в Индии тем временем оставляла желать лучшего: Индира Ганди, прочно державшая власть в руках, неожиданно сделала несколько ошибок и упустила ее, хотя сама Ганди не раз говорила на разных совещаниях — перефразируя Черчилля, надо полагать, — что у Индии нет друзей или врагов, все это величины непостояннае, постоянными могут быть только национальные интересы. И не более.

Советский Союз старался во всем поддерживать Индиру Ганди, иногда даже слепо, прогнозы, не самые утешительные, которые иногда исходили из резидентуры в Дели, в Центре игнорировались, было такое впечатление, что их просто-напросто бросали в мусорную корзину.

Тем временем в Дели вспыхнул большой политический скандал: один из судей на целых шесть лет лишил Индиру Ганди права избираться в парламент, предыдущее ее избрание признал недействительным. Многомиллионный Дели захлестнули огромные митинги. Национальный конгресс — партия, которой руководила Ганди, — старался защитить своего лидера, но это не всегда получалось у него так, как надо.

В конце концов Индира Ганди ввела в стране чрезвычайное положение. А что такое чрезвычайное положение в условиях ожесточенной политической борьбы? Это строгая цензура, запрет газет, критикующих правительство и его политику, арест наиболее приметных оппозиционеров.

Введение чрезвычайного положения было, конечно же, ошибкой: народ не прощает жестокого обращения с ним. Люди долго помнят и унижения, и боль, и обычную слепоту, когда надо было посмотреть открытыми глазами на обстановку и принять мудрое решение — может быть, даже одно-единственное из двух десятков возможных.

Индире Ганди не простили ее ошибки.

Когда в семьдесят седьмом году на выборах ее партия потерпела поражение, которого Индия до той поры не знала, Ганди покинула свой пост, хотя доброе отношение советского народа к ней сохранилось — она как была у нас национальной героиней, так и осталась.

Шесть лет работы Шебаршина в Индии пролетели стремительно — словно бы несколько дней — так быстро пронеслось время. Остались друзья, остались воспоминания, остались впечатления — многоцветные, очень яркие.

Надо было возвращаться в Москву.

Когда холодным апрельским днем Шебаршин прилетел в Москву и самолет приземлился в Шереметьево, то первое, что он увидел в иллюминаторе, был снег — плотный, густой, крупный, хватающий за душу снег, падал он тихо-тихо… В Индии такого снега не бывает. Он записал в дневнике: «Как хороша все-таки наша весна — хмурая, неулыбчивая, непостоянная, но такая понятная. Еще одна московская весна — много ли у меня их будет?».

Синие цветы Тегерана

Игорь Сабиров познакомился с Шебаршиным в восьмидесятом году — прилетел в Тегеран через три дня после того, как там свершилась революция, и город гудел, будто огромный муравейник, толпы людей с горящими глазами маршировали по улицам, выкрикивали лозунги, скандировали, — очень часто звучало имя имама Хомейни, прибывшего только что из Парижа.

В общем, обстановочка была не то чтобы нервная — опасная. В голову невольно приходили мысли о том, что когда-то точно такая же толпа совершила налет на наше посольство, не пощадила казаков, защищавших его территорию, убила великого русского писателя Грибоедова, автора «Горя от ума», — всякая резня в Тегеране имеет, честно говоря, исторические корни.

На заборах, на стенах домов красовались антиамериканские и антисоветские лозунги. Наиболее распространенный из них вообще поражал восточной многослойностью: «Англия хуже Америки, Америка хуже Англии, Советский Союз хуже Англии и Америки вместе взятых». Это — слова Хомейни, ставшие лозунгом. Так что тривиальные «Смерть Советскому Союзу» или «Смерть Америке» — это еще цветочки, из которых ягодки могут и не вырасти. А вот из цветистого и очень жесткого высказывания Хомейни ягодки могут вырасти и точно вырастут — так тогда показалось Сабирову.

Резидент нашей разведки в Иране Шебаршин был спокоен — кстати, он вообще умел просчитывать такие ситуации, о многом докладывал в Москву, так что позорные лозунги, типа «Смерть Советскому Союзу!», для него не были неожиданностью, хотя позорно, конечно, поливать дегтем или, извините, мочой руку человека, который тебе помогает… А Советский Союз старался помогать Ирану чисто по-соседски, исходя из принципа, что соседей, как и родственников, не выбирают. Это друга можно выбрать из любой социальной среды, из любой возрастной прослойки, а вот насчет соседей… Непонятно еще, как на это посмотрит матушка история.

Кстати, вся гуманитарная помощь Ирану, даже в самые тяжелые революционные годы, шла через Советский Союз. И сам Союз помогал очень много — из своих закромов, из своих средств…

И вот результат: лозунги на посольских стенах — видать, намалеванные не без ведома имама, — «Смерть Советскому Союзу!». И залихватское высказывание самого Рухоллы Хомейни насчет Англии, Штатов и СССР — нет, поверить в такое невозможно. И Игорь Сабиров, познакомившись с заборной литературой, тоже поначалу не верил, считал, что это сон, а оказалось — это дурная явь. Но что было, то было.

Недаром Шебаршин через некоторое время в своих записях назвал имама «зловещим старцем».

Этот старец умел управлять мятежными толпами, знал, как это делается, — может, ведал про какие-нибудь колдовские приемы, или кто-нибудь научил его, как Хоттабыча, тайным словечкам, придающим хозяину особую силу и способность властвовать.

Все могло быть… Никто этого не знает. Во всяком случае, шах Реза Пехлеви был вынужден спешно покинуть Тегеран — он бежал. Надо заметить, что его уход подвел черту под двумя с половиной тысячами лет монархии в Персии. К Советскому Союзу шах относился доброжелательно и никогда не скрывал своих симпатий к северному соседу. В Москве это ценили, но, видать, не настолько, чтобы помочь шаху в трудную минуту.

Через несколько дней после приезда Игоря в Тегеран произошло нападение на советское посольство. Хотя в нападение, честно говоря, не верили: не то, мол, время — черная пора, когда убили Грибоедова, прошла… Оказалось, не прошла.

Хорошо, что, по настоянию Шебаршина и еще одного-двух человек, имеющих отношение к силовым структурам, укрепили этажи в посольских зданиях, на переходах с этажа на этаж поставили прочные решетки, повесили замки. Поставили и промежуточные решетки в коридорах.

Многие документы, содержавшие хотя бы какую-нибудь государственную или оперативную тайну, сожгли в специальной печке — имелась у Шебаршина такая печка, с кислородным поддувом: в ней хоть металл можно было плавить; оружие было запрещено применять строжайше; отбивать провокации силой тоже было запрещено — если с советской стороны прозвучит хотя бы один выстрел и, не дай Бог, прольется кровь, — большой беды тогда не миновать.

А с бедами поменьше можно было бороться. Что посольские работники, собственно, и делали — боролись.

Началось нападение ранним утром — примерно часов в восемь. Может быть, даже без нескольких минут восемь.

Безлюдная тихая улица перед посольством, точнее, перед посольскими воротами, где располагалась комендатура, — раньше эта улица носила имя Сталина, потом Черчилля — участников знаменитой Тегеранской конференции, затем последовало еще одно переименование, в улицу Нефль-ле-Шато, — начала заполняться орущими, лютыми в своей слепой ярости людьми. Еще десять минут назад никого тут и не было, мяукали только два неведомо что не поделивших кота, и вдруг — две сотни возбужденных, с расширенными глазами и широко распахнутыми ртами бородатых парней.

Кто-то из них кинулся к стене и стал пульверизатором малевать приевшийся лозунг «Смерть Советскому Союзу», кто-то, обходясь более дешевой техникой, выдернул из кармана фломастер и пристроился рядом, яркой синей краской начал рисовать все тот же набивший оскомину текст, появились портреты Хомейни, прибитые к простым палкам.

Охрана, состоящая из таких же молодых и бородатых людей — сотрудников иранских спецслужб, — выстроилась в шеренгу, прикрывая спинами посольские ворота. По лукавым улыбкам, которые охранники прятали в бородах, — точнее, пытались спрятать, — было понятно, что вряд ли они будут защищать эти ворота, поза их — дескать, встали грудью и никого не пустили — показушная.

Шебаршин, глядя на толпу из окна, — а она заполнила не только улицу Черчилля, но и перпендикулярную ей улицу Хафиза (по-персидски имя великого поэта произносится не «Хафиз», а «Хофез»), — позвонил в полицию.

— Это собрались афганцы, — сообщили Шебаршину, — протестующие против вторжения ваших войск в их страну. Ничего страшного не произойдет, не бойтесь.

— А мы и не боимся, — усмехнувшись, произнес Шебаршин и повесил трубку.

Стало понятно, что помощи ждать неоткуда, рассчитывать надо только на свои силы, а главное — проявлять выдержку. Выдержку и только выдержку. Упаси Господь, чтобы кто-то схватился за оружие. Это может погубить все посольство, всех людей, которые тут находятся, — до последнего человека.

Оперативная информация о том, что такое нападение должно вот-вот состояться, у Шебаршина была, и посол Виноградов о ней знал, но все-таки даже сейчас, когда бушевала толпа, не верилось, что такая дикость может произойти в современную пору. В средневековую — еще куда ни шло, и во времена Грибоедова это было допустимо, но вот ныне, в конце двадцатого века… Нет, в это совершенно не верилось.

Из информации знали также, что сотрудники спецслужб, охранявшие посольство, пропустят толпу внутрь, на неприкосновенную территорию, оказаться на которой — все равно что незаконно пересечь государственную границу, — а уж оказавшись тут, толпа могла учинить настоящий погром. Погрома боялись.

Информация была не только у «ближних соседей», как на мидовском сленге звали сотрудников КГБ, прикомандированных к посольствам, но и у «дальних соседей». «Дальними соседями» называли работников ГРУ — военной разведки.

Источники были разные, а информация одна, все сходилось. Как сходилась она и в том, что толпа, собравшаяся на улицах Нефль-ле-Шато и Хафиза — это никакие не афганцы, а хорошо вымуштрованные сотрудники все тех же спецслужб, которым что скажут, то они и будут делать.

Хорошо, что успели поставить решетки…

В посольской охране было шесть собак — шесть толково обученных, натасканных, сообразительных псов, которые оберегали посольскую территорию лучше всяких автоматчиков, никому не давали прошмыгнуть, но тут, мягко говоря, произошел конфуз: здоровенные битюги — псы, готовые выполнить любую команду, откровенно поджали хвосты и полезли в кусты — испугались людей.

Снова позвонили к иранцам за помощью, и снова те отказали, как во времена Грибоедова. Более того, на улице Нефль-ле-Шато, где сейчас бесновалась и сотрясала воздух антисоветскими лозунгами толпа (улица стала зваться так не по-персидски звучно, с французскими нотками, в честь гостеприимного местечка под Парижем, где до последнего времени жил аятолла Хомейни, сделавшийся по прибытии в Иран имамом), стоял трехэтажный дом, он был расположен прямо напротив посольства и считался жилым. Окна дома обычно бывали плотно завешены шторами, которые никогда не раздвигались, во всяком случае, на памяти Шебаршина: сколько он ни провел времени в Тегеране, шторы эти ни разу ни раздвинулись. Но вот какая штука: имелись в этих шторах щели, и Шебаршин даже знал, где конкретно, через которые и вся посольская территория великолепно прослеживалась, и каждый человек, сидящий в посольстве и выходящий из него, фиксировался.

Если дежурные люди, бдительно глазеющие в щели, засекали, что в советском посольстве побывал иранец, бедолагу задерживали в ближайшем переулке и учиняли допрос.

Дотошно допытывались, с кем встречался, что видел, что говорили посольские люди, грозили пистолетом; если приходили к выводу, что человек забрел в это здание по глупости, советовали навсегда забыть этот адрес… На прощание тщательно обыскивали. Если же решали, что посетитель приходил в посольство с какими-то целями, то горе было этому посетителю — несчастный мог вообще не вернуться домой.

Заходить в американское, английское, советское посольства считалось преступлением. Преступление же революция могла либо забыть, либо раздуть такое вокруг него, что человеку, даже иностранцу, мир мог показаться размером с маленькую овчинную варежку.

Но пока надо было думать, как выходить из ситуации. Пока толпа беснуется, орет, рвет в клочья какие-то бумаги, дальше же она, и это может произойти очень скоро, полезет на посольскую стену…

Неужели дело дойдет до этого?

Если толпа ворвется в помещения, в представительский корпус, то, конечно, превратит в осколки всю великолепную обстановку того зала, где когда-то проходила Тегеранская конференция, — а зал не так давно был отреставрирован, приведен в порядок, очень жалко было терять его, это же часть истории, — пойдет толпа, конечно же, и дальше. И вот тут надежда останется только на решетки и бронированные двери. В одном важном коридоре, например, этих дверей в последнее время установили целых три, и все имели глазки.

Выбить двери невозможно, даже гранатой взять и то невозможно — двери вмурованы прочно, можно одолеть только с помощью мешка взрывчатки. Надо полагать, что взрывчатки у налетчиков нет. Хоть это-то немного успокаивало Шебаршина.

На территории посольства стояло два дома: один старый, роскошный — тот самый, в котором проходила конференция, второй — недавно отстроенный, новый, шестиэтажный. Соединялись два здания с помощью длинного, несколько мрачноватого коридора, коридор этот тоже основательно укрепили — поставили решетки, проверили их на прочность — держат, простучали стены, пол, потолок: кому-то коридор показался уязвимым, поэтому и отнеслись к нему так придирчиво, совершили двойную проверку.

Толпа, собравшаяся перед посольскими воротами, продолжала бесноваться — впрочем, если приглядеться, то активничали человек пятьдесят, не больше, остальные, похоже, пришли больше из любопытства, чем из желания разбить чужие окна, еще, может быть, ради того, чтобы чего-нибудь украсть… А советское посольство, на их взгляд, — совсем не бедное, тут было чем поживиться.

Взвесив все — и очень точно взвесив, невидимые весы не могли обмануть, — Шебаршин пришел к выводу, что если кто-то и полезет на стену посольства (стена, кстати, длинная, не менее четырехсот метров), то этих смельчаков в кавычках будет примерно пятьдесят человек… Максимум пятьдесят с небольшим хвостиком.

Обстановка накалялась, в воздухе начало что-то тонко и опасно позванивать, будто натянулась невидимая струна…

В Тегеране растут самые синие в мире глицинии, способные заворожить всякий взор, даже к цветам совершенно равнодушный, — они такие же ослепительно синие, как васильки, выросшие где-нибудь посреди русского хлебного поля… Казалось бы, на земле, где растут такие нежные яркие цветы, не должно быть бед. И все же…

В такую же холодную зимнюю пору — только не в декабре, а в феврале 1829 года, одиннадцатого числа, когда с безопасного голубого неба начал падать крупный сырой снег, орущая толпа окружила русскую дипломатическую миссию, возглавляемую Грибоедовым Александром Сергеевичем; располагались миссия не так далеко от нынешнего российского посольства, в переулке Баге-ильчи.

В сырую погоду этот переулок и ныне бывает грязен, разбит, испятнан глубокими вдавлинами от чужих ног, неуютен, в нем растут гигантские чинары, помнящие Грибоедова…

Толпа, появившаяся в тот февральский день так же внезапно, как и сегодня, также бешено орущая «Марг! Марг!» («Смерть! Смерть!»), появилась со стороны базарной мечети, приволокла откуда-то бревна и стала бить ими в кованные ворота — один удар, второй, третий, четвертый, — в конце концов ворота не выдержали, распахнулись, и толпу встретили казаки.

Казаки защищали миссию до последнего патрона — собственно, защитников было немного, всего тридцать пять человек, были среди охранников и персы во главе с Вазир-Мухтаром, который отстреливался вместе с казаками также до последнего патрона, — все в конце концов были зверски убиты вместе с русским посланником.

Тела убитых сбросили в глубокий колодец, расположенный неподалеку, на территории армянской церкви. Ныне церкви нет, колодец засыпан, о прошлом помнят только старые печальные чинары…

В 1912 году русская колония в Тегеране собрала деньги и поставила Грибоедову памятник. Памятник был небольшой, но очень славный, домашний, что называется: сидел Грибоедов в кресле и, едва приметно улыбаясь, читал что-то написанное на бронзовом листке. Поставили его поначалу рядом с основным зданием посольства — как отметил Шебаршин, «среди кустов вечнозеленого лавра, в окружении двух мраморных ангелков»… Но вот какая штука — не всем послам этот памятник нравился, и в шестидесятые годы посол Зайцев приказал перенести его на площадку около жилого дома: дескать, бронзовый Грибоедов не слишком благотворно действует на укрепление дружбы между советским и иранским народами — незачем иранцам напоминать о мученической гибели в Тегеране русского посланника.

Позже Шебаршин написал: «По воспоминаниям ветеранов, этот посол был одержим стремлением разрушать старое и строить на обломках новое. Была уничтожена посольская часовенка в Зарганде, снесена беседка в парке и построен один из наиболее неудобных и неприглядных домов Тегерана — пятиэтажная душная коробка с открытыми галереями вместо коридоров, скользящими, на манер железнодорожных, дверьми в туалетах, крохотными кухоньками и стенами, усиливающими житейский шум».

Каждый посол, — начиная с Грибоедова — оставлял после себя память; посол Зайцев оставил именно такую, как и описал ее Шебаршин.

А страсти перед воротами посольства продолжали накаляться. Со стороны улицы Хариза подвалили еще люди, но активничать продолжали те самые пятьдесят человек, которых отметил Шебаршин, значит, подвалившее пополнение — обычные пассивные наблюдатели.

Впрочем, если дело дойдет до грабежа, то они мигом станут активными участниками — грабить в Иране любят.

Так было и при шахе, так стало и позже. Хоть бы снег посыпал с небес, что ли: конец декабря — самая подходящая пора для снега, но нет — небо хоть и серое, низкое, по-настоящему зимнее, а снегом не пахнет совсем.

Сегодня — годовщина ввода советских войск в Афганистан, поэтому все совершается под прикрытием этой даты — этим будет оправдано любое насилие. И полиция, и бородатые стражи революции, и армейские офицеры — все будут кивать на афганцев — они, мол, виноваты, но их гнев справедлив.

В большинстве случаев в Тегеране провокаторами выступают проповедники — хатибы, — так было и во времена Грибоедова: хатибы хорошо знают своих подопечных, их настроение и способность быстро звереть, и очень ловко используют это. И если хатибу базарной, допустим, мечети поступит команда бросить всех торговцев на штурм советского посольства, то сделают это в десять минут — оставят свои лавки и понесутся на стены. Остановить их будет невозможно.

Толпа, убившая Грибоедова и казаков, бывших с ним, принеслась с огромной базарной площади — старой как мир, пропахшей пряностями, повидавшей много разных убийств. Мечетей на базарной площади находилось несколько.

Не обошлись без участия хатибов и сегодняшние волнения, это точно, хотя команда им была дана свыше, может быть, с самого революционного верха, из окружения недавно прибывшего из Франции имама.

На глазах у Шебаршина толпа разделилась, из нее вывалились активные крикуны, чернобородые стражи расступились, и крикуны оказались на посольской стене. Со стены попрыгали в сад и, улюлюкая, понеслись к представительскому корпусу, помнившему знаменитую конференцию.

Все! Началось! Надежды на то, что толпа не посмеет атаковать неприкосновенное здание, не оправдались.

Теперь оставалось одно — держаться, терпеть, не реагировать на выпады, потихоньку отступать, уходить за стальные решетки и двери и снова терпеть. Жаль историческую постройку, широкий вход с колоннами, лестницу с широкими каменными ступенями — разнесут ведь! Но делать было нечего.

Толпа с воем пронеслась к главному входу, через несколько мгновений послышался звон разбитых стекол.

Стражи порядка сделали несколько выстрелов в воздух — вроде бы отпугивали налетчиков, но налетчиков эта пустая пальба только подстегивала: они стали крушить исторический зал. Из окон пополз дым — налетчики подожгли бесценные ковры, ножами резали картины, исполосовали экран — от него остались лишь одни лохмотья, разбивали, растаскивали по кускам дорогие двери, превращали в осколки люстры, вазы, старые, столетней давности, высоченные зеркала. В конце концов, от мебели они оставили одни обломки.

Было разбито шестьдесят окон, загажен огромный — до потолка шесть с лишним метров, между прочим, — парадный зал, белый как снег, с крупным изящным камином и большущим зеркалом, украшавшим каминную стену; в обломки был превращен и малый зал — тоже очень торжественный и уютный, украшенный картинами знаменитых русских мастеров.

На стене здания висели две мемориальные доски, одна на русском языке, другая на фарси, — доски были установлены в честь 1943 года — года Тегеранской конференции.

Доску с русским текстом размолотили в брызги, она была сделана из мрамора, вторую доску также пытались расколотить, обратить в обломки, били по ней молотком, но не одолели. Она была сделана из очень прочного синтетического материала, имитирующего камень — ничем не отличишь от камня природного, — от ударов остались довольно глубокие вмятины, но доска не раскололась, уцелела.

Эта синтетическая доска — единственное напоминание о Тегеранской конференции в посольстве. «Ни на стенах, ни в библиотеке, ни в архивах (поскольку архивы посольствам не положены) нет ни единого упоминания ни о былых событиях, ни об истории самого посольства, ни о послах», которые служили тут ранее. Правильно ли это? «Получается, что все ниоткуда появилось и никуда канет. Во главе всей материальной посольской цивилизации стоят завхоз и наименее приспособленный для дипломатической работы советник…

Позже, когда налетчики убрались с территории посольства, был подсчитан ущерб, нанесенный ими. Урон оказался немалым, и иранской стороне был выставлен счет на шестьсот тысяч долларов. Счет этот подвис — иранцы не оплатили его до сих пор».

Но это все позже, позже. А пока толпа еще крушила здание, улюлюкала, выкрикивала лозунги, где слово «марг» («смерть») было главным. Прорваться на второй этаж налетчики не смогли — дорогу перегородила прочная решетка; тогда они спустились в подвал. Тут налетчиков неожиданно встретили двое — посольский повар с женой, ставшие впоследствии героями — а как же, стояли лицом к лицу с орущей, разгоряченной толпой и не стали прятаться ни в сундуки, ни в холодильники.

Перепугались, конечно, служители общепита смертельно, тем более кто-то пытался угрожать жене повара ножом, но все обошлось.

В подвале находилась и фильмотека, очень хорошая, с доброй сотней фильмов; она была разворована толпой.

Налетчики попытались пробиться и во внутренние помещения посольства, где находились служебные кабинеты сотрудников, стояли сейфы, в которых могли храниться документы — это естественно, — хотя секретные бумаги были уничтожены, ибо от нападавших можно было ожидать всего, но их сдерживали во-первых, решетки, а во-вторых, у налетчиков произошла еще одна неожиданная встреча… В одном из темных коридоров.

Секретарь парторганизации посольства — человек очень неплохой, находчивый — любил шляпы: имел их в своем гардеробе десятка полтора и при каждом удобном случае обязательно покупал новую. Была такая слабость у человека. Над ним подтрунивали, правда, по-доброму. Иногда во время застолья даже тосты произносили, посмеивались, но не более того, поскольку он и специалистом был толковым, и характером обладал уживчивым, и в помощи никогда не отказывал. Ему поручили оборонять, скажем так, один из коридоров, в помощь дали еще двух сотрудников из младшего состава посольства. В общем, получилась этакая боевая группа.

И группа отличилась. Все втроем надели плащи, застегнулись наглухо, на головы натянули противогазы, а секретарь парторганизации, верный своей привычке, еще и шляпу на макушку нахлобучил.

Когда толпа поднаперла и принялась выламывать решетку, из темноты коридора на нее неожиданно выдвинулись три зловещие фигуры. Ужас объял налетчиков, они даже завыли от страха — такого не видывали никогда, — и, давя друг друга, толкаясь, вопя дурными голосами, ринулись назад.

Тут, кстати, уже появились сотрудники местных спецслужб — проснулись вроде бы, начали вышвыривать налетчиков одного за другим из здания посольства. Кого-то швыряли в крытые грузовики, специально подогнанные к воротам, кого-то после внушения отпускали, кого-то просто гнали взашей.

Самое интересное — арестовали переводчика посольства Сергея Иванова — на фарси он говорил лучше самих иранцев, знал разные местные диалекты, — он стал кричать, что он советский, здешний работник, его все равно швырнули в машину и увезли разбираться в местный участок.

К обеду все закончилось.

Иранские власти предложили послу Владимиру Михайловичу Виноградову, чтобы стражи порядка охраняли не только ворота посольства, но и разместились бы за воротами, внутри, на посольской территории, и охраняли бы здание от «происков» афганских экстремистов.

Посол, подумав, дал «добро» на это предложение: пусть дней десять стражи погостят в старом саду, иначе от них не отвязаться. А вообще-то они нужны были посольству не больше, чем, как принято говорить в молодежной среде, щуке зонтик.

«Отношение хомейнистов к налету на посольство было нам известно, — подчеркнул Шебаршин в своих воспоминаниях. — Поступали к тому же от доброжелателей и достаточно точные данные о времени нападения, о замыслах противника, примерных силах, которые будут использованы в налете. Демарши по этому поводу чиновники МИДа Ирана выслушивали с вежливыми улыбками, заверяя, что все необходимые меры будут приняты».

Но мер этих, естественно, не принимали — по известному восточному обычаю… Хитрили чиновники.

Следующий серьезный налет на советское посольство был совершен в марте 1988 года, в самом начале. Причиной послужил обстрел Тегерана иракской стороной ракетами, на которых стояли наши производственные клейма.

Американское посольство пострадало от налетов хомейнистов гораздо больше, чем наше. И ситуация там была гораздо серьезнее. Посольство Штатов было взято штурмом. Сделали это, как считается, революционно настроенные недоучки — студенты, но в Тегеране никто не верил, что какие-то тощие, хотя и злые студенты, которым надоело грызть гранит науки, могли одолеть дюжих морских пехотинцев, охранявших посольство, и сделать дипломатов своими заложниками.

Но это было, было, вот ведь как. Произошел налет в ноябре 1979 года. Толпы бородатых недоучек окружили посольство по всему периметру, стены исписали надписями: «Марг бар Картер!» («Смерть Картеру!» — тогдашнему американскому президенту), «Марг бар джасусан!» («Смерть шпионам!» — само посольство Штатов было объявлено, кстати, крупным шпионским гнездом) и так далее… Происходило обычное осквернение человеческих отношений, не говоря уже о тех понятиях, которые стоят выше, — отношениях межнациональных, международных и так далее, — советское посольство сочувствовало посольству американскому, иначе быть просто не могло, и беспокоилось за судьбу заложников, когда американцы, потеряв терпение, неожиданно решили освободить их силой.

Произошло это через полгода после захвата посольства «недоучками» (на самом деле это были штурмовики из иранских спецслужб, а не «недоучки»). Американцы направили в Тегеран группу вертолетов с десантниками.

Приземлились вертолеты в районе Табаса, примерно в 100 километрах от Тегерана, в пустыне… Там американцев ожидали единомышленники из числа иранцев, соответственно, с транспортом, с последними данными, где и кто из заложников находится, с одеждой. Десантники должны были добраться до Тегерана, там провести операцию по спасению посольских работников, затем вместе с заложниками вернуться к вертолетам.

Операция не удалась.

При приземлении в пустыне вертолеты подняли гигантские облака густой пыли, машины сделались слепыми, два вертолета столкнулись и сгорели, погибли восемь человек. Продолжать операцию с усеченным десантом не было смысла. Через некоторое время оставшиеся американские вертолеты поднялись и ушли.

Хомейнисты потом долго искали тех, кто пытался помочь американцам, производили обыски, чистки целых районов, под шумок убрали многих своих противников — если доказательства они не находили, то сочиняли их — все делалось просто, без особых хитростей и выдумок. Хомейнисты оказались большими мастерами по части подтасовок фактов: невинного человека они очень легко делали виновным.

Нещадно они расправлялись с несогласными — например, с одним из лидеров молодых моджахедов Саадати (прошу не путать иранских моджахедов с душманами — разбойниками, не знающим грамоты, которых послушная печать горбачевской поры также стала звать моджахедами, — борцами за веру). Саадати был арестован и брошен в самую страшную в Иране тюрьму «Эвин».

Пыток и издевательств, царивших в «Эвине», Саадати не вынес, подговорил заключенных и поднял бунт.

Бунт (хотя был убит начальник тюрьмы) не удался: мятежников перестреляли, молодого моджахеда, рвавшегося на волю, также поставили к стенке.

Но это еще не все. Прошла неделя, и в газетах появилась так называемое «предсмертное письмо» Саадати, в котором он отрекался от всего, за что боролся, и признавал имама Хомейни — хомейнисты пытались распять его и опозорить уже мертвого, когда Саадати не мог бороться, — превратили в жалкого труса, предавшего самого себя.

Психологически ход сильный, на него решится не каждый «изобретатель», но для Хомейни и его подручных это оказалось делом вполне обычным.

Одним из главным соперников Хомейни считался аятолла Бехешти. Бехешти был генеральным секретарем Исламской республиканской партии, семь лет провел в Германии, в Гамбурге, где в местной мечети читал молитвы и проповеди, был образован, хитер, умел отлично говорить и вполне мог соперничать со своим шефом, лидером и создателем партии Хомейни.

Когда об этом стали говорить вслух, произошло следующее.

На свое заседание в большом двухэтажном особняке собрались активисты Исламской республиканской партии, их было довольно много — больше сотни, это были люди, которые боготворили Бехешти — его люди, в общем.

Когда собрание было в разгаре, а Бехешти произносил свою речь, способную зачаровать любого, громыхнул взрыв, разом превративший в руины большой двухэтажный особняк. В домах, находившихся неподалеку, выбило окна. Бехешти, который, как позже написал Шебаршин, «был величественно обаятелен, говорил мягким, берущим за душу баритоном, гипнотизировал собеседников умным, проницательным взглядом», мгновенно, вместе со своими сторонниками, обратился в пыль, в ничто, в воздух.

А ведь этот человек уже был готов потеснить Хомейни на верхушке власти и очень спокойно, уверенно и расчетливо шел к этому — каждый шаг его был взвешен, выверен…

Не дошел.

Спасатели работали всю ночь при свете фонарей и прожекторов, доставали из битых кирпичей какое-то окровавленное тряпье, то, что осталось от людей. Всего откопали останки семидесяти двух человек. Среди останков нашли ногу в ярко начищенном модном полуботинке — это была нога аятоллы Бехешти, ее опознали все, кто знал генерального секретаря хомейнистской партии. Не было газеты, которая на своих страницах не напечатала бы снимки этой ноги, а также снимка человека, который ее нашел — рядового спасателя.

Спасатель был усталый, с изможденным лицом и голодными глазами, извозюканный донельзя, грязный, он держал в вытянутой руке ногу аятоллы.

Быстро нашли и виновника, установившего бомбу в особняке, — моджахеда Колахи, сподвижника Саадати, который якобы тайно проник в число охранников; объявили его в розыск, хотя Колахи, скорее всего, также превратился в окровавленную тряпку и лежал под обломками особняка.

Как потом сказал Шебаршин, было «одно странное обстоятельство, которое впоследствии объяснили Божьим промыслом. Дело в том, что ровно за пять минут до взрыва помещение покинули председатель исламистского меджлиса Рафсанджани и два его ближайших сотрудника — Раджаи и Бахонар. Версия о Божьем промысле не вызвала бы особых сомнений (все в воле Аллаха!), не будь Рафсанджани основным соперником Бехешти.

Темна иранская политика, грани дозволенного в ней расплывчаты, ложь не считается грехом, взятие заложников и убийство входят в набор допустимых приемов, крови шииты не боятся. На кого возведена напраслина — то ли на Колахи, то ли на Рафсанджани — история, видимо, никогда не рассудит. Бехешти ушел в мир иной, Колахи исчез, Рафсанджани правит страной. Не погибни Бехешти, пожалуй, на свете не стало бы Рафсанджани».

Сюжет, как видите, закольцевался. Как в законченном художественном произведении, где все бывает разыграно по нотам — и роли расписаны, и место действия определено, и само действие исполнено по команде режиссера.

Кто был режиссером, Шебаршин только что назвал… Вернее, назвал еще много лет назад, когда была выпущена книга «Рука Москвы».

Удалось также выяснить, что бомба, которая унесла на тот свет Бехешти, была комбинированной — и фугасной, и зажигательной одновременно.

Была попытка взорвать и аятоллу Али Хуссейна Хаменеи. Он приготовился читать молитву на пятничном намазе — хутбу, перед молитвой дал интервью сразу нескольким корреспондентам. Один из корреспондентов оставил около Хаменеи небольшой микрофон.

Хаменеи приступил к молитве — причем имам ввел новые правила чтения этой молитвы: «имам джоме» (тот, кто читает проповедь, должен в левую руку взять винтовку с хорошо начищенным штыком, в правую Коран, и только потом приступить к делу).

Хаменеи так и поступил. Проповедь, полную проклятий «прислужникам империализма, врагам ислама и Ирана», он не успел закончить. Безобидный микрофон вдруг взорвался, огнем накрыло половину «правоверных», с великим почтением слушавших аятоллу. Хоть и было немало убитых, Хаменеи остался жив.

— Аллах не счел меня достойным шахадата, — заявил он, потупив глаза, а вскоре стал президентом Ирана.

А вот аятолле Дастгейбу повезло меньше. Он завершил хутбу и в сопровождении охраны двинулся к большой черной машине. Толпа зевак провожала его. Неожиданно от толпы отделился благочестивый юноша, протянул руки для объятия — так положено по старому персидскому обычаю, уклониться от объятий нельзя — грех. Теплое объятие закончилось взрывом — у парня под рубашкой к телу была привязана граната.

Список этот можно продолжить: в каждом иранском городе имеются погибшие, и счет им будет идти еще, наверное, долго.

Не стало президента Раджаи — «досрочно прекратил свои полномочия», не стало премьер-министра Бахонара и многих других — власть обладала свойством уничтожать людей, смотреть на происходящее можно было только с болью. Шебаршину, человеку, любившему и знавшему Иран, было больно.

Игорь Сабиров рассказывает, что работать тогда становилось все труднее и труднее. Молодые моджахеды — последователи Саадати — были уничтожены целиком. Вырублена была и партия «туде» — иранских коммунистов, а ее бессменный руководитель Нуреддин Киянури угодил в застенок.

Это был пожилой, начавший полнеть человек, передвигавшийся с трудом — чтобы сделать хотя бы маленький шажок, ему надо было опереться на палку, — связавший свою судьбу с Советским Союзом, который он по старинке называл Россией и был предан этой «России» безгранично.

Что же он получил взамен, какую награду за верную дружбу?

Получил обычное: Москва предала его. Как предала и многих, очень многих — Шебаршин еще напишет об этом — перо у него всегда было неплохое, и вообще он умел отличать литературу от нелитературы, потому и, уйдя в отставку, издал несколько хороших книг.

В одной из книг он перечислил имена людей, которых предала Москва, — причем Шебаршин очень деликатно заявил, что Москва не предавала друзей открыто, она просто-напросто забывала их. Так это произошло с Наджибуллой и Хонеккером, Живковым и Ярузельским, с сотнями других крупных деятелей, имевших международные имена.

Всегда у кремлевского начальства находился какой-нибудь близкий советник — знаток заморских лекарств или историк, ничего не сделавший в науке, но тем не менее получивший в награду (за что — за предательство?) диплом академика; такие советники сыграли свою черную роль в российской истории и заставили Кремль отвернуться от очередного верного друга.

Шебаршин правильно заметил:

— Опасно связывать свою судьбу с Москвой!

Но вернемся в Тегеран, к Игорю Сабирову, к резиденту нашей разведки Леониду Владимировичу Шебаршину, к опасной обстановке, сложившейся вокруг советского посольства.

Дело дошло до того, что человеку со славянской внешностью стало опасно появляться на улице. Дипломат, конечно, мог не появляться — сидя в кабинете, анализируя статьи, опубликованные в местных газетах, и сочиняя бумажки в Москву, он мог сутками не покидать посольство. Разведчику же такое не дано — не та профессия. Разведчик должен ежедневно выходить в город, встречаться со своими людьми, которых в этой службе называют «контактами», узнавать последние новости, делать выводы.

Поэтому посольство ежедневно покидали и Сабиров, очень похожий на перса — особенно если он отпускал бороду, — и двое его коллег: один по национальности был туркмен, второй — армянин; в темноте, ночью в город выходил и сам Шебаршин.

Ночные походы были особенно опасные — не дай Бог в темноте наткнуться на патруль стражей революции: шансов вернуться в посольство и вообще остаться живым окажется очень мало. Риск этот был огромный, но Шебаршин рисковал, выходил в город.

В пору войны Ирана с Ираком все иранские города покрывались мраком — ни одного электрического огонька. Если где-то неожиданно вспыхивал фонарик или зажигалась свеча, то по «объектам демаскировки» тут же начинал стрелять патруль. В городе поменьше Тегерана, наверное, и обстановка была попроще, а в Тегеране было сложно.

«Каждый день проводились встречи с источниками, — вспоминает Шебаршин. — В кромешной тьме кто-то из работников выходил в замерший город, ехал по пустынным улицам, шел пешком, отыскивал заветную дверь, за которой его ждал наш помощник, или поднимал в условном месте какой-то бросовый предмет — смятую сигаретную упаковку, старый молочный пакет — и извлекал оттуда предназначенное для него сообщение. Надо было не только убедиться в отсутствии наблюдения, но и не попасть на глаза патрульным стражей исламской революции или исламских комитетов. Время было такое, что патрули сначала стреляли и лишь потом спрашивали: “Кто идет?”».

Хоть и нельзя было Шебаршину в этих условиях выходить в город, а он выходил. Правда, не всегда все получалось гладко.

Как-то ему попалась идущая навстречу персиянка — гибкая, тоненькая, с книгами в руках: явно студентка. Одетая в серую, лишенную всяких форм накидку, из-под низко надвинутого — ниже бровей — платка поблескивали темные серьезные глаза.

А Шебаршин обходил посольскую стену, разукрашенную броскими надписями: «Марг бар Брежнев», «Марг бар шурави» и так далее — неведомые авторы требовали смерти Брежневу, советскому народу, Союзу и так далее; лозунги эти, повторяющиеся, пестрящие в глазах и способные замутить сознание, нанесены краской из баллончиков: черной, красной, синей… Придет время, и пора Хомейни, прозванного в народе Бутшеканом — сокрушителем идолов, останется в прошлом, а стену придется ремонтировать. Серьезно придется ремонтировать — краска-то ядовитая, проступает сквозь цемент, не говоря уже о простой известке или другой краске — например, светлой…

А девушка все ближе и ближе — маленькая, гибкая, худенькая, не девушка, а девочка. Школьница, но в руках много тяжелых книг, школьники столько книг не носят. Поравнявшись с Шебаршиным, она негромко спросила:

— Скажите, вы из этого посольства?

— Из этого.

— Объясните тогда, почему вы — социал-империалист?

Честно говоря, Шебаршин не ожидал такого вопроса — думал, что девушка начнет спрашивать, как устроиться на учебу в Москву или в Ленинград, как вообще можно поехать в Советский Союз — ни одно, ни другое, ни третье сейчас, увы, невозможно, — и он приготовился в мягких выражениях объяснить это юной персиянке — объяснить с доброжелательной улыбкой… Улыбка эта несколько мгновений не покидала лицо Шебаршина, хотя была очень неуместна.

— Почему вы социал-империалист? — прежним негромким, очень участливым тоном поинтересовалась девушка.

— Извините, — только и нашелся, что сказать ей, Шебаршин, и девушка, прижав к себе покрепче книги, двинулась дальше.

Такие вот случайные уколы разили сильнее, чем пространные газетные выпады. Иранцы по натуре своей очень доброжелательные люди — правда, до той поры, пока их не собьют с нормального пути и не уведут в сторону деятели типа Хомейни (а таких деятелей в Иране во все времена хватало с избытком).

Одной из главных ценностей для иранцев всегда являлась и является семья. В семье они получают воспитание, родители для них — святое понятие, особенно матери, никогда иранцы не будут громко говорить или смеяться при посторонних, не начнут выказывать обиду, даже если будут очень обижены. Не обращаются друг к другу на «ты» — только на «вы», и только так. Шебаршин наблюдал однажды, как два иранца отчаянно ссорились друг с другом, дело дошло почти до драки, оба размахивали кулаками, но обращались они один к другому на «вы». Было немного смешно и одновременно грустно, но что было, то было.

Если иранец повстречается с кем-то на дороге, то обязательно пропустит, независимо от того, на колесах он находится или на своих двоих топает в ближайшую лавку за керосином. Иранец никогда не сделает так, чтобы кому-то было неудобно, обязательно склонит голову перед человеком, старшим по возрасту — старших здесь почитают также, как и родителей.

В общем, есть некоторые тонкости, которые обязательно надо знать. Шебаршин их знал.

Например, здесь строжайше запрещено здороваться за руку с женщинами — наверное, это способно вызвать острейший выступ ревности у близкого мужчины… И так далее.

Но чтобы вот так, на улице, какая-то девчонка смогла уколоть… Нет, ни Шебаршину, ни его товарищам по резидентуре это не было понятно. Ну, хоть убей Аллах всех мужиков в советском посольстве, вместе взятых, это не поддавалось осознанию. Неужели хомейнистская пропаганда сумела так сильно задурить головы здешнему народу? Наверное, это так.

Сам Хомейни был Шебаршину понятен, он досконально, до косточек проанализировал эту личность и обстоятельно описал, отметил его черты — очень сильную волю, последовательность в достижении цели, ярую приверженность идее, ради которой тот способен был пустить под нож сотни тысяч, миллионы человеческих голов, легко вырубить вообще половину Ирана. «Не сомневаюсь, он мог бы принести в жертву все человечество», — отметил у себя в дневнике Шебаршин.

При этом у имама — спокойный здоровый сон, непреходящее желание читать своим соотечественникам молитву, наставлять их уму-разуму, — он может даже пошутить, только от шуток этих почему-то становится холодно и по коже бегут мурашики. Не ест мяса.

Время от времени у Хомейни болело изношенное сердце, но каждый раз он одолевал хворь, хотя слухи о неожиданной смерти Хомейни регулярно потрясали Тегеран. Москва тут же требовала от Шебаршина подтверждения. Подтверждения Шебаршин дать не мог, что и излагал в своих шифровках.

А однажды, после того, как полуграмотный Хомейни произнес знаменитую фразу, которую вряд ли от кого услышал и тем более — вряд ли прочитал, скорее всего, додумался до нее сам, — «слухи о моей кончине сильно преувеличены», — Шебаршин вставил эту цитату в шифровку, естественно, раскавычив ее. Москва отнеслась к мрачному юмору неодобрительно и ничего не сказала тегеранскому резиденту, хотя всякое могло быть.

Неужели этот человек мог задурить голову целой стране, умной, культурной, с глубокими историческими корнями?

Мог. И сделал это очень успешно. Иначе вряд ли молоденькая девчонка смогла бы дерзить человеку старше себя, по тем же иранским канонам…

Игорь Сабиров рассказал, как они с Шебаршиным наблюдали почти средневековую картинку: хомейнисты вручали двенадцатилетним пацанам автоматы Калашникова и говорили при этом, назидательно вздергивая руки над собой:

— Это ключи от рая, а теперь, правоверный, иди в бой!

И двенадцатилетний паренек шел в атаку на иракские позиции. И, естественно, погибал, сжимая «ключи от рая», погибал в первой же атаке. Шансов вернуться живым у него не было одного.

Только у иранцев хомейнисты могли придти к какому-нибудь несчастному отцу, потерявшему на фронте единственного ребенка, и сказать ему:

— Мы поздравляем вас с гибелью сына. Он умер во имя Аллаха.

Сабиров говорил с оправданной горечью, что у них в резидентуре складывалось невольное впечатление: всякий иранец, родившись, желал умереть.

Такими Иран и иранцев сделал имам Хомейни. Не может быть, чтобы они были такими от рождения, — это противоестественно.

Сотни раз в те непростые месяцы, в те годы сотрудники резидентуры покидали посольство — несмотря на славянскую внешность, — а уж что касается сотрудников, не имевших такой внешности, того же Игоря Сабирова, то счет был четырехзначным, шел на тысячи.

Такова была работа, и ее надо было выполнять. Сотрудников советского посольства, да и не только сотрудников — в Иране продолжали работать советские специалисты, контракты есть контракты и их надо выполнять, — иранские спецслужбы не выпускали ни на минуту из поля своего зрения. Если кто-нибудь выходил из посольства, к нему тут же пристраивался хвост из нескольких человек. Были засечены случаи, когда одного посольского сотрудника или работника советской компании, выполнявшей контракт, пасли целых три бригады — наружное наблюдение в Тегеране было очень сильным, — и Шебаршину и Сабирову и тем, кто находился рядом с ними, приходилось очень здорово ломать головы, составляя комбинации отрыва от наружки.

Техническое оснащение этой службы было сильное, просто превосходное: оно досталось хомейнистам от шаха, от его служб. А шаха довольно охотно снабжали техникой американцы, израильтяне, турки.

Очень сложно было проверяться. Есть такой термин в разведке — «проверяться». Когда работник резидентуры идет на встречу с агентом, то должен придти к нему чистым, без хвоста, иначе он просто-напросто завалит своего помощника… На всякую проверку отводилось ни много ни мало — два часа. Два часа надо мотаться по городу, отрываясь от наружного наблюдения, заходить в магазины, сквозными переулками ускользать от топающих следом людей с напряженными потными лицами — они ведь тоже профессионалы, тоже стараются не делать просчетов, — врезаться в толпу, смешиваться с ней, а потом делать резкий бросок в сторону, иногда вообще разворачиваться на сто восемьдесят градусов и идти навстречу пасущей тебя бригаде и так далее.

И страховки надежные придумывали, и эфир прослушивали, и двойников посылали… В общем, все это было, было, было — все делалось для того, чтобы обеспечить безопасность сотрудника резидентуры, и еще более — безопасность агента.

Сабиров ходил на встречи очень часто. Язык персидский он, повторюсь, знал великолепно, внешность имел — не отличишь от коренного жителя Тегерана или какого-нибудь провинциального Кереджа, и манеры были те же, и неспешные продуманные движения… Но вот закавыка — как обмануть наружку?

Очень часто Игоря вывозил из посольства на своей машине сотрудник резидентуры Владимир Кузичкин — невзрачный малый, всегда готовый услужить, — собственно, Сабиров на него никогда и внимания не обращал, хотя обратить, честно говоря, надо было бы. Посол Виноградов, человек опытный, с наметанным глазом, например, обратил, так что Леониду Владимировичу пришлось защищать своего сотрудника. А как же иначе!

Хорошо, принадлежали они к разным ведомствам, не то бы Кузичкин давно отправился в Москву, к себе на кухню, гонять с супругой чай.

Кузичкин был этаким сотрудником на подхвате, хотя, как и все сотрудники резидентуры, знал, конечно, много. И что самое плохое, знал в лицо некоторых агентов — иранцев.

В городе, где-нибудь на закрытом повороте, он скорехонько высаживал из машины Игоря и ехал дальше, а Сабиров начинал кропотливую проверку: нет ли хвоста?

Через несколько часов Кузичкин подхватывал Сабирова в условном месте, либо Игорь добирался до посольства самостоятельно. Такова была технология работы.

В посольстве на «пульте управления» оставался Шебаршин, ему ни в коем случае нельзя было терять из виду разведчика — ни на минуту, ни на секунду.

Из города Сабиров всегда приносил много материала, причем все держал в памяти — и цифры, и факты. Так что главную опасность для него представляла не наружка, которая могла в любую секунду навести на него стражей революции, а штука очень и очень простая — как бы чего не забыть. Особенно это дело касалось цифр — ведь записывать ничего было нельзя.

Игорь просил Кузичкина:

— Слушай, Володя, я тебе сейчас скажу несколько цифр, ты запомни их, пожалуйста, а потом, когда я буду составлять отчет, ты мне продиктуешь.

Кузичкин отрывал руки от руля и вскидывал их над головой:

— Нет, нет, нет! Ты сам все вспомнишь, все до последней цифири, как только начнешь писать отчет! — всегда отказывался наотрез, ни разу не помог Сабирову.

Отчеты всегда писали по горячим следам, пока все еще было свежо в голове, никогда не оставляли на завтра, — иногда сидели до глубокой ночи, но пока не готов был отчет, из-за стола не поднимались. Шебаршин все время находился рядом, помогал, если помощь была нужна, заваривал для подчиненных чай и нисколько не чувствовал себя ущемленным — великолепный был человек.

Москва продолжала требовать свежих сведений: желательно, чтобы шифровки приходили каждый день.

Все дело в том, что на Старой площади была создана специальная комиссия Политбюро ЦК КПСС по Ирану во главе с самим Брежневым (в комиссию входил Юрий Андропов — председатель КГБ, Борис Пономарев — секретарь ЦК по международным делам и Дмитрий Устинов — министр обороны страны, Маршал Советского Союза). Комиссия собиралась постоянно, анализировала ситуацию в соседнем Иране, и всякий новый материал немедленно ложился ей на стол.

Вот еще почему постоянно трясло резидентуру в Тегеране, возглавляемую полковником Шебаршиным.

Как-то в один из выходов Сабирова в город сложилась критическая ситуация.

Вначале все шло нормально, потом район неожиданно оцепили стражи революции, оцепление было очень плотным, и Игорь не сумел вернуться в посольство.

В посольстве немедленно была поднята тревога. Что случилось? Стали прорабатывать все версии, которые только могли придти в голову, начиная от самой благополучной, предполагающей легкий исход, кончая самой тяжелой, горестной… В работу включился консульский отдел посольства, советники — была уже подготовлена нота протеста МИДу Ирана, когда Сабиров вернулся. Произошло это уже глубокой ночью.

Можно было только предположить, что тогда ощущал Шебаршин, каково ему было в те часы, что он перемог и передумал.

Когда суматоха улеглась, Шебаршин скомандовал:

— А теперь за стол! Пора работать! — надо было составлять очередное донесение в Москву: там эту шифровку ждали. Хотя Шебаршин мог бы предложить по стопке, но он не захотел нарушать законы страны, в которой пребывал.

Часто Сабиров попадал в армейские облавы. В армию, на войну с иракцами не хотел идти никто, ни один человек, поэтому специальные армейские части набрасывали сети на целые районы и выуживали оттуда разную рыбеху, сортировали ее. Почти всю отсортированную добычу отправляли на фронт.

Ускользнуть от армейской облавы было очень сложно. Когда Сабирова задерживали, он доставал из кармана удостоверение:

— Я сотрудник советского посольства.

Случалось, что книжицу эту брал какой-нибудь сорбоз в малом чине и небрежно рвал на куски.

— Такое удостоверение можно купить за несколько туманов на любом рынке Тегерана. Не дури голову, парень, иди служить! — за этим заявлением следовал увесистый удар прикладом в спину…

В общем, всякое случалось с Сабировым и его коллегами по резидентуре, иногда казалось, что вообще нет никакой надежды на возвращение в посольство, ни одной щелки в ситуации, но все равно выход в конце концов находился.

Такого пресса, который работники советского посольства ощущали в те годы, не было никогда. При этом все сопровождалось проявлениями крайней враждебности, агрессии, опасность сотрудники ощущали даже ночью, во время сна, за посольскими стенами и перегородками, поставленными в коридорах.

Откуда все это взялось в иранцах, которых Шебаршин всегда прекрасно понимал, относился с уважением и нежностью, считал народом высочайшей исторической культуры — все это было в людях — и вдруг: «Марг бар шурави!».

В стране в это время, повторюсь, работало две тысячи наших специалистов — строители, нефтяники, газовики, монтажники электростанций, агрономы, врачи; вся необходимая помощь Ирану, вся «гуманитарка» шла через Советский Союз, через нашу границу. Более того, Иран продавал свою нефть, запрещенную для продажи, через Советский Союз, и, несмотря ни на что, иранские власти постоянно подавали команду «Фас!», науськивали толпу на людей с красным «серпастым и молоткастым» паспортом.

Никто не знал, когда эта травля закончится. За безопасность советских специалистов также приходилось отвечать Шебаршину.

Часто случалось, что специалистов наших пытались вербовать — занимались этим в основном переводчики. Люди приходили к Шебаршину, рассказывали, какая напасть свалилась на них, так что сотрудники резидентуры хорошо знали, кто из переводчиков «чистый», а кто «замаранный» — получает деньги в кассах местных спецслужб.

Людей, не поддавшихся вербовке, приходилось немедленно вывозить из Тегерана, иначе иранская контрразведка ни перед чем бы не остановилась, уничтожила бы их…

Холодно было в Тегеране даже в самую жаркую пору, когда солнце расплывалось по всему небу, во всю ширину и исчезали тени — теней просто не было.

Шебаршин любил Тегеран, этот древний город, наполненный запахами веков, лютого зноя, перекаленной земли, старых книг, нетускнеющих золотых изделий и местных благовоний, любил бродить по узким улочкам и очень страдал, когда этого нельзя было делать.

Особенно он любил бывать в книжных лавках. Собственно, таковых в городе было немного, и Шебаршин считал, что «у каждой книжной лавки в Тегеране свое неповторимое лицо и свой характер, этим они похожи на людей». Лучшие книжные лавки, по его мнению, находились на улице Манучехри.

Манучехри — сугубо торговая улица, известна она была не только в Тегеране, а, наверное, во всем Иране. Чего тут только не было! Древние монеты и медные лампы — волшебную лампу Аладдина тоже можно купить здесь, массивная, капитально сработанная мебель, произведенная еще в девятнадцатом веке, и столы, одежда и роскошные ветхие скатерти, фанерные чемоданы с клеймами Парижа и Лондона и резные каменные печатки, которыми на ткань наносили рисунок… Чего тут только не было! Тяжелые серебряные браслеты, украшенные сложными узорами из перламутра, старые пеналы для каламов, латунные и медные расписные шкатулки, блюда с позеленевшей чеканкой, которым насчитывалось не менее двухсот лет, флаконы для ароматных жидкостей из чистейшего хрусталя, и ковры, ковры, ковры… Некоторым из ковров было по сто пятьдесят — двести лет, а выглядели они так, будто только вчера их сняли со станка. Загадочный, ни с чем не сравнимый старый мир, на который Шебаршин всегда смотрел с восторгом.

Здесь же — напротив парадного входа в английское посольство на перекрестке улиц Манучехри и Фирдоуси — работали менялы — их было много, но никто их не трогал, хотя курс, по которому менялы предлагали «ченч», был не то чтобы завышенный, он был просто-напросто грабительский. Сажать бы этих менял в кутузку. Но тем не менее у менял можно было купить и фунты, и доллары, и рубли советские, и настоящие золотые монеты, не только персидские, а и английские, французские, голландские… И что интересно — случаи обмана здесь не были зафиксированы. Небрежно отлитую из мотка проволоки медяшку вместо настоящей монеты здесь не подсовывали. Как и не подсовывали броскую на вид бранзулетку вместо подлинного золотого украшения. Не обманывали и в каменьях. В Иране не принято обманывать.

И внешним видом своим менялы отличались от прочей торговой публики — одеты они были очень тщательно, как настоящие банкиры, иногда даже — с иголочки, по-европейски, вели себя независимо, никого и ничего не боялись. Всякие революции, бесчинства стражей, голод, толпы погромщиков, затемнения по вечерам — Тегеран боялся налетов иракской авиации, шла война, — прочие хитросплетения жизни они считали обычной нелепицей. Шебаршин так и написал впоследствии: «Менялы смотрят на всю происходящую вокруг нелепицу без трепета, есть у них какой-то свой ангел-хранитель, берегущий и от бунтовщиков, и от властей. Кажется несведущему, воспитанному в другой традиции иностранцу, что вот-вот взревут мотоциклы, зазвенят разбитые лотки и витрины, налетевшие молодчики соберут сокровища в кожаные мешки, пока их сообщники держат под дулом автоматов перепуганных, дрожащих менял и случайных прохожих. Или же, думается чужестранцу, появятся строгие молодые бородатые люди, тоже с автоматами, вежливо, но твердо попросят спекулянтов-менял проследовать в автофургон с решетками на окошках, а лотки опечатают и бережно перенесут в надежные места для составления описи. Ошибка! Ошибка! Плохо знаете Иран! Исчезают товары, исчезают люди, жизнь становится суше, тяжелее, тревожнее, но золото поблескивает на зеленом сукне, и радугой переливаются вееры банкнот на перекрестке улиц Фирдуоси и Манучехри…».

Никто никогда этих людей не тронет. Шаткой оказалась власть шаха — слетел правитель, а менялы остались; укатилась в никуда вместе со своими творцами первая иранская революция, очень короткая, названная антишахской, а менялы как были, так и остались на своих местах; пришли жестокие хомейнисты — тоже считающие себя революционерами, — перевернули вверх дном всю страну, перешерстили Тегеран вдоль и поперек, но менял не тронули… Ни одного. Словно бы люди эти были некой неприкасаемой кастой.

Следом за конторами менял на улице Манучехри располагались ковровые магазины. Персидские ковры славились на весь мир. Они относились к таинственным предметам детства Шебаршиных, одно только сочетание двух простых слов «персидский ковер» рождало некую магию, колдовской восторг внутри, и в тесной комнатушке, расположенной на втором этаже старого деревянного дома, кособоко смотревшего на Четырнадцатый проезд Марьиной Рощи, мгновенно возникал сказочный свет, завораживал Леньку Шебаршина…

Тогда он еще не знал, что будет работать на земле, среди мастеров, которые эти ковры ткут. Не знал, правда, и другого: что потомки этих мастеров будут крушить дом, в котором он жил в Тегеране, исторический зал, где было принято решение, изменившее судьбу мира, будут крушить само время… Ослепленные люди страшны, это Шебаршин познал как никто другой, очень хорошо — на себе познал, вот ведь как.

Раньше ковры покупали в основном иностранцы, покупали охотно — в любом европейском доме персидский ковер — это мечта; но хомейнисты вымели из страны иностранцев — уехало ни много ни мало триста тысяч человек. А это были в основном люди небедные, с туго набитыми кошельками, их присутствие в Тегеране сказывалось на уровне жизни не только Тегерана — едва ли не всей страны.

Обнищали с отъездом иностранной «гвардии» и антиквары — некому стало продавать редкости, отмеченные печатью времени, магазинчики антиквариата опустели, предметы, которые охотно брали в руки, передавали друг другу, из-за которых отчаянно торговались, покрылись пылью. Грустно делалось при виде пустых антикварных лавок.

Когда Шебаршин проходил мимо них, обязательно вспоминал широкий торг, проводимый в первые месяцы царствования хомейнистов: исламисты по дешевке распродавали имущество шахского двора, правда, старались отдавать его в руки своих людей.

За малые деньги можно было купить предметы по-настоящему бесценные… Один яркий пример: некий шустрый деятель купил скрипку Страдивари всего за четыреста долларов. Через некоторое время он продал ее в Нью-Йорке за… полтора миллиона зеленых.

Подобным же образом обошлись и с остальным царским имуществом.

Отдохнуть душой можно было только зайдя в книжную лавку. Одна лавка привлекала Шебаршина особенно — лавка Ноубари. Все на той же улице Манучехри. Ноубари — Шебаршин описал его так: «кругленький, длинноносый старик в черном пиджаке и традиционной персидской шапке пирожком из черного каракуля, с легким акцентом говорит по-русски», — когда-то, еще в тридцатые годы, жил в СССР, в Кировабаде, имел двойное гражданство, советское и иранское.

Потом наступили времена, когда иметь двойное гражданство стало нельзя, нужно было оставить у себя один паспорт, и Ноубари советскому паспорту предпочел иранский.

По-русски Ноубари говорил с небольшим акцентом:

— Пажаласта, заходите! Смотрите! За просмотр денег не берем, выбирайте!

Несколько картонных ящиков с книгами у него обычно бывали выставлены на тротуаре, изредка прохожие останавливались, рылись в них, да еще у дверей лавки наподобие колонн были выстроены высокие стопки книг — такие высокие, что к ним боязно было прикасаться — могли завалиться. Поскольку Ноубари читал только на фарси, то одна колонна книг состояла из томов, написанных на фарси, вторая — на всех прочих языках: тут были и французские книги, и английские, и немецкие, и русские, — словом, всякие.

С улицы было видно, что лавка у Ноубари полностью забита книгами, они были беспорядочно свалены в груды, в углах лавки груды выросли до самого потолка. Шебаршин разобрал все книги на тротуаре, переложил из ящика в ящик, потом перебрал колонны, пару книг отложил, щедро заплатил за них и начал с вожделением поглядывать на нутро лавки, на книги, находящиеся там, — очень хотелось попасть туда, перебрать небрежно сложенные тома, понюхать, чем пахнут старые, ломкие от времени желтые страницы.

Но Ноубари не очень хотел пускать туда гостя, непонятно даже, чего он боялся, — то ли того, что русский книгочей найдет там запрещенную литературу, то ли того, что небрежный беспорядок, царивший в лавке, он превратит в порядок, а это было старику не по нутру…

В общем, Ноубари сопротивлялся. Шебаршин, пришедший в лавку во второй раз, в третий, в четвертый, всякий раз уносил купленные книги, то есть он постепенно становился постоянным клиентом Ноубари. Потерять такого клиента нельзя — мигом перехватят, на улице Манучехри букинистических лавок несколько. Поразмышляв малость и почесав темя под каракулевым пирожком, старик решил впустить покупателя внутрь лавки — пусть поковыряется в завалах.

— Пажалста, заходи, гаспадин!

Позже Шебаршин написал следующее.

«Я ныряю в темную узкую дверь, натыкаюсь на завал. Хозяин включает свет — желтую слабосильную лампочку без абажура, висящую на неряшливых, покрытых клочьями изоляционной ленты проводах. Кромешный книжный ад, куда брошены за какие-то грехи сотни и тысячи этих лучших друзей человека. Стеллажи до самого потолка, рухнувший под тяжестью стол в середине этого склада (всего в нем квадратных метров пятнадцать-шестнадцать), книжная залежь на полу по колено, а кое-где и по пояс. Ноубари — жадюга и старьевщик по натуре. Вместе с книгами валяется скелет старого радиоприемника, изодранные абажуры, половинка нового плаща, изношенные брюки и один ботинок, пара сломанных стульев, окаменевший кусок лаваша (он пролежал около двух лет, я специально следил за ним), несколько пластмассовых канистр с керосином и помятое ведро».

Шебаршин дал точный портрет старой книжной лавки, насквозь пропахшей пылью, бумажным рваньем, мышами, столярным клеем, которым раньше обрабатывали корешки тяжелых толстых книг; ощущал он себя в этой лавке, среди завалов, как рыба в воде. Только вот пыли было слишком много — мелкой, будто мука, какой-то едкой и очень противной. Шебаршин лишь посмеивался над собой, говоря, что «входил в лавку довольно респектабельного вида человек, а через два-три часа выходила оттуда растрепанная, перепачканная, неизвестного цвета кожи личность».

Результаты раскопок, как он потом признавался позже, были незначительными, даже разочаровывающими, а вот процесс… Процесс захватывал по-настоящему. Шебаршин готов был отказаться даже от хлеба — перетерпеть это, лишь бы покопаться в книгах. Ах, какое это было блаженство! Его, кажется, и сравнить нельзя было ни с чем.

Книги были сухие, бумага потрескивала, от времени она стала ломкой, горела, как порох — патроны можно было набивать, и зимой была опасность: вдруг груды книг загорятся? Полыхать будут так, что ни покупатели, ни сам почтенный господин Ноубари не успеют выскочить на улицу.

Все дело в том, что Ноубари хранил керосин не только в закрытых канистрах, но и открыто — в ведрах; керосин был товаром редким, очень нужным, поэтому, если уж удавалось запастись им, то заполнялись все емкости, что имелись, и не только канистры — Ноубари готов был налить керосин даже в казан, в котором обычно варил плов…

Весь добытый запас он держал в лавке, среди книг. Когда было особенно холодно, он прямо среди полупудовых томов ставил керосинку, врубал ее на полную мощность. Шебаршин тогда обязательно делал прикидку, как лучше будет покидать помещение, если вдруг вспыхнет огонь. Очень часто приходил к мысли, что не успеет добежать до двери, но все равно азарт книгоискательства был сильнее всех опасений, вместе взятых.

Вторая книжная лавка, в которую Шебаршин заглядывал также очень часто, располагалась на той же улице, ведомой каждому тегеранцу Манучехри. Владел этой лавкой исфаганец Пазуки — «настоящий перс», как охарактеризовал его Леонид Владимирович, — «хитроват, словоохотлив, разумен, любознателен, вежлив, предупредителен».

Родной брат Пазуки командовал гарнизоном исламских стражей в небольшом курдском городке Ошновие, сам Пазуки принадлежал к тем, кто изо всех сил поддерживал непутевую хомейнистскую власть и при всяком удобном случае готов был оказывать ей услуги. Шебаршин это хорошо знал, как знал и то, что при случае Пазуки готов будет отволочь его в первый же околоток, но это не мешало покупать у исфаганца книги, тем более что плату за них тот взимал не самую великую.

Пазуки был всегда приветлив. Когда Шебаршин появлялся у него, Пазуки обязательно предлагал ему стаканчик чая — приторно-сладкого, густого, если окунуть в чай палец и приложить к носу, то палец обязательно приклеится так, что не оторвешь. Но очень скоро Пазуки перешел на чай с сахаром вприкуску: в Тегеране происходили большие перебои с поставкой продуктов… И все благодаря горластой и очень разбойной исламской революции.

В ответ Шебаршин, как правило, предлагал американскую сигарету «Уинстон», хозяин же вежливо морщил лицо — не принимал ничего американского… Настоящий революционер!

Хоть и приходилось раскапывать завалы и перекладывать с места на место никому не нужные кипы брошюр с изображением автомата, окровавленного кулака и полумесяца — их в каждой лавке был перебор, — горы учебников и старых технических справочников, и изрядно попыхтеть при этом, но это стоило делать: иногда попадалось что-нибудь дельное. Порою очень даже дельное — например, книги по истории Персии, воспоминания и путевые заметки Корда, Косоголовского, Краснова, Лошницкого, Медведева, Смирнова, одно из первых изданий «Семи столпов мудрости» Лоуренса, томики Олдингтона, который Лоуренса не переносил на дух… Читать все это было весьма интересно. Шебаршина вообще интересовало все, что касалось прошлого страны, в которой он пребывал, как интересно было отыскать истоки психоза, свалившегося, будто чума, на интеллигентных иранцев. Интересно было и другое — вычислить, угадать: чем все это кончится?

Шебаршин считался у себя на службе очень толковым аналитиком, способным просчитывать чрезвычайно сложные ситуации и делать верные выводы, не ошибаться.

Ах, какой это дивный запах — запах старых книг! Шебаршин понимал: когда будет умирать, то в числе хороших вещей (эпизодов, предметов, историй, встреч и так далее), имевших место в его жизни, обязательно будет вспоминать время, проведенное в книжных лавках Ноубари и Пазуки.

Ноубари тем времен куда-то пропал, его место занял младший сын, юноша настороженный, неразговорчивый, в чем-то похожий на отца, а в чем-то полная его противоположность. Шебаршин спросил у него: а где отец?

В ответ сын лишь молча приподнял плечи. Шебаршин понял: скорее всего, старик уехал куда-нибудь к родителям в деревню — время сейчас неторговое, книжки даже в торговые времена, когда все шло с лету, были товаром неходовым — заработка нет, так чего же пожилому человеку делать в холодном, далеком от сытости городе?

Сын произвел в лавке кое-какие перестановки, часть книг, любимых стариком, загнал в дальний угол, часть, напротив, выставил на передний план, часть вообще выставил на асфальт, были у него на этот счет какие-то свои соображения, а какие именно, никто не знал — парень предпочитал больше молчать, чем говорить.

Шебаршин время от времени появляясь в лавке, спрашивал: где же отец?

Сын в ответ лишь пожимал плечами, но однажды произнес односложно:

— Скоро будет.

Появился Ноубари месяцев через шесть после этого разговора — похудевший, со скорбно опущенным носом и потухшими черными глазами, испуганно оглядывающийся на каждый слабый шорох. Теперь он стал торговать меньше, много меньше, чем раньше, больше сидел на раскладном стульчике у дверей своей лавки и перебирал четки. Шебаршин обрадовался, увидев его, прижал руку к груди в знак приветствия, Ноубари начал затравленно озираться.

Изменение было таким сильным, что не обратить на него внимания было невозможно, и Шебаршин, естественно, поинтересовался, что произошло.

Оказывается, исламские власти упекли владельца книжной лавки на целый год в тюрьму, — за что именно, он так и не признался Шебаршину, всякий раз замыкался, уходил в себя и еще ниже опускал свой низко висящий нос. Скорее всего, он неосторожно прошелся по поводу порядков той поры, и это было тут же донесено до ушей местного исламского комитета.

Шебаршин вспомнил, что даже в парикмахерской, расположенной неподалеку от лавки Ноубари, висит плакат «Просим уважаемых клиентов не говорить о политике», и не стал больше ни о чем спрашивать.

Через некоторое время исчез и Пазуки. Шебаршин зашел в лавку, а там вместо хозяина уже сидит какой-то до макушки заросший обезьяньим волосом уголовный деятель, совсем не похожий на книготорговца, в носу ковыряется.

— А где господин Пазуки? — поздоровавшись, спросил Шебаршин.

Деятель перестал ковыряться в носу.

— Уехал Пазуки к брату, не понравилось ему тут.

Вот так.

При всем своем человеколюбии к одной категории людей Леонид Шебаршин относился с безграничным презрением, с брезгливостью — к предателям. Не воспринимал их ни в каком виде — ни в «вареном», ни в «жареном», ни в «копченом», ни в «вяленом». В Индии он столкнулся с резидентом военной разведки генералом Поляковым, подавшим своим подчиненным команду, которую иначе как странной назвать было нельзя, а потом повторявшим ее раз за разом: «С кагебешной резидентурой не делиться ничем, никаких сведений не давать»; позже — с Калугиным, которого предателем, может быть, назвать и нельзя, это не доказано, но он предал систему, в которой работал, своих товарищей, и это доказывать не надо. Сталкивался Шебаршин и с другими предателями «ниже ростом» и никогда отношения своего к ним не менял.

Потом оказалось, что предатель работал и в его рядах, под его началом, и это было ударом, от которого он чуть не попал в больницу.

Кто такой Кузичкин? Рядовой сотрудник, служивший вместе с ним в Иране, в небольшом звании, ничем не примечательный, доброжелательный, иногда эта доброжелательность превращалась в угодливость, и это было заметно; специалист не самый крупный — иногда Шебаршин защищал его перед послом Виноградовым, случалось и такое, об этом речь уже шла. Ведь кроме своей собственной работы всем сотрудникам, находившимся под крышей посольства, приходилось выполнять и общепосольские поручения… В том числе и Кузичкину. Вот тут-то и проявлялось внутреннее «я» Владимира Кузичкина. Как-то в резидентуре разрабатывали план спасения одного из советских специалистов. На того плотно насела иранская контрразведка и пыталась завербовать. Открыто, топорно, с угрозами — и человек этот, поняв, что попал в опасную ситуацию, приехал в посольство, где все рассказал.

Было понятно, что если он не поддастся на вербовку, иранцы его уберут — устроят дорожную аварию, отравят, просто нападут в темноте, подожгут дом, автомобиль и так далее — сделают что угодно и уберут, способов было много.

Шебаршин доложил об этой истории в Москву, там приняли оперативное решение: немедленно вывезти на Родину!

Специалиста спасли и вывезли — запутали иранскую контрразведку, агентов ее, которые сбились в один клубок и настолько плотно сидели на облюбованном «объекте», что того пришлось пристально охранять.

Операция завершилась успешно, а после нее в резидентуре устроили небольшую разборку ситуации и пришли к выводу, что надо бы устроить проверку — такая нехорошая история может произойти не только со спасенным специалистом.

После разборки остались попить чая, покурить, просто поговорить — не всегда ведь случались свободные минуты, когда все собирались вместе, — и Кузичкин неожиданно ляпнул такое, на что Сабиров невольно обратил внимание.

В ответ он только головой покачал и произнес без всякой задней мысли шутливым тоном:

— Тебя, Володь, тоже бы неплохо проверить…

Кузичкин вначале вспыхнул, потом побледнел и покинул кабинет, даже не допив чай.

А Сабиров и мысли не мог допустить, что Кузичкин есть самый настоящий предатель и предателем стал уже давно. И понимал предатель, естественно, что, сколько веревочке ни виться, конец все равно обнаружится. Предатель будет раскрыт. Кузичкин, видимо, что-то почувствовал, а может, просто сдали нервы, и он решил бежать… Либо хозяева его, англичане, решили вывести своего подопечного из игры.

На этот вопрос может ответить только сам Кузичкин, но жив ли он либо переселился на вечную квартиру, никто не знает.

Одно время он пил, сильно пил, находясь в одиночестве в чужой стране, в незнакомом городе, и эти сведения доходили до Москвы, но потом и они перестали доходить: Кузичкин как сквозь землю провалился, обратился в обычную дыру.

Но, как ни странно, за год до его исчезновения из Тегерана неведомые силы — скорее всего, англичане, имевшие в Иране мощную агентурную сеть, — разыграли оперативную комбинацию.

Всякий резидент, особенно если он находится в крупной стране, имеет двух заместителей: один по ПР — политической разведке, другой по КР — контрразведке. Так вот, замом у Шебаршина по ПР был толковый сотрудник, настоящий оперативник — Владимир Гурский.

На одном из приемов Гурский познакомился с обаятельным иностранным бизнесменом — фамилию его не буду называть, тем более что из этого знакомства получилось совсем не то, что замышлялось, — иностранец дружелюбно относился к Советскому Союзу и мог стать полезным помощником. Не обязательно в Иране.

Все это было проанализировано, тщательно взвешено, оценено, и сделан вывод: знакомство может быть очень полезным, и контакты с бизнесменом надо продолжать.

Лиловым темным вечером — а вечера в Тегеране бывают именно лиловыми, печальными, насыщенными запахами распускающихся ночных цветов, — Гурский ушел на встречу с бизнесменом. Домой Гурский должен был вернуться в десять часов вечера — так было договорено.

Но в десять он не появился, не появился и в одиннадцать, и в двенадцать… Что-то с ним произошло, но что? Что именно?

Сотрудники резидентуры пребывали в тревоге. На случай исчезновения оперативного сотрудника разработана целая схема действий, каждый знает свою задачу… Тревожной была та ночь, тяжелой — наверное, не менее тревожной и тяжелой, чем пора, когда беснующаяся толпа громила посольское здание.

Гурский появился поздно ночью, спокойный, бледный, с усталым лицом. Немного отдышавшись, он рассказал, что произошло.

Когда он приехал к бизнесмену, то ничего тревожного возле дома, где тот жил, не заметил. Народу вокруг было очень мало. Впрочем, один человек, молодой, с резкими манерами, все-таки заставил обратить на себя внимание, но Гурский, немного поразмышляв, решил, что вряд ли этот парень имеет отношение к наружному наблюдению, и вошел в дом.

Кстати, по поводу наружки Шебаршин заметил следующее: «Надо сказать, что сотрудники наружного наблюдения, “растворяющиеся” в толпе, уверенно чувствующие себя за рулем автомашины, часто приобретают неестественную манеру поведения, оказавшись в пустынном месте. Они импровизируют, и не всегда удачно. Их выдает внутреннее напряжение».

Хозяин принял Гурского приветливо, но обмен любезностями продолжался недолго — в дом ворвались горластые люди, грубо прооравшие, что они являются сотрудниками местного исламского комитета. Гурского скрутили и доставили в протокольный отдел МИДа — сразу туда! — и после короткого допроса отпустили.

В посольство Гурский вернулся, как и бывает в таких случаях, невеселым. Шебаршин попытался его успокоить, но в ответ Владимир Гурский только грустно улыбался.

Наутро в посольство из МИДа пришла бумага: Гурский был объявлен персоной нон грата. Естественно, состоялся «разбор полетов», на котором сотрудники резидентуры пришли к выводу, что все случившееся — дело рук местной контрразведки: очень уж мешал ей Гурский — он знал обычаи, людей, в трудной обстановке ощущал себя как рыба в воде, на фарси говорил так же чисто, как и все жители Тегерана, а по-английски — как коренной обитатель Лондона. Но поделать ничего было нельзя, никакая дипломатия не могла Володе Гурскому помочь — будет только хуже…

Позже, уже через год, выяснилось, что это была хорошо продуманная комбинация для того, чтобы расчистить дорогу для другого человека, для повышения его — для Владимира Кузичкина. «Этим приемом, — заметил Шебаршин, — пользуются все контрразведки». Чем резче, круче, подлее, если хотите, проведен прием — тем лучше.

Но и у предателя служебный путь оказался недолог.

Произошло все, когда Шебаршин находился в отпуске и вместе с Ниной Васильевной отдыхал в санатории под Москвой. Санаторий тот прекрасный, тихий, с большим «дворянским» парком, в котором можно заблудиться, крутым взгорком, где внизу течет спокойная речка Лопасня, на гладкой поверхности воды утром обычно расплываются рыбьи круги, хотя рыбаков Шебаршин не встречал. Воздух там такой чистый и прохладный, что его хоть закупоривай в банки и продавай в Москве где-нибудь в людных местах, где невозможно отдышаться, а воздух плохой, как в зарешеченной и тщательно застекленной камере… Райский, в общем, подмосковный уголок. Тут можно и забыться, и душой обмякнуть, очиститься и вообще понять, что кроме работы существуют и другие, не менее приятные вещи.

На календаре было второе июня 1982 года. Среда. Интересно, как там обстоят дела в Тегеране, справляется ли с обязанностями Шебаршина его зам по политической разведке, оставшийся за резидента, все ли там в порядке?

Но вот какая штука, отчего-то здорово ныло сердце. Оно стало ныть еще сильнее, когда через три дня, в субботу пятого числа Шебаршина спешно вызвали в Москву.

Что же произошло?

День второго июня выдался в Тегеране жарким, солнце, кажется, заняло, по обыкновению, половину неба, от предметов совсем не было теней — не падали они; сами предметы, деревья, земля, строения делались какими-то прозрачными, акварельными, словно бы не имели плоти.

Несколько сотрудников посольства сели в машину и отправились на рынок, чтобы купить фруктов. Это делать было лучше всего рано, в утренние часы, пока еще на Тегеран не навалилась слепящая жара. Кузичкин поехал вместе со всеми, потолкался в рядах, купил пару килограммов абрикосов, еще чего-то, и вернулся в посольство. Ничего необычного в его поведении не было, и день тот, июньский, звонкий, также не был необычным.

Только вот какая штука — Кузичкин не вышел на работу. А это уже, пардон, нонсенс. Он должен был выйти обязательно, либо сообщить, где он, с кем он, все-таки сотрудник резидентуры — военный человек.

Проходит час, проходит другой — Кузичкина нет. Значит, что-то произошло с ним. Но что?

Поехали к нему на квартиру. Погода была — ну как золотая монета, нельзя было не обратить внимания, небо от солнца было золотым, будто в сказке — ни одного облачка. И цветы цвели, в том числе и синие, вызывающие особый восторг у русского человека.

Но было не до восторгов. Звонили, звонили в квартиру, не дозвонились, в ответ — молчание. Решили квартиру вскрыть. Вскрыли.

По всему было видно, что квартиру недавно убирали, совсем недавно. Одежда висела на месте, в лаковом гардеробе. В холодильнике — фрукты: купленные недавно абрикосы, черешня, насыпанная горкой в блюдо, крупная, сладкая… В Персии вообще всегда водились очень сладкие фрукты, будь они неладны. Следов же самого Кузичкина — никаких.

Осмотрели места, где могла стоять его машина — машины нет. Исчез автомобиль. И хозяин исчез. К вечеру стало известно, что Кузичкина видели в районе Базаргана, на границе с Турцией. Сделалось понятно — ушел.

Когда Шебаршина тревожным утром пятого июня вызвали в Москву и сообщили эту неприятную новость, Шебаршин даже зубы сжал до скрипа — он-то к Кузичкину относился хорошо, иногда, как мы уже знаем, и выгораживал перед послом В. М. Виноградовым. «Посол был более мудрым, более опытным, и, несомненно, более проницательным человеком, чем я, — с горечью признался позже Шебаршин. — Он распознал в будущем предателе нечто подловатое, точнее, чем я, оценил его грубость в отношении товарищей, угодливость в отношении начальников, то, что по-русски называется хамоватостью».

Начали разбираться в истории предательства Кузичкина и пришли к выводу, что случилось это едва ли не в студенческие годы этого человека, когда он находился на практике. Познакомился с некой миловидной англичанкой, и та очень быстро переманила его на свою сторону.

Впоследствии резидент нашей разведки в Тегеране Шебаршин написал следующее: «Связался с английской разведкой, продавал наши секреты, выдавал людей. Работал долго, за деньги. В 1982 году у него возникли подозрения, что мы ищем предателя. Раньше отмечавшаяся у него склонность к спиртному стала принимать недопустимый характер. Предателю трудно жить — он везде видит опасность, пытается заглушить страх алкоголем, теряет чувство реального и принимает паническое решение бежать. Бежать от опасности, бежать от брошенной в Москве матери, бежать от тяжело пострадавшей в автомобильной катастрофе жены, от преданного им дела, скрыться от собственной совести там, где все прошлое станет несущественным».

И Кузичкин бежал. Новые хозяева помогли ему — вручили новый английский паспорт на имя Майкла Рода, выдали также поддельную бумагу, разрешавшую выезд из Тегерана, а все дальнейшее было уже делом обычной техники. Кузичкин решил покрыть позором собственное имя — что ж, как всякий предатель, он имеет на это право, Господь с ним, но тень эта, мягко говоря, непривлекательная, упала на его товарищей, работавших рядом, — они-то в чем провинились?

Шебаршин не вернулся в санаторий, не смог, первым же самолетом вылетел в Тегеран: надо было спасать людей, которые на него там работали, помогали ему — хомейнисты ведь никого не пощадят, — выводить их из Тегерана, из Ирана… А Кузичкин заложил всех, всех до единого, кого знал. Одного только человека не тронул — Игоря Сабирова. То ли забыл про него в спешке, то ли вспомнил, как вместе с ним мыкался по холодным ночным улицам Тегерана, и ничего не сказал своим хозяевам.

Тем не менее Игорь Сабиров был вынужден одним из первых уехать из Тегерана вместе с семьей.

Все агенты, которые работали на Шебаршина, на советскую разведку, были выведены из Ирана — ни один человек не был оставлен без помощи, ни один не пострадал. Хоть это-то немного успокаивало Шебаршина: все люди, о которых хоть что-то мог знать предатель, были спасены.

Кузичкин раскрыл все контакты резидентуры с партией «Туде» — подпольной, дружественной, сотрудничавшей с КПСС, выдал всех подпольщиков, а значит — приговорил их к смерти.

Один из нелегалов двинулся по проверенному каналу за кордон, но уйти не сумел. Когда все возможности были исчерпаны, ни одной тропки, по которой можно было уйти, не осталось, он вернулся в Тегеран. Обошел кругом посольство, проверяя, где находятся посты стражей, а потом, недолго думая, перемахнул через стену.

Тут же с воем, со скрипом тормозов приехало несколько автомашин с контрразведчиками.

— На территорию посольства проник человек! Выдайте его немедленно нам!

— Это наш человек. Сотрудник посольства. Проверял лично, можно ли в случае беспорядков перелезть через стену…

Контрразведчики уехали ни с чем. Шебаршин прекрасно понимал, что за Кузичкина с него взыщут, так у нас принято — он был главным в резидентуре, отвечал за все, значит, должен ответить и за Кузичкина. В чем крылась вина Шебаршина? Он об этом сказал так: «Я должен был быть более бдительным, более проницательным, лучше знать своих подчиненных».

Этого было вполне достаточно для того, чтобы понизить в должности, в звании и вообще выгнать из партии. Все находилось в руках людей, которые исполняли роль судей.

Но самое плохое было в том, что Шебаршин чувствовал себя бесконечно униженным, ущемленным, у него после этого даже сердце стало давать сбои.

В те месяцы и указания из Москвы поступали не самые точные, скажем так. «Я испил до дна чашу унижения, когда отправился к поверенному в делах Англии в Тегеране Николасу Баррингтону для выяснения того, каким образом у Кузичкина оказался английский паспорт, — написал впоследствии Шебаршин. — Мне была понятна нелепость этой затеи, но кому-то в Центре пригрезилось, что англичане выложат мне всю правду. Это был один из тех глупых приказов, которые время от времени приходилось исполнять на протяжении всей службы в КГБ».

Естественно, ничего, кроме полной сочувствия иронии, Шебаршин не получил… Баррингтон даже пообещал связаться с Лондоном и все выяснить, внутренне же просто посмеивался над русскими.

Тем временем в Иране начали арестовывать руководителей «Туде», сданных Кузичкиным, обстановка накалялась, и Шебаршин получил приказ из Москвы — вернуться домой: несмотря на дипломатическую неприкосновенность, с ним просто-напросто могли рассчитаться.

Шебаршин собрал свои вещи — их было немного — и на машине выехал в портовый город Энзели, чтобы оттуда уже на советском теплоходе отплыть домой.

Настроение было плохим — хуже некуда, — подавленным, здесь было плохо, но и в Москве его вряд ли встретят словами благодарности за «профессионально выполненный долг». С другой стороны, он выполнил свой долг именно профессионально: попав в беду, вышел из нее с достоинством, людей сохранил, часть работы законсервировал… Человеку, который придет на его место, будет много легче, чем ему.

На дворе царил февраль — один из самых неуютных месяцев в календаре. В Иране, особенно на севере, в эту пору очень часто идет мелкий холодный дождь, небо тяжелое, темное, низкое, недоброе… И кто только выдумал этот худой месяц, какой человек? На улицах Энзели почти не было людей, возникали какие-то скорбные, согбенные фигурки, перебегали с места на место и исчезали: у этих людей была своя жизнь, у Шебаршина своя.

Залив Мурдаб был плотно забит рыболовецкими лодками, но самих рыбаков не было — время-то непромысловое. Было горько, так горько, что Шебаршин не мог справиться с собой. Вещи его были перенесены на теплоход «Гурьев», через некоторое время громадное судно, глухо постукивая могучим двигателем, спрятанным глубоко внутри, отчалило от берега.

Прощай, Персия! Сюда вряд ли уже удастся вернуться — не дано. Ни самому Шебаршину, ни сотрудникам его резидентуры. Впрочем, один человек все же вернулся, он оказался не засвечен — Игорь Сабиров.

Возникла острая ситуация, когда в Тегеран надо было послать подготовленного сотрудника, опытного разведчика, а такого человека под руками не было, и Шебаршин, будучи уже одним из руководителей разведки, после некоторых непростых размышлений сказал Сабирову:

— А что, Игорь, давай попытаемся закинуть документы, а? Посмотрим, какой будет результат? Вдруг проскочат?

Документы проскочили. Игорь снова вернулся работать в Иран.

Но это было позже, много позже…

Из дневника Владимира Гудева. Владимир Викторович Гудев — чрезвычайный и полномочный посол СССР и России, послом в Иране работал еще при шахе. В дипломатическом мире человек очень известный.

«Шебаршин Леонид Владимирович — это фигура для разведки хрестоматийная: именно таким должен быть работающий за границей разведчик. Есть резиденты, к которым послы относятся, скажем так, настороженно, есть резиденты, которым перестают доверять в силу тех или иных причин — и такое было, а есть резиденты, к которым относятся с огромным уважением и очень доверительно… Верят им, как и разведчики верят дипломатам, — все должно быть построено на взаимности.

Так вот, ни от одного из послов я не слышал, чтобы они хоть в чем-то, в малой малости не доверяли Шебаршину. Шебаршин был не просто разведчиком, а разведчиком-дипломатом. Таких профессионалов у нас немного, их, если хотите, можно по пальцам пересчитать.

С другой стороны, именно такая блестящая черта характера, как способность доверять, верить, помешала, наверное, Леониду Владимировичу разглядеть предателя Кузичкина. Есть поэтическое выражение: “Лицом к лицу — лица не увидать”: когда люди работают вместе, в одном пространстве лицом к лицу, локоть к локтю, понять зачастую трудно, а иногда и просто невозможно, кто есть кто…

Вот и получается, что один гнилой помидор способен испортить весь ящик. Такой след оставил и Кузичкин на всей резидентуре, работавшей в Тегеране.

В том, что произошло, Шебаршин не виноват нисколько, но отвечать пришлось ему. У нас как ведь повелось: у всякой беды должен быть виновник. Конкретный человек. И я очень жалею, что за прокол в тегеранской резидентуре заставили отвечать практически одного Шебаршина».

Но вернемся на борт теплохода «Гурьев». Каспий в зимнюю пору — явление не особенно радостное. Волны угрюмые, серые, какие-то плоские, но, несмотря на невеликость свою, заставляющие сильно трястись большой корпус теплохода; на угрюмом пространстве нет ничего живого — даже чаек, и тех нет. Пусто, одиноко, тоскливо.

И этот мелкий, просаживающий до костей дождик, беспрерывно падающий из низкого тяжелого неба, здорово допекал, от его звука не только зубы болели, но и голова…

А вот Баку встретил Шебаршина солнцем, бодрым шумом, чайками, заполнившими порт, на причале ожидал добрый, улыбающийся друг с букетом цветов в руках и бутылкой коньяка в кармане. Это был начальник разведотдела Вагиф Гусейнов — впоследствии он стал председателем КГБ Азербайджана.

Пожалуй, в первый раз за последние сутки Шебаршин почувствовал, что он не одинок.

«В дальнейшем мне пришлось неоднократно убеждаться, что в Баку у меня есть хорошие, надежные друзья», — отметил в своих записях Шебаршин.

Иранская страница была перевернута окончательно.

Поворот судьбы

Из Тегерана Шебаршин вернулся в Москву в настроении, скажем так, не самом лучшем… Мелькали даже мысли о том, а не напрасно ли он перешел работать с дипломатического поля в разведку? Ведь, находясь в штате МИДа, он годкам к пятидесяти явно стал бы послом (а может быть, еще раньше), сидел бы в какой-нибудь теплой райской стране, управлял посольским хозяйством, сочинял депеши в Москву, общался с местной знатью и в ус не дул — ну чем не благодать?

Нет, вместо этого захотелось забраться на острие штыка, посидеть на нем. Вот и посидел.

Истории с предателями, с перебежчиками ломали судьбы очень сильных резидентов, Шебаршин это знал и в конце концов пришел к выводу, что ничего хорошего в его жизни в ближайшие пятнадцать лет уже не будет. А там и пенсия рядом. И станет он дедушкой, который будет в полустоптанных валенках стеречь свой неказистый дачный домик где-нибудь в полях за Апрелевкой либо под Волоколамском, по воскресеньям принимать в гости внуков, а в будни читать книги, которых у него набралось не меньше, чем в библиотеке хорошего областного города.

В Москве его прежде всего отстранили от оперативной работы — того самого, живого, толкового, требующего смекалки и быстрой реакции дела, которое Шебаршину нравилось больше всего, — и перевели в управление «Р».

А что такое управление «Р»? Это обычный штаб, в котором, кроме планирования и «расклада карт» на день текущий и прочих не самых интересных в профессиональном смысле дел, находятся еще вопросы второстепенные: среди них и проверка, как выполняются указания шефа — начальника ПГУ, и все ли в порядке в главке со снабжением, и толково ли функционирует финансовый отдел, и подготовка «Леса» к зиме — в общем, всего полным полно, голова может легко закружиться, а вот интереса, огонька, артистичности почти никаких.

В общем, понял полковник Шебаршин одно: что станет отныне чиновником средней руки, покроется коростой, непробиваемым хитиновым панцирем и в конце концов превратится в отпетого бюрократа, весьма красочно описываемого в наших газетах… Других путей-дорог у него уже нет.

Но всякая разведывательная структура — это живой организм, очень чуткий, реагирующий буквально на все, даже на землетрясения в Антарктиде, хватающий всякий звук на лету, и не только сам звук, а даже волны, исходящие от него, резонирование пространства…

Так, до начальника Информационного управления Николая Сергеевича Леонова не раз доходил слух, что в Управлении «Р» пропадает очень толковый разведчик по фамилии Шебаршин, — Крючков, человек жесткий, редко меняющий свое мнение, буквально взял да переломил хребет талантливому оперативнику-резиденту, перебросил его работать с передовой, с фронта, на обычный склад…

Леонов Шебаршина не знал и даже никогда с ним не встречался, управление-то большое, профессиональные направления разные: Леонов — американист, а Шебаршин — восточник, поэтому и немудрено, что они не встречались… Но потребность у генерала Леонова в таком сотруднике, как Шебаршин, имелась, причем острая: у него не было заместителя по региону, в котором ранее работал Шебаршин, — по зоне Индийского океана, нескольким арабским и персидским странам.

О Шебаршине Леонову говорили, что это очень толковый аналитик, оперативник, руководитель, который не только разглядывает поле боя через смотровую щель танка и видит узкое пространство, — если надо, он пойдет в атаку даже не в передовом танке, а в пехотной цепи. И страны региона знает хорошо. В общем, такой человек был нужен Леонову очень.

В восемьдесят третьем году в Афганистан полетела группа сотрудников КГБ во главе с Крючковым. В группе находился и начальник Информационного управления Леонов. Миссия у группы была нелегкая — уговорить воюющие стороны «вложить сабли в ножны», для этого нужно было повидаться со многими полевыми командирами, — хотя раньше определения «полевой командир» не было, называли их душманами, — в общем, повидаться с душманами, которые не хотели опускать стволы винтовок… Миссия намечалась нелегкая, Крючкову было не позавидовать.

Холодными долгими вечерами собирались в представительстве КГБ в Кабуле. Было темно, неуютно, в городе грохотали автоматы, «буры», гранатометы — перестрелки происходили постоянно. Имелся еще один враг, не только душманы: в Кабуле (да и во всем Афганистане) было полно заразы. Люди на ногах переносили гепатит, страдали дизентерией.

Для дезинфекции Крючков выдавал вечером всем членам группы по 150 граммов виски; это решение было правильным, группа его одобрила единогласно.

Сидели как-то таким холодным вечером, обсуждали, что же в конце концов получится из их усилий — обстановка тянула на откровения, и Леонов обратился к Крючкову напрямую с больным вопросом: он-де никак не может закрыть один непростой участок и подобрать себе зама…

— Что за участок? — поинтересовался Крючков, отпив из стакана глоток виски.

— Да мы в центре его находимся, Владимир Александрович, это Афганистан — наша болячка надолго, Иран, который рядом — тоже болячка и тоже надолго, Пакистан, Индия… Юго-Восточная Азия ныне — одно из самых беспокойных мест на земле. — Это Крючков знал также хорошо, как и Леонов. — В общем, есть большая нужда закрыть этот участок в управлении толковым человеком.

— Ну и что это за человек, которого вы подобрали? — спросил Крючков.

Леонов назвал фамилию Шебаршина.

Крючков не сказал ни «да», ни «нет», допил виски до конца и поставил стакан на стол.

— Вернемся к этому разговору в Москве, — наконец произнес он.

В управлении у Леонова было пять заместителей. Ночью управление работало на полную катушку, специалисты анализировали телеграммы резидентов, сводили в одну бумагу, с которой дежурный заместитель (либо сам Леонов, который дежурил так же, как и все) шел к начальнику ПГУ с докладом. Эта процедура была обязательна для управления разведки. Всегда приходилось брать с собою не только итоговую бумагу, созданную аналитиками, но и телеграммы. А понадобятся телеграммы или нет, зависело от их важности.

Дальше бумага уже двигалась наверх, на Старую площадь, в ЦК.

Психологически это была выгодная позиция — ходить напрямую к начальству, к первому лицу — параллельно с докладом почти всегда можно было решить какие-нибудь побочные вопросы.

Леонов после возвращения из Кабула повидался с Шебаршиным, подробно переговорил с ним — и не просто переговорил, а прощупал, промял, исследовал все косточки и остался «изучением» доволен — Шебаршин подходил ему. На предложение перейти работать в Информационное управление Шебаршин ответил мгновенным «да» — уж очень ему осточертела «штабная» работа, и вообще он обрадовался тому, что его выдергивают из отстойника.

И вот Леонов в очередной раз направился с папкой к Крючкову на доклад. Крючков находился в хорошем настроении, докладом остался доволен, и Леонов, глянув на благодушное лицо шефа, начал атаку:

— Владимир Александрович, помните, в Кабуле я вам говорил, что у меня нет заместителя по Юго-Восточной Азии? Очень беспокойный район…

— Помню, — сказал Крючков. Он вообще относился к породе людей, которые редко что-либо забывают — все у него оставалось в мозгу.

— Я еще раз проверил Шебаршина у кадровиков, вопросов к нему нет никаких, поэтому прошу дать согласие на перевод Шебаршина к нам в управление на должность зама.

Крючков подумал-подумал и согласно наклонил голову — этого было достаточно, чтобы через несколько минут Леонов уже дал указание курирующему кадровику:

— Оформляйте Шебаршина!

Так Леонид Владимирович оказался на работе в управлении «И». В курс дела он вошел стремительно, как горячий нож в ком масла, и через полторы недели чувствовал себя будто рыба в воде — словно бы работал в управлении уже несколько лет.

А ведь документы здесь переводили с тридцати двух языков, причем несколько языков были редкими — например язык африкаанс, — в управлении работал переводчик и с этого языка.

И аналитиком Шебаршин оказался от Бога, это Леонов понял очень быстро, и Крючкову он приглянулся: в дни своего дежурства докладывал четко, спокойно, грамотно, легко отвечал на разные вопросы, в том числе и непростые, и Крючков тоже понял, что имеет дело с профессионалом.

Больше всего вопросов у начальника Первого главного управления было, конечно, по телеграммам:

— Кто дал сведения?

Вариантов ответа было несколько: «Верный источник» — это по тем телеграммам, которые не вызывали сомнения, либо «Материал требует проверки» — и материал отправлялся на дополнительную проверку, и самый сложный — «Источник сомнительный, пахнет провокацией», — тут надо было объяснить, почему источник сомнителен (не докладывать о нем начальству было нельзя), что произойдет, если мы поверим телеграмме, и вообще спрогнозировать, предсказать историю, в которую хотели втянуть советскую разведку.

В общем, Крючков заметил его на новой должности, Шебаршин получил генеральское звание за четыре (без малого) года работы в Управлении «И» и перестал быть узким специалистом, знающим, скажем, только зону Индийского океана и Средний Восток: он знал уже все направления, по которым работала советская разведка, поэтому, когда ушел на пенсию Медяник Яков Прокофьевич — заместитель Крючкова, то Шебаршин по праву занял его место, стал заместителем начальника ПГУ.

Леонов тоже продвинулся — перешел на аналогичную должность и стал курировать в руководстве разведки американское направление.

А времена в стране наступили мутные, тяжелые, иначе разрушительную чехарду, именуемую перестройкой, не назовешь. Леонов рассказал, что наши агенты, находящиеся за границей, предупреждали Центр о беде, грозящей Советскому Союзу, давали Горбачеву и его действиям самые нелестные оценки и характеристики, называли генсека пустозвоном, который ничего хорошего для страны сделать не сможет — только плохое, заряд энергии у него совсем не тот: отрицательный.

В результате разведка стала костью в горле у самого Горбачева и его ближайших сподвижников — Яковлева и Шеварднадзе.

Эти три деятеля ничего не хотели слышать о разведке, а сведения, поступавшие к ним из «Леса», судя по всему, просто-напросто переправляли к противнику. Такое впечатление, во всяком случае, сложилось у разведчиков. Это были люди, как сказал Леонов, пересевшие на ходу в другой поезд, в другой вагон.

Собственно, такое впечатление складывалось не только у Леонова с Шебаршиным — складывалось у многих, кто вообще далек от разведки, у простых граждан, и у меня в том числе, например, хотя ни к разведке, ни к КГБ я не имел никакого отношения. В лучшем случае действия Горбачева и его компании вызывали недоумение.

Сейчас специалисты утверждают в один голос: то время было худшее для разведки. И оно выпало на долю Шебаршина, именно ему пришлось тащить тяжелейший воз, став начальником советской разведки, иначе говоря, ПГУ.

Леонов рассказал, как Горбачев, Шеварднадзе и Яковлев разрушали информационное поле, после чего Старая площадь, Политбюро становились слепыми.

Шеварднадзе, например, ведя переговоры в Москве с американцами, отказывался от использования наших переводчиков — все беседы переводили только американцы. Более того, беседы не записывались, что не было принято по протоколу… Но Шеварднадзе игнорировал это правило. Хотя переговоры он вел не от себя лично и не от имени ближайших своих родичей или горстки приятелей, — переговоры он вел от имени великой страны… Тогда еще великой.

За рубежом встречи с американскими государственными деятелями он проводил не на нашей посольской территории, а обязательно на американской — подальше от соотечественников.

В частности, в переговорах с американцами Шеварднадзе полностью проигнорировал решения нашей Комиссии по сокращению вооружений. А ведь туда входили крупные специалисты — не только военные, но и штатские — люди, знавшие назубок не только военную технику, но и разбирающиеся в политических нюансах и мировой экономике, знавшие точку зрения простых граждан, заваливших своими письмами Старую площадь. Писем были мешки. Впрочем, Шеварднадзе было наплевать на письма. Решения он принимал, только соразмеряя с точкой зрения, которой был в ту или иную минуту вооружен. Можно только догадываться, кто его вооружал…

Так, например, он подписал решение об уничтожении тактических комплексов «Ока», которые у нас имелись, а у американцев — нет. К стратегическому оружию эти комплексы отношения не имели — дальность полета ракет этого комплекса — четыреста пятьдесят километров. А вообще «Ока» — это очень удачная разработка, маневренная и быстрая самоходка с тремя ракетами на борту.

Военные, в частности начальник Генерального штаба, да и не только он, были против того, чтобы включать «Оку» в какие-либо списки на уничтожение. У Шеварднадзе была своя точка зрения — явно подсказанная кем-то из «друзей» Советского Союза.

— Я не согласен с вашим решением, — заявил он членам комиссии.

— Это почему же?

Шеварднадзе не стал объяснять, почему не согласен, лишь бросил через плечо:

— Я обо всем переговорю с Михаилом Сергеевичем.

Он-то доступ к Горбачеву имел — ногой открывал дверь, а члены комиссии — нет, в результате комплексы «Ока» были разрезаны на металлолом, целиком порушены — ничего не осталось.

Вот таким патриотом своей страны был Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Точно так же он согласился в переговорах с американцами приравнять стратегические бомбардировщики к одной боеголовке… Один бомбардировщик равен одной ракете. Но ведь стратегический бомбардировщик может нести двадцать пять боеголовок…

— Вот так мы уничтожили оружия в двадцать пять раз больше, чем было договорено, — констатирует Леонов с вполне понятной горечью: он до сих пор не может смириться с тем, что произошло. Как, собственно, и многие в нынешней России. — Вот так политическое руководство вело страну к капитуляции. О том, что среди руководства были предатели, много раз докладывали наверх, но толку-то что? Ноль целых, ноль десятых…

Потом последовала сдача социалистических стран. Развал нарастал, а вместе с развалом углублялось состояние общей депрессии. Леонид Владимирович, будучи начальником ПГУ, совершил несколько поездок по странам содружества и везде слышал одно и то же:

— Куда вы смотрите? Ваша страна идет к гибели. В пропасть катится, на дно. Еще немного — и вы рухнете.

Ощущение краха, грядущей неизвестности угнетало людей, тяжелым ярмом висело на плечах, пригибало к земле. Запахло не только развалом, но и бунтом — люди не хотели сдаваться, они вообще не могли смириться с происходящим, с могилой, которую им готовили, сопротивлялись. Но ни Горбачев, ни Шеварднадзе, ни Яковлев этого не видели, — вернее, Яковлев, человек умный, все видел, но этого ему только и надо было.

В феврале девяносто первого года Леонова перевели из разведки в центральный аппарат, назначили начальником Аналитического управления КГБ. Должность была серьезная, и управление было серьезное, хотя об анализе происходящего, об анализе будущего, о последствиях перестройки надо было думать раньше… С другой стороны, лучше поздно, чем никогда.

И все-таки Леонов сказал Крючкову в последней — перед назначением — беседе:

— У нашей политической елки, — имея в виду трех государственных деятелей, о которых речь шла выше, — все ветки растут в одном направлении. Бесполезно что-либо советовать и говорить.

Крючков с этим предложением согласился, но Леонова в разведке не оставил, подписал приказ о переводе в центральный аппарат и дал задание проанализировать деятельность «елки, у которой все ветки растут в одном направлении», — если и не у всей елки, то хотя бы у двух ее корней.

Появились две служебные бумаги, одна была посвящена Яковлеву, другая Шеварднадзе; вывод, сделанный в этих бумагах, был печальный: «Предатели, которые покинут страну в любую минуту».

Бумага была напечатана в одном экземпляре, Крючков сунул ее в папку и поехал к Горбачеву — знакомить. Горбачев же первым делом показал бумаги Яковлеву.

Яковлев взвинтился и возненавидел КГБ, как говорят в таких случаях, на всю оставшуюся жизнь. Секретные бумаги пользы не принесли, скорее наоборот. И Шеварднадзе, и Яковлев поняли, что находятся под аналитическим прицелом, и сделали из этого свои выводы.

Тем не менее Горбачев сказал Крючкову:

— Вы все-таки переговорите с Яковлевым, он — человек умный…

То-то и плохо, что умный, такие люди очень часто превращаются в злых гениев — разрушителей, — что, собственно, с Яковлевым и произошло.

Крючков встретился с «разрушителем», и тот, привычно окая по-северному, пошел на Крючкова в атаку:

— Ты чего на меня всякие бумаги пишешь?

— Это не я пишу, — спокойно ответил Крючков, — это сотрудники пишут…

Поссорились эти люди навсегда, хотя заседали в одном Политбюро. Может, оно и хорошо, что поссорились: простые люди должны знать, кто есть кто.

Тяжелая была та пора. Вечером Леонов обязательно встречался с Шебаршиным. Играли в шахматы, выпивали по стопке водки, настоенной на чем-нибудь хорошем: на смородиновых почках, на рябине, на кедровых орешках, вели тихие, довольно горькие разговоры — на их глазах разваливали великую страну, а они ничего не могли сделать.

Бессилие это удручало. В марте прошел всенародный референдум, решивший, что страна такая — Советский Союз — должна быть, но Горбачев со своей компанией курса не менял: как устремлялся раньше к развалу, так и продолжал устремляться. Август девяносто первого и ГКЧП готовились в секрете от разведки и начальников многих управлений — никто ничего не знал. В том числе и Шебаршин с Леоновым. Крючков не ставил ни одного, ни другого в известность.

А может быть, если бы поставил в известность, и события в девяносто первом году развернулись бы по-иному — кто знает? Две толковых головы, два аналитика запросто могли бы повлиять на происходящее. Но произошло то, что произошло, сейчас же можно только оценивать события той поры, вмешиваться поздно.

Москва волновалась, бушевала, ситуация была такая, что казалось — мародеры вот-вот начнут крушить витрины магазинов… Доперестраивались! Крючкова найти было невозможно. В воздухе носился запах беды — запах, развеваемый сильными, подкармливаемыми из-за рубежа ветрами.

Вечером девятнадцатого августа, уже очень поздно, Шебаршин и Леонов встретились в очередной раз — оба усталые, озабоченные, печальные: события покатились не в ту сторону. Что будет завтра, неведомо никому.

Два вопроса волновали в тот момент Шебаршина и Леонова: это оценка ситуации — раз, и два — извечное русское, задаваемое нашим людьми из поколения в поколение: что делать?

По первому вопросу пришли к выводу, что акция эта очень запоздалая, ее надо было проводить в марте, после референдума, на итоги которого совершенно открыто наплевали и Горбачев, и Шеварднадзе, и Яковлев, и компания их — ну словно бы эти люди не были гражданами страны, в которой жили, — мнение целой страны, проголосовавшей за Советский Союз, они, как ненужную мягкую бумажку, повесили на гвоздь в отхожем месте.

— Если бы это происходило весной — успех бы был обеспечен, — сказал Шебаршин, — а сейчас это похоже на реакцию старичка, который затянул в постель молодку: вытащил свое «оружие», а сделать ничего уже не может. Все — время его прошло!

Вопрос второй — что делать? Леонов считал: раз уж сказали «а», то надо говорить «б», идти до конца. Шебаршин отрицательно качал головой: никаких силовых действий предпринимать не стоит. Опасно. Обязательно пострадают невинные люди.

А Шебаршин мог предпринять силовые действия, мог повлиять на любую драку: в его подчинении находились люди, которые, как никто в России, были подготовлены к войне. Например, команда Бескова.

И все же их объединяла общая точка зрения: оба они заявили, будто клятву друг другу принесли, — что против своего народа не пойдут.

— Это аксиома, — сказал Леонов, — теорема, не требующая доказательств. При таком повороте событий я сразу же уйду в отставку.

Шебаршин эту точку зрения поддержал целиком.

— И я уйду, — сказал он.

Дальше произошли известные события, которые уже много-много раз описаны и в печати, и в книгах… Шебаршин был назначен председателем КГБ. Всего на одни сутки.

А здание КГБ на Лубянке к этой поре уже находилось в настоящей осаде: под окнами бушевала, захлебываясь в криках, толпа, готовая пойти на штурм.

Шебаршин спешно собрал коллегию. Вопрос был один — другого быть просто не могло — что делать дальше, как действовать? Ведь не ровен час появятся провокаторы и поведут толпу на штурм. Что делать?

Леонов рассказал, что одним из первых выступил начальник погранвойск Илья Яковлевич Калиниченко и, словно бы не слыша рева толпы за окнами, произнес очень спокойно, обстоятельно, подкрепляя свою речь жестами:

— Пограничники не дадут, чтобы толпа перерезала им горло. Мы будем защищать свою документацию с оружием.

Просто и ясно. И — никаких колебаний: честный генерал верен присяге, он готов выполнить свой долг.

Выступил Виталий Михайлович Прилуков, руководитель столичной госбезопасности:

— Команду раздать оружие сотрудникам я не давал и вряд ли дам, но окна своего здания мы заложили мешками с песком и приготовили пожарные брандспойты.

А под стенами здания на площади Дзержинского продолжала бушевать толпа, никто ее не окорачивал, а скорее наоборот — шел постоянный подогрев толпы. Тогда Шебаршин взял трубку телефона и позвонил Ельцину.

Ответил не Ельцин, скорее всего, ответил Бурбулис, который в те дни постоянно находился с будущим президентом России, не отдалялся от него ни на миллиметр. Шебаршин произнес спокойно, в обычном тоне, обычным своим глуховатым голосом:

— Передайте Борису Николаевичу, что ситуация на Лубянке становится взрывоопасной. Группа офицеров с оружием в руках готовится защищать документы.

— Пришлите документ, — потребовал человек, говоривший с Шебаршиным.

Шебаршин отправил телеграмму. Через полчаса к зданию КГБ примчался Ельцин, прикрытый чьим-то бронежилетом, надавил на толпу:

— Прекратите митинговать! Мы во всем разберемся. Обещаю!

Ему удалось сладить с толпой, крикуны поутихли, люди начали понемногу расходиться.

Вечером Леонов и Шебаршин встретились вновь. И вновь возник разговор о будущем, вновь — боль в сердце, которую ничем не вышибить, ни лекарствами, ни водкой, ни отвлеченными мыслями, ни успокоительным, классическим: «Все пройдет»… Да, все проходит, но след-то остается.

Государство, похоже, спасовало перед бушующей нетрезвой толпой, рухнуло, председатель КГБ находился под арестом, госбезопасность — структура, которая по принадлежности своей, по сути не могла служить никому, только родному государству, была едва ли не раздавлена, разутюжена по земле, будто гусеницам, толпой, подогреваемой провокаторами… Было отчего печалиться.

Кстати, на коллегии Шебаршин попросил Виктора Валентиновича Иваненко — председателя российского КГБ, — позвонить Ельцину по какому-то срочному вопросу. Иваненко позвонил, попал на самого Ельцина, тот его даже слушать не стал, едва ногами не затоптал:

— А ты чего там сидишь вместе с предателями? Уходи оттуда немедленно!

И Иваненко со своим замом Поделякиным поднялся и ушел.

Когда Бакатин приехал представляться и проводить «душеспасительные» разговоры с коллегией КГБ, Шебаршин сел за стол по правую руку от него, Прилуков сел рядом с Леонидом Владимировичем, Леонов занял место напротив. Бакатин объявил, что прибыл в КГБ, чтобы КГБ разрушить, затем после короткой речи в полной тишине, в которой было слышно, как подвыпившие говоруны бузотерят около «Детского мира», сказал, коснувшись плеча Шебаршина:

— Вот мой первый зам.

Леонов увидел, как напряглось, сделалось незнакомым лицо Леонида Владимировича.

— Нет, — твердо произнес Шебаршин.

— Почему нет? — удивился Бакатин.

— Со мной об этом никто не говорил.

— Ладно, мы с этим разберемся потом, — сказал Бакатин и продолжил свою «душеспасительную» речь.

Двадцать третьего августа, на следующий день после коллегии, Леонов пришел в приемную Бакатина с рапортом об уходе со службы. Подал рапорт Бакатину буквально в дверях.

Тот пробурчал недовольно:

— Вы бы мне еще в коридоре бумагу подали.

— Где удалось, там и подал, — не остался в долгу Леонов, круто, как на плацу, развернулся и покинул приемную, в которой столько раз бывал ранее. Теперь бывать уже не придется, теперь надо будет начинать новую жизнь и осваивать другие приемные.

Как всегда бывает в таких случаях, что-то горько сжималось внутри, возникла боль, возникла и через некоторое время пропала — несмотря ни на что, надо было жить.

В голове родился невольный вопрос: а смог бы он работать с Бакатиным? Нет, не смог бы. Да и репутация у Бакатина, говоря словами Леонида Владимировича, в комитетских кругах была «не самая лучшая».

А если быть точнее, то с такой репутацией на Лубянке лучше не работать.

Уже поздно вечером традиционно встретились с Шебаршиным. Молча выпили по стопке водки, настоянной на рябине. Вкусная это была водка.

— Я подал рапорт об уходе, — негромко и спокойно произнес Леонов.

Шебаршин кивнул.

— Я подам завтра.

Но завтра уйти из КГБ не удалось ни Леонову, ни Шебаршину.

Шебаршин ушел лишь в сентябре, когда новый первый зам Бакатина Олейников (пришедший на место, которое было предложено Леониду Владимировичу) без всякого согласования, используя старый партийный прием, начал пропихивать на место первого заместителя к Шебаршину своего человека; Леонов ушел чуть раньше.

Находясь на даче, они некоторое время молчали, а потом неожиданно услышали далекий сдавленный плач… Или это послышалось? Вспомнился арестованный Крючков.

Он, даже став членом Политбюро, продолжал занимать здесь простенькую одноэтажную дачку, не уехал из «Леса», в то время как другие члены высшего синклита страны жили в огромных загородных особняках с большой прилегающей территорией и прислугой, — Крючков не захотел покидать «Лес» и остался тут.

Оба — и Шебаршин, и Леонов — знали, что и в городской квартире Крючкова, и здесь, на даче в «Лесу», были произведены обыски сотрудниками прокуратуры — искали следы антигосударственной деятельности бывшего председателя КГБ…

Интересно, что же они нашли?

Заговорили о Бакатине. Любопытно, что утром двадцать четвертого августа Бакатин, появившись в своей приемной, выслушал доклад дежурного офицера и задал ему неожиданный вопрос:

— Где вы были девятнадцатого августа?

Дежурный не стал ни врать, ни вилять, а ответил, так как было:

— На работе!

Добрая половина КГБ находилась 19 августа на работе, пока не отпустили людей, но Бакатин, психолог и душелюб, разбираться в этих тонкостях не стал, бросил коротко — почти через плечо, берясь за ручку двери кабинета:

— Уволить его!

Кадровик, следовавший за ним, как тень, поспешно записал в папку распоряжение шефа — кстати, юридически незаконное, но закон в те дни много тысяч раз был просто попран ногами, попран и растоптан.

Своим главным советником Бакатин избрал Олега Калугина, а работать с Калугиным — это не то чтобы «нонсенс», это — антисанитарное мероприятие… Было ясно как Божий день — дышать на Лубянке становится невозможно. Тем более что отставной генерал Калугин не выдержал, заявил по Би-Би-Си: «Роль КГБ в организации этого путча очень велика, — заявил он, и далее: — КГБ фактически выступил в качестве главного организатора антиконституционного заговора. Так я бы сейчас на месте президента не только расформировал КГБ СССР, а подверг его руководителей аресту».

Вот так, ни много ни мало. Ату их! А потом всех к стенке!

И Леонов, и Шебаршин много раз потом возвращались к ситуации, возникшей в КГБ с приходом Бакатина, к его обещанию разрушить КГБ и на месте старого здания возвести новое.

Но строитель из него был, честно говоря, никудышный. Разрушать могут все, а возводить — очень немногие, а если уж говорить о постройке приметной, после которой тепло говорили бы о ее создателе, — вообще единицы.

Прошло еще немного времени, и Шебаршин с Леоновым встретились вновь. Оба — пенсионеры, с красными книжицами на руках, очень изящными, сделанными из тонкого сафьяна — кожи высокого качества. На обложке удостоверения — герб СССР, надпись крупными буквами, не позволяющая сомневаться в том, что владелец такого роскошного удостоверения — пенсионер…

Генерал-лейтенант Шебаршин ушел на пенсию в пятьдесят шесть лет, генерал-лейтенанту Леонову было на несколько лет больше.

Им бы еще работать да работать — много бы пользы принесли, но нет — срезали прямо во время полета.

Время, когда человек находится на пенсии, ползет неторопливо, иногда кажется, что оно вообще останавливается, и разговор, который течет сам по себе, бывает тоже нетороплив. Как всегда случается у ветеранов, многое из того, о чем они говорили с Шебаршиным, начиналось со слов «А помнишь?».

Но «помнишь» — это прошлое, а надо думать о будущем, ведь они еще молоды, эти два военных пенсионера, полны сил, у них хорошие головы — надо думать, как жить дальше.

Тем более очень скоро все полетит в пропасть — страны, которой они верно служили, не стало (о тяжелом девяносто первом годе речь в книге еще пойдет).

Как быть, что делать, за какой островок в бешеном течении реки зацепиться, остановиться хотя бы немного и перевести дыхание?

Тяжело было…

Лучшая операция в разведке

Виктор Иванович Черкашин познакомился с Шебаршиным в семьдесят втором году, когда приехал в командировку в Индию. До этого ему пришлось поработать несколько лет в Австралии, затем в Ливане, потом в Центре — в Москве, где он был начальником направления, — в общем, это был человек опытный, знающий, с которым было интересно не только общаться, но и работать: у таких специалистов-«крупняков» обычно учатся молодые.

Хотя ехать в Индию Черкашин, честно говоря, не хотел — сын у него заканчивал одиннадцатый класс и стоял перед выбором: куда идти учится дальше? Очень важно, чтобы в такое время, в минуты выбора «или-или», рядом находился отец, подсказал что-то, посоветовал, может быть, даже вместе с ним съездил в какой-нибудь понравившийся институт, поддержал сына.

Поддержать — это совсем не означает, что надо идти в какой-либо высокий кабинет и, размахивая красным кожаным удостоверением, качать там права; поддержать — это значит сделать так, чтобы сын не ощущал себя одиноким, не был растерянным, чтобы знал он, что, если пошатнется, упасть ему не даст отец, ни за что не даст, протянет руку… В общем, важно было находиться рядом. Но вместо этого возникла Индия. Отказываться было нельзя, в разведке это не принято.

Пришлось оставить сына с тещей в Москве и уехать.

Шебаршин, как мы знаем, работал в Индии заместителем резидента по политической разведке, кроме него в резидентуре имелось еще два зама — по внешней контрразведке и научно-технической разведке. Хотя Индия была страной, настроенной к Советскому Союзу дружелюбно и отношения ничем не омрачались — мы много помогали своим друзьям, — но и сама разведка, и зам по внешней контрразведке и научно-технической разведке были все-таки нужны. Не для того, чтобы подглядывать за индийцами и засекать, чего новенького они сделали, — для другого: в Индии все время пытались прописаться янки, в эту страну поступало очень много американских товаров, а вот за товарами надо было обязательно присматривать… Если подсунут кота в мешке — это полбеды, хуже, когда вместо кота вдруг окажется животное гораздо более крупное.

Обращались резидент Медяник и Черкашин друг к другу только на «вы» — так и больше никак. Главным для них была работа, все остальное — потом. Но чтобы хоть в чем-то воспользоваться своим положением, своим весом, что-то добыть себе, завладеть, — такого не было у этих людей никогда. У Медяника и дома, и на работе мебель, например, стояла такая, что ему не раз говорили:

— Яков Прокофьевич, поменяйте себе мебель на другую, ведь эту же даже в ремонт не возьмут — рассыпается совсем. И ценности никакой не представляет — ни исторической, ни культурной, ни бытовой — в общем, нуль ей цена.

В ответ Медяник лишь недоуменно приподнимал плечи: разве можно?

— Нет, нет и еще раз нет! — говорил он.

Дело кончилось тем, что однажды в кабинете под Медяником развалился стул. Тут уже ничего нельзя было поделать — надо заменить.

Но замена мебели произошла, лишь когда в Индию приехал Леонид Ильич Брежнев — вот только тогда, под предлогом того, что глава страны может зайти в кабинет к Медянику, заменили и стол, и стул.

Работали без выходных. Вообще, что такое выходные, наша резидентура в Индии совсем не знала.

Черкашин отвечал не только за безопасность визита, а и за безопасность всех членов советской делегации, и, надо заметить, обеспечивать безопасность как раз и было очень сложно — держать все приходилось на очень жестком контроле, на коротком поводке, не полагаться на его величество случай — это было исключено совершенно — едва ли не всем приходилось Черкашину заниматься самому и лишь немногое поручать своим помощникам.

Визит, как говорится в таких случаях, прошел «на высоком политическом уровне», Брежнев остался им доволен, и вскоре в советское посольство, в резидентуру из Москвы пришла бумага: «Поощрить отличившихся работников!».

А работников-то этих было — раз-два и обчелся. Естественно, составили небольшой список и отправили его в Центр: поощрение — штука приятная. Что же касается самого Черкашина, который отвечал за все и вся, то его решили поощрить по высшей планке — наградить знаком «Почетный чекист».

Хотели сделать как лучше, а получилось как всегда: через некоторое время из Москвы в отношении Черкашина пришла бумага — за такие дела звание почетного чекиста не дают. В общем, как ныне говорят, Виктор Иванович «пролетел как фанера над Парижем». Что же касается остальных, то там все было в порядке: сотрудники резидентуры и денежные премии получили, и грамоты. Так всегда бывает: кому-то везет — всё дают, а кому-то — ничего.

Медяник, правда, ругался — Брежнев в его небольшой кабинет так и не завернул, хотя в посольстве провел немало времени, наш Генеральный секретарь вообще давал здесь большой торжественный прием:

— Стол можно было не менять, зачем только потратили деньги, а? — говорил Медяник. — Он бы прослужил еще десять лет.

Скромный был человек и очень толковый, обаятельный. И с Черкашиным неладно получилось. Шебаршин, утешая Черкашина, полуобнял его за плечи:

— Какие ваши годы, Виктор Иванович! Впереди еще будут награды. И не такие — гораздо выше, вот увидите!

Он как в воду глядел.

Индия сблизила их, Шебаршина и Черкашина: встречались семьями, вместе отмечали праздники. У обоих были сыновья, и тот и другой родились в один год, и одного и второго звали Алексеями.

Случалось, когда сыновья приезжали к ним на каникулы, вместе отправлялись на охоту — удивительное это было дело, и зрелище было увлекательное, захватывающее. Особенно ночная охота на зайцев, когда вся земля скрывалась в темноте и пространство от этого казалось огромным, бесконечным, и небо над головой, украшенное крупными яркими звездами, казалось невероятно огромным.

Охотились с фонарями. Зайцы сами выбегали на свет — что-то их манило, ослепляло, околдовывало, можно было настрелять целую машину, но чем-чем, а этим никогда не злоупотребляли, брали ровно столько, чтобы хватило на хороший, веселый семейный ужин — одного-двух зайцев.

Сыновья оставались очень довольны охотой — в России такой не было, хотя зайцы водятся у нас в количестве не меньшем, чем в Индии.

Случалось, ездили охотиться и на гусей. Гуси здесь были двух сортов: одни пролетные, которые потом отправлялись дальше, на юг, в края более теплые, и другие, которые никуда уже не спешили и оставались здесь зимовать.

Тоже охота была азартная, от восторга могло даже остановиться сердце, — и помнится до сих пор, хотя лет прошло уже много.

Отдых сближает людей так же сильно, как и работа, особенно отдых активный, боевой, если хотите, — такой, как охота на зайцев. Рассказов потом было рождено количество невероятное — впрочем, как у всех охотников, которые при каждом удобном случае любят восклицать:

— А помнишь…

Светлое было то время, очень светлое — в Индии вместе с Шебаршиным, — Черкашин вспоминает прошлое, ставшее уже далеким, с теплом и улыбкой. Когда Черкашин уезжал из Индии, то Шебаршин долго уговаривал его остаться, тем более что освободилось место заместителя резидента по политической разведке, но Черкашин не хотел менять профиль своей работы — внешнюю контрразведку, переходить на новую ветку — это практически означало смену профессии.

Как ни жалко было прощаться с Индией, а проститься пришлось — Черкашин уехал в Москву, в центр, а оттуда через некоторое время — в Вашингтон, заместителем резидента по своей же линии — внешней контрразведки.

Но Индия продолжала долго сидеть в нем, в душе, она даже снилась, иногда возникала из каких-нибудь запахов — например, на рынке, где продавались приправы, из созерцания восточных тканей, ваз и кувшинов, из которых, кажется, вот-вот должен был выскочить сказочный джинн.

И как здорово отличалась эта страна от деловой Америки, от Вашингтона с Нью-Йорком. Так же здорово отличалась и от Австралии с Ливаном. Но именно Америка сделала Черкашина знаменитым. Начался этот взлет в восемьдесят четвертом году.

Обстановка, сложившаяся вокруг нашего посольства в Вашингтоне, была тяжелая: за всеми советскими гражданами американцы установили тотальную слежку, буквально каждый человек ходил под колпаком, а уж что касается сотрудников резидентуры, кое-кто из которых, конечно же, был известен американцам хорошо, то тут вообще нечего было говорить, эти люди постоянно находились под прессом, с них не спускали глаз ни днем ни ночью… Но и в этих условиях наша разведка работала, не дремала, понимали люди, что идет война… Холодная война.

Но потом вдруг почувствовали, что ФБР, которое вело наружное наблюдение, изменило свою тактику: агенты этого бюро стали меньше следить за дипломатами, за сотрудниками торгового представительства и журналистами, все свое внимание переключили на сотрудников резидентуры.

Вот один из примеров. Техническая служба резидентуры регулярно проверяла посольские машины: нет ли жучков, радиомаяков, подслушивающих устройств и прочих «бяк», которые американцы регулярно засовывали то под сиденья наших автомашин, то под обшивку, то еще куда-нибудь… Так вот, тогда в феврале восемьдесят четвертого года проводили очередную проверку посольских авто, то обнаружили в них двадцать пять радиомаяков. Двадцать четыре из них были поставлены на машины резидентуры. Один маячок, двадцать пятый, обнаружили в машине сотрудника консульства, который дружил с офицерами разведки и таким образом тоже угодил под колпак.

Как американцы могли вычислить всех сотрудников резидентуры, когда среди них были не только старички, но и новички, только что прибывшие из Москвы, каким образом это произошло, никто не знал. Понятно было одно: среди своих завелся «жучок», «крот», он и сдавал товарищей американцам. А может быть, даже два «крота».

Впоследствии, когда этот сложный клубок был распутан, так оно и оказалось: среди своих оказались люди, захотевшие лучшей жизни, Валерий Мартынов и Сергей Моторин. Оба потом были расстреляны.

Но до этого было еще далеко.

Пока что обстановка была очень неприятная, тяжелая — казалось, даже дышать было нечем. Резидентурой в Вашингтоне руководил Станислав Андреевич Андросов, человек интеллигентный, мягкий, больше похожий на ученого, чем на разведчика. У него и внешность была профессорская, и манеры, и голос…

В один из дней Черкашин приехал на работу в посольство, поднялся наверх, на последний этаж, где располагалась резидентура, — это было удобно, занимать макушку «острова», можно было успешно защищаться от возможных прослушек ФБР, — дежурный сообщил Виктору Ивановичу, что его срочно хочет увидеть резидент.

Не заходя в свой кабинет, Черкашин прошел к Андросову. Тот молча протянул ему конверт, на котором от руки была написана фамилия Черкашина. Черкашин распечатал конверт, вытащил оттуда листок с машинописным текстом.

Неизвестный человек, представившийся в записке сотрудником американской разведки, предлагал за пятьдесят тысяч долларов передать информацию об операциях ЦРУ против советской страны. В конверт были вложены также копии нескольких разведывательных документов ЦРУ, речь в них шла о нашем военном флоте, совершавшем маневры в районе Ближнего Востока. Там, в Ливане, как раз шла война, 6-й американский флот также находился в тех местах, бряцал доспехами… В мире вообще здорово пахло войной.

Автор записки предлагал встретиться и обсудить условия сделки.

Копии бумаг попробовали изучить потщательнее, разве что на зуб не клали, но к выводу, что бумаги эти принадлежат ЦРУ и у них есть подлинники, все-таки не пришли.

— Откуда все это? — поинтересовался Черкашин.

— Чувахин передал, — сказал Андросов.

Сергей Чувахин работал в посольстве на дипломатической должности, специализировался на вопросах, касающихся разоружения, и был, что называется, чистым мидовцем, к КГБ не имел никакого отношения. Конверт Чувахин получил от своего собеседника-американца, с которым вел переговоры, по фамилии Уэллс. Фамилия Уэллса в посольстве была известна, это был ученый, занимающийся проблемами международных отношений. Поскольку Рик Уэллс был человеком навязчивым, то возникло ощущение — а не хочет ли он завербовать кого-нибудь из сотрудников посольства?

Как бы там ни было, на коротком совещании, проведенном в резидентуре, решили, что с автором записки надо обязательно встретиться. В конце концов, хотя эта встреча и представляла опасность, — можно было нарваться на провокацию и вылететь из Штатов с черной меткой, — она могла принести и пользу.

— Хорошо, — согласился Андросов. — Как мы организуем встречу? И где ее проводить? В городе?

— Не знаю, — ответил Черкашин, — как и когда, не знаю. Все, что я сейчас могу сказать, — нам нужно с ним обязательно встретиться. А что, если он действительно может нам передать что-то ценное?

— Кто в таком разе пойдет на встречу? — спросил Андросов. По лицу его было видно, что он опасается ловушки…

Черкашин подумал, что не надо втягивать в эту игру еще кого-то из резидентуры, надо попытаться обойтись своими силами, теми, что есть.

— Я пойду, — сказал он. — Самое плохое, что может случиться, — меня отправят в Москву… Ну и что? Срок-то моей командировки все равно истекает. Я так или иначе должен буду в этом году уехать — никакой разницы нет, раньше это произойдет или позже. Арестовать они меня не смогут, брать от этого Уэллса я ничего не собираюсь. Они знают, кто я такой… В общем, я готов пойти на встречу.

— Хорошо. Где лучше провести эту встречу?

Уэллс приходил в советское посольство не раз и не два, в частности и это письмо это он передал Чувахину в посольстве, поэтому и решили назначить ему встречу на посольской территории.

Тут и риска быть подслушанным и записанным меньше, и для самого Уэллса это будет, в конце концов, безопаснее.

Запросили Москву — что скажут «старшие товарищи»? Москва дала на операцию добро. Чувахин позвонил Уэллсу и договорился о встрече семнадцатого мая.

Как потом выяснилось, Уэллс рисковал гораздо больше, чем наши разведчики. Он знал, что среди сотрудников находится предатель, и если этот «крот» увидит его, то обязательно сольет информацию в ЦРУ. Тогда неведомо, как будут развиваться события.

Чувахин встретил Уэллса, провел в «гостевую» комнату, оборудованную специальной техникой, проверяющей наличие записывающих приборов. Более того, Черкашин вручил Уэллсу заранее приготовленную записку: «На вас установлено какое-либо записывающее устройство? Вы можете говорить откровенно?». Сделал это Черкашин молча.

Уэллс также молча показал, что на нем нет никаких записывающих устройств и в карманах нет никаких диктофонов.

Черкашин назвал Уэллсу свою фамилию. Тот среагировал на нее мгновенно.

— Я знаю вас, — сказал он, — вы заместитель резидента.

— Все верно.

Началась беседа. Довольно напряженная, даже обостренная — каждый из собеседников следил друг за другом, да, собственно, иначе и быть не могло. Времени на беседу Черкашин отводил немного — полчаса. Если Уэллс пробудет в посольстве дольше, это вызовет прозрение и у охраны, и у тех, кто осуществляет наблюдение за посольством извне. Черкашин выразил готовность заплатить Уэллсу требуемые пятьдесят тысяч долларов, гостя это удовлетворило. После чего, как любил говаривать один из недавних политических деятелей, «процесс пошел».

Операция, которую начали проводить наши разведчики, была, без преувеличения, выдающейся — она уже вошла в историю разведки.

Очень быстро были найдены «кроты», засевшие в вашингтонской резидентуре, — Мартынов и Моторин. Были изобличены и другие агенты, в частности генерал Поляков.

Одна из встреч с Уэллсом произошла в ресторане «Чадвикс» на берегу реки Потомак — ресторан этот был тихий, уютный, он как нельзя лучше подходил для подобных свиданий, — день тот был солнечный, прозрачный и, несмотря на солнце, нежаркий.

Обедали в ресторане втроем — Чувахин, Уэллс и Черкашин. Когда Сергей Чувахин между первым и вторым блюдами отлучился, Виктор Иванович сказал Уэллсу:

— Вы не Рик Уэллс, — спокойно встретил цепкий, очень цепкий внимательный взгляд сидевшего напротив человека и добавил: — Вас зовут Олдрич Эймс.

Таковы были условия игры: настала пора открывать все карты, выяснять до конца, кто есть кто.

Некоторое время Уэллс сидел, как вспоминал потом Черкашин (и написал об этом в своей книге), с каменным лицом, что-то соображал. Молчание собеседника начало затягиваться и Черкашин невольно подумал: а может, он поспешил сообщить Уэллсу его настоящее имя? И тогда Черкашин начал говорить тихо, напористо, убедительно.

Он говорил о том, что главная его забота — безопасность Уэллса, все остальное — штука второстепенная, пусть Уэллс, в конце концов, сам определяет правила игры, а Черкашин постарается их принять.

— Для того чтобы мы могли надежно защищать вас, нам нужно знать как можно больше, — продолжал прежним напористым и тихим голосом Черкашин, — но если ваше имя Эймс, а вы называете себя Уэллсом, то как, какими способами мы станем вас оберегать? Мы, конечно, будем стараться, будем контролировать все переговоры, касающиеся Уэллса, но все это — абсолютно пустое, коли вы — Эймс. Понимаете это?

Тут Черкашин подумал о том, что, выковырнув «кротов» из вашингтонской резидентуры, Уэллс в первую очередь отодвинул опасность от себя: ведь любой из них, увидев Уэллса с Черкашиным, понял бы, что происходит, и тут же бы доложил об этом в ЦРУ либо в ФБР. И тогда Уэллсу было бы не до обедов на берегу широкого спокойного Потомака.

Помолчав еще немного, Уэллс откинулся назад на спинку стула.

— Вы правы, — сказал он, — я действительно Эймс.

Так Рик Уэллс перестал существовать для нашей разведки, вместо него теперь действовало реальное лицо — Олдрич Эймс.

Позже Черкашин подчеркнул в своей книге «В поисках агента», написанной в сотрудничестве с Грегори Файфером: «Сотрудники разведки часто могут думать, что только благодаря их усилиям люди становятся агентами, но правда заключается в том, чтобы найти лиц, которые хотят, чтобы их завербовали». Эймс как раз принадлежал к этой категории людей, он хотел, чтобы его завербовали. И стал одним из самых эффективных наших агентов, работающих в чужой разведке — за последние тридцать лет другого такого не было.

Надо было понять мотивы, которые заставили Эймса сделать такой крутой поворот — это очень важно, и Черкашин не стал тянуть с расшифровкой и этого таинственного узла. В чем главная причина? Финансовые трудности? Что-то еще?

Эймс не стал скрывать, что у него есть финансовые проблемы, но главная причина не в этом, — он сказал, что работает в организации, которая сознательно переоценивает угрозу СССР Америке и делает это только для того, чтобы побольше выбивать бюджетных денег. Причем подчеркнул специально, что руководство ЦРУ сознательно вводит и конгресс, и американский народ в заблуждение, ложь эта — умышленная.

Коммунистическая идеология ему не нравилась, он это не скрывал, сказал, что является патриотом Соединенных Штатов, но при этом с уважением относится и к противнику — к Советскому Союзу.

В том тихом разговоре, происшедшем в зале ресторана, Черкашин сказал Эймсу, что ему важно знать об агентах ЦРУ, внедренных в КГБ, — и знать это важно в первую очередь потому, что «кроты» могут засечь, вычислить Эймса и сдать его своим американским хозяевам.

Эймс открыто сказал Черкашину:

— В вашей системе очень много американских агентов, и это очень осложняет мое положение.

— Сколько именно агентов? — спросил Черкашин.

— Много, очень много. Это большая агентурная сеть.

— Нам ваша безопасность небезразлична, — сказал Черкашин, — если же она небезразлична и вам, то мы должны вместе посидеть и подумать, как это сделать. Мы должны знать, от кого должны вас защищать.

А способ защиты был один — выковыривать «кротов» из советской разведки одного за другим. Эймс подумал немного, достал из кармана блокнот, вырвал из него лист и начал писать. Закончив писать, он протянул листок этот Черкашину. Тот внимательно прочитал его и, как потом признался, ощутил внутри холод: «кротов» было больше, чем он мог предположить.

— Прошу вас, постарайтесь, чтобы эти люди никогда не узнали обо мне, — попросил Эймс.

Черкашин пообещал.

Тем временем в зал вернулся Чувахин. Отсутствовал он долго, примерно полчаса. Эти полчаса оказались переломными, поворотными.

Надо было срочно ехать в посольство. Черкашин поднялся, поблагодарил и Эймса, и Чувахина за приятную компанию и ушел. Эймс на прощание передал ему довольно увесистый полиэтиленовый пакет. В посольстве Черкашин вскрыл пакет. Там оказались бумаги, рассказывающие о новых операциях, которые ЦРУ начало проводить против Советского Союза.

Черкашин составил зашифрованную телеграмму начальнику ПГУ Крючкову. Невольно подумал о том, что шифрограмма эта заставит строгого руководителя советской разведки удивиться. Так оно и получилось. Таких удач у нашей разведки не было давно.

Как потом написал сам Черкашин, «тринадцатого июня 1985 года нам выпал один-единственный счастливый лотерейный билет из миллиона. Именно такова вероятность “попадания” в человека, который имеет доступ к интересующей разведку информации и при этом еще желание нам ее передавать». Важна была еще и возможность (и желание агента) поддерживать постоянную связь с работниками резидентуры.

А с другой стороны, Виктор Иванович позже признавался, что от информации, переданной Эймсом, на душе скребли кошки, было тревожно, холодно. В его книге есть такие строки:

«Информация, которую нам передал Эймс, была слишком взрывоопасной, чтобы ее можно было безболезненно переварить. Она показывала, что разведывательная система нашей страны была основательно прогнившей.

Я был лично знаком со многими людьми из списка Эймса. Я общался и работал с ними. Пройдет немного времени, и некоторых из них поведут в каменный подвал, поставят на колени и выстрелят в затылок. Я был в ответе за то, что произойдет, впрочем, как и все остальные. Позже одного из этих людей я посадил в самолет, вылетающий в Москву. Да, я выполнял свой служебный долг, но моральная сторона происходящего сдавливала сердце. Лично я считаю, что офицеров КГБ, ставших предателями, следует увольнять из органов и лишать пенсий. Этого достаточно. Не следует прибегать к высшей мере наказания».

Состоялся у Черкашина и откровенный разговор с Крючковым. Владимир Александрович быстро понял, что творится на душе у его подчиненного, утешать, конечно, не стал — не в его это было манере, но и объяснить, почему в нашей разведке появилось столько предателей — «кротов», тоже не смог.

Настроение у Виктора Ивановича сделалось еще хуже. После разговора с Крючковым он ругал себя: нельзя допускать, чтобы кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь увидел тебя подавленным, и уж тем более увидел собственный начальник, нельзя показывать свои карты или высказывать свое мнение, положительное или отрицательное, о том, как обстоят дела.

Но жизнь продолжалась, надо было работать, и через некоторое время Черкашин вновь вылетел в Вашингтон.

«Наиболее трудные этапы работы с Эймсом — его поиски и контакт с ним, отработка каналов связи, развитие с агентом личных отношений и особенно доверия друг к другу — были успешно пройдены. Однако в нашей профессии необходимость соблюдения постоянной бдительности не является пустой фразой. Одна ошибка может свести на нет усилия многих лет работы и стоить миллионы долларов».

Сотрудничество с Эймсом продолжалось. Это был великий агент (хотя почему был? — он есть, он жив, только сидит в американской тюрьме и, кто знает, может быть, будет выменян на какого-нибудь важного агента ЦРУ, сидящего у нас, хотя возраст у Эймса уже довольно приличный — ему более семидесяти лет). С его помощью было разоблачено значительное число американских агентов — Леонид Полещук, Геннадий Сметанин, Геннадий Варенник, Сергей Воронцов, Валерий Мартынов, Сергей Моторин, Владимир Поташев, Борис Южин, Владимир Пигузов, Дмитрий Поляков, Владимир Васильев и другие.

Тринадцатого июня 1986 года Черкашин в последний раз встретился с Эймсом, после чего уехал в Москву. Позади остались семь лет работы в Штатах.

Требовался отдых, Черкашин давно не был в отпуске, поэтому, написав отчет, подождал, когда его примет начальник управления «К» (внешняя контрразведка) Анатолий Киреев, и уехал в отпуск. Киреев принял его довольно холодно, насчет будущей работы ничего не сказал, поэтому Черкашин отправился на отдых в неведении — совсем не знал, в какой отдел и на какую должность вернется. Это было неприятно.

Имелись другие вещи, которые омрачали настроение, — дачный участок Черкашина (один из тех, что были выделены ему как сотруднику разведки) передали другому человеку, также офицеру КГБ. Черкашина об этом не предупредили — даже не сочли нужным предупредить, а это было более чем неприятно.

Вернулся из отпуска — картина та же самая… Кадровики только плечами пожимали, когда он спрашивал: в какой отдел ему выходить на работу? В том, что его оставят в управлении «К», где он проработал всю сознательную жизнь, Черкашин даже не сомневался. Иного просто быть не могло…

Несколько раз он заходил к кадровикам — реакция была та же: недоуменное пожимание плечами. Все, мол, находится на столе у начальства, а начальство пока не дает никакой команды. И тогда Черкашин начал анализировать собственную жизнь, действия, своих друзей и недругов и так далее — в таких ситуациях в голову ведь приходит всякое, и дельное, и не очень дельное… В чем он мог провиниться?

Работал в разведке один очень сложный человек — Олег Калугин, долгое время он был начальником управления «К», в котором работал Черкашин. Калугин считался одаренным человеком, но самолюбивым, заносчивым, напористым, сумел быстро сделать карьеру — в сорок один год стал генерал-майором, таких случаев в истории КГБ были единицы. Черкашин закончил вместе с Калугиным один вуз — Институт иностранных языков КГБ, и, как со всеми однокашниками, поддерживал с ним добрые отношения. Дружить не дружил, но отношения были нормальными. В семьдесят девятом году у руководства Лубянки возникли подозрения, что Калугин является американским агентом, подозрения эти не подтвердились, но и не опроверглись, и через некоторое время он лишился своей престижной должности.

А через десять лет Калугин повел на Лубянку настоящую атаку — такого еще не было в истории органов. Потом он выехал в Америку и спустя какое-то время стал гражданином США. Более того, он то ли сам создал фирму, то ли подрядился уже в действующую фирму, где начал зарабатывать деньги способом, вызывающим, мягко говоря, недоумение: водил экскурсии по «шпионским местам КГБ».

Калугина обвинили в том, что он выдал американцам ряд агентов КГБ, и в 2002 году он был заочно осужден как изменник Родины. Черкашину, конечно же, не простили, что он учился вместе с Калугиным в одном институте, хотя Виктор Иванович давно порвал с ним всякие отношения. Шебаршин, ставший за эти годы другом Черкашина, относился к Калугину очень резко, даже брезгливо. Более того, будучи уже начальником разведки, он как-то позвонил Черкашину и предупредил:

— Смотри, Виктор, не попади под влияние Калугина.

— Вряд ли уже попаду, — ответил Черкашин, — Калугин ко мне не обратится ни с каким вопросом — исключено. Я с ним порвал все отношения.

Это была правда, Черкашин выступал против атаки Калугина на КГБ, считал ее оголтелой и высказал это Калугину в лицо.

В 1979 году Калугин после ПГУ был отправлен работать в Питер, заместителем начальника управления, ему выделили элитную ухоженную квартиру, которую за пару лет он довел до состояния мусорной свалки, деньги не платил ни за телефон, ни за жилье, завел пассию — двадцатисемилетнюю даму, которая называла его «папой». Собственно, так оно и было — для нее этот стареющий дядя действительно был папой.

Когда он освободил квартиру, то в нее въехал Виталий Михайлович Прилуков, начальник Питерского управления КГБ, и нехорошо подивился тому, что увидел в этом некогда ухоженном жилье. Но это было позже. Вернемся к Черкашину. Пока что он маялся без работы.

В один из дней Черкашину позвонил сотрудник управления кадров и попросил явиться в «Лес» в парадном костюме. Виктор Иванович явился. Его пригласили в актовый зал. В актовом зале, тихо переговариваясь, сидели человек двести сотрудников ПГУ, в основном руководящих, — Виктор Иванович почувствовал, что должно произойти нечто торжественное: лица у многих были просто сияющие, буквально светились. Оказалось, предстояло награждение сотрудников разведки государственными наградами.

Вот на сцене появился Виктор Чебриков, тогдашний председатель КГБ, за ним Владимир Крючков — начальник разведки, еще несколько человек, которых Черкашин не знал, — наверное, это были люди со Старой площади, из ЦК.

Наград было вручено очень много, около пятидесяти. Примерно десять человек — Виктор Иванович точную цифру не помнит, а узнать уже не у кого, — получили высший орден советской страны, — орден Ленина. Среди тех, кто получил орден Ленина, был и Черкашин.

…Михаил Борисович Катышев, который много лет дружил с Шебаршиным, дружит и с Черкашиным, — в недавнем прошлом заместитель Генерального прокурора России, человек, имевший вход в высшие эшелоны власти (имеет и сейчас), однажды неожиданно признался с горечью, вполне объяснимой: все дело в Калугине, в том, что Черкашин вовремя не отмежевался от бывшего одноклассника — если бы отмежевался, то получил бы звание Героя Советского Союза. А так, отдавая дань простой человеческой порядочности, Черкашин надеялся, что Калугин образумится, придет в себя, перестанет огульно поливать КГБ и его начальство, отговаривал отставного генерала, но этого не произошло.

Результат не замедлил сказаться. Орден Ленина Черкашин надел всего один раз в жизни — по требованию начальства, когда состоялось торжественное заседание в Ясенево в честь очередного выпуска слушателей института разведки. В президиуме он сидел вместе с легендарным Кимом Филби. Больше не надевал: понимал, что вместе с ним ордена люди получили за то, что освободились от «кротов», засевших в нашей разведке, хотя для того, чтобы освободиться от них, они не сделали абсолютно ничего: это сделали Олдрич Эймс и коллега Эймса Роберт Ханссен.

Награжденные не сделали ничего, чтобы обеспечить безопасность Эймсу и Хансену. Зато карьерный рост тому же Крючкову Владимиру Александровичу был обеспечен: после ухода Чебрикова на пенсию он стал председателем КГБ, а по совместительству и членом Политбюро ЦК КПСС — могущественным, в общем, человеком.

Вообще-то характер у Крючкова был непростым — он все запоминал, быстро формировал о человеке мнение и с большим трудом отказывался от него, если вдруг обнаруживалось, что он неправ; не любил людей самостоятельных, а вот к таким сомнительным вещам, как подхалимаж, относился положительно. Увы!

Один из сотрудников — еще в ПГУ — получил звание Героя Советского Союза. Крючкову это не понравилось — он был против этого присвоения, — и он запретил награжденному носить золотую звезду… Вот такой был у человека характер!

Черкашин же, несмотря на орден, прикрепленный к лацкану пиджака, продолжал оставаться без работы.

Отпуск его закончился в сентябре, но работы не было, в отделе кадров Черкашину сказали, что этот вопрос по-прежнему решает руководство главка, — когда решит, тогда Черкашину и будет сообщено.

Прошел сентябрь, за ним октябрь, следом ноябрь и декабрь… В самом конце декабря Черкашину позвонил Анатолий Бычков, старый приятель, работавший также в ПГУ, в управлении «РТ». Управление это специализировалось на разведывательных операциях, которые проводились с нашей территории против американских спецслужб, и в ПГУ, естественно, главным не считалось.

Бычков поздравил Черкашина с наступающим Новым Годом, а затем спросил:

— Когда думаешь выходить на работу?

— Как только получу назначение, — сказал Черкашин, — а вообще, я устал отвечать на этот вопрос — меня, честно говоря, замучили этим вопросом.

— Ты что-о-о… Разве ничего не знаешь?

— Нет.

— Ты будешь работать в управлении «РТ».

Настала очередь удивиться Черкашину — он даже почувствовал, как в груди у него что-то нехорошо сдавило и на несколько мгновений осеклось дыхание: такое хоть раз в жизни бывает с каждым из нас, когда мы получаем не самую лучшую новость.

— Разве тебе не известно, что ты назначен работать в наше управление? Начальником американского отдела. С тобой что, никто об этом не говорил?

— Нет.

Как потом в сердцах выразился Виктор Иванович, с ним поступили по-скотски: не пригласили, не переговорили, ничего не объяснили, просто взяли да и убрали из управления «К», в котором он проработал едва ли не всю свою сознательную жизнь… Управление «РТ», конечно, нужное управление в разведке, оно работает с иностранцами, находящимися в Советском Союзе, но оно, повторяю, не самое главное управление в ПГУ.

«Несмотря на обиду и разочарование, я не смог что-либо сделать, кроме как отнести все к изменчивости и очередному капризу судьбы, подчиниться приказу и приступить к работе. Ничто не вечно, внушал я себе. Когда-нибудь, раньше или позднее, моя работа во внешней разведке все равно должна была закончиться».

Черкашин был военным человеком и поступил по-военному разумно — вышел на работу в управление «РТ». Хотя не мыслил себе жизни без управления «К».

Не бывает худа без добра, как и добра без худа. Именно в эту пору он особенно сблизился и подружился с Шебаршиным. Позади была общая Индия, общая работа, общее прошлое, в конце концов. За этот период Шебаршин работал у Леонова и тоже пережил немало, поднимаясь на ноги после иранских передряг и измены Кузичкина.

Когда произошла очередная подвижка в руководстве КГБ — Чебриков ушел на пенсию, Крючков переместился на его место, — то на место Крючкова начальником разведки был назначен Шебаршин.

Тем временем — это было уже в преддверии девяностых годов — перед Черкашиным остро встал квартирный вопрос. Квартира у него была плохонькая, старая, очень тесная, а жило уже в ней три семьи — семь человек. И все — люди родные, всех надо было обогреть, приласкать, дать кров, помочь.

Черкашин и так и этак пытался решить свой квартирный вопрос, но, увы, ничего не получилось, четыре года бился, бился — и все впустую.

В конце концов он обратился к приятелю, работавшему в Москве в горкоме партии: «Помоги!». Приятель помог.

При этом предупредил:

— Нужно, чтобы вас поддержало руководство ПГУ. И еще — нужно письмо. Для Моссовета.

Черкашин пришел в ПГУ к кадровикам, все им объяснил, те с сомнением покачали головой.

— Крючков столько писем по квартирам подписал, и хоть бы одно сработало — реакции никакой.

— Сделайте все-таки письмо, — попросил Черкашин.

Со скрипом, с сопротивлением, не сразу, но письмо все-таки было оформлено. Черкашин отвез его в Моссовет — именно эта организация занималась распределением квартир в столице. Через некоторое время ему выдали смотровой ордер. Место, где ему предложили поселиться, было роскошное, песенное, самый центр, дом стоял на Таганке.

И квартира была неплохая, но что-то не понравилось жене Черкашина — у женщин ведь всегда бывают свои соображения, часто сугубо хозяйственные: то мойка на кухне не так установлена, то порог у входной двери слишком высокий, то еще что-то — в общем, квартира не подошла.

Черкашин снова вернулся на исходную точку — к хозяйственникам. И ему повезло: оказалась свободной квартира на Рублевском шоссе — отказался кто-то из провинциальных генералов, переведенный служить в Москву.

— Генералы, они вон какие — им обязательно подавай центр, — объяснил Черкашину один из хозяйственников. Понадобилось новое письмо от начальника разведки, а поскольку разведкой уже командовал не Крючков, а Шебаршин, то никаких проволочек не было: пока Черкашин ехал в «Лес», письмо это было уже напечатано и подписано — ему оставалось только получить его на руки и отправиться обратно.

В результате новая квартира была получена. Черкашин до сих пор радуется, нарадоваться ей не может:

— Спасибо Леониду Владимировичу! Это все — с его легкой руки.

А рука у Шебаршина действительно была легкая.

Второй выдающийся агент, с которым работал Черкашин, был Роберт Хансен. История Хансена началась, как и история блестящего Эймса, с письма.

В резидентуру по почте пришло письмо на адрес Виктора Дегтяря, сотрудника разведки, проживавшего в вашингтонском пригороде штата Вирджиния. На конверте стоял почтовый штамп отправления: «Графство Принс-Джорджес, штат Мериленд».

В конверте находился второй конверт, на котором было написано: «Не вскрывать! Передайте этот конверт Виктору И. Черкашину».

Автор писал, что скоро перешлет пачку секретных документов. «Надеюсь, что сотрудник разведки Вашего калибра и опыта распорядится этими документами с должной тщательностью и осторожностью. Думаю, что они стоят 100 000 долларов, которые Вы мне заплатите. Я должен предупредить, что я сильно рискую, о чем Вы, возможно, не догадываетесь. Ваша организация в последнее время понесла потери. Ставлю Вас в известность, что Борис Южин (линия “ПР”, сан-францисская резидентура), Сергей Моторин (линия “КР”, вашингтонская резидентура) и Валерий Мартынов (линия “Х”, вашингтонская резидентура) были завербованы нашими спецслужбами».

Линия «ПР», напоминаю, — это политическая разведка, линия «КР» — внешняя контрразведка, линия «Х» — этих сотрудников в ПГУ называли «иксачами» — техническая разведка.

Письмо не было подписано.

Понадобились долгие шестнадцать лет, чтобы узнать имя человека, который прислал это письмо и очень скоро начал активно работать с нашими разведчиками.

Это был специальный агент Федерального бюро расследований США Роберт Филипп Ханссен. Отец его был полицейским, мать — домохозяйкой. В колледже в штате Иллинойс Ханссен изучал русский язык, потом поступил в университет на медицинский факультет, хотел стать врачом, но планы изменились, и он перешел на факультет учета и бухгалтерского дела, который благополучно и закончил.

Бухгалтером он пробыл недолго: поступил работать в чикагскую полицию следователем по финансовым правонарушениям, затем, через несколько лет, перешел на службу в ФБР. Специальный агент — это высокая должность (именно должность, а не просто сотрудник, который бегает по подвалам и подворотням), это — руководитель подразделения.

Оперативный псевдоним, который получил Ханссен, был исчерпывающе прост — «Источник».

Работали с «Источником» через тайники — таково было условие нового агента.

В одном из писем — это было третье письмо «Источника» — он предложил передать ему деньги за материалы, присланные ранее, через тайник, расположенный под пешеходным мостиком в парке. Место, как считал Черкашин, было удачное — и внимания не привлекало, и было на виду; на всякий случай «Источник» разработал систему сигналов, которыми можно было предупреждать друг друга.

На дорожный знак «Осторожно, пешеходы», расположенный неподалеку от мостика, «Источник» должен был наклеить вертикальную полоску из белой изоляционной ленты. Это означало, что агент готов заглянуть в тайник. Если «клад» был готов и вложен в место, предназначенное для него, сотрудник резидентуры должен был наклеить горизонтальную белую полоску. Агент, забрав «клад», должен снова наклеить полоску, — опять вертикальную: это означало, что он забрал из тайника деньги и письма.

Первую закладку делал молодой сотрудник резидентуры Александр Фефелов (скажем так), который был еще неведом американцам — не принимал участия ни в одной из операций вашингтонской резидентуры.

На машине с водителем Фефелов подъехал к мостику, проверил, нет ли хвоста. Хвоста не было, после чего Фефелов несколько часов прогуливался по тихим дорожкам между деревьями, дышал воздухом, а вход в парк регулярно проверяли сотрудники резидентуры, проезжали на автомобилях мимо входа, смотрели, нет ли машин наружки… Все проходило нормально.

В пакете для Ханссена было оставлено пятьдесят тысяч долларов, после чего Фефелов уехал в посольство. На следующий день он вернулся к мостику, увидел на дорожном знаке вертикальную изоляционную полоску — агент вложение взял… Так началась работа с Робертом Ханссеном.

Через шесть дней Дегтярь нашел в своем почтовом ящике короткое письмо: «Спасибо за 50 000 долларов».

Следующую операцию — через тот же тайник в парке, под мостиком, агент предлагал провести через четыре месяца, весной следующего года. В письме «Источник» сообщал, как он использует полученные деньги — постарается приобрести немного драгоценных камней для своих детей, а также попросил разработать план для его побега на случай чрезвычайных обстоятельств. «Ничто не длится вечно», — написал он.

Это был один из талантливых сотрудников ФБР, который успешно работал на свою организацию и так же успешно работал против нее. Редкий, конечно, случай, но это было так.

А вот мартовский контакт с агентом заставил сильно поволноваться Черкашина — «Источник» почему-то не взял из тайника передачу. И сигналов от него не было.

Разные мысли приходили в голову — вдруг «Источник» заболел, либо попал под подозрение или еще хуже — арестован… Оставалось одно — ждать, ждать и только ждать…

Весточка от агента пришла через несколько месяцев. Все дело было в том, что к американцам сбежал сотрудник афинской резидентуры Виктор Гундарев; произошло это в феврале, за полмесяца до второго контакта с агентом.

Во время допроса в ФБР Гундарева неожиданно спросили: знает ли он Виктора Черкашина? Именно этот вопрос насторожил «Источника», и он мигом залег, что называется, на дно. Лежал долго.

Потом он написал: «Я не обнаружил никаких признаков, указывающих, что Виктор Черкашин имеет на связи важного агента, и поэтому пришел к заключению, что это была обычная практика, когда мое начальство периодически выходит из спячки, чтобы дежурным образом справиться, а что там делают руководители вашингтонской резидентуры. Правда, этот эпизод все же вынуждает меня спросить, имеет ли возможность ФБР отслеживать ваши денежные потоки, то есть, например, получал ли Виктор Черкашин большую сумму для агента? Мне лично неизвестно, что такое возможно, но я могу и не знать обо всех источниках получения подобной информации».

Ну, а вопрос насчет Черкашина был задан, скорее всего, случайно, «методом тыка», извините, — это с одной стороны, а с другой, ФБР хотело как можно больше узнать о тех разведчиках, что работали в вашингтонской резидентуре. Виктор Черкашин был в этой резидентуре фигурой приметной.

Работа с «Источником» продолжилась.

Через некоторое время Черкашин вернулся домой, в Москву, а «Источник» был передан другому сотруднику резидентуры.

Арестовали Ханссена в феврале 2001 года, сразу же после того, как он заложил тайник под пешеходным мостиком через ручей Волчий Капкан — это было в парке «Фокстон», в пригороде Вашингтона.

Был суд. Роберта Ханссена приговорили к пожизненному заключению без права на помилование (есть у американской Фемиды и такая юридическая норма), одиночная камера, в которой сидит «Источник», находится под землей, агент лишен возможности не то что с кем-либо видеться — лишен возможности даже читать.

«Информация, переданная Ханссеном за время его сотрудничества с нами, оценивается в миллиарды долларов. КГБ, а затем и СВР получили от агента тысячи документов, значительное количество которых находилось на 27 дискетах, переписанных с компьютерных серверов ФБР. Сообщенные Ханссеном разведданные помогли нам раскрыть ряд дорогостоящих и технически совершенных программ Агентства национальной безопасности США по перехвату и подслушиванию, из которых самой шокирующей для нас явился туннель под комплексом советского посольства около Висконси-авеню, сооруженный АНБ с помощью ФБР. Туннель был образцом электронного чуда, напичканным под завязку самой совершенной аппаратурой, позволявшей американцам прослушивать разговоры, ведущиеся и на территории, и в здании комплекса. Для постройки туннеля были использованы специальные конструкционные материалы, хорошо проводящие звук. По просьбе ФБР они были применены американскими фирмами-подрядчиками, участвовавшими в строительстве комплекса. Стоимость этого проекта оценивается в сумму около одного миллиарда долларов».

Остается добавить, что и Эймс, и Ханссен работали в пору, когда советской разведкой руководил Леонид Владимирович Шебаршин, и был он, конечно же, в курсе всех перипетий, происходивших с этими агентами. А насколько необычайной, напряженной, совершенно неведомой для обычного читателя — и вообще для российского гражданина — была эта работа, можно понять из приведенных выше рассказов, да и вообще из всей этой истории.

Эймс работал на нашу разведку дольше Ханссена, работал очень аккуратно, но и он был арестован. Произошло это двадцать первого февраля 1994 года.

Черкашин к этой поре уже находился на пенсии и был, честно говоря, ошеломлен, когда услышал в телевизионных новостях о его аресте, долго пытался понять, каким же способом был раскрыт очень опытный агент, и ни к какому выводу не пришел. Нужны были какие-нибудь дополнительные сведения, зацепки, которые бы проливали свет на эту историю, но их не было.

И Леонид Шебаршин, также находившийся уже два с половиной года на пенсии, тоже ничего не мог сказать. Для этого надо было знать факты, владеть информацией.

Правда, снова возникла фамилия Калугина, но Калугин давно был отлучен от разведки и никак не мог знать об Эймсе. Эймса мог выдать кто-то другой, другой сотрудник… Но кто? Явно кто-то из своих. И опять возникал мучительный вопрос: кто?

Через некоторое время в одной из московских газет были опубликованы рассуждения (скажем так) Кирпиченко Вадима Алексеевича, генерала, бывшего первого заместителя начальника ПГУ, который снова высказал предположение, что Эймса мог выдать Калугин, который «что-то» узнал о нем от своего приятеля, работавшего с Эймсом.

Раздосадованный и возмущенный этими намеками, Черкашин приехал к Шебаршину, рассказал ему о происходящем, спросил, что, может быть, ему стоит обратиться в суд, чтобы защитить свою профессиональную честь… И вообще, что делать? Черкашин написал об этом эпизоде так:

«Шебаршин несколько мгновений обдумывал то, что я ему сообщил, затем глубоким баритоном заядлого курильщика спокойно и несколько обескураживающее ответил:

— Ничего не делать.

— Что?

— Твоя фамилия не была упомянута.

— Ну и что! Все знают, что это я.

— А что, разве кто-нибудь может сказать что-либо существенное? Ведь нет никаких доказательств, что Кирпиченко имел в виду именно тебя. А если ты начнешь возникать и поднимать шум, все действительно начнут думать, что на самом деле это, оказывается, ты. Так что просто проигнорируй все это».

Черкашин так и поступил. Но прошло немного времени, и уже другой сотрудник разведки опубликовал свой материал и назвал фамилию Черкашина. Это было уже слишком. Александр Соколов, работавший когда-то в ПГУ, опубликовал книгу «Суперкрот. ЦРУ в КГБ: 35 лет шпионажа генерала Олега Калугина». В этой книге Соколов назвал фамилию Черкашина — дескать, это он сообщил имя Эймса Калугину.

Кирпиченко как представителя СВР можно понять — проще возложить вину за провал агента на прошлые упущения, чем признать свою ответственность за неблагополучное положение в кадровой политике руководства российской разведки. Элементарный анализ обстановки подтверждает: общение Черкашина с Калугиным относится к 1986–1987 годам, а Эймс был арестован в 1994 году — не слишком ли длительный срок для принятия решений американцами в отношении опаснейшего российского агента в ЦРУ, о котором их якобы информировал Калугин?

Ясно одно — такой информации у Калугина просто не могло быть.

Черкашин выступил на обсуждении книги Соколова и сказал, что терпеть обвинения больше не намерен и вынужден обратиться в суд. Как его ни отговаривали, сколько ни звонили, Черкашин все же подал документы в Московский городской суд.

Суд решил дело в его пользу. «Александр Соколов принес извинения. Кирпиченко смолчал, хотя суд признал Кирпиченко виновным в халатности, поскольку он опубликовал беспочвенные обвинения, — написал Черкашин в своей книге, — отметив в приговоре, что незаслуженно пострадала моя репутация, суд полностью восстановил мое честное имя. Копию решения суда я переслал в СВР, в ответ — молчание».

Все главы, все страницы книги «Поиски агента» читал Шебаршин, делал свои замечания, вносил поправки. Если бы не он, книга та, наверное, и не увидела бы свет.

Кто выдал Эймса, а затем и Ханссена — открыто об этом не говорят. Одна из версий — в СВР дело вел сотрудник управления «КР». Немаленький, в общем, человек. И этот «немаленький человек» позарился на деньги, взял их, сглотнув жадную слюну, и стал предателем.

Эймс был арестован в девяносто четвертом году, а указанный сотрудник (американцы дали ему оперативный псевдоним «Эвенжер», в переводе «Мститель») работал еще несколько лет в разведке, затем ушел в отставку и тут же уехал в США.

Недалеко от Вашингтона он приобрел участок земли и за восемьсот тысяч долларов построил себе роскошный особняк — в духе тех довольно безвкусных сооружений, которые строят себе в Подмосковье новоявленные богачи, и думал, естественно, дожить там до глубокой старости.

Не получилось. В девяносто восьмом году этого сотрудника под благовидным предлогом выманили в Россию, — а предлог был такой, что не приехать было нельзя — его вызвали для получения награды. Он приехал, и тут же, прямо в Шереметьево, был арестован, на его руках защелкнулись «браслеты».

Его не расстреляли, как, скажем, «американцев» Моторина или Мартынова, времена были уже не те, — он получил длительный срок заключения и находится сейчас в «местах не столь отдаленных».

Возможно, это всего лишь версия, и Эймса предал кто-то другой. Об этом можно только гадать. Правда, Олдричу Эймсу от этого не легче, — он сидит в одиночке в американской тюрьме, в условиях довольно суровых.

Что же касается Олега Калугина, к которому с такой брезгливостью относился Леонид Владимирович Шебаршин, то он в октябре девяносто первого года, став у Бакатина, тогдашнего председателя КГБ, одним из главных советников, успешно кое-что «насоветовал». При Ельцине добился снятия всех обвинений, но хвост и молву «Это — предатель» ему отрубить не удалось. В девяносто пятом, как уже известно, он уехал жить в Штаты навсегда.

В две тысячи втором году над ним состоялся суд, Калугин заочно был приговорен к пятнадцати годам тюрьмы, а Владимир Владимирович Путин назвал его предателем уже публично.

Этого достаточно, чтобы у человека больше не было своей биографии.

Как становятся генералами

Шебаршин обладал даром притяжения — он умел притягивать к себе людей, с ним очень многие хотели общаться, дружить — причем, не обязательно из мира разведки или силовых органов — это были самые разные, просто обычные люди: художники, учителя, ученые, врачи, в большинстве своем не знающие, кто он и чем занимается. Обаятельный, контактный, учтивый, умный, знающий литературу. Ну и науки тоже. Он постоянно находился на виду — редкая штука для его профессии. Обычно разведчики стараются быть в тени, не выдвигаться на первый план, не светиться… Шебаршин этого не боялся.

Один человек вообще прямо сказал, что Леонид Владимирович Шебаршин сделал его генералом. Ни много ни мало. И это была правда.

Юрий Евгеньевич Сцепинский окончил Саратовский университет по специальности «радиоэлектроника» и был направлен работать, как иногда говорят в таких случаях, в ведомство бога Марса — в НИИ № 4 Министерства обороны. В институте занимался телеметрией, принимал участие в запуске в космос Юрия Гагарина, рассчитывал полеты боевых ракет, места, где должны находится углы и узлы связи — ведь «изделие» должно упасть в океан, допустим, в Тихий, но до океана его еще надо было довести.

Бывало так, что рассчитывал он точки — все выходило гладко, комар носа не подточит, — сбрасывал бумаги исполнителям в их контору, а оттуда через некоторое время приносился жалобный вопль:

— Товарищ старший лейтенант, у вас неувязочка вышла, место, которое вы наметили под узел связи, — непроходимое болото на целых сорок верст… Передвиньте точку!

Сидя в Москве, — или под Москвой, — не увидишь, конечно, что творится в Красноярском крае или Читинской области, потому и возникали иногда такие шероховатости, — и Сцепинский, находясь от того болота в пяти тысячах километров, сидя у себя в кабинете, делал перерасчет — передвигал точку связи, — и всегда это получалось.

Работа в армейском НИИ, как сам он считает, научила его быть смелым, принимать иногда решения совершенно неожиданные.

Хотя непосредственный начальник его, майор Голиков, говорил так:

— Юра, самое главное — не смелые методы работы, а совсем другое — подальше держаться от начальства, но поближе к кухне. И тогда все будет тип-топ.

Интересная, конечно, сентенция и, главное, полезная — особенно для желудка, но вот как сочетать эту полезность со служебным ростом, Сцепинский не знал — по молодости лет, конечно… Наверное, это все-таки были величины несовместимые.

Голиков потом чуть не погиб на полигоне, где происходили испытания ракет, которыми командовал знаменитый маршал Неделин.

Неделину не захотелось находиться в темном неудобном бункере, наблюдать за пуском очередной ракеты оттуда, и он попросил адъютанта:

— Поставь-ка мне стул наверху, на улице, я буду наблюдать за пуском оттуда.

Слово маршала — закон, хотя по инструкции ни маршалы, ни рядовые не должны были покидать бункер во время испытаний ракеты, которая еще не доведена до ума, не отработана. Неделин выбрался наружу, на свежий степной воздух, за ним много еще другого народа: неудобно было при маршале отсиживаться в глубоком безопасном бункере.

Во время испытаний произошло случайное срабатывание второй ступени ракеты. Девяносто шесть человек как корова языком слизнула — погибли. Майор Голиков — было его дежурство — уцелел. Наверное, благодаря принципу держаться от начальства подальше и поближе к обеденному столу.

Жалко было людей, горько, досадно, но случилось то, что случилось, — вернуть погибших было нельзя.

В шестьдесят четвертом году Сцепинского пригласили работать в органы КГБ — там толковые электронщики были нужны не менее, чем в армии или где-нибудь на гражданке, в институте, проектирующем промышленные ЭВМ — электронно-вычислительные машины.

Понятия «компьютер» в нашем языке тогда еще не существовало, а вот аббревиатура ЭВМ в обиход вошла прочно, и ею пользовались часто, это была та самая техника, которую Сцепинский знал хорошо, и вообще в делах тех, для простого люда загадочных, плавал как рыба в воде.

Так Сцепинский стал слушателем 101-й школы КГБ, через два года он написал курсовую работу, посвященную организации информационно-технического дела, и был направлен на стажировку в Лондон, в университет.

Работу свою Сцепинский оформил как печатную брошюру — получилось очень солидно, даже в руках держать было приятно, — и эта брошюра разошлась по библиотекам различных учреждений и управлений КГБ — не только в Москве, естественно.

Попала она и в библиотеку управления, занимавшегося внешней разведкой и, надо заметить, сыграла в жизни Сцепинского решающую роль — в конце концов, ему довелось работать с Шебаршиным, о чем речь еще пойдет, — хотя готовился он к работе совсем иной — оперативной.

Взял его к себе Рябов Валентин Васильевич, руководивший в разведке подразделением информации.

Для начала Сцепинского пригласил к себе — поговорить по душам. Разговорить он мог любого, даже «великого немого», поэтому довольно скоро понял, чем живет и дышит молодой выпускник 101-й школы и сказал ему — вежливо, на «вы»:

— Будете работать у меня!

— Ка-ак? — изумился Сцепинский. — Меня же ждут в Лондоне, в резидентуре, я должен работать там.

— Нет, будете работать у меня. Тем более вы — кандидат технических наук, такие люди нам нужны. Вы — вне конкуренции. Начинаем работать по-новому.

А работали в ту пору, честно говоря, по старинке. Как во времена Рихарда Зорге и «Красной капеллы». Информация приходила через эфир либо через провод, ее обрабатывали, печатали в одном-двух экземплярах на пишущей машинке, затем на «вечерней лошади» везли к начальству. Случалось, часто опаздывали. Иногда даже очень часто.

Чтобы изменить этот порядок, выстроить новую цепочку, нужно было подтягивать новую технику. Свежайшую, современную, может быть, даже такую, какой в Союзе нет и не предвидится. Закупить ее за границей, в конце концов, и все дела.

Это также было сложно, поскольку Советский Союз относился к числу государств, которое почти всегда находилось в блокаде: одним не нравился наш строй, другим — люди, третьим — порядки, четвертым — наше стремление жить лучше, пятым — наши лица, шестым — еще что-то… Друзей было немного; как потом выяснилось, немного было даже внутри страны, среди братских союзных республик, хотя Российскую Федерацию и русский народ доили все, кому это нравилось и кому было не лень изучить приемы дойки.

При начальнике управления внешней разведки Сахаровском была создана специальная группа анализа и планирования, в которую и вошел новый сотрудник Юрий Сцепинский. Впрочем, Сахаровский — это очень высоко, где-то в поднебесье, на недосягаемом троне; ниже располагалось еще множество разных начальников, промежуточных, так сказать, среднего ранга.

Так вот непосредственным руководителем Сцепинского оказался немолодой человек, бывший когда-то шифровальщиком у Сталина на Тегеранской конференции. Мыслил он, конечно, по старинке, считая, что по старинке надежнее, полагал, что самый безотказный и проверенный инструмент — пишущая машинка с ножным веревочным приводом (электричества не надо) и каменным вечным шрифтом. А тут пришел новый сотрудник, длинноногий, борзый, поджарый, признающий только высокие скорости, который мыслит совсем не так и полагает не так… Было над чем задуматься старому опытному шифровальщику.

Он предложил новому сотруднику сочинить бумагу, где была бы изложена и концепция, и способы работы разведки в современных условиях, и соответственно — обозначить нужды: какая техника необходима, какие конкретно специалисты и в каком количестве, поработать также и над экономическим обеспечением, и…

В общем, в бумаге должно быть все, все, все.

Сцепинский засел за документ, работал несколько дней и написал такое, что у старого шифровальщика чуть зубы изо рта не повыпадали. Возбудился он невероятно, вскричал:

— Да вы что, сударь? Вы просите штат в сто пятьдесят человек — кто их вам даст? Вы просите валюту, гигантскую сумму — и это в стране, где немало людей, которые и хлеба-то вдоволь не едят! Нет, нет и еще раз нет! Бумагу надо переделать.

Переделали. Хотя Сцепинский стоял на своем, утверждая, что оружие современной разведки — новейшие информационные средства, иначе щи лаптем придется хлебать еще очень и очень долго, — документ передали. В переделанной бумаге штат нового управления урезали до двадцати пяти человек, валюту обрубили настолько, что на деньги те только кнопки и можно было купить.

Наступил час, когда разведначальство было вызвано наверх, на площадь Дзержинского, к самому Андропову Юрию Владимировичу. Андропов поразил Сцепинского тем, что оказался очень доступным и простым человеком — как, собственно, и все умные люди. Разговаривать с ним было легко.

Сцепинский поймал себя на мысли, что он, например, побаивается шифровальщика Сталина — очень уж тяжело бывает иногда общаться с ним, — а вот Андропова не боится нисколько.

Председатель КГБ внимательно изучил бумаги.

— Та-ак, — задумчиво произнес он, — штат двадцать пять человек… Деньги на приобретение оборудования — вполне божеские… Та-ак, — он еще перелистал бумаги, потом еще, и поднял голову. — Юрий Евгеньевич, скажите, вы тоже хотите штат в двадцать пять человек? — неожиданно спросил он у Сцепинского.

Сцепинский не сразу и понял, что обращался Андропов к нему — молодому человеку среди этих убеленных сединой мудрецов. Поспешно вскочил со своего места.

— Нет, — проговорил он неожиданно резко. — У меня свои расчеты.

Андропов закрыл папку с бумагами.

— Понятно. Подготовьте их и… и давайте встретимся еще раз, — сказал он, — уже на вашей территории. Ждите, я приеду к вам сам. А пока готовьте новую бумагу. Посмотрим, что будет в ней.

На том и раскланялись. Сцепинский выдержал презрительные взгляды и нотации шифровальщика, подковырки и замечания более опытных коллег и подготовил свой новый (а точнее, старый) вариант бумаг — описал, так сказать, будущую группу анализа и планирования очень красочно, не пожалев на это слов и цифр, хотя и брал, как он считал, по минимуму.

Размещалась группа в старом купеческом особняке, очень добротно возведенном, уютном — там хорошо работалось. Андропов туда и приехал, вновь выслушал группу, познакомился с разными точками зрения и в результате подписал бумагу Сцепинского… Штат утвердил в сто пятьдесят человек, как и просил Сцепинский, и валюту выделил: двадцать пять миллионов немецких марок.

Теперь предстояло купить новейшую технику, что, может быть, сделать было еще сложнее, чем подписать бумагу у могущественного Андропова. Советский Союз был окружен торговым запретом, как высоким забором, через который не только человек не мог перебраться — даже птица не могла перелететь, вот ведь как, — американцы старались как могли. Невозможно было даже вешалку из мягкой нержавейки купить — это был новый материал… А раз новый, значит, для Советского Союза секретный.

Помогли друзья — вскоре в купеческий особняк привезли мощную ЭВМ. Никто не верил, что это удастся сделать — удалось.

Вот так и родилось могучее управление «И». Разделов, которые начала обрабатывать могучая машина, было несколько: «Персоналии», «Объекты оперативного интереса», «Знание противника о нас» и так далее.

Машина быстро стала своей в центре разведки — вскоре без нее не мыслили уже работы. Сцепинского назначили руководителем контракта с советской стороны. Он начал сам проектировать схемы совмещения нескольких машин, рисовать конфигурации — в общем, работа закипела.

А потом вышла неувязка — пропала секретная схема, подлежащая уничтожению, и Сцепинскому пришлось уйти из управления: за исчезновение таких бумаг обязательно кто-нибудь должен был ответить. В этот раз пришлось ответить Сцепинскому.

Поскольку был он человеком ученым, то пошел работать в систему Академии наук — это было интересно, — и здорово продвинулся по служебной, профессиональной лестнице: стал доктором наук, профессором, заместителем директора института.

В прежней конторе его произошли изменения — ушли на пенсию «шифровальщики» со скрипучими мозгами, их было немало, аналитический центр возглавил ученый — доктор наук Николай Леонов. Было понятно: в работе своей, в подведении аналитических итогов Центр теперь будет опираться на науку; методы, когда люди, поплевав на палец и подняв его над головой, тем самым определяли направление ветра, остались в прошлом. Сцепинский вернулся работать в Центр — вернулся уже ученым, имеющим имя, человеком, с чьей точкой зрения нельзя было не считаться. Вот здесь-то Сцепинский и встретился первый раз с Шебаршиным.

Ну, какое впечатление сложилось у него от Шебаршина? Работать с Шебаршиным было приятно, комфортно, если можно так выразиться, ему не надо было разжевывать прописные истины — Шебаршин все схватывал с лету, мгновенно, это был человек совершенно другой конструкции, чем те люди, с которыми Сцепинскому приходилось работать раньше.

Участок, который теперь вел Сцепинский, был важным и, может быть, несколько необычным для разведки и вообще для всей системы госбезопасности — научно-оперативный совет. Но главное не это — он был интересен для доктора наук, профессора Сцепинского, — была видна перспектива, цель.

Той порой назревали перемены: Верховный Совет России занялся разработкой закона о безопасности Российской Федерации и страны в целом, поскольку Россия тогда входила в состав Советского Союза, а Союз еще жил, еще только разрабатывались планы, как бы получше его завалить.

В комиссию, которая была создана довольно быстро, потребовался представитель разведки.

В результате делегация Верховного Совета в составе двух человек приехала в Ясенево, к начальнику разведки Шебаршину.

У Шебаршина в это время находился Леонов — обсуждали какую-то важную проблему, решение которой не терпело отлагательства. Верховный Совет — организация вышестоящая, поэтому, соблюдая субординацию, дела все отложили, разве что каблуками не щелкнули.

Оба гостя оказались членами Комитета по вопросам безопасности и обеспечения правопорядка Верховного Совета РСФСР: Николай Николаевич Кузнецов и Борис Трофимович Терентьев… Гости объяснили, в чем дело, после чего Терентьев сказал:

— Нужен человек от вас. Кого дадите? Тем более составной частью вопроса является создание экономической разведки.

Шебаршин и Леонов переглянулись, улыбнулись дружно — оба подумали одновременно о Сцепинском.

— Кого? — переспросил Шебаршин. — Профессора Сцепинского Юрия Евгеньевича, вот кого. Где он сейчас, кстати находится?

— На месте, — ответил Леонов, — работает.

— Сцепинский вам когда нужен? — поинтересовался Шебаршин у гостей. — Сейчас или позже?

— Желательно сейчас.

— Тогда надо будет немного подождать. Он должен собрать свой портфель.

С толстыми портфелями по территории «Леса» народ не очень-то любил разгуливать — всякий туго набитый портфель разом становился объектом повышенного внимания. Профессор, доктор экономических наук Сцепинский, когда выходил с портфелем за ворота, то обязательно был вынужден ответить на вопрос:

— Там что у вас, докторская? А, товарищ ученый? — Имелась в виду чья-нибудь диссертация, взятая для изучения домой.

— Нет, ветчинно-рубленная, — привычно рапортовал Сцепинский какому-нибудь бдительному прапорщику.

В общем, переместился Сцепинский в ведение Верховного Совета — осваивать, как было сказано, методы мозгового штурма при подготовке нового законодательства, а ему, собственно, и не надо было осваивать, он их давно освоил. Группу разместили в Архангельском, на рабочей даче, всем выдали одинаковую спортивную форму, чтобы никто не выделялся, и разбили на три равные части по семь человек в каждой.

Народ там был самый разный — от вузовских преподавателей из города Горького до будущих министров и председателей Конституционного суда и Счетной палаты России.

Каждая подгруппа создавала свою версию будущего закона, обсасывала собственную концепцию, — все это было выставлено на всеобщее обозрение.

Выиграла семерка, которую возглавлял Сцепинский… В результате он стал вожаком не «семи рабочих лошадей», а всей группы, куда входил двадцать один человек. В общем, славно поработали тогда на Россию и Верховный Совет Российской Федерации. Хотя зарплату Сцепинский получал не в Верховном Совете, а в ПГУ, у Шебаршина Леонида Владимировича.

С разными людьми пришлось познакомиться в ту пору Сцепинскому, в том числе и с Ельциным. Но это особый разговор и совсем другая тема.

К этому времени начался серьезный наезд демократов на разведку — некоторые горячие головы с хорошо подвешенными языками стали требовать едва ли не сокращения, уничтожения разведки — дескать, все, те времена, когда нужна была разведка, остались далеко позади, ныне от нее проку никакого, с американцами теперь у нас дружба навеки (как с китайцами — так?), мы теперь «вась-вась», вместе мы «не разлей вода» и так далее.

Но скажите, какое серьезное государство может жить, не имея своих защитных структур? Нет таких государств, ни одного в мире, а если есть, то они очень быстро исчезают и меняют свои названия.

Шебаршин, естественно, стал отстаивать свою службу — иначе быть просто не могло. Сцепинский, как мог, помогал ему: с вершины того холма, на котором он находился, было хорошо видно, и связи, ниточки, за которые можно было потянуть, имелись… А утверждать приходилось все: и штаты, и бюджет, и количество уборщиц, и число служебных автомобилей.

У Сцепинского — профессора, доктора наук, — появилась новая должность: начальник НИИРПа. НИИРП — это научно-исследовательский институт разведывательных проблем. Более тысячи человек в подчинении. Все — ученые мужи.

Демократы той поры продолжали наседать — долой разведку! Явно у них за кордоном имелись свои дирижеры. Им вторили некоторые руководящие работники госбезопасности с генеральскими звездами на погонах:

— В первую очередь надо сократить НИИРП! Ну чего он, такой громоздкий, делает в «Лесу»? Урезать его вдвое!

Шебаршин призадумался: а ведь не отстанут «ребята-демократы»! Институт действительно надо поделить на две половины: шестьсот человек оставить в НИИРПе, а шестьсот человек вывести в резерв и создать институт стратегических исследований. Иначе кадры не сохранить — революционеры 1991 года дожмут ведь!

Так и поступили. И старый институт сохранили, и людей не потеряли…

После печальных событий августа 1991 года Шебаршин ушел из разведки — совсем ушел, — и в «Лесу» сразу сделалось как-то пустынно.

Сцепинский был свидетелем его ухода. Тогда вовсю работала специальная комиссия по расследованию деятельности КГБ во время путча, Сцепинский был включен в нее, — комиссии был выделен большой кабинет на председательском этаже, это был кабинет первого заместителя Председателя КГБ, — печальная была та пора… В воздухе носился запах разлуки.

Неожиданно открылась дверь кабинета, и на пороге появился Шебаршин:

— Листа бумаги не найдется?

Лист бумаги, естественно, нашелся. Шебаршин сел за стол и написал рапорт об уходе.

— Все, я ухожу. С теми людьми, которых подсовывают мне насильно в замы, я работать не буду, — Шебаршин назвал фамилию одного из сотрудников среднего звена, которого, будто мощную шахматную фигуру сразу через несколько клеток, передвигали сразу наверх в первые заместители начальника советской разведки.

Тогда разведка была еще советской, но называться ей таковой оставалось недолго, — заваливалась огромная могучая страна, и не просто заваливалась, ее заваливали силой, — вместе с нею в беду попадала и советская разведка.

Сцепинский, несколько ошеломленный — ведь с уходом Шебаршина разведка теряла одного из лучших своих специалистов, — пробовал отговорить Леонида Владимировича или хотя бы перенести этот шаг на завтра, но Шебаршин лишь упрямо мотал головой:

— Нет, нет и еще раз нет!

Голос его, обычно глуховатый, звучал теперь еще более глухо, хотя и спокойно, очень спокойно, не появились ни трещинки, ни некие обескураживающие нотки, которые должны были появиться, движения были лишены всякой суетливости.

Заявление то, перепечатанное на машинке, пошло в ход, отставка была принята. К великому сожалению профессионалов.

Через некоторое время председатель КГБ Бакатин вызвал к себе Сцепинского и целых два часа говорил с ним «про разведку», прощупывал и так и эдак, иногда задавал вопросы, самые неожиданные. Сцепинский понял, что он ищет человека на освободившееся место.

Так и хотелось крикнуть Бакатину:

— А Шебаршина вернуть нельзя?

На прощание Бакатин сказал Сцепинскому:

— Составьте мне бумагу, в ней опишите двенадцать первостепенных задач разведки.

— Почему двенадцать? — недоуменно спросил Сцепинский.

— А вы что, хотите тринадцать? — в голосе Бакатина неожиданно послышались раздраженные нотки. — Принесите мне бумагу завтра, в двенадцать часов дня.

Пришлось засесть за составление бумаги, была она непростой, к ночи Сцепинский справился с ней, перепечатал на машинке, выправил, снова перепечатал…

Было в поручении Бакатина нечто такое, что вызвало не только внутреннюю тревогу, но и скрытое сопротивление. Случается такое.

На следующий день Сцепинский был занят работой в комиссии, явился в приемную председателя КГБ не в двенадцать ноль-ноль, а в двенадцать пятнадцать — опоздал. Опоздал не по своей воле, естественно. Как человек военный он привык все делать вовремя и на вызов являться вовремя.

Пакет с размышлениями насчет разведки оставил у секретарши. Больше Бакатин не вызывал Сцепинского к себе, даже не трогал, словно бы забыл.

А уход Шебаршина оставил такой горький след, такое ощущение совершенной несправедливости, что ощущение этого не проходило несколько лет, а след… след ощущается до сих пор.

В реорганизованном Комитете государственной безопасности знаменитое ПГУ — Первое главное управление стало называться ЦСР — центром службы разведки, возглавил его известный всем Евгений Максимович Примаков — журналист, историк, арабист, академик; он предложил Шебаршину должность своего заместителя, но Шебаршин отказался, все-таки и уязвлен был — это с одной стороны, а с другой стороны, не хотелось работать с такими «профессионалами», как Бакатин.

Тем более очень скоро выяснилось, что Бакатин с преданностью, ничем не обоснованной, поглядывает в сторону вчерашних врагов и соперников и совсем иными глазами смотрит на Россию.

Передача американцам секретной схемы прослушивания здания посольства США в Москве лишний раз подтвердила это.

Примаков, придя на место начальника ЦСР, приказом № 1 назначил генерал-майора Сцепинского начальником Института стратегических исследований — РИСИ.

Правда, очень скоро сотрудникам «Леса» пришлось сдавать новый экзамен: к ним приехал Ельцин.

Сам приехал, не поленился. Собрал генеральскую группу, человек двадцать, начал проводить переаттестацию. Оглядел каждого хитро — умел делать такие глаза — и поинтересовался:

— Ну как, Примаков Евгений Максимович оправдал ваши надежды?

Все высказались «за» — оправдал, дескать.

— Ага, — произнес Ельцин многозначительно, достал из кармана ручку, открыл папку, а там — готовенький, заранее отпечатанный на компьютере указ о переназначении. — Ну что ж, тогда я переподписываю бумагу.

Ох, уж эти бумаги, бумаги, какую огромную роль они играют в нашей жизни — и если бы только в нашей… Ельцин хорошо знал это и поэтому так демонстративно проводил аппаратные и полуаппаратные игры. Со стороны выглядело это так, что он делает человеку одолжение — публично, так, чтобы это все видели, — и «выдвиженец» заранее становился его должником.

— Дальше будет разбираться Примаков Евгений Максимович, ваш руководитель, — сказал Ельцин и отпустил генеральскую группу — хватит заседать.

— А вы, пожалуйста, останьтесь, — сказал он Сцепинскому.

Все вышли, остались Ельцин, Примаков, Сцепинский.

— Что вы делали девятнадцатого августа девяносто первого года? — спросил Ельцин у Сцепинского.

— Находился в Белом доме, — недоуменно проговорил Сцепинский, — представлял там ПГУ. — Сцепинский невольно вспомнил, как лежал вместе с Сергеем Степашиным на полу, рядом находился автомат… Лежали тогда, переворачивались неторопливо, на душе было тревожно — никто не знал, чем закончится противостояние и вообще, останутся ли они живы.

— Все понятно, — сказал Ельцин и достал из папки второй указ — об утверждении РИСИ — института стратегических исследований и подписал его — также демонстративно, рисуясь, хотя зрителей у этого акта не было.

Но как бы там ни было, как бы ни бесились сторонники окончательного развала Советского Союза, а потом и России, которую планировали загнать в тринадцатый век и разделить ее на разрозненные княжества — на тверичей, москвичей, псковичей и так далее, — Россия уцелела и сохранила свою разведку.

— Во многом это стало возможно благодаря умелым действиям и Шебаршина, и Примакова, — не устает ныне повторять генерал Юрий Сцепинский.

И он прав.

— А генералом я стал благодаря Шебаршину, — добавляет он. — Не будь Леонида Владимировича — вряд ли бы я когда-нибудь стал директором института и носил бы когда-нибудь генеральские погоны.

Тут он тоже прав.

Горячий август

Август девяносто первого года надвигался неотвратимо, тяжело, то, что он грянет обязательно, ощущалось давно, только никто не знал, что это произойдет именно в августе, горячем месяце (хотя погода была прохладная).

Леонид Владимирович в своем дневнике зафиксировал все происходящее очень подробно, в деталях, причем фиксировал события не в режиме «онлайн», как принято сейчас говорить, а спустя несколько дней, когда все уже прошло некие оценочные фильтры и отстоялось.

Первое, что бросалось в глаза в предавгустовские дни — пустая суета, ненужность многих движений, которые совершали и партийные функционеры, и работники КГБ, и сам Горбачев, обладавший как президент СССР и генсек КПСС неограниченной властью. Власти у него, между прочим, было больше, чем у Сталина, а действия же были механическими, суетливыми, бездумными, как у директора сельской библиотеки, которого посадили в государственное кресло. «Так бегает и хлопает крыльями обезглавленная курица», — отметил Шебаршин, оценивая его действия.

Восемнадцатого августа, после обеда — примерно в три часа дня, — на рабочем столе Шебаршина в «Лесу» зазвонил кремлевский телефон. День был воскресный, такие высокие звонки в выходные дни бывают редко, так что ждать чего-либо хорошего от внезапного телефонного «зова» не следовало.

Так оно и оказалось.

Звонил Грушко, первый заместитель Крючкова, передал приказ шефа:

— Владимир Александрович распорядился привести в боевую готовность к двадцати одному ноль-ноль две группы «Вымпела», по пятьдесят человек в каждой, с транспортом.

«Вымпел», или ОУЦ, — спецназ разведки, именуемый Отдельным учебным центром, — это боевое подразделение, которое малым составом может взять большой город, хорошо выученная воинская часть, предназначенная, между прочим, для «действий в особых условиях за рубежом».

— К двадцати одному ноль-ноль, а сейчас уже четвертый час, воскресенье, — озабоченно проговорил Шебаршин. — И какое будет задание?

— Не знаю. Крючков звонил из машины, велел передать приказ — две группы по пятьдесят человек с транспортом.

— Кто будет дальше распоряжаться группами? С кем связываться?

— Скорее всего, Жардецкий, все будет идти через него. Больше я ничего не знаю.

Грушко повесил трубку. Шебаршин тоже опустил трубку. Аппараты правительственной связи, отлитые из прочной пластмассы цвета дорогой слоновой кости и украшенные никелированными гербами — пластины с гербами обычно ставили в центр диска, аппарат выглядел очень внушительно, — всегда вызывал у Шебаршина какое-то особое ощущение: очень часто от них исходили неприятные приказы.

Более того, такие приказы, какой поступил в этот раз, отдавались письменно, но Крючков Владимир Александрович не утруждал себя оформлением письменных приказов, и это обеспокоило Шебаршина: ведь при любом «разборе полетов» на него могли свалить вину за какой угодно промах, в котором он не был виноват.

Более того, в конце июля девяносто первого года, когда обсуждался проект указа президента СССР о порядке использования войск, подчиненных Комитету госбезопасности, Шебаршин предложил зафиксировать в тексте, что «соответствующие приказы отдаются только в письменном виде».

По стечению обстоятельств, на следующий день — девятнадцатое августа — были намечены торжества в связи с десятилетием «Вымпела». Праздник мог быть сорван.

В свое время Шебаршин требовал передать «Вымпел» другому главку (разведка ведь дело тихое, спокойное, мозговое, тут надо больше «шурупить» головой, чем размахивать кулаками — больше пользы будет), но попытка успехом не увенчалась.

Помедлив немного, Шебаршин вновь поднял трубку правительственного телефона, позвонил Жардецкому. Жардецкий Александр Владиславович был начальником Третьего главка — военной контрразведки, — но вот какая штука: причем тут военная контрразведка? Может быть, где-нибудь что-нибудь происходит, о чем Шебаршин не знает? Нет, что-то тут не то…

Жардецкий поднял трубку сразу, словно бы ждал звонка.

— В чем дело, где планируешь использовать группы? — спросил у него Шебаршин?

— Сам не знаю, — ответил тот. — Мы только что отправили тридцать пять сотрудников в Прибалтику. Может быть, группы тоже пойдут туда?

И тут — неясность. Шебаршин попросил дежурного разыскать по телефону Бескова Бориса Петровича, командира «Вымпела», и немедленно вызвать его на работу.

Прошло совсем немного времени, и в «телефонном эфире» появился Бесков, доложил, что находится на месте и приступил к выполнению приказа. Естественно, он задал тот же вопрос, что Шебаршин задал Грушко:

— Какое будет задание, куда надо будет отправляться?

— Пока не знаю, — вынужден был ответить Шебаршин.

— Какая экипировка, снаряжение? — спросил Бесков.

— И это не знаю, сообщу дополнительно.

Что-то затевалось, но что именно — непонятно. Может быть, что-то происходит у военных? Все должно было прояснить совещание у Крючкова, его назначили на половину одиннадцатого вечера. Вот тогда-то все и прояснится. Неизвестность — самое худшее в таких ситуациях, она буквально изматывает людей, нервы бывают напряжены, как стальные струны, — того гляди порвутся.

Совещание, которое Крючков назначил на половину одиннадцатого вечера, было отменено.

Шебаршин записал в своем дневнике следующее:

«В двадцать один ноль-ноль Б. П. Бесков докладывает мне, а я по телефону — Грушко (он в своем служебном кабинете), что сто человек готовы, но какой должна быть экипировка?

— А какая есть у них экипировка? — интересуется Грушко.

— Есть гражданская одежда, есть темные комбинезоны (а есть ли они?), есть полевая форма пограничников.

— Председателя нет на месте, я выясню у него и сразу позвоню».

День тот воскресный, расслабленный, сжался, как пружина, сделался изматывающе напряженным, тяжелым, хотя указаний никаких больше не поступало, он утомил людей. Шебаршин связался с Бесковым:

— Борис Петрович, дайте людям возможность отдохнуть, но одновременно будьте готовы подняться в любую минуту. Впрочем, думаю, что до утра вряд ли что произойдет. В общем, отдыхайте пока.

Спать Шебаршин лег у себя в кабинете — уходить от аппаратов правительственной связи было нельзя. В голове сумбур, сумятица, перед закрытыми глазами — неясные вспышки… Сна нет. Да разве тут уснешь? Но тем не менее Шебаршин постарался все-таки немного поспать. Получилось, как он потом шутил, криво, вполглаза, но чувствовал себя гораздо бодрее, чем накануне вечером.

В шесть тридцать пять включил приемник, а там — сообщение о Государственном комитете по чрезвычайному положению… Почему Крючков не ввел в курс дела руководителя разведки? Обстановка начинает складываться такая, что и чаю-то толком не попьешь. Следом раздался ранний звонок — конечно же, тревожный: звонил Агеев, первый заместитель Крючкова.

— Группы готовы?

— Готовы, Геннадий Евгеньевич!

Вообще-то Агеева звали не Геннадием, а Гением — так было по паспорту, — но он не очень-то любил свое паспортное имя, и все к нему обращались как к Геннадию Евгеньевичу.

— Направьте их в помещение Центрального клуба, — приказал Агеев, — немедленно! И нужны будут еще сто человек… Туда же!

— Экипировка, вооружение? — спросил Шебаршин.

— Пусть возьмут с собой все, что есть.

Следом раздался еще один звонок — на девять тридцать утра назначено совещание в кабинете председателя КГБ Крючкова.

День, едва начавшись, уже оказался закрученным до предела. «Если раннее утро начинается с телефонных звонков, добра не жди, — записал Шебаршин. — Это вестники тревоги. Нарушен нормальный ход жизни. Мелькнула мысль: “Нормальной жизни уже не будет никогда”».

Так оно и получилось.

На улице Шебаршин увидел колонны бронетехники — «бэтээры», хорошо известные ему по Афганистану, «бээмпэшки», — те же бронетранспортеры, только на гусеничном ходу, танки. Что было интересно — длинные тяжелые колонны покорно останавливались на красные огни светофоров, потом двигались дальше. Мелькнула и другая мысль: «Этот день девятнадцатого августа девяносто первого года запомнится москвичам надолго. И не только москвичам».

Крючков — хмурый, остро поблескивающий очками, очень озабоченный, — провел это совещание стремительно, он говорил о том, что в Карабахе — 1300 убитых, что из Узбекистана уже уехали 176 тысяч русских, что добыча нефти упала на 106 миллионов тонн, промышленное производство тоже стремительно падает — сократилось на двадцать процентов, на Кавказе идут тяжелые бои с участием бронетехники и артиллерии, российское руководство — Ельцин, Бурбулис и другие — призывают страну к всеобщей забастовке, надо попытаться найти с ними общий язык, плохо дело с урожаем, только что позвонил из Киева Кравчук и сообщил, что люди хлеб государству не сдают, а вывозят его из республики, что нужны экономические указы, иначе можно сорваться в штопор и оказаться в условиях дикого рынка…

Из выступления Крючкова не было понятно, то ли он пошел на авантюру, то ли является винтиком большой политической машины, то ли осуществляется еще что-то…

Что происходило в Москве, было неясно.

«Телевидение показывает дурацкие мультфильмы, радио ведет бессмысленные передачи, — отметил в своем дневнике Шебаршин. — У нас принимается программа американской телекомпании CNN. Фантастическая ситуация: о положении в столице нашей Родины узнаем из американских источников, из сообщений телеграфных агентств, из телефонных звонков. Никто ничего не знает!

Крючков где-то непрерывно совещается, на контакт не выходит, спрашивать что-либо у Грушко бесполезно, да и не хочется.

Судя по CNN, народ начинает стекаться на Манежную площадь и главным образом к Белому дому на Краснопресненской набережной. Это подтверждают звонки.

Время идет, никаких указаний и никакой информации. Прошу разослать в резидентуры тексты сообщений ГКЧП и указания докладывать о реакции на события в Москве. Реакция последовала быстро — резко негативная со всех сторон, кроме Ирака».

Шебаршину было понятно, что надвигаются серьезные события, готовится кровопролитие, он ощущал, что запах беды буквально носится в воздухе. Или это только ощущается? Шебаршин был крайне встревожен.

Бесков со своими группами спецназа находился в клубе — у них вроде бы все в порядке, питание подвозят регулярно, ребята спокойны, срывов быть не должно…

Борис Петрович Бесков становится в этой ситуации едва ли не центральной фигурой событий — на нем может все замкнуться, как и на начальнике «Альфы», главной специальной группы КГБ, — Викторе Федоровиче Карпухине.

Обстановка накалялась.

Борис Петрович Бесков сейчас находится на пенсии, носит штатский костюм с галстуком, хотя ему больше идет полевая спецназовская форма. Он хорошо помнит те августовские дни…

Когда стало ясно, что люди начали собираться у Белого дома и собравшиеся совсем расходиться не собираются — ни днем, ни ночью, — на набережной разожгли костры, с Нового Арбата, этой «вставной челюсти Москвы», подогнали несколько троллейбусов, в них люди отдыхали, спали…

«Вымпел» просидел в клубе и девятнадцатое число, и двадцатое… Двадцатого людей Бескова начали теснить: в клубе провожали в мир иной начальника хозяйственного управления Пожарского, а вот уже после похорон, когда участники траурной церемонии сидели за столом, выпивали и закусывали, поминая хорошего человека, пришла новость, переданная, судя по всему, CNN, что Белый дом собираются штурмовать.

Кто именно собирается штурмовать? Бесков такого приказа не получал. Ни Крючков не отдавал его, ни Шебаршин — два непосредственных его начальника. Более того, приказ этот, наверное, будет письменным: еще в апреле на высоком совещании Агеев сказал Бескову:

— Борис Петрович, я понимаю, вас часто стали использовать не по назначению. Отныне будете действовать только по письменному распоряжению.

Это Бескова устраивало. И не только его. Днем двадцатого августа он решил провести рекогносцировку. Прикинул, что по времени займет она примерно два часа, позвонил Шебаршину. Шебаршин на рекогносцировку дал добро. В дневнике Леонид Владимирович отметил, что Бесков доложил ему о результатах рекогносцировки в семнадцать тридцать.

Народу около Белого дома собралось море. Было много пьяных. Было немало людей, которые не понимали, где они вообще находятся и что им предстоит делать. Вспыхивали стихийные митинги — так в России принято. Были среди митингующих бестолково орущие горлопаны и люди опытные, умные — словом, разные. Но чувствовалось, что всем руководят чьи-то опытные головы, кто-то специально направлял к Белому дому толпы людей.

Более того, один из старых оперативных работников Бескова увидел в толпе свою внучку-студентку.

— А ты чего здесь делаешь? — недоуменно спросил он.

— Да нас в институте целый поток посадили на автобусы и вместо занятий привезли сюда.

Час от часу не легче. На площадь перед Белым домом пригнали даже детей.

— Сколько примерно собралось народу? — спросил Шебаршин у Бескова.

— Тысяч шестьдесят, не меньше.

Если предпринять хотя бы легкую попытку штурма, прольется река крови. А это — гражданская война. Ситуация — хуже не придумаешь.

Шебаршин немедленно разыскал по телефону Крючкова, рассказал ему о докладе Бескова, тот обронил мрачно: «Доложите обо всем Агееву…» — и бросил трубку на рычаг.

Шебаршин позвонил Агееву, сообщил ему об обстановке, складывающейся у Белого дома, больше ничего говорить не стал — количество людей, собравшихся там, надо полагать, увеличилось, и увеличилось потому, что запущенная кем-то машина подвоза туда людей, еды, водки работала бесперебойно. Поразмышляв немного, Шебаршин пришел к выводу, что разведку втягивают в гибельное дело, которое может кончиться плохо.

Шебаршин передал Бескову следующий приказ (цитирую по дневнику):

— Борис Петрович, приказываю вам не исполнять ничьих указаний, не уведомив предварительно меня и не получив моего разрешения.

Бесков повторил приказ. Это означало, что он понял Шебаршина.

В самом начале девяностых годов начались очень непростые процессы по выделению из союзных структур российских — и компартии Российской Федерации, и Комитета госбезопасности, и много еще чего. Так вот, председателем КГБ РСФСР был назначен Иваненко Виктор Валентинович.

Сам Иваненко — тюменский, родился в Ишимском районе, на границе с Казахстаном. После окончания индустриального института в Тюмени был приглашен на работу в КГБ. Работал в Нижневартовске, потом в областном центре, затем — в Москве, в инспекторском управлении, где в сорок три года стал генералом — одним из самых молодых в КГБ. Был назначен на должность главы КГБ Российской Федерации и позицию занимал, скажем так, прямо противоположную позиции Крючкова.

Иваненко также рассказывает об августе девяносто первого года.

…Девятнадцатого числа, очень рано, когда над Москвой еще только розовел рассвет, он приехал в Белый дом, к Ельцину. На площади — никого, удручающая пустота, но танки уже стояли. Мощные, тяжелые машины, от которых исходила угрюмая сила, были пока немы и неподвижны, около них не было ни одного человека. Может это обычные декорации для какой-нибудь военной постановки?

Нет, это были не декорации, а настоящие танки — настоящие! Иваненко добрался до первой вертушки — аппарата правительственной связи — и позвонил Крючкову:

— Владимир Александрович, скоро сюда придет народ, — проговорил он не без некого стеснения — все-таки речь вел с очень высоким начальством, с членом Политбюро, — придет, а тут танки.

Крючков в ответ бросил резкое:

— Кто придет? Какой народ? За кого? За Горбачева? — в голосе Крючкова послышалось открытое презрение, он хмыкнул и швырнул трубку на рычаг.

Иваненко потом признался, что он даже растерялся от такой реакции своего высокого шефа. Сотрудников у него было немного — тринадцать человек. С таким составом ни танки не остановить, ни народ развернуть в обратную сторону, ни захват телевидения осуществить, чтобы обратится к стране с призывом в светлое завтра — можно только где-то хорошо пообедать, и все.

Ельцина Иваненко не нашел — нашел Бурбулиса. Бурбулис хорошо понимал, что означают танки, стоящие возле Белого дома, и был встревожен не меньше председателя российского КГБ.

Аппараты правительственной связи в кабинете Бурбулиса работали исправно, все-таки он был правой рукой Ельцина, поэтому оба стали звонить по самым разным телефонам. Цель звонков, как рассказывает Иваненко, была одна — не допустить кровопролития.

Если прольется кровь — это будет страшная страница в истории России… Не надо ее! Иваненко переговорил с Прилуковым — начальником КГБ Москвы и Московской области, с Шебаршиным, с Жардецким, с Бедой — начальником управления правительственной связи, с Карпухиным, чья «Альфа» также находилась наготове, с другими людьми — убеждал, что танки надо отвести, что все вопросы нужно решать тихо-мирно и вернуться к исходной точке, сесть за стол переговоров.

Горбачев сидел в Форосе, что с ним происходило, не было слышно — скорее всего, он решил поступить как обычно… А обычно от решения сложных вопросов он, извините, прятался, просто-напросто уходил в кусты. Это было в его характере — недаром Крючков говорил о нем с таким нескрываемым презрением. А Крючков был человеком жестким и мужественным, это знали все, и друзья, и враги.

Бурбулис тем временем также дозвонился до Крючкова, потребовал убрать танки, на что Крючков ответил, что танки на улице перед Белым домом пригнал не он и вообще они ему не подчиняются, это дело Язова Дмитрия Тимофеевича; полемика была недолгой, и Бурбулис предупредил с угрозой:

— Если прольется кровь, она будет на вашей совести.

Что ответил Крючков, Бурбулис не сказал — Крючков поступил как обычно, жестко и резко, — повесил трубку, на том разговор и закончился.

Тем временем вокруг танков на площади начали образовываться группы людей. Вначале немного, потом все больше и больше. Тем, кто это видел, делалось страшно: а вдруг зазвучат выстрелы? Что будет в таком разе? Холод бежал по коже от такой мысли, а воздух из розового, приветливого, бодрящего делался серым, холодным, неприятным… Кто кого одолеет? ГКЧП Горбачева или Горбачев ГКЧП? Или же Ельцин победит и тех и других?

Что будет дальше, не знал никто.

Двадцатого августа Шебаршин записал в своем дневнике. «Предельно тревожно. В двадцать один пятнадцать я — в своем кабинете, в Центре. Мысль найти Крючкова и крупно с ним поговорить. Но в здании КГБ его нет, дежурные говорят, что он в Кремле. Отыскиваю Бескова — он на совещании у Агеева. Прошу вызвать его к телефону. Он докладывает, что идея штурма продолжает обсуждаться, несмотря на совершенно ясную негативную позицию всех потенциальных исполнителей, т. е. самого Бескова и начальника группы “А” Седьмого управления В. Ф. Карпухина.

Подтверждаю свое совершенно категорическое указание не выполнять никаких приказов о штурме, сделать все возможное, чтобы такой приказ не отдавался. Крючкова на месте, в его кабинете нет…».

Состояние у Шебаршина было какое-то надломленное, подавленное, пришибленное, что ли. Хоть и умел он брать себя в руки и держался так, что вряд ли кто сумеет понять, что происходит у него внутри, какая кипит буря, а сдержать себя не мог.

Он понимал, что страна не может жить так, как жила раньше, нужны изменения, но совершенно не понимал тех суетливых, сопровождаемых пустым кудахтаньем движений, которые совершал Горбачев, не понимал его любования собой, нерешительности, даже трусости, никчемных обещаний, перестроечных планов, которые вели к разрухе, и это было видно уже невооруженным глазом…

Горбачев пообещал людям вселить их в новый общий дом. И, не строя его, стал активно разрушать дом старый, хотя так нигде в мире не поступают, ни один умный человек просто не решится на это.

Вначале надо построить новый дом, и лишь потом разрушать старый. Горбачев выполнил лишь половину задачи — разрушительную, и при этом он все время говорил, говорил, говорил. Говорил много, как политработник, которому в рот надо вшивать молнию и иногда задергивать ее, чтобы меньше пустословил и сотрясал словами воздух. И вот какая штука — ничего из того, что Горбачев говорил, не откладывалось в голове — пролетало, не задерживаясь в мозгу. Только отдельные неправильно произнесенные фразы и слова: «А он все ложит и ложит», вместо «кладет»; солнечную республику Азербайджан называл Азебарджаном — никак не мог справиться с правильным произношением Михаил Сергеевич… Азербайджанцы, слыша такое, только морщились да укоризненно качали головами. Вежливые восточные люди, они так и не посмели сделать замечание этому пустомеле. А жаль. Если бы сделали, может, и не было бы тяжелого августа девяносто первого года.

Особенно смешон был Михаил Сергеевич (в народе его называли Меченым, Пятнистым, Подкаблучником, либо просто Горбачем), когда произносил фразу «углу́бить перестройку», упорно делая в слове «углубить» ударение на второй слог, на повторное «у». У учителей русского языка это вызывало гомерический хохот. Люди по полу катались. А Горбачеву хоть бы хны — все «азебарджанил» и «ложил»… А потом «углубливал». Или делал что-то еще. В результате привел страну к августу девяносто первого года.

Не будь Горбачева, не было бы и того, что происходило, в этом Шебаршин был уверен твердо. Но и снимать Горбачева силой, выковыривать из кресла танками тоже нельзя — это не метод. Метод должен быть другой — умное, теплое, убедительное слово.

Хотя и словом Горбачева не пронять, он будет держаться до конца, прикажет приковать себя цепями к рулю страны, но не уйдет с мостика.

Лучше бы он оставался комбайнером в своем Ставропольском крае, или помощником комбайнера, как в свои школьные годы (чем Михаил Сергеевич здорово гордился, как и тем, что получил в ту пору свой первый орден), — для страны, для Советского Союза, для России пользы было бы больше.

Сейчас он сидит в своем Форосе… Сведений от него никаких, хотя говорят, что связь ему никто не перекрывал и провода не обрезал. Шебаршин знал, что Крючков, например, относится к Горбачеву брезгливо — уж ни в этом ли причина создания ГКЧП?

Крючков — фигура сильная, волевая, сделает все, чтобы сбросить Горбачева. И не для того, чтобы самому забраться на коня, нет — он видит, как болеет страна при этом человеке, корчится — вот-вот до конвульсий дойдет, и ему делается больно, тревожно, стыдно, как и многим другим честным людям. Крючков понимает, что так жить дольше нельзя, а Горбачев, похоже, не понимает… Для Горбачева одно важно — удержать власть.

Но одно дело — борьба за власть подковерная, аппаратная, тихая, и совсем другое — когда на улицы выходят тысячи людей. В воздухе в таком разе обязательно пахнет кровью и будет пахнуть до тех пор, пока толпа не рассосется.

Разгоряченная толпа в России — штука опасная. Так уже было в семнадцатом году.

Утром двадцать первого августа Шебаршин приказал Бескову вернуть все группы «Вымпела» на базу в Балашиху, где располагался учебный центр. Бесков, как показалось Шебаршину, сделал это охотно — даже вздохнул с облегчением.

Отдать приказ о штурме Белого дома не решился ни один человек. Это во-первых, а во-вторых, ни Карпухин, ни Бесков не знали ни карты Белого дома, ни расположения внутренних коридоров и кабинетов, ни переходов с одного этажа на другой, ни расположения подземных коммуникаций — здание все-таки было правительственное, а там, где возникало слово «правительственное», всякая информация делалась закрытой.

Бесков позвонил Карпухину:

— Виктор Федорович, ты хоть знаешь, сколько подъездов в Белом доме?

— Двадцать четыре.

— А где что располагается, где какие кабинеты, как двигаться, знаешь?

Этого Карпухин тоже не знал.

Одно понятно было: Белый дом — здание высокое, на лифте подниматься нельзя, одна кабина может запросто оказаться братской могилой для всех. Ничего не было известно… Какой может быть в таких условиях штурм?

В минуты, когда готовится что-то важное и готов вот-вот прозвучать резкий, схожий с выстрелом приказ, у каждого человека, находящегося в состоянии пружины, способной вот-вот резко разжаться, перед глазами обязательно проходит вся его жизнь. И оказывается, что не так-то много в ней и радостей было, да и не все моменты запомнились.

Жизненный путь у Бескова был прямым, желания поступить в балетное училище или в «кулинарный» техникум не было. Мать Бескова умерла, когда ему было два года — шла война, все мужики находились на фронте, на дворе стоял тяжелый сорок второй год, все внимание было обращено на фронт, а тыловые беды… Тыловые беды — это дело десятое.

Когда Боре Бескову было двенадцать, его направили в Ленинград, в Суворовское училище Министерства госбезопасности СССР — было такое… После Суворовского училища последовало другое училище — Высшее пограничное, расположенное в Бабушкине — ныне это московский район.

После училища он получил назначение в Кремлевский полк, что для молодого лейтенанта было и почетно, и интересно. Из Кремлевского полка майора Бескова перевели в ПГУ, потом он два года провел в Афганистане, затем уехал работать в Германию, где, кстати, не раз встречался с Путиным, и только потом вернулся в Москву, начальником «Вымпела».

Носил Борис Петрович на плечах уже полковничьи погоны.

— Будь готов вылететь в любое время суток на задание, имея ноль минут, ноль секунд на подготовку, будь готов во что бы то ни стало выполнить задачу, а вот обратно тебя могут не вывезти — к этому тоже будь готов, — напутствовали его на работе старшие товарищи. Бесков в ответ только молчал — он был в Афганистане и там повидал всякое — все это осталось в памяти, говорить только не хотел, — а так это будет сидеть в голове до самой смерти.

Господи, Афганистан… Стоит только глаза закрыть, как обязательно начинают видеться угрюмые, старые, словно бы запыленные горы, жилистые мужчины в национальных шапках, какие не шьют больше ни в одной стране мира, в длинных серых рубахах, в которых ни наступать, ни отступать нельзя — мешают в движениях, но афганцы привыкли, на все предложения своих американских инструкторов перейти на более удобную форму одежды, полевую пятнистую, очень носкую, — отвечали отказом, а вот бронежилеты американские, легкие — почти в два раза легче советских, — брали охотно.

Вера верой, рай раем, а жить-то хотелось. Как и нашим ребятам, которых душманы плотно накрывали огнем своих пулеметов.

В Афганистане Бесков занимался тем, что вел переговоры с бандами и переводил их на сторону Бабрака Кармаля. На его счету двадцать шесть таких банд. Представляете, сколько жизней сохранил Борис Петрович? И наших, и афганских?

И главное для Бескова было не убить, а сохранить.

Как-то они окружили одну банду, взяли в плен, а а среди бандитов — пятнадцатилетний пацаненок, внук местного муллы. Кишлак тот, где верховодил мулла, был очень вредным: оттуда постоянно обстреливались автомобильные колонны, идущие из Советского Союза, из Хорога с грузами, били машины почем зря; поэтому Бесков, поразмышляв немного, встретился с муллой. Мулла держался настороженно, втягивал голову в плечи, но смотрел прямо, глаз не отводил.

— Мулла, — сказал ему Бесков, — мы сейчас вернем вам вашего внука. Условие одно: чтобы из вашего кишлака не стреляли по нашим машинам. Ведь эти машины везут грузы в первую очередь вам, афганцам — крупу, муку, сахар, медикаменты, одежду… А вы их сжигаете.

Мулла согласно наклонил голову, смежил светлые глаза:

— Больше стрельбы не будет, обещаю, шурави.

Слово он сдержал, стрельбы больше не было, внук муллы уцелел, а Бесков был доволен — дело удалось уладить миром, без крови.

И если уж это удавалось делать в чужой стране, в боевых условиях, то неужели не удастся сделать в своей стране, родной, неужели на площади перед Белым домом прольется кровь, а потом покатится, покатится, покатится, и неизвестно еще, куда прикатится страшный колобок девяносто первого года.

Невооруженным взглядом было видно, что и Ельцину, как и Горбачеву, нужна власть — полная, единоличная, дающая право делать все и давить всех; и Ельцин, и Горбачев готовы были пойти на что угодно, на какие угодно меры, чтобы портфельчик этот захватить, засунуть себе под мышку и ни с кем не делиться.

Вот и вся преамбула. А кто конкретно прольет кровь и сколько — это дело десятое, пятнадцатое, оно сильных мира сего не касалось. Народ — это народ, а правители — это правители… Не путайте понятия, господа. Грустно делалось от этой арифметики, а на душе было муторно.

Генерал-лейтенант Прилуков Виталий Михайлович, возглавлявший тогда Московское управление, был участником тех сложных событий — все происходило на его глазах, потом, во время работы над этой книгой, мы много раз встречались, восстанавливали происходящее буквально по минутам, переносили на бумагу. Прилуков очень многое вспомнил и рассказал…

Психологическая точка отсчета началась с того, что пост главы ГКЧП одним из первых предложили Крючкову. Тот отказался:

— Нет, у меня годы уже не те, мне семьдесят четыре, да и если я и соглашусь, за границей на каждом углу будут вопить: «Переворот в СССР совершил КГБ». Нет, ни военным, ни КГБ нельзя быть руководителями ГКЧП.

Предложили… Ельцину. Да, да, Ельцину Борису Николаевичу. Тот, хорошо знакомый с «сюжетными» ходами, также отказался. Следом «нет» сказали Язов, Бакланов, Шейнин. Практически, не согласился никто, и только в последний момент это сделал — был вынужден сделать — Янаев, обладавший властью, в общем-то, не меньшей, чем Горбачев: вице-президент Советского Союза.

Ныне также известно, что девятнадцатого числа Ельцин позвонил Бакатину, который ехал с женой в машине, и сказал ему примерно следующее:

— Я обо всем договорился с Крючковым, он приглашает лететь с ним в Форос, но меня не отпускают с сессии Верховного Совета, и я не поеду.

Оказывается также, что Крючков встречался с Ельциным в Госкомитете по науке и технике. При встрече присутствовал Скоков, который, выйдя на улицу, азартно потер руки и сказал:

— Вот сейчас-то мы Горбачеву покажем…

Все делалось для того, чтобы сбросить Горбачева, волей случая оказавшегося во главе огромной страны.

Операция «Гром» по штурму Белого дома была назначена на двадцать первое августа на три часа ночи…

Ночь двадцать первого августа была в Комитете госбезопасности очень тревожной. Прилуков рассказал, что в кабинете Агеева — первого зама Крючкова, — они находились небольшой командой: Карпухин, Бесков, Прилуков, Лебедев. В кабинете Крючкова расположился весь штаб ГКЧП — Грушко, Бакланов, Варенников, Ачалов, Громов, Шейнин, Плеханов, Крючков… Все ожидали «времени Ч» — штурма Белого дома.

Собравшиеся прекрасно понимали: для того чтобы взять Белый дом, не нужны были ни танковые полки, ни десантные батальоны. Это легко можно было сделать с помощью двух элитных команд: Карпухина и Бескова.

Слить команды вместе и сделать это стремительно было задачей, по мнению Карпухина, не очень сложной. Главная задача была другая…

Но ночной разговор, состоявшийся в ту ночь в кабинете Агеева, поломал все. И Бесков, и Карпухин отказались штурмовать Белый дом.

Агеев даже в лице изменился.

— Ка-ак?

Растерянность буквально повисла в воздухе.

Командир «Альфы» и «Вымпела» объяснили свои позиции — почему они так поступают.

Но по-другому Карпухин и Бесков поступить не могли. В этом нет их вины. Приняли они такое решение тогда, когда не получили поддержки со стороны руководителей армии, МВД и КГБ.

Вместе с тем, как справедливо отмечает в своей книге В. Степанков (Генеральный прокурор РСФСР), «за всю историю Советского государства не было такого случая, чтобы военные подразделения отказались выполнить боевой приказ…».

Как ни парадоксально, но это факт. Вот страницы из дневника одного из участников тех непростых событий (фамилию автора не называю — об этом попросил он сам). «В те тревожные для страны дни некоторые высокие воинские чины игнорировали воинскую присягу, не подчинились своим руководителям, нарушили воинскую дисциплину, хотя по менталитету своему, психологии, мировоззрению были и патриотами, и государственниками. Например, генерал-полковник Владислав Алексеевич Ачалов убедил министра обороны, Маршала Советского Союза Дмитрия Тимофеевича Язова, чтобы армия не принимала участия в операции “Гром”, генерал-полковник Борис Всеволодович Громов в открытую заявил Борису Карловичу Пуго — министру МВД СССР, о том, что внутренние войска тоже не будут выполнять его приказы, генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин — заместитель председателя КГБ СССР — после бесплодных попыток убедить своего начальника отказаться от решительных действий дал указание элитному спецподразделению “Вымпел” не выполнять приказы руководства ГКЧП.

19 августа во время короткого совещания руководящего состава в зале коллегии КГБ Крючков В. А. сообщил, что создан ГКЧП, у которого есть полномочия руководить страной, — просил информировать личный состав, поддерживать порядок, дисциплину и ждать дальнейших указаний. А указаний, как ни странно, больше не поступило.

Руководство ГКЧП оказалось в ситуации, когда в решающий момент в его рядах появился “троянский конь”.

Запад активно выступал против ГКЧП, он такой победы боялся больше смерти. За поддержкой к Западу обратились личности с мировой известностью: “прораб” перестройки Яковлев, министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, Мстислав Ростропович, Руслан Хасбулатов, Гавриил Попов, Юрий Афанасьев, другие высокопоставленные люди.

Вместе с тем известно, что победа ГКЧП была вполне возможна.

На допросе начальник отделения группы “А” Савельев А. отметил следующее: “как профессионал скажу, что в техническом плане штурм здания Верховного Совета РСФСР не представлял собой особой сложности, наши люди были хорошо подготовлены и смогли бы выполнить поставленную задачу…”.

Но вернемся к ситуации: как будем докладывать об отказе наверх, в штаб? Какими словами скажем, что самые элитные части КГБ отказались выполнить приказ?

Обстановка около Белого дома оставалась прежней. Много пьяных, костры, бренчат гитары, кто-то спит. Домой никто не уходит: люди в России всегда любили уличные зрелища…

Надо было обо всем докладывать Крючкову. Тогда же в кабинете Агеева приняли решение, что к Крючкову пойдет Прилуков, расскажет все как есть. И об остановке у Белого дома по результатам самой последней рекогносцировки, и об общей позиции “Альфы” и “Вымпела”, да и об общей растерянности, царившей в здании КГБ, тоже. Пусть Крючков знает обо всем.

О чем думал Крючков в ту ночь, неведомо никому, и вряд ли уже кто-либо будет ведать — исключено. Крючков очень отчетливо понимал, что происходит, куда все катится, что будет завтра.

С созданием ГКЧП Крючков был согласен стопроцентно — эта мера созрела еще 19 октября 1990 г. Крючков без согласия Горбачева направил, как крик души, личную шифротелеграмму всем руководителям органов безопасности в центре и на местах, в которой излагалась трагическая ситуация в стране.

В ней говорилось о том, что “по оценке Комитета государственной безопасности, социально-политическая напряженность в стране быстро может подойти к критической черте… деструктивные силы открыто дестабилизируют обстановку, инспирируют социальную панику, ведут дело к захвату власти… в условиях глубокого экономического кризиса, значительного ослабления КПСС и прежде всего ее организующей роли, неотлаженности механизма власти, а также захвата ключевых постов в средствах массовой информации, политическая оппозиция оказалась в состоянии навязывать обществу свой сценарий перестройки, а именно — кардинально изменить основы государственного и общественно-политического устройства нашей страны, не останавливаясь даже перед развалом Союза ССР, т. е., если смотреть правде в глаза, то речь идет об искоренении социализма как такового… В своей деятельности оппозиция опирается на все возрастающую роль и поддержку многочисленных зарубежных консультантов и экспертов, нередко связанных с западными спецслужбами…”.

Одной из наиболее активных западных структур, действующих на территории страны, был так называемый “Институт Крибла”, который организовал и провел до 1991 года более 60 семинаров и конференций в различных городах СССР, направлял за свой счет в Европу или США наиболее активных “демократов” (М. Полторанина, А. Мурашова, Г. Бурбулиса и многих других антисоциалистически настроенных либералов).

Крючков предупреждал, что в сложившейся обстановке на органы государственной безопасности ложится величайшая ответственность в деле защиты советского конституционного строя.

В стране началась война суверенитетов, начало которой положил антиконституционный закон РСФСР от 24 октября 1990 г. “О действии актов органов Союза ССР на территории РСФСР”. К сожалению, такой опытный политик, как глава российского парламента Хасбулатов, вкупе с “демократическими силами”, прямо заявил о своих претензиях на создание “второго центра” в противовес государственному политическому руководству СССР. В этих условиях у руководителей страны — государственников, патриотов — зрело решение о подготовке и создании ГКЧП в СССР. Прошло совсем немного лет, и сегодня стало совершенно ясно всем непредвзятым людям, что создание ГКЧП было единственно верным шагом для сохранения СССР. Это была отчаянная попытка переломить сепаратистские тенденции в стране, предотвратить развал Советского Союза. Обстановка требовала решительных действий.

Но все-таки на последний решительный шаг Крючков никак не мог решиться и, в конце концов, так и не решился. Он не хотел, он боялся крови, у него много лет перед глазами стояла Венгрия, пятьдесят шестой год — Крючков опасался, как бы Венгрия эта не повторилась, только куда в больших масштабах.

Судя по всему, Крючков хотел припугнуть Горбачева и сделать так, чтобы тот добровольно отказался от власти и передал ее Ельцину. Ельцин, который в ту пору был популярен, действовал напористо, выступал на митингах убедительно, на глазах у всех отказался от всех чиновничьих и прочих благ (ездил едва ли не на старом задрипанном “москвичонке”), был той фигурой, за которой пошли бы люди, и это Крючков понимал очень хорошо… Потому и вступил в контакт с Ельциным, потому и вел с ним переговоры. И нерешительность у него, решительного человека, идет именно отсюда.

По плану Ельцин, находившийся в Казахстане, должен был быть арестован в аэропорту, в Москве, едва самолет там приземлится. Но он не был арестован — Крючков не дал такой команды: Ельцин вышел из самолета, сел в машину и уехал в Архангельское.

Его легко можно было задержать, но и такой команды не последовало. Вообще-то, будущий “гарант” был сильно растерян, смят происходящим… В семь часов утра к нему приехал Хасбулатов и постарался вывести из состояния ступора. Это ему удалось. Там же, в Архангельском, было подготовлено все, вплоть до документов, которые надо было передать за границу.

Рядом держалась межрегиональная группа депутатов, взявшая главенствующие позиции в Верховном Совете — эти люди, что называется, тоже почувствовали вкус власти и отказаться от нее уже не могли — это была та самая твердая основа, на которую Ельцин мог опереться.

Ельцин устраивал Крючкова более, чем Горбачев, и по другой причине. У Крючкова состоялся разговор с академиком Чазовым, начальником Четвертого медицинского управления, наблюдавшего за здоровьем первых лиц государства, и академик сказал главе КГБ открытым текстом: “Ельцин болен, перенес инсульт, инфаркт, хворей у него столько, что вряд ли он долго протянет, плюс ко всему сильно увлекается алкоголем”, — и Крючков, как представляется, поразмышляв и будучи политиком, аналитиком и игроком, решил сделать ставку на Ельцина.

Вот где сокрыты корни нерешительности Крючкова, удивившие многих, кто его знал. Игра, которую он затеял, была, конечно же, двойная. Но другого пути спасти СССР, как полагал Крючков, нет.

Кстати, такую версию подтвердил и Примаков Е. М.

В общем, сидел Владимир Александрович в своем большом кабинете, размышлял, прикидывал все “за” и “против”, просчитывал разные варианты развития событий, делал выводы и, честно говоря, ни к одному варианту не приходил: во всех вариантах его что-то да не устраивало, в одном — одно, в другом — другое… Идеального варианта не было.

Многие распоряжения, которые он рассылал на места начальникам областных и республиканских управлений КГБ, были дезавуированы председателем российского КГБ Иваненко… В общем, чехарда, свистопляска, неопределенность, мутная вода, в которой кое-кто совершенно определенно ловил рыбку, и крупную притом…

Справедливости ради, надо отдать Иваненко должное за его четкую позицию. В силу своего служебного положения он не мог поступить иначе. Можно только сожалеть о том, что так произошло. Но и перед собой, и в отношении действий Крючкова и Шебаршина он был честен, выполняя свой воинский долг, более того, в открытую, не таясь, отстаивал свои позиции, уговаривал противную сторону, т. е. сторонников ГКЧП, отказаться от решительных действий, убеждал идти на переговоры с Ельциным.

Сегодня является фактом, что 90 процентов россиян даже западные социологи считают нищими по сравнению с европейцами. В армии, в правоохранительных органах служат выходцы именно из этих бедных слоев населения. Все служивые люди, патриоты своего Отечества, в силу требований Конституции подчиняются и работают по приказам, постановлениям и распоряжениям сегодняшней власти.

А в чьих руках сегодня в России находится власть? Она находится в руках капитала, в руках олигархов, 2 процента богатеев-собственников владеют 80 процентами всего российского богатства. Их родина — за рубежом.

На вопрос, будут ли сегодняшние военнослужащие российской армии и правоохранительных органов защищать в грозовые дни этих людей, которые присвоили себе то, что еще совсем недавно принадлежало всему народу, ответ думается, однозначен — не будут! Они дружно встанут на сторону народа.

Крючкову надо было бы обратиться к народу, рассказать о том, что происходит, поделиться сомнениями — и самому легче бы стало, и события развернулись бы по-другому, и воздух в Москве чище бы сделался. Но нет, Крючков по этому пути не пошел».

…Вот в такой обстановке Агеев и Прилуков явились к председателю КГБ в два часа ночи для доклада. Крючков сидел мрачный, молчаливый. Ему доложили об отказе «Альфы» и «Вымпела», о том, как в эту минуту складывается обстановка у Белого дома. Прилукову показалось даже, что по лицу у Крючкова неожиданно проскользнула тень облегчения.

— Повторения Венгрии я не допущу, — проговорил Крючков решительно и громко, чтобы все слышали. Придвинул к себе аппарат правительственной связи и набрал короткий, ведомый ему номер — в специальный телефонный справочник даже не заглянул.

Через несколько мгновений стало ясно, кому он звонил.

— Борис Николаевич, я же говорил, что никакого штурма Белого дома не будет, — громко произнес он. — Как с вами и договаривались. Летим в Форос!

Форос, Форос… На ту минуту это было что-то новое. Тем временем громкий голос Крючкова увял, потускнел, в него натекла растерянность.

— Борис Николаевич, как? Мы же договорились!

Что ответил Ельцин, Прилуков не слышал, да и слова — какие они были, какого цвета, с какой интонацией произнесены, — уже не имели никакого значения. Понятно было, что между Ельциным и Крючковым существовала тайная договоренность о каких-то совместных действиях, и сейчас эта договоренность распадалась.

Понятно было и другое: завтра на месте Крючкова в этом кабинете, за этим столом, в этом кресле будет сидеть уже другой человек.

Вот и окончилась игра… Штурм Белого дома (операция «Гром») не состоялся. Именно с этого момента история огромной страны развернулась и пошла по тому пути, по которому идет сейчас, — для большинства граждан наихудшему. Увы!

Вот еще странички из переданного автору дневника.

«Поклонникам либеральных идей, наверное, страшно даже подумать, а не только представить себе, что было бы, если б Россия пошла по пути, предложенному ГКЧП, пути, который уже прошел Китай.

Сегодня социалистический Китай своими достижениями в экономике, обороне, качеству жизни убедительно демонстрирует, какой могла бы быть Россия, если бы пошла не по пути “псевдоперестройки”, “псевдореформ”, не по пути Горбачева, Ельцина, Чубайса, Гайдара и их западных советников, а по своему историческому, социалистическому, советскому пути.

Победа ГКЧП позволила бы сохранить целостность Советского Союза, поддержать парламентский строй в России, не принимать антинародную “ельцинскую” Конституцию, и также, как в братской Белоруссии, не допустить установления “бандитского” — олигархического капитализма, колоссального расцвета коррупции, циничного до предела, наглого ограбления народа в результате “чубайсовской” приватизации.

Хотя последние годы Россия пытается идти по китайскому пути, но, к сожалению, идет по нему очень медленно и неуверенно».

Что же касается Леонида Владимировича, то роль его в те далекие дни описана довольно подробно, в том числе и в этой книге, причем описана исходя из самых разных точек зрения, с разных углов.

События той поры тяжелым грузом висели на нем до конца жизни.

Он переживал происшедшее заново, иногда менял свое мнение и, видя, что происходило с Россией — особенно в ельцинскую пору, — как ее бесстыдно разворовывали, рвали, кромсали живое тело, — замыкался, мрачнел, делался неразговорчивым: иногда его было просто не узнать, это был Шебаршин и не Шебаршин одновременно.

Но вернемся к августу девяносто первого года…

Евгений Максимович Примаков в те августовские дни находился с внуком Женей в Крыму, в санатории «Южный», километрах в десяти от Фороса, где отдыхал Горбачев.

Народу знакомого в «Южном» было много, а когда имеется знакомый люд, отдыхать обычно бывает весело. Рафик Нишанов, руководивший палатой в Верховном Совете СССР, Петр Лучинский, переехавший в Москву, из Молдавии и ставший секретарем ЦК, министр внутренних дел Пуго с женой Валентиной, двое помощников Горбачева, которые по колючей августовской жаре каждый день ездили к шефу, иногда несколько раз. Это было неудобно, Горбачев мог их поселить в Форосе, но он этого не делал — видать, Раиса Максимовна была против.

Наведывались к Горбачеву Нишанов с Лучинским, Примакова же Горбачев к себе не звал — то ли кошка между ними пробежала, то ли настроения не было, то ли Раиса Максимовна не велела — не понять. Впрочем, Примаков от этого не очень-то и страдал.

Как-то поехали на пикник в горы, и там, среди дивных южных просторов, вся высокая компания отравилась нитратным арбузом — как он попал на стол, неведомо, хотя все были приглашены на пикник председателем Крымского облисполкома Багровым: не должны быть на таком уровне нитратные арбузы.

Еще и вылежать не успели, придти в себя, как Пуго с женой спешно засобирались в Москву — Борис Карлович решил прервать отпуск. Лицо у Пуго было бледное, загаром даже и не пахло — не прошло нитратное отравление. Примаков вышел проводить его:

— Борис, не торопись, побудь еще несколько дней. Здесь так хорошо!

Пуго в ответ вяло улыбнулся:

— Не могу, мне нужно быть в Москве.

Больше он не произнес ни слова. Ничто не предвещало того, что это их последняя встреча, больше они не увидятся.

Днем, после отъезда Пуго, в санатории были отключены все телефоны, вплоть до городского, хотя Пуго к этому, конечно же, не имел никакого отношения, да и вообще, мало ли какая бывает поломка…

На следующий день утром по телевизору уже передали обращение ГКЧП. Час от часу не легче. Примаков тут же запросил билет на самолет.

Билетов не было — все проданы; в ответ Примаков произнес довольно жестко:

— Как депутат Верховного Совета СССР имею право полететь первым же самолетом!

Все, кончился отдых! В воздухе витала тревога, осязаемая, как пепел, разбрасываемый сильным костром. Вскоре Примаков вылетел в Москву.

Первое, на что он обратил внимание, — у дома на улице Щусева, где он жил, стоял танк. «Очевидно, прикрывал с тыла студию грамзаписи на параллельной улице Качалова, — записал Примаков, — Один из моих помощников, побеседовав с офицером-танкистом, сказал мне: “Да они все выпившие!”».

Чем все это кончится, не было понятно.

Вечером у Примакова собралась небольшая компания — друзья, жившие неподалеку. Вывод был общий: ГКЧП — заговор обреченных. Продержится ГКЧП два-три дня, не больше. Примаков добавил еще два дня. На том и разошлись.

Шебаршин все это время находился в «Лесу» со своей службой и внимательно следил за событиями. Происходящее ему было понятно, но в большую драку ввязываться не хотелось, — иногда хотелось вообще отойти от всего этого в сторону и забыться, — но забываться было нельзя… Нужно было сделать все, чтобы сохранить разведку.

Нападать на нее сейчас будут с такой силой, что всем чертям тошно станет — постараются навесить все грехи… На КГБ же постараются навесить грехов еще больше. Это Шебаршин ощущал уже кончиками пальцев, порами кожи, не говоря уже об интуиции, которая никогда его не обманывала.

Хотелось, конечно, понять ту игру, которую ведет высший эшелон власти, самый верхний слой, но для этого было слишком мало информации… Информация имелась только у Крючкова, но он по-прежнему был недосягаем! Примаков же утром, еще восьми не было, приехал в Кремль — пропустили, как он написал позже, без задержки — как всегда, в общем. Зашел к Геннадию Янаеву — их кабинеты находились недалеко друг от друга, отношения были самыми добрыми, — с порога спросил резко:

— Ты чего, в своем уме?

Они были на «ты», по именам, без отчеств, имели возможность разговаривать вот так накоротке, откровенно.

Янаев растерянно постучал себя пальцем по лбу, потом сказал:

— Женя, поверь, все уладится. Михаил Сергеевич вернется, и мы будем работать вместе.

— Что-то не верится. Нужно немедленно убрать танки с улиц Москвы…

Было понятно, как дважды два четыре, что из заговора ничего не выйдет, точнее, уже ничего не вышло. Это он сказал Янаеву.

Через несколько часов Примакову позвонил Силаев, бывший тогда председателем Совета министров России, и предложил лететь в Крым, в Форос, к Горбачеву. Сказал, что летит еще целая группа, и спросил, согласен ли лететь в ней Примаков?

Примаков, естественно, согласился, сказал только, что должен проконсультироваться на этот счет с Ельциным, поинтересовался, кто летит еще?

— Я полечу, — сказал Силаев, — еще Руцкой, министр юстиции Федоров, французский посол, несколько журналистов наших и зарубежных, Бакатин, — без Бакатина тогда ни одно дело не обходилось…

В общем, самолет ТУ-134 оказался забит под завязку.

Отправили в Форос и второй самолет — в нем было попросторнее. Полетел в Крым и Крючков, очень мрачный, неразговорчивый, со старым потрепанным портфелем в руках.

Особенно по-боевому был настроен Руцкой. Под мышкой на ремне у него болтался новенький «стечкин» — самый современный наш пистолет. Примаков увидел «пушку», улыбнулся и предложил сделать Руцкого старшим. Руцкой «назначением» был доволен.

Далее Примаков написал так: «Поднялись в воздух и не знали, куда садиться. Нам сообщили, что база “Бельбек”, находящаяся вблизи дачи Горбачева в Форосе, не принимает — на летную полосу выкатили самолет. Позже узнали, что командующий Черноморским флотом дал команду сбить нас на подлете, а когда все-таки расчистили посадочную полосу и разрешили посадку на “Бельбек” — стрелять на поражение. Но обо всем этом узнали позже. А в самолете Руцкой распорядился: “Первыми высадятся автоматчики, они образуют каре, внутри которого расположимся мы”.

На военной базе “Бельбек”, куда приземлились часов в восемь вечера, было подозрительно тихо. Ни души. К этому моменту Горбачеву — это тоже выяснилось позже — восстановили связь, и он дал команду о беспрепятственной посадке нашего самолета»…

А Крым за несколько дней не изменился совсем, как был радостным, теплым, пахнущим спелыми персиками местом, так таковым и остался. Море было безмятежным, в вечерней воде беззаботно плескались детишки, им никакого дела не было до московских перипетий.

Дача Горбачева в Форосе называлась объектом «Заря». Многие из тех, кто прилетел в тот час в Форос, с досадою думали, что их втянули в некую не очень умную игру — в воздухе, несмотря на опасность, носилось что-то шутовское, непродуманное, недоговоренное, и Горбачев, конечно же, был к этому причастен. И, что особенно плохо было для Шебаршина, причастен оказался и Крючков, шеф огромной, очень серьезной службы.

Служба оказалась под ударом, таким сильнейшим ударом, что ее вряд ли удастся сохранить в том виде, в котором она была до сей поры.

Достаточно было видеть свирепые лица демократов, уже примеряющихся к памятнику Дзержинскому. Но памятник еще стоял, молча и печально поглядывая на беснующуюся толпу.

Ждали прилета Горбачева из Крыма.

О тех днях написаны тома книг, кипы газетных статей, ничего нового уже сказать нельзя, кадры прилета Михаила Сергеевича, чье лицо, как минимум, вызывало сочувствие, облетели газеты всего мира… Но не все всем, конечно, было известно. Много говорили о двойной игре Горбачева, о его обычной трусости, о том, что он подставил своих товарищей, но все это были домыслы. Правду мог знать только сам Горбачев, но он предпочитал говорить о чем угодно, только не об этом, а когда нечего было говорить — замыкался.

Впрочем, говорить он мог всегда — и говорил — на любую тему, вплоть до совокупления кузнечиков, да вот что: из его речей в голове ничего не оставалось, в одно ухо слова влетали, в другое вылетали, и через полминуты уже нельзя было вспомнить, о чем он говорил — о кузнечиках, о взаимоотношении с Америкой или о затормозившихся полетах в космос.

Из Крыма в Москву возвращались также на двух самолетах — и Горбачев с семьей, и помощники, и публика, прилетевшая к нему из Москвы для выяснения отношений, и автоматчики с корреспондентами — все, в общем, только у одного самолета статус был повыше, у другого пониже. Иваненко же тем временем получил указание явиться с автоматчиками в аэропорт Внуково и арестовать членов ГКЧП, летавших в Крым, в частности Крючкова.

Иваненко хорошо понимал, что в аэропорту могут быть сложности: там имеется свой отдел КГБ и свои бойцы, очень подготовленные, и если они, скажем, не захотят отдать Крючкова, будет стычка.

Руководил внуковскими чекистами полковник Тужилкин. Увидев генерал-майора Иваненко, он все понял, тем более Иваненко был не один, а с прокурором Российской Федерации Степанковым, лицо которого было хорошо известно — Степанков часто выступал по телевизору. Тужилкин подбежал к Иваненко, козырнул:

— Готов выполнить любое ваше распоряжение, товарищ генерал-майор.

— Сейчас посмотрим, какое распоряжение надо будет выполнить, — довольно миролюбиво отозвался Иваненко.

Миссия у него, конечно же, была неприятная, но что делать — кто-то же должен исполнять и неприятные миссии. Автоматчики, которых придали Иваненко, были не комитетские, а из МВД, это облегчало задачу: люди из чужого ведомства обычно не занимаются некими психологическими изысканиями и не ищут ответа на вопрос «За что?» или «Почему?» — они просто выполняют приказы своих командиров.

В самолете, который приземлился, надо было арестовать трех человек — Крючкова, Язова, Тизякова. Для Иваненко и его группы специально открыли заднюю дверь салона, через нее и вошли.

Крючков был очень спокоен, даже более чем спокоен — заторможен, — и в движениях, и в реакции, и в чрезмерно затянутых ответах на вопросы; создавалось такое впечатление, что он специально наглотался каких-то таблеток; Язов также был спокоен, даже дружелюбен по отношению к автоматчикам и тем, кто пришел его арестовывать. Язов — фронтовик, настоящий солдат, хорошо знает, почем фунт лиха, поэтому удивить лихом его было невозможно. Только улыбка на лице была печальной: он знал то, чего не знал Иваненко.

Тизякова арестовать не удалось — он был депутатом Верховного Совета СССР, а для ареста депутата требовалось лишение его депутатской неприкосновенности. Крючков с Язовым депутатской неприкосновенностью не обладали — это осталось в прошлом. Депутатами последнего созыва Верховного Совета СССР они не были. Да и депутатов при Горбачеве стали называть по-иному, несколько высокомерно, я бы сказал, — народными депутатами.

Развернулись народные депутаты во всю ширь — спектакли показывали по телевидению такие, что люди перестали ходить в театры, это было уже неинтересно. Никогда народ наш не видел такого, что происходило в Верховном Совете во время заседаний — Бог до горбачевской поры миловал. А при Горбачеве действо развернулось…

Ну да Господь с ними, с депутатами, и с хорошими, и с плохими.

Крючков спустился из самолета по обычному жестяному трапу и сразу оказался в окружении автоматчиков. Растерянно похлопал себя по карманам:

— А портфель, где мой портфель?

Оказывается, забыл в самолете и ощущал себя без портфеля не в своей тарелке.

Иваненко сказал: «Сейчас будет портфель, принесем», — быстро взбежал вверх по лестнице, в самолет. Портфель никуда не делся, лежал на сидении Крючкова.

Куда вести арестованных? Маршала Советского Союза и генерала армии, Язова и Крючкова? Не в «Матросскую» же «Тишину», в огромную камеру-предвариловку, и не во внутреннюю тюрьму КГБ — там Крючкова легко могут достать не на шутку распалившиеся демократы, и не в Лефортово… Повезли в Солнечногорск, в пансионат «Сенеж» — имелся такой на берегу большого чистого озера.

Там и были проведены первые допросы…

А Горбачев вернулся в Кремль, забрался как ни в чем не бывало в свое кресло, отрицая всякую свою причастность к ГКЧП (кто бы чего ему ни говорил и какие доказательства ни приводил), и начал привычно править дальше растрескавшейся, расползающиеся на части, погруженной в недобрые предчувствия страной. Глотал обиды, терпел унижения от Ельцина и его окружения, в которых сам был виноват, простонародно коверкал слова — вообще-то ему бы в пору начать учить русский язык, но он этого не делал: похоже, считал ниже своего достоинства.

Впрочем, в Кремле он был уже фигурой номинальной, никакой, он уже ничего не решал — возможно, даже не решал вопрос, почистить ему утром ботинки или нет.

Но болезненная спесь оставалась, и желание усидеть в самом высоком кресле страны тоже оставалось, и за царские привилегии Михаил Сергеевич был готов бороться до конца.

Двадцать второе августа было днем, когда толпа перед Белым домом более-менее успокоилась, телевидение сообщило об аресте заговорщиков, хотя многое в этих сообщениях было просто-напросто непонятно. Каждые десять минут телевизионщики сообщали также о ликовании простого народа и включали трансляцию из различных городов России (впрочем, не только России), но, несмотря на ликование, в воздухе все равно продолжало пахнуть порохом… Что будет дальше?

По подсчетам Шебаршина, дальше ничего хорошего Россию не ожидало. Основной массе людей в ослеплении эйфории, в приступе оглушения это не было видно, а аналитикам было видно хорошо.

Один вопрос был слишком тяжелым, он буквально непосильной гирей висел у Шебаршина на плечах: что произошло с Крючковым, как он мог всех предать? А может, не предал, может, это не предательство, а что-то иное, чему пока нет объяснения? Кто знает…

В девять ноль-ноль в кабинете Шебаршина раздался булькающий звук вертушки (ну и придумали же голос для правительственной связи), звонила секретарша Горбачева:

— Вас просят быть в приемной Михаила Сергеевича в двенадцать часов дня.

Где у Горбачева находится приемная, Шебаршин, как он пишет в своей книге, честно говоря, не знал. Спрашивать у дамочки было неудобно, даже неприятно, и все-таки Шебаршин спросил. Объяснение получил короткое и точное.

Ехать из «Леса» в Кремль далековато, через всю Москву, через заторы, да еще, не дай Бог, танки пойдут в какую-нибудь сторону, поэтому Шебаршин выехал заранее — на такие вызовы лучше не опаздывать, — посидит у себя в кабинете на Лубянке, обдумает ситуацию, может быть, вычислит причину внезапного вызова в Кремль.

А на Лубянке… На Лубянке, как записал Шебаршин в своем дневнике, «Грушко срочно собирает коллегию. Коллективно посыпаем голову пеплом, принимаем заявление коллегии с осуждением заговора. В заявлении употреблено слово “замарано”. Начинается идиотический спор — не лучше ли написать слово “запачкано” или “ложится пятно”. Все как в Верховном Совете или в романе Кафки. Состояние всеобщего и дружного маразма, единственная невысказанная мысль: “Ну, влипли!”.

Да, влипли, да и еще как влипли. Бессильная ругань в адрес вчерашнего шефа не утешает. Предал, предал все и всех…»

На этой «высокой» ноте и завершилось заседание коллегии.

Когда все разбрелись по своим кабинетам, Шебаршин зашел в кабинет Грушко — тот был один, лицо потемнело, глаза запали, было видно, что он не спал ночь. Грушко сказал, что утром ему из машины позвонил Горбачев и велел всем пока работать спокойно. Дальше видно будет.

Голос у Грушко спокойный, тихий, а в глазах какие-то льдинки сидят: Грушко было еще хуже, чем Шебаршину. Он — первый зам в КГБ, а с первых замов спрос не меньше, чем с самого шефа.

— А меня в двенадцать ноль-ноль вызывают в приемную к Горбачеву.

— Я, кажется, догадываюсь, в чем дело, но подождем, что покажут события, — сказал Грушко.

После этого короткого, ничего не значащего разговора Шебаршин отправился в Кремль, к совминовскому зданию, где во втором подъезде располагался кабинет Горбачева. Обратил внимание, что на этот раз охрана очень тщательно проверяет документы. Раньше такого не было: кто-нибудь из прапорщиков взглянет на номер машины и великодушно махнет рукой — проезжай!

Сейчас все было по-другому — сейчас проверяли документы, и делали это очень тщательно.

В приемной у Горбачева народу было много: Силаев — председатель правительства РСФСР, Смоленцев — председатель Верховного Суда СССР, Баранников из МВД, Моисеев — начальник Генерального штаба, еще несколько человек — все «випы» — особо важные персоны. Вскоре появился Горбачев, здороваясь, обошел собравшихся. «Я представился, — записал Шебаршин в дневнике, — и он сразу же позвал меня в соседний, пустующий зал заседаний…

Разговор очень короткий. “Чего добивался Крючков? Какие указания давались Комитету? Знал ли Грушко?”

У меня вдруг пропала к нему вся неприязнь. Отвечаю, как на духу. Коротко рассказываю о совещании 19-го. “«Вот подлец. Я больше всех ему верил, ему и Язову. Вы же это знаете”».

Шебаршин покивал согласно, а про себя внезапно подумал, что Горбачев сам относится к категории людей, которым не всегда можно верить. И, во всяком случае, непросто понимать его поступки — они не вписываются в обычный сегмент человеческих взаимоотношений. Похоже, у Горбачева была разработана своя шкала человеческих ценностей, и не всегда она совпадала со шкалой ценностей человека, живущего, допустим, в глубинке России.

Взять, к примеру, нашего величайшего разведчика Кима Филби, Действовал Филби так, что в течение многих лет операции американской и английской разведок были сведены на нет, именно он сорвал тайные переговоры о сепаратном мире между западными разведчиками и немецкими генералами — то, что в кино удалось сделать легендарному Штирлицу. Кандидатура Филби даже рассматривалась в Лондоне на пост руководителя английской разведки.

Работал он блестяще, но в 1963 году, когда Филби находился в Ливане, в Бейруте, его выдала некая Флора Соломон, которую он давным-давно, еще в 1937 году, пытался завербовать для работы на СССР.

Для представителя английской разведки, с которым общалась Флора, это было ударом пыльного мешка по голове, он долго размышлял, что предпринять, а Филби сориентировался очень быстро и исчез из Бейрута.

Объявился он уже в Москве.

В «Лесу» есть длинная доска почета, где висят портреты разведчиков — Героев Советского Союза и Героев России. Там много легендарных людей, но Кима Филби среди них нет.

Когда в декабре одиннадцатого года на стене дома, где жил Филби, открывали мемориальную доску, то корреспондент газеты «Аргументы недели» Александр Кондрашов случайно подслушал разговор двух седых джентльменов, явно имеющих отношение и к разведке, и к самому Филби.

Один из них произнес довольно язвительно:

— Мишка-меченый не дал присвоить Киму звание Героя Советского Союза, побоялся гнева Маргарет Тэтчер.

Наверное, это была правда, потому что незадолго до смерти Филби, в восемьдесят седьмом году, трое харьковских студентов, сидя перед телевизором, увидели интервью Генриха Боровика с Кимом Филби.

Интервью их захватило, студенты-харьковчане не ожидали, что такие люди, как Филби, еще водятся на белом свете, и послали в Верховный Совет бумагу с предложением присвоить Киму Филби звание Героя Советского Союза.

Процесс присвоения звания Героя Советского Союза долгий, поэтому Крючков дал указание готовить представление. И бумаги дошли уже до самого верха, осталось только подписать, когда Крючкова вызвал к себе Горбачев. Устроил фирменную истерику: а что скажет по этому поводу госпожа Маргарет Тэтчер, а как Горбачев будет смотреть ей в глаза, а что подумают сами англичане и как они будут ругать пятнистого советского лидера, а?

И понесло Михаила Сергеевича, и понесло — не остановить. Документы, естественно, положили под толстое сукно, чтобы их не было видно.

Так Ким Филби не стал Героем Советского Союза.

В галерее Героев в «Лесу» висят портреты двадцати двух лучших разведчиков, двадцать третье место пока пустует. Это место Гарольда Адриана Рассела Филби (такое его полное имя)… Справедливость все-таки должна восторжествовать.

Много о чем думал Шебаршин, пока говорил Горбачев, — мысль ведь опережает речь, а уж мысли такого человека, как Шебаршин, были гораздо быстрее невнятной скороговорки тогдашнего советского лидера.

Следом Горбачев пожаловался на Калиниченко, начальника пограничных войск, Шебаршин пробовал вставить слово в его защиту, но Горбачев предпочел не услышать Шебаршина, хотя Калиниченко совершенно не был способен совершить злодейство.

Затем Горбачев сказал:

— Поезжайте на Лубянку, соберите заместителей председателя КГБ и объявите им, что я временно назначаю вас руководителем комитета.

С тем Шебаршин и отбыл из Кремля.

Собрать заместителей было делом недолгим. «Вопрос на повестке дня один — классический русский вопрос: что делать? — записал Шебаршин в своем дневнике. — Совершенно очевидно, что все старое закончилось, и делать нужно что-то новое. На этом очевидность кончается. Действуем так: завтра, 23 августа, собираем совещание руководящего состава КГБ…»

А тем временем снизу, с первого этажа здания на Лубянке доходят неприятные новости: на площади собралась большая толпа и, похоже, решила взять Лубянку штурмом.

Стены здания уже изрисованы колючими, едва ли не матерными (но во всех случаях оскорбительными) лозунгами, публика ревет, того гляди начнет раздаваться звон разбитых стекол. Обстановочка не для нервных. Несколько дюжих человек, весом не менее памятника Дзержинскому, прикладываются к монументу — судя по всему, готовятся снести.

— Что делать? — такой вопрос задал новому председателю КГБ начальник комендантской службы Опанасенко.

— Сносить просто так, без решения властей, без утверждающей бумажки депутатов Моссовета или хотя бы без подписи градоначальника, которые, судя по всему, будут меняться очень часто, — это самодурство, произвол. Надо, чтобы все было по закону. Иначе мы вместо правового государства…

Шебаршин мысль свою не закончил — внизу, на первом этаже, раздался громкий стук, будто где-то неглубоко под землей буровая машина начала долбить породу, криков не было слышно, но они были. Лицо Опанасенко сделалось жестким.

Своего лица Шебаршин не видел, но оно, наверное, тоже сделалось жестким.

— Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не применять оружие, — приказал он. — Закрыть все окна и двери. Будем обращаться к московским властям и милиции.

С милицией у КГБ сотрудничество не складывалось. Сколько ни пробовали наладить его — не получалось. Слишком силен был элемент соперничества между одной организацией и другой. Хотя чего делить — непонятно, функции-то разные.

Опанасенко дозвонился до милиции, но результат был нулевым — милиция на выручку не торопилась никак.

— Оружие не применять ни в коем разе, — повторил свой приказ Шебаршин. Такое указание Шебаршин ранее дал для всего руководящего состава. Но справедливо ради можно отметить, что два генерала высказали свое несогласие с Шебаршиным. Первым был начальник погранвойск Калиниченко, вторым — генерал Прилуков, без колебаний поддержавший генерала-пограничника.

В своей книге «КГБ против СССР» А. Шевякин так интерпретирует эту поддержку Прилуковым Ильи Яковлевича Калиниченко: «Один лишь начальник УКГБ В. М. Прилуков поступил как настоящий человек на настоящем месте (высказывание Николая II о своем начальнике столичной охраны А. В. Герасимове): отдал приказ по управлению стрелять на поражение во всех, кто посмеет сунуться хотя бы на порог любого здания Московского управления».

На самом деле, как рассказал Прилуков, это было не совсем точно: приказ был, но о том, «чтобы быть готовым всему личному составу к возможному налету хулиганствующего элемента, а в случае реальной опасности выдать оружие и стрелять по ногам нападающих при приближении их к зданию на пятьдесят метров». Это решение было принято потому, что в здании находились архивы, секретные и совершенно секретные документы, личный состав находился при исполнении служебных обязанностей. Была организована «утечка» этого приказа — результат оказался эффективным — ни одной попытки захвата и даже появления провокаторов и хулиганов около здания Московского управления не было. Думается, что такая хитрость могла быть применена и в отношении зданий на Лубянке, и в отношении памятника Ф. Э. Дзержинскому, если бы, конечно, была проявлена решимость и твердость руководства.

Тем временем позвонил Кравцов из Генеральной прокуратуры:

— Мы высылаем вам бригаду следователей для проведения обыска в кабинете Крючкова.

— Высылайте!

Следом, в унисон, без перерыва, даже самого малого, позвонил Степанков из российской прокуратуры.

— Две большие прокуратуры на одном малом месте, не слишком ли много? — спросил Шебаршин.

— Не много. Мы с коллегами договоримся.

И верно ведь — договорились. Очень быстро договорились. Да еще послали группу следователей на дачу Крючкова, где все эти дни почти безвылазно сидела Екатерина Петровна — жена Крючкова, вторую группу направили на городскую квартиру бывшего председателя КГБ.

Так что семья Крючковых хватила в тот день горя и унижений по полной программе под громкое улюлюканье «демократов».

В пятнадцать часов раздался очередной телефонный звонок — звонил сам Горбачев. Лично.

— Я подписал указ о вашем назначении временно исполняющим обязанности председателя КГБ, — сказал он. — Работайте!

События развивались стремительно, напластовывались одно на другое, пауз не было, но здание КГБ пока еще не штурмовали и окна не били. И памятник Дзержинскому пока еще не стащили с постамента.

Дурдом какой-то, в который никак нельзя поверить, об этом еще три дня назад невозможно было даже подумать. В голове не укладывалось.

Вечером по подземному переходу Шебаршин переместился в кабинет Агеева, окна кабинета выходили на площадь. Шумела, колыхалась, размахивала руками толпа, народу было много, не сосчитать, — это могли сделать только специалисты, но несколько десятков тысяч присутствовало точно.

На площадь неожиданно выехала машина «скорой помощи», выехала только для того, чтобы своими фарами осветить, как написал Шебаршин в дневнике, «сцену гражданской казни основателя ВЧК, первого чекиста. Гражданская казнь — явление для России не новое. Правда, с монументом все выглядит масштабнее, но с помощью телевидения дело вполне поправимое. Будет даже интереснее, так как памятник не меняет выражения лица, все происходящее для него — это сон, суета тех, кому еще предстоит раствориться в вечной тьме. С живым человеком иное дело».

Это мигом поняли в Иране, когда там проходила революция. Жертвы, принесенные в Иране, правда, ни в какое сравнение не шли с жертвами российскими. Особенно когда гремела война с Ираком: сто пятьдесят тысяч человек уложили здесь, шестьсот тысяч там — эти цифры даже за потери не считались, это была массовая смерть, которую люди принимали с улыбкой — они уходили в мир иной, светлый, полный тепла, благоденствия, неги, сытости, высоких полетов. А эти разъяренные люди будто бы выпили слишком много водки… Что с ними? Кто они?

Смотреть на казнь человека, хотя и каменного, под чьим флагом он проработал столько лет, было делом тяжелым, хотелось уйти, нырнуть в какой-нибудь глухой угол, где был бы стакан водки и кусок хлеба, но уходить было нельзя. Шебаршин заставил себя смотреть на то, что происходило на площади.

Бедный Феликс, если бы он знал, что когда-нибудь произойдет то, что происходило сейчас, то просто бы не стал заниматься тем, чем занимался, — не стал бы бороться с разрухой, не стал бы восстанавливать транспорт, не стал бы лазать по подземельям и выуживать оттуда тысячи обреченных мальчишек и девчонок — беспризорников… Обреченных, между прочим. Половина из них вряд ли выжила бы в обреченной стране.

Почитайте письма Феликса Дзержинского той поры. В них много светлых страниц.

Шебаршин написал в своем дневнике: «Заставлял себя смотреть. Испытываю ли горе? Нет. Все происходящее закономерно — расплата за близорукость, за всесилие, за корыстность вождей, за нашу баранью бездумную натуру. Конец эпохи. Но и начало другой эпохи. Краны взревели, толпа зашумела. Вспышки сотен блицев — и Железный Феликс, крепко схваченный за шею (он был обвязан канатами, но процедура казни подсказывает детали), повис над площадью, а под чугунной шинелью лишь обозначилась смертная судорога чугунных ног. Не за то дело отдал свою первую земную жизнь Феликс Эдмундович?! Посмертно ответил за прегрешения потомков?!».

Было горько, пусто, обидно, когда Шебаршин выходил из огромного здания КГБ; оно было совершенно пустынно, на месте оставались только несколько сотрудников комендантской службы, все входы и выходы были заперты наглухо, заблокированы. Мало ли чего можно было ждать от революционно настроенных дураков?

Холодно. От родного города, который Шебаршин так любил, вырос в нем, многое знал и испытал, веяло холодом, чем-то враждебным, чужим, словно бы и не Москва это была. В голове судорожно колотились невесть откуда взявшиеся блоковские строчки: «ночь, улица, фонарь, аптека…», заставляющие своим равнодушным пересчетом сочиться слезы. Слезы, рожденные внутри, невидимые.

Неужели все повторяется?

Да, слезы эти были внутренними. Их никто не видел, даже шофер. Какие ошибки сделал в эти тяжелые августовские дни он, Леонид Владимирович Шебаршин, — что допустил неверное, у кого пошел на поводу, какой приказ не выполнил, а его надо было выполнить обязательно, и почему не выполнил, сейчас уже сказать никто не может — многих действующих лиц той тяжелой августовской поры уже нет в живых.

В том числе и Шебаршина, в том числе и Крючкова.

Здание КГБ было заперто глухо, забаррикадировано, словно крепость, приготовившаяся к осаде — ни одни ворота не будут открыты, ни одна дверь. Транспорт, имевшийся в КГБ, также был спрятан внутри.

Хорошо, что одна дежурная машина, «Волга», стояла на Кузнецком мосту, вне здания. Но до нее еще надо было добраться, да и она могла уехать. На улице почти никого, редкие прохожие пугливо неслись к станции метро, которая вот-вот должна была закрыться, если уже не закрылась. Шебаршин заметил также небольшую группу мрачных неразговорчивых милиционеров. Все верно: тут невольно будешь неразговорчивым. То, что они увидели сегодня, увидишь нечасто.

Дежурная машина находилась на месте. На ней Шебаршин и поехал домой.

Продолжение горячего августа

Как бы там ни было, и как бы ни было это неприятно, а на работу выходить надо было. Шебаршин постарался, чтобы день двадцать второго августа был у него расписан так же плотно и жестко, как и все предыдущие дни.

Едва Шебаршин уселся в кресло, как пошли звонки, звонки, звонки, только успевай поворачиваться: несколько звонков из Вильнюса, в том числе и от заместителя председателя правительства, звонок этот был очень тревожным — блокированы два районных отдела КГБ, сотрудники находятся в зданиях, милиция демонстративно отказывается приходить на помощь, обстановка опасная, что делать?

«А я откуда знаю, что делать? — записал Шебаршин в дневнике. — Даю тот же стандартный приказ — оружия не применять, вступать в переговоры, договариваться о передаче зданий и имущества, оформлять все описями и протоколами».

Люди растеряны, раздавлены, размяты. Наверное, такое было и в семнадцатом году, в те революционные дни — и в феврале семнадцатого, и в ноябре.

В это время прошло сообщение о том, что какая-то разгоряченная толпа собралась штурмовать Лефортовский изолятор.

— А что в Лефортово? — спросил Шебаршин.

— Там сидит Новодворская.

— Вот те раз, совсем не думал, что эта старая революционерка находится у нас.

— У нас она…

— Так выпускайте ее ко всем чертям. Кто об этом может распорядиться?

— Мы сами.

— Выпускайте!

Едва решили вопрос об освобождении Новодворской, как кабинет начали заполнять люди, пришло человек тридцать пять, все руководящие сотрудники КГБ. Как жить дальше? Привычной фигуры Дзержинского, украшавшей площадь, уже нет — казнили и увезли. Пока непонятно, куда увезли — нет сведений.

Сам собой стал вопрос о закрытии в КГБ партийной организации. Что делать с парторганизацией в КГБ? Ясное дело — закрывать.

В городе, в родной Москве, тем временем разные служивые люди продолжали опечатывать райкомы партии, районные отделы КГБ. Хорошо, что все происходило без драк, без битья стекол и обычного, положенного в таких случаях мордобития — для России, увы, типичного.

Что же касается руководителей партийных организаций в КГБ, то они тут бывали самые разные, было много толковых, настоящих людей, а были и обыкновенные пустышки.

Были такие, что могли говорить на любую тему — при первой же возможности открывали рот и с большой скоростью неслись вперед очень напористо и громкоголосо, чтобы не дать никому даже и слова вставить — и могли так говорить без передыха, полтора-два часа. Потом закрывали рот, смолкали, и люди начинали соображать, даже вспоминать, а о чем же, собственно, этот деятель говорил?

Оказалось, ни о чем. Школа Горбачева Михаила Сергеевича. Ни одного слова потом — кроме неправильно произнесенных — вспомнить было невозможно.

Один из таких секретарей приехал как-то в «Лес», на заседание командного состава ПГУ, и с ходу, с колес, начал учить разведчиков азам разведки — примерно на уровне детского сада… Шебаршин послушал, послушал его, а потом взял в руки толстый красный карандаш — командный — и постучал им по столу. Озадаченный таким необычным звуковым сигналом секретарь парторганизации КГБ смолк. А Шебаршин спокойно и жестко произнес:

— Вы чего нас учите? Кто вам дал такое право? Лучше посидите и послушайте, что говорят другие.

Секретарь парторганизации едва собственным языком не подавился.

Обсуждать вопрос о том, быть парторганизации в КГБ или нет, особо не стали — все было ясно без всяких обсуждений, поэтому поставили вопрос на голосование. «За» департизацию органов (и это после семидесяти двух лет вдалбливания в головы лозунга: «Чекисты — это вооруженный отряд партии») выступили все собравшиеся, «против» проголосовал только один человек — секретарь парткома Назаров Николай Иванович. Честная позиция, кстати, которую нельзя не уважать.

А далее некоторые руководящие товарищи, у которых имелось желание стать еще более руководящими, предложили немедленно создать комиссию по расследованию деятельности КГБ 19–21 августа, и тут за горло взял всех присутствующих заместитель председателя КГБ Российской Федерации Поделякин Владимир Андреевич — видимо, сказалась накачка, сделанная демократами, что-то еще. В своем дневнике Шебаршин написал, что «Поделякин внес в обстановку тревожную принципиальную нотку, проявил открытую принципиальность революционных времен. Пахнуло холодком, как из подвальной двери».

Говорят, что Поделякин хотя и был человеком горячим, но честным — он, кстати, неплохо проявил себя в Чернобыле, на разборке завалов, схватил там такую дозу радиации, после которой люди просто не живут. Через пару лет Поделякина не стало — Чернобыль добил его…

В половине второго на столе у Шебаршина зазвонила вертушка. В трубке — голос Горбачева:

— Появитесь у меня через полчаса! — приказал тот.

И вот Шебаршин в приемной на третьем этаже. Там уже вызванные генерал армии Моисеев, председатель Совета Министров России Силаев, Баранников, которому надлежало стать министром внутренних дел СССР, — лица у всех встревоженные.

Первым из этой тройки вызвали Моисеева Михаила Алексеевича. Пробыл он за дверями комнаты заседаний (ранее там проходили совещания Политбюро ЦК КПСС) совсем немного, примерно полминуты. Вернулся в приемную. Подошел к окну, за которым были видны ухоженные крыши кремлевских зданий, выкрашенные в светловато-зеленый цвет, постоял несколько секунд в глубоком молчании — в приемной сделалось тихо, будто на дне морском, никто не мог сказать, что произошло с боевым генералом; потом произнес спокойно, негромко и четко — слышно было каждое слово:

— Все, я больше не заместитель министра обороны и не начальник Генерального штаба…

Люди, находившиеся в приемной, продолжали молчать.

В это время в зал вызвали Шебаршина.

В зале народу было немного. Горбачев, Ельцин, руководители некоторых республик. Вместе со всеми сидел и Бакатин, которого Шебаршин знал еще по той поре, когда тот был первым секретарем обкома партии.

Горбачев поправил очки, отчего глаза у него сделались глубокими — даже очень глубокими, как у слепца.

— Я назначил председателем КГБ товарища Бакатина, вы все знакомы с ним, — и к Шебаршину: — Отправляйтесь сейчас вместе в комитет, представьте его…

Шебаршин потом признался, что у него будто бы с плеч свалилась тяжелейшая ноша. Даже дышать сделалось легче. Он не выдержал, улыбнулся:

— Большое спасибо! Сегодня ночью буду спать спокойно.

В ответ Горбачев произнес очень хмуро, без всяких улыбок:

— Ну, спать спокойно еще рано.

На эти зловещие слова Шебаршин поначалу не обратил внимания, а потом прокрутил их в голове и удивился очень недоброму смыслу, который таился в них.

С Бакатиным договорились, что в пятнадцать ноль-ноль тот приедет на Лубянку, и Шебаршин прилюдно сдаст ему свой командный пост.

Человеком в КГБ Бакатин был, конечно, чужим, работу не знал, людей тоже не знал, самым лучшим было бы оставить в этом кресле Шебаршина — тогда многое бы обернулось по-другому; но решение было принято то, которое было принято.

Иваненко Виктор Валентинович уже много лет спустя, когда готовилась эта книга, рассказал, что Горбачев назначил Шебаршина председателем КГБ единолично, без согласования с Ельциным. Ельцин же, узнав об этом, не замедлил показать свой крутой характер:

— А почему со мной не согласовали?

И Горбачев тут же дал «обратный ход», подписал указ об освобождении Шебаршина — должность предстояло передать другому человеку, которому Ельцин доверял. Таким человеком оказался Бакатин.

В общем, и такая трактовка ходит в народе — и вполне логично объясняет, почему Леонид Владимирович пробыл на своем посту всего сутки и три часа.

На первой же встрече с комитетскими генералами Бакатин сказал:

— Я человек не военный. У меня даже воротничок на рубашке как-то не так застегнут.

Держался он просто, с некой душевной раскованностью, что Шебаршин не замедлил отметить в своих записях. Шебаршина, как своего предшественника, Бакатин посадил по правую руку, речь держал недолгую, но очень внятную и впечатление произвел довольно приятное. Но это было первое впечатление — всего лишь.

Когда зашла речь о кадровых перестановках — этого момента ждали все, — Бакатин небрежно тронул Шебаршина за плечо:

— Первый заместитель у нас уже есть.

— А кто согласовывал это со мною? — спросил Шебаршин, начал громко и решительно протестовать, в конце тирады произнес:

— Я приму решительные меры.

— Какие же? — с участливо-доброжелательной улыбкой спросил Бакатин.

— Совершу государственный переворот!

Шутка, конечно, и, вполне возможно, не самая лучшая шутка, но она помогла разрядить обстановку, дальше разговор пошел нормально и вскоре закончился — совещание Бакатин закрыл, — а вот осадок недобрый от совещания остался.

Поначалу Шебаршин подумал, что состояние это временное, скоро все выпадет в осадок, забудется, время внесет свои поправки, все зарихтуется, сгладится, но это оказалось не так.

Народ по-прежнему продолжал толпиться около здания КГБ, на косо сдвинувшемся (или это только казалось) постаменте памятника Дзержинскому сидели, стояли, подпрыгивали, орали, размахивали бумажными лозунгами какие-то серые личности. Взять монолитное здание КГБ штурмом они уже не решались, хотя кто знает, что варилось в их пустых черепушках.

«Удалось немного приглядеться к новому начальнику, поговорить, а вернее, послушать его указания по телефону. Впечатление — абсолютно компетентен даже в тех вопросах, о которых имеет приблизительное представление, абсолютно категоричен, привычно груб. Тон разговора — строевой сержант с туповатым рядовым из отдаленного национального округа.

Говорят, что секретарь обкома — это не должность, а перманентное состояние души.

Во всяком случае, телевизионный облик заметно отличается от оригинала. Печальный факт печальной действительности».

В прошлом Бакатин Вадим Викторович был первым секретарем обкома партии — кажется, Кировского.

Сдав свои высокие полномочия Бакатину, Шебаршин переместился в привычное место — в Ясенево, в «Лес». Как ни странно, здесь уже здорово запахло осенью. И не потому, что начали стремительно желтеть листья на деревьях, нет — сами деревья, березы и осины, сделавшиеся за годы родными, дорогими, стали выглядеть очень печально, они словно бы что-то почувствовали, предугадывали изменения. Ведь той жизни, что была раньше, уже не будет.

Хотя, как заметил Шебаршин, какие-то механические движения ее — заученные заранее, выработанные годами, — продолжались.

По указанию Горбачева Шебаршин написал справку, что же он делал в дни девятнадцатого — двадцать первого августа. Запечатал ее в конверт вместе со справками других заместителей, председателя КГБ, и отправил Горбачеву лично — пусть читает.

Вскоре стало известно, что был вызван в кремлевскую комендатуру и там задержан Грушко — первый заместитель Крючкова.

Добрых ноток в настроение это, конечно же, не добавило. Настроение было, извините, поганое, подавленное совершенно, его нечем было поправить. Даже вечерней стопкой водки, настоянной на рябине, когда Шебаршин с соседом Леоновым сели играть в шахматы и решили немного подбодрить себя.

Нет, не подбодрили.

В голове все время мелькала одна назойливая мысль: «Надо подавать рапорт об уходе и прощаться со службой». И чем дальше, тем чаще эта мысль приходила в голову.

Непростой разговор произошел у Шебаршина с водителем Лысым Анатолием Михайловичем, с которым он проработал много-много лет. Человек очень честный, обязательный, Лысый был старше Леонида Владимировича, много повидал, много испытал, относился к тем людям, которые никогда не врут. Так Лысый сказал, что в гараже в его адрес сейчас постоянно звучат оскорбления, обещания «поговорить как следует», угрозы, — и чаще всего это звучит из уст вчерашних доброжелателей, людей, совсем недавно заискивавших перед ним… Вот как быстро научился преображаться наш народ.

Но как бы там ни было, водитель, прижав руку к груди, сказал, что несмотря ни на что, он готов работать с Шебаршиным до конца. Позже Шебаршин назвал этот момент горьким. Написал в дневнике следующее: «Говорю ему, что он должен заботиться не обо мне, а о себе и своей семье. Он волен в своих решениях, и я, если смогу, помогу ему устроиться в новой жизни. Он должен знать, что меня не обидит ни одно его действие, и он должен быть в этом абсолютно уверен».

Разговор с водителем тронул Шебаршина, встряхнул — понятно, что есть немало людей, которым так же плохо, как и ему, и которые не знают, что будет с ними завтра.

Если все они будут устроены, если на месте Советского Союза будет процветающее государство, заботящееся о своих гражданах, — дай Бог, и в таком разе Шебаршин готов успокоиться сию же секунду. Но если будет что-то нерешительное, мягкое, наполненное пустым звоном, неубедительное, робкое и одновременно заносчивое, как это всегда получалось у Михаила Сергеевича, — в таком разе как быть?

«Меня же мучит вопрос не будущего (все в руке Божьей), а настоящего и не столь отдаленного прошлого. Я чувствую себя беспредельно униженным, обманутым и ограбленным, бунтуют остатки человеческого достоинства, возмущенного надругательством над ним. Ведь не только для того я жил, чтобы сытно есть и сладко пить. Я считал себя в меру образованным, в меру разумным, в меру порядочным человеком. Казалось, что так меня и мне подобных воспринимают другие…»

А вот среди других-то было немало людей, которые считали, что им недодали в жизни лаврового листа — на околыш фуражки нечего нацепить. Появились целые группы инициативников, которые занимались расследованием того, кто как вел себя в трудные августовские дни, когда страна неожиданно оказалась на краю пропасти, — где находился? что делал? кому чего говорил? Почему не вышел на площадь перед Белым домом с плакатами, низвергающими ГКЧП? И так далее…

Шебаршин буквально ощущал физически, как раскручивается этот маховик, ему хотелось крикнуть в лицо коллегам, которые не выпускали этот маховик из рук, каждый день смазывали его, подвинчивали гайки, шурупчики, болтики, чтобы работала эта машина лучше: «Не усердствуйте! Делайте свое дело, но не слишком рьяно, не раскручивайте маховик! Все, что было у нас раньше, — это результат не только злой воли верхов, но и усердия низов. Не ищите людей, которые в годы гражданской войны меняли паровозы на шоколадные батончики, в годы Великой Отечественной отлынивали от литья взрывчатки и любили грызть леденцы, изготавливаемые на коленке из жженого сахара, а при Брежневе разбирали мосты на БАМе, чтобы фермы сдать на металлолом».

А потом, какова будет цена такому усердию? Усердствующий сотрудник получит кошелек с тридцатью сребрениками, место во властном ряду с номером на спинке стула или что-то еще?

А ведь именно Крючков, как-то говоря о людях, причастных к власти, произнес мрачно: «На том уровне, то есть в самых верхах, нет ни человеческой дружбы, ни преданности».

Развивать тему Владимир Александрович не стал — не посчитал нужным. Да и без того все было понятно.

Перемены в КГБ начали происходить быстро. Когда в главное здание ведомства на Лубянке приехал государственный секретарь США Бейкер, старый кабинет председателя КГБ невозможно было узнать. Изменилась внешность — расположение разномастных столов (от письменного до журнального и даже тех столиков, которые назывались ломберными) и стульев, портрет Ленина был сдан на склад либо вообще уничтожен, пропал бюст Дзержинского, а на самом видном месте красовалось изображение Горбачева — еще молодого, когда он только пришел в Политбюро, — и имелось еще что-то в интерьере кабинета, что не сразу бросалось в глаза, но очень отчетливо ощущалось.

Принимал Бейкера, естественно, сам Бакатин, который никак не отреагировал на тезис, высказанный госсекретарем, — похоже, был с ним согласен, что Штаты «неодобрительно относятся к притязаниям России на чрезмерную роль при разделе наследства бывшего Союза».

И еще. «Наша сторона настойчиво, с энтузиазмом (не видел, не было ли слез на глазах?) упирала на то, какая для нас честь видеть у себя господина Бейкера. И как пароль, как тайная масонская формула, многократно звучало имя Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе, как выяснилось, дорогого личного друга обоих собеседников.

Единственная роскошь, которую может себе позволить нищая и разоренная страна, — это, пользуясь словами Экзюпери, роскошь человеческого общения. Угодливость одной стороны (невыносимо вспоминать!) на фоне спокойной, уверенной в себе вежливости другой придает этой общечеловеческой ценности кисловатый привкус».

Вот так Леонид Владимирович описал встречу двух глав важнейших ведомств США и СССР в Москве. Впечатление о встрече осталось не то чтобы прескверное, а какое-то унизительное, иначе не определишь.

А усушка, утруска, переворачивание с боку на бок, привлечение из общей массы элементов, которые кому-то не нравятся, замена их происходят буквально каждый день. Особенно сильно трясут тех, кто занимал какие-нибудь должности, — это при Бакатине (и не только при Бакатине — при лицах, которые командовали всем государством) стало делом обычным.

Шебаршин с горечью заметил, что раньше Старая площадь и руководимая ею партия направляли свои лучшие кадры на укрепление органов госбезопасности, на деле же эти «лучшие кадры» просто оказывались теми людьми, от которых надо было избавиться. Теперь другая сила, свергнувшая партию большевиков, также посылает свои «лучшие кадры» на работу в кабинеты Лубянки.

Выдвиженцы, как правило, не приходят одни — тащат за собой своих сторонников: главное — не их профессионализм, а то, что эти люди преданы им лично. И тем «виповским» персонам, которые хозяевами ходили по ковровым дорожкам властных коридоров, — этих персон вообще надо было теперь считать своими отцами.

Поскольку, как известно, свято место пусто не бывает, на место Шебаршина в качестве первого зама председателя КГБ пришел Олейников.

Первых замов в КГБ по штату было положено двое, так «первым первым» (по мере зачисления) стал Олейников, а «вторым первым» через некоторое время пришел еще один человек, оказавшийся, слава Богу, достойным. Но об этом позже.

Причем каждый раз подчиненным давалось понять, что за новым пришедшим начальником стоят серьезные силы. Раньше ссылались на ЦК КПСС, сейчас на «серьезные силы» — при этом следовал многозначительный жест — пальцем тыкали в потолок.

Так постепенно, довольно тихо, без скандалов менялось руководство Комитета госбезопасности.

Попытались забраться и в разведку, отдать пару кресел «своим человечкам», но Шебаршин стоял твердо: руководить разведкой должны профессионалы, хорошо знающие свое дело и добившиеся работой, знаниями, умением право руководить. И никаких «тихих выдвиженцев» — особенно со ссылкой на Кремлевский холм и его обитателей.

Семнадцатого сентября собралась Государственная комиссия по расследованию деятельности КГБ в горячие августовские дни: было понятно, что комиссия эта решит и судьбу КГБ. Быть комитету или не быть?

Предоставили на комиссии слово и Шебаршину. Шебаршин сказал, что «КГБ должен быть, безусловно, упразднен, разведка должна быть выделена в самостоятельное ведомство». Причем Шебаршин добавил, что это единодушная точка зрения всех сотрудников ПГУ.

Затем Шебаршин, объяснив ситуацию с появлением в органах людей, имеющих сильных толкачей в верхах, предложил включить в постановление комиссии следующий параграф: «Рекомендовать руководству КГБ СССР в течение переходного периода воздержаться от структурных изменений и кадровых перемещений»…

Надо было видеть в этот момент лицо и глаза Олейникова. Олейников как раз усиленно протискивал в первые замы к Шебаршину своего человека — полковника Рожкова, работавшего в Германии.

От разведки полковник Рожков был далек так же, как Калининград от Камчатки, — для него это просто была новая профессия, которую нужно было изучать с азов, это во-первых (Рожков ранее занимался контрразведкой), а во-вторых, он был в ПГУ человеком чужим совершенно, а чтобы стать тут своим человеком, нужно было съесть с коллективом несколько пудов соли, коллектив здесь был очень непростой… Но Олейникову (а за ним, как говорили знающие люди, просматривался и Бакатин) нужен был в службе разведки свой человек.

У Шебаршина была предварительная встреча с Рожковым, Леонид Владимирович настоял на этом, но особого впечатления полковник-контрразведчик на него не произвел.

После заседания комиссии Шебаршин сделал несколько попыток переговорить с Бакатиным и поставить точку в вопросе с Рожковым, но Бакатин начал уходить от всех контактов с Шебаршиным.

Ситуация, как потом отметил Шебаршин, напоминала «Уловку-22» Хеллера. «Начальник приказывал пускать к нему посетителей только тогда, когда он отсутствует. Документы он (Бакатин) тоже читает выборочно, попытка наладить контакт по переписке также повисает в воздухе, хотя отдельные резолюции до нас доходят. Докладываем о вербовочном подходе к нашему сотруднику за рубежом. Резолюция: “Почему вас это удивляет? Ведь и вы иногда действуете таким же образом”».

Очень неприятная была эта отписочка, поступившая из секретариата Бакатина. Такое впечатление, что говорили они на разных языках. Шебаршин из одной страны приехал, Олейников с Бакатиным из другой. «В огороде бузина, а в Киеве дядька», — так, кажется, ранее высказывались умные люди на этот счет. В конце концов Шебаршин узнал, что приказ о назначении полковника Рожкова первым замом в ПГУ подписан — вот тебе и в огороде бузина… Это было настоящим служебным оскорблением, не меньше.

Ну, а дальше — хуже. Шебаршин до Бакатина так и не дозвонился — не соединили — слишком большим чином стал Вадим Викторович.

Ведь столько Шебаршин боролся, протестуя, чтобы ему не подставляли разных «отставной козы барабанщиков», в том числе из очень высоких мест — из ЦК КПСС, например, — и с мнением его всегда считалось. Даже своенравный Крючков.

Но Бакатин — это не Крючков. В душе Шебаршин все-таки не верил, что его смогут так беспардонно обойти и игнорировать, — напрасно не верил: к нему отнеслись как к тени, а не как к руководителю. Он вновь начал названивать Бакатину.

На этот раз дозвонился — видно, команда такая имелась. Едва сдерживая гнев, но все же стараясь, чтобы голос звучал ровно, попытался объясниться с Бакатиным.

Тот проговорил тоном, будто ничего и не произошло, удивленно-сочувствующим:

— А где же вы были раньше? Я уже подписал приказ.

Вот так: подписал приказ, и назад хода нет. Теперь за спиной Шебаршина будет находиться человек, который станет докладывать о всех его действиях наверх. И вообще, на Лубянке будет очень хорошо известно, что происходит в «Лесу», — так понимал Шебаршин.

Шебаршин сказал Бакатину, что в таком случае просто-напросто должен покинуть свой пост.

Для Бакатина это было неожиданностью, он замолчал на несколько мгновений, но марку свою, а точнее, постановку головы — держал до конца. Внедрение своего человечка в ПГУ было для него важнее, чем сохранение профессионала высокого класса в этой организации. Через семь минут Шебаршин сидел за пишущей машинкой и двумя пальцами отстукивал рапорт об уходе из КГБ. Об этом моменте в книге уже рассказал Сцепинский.

В архиве Леонида Владимировича сохранился второй экземпляр рапорта — Шебаршин печатал под копирку, — мы его даем в разделе иллюстраций. Эта пожелтевшая бумага несет на себе запах горьких дней, очень похожий на запах дыма, и большинство людей, причастных к созданию этой книги, пришло к выводу, что копию рапорта (впрочем, это не копия, а самый настоящий подлинник, вытащенный из-под копирки) надо дать.

Вчитайтесь в строки рапорта, и вы поймете, что испытывал тогда Леонид Владимирович и каким мужеством надо было обладать, чтобы написать его. Времена наступали мутные, может быть, даже суровые, это понимали все, а уж Шебаршин с его склонностью к углубленному анализу — тем более. Было горько, неспокойно, хотелось напиться.

Как и положено в таких случаях, Шебаршин послал рапорты Горбачеву, Ельцину и Степашину, руководившему комиссией по расследованию деятельности КГБ в августе девяносто первого года — еще в три адреса. Все-таки начальник разведки страны — это, по крайне мере, не меньше, чем министр средней руки. А может быть, даже и больше.

Потому и была такая масштабная рассылка.

Ну, а дальше репрессивные колеса машины, жаждущей возмездия, прокатились по очень многим участкам августовских событий.

Всем хорошо известна судьба членов ГКЧП. Известно самоубийство Пуго, известна гибель маршала Ахромеева, известно, как вели себя демократы, совершившие тихую революцию (и до сих пор не желающие сознаваться в этом), известно, что произошло, в какой омут бандитизма, воровства, казнокрадства, бесправия, грязи попала страна в пору Ельцина.

В конце концов демократы стали расправляться не только со своими противниками, но и со своими приверженцами.

Вот, например, как сложилась судьба Иваненко. Ныне генерал Иваненко — председатель попечительского совета Спортивного клуба ветеранов ФСБ.

Бакатин, став первым лицом в КГБ, начал раздавать комитетское имущество — богатые санатории, здания, зоны отдыха, земли — налетай, бери кто что хочет! Одновременно с раздачей слонов начал внедрять своих людей в разные службы.

Началось все с Шебаршина, это мы уже знаем… Но не обошел указующий перст и Иваненко. К нему тоже был приставлен заместитель, работавший до этого начальником отделения в аэропорту Шереметьево. Слаженной работы не получилось: по многим вопросам Иваненко и его зам имели разные мнения. А это — увы! — деятельность по схеме «лебедь, рак и щука». Для серьезного ведомства несерьезно!

Некие руководящие товарищи — этакий высший совет при Ельцине Борисе Николаевиче — предложили будущему «гаранту конституции»» объединить МВД и КГБ — в результате получался мощнейший кулак, которому в России могла противостоять только армия. Других сил не было. Этого очень добивалось, по сведениям, имеющимся у Иваненко, ближайшее окружение гаранта — Татьяна Дьяченко, Коржаков, Бернштейн, Дунаев, Баранников.

Просматривалось в этом не самом чистом шахматном ходе желание взять под технический контроль страну — ведь вся аппаратура прослушивания находилась только у КГБ, у комитетской контрразведки, в МВД не было ничего похожего…

Иваненко был против этого и, чтобы как-то решить вопрос, пошел к Ельцину.

— Борис Николаевич, этого делать никак нельзя, это все равно что бросить камень в болото.

Будущий «гарант» грозно нахмурил брови.

— Кто камень, а кто болото?

Иваненко не стал объяснять, кто камень, а кто болото, это было понятно без всяких объяснений, сказал прямо:

— Это не положено по конституции, Борис Николаевич.

Ельцин недовольно поморщился:

— Чего-то вы не понимаете, — многозначительно произнес он.

После этого в кабинете Иваненко был отрезан провод прямой связи с Ельциным — дозвониться до будущего «гаранта» сделалось невозможным.

А несколько позже, в том же девяносто первом году, появился указ о снятии Иваненко с должности: его место понадобилось другому… И вообще настала пора, когда места руководителей правоохранительных органов начали занимать геодезисты, зубные техники, учителя черчения и прочий люд, пожелавший расстаться со своей прежней профессией, в новом деле не смыслящий абсолютно ничего, но зато бесконечно преданный «новой демократической идеологии» (правда, эта идеология ничего общего с демократией не имела, но это было неважно, а через пару лет слово «демократия» оказалось настолько дискредитированным, что народ, слыша его, уже невольно морщился). Похоже, Иваненко попал под эту частую гребенку.

В сорок четыре года, еще полный сил, энергии, — практически молодой, здоровый, — оказался на пенсии. А ему еще бы работать да работать.

Устроился в «Юкос», потом ушел к Алмазову — руководителю налоговой полиции, затем занялся бизнесом. Попытался строить экранопланы — удивительные машины двадцать первого века, способные ходить на высоте нескольких метров, стелиться над морями, над водой и быть невидимыми. На них очень удобно перебрасывать десанты с техникой, грузоподъемность у экранопланов огромная.

Иваненко хотел создать и малые экранопланы, специально для пограничников, для небольших нарядов; увлекся их разработками, подготовил несколько проектов, вложил в дело все деньги и… прогорел.

Такое в современном бизнесе случается часто, бывает, что предприниматели после краха заканчивают земной путь самоубийством. Хорошо, что дело не дошло до крайней точки…

Уже находясь на пенсии, с Шебаршиным стал встречаться часто. Вместе ходили на теннисный корт, в богатую организацию, именуемую Газпромом, — у Газпрома роскошное спортивное хозяйство.

Играли обычно вчетвером, Шебаршин с внучкой Ириной, Иваненко в паре с Владимиром Зайченко, работавшим когда-то с Леонидом Владимировичем в Пакистане. Иногда с Иваненко, вместо Зайченко, в паре играла жена. Получался слаженный дуэт. У Шебаршина с внучкой тоже получалась слаженная пара.

Но потом в Газпроме произошли изменения, прежнее руководство ушло, и на роскошных кортах стали играть другие люди.

Я много раз слышал суждения о том, что КГБ виноват в развале огромной, мощной страны: не досмотрели, проворонили, не приняли должных мер, не вступились за родное отечественное руководство, пошли на поводу у Штатов и Запада и так далее. И, наверное, часть этих упреков справедлива.

Как-то мы на эту тему разговорились с Виталием Михайловичем Прилуковым, он в ответ только печально вздохнул:

— Когда-то Сталин говорил, что возврат капитализма возможен при следующих условиях. Первое — если партия перестанет развивать теорию социализма, — Прилуков загнул один палец, — второе — если партия потеряет политическую бдительность и допустит в свои ряды «пятую колонну», та обязательно попытается разрушить страну изнутри, — Виталий Михайлович загнул второй палец, — и третье — если партийная элита отвернется от народа. Всего три условия, — Прилуков показал три загнутых пальца, — и все три условия оказались выполненными. И причем тут КГБ? Комитет не виноват, что чего-то не доглядел, упустил, не воспрепятствовал. Теорию социализма у нас заменило обычное начетничество. «Пятая колонна» одолела нас, органы не имели права трогать какого-нибудь проворовавшегося секретаря сельского райкома комсомола. Партийные руководители начали жиреть: пайки, дачи, путевки, роскошный отдых в райских местах, спецбуфеты, отсутствие контроля и так далее. Результат не замедлил сказаться.

В самой партии стали проявляться брожения, идеологические разногласия по вопросам дальнейшего развития страны и общества. Было совершенно очевидно, что компромиссы коммунистов с ярыми рыночниками должны были иметь место по многим позициям, но только не в сфере идеологии, флага и лозунгов.

Однако эти требования политической борьбы опять были преданы забвению: идеология стала буржуазной, красный флаг сменился трехцветным, лозунги стали антинародными, антисоциальными, антипатриотическими.

Условия для ГКЧП постепенно созревали.

Некоторые политологи, журналисты, генералы считают, что создание и действия ГКЧП были акцией, спровоцированной из-за рубежа. Я придерживаюсь иного мнения: Запад лишь воспользовался беззубостью, бездарностью руководства ГКЧП, а настоящей, истинной провокацией по отношению к Советскому Союзу со стороны Запада стала навязанная его иезуитскими усилиями нашему бывшему партийному руководству так называемая «перестройка» и последовавшие за ней «реформы». Архитекторами, конструкторами, идеологами этих афер были западные разработчики, аналитики спецслужб, а прорабами-исполнителями — россияне Горбачевы, Яковлевы, Шеварднадзе, Ельцины, Гайдары, Чубайсы, Бурбулисы и их окружение.

Вместе с тем думается, что провокация Запада по внедрению «перестройки» и «реформ» в советское общество была лишь одним из специальных организационных направлений ведения «холодной войны» с СССР. Венцом ее, поражением Советского Союза стал девяносто первый год — август в Москве и декабрь в Белоруссии. Цель запада в «холодной войне» была очевидна (ее знали и чувствовали руководители ГКЧП) — растоптать КПСС, разгромить силовые министерства и в конечном итоге ликвидировать могучую державу.

Цель была достигнута. Развалился Союз, теперь разваливается Россия, деградирует общество. За политической трескотней о перестройке, о реформах, о модернизации, о правах человека, как-то ненароком, незаметно потеряли самое главное — простого, рядового человека, и что не менее опасно — сегодня огромными темпами происходит нравственное и моральное разложение общества, и особенно оно катастрофично и, пожалуй, необратимо во всех властных структурах сверху донизу.

Задача задач государства — спасать молодежь.

У самого Виталия Михайловича судьба сложилась непросто.

После тревожной ночи, когда решалась судьба Белого дома, ГКЧП, противостояния, — всего, словом, — он приехал к себе в здание Московского управления. Рано утром решил провести оперативку.

Неожиданно открылась дверь кабинета и на пороге появился человек с возбужденно поблескивающими глазами — настоящий революционер, в общем; как оказалось потом, это был некто Ривкин, помощник Попова Гавриила Харитоновича, возглавившего Моссовет.

— Вы, Прилуков, можете покинуть этот кабинет, — громко заявил Ривкин.

— С какой стати? Не вы же назначали меня на эту должность.

— Неважно, — напористо произнес Ривкин, — пишите заявление об уходе.

Понятно, что это была не личная инициатива какого-то Ривкина.

Виталий Михайлович ушел из системы: он подал рапорт на имя Председателя КГБ (тогда им уже был Бакатин В. В.) с просьбой об освобождении от занимаемых должностей — заместителя Председателя КГБ СССР, начальника Управления КГБ по Москве и Московской области. Рапорт был принят.

В объяснительной записке Прилуков написал «Учитывая политическую ситуацию в стране и в КГБ, не считаю возможным по морально-этическим соображениям обращаться к новому руководству КГБ с какой-либо личной просьбой по вопросу дальнейшей службы в органах КГБ…».

И этому есть объяснение. В заключении по материалам расследования роли и участия должностных лиц КГБ СССР в событиях 19–21 августа 1991 года в отношении Прилукова указывается, что он «…17 августа был ознакомлен Крючковым В. А. с основным замыслом заговора и начиная с 18 августа осуществлял практические меры по участию в его реализации с использованием сил и средств УКГБ. Принимал личное участие во всех совещаниях у руководства КГБ СССР и в МО СССР…».

Человеком Прилуков был всегда деятельным, подвижным контактным, работать ему бы еще да работать, но срубили его, как птицу на лету, выстрелом в упор.

Он ушел из КГБ. Надо было немного оправиться, подлечиться — и такое понадобилось, — и думать, как жить дальше, чем заняться в этой жизни.

Служить людям, которые способны предать, для которых слово «Родина» — пустое слово, которые незамедлительно протянули руки к государственному добру и начали обогащаться, он вряд ли когда сможет… Это, как говорили в таких случаях молодые люди времен Великой Отечественной войны, «ежу понятно»… Надо было думать, чем заняться дальше, — без денег, без зарплаты и дня не протянуть — зубы придется класть на полку.

Что было еще обидно — из чекистов постарались сделать крайних, спросить с них за все: не с партийных бонз спросить, не с предателей, окопавшихся наверху, а с чекистов. Их во многих случаях заставили отвечать даже за прошлое, за тридцать седьмой год, за Ежова, Ягоду, Фриновского, Берию и других, хотя к прошлому современные чекисты никакого отношения не имели, более того, отцы и деды многих из них пострадали в ту пору.

Мы, когда говорим или пишем ныне о чекистах, обязательно вспоминаем 37-й год и ту тяжелую тень, которая повисает над ними, но мало тех, кто говорит о сегодняшних чекистах восьмидесятых — девяностых годов, которые много сделали для прояснения истины, для разоблачения действительных организаторов репрессий тридцатых годов.

Тяжелыми оказались девяностые годы для чекистов, тем более уже стало хорошо видно, как, куда и с какой скоростью катится страна, управляемая победившими революционерами.

А покатилась она в преисподнюю, не меньше.

Примаков

Если Шебаршина называют человеком, который не дал разгромить разведку в августе девяносто первого года, то Примаков Евгений Максимович оказался тем человеком, который реализовал желание Шебаршина, сделал разведку самостоятельной, отделенной от органов безопасности структурой, сохранил кадры, дееспособность ее.

У Примакова мы побывали втроем — Прилуков, Черкашин и я. Офис академика Примакова находится в уютном месте, в деловом центре на берегу Москвы-реки, сам хозяин — доброжелательный, ровный, улыбающийся, — был само радушие.

Естественно, в разговоре прежде всего коснулись темы «Быть или не быть?», а точнее — августа девяносто первого года. Примаков подтвердил высказанную версию Прилукова о том, что Крючков сидел на двух стульях, Горбачева и Ельцина, он просто застрял между ними, и ни туда, ни сюда, никак не мог четко определиться.

Было понятно по тону разговора, что эта точка зрения Примакова была выверенная и твердая.

Хотя Примаков находился в команде Горбачева — был председателем Совета Союза в Верховном Совете СССР, Ельцин относился к нему, как считает сам Евгений Максимович, неплохо. Мнение Примакова на тот момент было такое: два лидера, Горбачев и Ельцин, не должны были воевать. На пользу делу это никак не шло.

Горбачев судорожно хватался за власть, обкладывал себя своими людьми. В конце концов, он позвонил и Примакову, сказал, что уж коли Совет безопасности ликвидируется, то он предлагает ему стать советником президента СССР по внешнеэкономическим вопросам.

Предложение было сделано мимоходом, как потом написал Примаков, в телефонную трубку, а не при личной встрече, — такие вопросы по телефону не решаются, и Евгений Максимович ответил Горбачеву с вполне понятной обидой:

— Михаил Сергеевич, мне как-то уже надоело советовать.

Тогда Горбачев сказал, чтобы Примаков соглашался принять должность руководителя разведки.

— На это согласен, — ответил Примаков и повесил трубку.

Но прошли два дня, три, неделя, полторы недели, а к этому вопросу никто не возвращался — ни один человек из тех, кто вел с Примаковым разговор о переходе.

Оказывается, была еще одна кандидатура — Бурбулиса, человека в ту пору очень близкого к Ельцину, и Ельцин рассматривал две фамилии — Примакова и Бурбулиса — буквально в увеличительное стекло.

Кандидатура Примакова победила — видный экономист, академик, популярный журналист, объездил весь мир, известен во многих странах, имеет за рубежом своих поклонников и так далее.

А то, что раньше не работал в разведке, — совсем не страшно. В общем, так оно и оказалось — Примаков очень органично влился в сложный коллектив Первого главного управления. По статусу ему было положено носить генеральские погоны, но Евгений Максимович от погон отказался — он был академиком, действительным членом Академии наук СССР, которую в разговорах между собой часто называли Большой (были ведь еще и малые академии: сельскохозяйственных, медицинских наук, потом появились различные общественные академии — информатизации, российской словесности, изучения проблем национальной безопасности, Петровская и Славянская академии и так далее), а академик — это нисколько не меньше генерала.

— И вообще, если бы я стал генералом, то никто бы даже не вспомнил, что я — академик, — смеялся Примаков, и был прав.

Параллельно он получил портфель первого заместителя председателя КГБ — временно, хотя поначалу решил от него отказаться. Но умные люди посоветовали:

— Не надо отказываться. Если согласишься быть первым замом, то никто через твою голову не будет совать свой нос в кадры разведки, внедрять своих ставленников и вообще вмешиваться в дела управления.

Совет был верный, и Примаков внял ему.

Через месяц разведку выделили из КГБ в самостоятельное звено, и она стала называться Центральной службой разведки — ЦСР, а когда большая страна распалась, вышел указ об образовании на базе ЦСР Службы внешней разведки, той самой, которая существует и ныне (СВР).

Примаков позвонил Ельцину — интересно было от первого лица узнать, что же будет дальше, — и этот вопрос, как потом признался сам Евгений Максимович, был для него «далеко не праздным».

— Это не телефонный разговор, — сказал ему Ельцин, — приезжайте, поговорим.

Примаков поехал к Ельцину. То, что сказал тот, было для Евгения Максимовича некой неприятной неожиданностью.

— Я вам доверяю, пусть у вас не будет на этот счет сомнений, — заявил Ельцин, — но в коллективе вашем к вам относятся по-разному.

Примаков ответил, даже не задумываясь:

— Знаете, Борис Николаевич, если б вы сказали, что не доверяете мне, разговор, естественно, на этом бы и закончился. Ни главе государства не нужен руководитель разведки, которому он не верит, ни службе, да и мне самому это абсолютно не нужно. Но меня задело то, что вас информировали о плохом отношении ко мне в самой разведке…

Ельцин ответил, что встретится с заместителями Примакова, переговорит с ними.

— Картина будет объективной, если вы встретитесь со всем руководством разведки, — сказал ему Примаков, — это сорок-пятьдесят человек.

На следующий день эта встреча состоялась. Выступило на ней двенадцать человек, все — за Примакова. Когда там же, в Ясенево, Ельцин, достав из кожаной папки указ, подписал его, то сказал:

— У меня был заготовлен указ и на другого человека, но фамилии его я не назову.

Примаков понял, что его спиной шла подковерная аппаратная борьба, а в окружении Ельцина есть настоящие мастера этой борьбы, чемпионы, но кому-то из «чемпионов», очень желавшему выиграть, на этот раз не повезло — он проиграл.

Провожая Ельцина к машине, Примаков сказал ему:

— Вы сняли с моих плеч огромный груз, проведя эту процедуру.

Ельцин ответил коротко:

— Я тоже кое-что понял.

Новая структура СВР — Служба внешней разведки, — во главе с новым (практически новым, месяц с небольшим работы — это срок, согласитесь, очень малый) директором начала действовать.

Первым заместителем к себе Примаков пригласил Шебаршина. Леонид Владимирович отказался. Потом этот отказ много раз обсуждался, Шебаршину задавали вопросы корреспонденты, интересовались друзья — почему отказался? — но факт остается фактом. Совершил он ошибку или нет — неведомо. Вполне возможно, согласись он на предложение Примакова, жизнь его сложилась бы по-другому. Но она сложилась так, как сложилась.

Вообще, надо заметить, что многих в коллективе разведки Примаков знал до своего прихода, со многими учился в Институте востоковедения, — В. А. Кирпиченко, В. П. Зайцева, В. И. Гургенова, В. И. Трубникова и других — об этом он потом довольно подробно написал в книге «Годы в большой политике».

Хорошо отозвался Примаков и о полковнике В. М. Рожкове, ставшем причиной ухода Шебаршина из разведки.

Примаков переместил его с поста первого заместителя на ту же должность, только без приставки «первый», и Рожков с предложением согласился…

Через несколько лет он поехал в командировку в Бонн, уже в звании генерал-лейтенанта, и там скоропостижно скончался.

Об СВР Примаков впоследствии написал, что в службе «сосредоточен цвет офицерского корпуса. В большинстве это интеллигентные, образованные люди, многие из них знают несколько иностранных языков, государственники по своему призванию и профессии. В то же время ряд сотрудников были дезориентированы происходящими переменами, в том числе и разделением на части Комитета государственной безопасности, в котором прослужили уже не один год, а некоторые — и не один десяток лет.

Не хочу противопоставлять ПГУ остальным подразделениям КГБ — большинство сотрудников комитета тоже профессионалы, честные, патриотично настроенные офицеры. Но ПГУ как-то выделялось, стояло чуть-чуть особняком, в том числе по своим функциям. Это проявлялось не только в том, что успехи у ПГУ были, возможно, даже несколько большими, чем у некоторых других главных управлений, во всяком случае, осязаемее. Но и ключевые кадры в руководстве КГБ тоже, особенно при В. А. Крючкове, рекрутировались из ПГУ», поскольку сам Крючков почти двадцать лет возглавлял эту структуру и хорошо знал деловые качества этих сотрудников.

Но были в ПГУ и другие люди — Примаков очень интересно рассказывает о них, изнутри вскрывая их психологию, мотивы, которые заставили этих людей сделать в жизни разворот, скажем так, в противоположную сторону и стать преступниками, врагами.

Это предатели. О предателях много говорил и писал Шебаршин.

Их Примаков делит на две категории: так называемые «добровольные заявители» (как правило, эти люди переходят на сторону противника добровольно — как генерал Поляков, шеф нашей военной разведки в Индии, о котором уже шла речь) и «завербованные» — те, кого взяла на крючок иностранная разведка и заставила работать на себя. Самые опасные из них — «кроты», действующие сотрудники советской разведки (каковым был, к примеру, Кузичкин, работающий за рубежом в подчинении Шебаршина).

Есть и другие завербованные — от крупных ученых до домохозяек, согласившиеся работать на противника, как правило, за деньги либо ценные подарки, вещи, которых в советскую пору не было у нас, но были в Штатах или в Англии.

Очень примерной фигурой из числа «добровольных заявителей» был заместитель начальника одного из отделов ПГУ полковник Кулак. В прошлом — фронтовик, очень неплохо воевавший. В годы войны получил звание Героя Советского Союза.

А вот после войны дело у него, как считал Кулак, не заладилось — «не додали лаврового листа»: ни общество, ни начальство не оценили заслуг и служебных возможностей храброго фронтовика. Кулак считал, что его заставляют прозябать, поэтому находясь в командировке в Штатах, он добровольно установил контакт с ФБР и стал «кротом». Псевдоним, который ему дали в ФБР, был женским — «Федора».

Одновременно он начал пить. И зашибал довольно здорово, поскольку через некоторое время «Федора» ушел на пенсию. К этой поре уже было известно о его предательстве, но этой недоброй новости в Центре не поверили; незадолго до смерти «Федоры» поступил еще один сигнал о предательстве — уже от другого источника, совершенно независимого.

Похоронили «Федору», как солдата, с воинскими почестями — побоялись за безопасность источников, а потом, когда опасность миновала, передали дело в суд. Посмертно Кулак был лишен всех наград.

Известна всем фигура Пеньковского — полковника военной разведки, работавшего в Государственном комитете по науке и технике.

Уже находясь на Лубянке, в камере, Пеньковский умолял корреспондента «Правды», приехавшего к нему, чтобы сделать материал (Пеньковский принял журналиста за работника ЦК КПСС, сказал даже: «Где-то я вас видел»), использовать его для двойной игры с американцами. «Я сделаю все, чтобы нанести соизмеримый с моим отступничеством вред американцам», — убеждал он журналиста, не зная, что информация о его аресте уже широко прошла в газетах.

Ущерб безопасности СССР он нанес просто огромный, в частности, выдал информацию о расположении наших ракет на Кубе, но поправить что-либо было уже невозможно, и Пеньковского после суда расстреляли.

Точно так же повел себя и Гордиевский — заместитель нашего резидента в Лондоне. Причем англичане довольно усердно расчищали путь Гордиевскому — вывели из игры его непосредственного руководителя, заместителя резидента, потом постарались выдворить из страны и самого резидента Аркадия Гука.

Гордиевский, который уже находился под подозрением, был вызван в Москву — якобы для оформления его в новой должности (должности резидента, естественно), а в Москве устроили так называемый дебрифинг (специальное собеседование, очень жесткое, целенаправленное, со многими ловушками) и практически раскрыли «крота».

Но поступило распоряжение сверху: дебрифинг прекратить, наружное наблюдение с Гордиевского снять, а самого полковника отправить на отдых в элитный подмосковный санаторий.

Из санатория Гордиевский сбежал и с помощью английской разведки ушел за кордон, в Финляндию.

Широко известна история предательства Резуна, работавшего в резидентуре военной разведки в Швейцарии. Вербовка его началась с того, что Резун обратился к одному издателю в Женеве с просьбой подобрать для него книги с новейшими разработками вооружения. Издатель оказался агентом английской разведки СИС и постарался войти в более тесный контакт с клиентом.

Это у него получилось. Резун выдал издателю характеристики последних советских танков, за что получил вознаграждение — так называемый «авторский гонорар».

После этого дело пошло к вербовке, а поскольку у Резуна при виде денег жадно загорались глаза, стало понятно, что перед вербовкой он не устоит.

В конце концов ему подсунули соблазнительную женщину — агента СИС, и дело было завершено: Резун продался окончательно.

Английская разведка работала с Резуном год — агентом он оказался плохим, не смог даже (ради повышения своего веса в ГРУ) завербовать одного иностранца, с которым были проведены предварительные действия, и он был готов к вербовке. Разочарованию англичан не было предела…

И тем не менее, когда Резун сообщил им, что находится на грани провала, его вместе с семьей вывезли в Лондон.

Ныне Резун пишет довольно плохонькие книги, рассказывает миру о «преступлениях» советской разведки, рождая одну страшилку за другой. Но все страшилки эти — обычные небылицы, которые легко высосать из пальца, было бы только желание писать. Правда, к желанию надо добавить еще и умение, а это имеется не у всех «писателей».

Вообще-то Евгению Максимовичу за время работы в СВР довелось сталкиваться с фактами прелюбопытнейшими.

Как-то ему сообщили, что в одной из европейских стран на Центр очень эффективно, грамотно работал ценный сотрудник. Информация, которую он выдавал связникам, была свежей, необходимой, всегда била в точку. И вдруг ЧП — этот ценный сотрудник прекратил работу на нас. В чем дело?

Стали выяснять, что же именно побудило секретного сотрудника принять такое серьезное решение — очень уж не хотелось терять его. Хотя в таких случаях все «связи незамедлительно замораживаются, — как писал впоследствии Примаков, — проводится многосторонний анализ всего периода сотрудничества, и “подавшее на развод” лицо исключается из агентурной сети».

Но здесь решили понять до конца, тщательно проанализировать, что же произошло, в чем причина? Причина оказалась проста: источник заявил, что «в связи с отказом России от коммунистической идеологии он не находит больше смысла продолжать работу на нашу разведку». Новая Россия — не для него.

Примаков продиктовал источнику личное письмо, в котором «попытался показать, насколько и в новых условиях важна для стабильности в мире сильная Россия и как этого не хотят некоторые круги, работающие в защиту тех интересов, которые не имеют ничего общего ни со стабильностью, ни с установлением справедливого миропорядка».

Ответ заставил ждать долго, но он все-таки пришел, источник вернулся к прежней своей работе, и это было приятно.

Проработал Примаков директором Службы внешней разведки довольно долго — до января девяносто шестого года, пока в зимнее утро шестого числа его не пригласил к себе Ельцин. Вызов был срочным.

Когда Примаков приехал в Кремль, Ельцин спросил:

— Как вы относитесь к назначению вас министром иностранных дел?

Примаков отказался — не хотелось уходить из «Леса»: все-таки находился там уже четыре года и четыре месяца, привык. Но это приводить в качестве довода Примаков не стал — привел несколько политических аспектов, в частности, упомянул и о газетных хвостах, о ярлыках, которые приклеивают к нему на Западе.

Ельцин выслушал его и сказал:

— Ну ладно, если категорически не хотите, повременим. Но вопрос я пока не закрываю.

Через четыре дня он снова вызвал Примакова к себе:

— Ну как, не передумали?

— Нет!

— А вот я передумал. Прошу вас принять мое предложение.

На этот раз остаться в «Лесу» не удалось. Единственное, что было обещано Евгению Максимовичу, — он еще месяца полтора поработает на старом месте, сдаст дела преемнику, подчистит портфель и только потом переместится на Смоленскую площадь.

Но пока он ехал через половину Москвы в «Лес», по телевидению, в новостях, уже передали, что он назначен на должность министра иностранных дел, а на следующий день, на двенадцать ноль-ноль, уже была назначена коллегия МИДа.

О деятельности Примакова на должности министра иностранных дел написано много — уж очень приметно было это место, каждый шаг министра находился на виду, простреливался десятками, а то и сотнями фото— и телекамер, как, собственно, и деятельность его на посту председателя российского правительства.

К сожалению, на последнем месте он пробыл недолго, хотя успел сделать много; задержись Примаков на этом посту года четыре или пять — вполне возможно, что и Россия быстрее изменилась бы, поднялась с колен, но что было, то было.

На посту председателя Правительства Российской Федерации Примаков пробыл менее года.

Очень уж быстро почувствовало окружение Ельцина, что Примаков стремительно набирает силу и популярность. Имя его становится популярнее имени «царя Бориса»…

Не хотел Примаков уходить из здания на Смоленской площади, из МИДа, как до этого не хотел уходить и из «Леса», из разведки: прикипал он к работе настолько, что казалось — работа уже не сможет существовать без него, а он без нее. Нечто подобное ощущают люди, умеющие и любящие работать, — так было всегда, когда им предстояло поменять место службы, это вообще присуще всякому совестливому человеку…

А в стране продолжал царить развал. Давила, как признавал сам Примаков, «неимоверная тяжесть “достижений” младолибералов». ВВП упал к той поре на сорок процентов, объем же розничной торговли снизился лишь на двенадцать процентов. Это означало, что страна начала жить за счет товаров, привозимых из-за рубежа, — сделалась страной «третьей» или даже «четвертой» корзины, встав в один ряд с каким-нибудь Гондурасом, Сьерра-Леоне или Берегом Слоновой Кости…

Унизительное положение. Предприятия лежали на боку, и никто не хотел их поднимать.

«Это было отражением, мягко говоря, специфической модели экономики, жестко сориентированной на экспорт сырьевых ресурсов и удовлетворение значительной части конечного спроса за счет импорта, — написал через некоторое время Примаков. — Больших масштабов достигла диспропорция между наличными мощностями и степенью их загрузки, потребностями развития и низким уровнем инвестиций. Не обеспечивалось даже простое воспроизводство основного капитала, не говоря уже о пополнении собственных производственных средств или о модернизации и обновлении производственной базы. Реальный сектор экономики быстро деградировал. Одновременно катастрофически рос государственный долг. Страна была посажена на иглу внешних заимствований при превосходящем эти заимствования противозаконном вывозе капиталов за рубеж. Метастазы организованной преступности и коррупции пронизали общество, проникли во все государственные сферы».

Грустная картина, от которой и руки опускаются, и в сердце забирается стойкое ощущение беды. Вот до чего довели страну либералы-революционеры девяносто первого года.

При этом людям не платили зарплату, пенсионерам не платили пенсии, жить было не на что, деревни и маленькие города, где все рассыпалось, голодали.

Семнадцатого августа 1998 года паралич охватил банковскую систему, с крючка сорвалась и резко набрала скорость инфляция, рубль по отношению к доллару не просто упал — он с огромной скоростью унесся в пропасть. Встали последние заводы, которые еще продолжали держаться, боролись за жизнь.

Ельцин отправил в отставку правительство Кириенко, допустившее дефолт, и попробовал вернуть находящегося в отставке Черномырдина.

Не тут-то было. Государственная Дума вздыбилась: дважды завалила кандидатуру Черномырдина, после третьего завала ей грозил роспуск…

Несмотря ни на что, Черномырдин готов был идти на третий тур, хотя было ясно как Божий день, что его завалят; Ельцин был, естественно, растерян, но тоже склонялся к третьему туру… О роспуске Госдумы он, похоже, старался не думать, хотя последствия этого шага для страны могли быть очень тяжелыми.

Параллельно он прорабатывал другой ход, единственно верный в этих условиях, — сделать ставку не на Черномырдина, а на другого человека.

Этим «другим» был Примаков.

Россия вздохнула облегченно, когда сопротивляющийся Примаков дал согласие стать председателем российского правительства.

Дома его ожидали слезы жены:

— Как ты мог на это согласиться? Как?

Примаков признался, что произошло это только потому, что «на какое-то время на задний план отошел разум и победили чувства».

Позже он заметил, что не ведал совершенно, в каких условиях ему придется работать в правительстве, какие трудности ожидают его в коридорах кремлевского холма, какие игры поведет против него ельцинское окружение, — если бы ведал, то вряд ли бы согласился.

Но произошло то, что произошло: он согласился и перешел работать в печально знаменитый Белый дом. Много раз он вспоминал потом «Лес», тишину тамошних дорожек и полян, до которых откуда-то издалека, словно бы продираясь сквозь чащу деревьев, доносился придавленный шум города, какой-то глухой, лишенный привычного старого добродушия, простенькие дачи, в которых жил командный состав разведки, скучал по своему кабинету, в котором когда-то, кстати, работал и Шебаршин, и по людям, что трудились рядом с ним, как, собственно, скучал и по мидовским коридорам.

Единственное — Примаков отказался от разных помпезных дач, положенных большому «совминовскому» начальству, — сохранил за собою небольшую дачу в «Лесу», на это он имел право. Отдохнуть, как ему тогда казалось, можно было только в «Лесу».

А в правительстве ему пришлось заниматься не только хозяйственными и экономическими вопросами (все-таки он был избран действительным членом Российской академии наук именно по отделению экономики), но и вопросами международными, политическими. И что было сложнее — трудно сказать.

Пылающие Балканы, жестокая оголтелость косовских албанцев, наступательные действия НАТО, кризисные ситуации в Ираке и Афганистане, постоянно тлеющий огонь на Ближнем Востоке, — было такое впечатление, что мир потерял голову, люди (да ладно бы люди — целые государства) только и были заняты тем, что пытались досадить друг другу, откусить кусок территории, объявить войну, и так далее.

На планете такого не было давно, пылающие места надо было гасить, сбивать с них пламя, а там, где огонь еще не разгорелся, приходилось предпринимать усилия, иногда большие, чтобы он не разгорелся.

Во все учебники по истории мировой дипломатии (да и не только дипломатии) вошел знаменитый эпизод с разворотом самолета над океаном.

Примаков летел с официальным визитом в Соединенные Штаты. Вопросы, которые требовалось решить, были серьезные, и один из главных, касающийся Югославии, надо было решать немедленно. Над Югославией уже трепыхалось пламя, небо было красным от огня, пламени оставалось только опуститься на землю.

Косовские албанцы, выступавшие против Милошевича, не стеснялись в выборе средств — сербы погибали сотнями, а когда начались натовские бомбардировки мирных югославских городов, то жертв стало во много раз больше, а количество беженцев в семь раз перекрыло число беженцев-косоваров, на которых кивала Европа…

Европа, которую принято называть просвещенной, заняла однобокую позицию — поддерживала косовских сепаратистов, среди которых было немало и обычных уголовников, и прожженных преступников, в том числе и террористов, сербов же, руководимых Слободаном Милошевичем, Европа причислила к обычным изгоям.

Неправильно было все это. Неверно. Несправедливо. Милошевич выполнял все требования международного сообщества, действовал в правовом русле, и на фоне этих действий (цитирую Примакова) «контрастнее стала выглядеть провокационная, дестабилизирующая деятельность подразделений так называемой Освободительной армии Косово, пытающихся заполнить вакуум, который возник после вывода югославских сил безопасности».

А руководство Югославии убрало из Косово части своей армии, сняло блокпосты, сильно уменьшило число полицейских, находившихся там, размещало по домам людей, оказавшихся под открытым небом и так далее.

Казалось бы, все должно наладиться, дело идет к этому, но наметившийся мирный процесс не нравился американцам, и Примаков полетел в Штаты, чтобы отстоять точку зрения России и защитить Югославию. И вообще погасить огонь конфликта, очень опасного не только для Европы, но и для всего мира.

Пока длился долгий полет, Примаков связался по телефону с вице-президентом США Гором.

Гор неожиданно заявил, что не может гарантировать Примакову вещь, очень необходимую для ведения переговоров, — отвести ракетно-бомбовый удар от Югославии. Более того, сказал, что удар этот может состояться, когда Примаков будет находиться в Штатах.

Настроение от этого сообщения, да и вообще от такой позиции Гора, не улучшилось. Надо было что-то предпринимать. И протест должен быть решительным. Примаков прервал разговор и вызвал к себе командира корабля. Тот вышел из кабины.

— Мы возвращаемся в Москву, — сказал ему Примаков.

— Как? Не будем садиться в Штатах? Ведь до посадки осталось всего три с половиной часа.

— Нет, садиться не будем. Возвращаемся. Если не хватит горючего до Москвы, совершим промежуточную посадку.

Через несколько минут самолет Примакова начал совершать разворот над океаном — одинокая и такая маленькая птица над огромным пространством. Примаков не боялся испортить отношения со Штатами, ни с президентом, ни с всемогущим вице-президентом: интересы России стояли выше этих отношений.

Россия, узнав о беспримерном развороте самолета над океаном, честно говоря, ахнула, причем одни ахнули с одним выражением на лице, другие — с другим, но многие из моих знакомых выразили восхищение: вот это поступок! Он возвысит Россию, заставит нас вспомнить, что мы не только были великой страной, мы великой страной и остаемся.

Примаков Евгений Максимович, которому в Вашингтоне предстояли встречи и с вице-президентом США, и с президентом, совершил поступок, который многим странам, особенно униженным, дал понять, что Россия не есть та покорная страна, которая безропотно пойдет в фарватере Америки, — и это, если хотите, вселяло надежду.

А лозунги, прославляющие Штаты как страну, победившую в холодной войне и вознесшуюся на пьедестал, по меньшей мере несостоятельны. Если не более чем несостоятельны. Примаков в своей книге «Мысли вслух» приводит выступление одного из самых серьезных политиков Штатов Дж. Кеннана, который во всеуслышание назвал «глупостью и ребячеством» предвыборное выступление в 1992 году Буша-старшего, заявившего о победе США в холодной войне.

А вот что сказал в своем пространном интервью бывший посол Штатов в нашей стране Джек Мэтлок, — его Евгений Максимович также цитирует в своей книге: «В США распад Советского Союза восприняли как военную победу, что привело к появлению настроений триумфализма и ощущения всемогущества «единственной в мире сверхдержавы». И далее: «Рейган, например, никогда не говорил, что мы победили в холодной войне. Он писал в своих мемуарах, что это результат договоренности между партнерами… США не одержали победу в холодной войне, но американские руководители начали вести себя так, будто они победили».

Это интервью Мэтлока было опубликовано не так давно, в январе 2010 года, двадцать второго числа.

Но российский МИД в девяностые годы, руководимый Козыревым, ныне являющимся, как известно, одним из московских аптечных королей (может, он здесь нашел свое подлинное призвание, чем черт не шутит), покорно пристроился в фарватер американской политики. «Выстраиваемая конфигурация выбивала Россию из мировой политики в качестве независимой силы, что было пагубно для нашей страны, — написал Примаков. — Это происходило в то время, когда мировое сообщество уже признало Россию преемницей СССР, в том числе обладающей статусом постоянного члена Совета Безопасности ООН. Избегать конфронтации с США — конечно, этого требовали наши национальные интересы. Но безропотно присоединяться к “цивилизованному Западу”, руководимому США, когда остальной мир российский министр иностранных дел называл “шантрапой”, — такая перспектива лишала страну самостоятельности и была чревата ее втягиванием во все более проявлявшийся авантюрный курс Соединенных Штатов».

Чем завершилась карьера министра Козырева, известно всем. Причем такие люди оказались не нужны не только России, но и за океаном тоже.

Что же касается знаменитого разворота самолета, следовавшего в Вашингтон, то президент Ельцин, надо отдать ему должное, одобрил поступок Примакова. Еще бы не одобрить. Россия бы не простила Ельцину, если бы не одобрил. Это абсолютно точно: поступок Примакова ей был понятен, близок, поступки и суждения Козырева — непонятны и далеки.

Ныне Примаков находится в строю, он, повторюсь, — уважаемый академик-экономист, с чьим мнением считаются международные авторитеты, блестящий журналист, писатель — книги его читать интересно; в прошлом, будучи руководителем нашей разведки, он сделал все, чтобы сохранить ее в трудное ельцинское время (недаром ряд источников зовет «время царя Бориса» смутным, простые же люди прозвали мутным), — и сохранил.

Хорошо помнит и знает тех, кто верою и правдой служил на этом поприще, в том числе и Шебаршина, а для этой книги специально написал предисловие.

Думаю, что разведкой руководить трудно, там ведь каждый человек — личность, индивидуальное производство, штучный товар; конвейера, штампующего сведения, как и людей-непрофессионалов, здесь нет, да и мир этот, мир разведки — сложный, противоречивый, вызывающий и восхищение, и вопросы, на которые не всегда можно найти ответ.

Когда работа над этой книгой подходила к концу, в архиве Шебаршина нашлось интервью, данное им популярному изданию «Кто есть кто». Заголовок у материала не мог не привлечь внимания: «Я бы Джеймса Бонда на службу в разведку не взял». Далее следующий текст — речь в нем шла о профессии разведчика, «что это за дело такое и с чем его едят».

«Многие годы будоражит воображение юношей и женщин облик Джеймса Бонда. Счастливый плод фантазии английского писателя Флеминга, легендарный супершпион с неподражаемой легкостью расправляется с жестокими и тупыми чекистами, с международными преступниками и злобными маньяками. Джеймс стреляет без промаха с обеих рук, а если противник все же умудряется лишить его пистолета, то англичанин без малейших затруднений приканчивает его ножом или любым подручным предметом. Совершив очередной рутинный подвиг, Джеймс спокойно поправляет чуть сбившийся на сторону галстук и столь же спокойно заключает в объятия очередную красавицу.

Занимательна и приятна жизнь в тайном мире спецслужб, привлекателен идеал, созданный Флемингом. Вот таким должен быть настоящий разведчик!

Если бы Джеймс Бонд появился в реальной жизни, то — увы! — его карьера прервалась бы через несколько дней после появления на территории противника, и “письма из России с любовью” имели бы печальный обратный адрес и пахли не французским одеколоном, а тюрьмой.

Я бы Джеймса Бонда на службу в разведку не принял. Пусть он остается идеалом в вымышленном мире кукольных героев и опереточных злодеев.

Разведчику, действующему на чужой территории, противостоит неизмеримо более сильный противник. Контрразведка опирается на всю мощь государственной машины, на законы (или беззаконие) своей страны, она у себя дома. Муравьиная работа десятков и сотен неприметных серых контрразведчиков и их столь же неприметных помощников плетет такие сети, в которых быстро запутается любой супермен.

Настоящему разведчику в реальном мире, если речь не идет о чрезвычайном, военном времени, пистолет не помощник, а обуза. Его самое верное, и, пожалуй, единственное оружие — интеллект. Он должен быть находчивее, изобретательнее, инициативнее, чем вечно противостоящий ему противник — контрразведка, чужие разведки, полиция, бдительные обыватели. Разведчик не может вызвать всю эту рать на открытый поединок, он должен избежать столкновения с ней, слиться с окружающей средой, стать своим среди чужих. Покойный Рудольф Иванович Абель был нью-йоркским фотографом и малоизвестным художником. Под этой скромной маской скрывался полковник КГБ и, не побоюсь сказать, выдающийся ум. Никакое ФБР никогда не распознало бы его. Предательство — гнусный источник риска для любого разведчика. Абеля сжег предатель (видимо, разведывательный Бог есть — предатель вскоре попал в автомобильную аварию и умер).

Интеллект — это не только умение замаскироваться и уйти из поля зрения противника. Разведчик должен работать — добывать секретную информацию, а для этого надо приобретать источников (именно так, источников, а не источники, ибо речь идет о людях); отыскивать и использовать людей, которые могут влиять на решение государственных вопросов в выгодном для нашего Отечества смысле. Такие люди были, есть и будут. Их надо найти, а для этого нужен недюжинный интеллект. Таланты Джеймса Бонда здесь не только излишни, но прямо вредны.

Есть ли и были ли идеальные герои в советской, а ныне российской разведке? Сомневаюсь. Мы принадлежим роду человеческому, и ничто человеческое нам не чуждо. И любое проявление индивидуальности надо мерить одним-единственным аршином — помогает или мешает оно в работе?

Неужели интеллект — это все? Неужели разведчик — это холодная машина, очеловеченный компьютер?

Нет и тысячу раз нет! Настоящий разведчик должен быть одержим любовью к своему Отечеству, преданностью своей службе и своему товариществу. Мы все такие».

Честно говоря, столь откровенных интервью я ранее не читал — ни у Леонида Владимировича, ни у других наших разведчиков.

Текст этот — обнаженный, видны нервы человека, избравшего своим профессиональным делом разведку, видно сердце, видно, как работает весь организм профессионала. Как видно и другое — командовали и командуют разведчиками люди незаурядные, такие как Фитин, Шебаршин, Примаков, Трубников и другие.

Без сильной разведки нет сильного государства. Так считал и Леонид Владимирович Шебаршин, и Сталин, и Андропов, и Крючков, так считает и Примаков, так считает большинство российских граждан, которым дорога́ их Родина. Это аксиома — теорема, не требующая доказательств.

Почем килограмм халвы?

Август и сентябрь девяносто первого года остались позади, вскоре занял свое место в круговороте природы и золотистый, очень красивый, довольно теплый октябрь. Надо было уже не только думать, как жить дальше, что делать, надо было предпринимать срочные, очень решительные действия по выживанию, вот ведь как, иначе…

В общем, понятно, что могло быть иначе. Шебаршин иногда встречался с Леоновым, — по-прежнему играли в шахматы, обсуждали последние новости, но главным вопросом был один, который сидел в мозгу раскаленным гвоздем: как выжить?

— Мы должны доказать всем и вся, что можем выжить и в этой обстановке, — говорил Шебаршин глуховато и спокойно (у него всегда был ровный голос) и сжимал пальцы правой руки в кулак.

Раз сжимал пальцы в кулак, значит, внутри у него было неспокойно, значит, он нервничал. Леонов был с ним согласен целиком: доказать надо…

В конце концов, сколотили ядро, как команду некого штормующего в непогоду корабля. Шебаршин был первым лицом в нем, Леонов — вторым. Оба много знали, имели опыт, но касалось все это в основном зарубежья. Что же касается знаний внутри страны, то тут были люди посильнее их — это контрразведчики.

Так в команде появился Прилуков Виталий Михайлович, следом — Логвинов Александр Матвеевич — в недавнем прошлом заместитель министра внутренних дел СССР. Потом Москвичев Олег Павлович — начальник оперативно-технического управления внешней разведки, Жога Леонид Демьянович — партийный работник, в прошлом секретарь обкома комсомола Московской области, хорошо знающий Подмосковье и имевший в нем тесные связи с хозяйствами, Жиляев Валентин Иванович — бывший начальник отдела в 9-м управлении КГБ, — управление это, как известно, занималось охраной государственных мужей, руководителей страны, Жиляев очень хорошо знал это дело, и последним — Масленников Аркадий Африканович, журналист, востоковед, зарубежный корреспондент «Правды».

Участие Масленникова было нужно очень, и не только потому, что он знал Шебаршина еще с молодости, со времен работы в Пакистане, но и потому, что был дружен с руководством Всероссийского биржевого банка (ВББ) — современной финансовой структуры, прочно вставшей на ноги. А получить точный совет в тех условиях было делом важным.

Масленников предложил назвать новую структуру Российской национальной службой экономической безопасности.

Название понравилось всем. А главное, служба такая была нужна очень и очень: из-за кордона в Россию поспешили различные дельцы, способные на что угодно, вплоть до воровства и убийства, чтобы обогатиться.

На их пути надо было ставить барьеры, предупреждать наши новые экономические структуры и их разбогатевших руководителей об опасности. А кто мог это сделать? Только специалисты, люди, обладающие информацией, большим ее пакетом.

В ноябре девяносто первого года Российская национальная служба экономической безопасности была зарегистрирована.

Шебаршин стал ее президентом (хотя противился названию должности — слишком много развелось в России президентов, куда ни кинь взгляд — обязательно увидишь президента), Прилуков — вице-президентом, Леонов — генеральным директором. Офис себе нашли на стадионе «Динамо», в тринадцатом подъезде. Сам стадион к той поре уже превратился в огромную торговую площадку, совмещенную со складами. К биржевому банку присоединились еще пять банков — их заказы Служба экономической безопасности и стала выполнять в первую очередь.

Леонов Николай Сергеевич довольно коротко и точно определил задачи новой службы.

— Задача первая: быть полезным национальному бизнесу. Задача вторая — помогать бывшим нашим коллегам из КГБ, устраивать их на работу — а это были разведчики и контрразведчики, пограничники, специалисты по правительственной связи, технические работники высшего класса — много, в общем, людей. Причем Шебаршин очень строго следил за тем, чтобы мы никогда не нарушали закон, не ущемляли прав и не имели дела с сомнительными людьми. За двадцать лет у нас не было ни одного нарушения. Третья задача — никогда, ни под каким нажимом, ни под каким предлогом не вмешиваться в политику. И вообще не заниматься политическими вопросами.

Именно в ту пору родилась летучая фраза, которая обошла всю Россию: «Политика — грязное дело». Так оно и оказалось.

Некоторое время работали успешно, давления вышестоящих банков не ощущали, а потом неожиданно обнаружили, что банки пытаются сделать их карманными, подмять, подчинить себе. Это никуда не годилось. Нужно было переходить на свои собственные рельсы, освобождаться от зависимости, что в конце концов они и сделали. Правда, при этом потеряли кое-кого из тех людей, кто стоял у истоков организации.

Кстати, Российская национальная служба экономической безопасности оказалась единственной частной организацией, которой позволили в своем названии сохранить слово «Российская», у всех остальных это слово было снято.

Чем только не пришлось заниматься службе, чтобы выжить. И торговлей занимались (даже купили несколько тонн халвы из государственных запасов, но продать сладкий товар не удалось, не хватило умения, потом долго питались этой халвой — смотреть на нее уже не могли, ожидали, когда она кончится), Леонов вспоминает, что Москвичев работал над проектами хранилищ для денег, модернизировал громоздкие банковские сейфы, продавал металлические двери; Логвинов организовал ЧОП — частное охранное предприятие, был создан Институт безопасности предпринимательства, доктор исторических наук Леонов стал его первым ректором.

Хорошо, что Леонов имел докторскую степень, с этой степенью — очень высокой — было легче пробить лицензию; Жиляев стал проректором института.

Помещение получили в видном месте — в Институте физкультуры. Готовили охранников очень высокого класса, которые умели и машины водить по льду, и стрелять в прыжке, и читать по губам — в общем, владели многими науками, которые позволяли качественно защищать охраняемого человека.

Через некоторое время Леонов ушел из структуры, занялся литературным трудом, начал писать книги. И увлекся этим делом. Первая его книга «Лихолетье» разошлась очень быстро.

А Леонид Владимирович остался верен структуре, появлялся здесь ежедневно ранним рабочим утром, и к нему начинал тянуться народ: журналисты, ученые, профессора, писатели — он всем был интересен. Леонов тоже приходил, протягивал руку к пачке сигарет:

— Леонид Владимирович, я, пожалуй, поддержу тебя в защите прав курильщиков.

Леонову просто хотелось, чтобы Шебаршин меньше курил — уж очень много тот дымил, сигарету сжигал за сигаретой, беспрерывно.

Мысль о защите собственной чести, о долге офицера сидела в Шебаршине давно. Бесков рассказывал, что, когда они встретились после ГКЧП, переговорили (как ныне выражаются юные дарования, «перетерли тему»), так Шебаршин произнес мрачно:

— Стреляться надо!

— Да вы что, Леонид Владимирович, выбросьте эти мысли из головы, — воскликнул Бесков, — перестаньте об этом думать вообще.

Шебаршин замкнулся и перевел разговор на другие рельсы.

У меня есть старый добрый товарищ — Николай Михайлович Долгополов. Работал он в ту пору в «Комсомольской правде» (правда, шесть лет его не было, он представлял газету во Франции, его корпункт находился в Париже), жил недалеко от Шебаршина — на Тверской.

Поскольку Долгополов много писал о разведчиках — из-под его пера вышло несколько увлекательных книг, — то, естественно, не мог быть не знакомым с начальником советской разведки.

В «Комсомолку», расположенную на улице «Правды», Долгополов отправлялся обычно в восемь утра пешком, и очень часто получалось так, что он оказывался на одной дорожке с Шебаршиным. Обычно шли рядышком, вели неторопливый разговор. Долгополову многое было интересно, он пытался расспросить спутника, но Шебаршин в ответ отрицательно качал головой:

— Николай Михайлович, не старайтесь разговорить меня — бесполезно. Все равно ничего из неразрешенного не скажу. А то, что разрешено обнародовать, вы уже знаете.

Иногда у Шебаршина оказывалась с собою теннисная ракетка — он шел на «Динамо» играть в теннис, а оттуда — на работу в свой офис.

Долгополов издавна считался знатоком спорта, имел прочные связи в этом мире, более того, многие годы возглавлял Федерацию спортивной прессы России, был вице-президентом Европейской федерации спортивной прессы; естественно, он расспрашивал Шебаршина о спорте, о теннисе, тем более что ракетка в кожаном чехле к этому обязывала.

Как-то он взял и предложил:

— Леонид Владимирович, давайте я вас к «Большой шляпе», к турниру пристрою, там отличные корты. Люди интересные: министры, Грачев, Козырев, сам Ельцин часто приходит.

Шебаршин вскинулся, будто от удара:

— Никогда с ними играть в теннис не буду.

— Почему? — удивленно спросил Долгополов.

— Это люди не из моей команды.

Принципиальность (как и доброжелательность, верность долгу, безграничная любовь к дому, к книгам) была отличительной чертой характера Шебаршина, он не мог в приветственном движении протянуть руку человеку, чья репутация была сомнительна.

А репутация людей, названных Долгополовым, была сомнительной.

Такая позиция вызывала невольное уважение: Шебаршин был человеком высоких нравственных, патриотических устоев и не мыслил себя сидящим на одной спортивной скамейке, например, с Козыревым.

Когда он ушел из разведки, то ПГУ — до прихода Примакова — находилось в состоянии психологического ступора: люди не знали, что делать, к кому обращаться, кому носить бумаги, и вообще — нужны они стране или нет.

Пришел Примаков, быстро навел порядок, а когда разведка выделилась из КГБ и стала самостоятельной структурой, он пригласил к себе в первые заместители Шебаршина.

Шебаршин, как мы знаем, ответил очень вежливым, достойным отказом.

Лет шесть спустя Долгополов спросил у Шебаршина, почему тот не пошел в СВР — Службу внешней разведки, созданную на месте ПГУ?

— Вы знаете, Николай Михайлович, дважды в одну и ту же реку не входят. Я служил в ПГУ и хочу, чтобы память добрая у меня осталась именно об этой организации. И вообще, я не хочу повторения, оно всегда бывает неудачным.

В день, когда Шебаршину исполнилось семьдесят пять лет, с Долгополовым Николаем Михайловичем случилась беда — инфаркт. Он даже не помнит, как очутился в больнице: находился между небом и землей… Потом была операция, затем последовало реанимационное отделение, и наконец он попал в нормальную палату.

Первое, что Долгополов сделал, — поднялся с подушки, свесил на пол ноги, поставил на колени небольшой портативный компьютер, который ему больницу принесла жена Елена Федоровна, и одним пальцем, морщась от боли, сидевшей в нем, отпечатал статью о Шебаршине.

Она была опубликована в «Российской газете», где Николай Михайлович работал (и ныне работает) заместителем главного редактора.

Шебаршин не замедлил отозваться теплыми словами благодарности. Долгополов признается, что ему был приятен отзыв. Тем более лежал он в Боткинской больнице, в палате не самой лучшей. Больница эта — милосердная, в нее привозят подобранных на улице бомжей-инфарктников, вшивых, одетых в лохмотья; привозят и нормальных людей.

Приглашал Долгополов Шебаршина и на презентации своих книг, проводимых в «Российской газете». Шебаршин обязательно приходил, но потом, когда начиналось то, что принято называть «светской тусовкой», исчезал. Он очень не любил бродить в толпе с бокалом шампанского в руке.

Однажды Долгополов спросил:

— А где Шебаршин?

Ему ответили:

— Ушел. Пять минут назад.

Долгополов кинулся вслед, чтобы догнать — не тут-то было…

Кто-то тогда сказал ему:

— Не догоните! Леонид Владимирович очень быстро ходит.

Не догнал, хотя очень хотел догнать и пообщаться хотя бы немного.

Весной двенадцатого года Долгополов находился в командировке в Ницце. Неожиданно вечером ему позвонил знакомый журналист и сообщил, что в Москве застрелился Шебаршин. Новость буквально опалила Долгополова, вызвала физическую боль.

Портативный компьютер находился у него с собой в номере отеля, он сел и быстро отбил на клавиатуре некролог: написал в этом некрологе все, что хотел написать о Шебаршине, все самое острое, наболевшее, теплое, все что знал, о чем думал… Некролог был опубликован.

— Он был недооценен, произошло это из-за проклятой политики, — сказал Долгополов, — из-за жизни, в которую она так неосторожно вмешалась, и тех политиков, которые делали себе на этом имена…

Долго еще будут стоять в памяти Долгополова эти неторопливые утренние прогулки по тротуарам Ленинградского проспекта, умные разговоры, глуховатый голос Леонида Владимировича.

Теперь все это осталось в прошлом. Навсегда. Продолжения не будет.

Рядом с Шебаршиным

Николай Федорович Мишин работал в госбезопасности в ту пору, когда КГБ находился «при Совете министров СССР», а потом предлог «при» исчез, и КГБ обрел другой статус.

Мишин вначале работал в разведке, в секретариате, — работы, как всегда, было много, исполнять ее нужно было аккуратно, чтобы не было ни случайных оплошностей, ни тем более утечек: Крючков, руководивший в то время разведкой, был человеком жестким, приметливым.

На глазах у Мишина происходила вся эпопея ввода наших войск в Афганистан — Николай Федорович был тогда дежурным, простым дежурным, которые имелись во многих советских организациях, иногда их даже называли «ночными директорами». Рассказывает, что Крючков в ту ночь даже не выходил из кабинета, спал, прикорнув на краешке стола, положив голову на кожаную папку, в окружении телефонных аппаратов, ловил каждое слово — ему важно было знать все, что происходит. Всех, кто в ту беспокойную ночь дежурил в КГБ, поощрили премиями.

Мишин попросил, чтобы вместо премии ему подарили охотничье ружье, — очень уж хотелось приобщиться к великому племени добытчиков дичи; ему пообещали оформить подарок в лучшем виде, даже сообщили калибр ружья, но дальше дело не пошло, так он до нынешнего дня и не получил своей награды.

В восьмидесятом году Крючков собрался лететь в Афганистан, попросил, чтобы ему дали помощника из числа секретариата. Выбор пал на Мишина.

Полетели вдвоем. Поездка была трудной… Когда вернулись, то Крючков попросил Мишина быть его секретарем. Мишин согласился. С тех пор его служебная жизнь проходила рядом с Крючковым.

И снова возник Афганистан. Он возникал постоянно, как только там проводилась какая-нибудь операция или нужно было уточнить политические позиции с афганским руководством. Всего Мишин слетал с шефом в Кабул двадцать два раза. Каждая поездка — это десять-пятнадцать дней пребывания на войне.

Более десяти раз Мишин летал в Афганистан вместе с Шебаршиным, поездки это были такие, что каждая запоминалась надолго, если не на всю жизнь.

Бывший шеф Шебаршина по резидентуре в Индии генерал Медяник, ставший потом заместителем начальника разведки, ушел на пенсию. Человек был светлый, эрудированный, добрый, большой профессионал, это признавали все, и в ПГУ стали гадать, кто же придет на место Медяника?

Почти все называли одну фамилию: Шебаршин. Более того, сам Крючков то одному сотруднику задавал вопрос — кого взять замом вместо Медяника, то другому, и большинство опрашиваемых назвали именно эту фамилию: Шебаршин.

Так Леонид Владимирович Шебаршин стал заместителем начальника советской разведки. В число «подведомственных» ему территорий входил и Афганистан.

Летать в Афганистан приходилось часто: слишком уж сложной была там обстановка, слишком уж большие деньги закачивали туда Штаты, чтобы раздуть огонь войны — и это у американцев получалось. Так, впоследствии родились талибы, точнее, «непримиримое» движение, державшееся на долларах, забрасываемых в Пакистан из Америки; возникла и печально известная «Аль-Каида», ставшая через некоторое время опасной террористической организацией, — противостоять такому черному напору зла, денег, оружия, ненависти было сложно.

Однажды из Кабула полетели в Джелалабад, на самую границу с Пакистаном. Полетели ночью, поскольку опасались «стингеров» — очень опасных ракет, которые, ухватив однажды самолет невидимыми щупальцами, уже не отпускали его; но ночью «стингеры» становились слепыми, поэтому летать старались только в темное время суток.

В Джелалабад полетели впятером: Крючков, Шебаршин, Мишин, плюс еще двое сотрудников КГБ. Всем выдали парашюты, оружие также имелось у всех; самолет был пограничный, с экипажем очень опытным, повидавшим в своей жизни всякое.

Взлетели, не включая огней, за полтора часа прошли расстояние до Джелалабада, над темными — темнее ночи — горами, стали заходить на посадку. Почти вслепую.

Была, правда, одна договоренность: когда самолет уже зависнет над посадочной полосой, останется только коснуться колесами бетонки, с хвоста ему подсветят прожектором, немного помогут.

Аэродромные служаки поступили по-другому — они ударили прожектором в лоб самолету, ослепили пилотов, и посадка больше походила на удар машины о землю, чем на элегантное самолетное приземление. Торможение было резкое, стремительное — хорошо, что не разбились.

Задание было важное: Крючков должен был переговорить с тамошним губернатором, с вождями племен и привезти Горбачеву, возглавлявшему в те годы нашу страну, ответ на вопрос: крепко ли держится Наджибулла, лидер Афганистана, у власти?

Наджибулла просил оружие, а Горбачев, который умиленно заглядывал в рот и к англичанам — прежде всего, к госпоже Тэтчер, словно бы хотел пересчитать, сколько зубов там у нее осталось, — и к американцам, и к своему сподвижнику Яковлеву Александру Николаевичу, жался, мялся, потел — то он хотел дать оружие, то не хотел, — вел себя, в общем, в обычной своей манере.

Сутки тогда провели в Джелалабаде — в переговорах, во встречах, в общении с афганцами (наших в Джелалабаде было мало, только советники, несколько человек), в следующую ночь вылетели обратно в Кабул — также с погашенными фонарями.

Еду в основном брали с собой из Москвы, и это было правильно. Иногда пробовали и местную еду. Шебаршин ел все подряд, а вот Крючков есть не мог — желудок не все принимал, и Мишин, как заботливый секретарь, адъютант, помощник, иногда предупреждал его:

— Владимир Александрович, аккуратнее с дыней, — а на стол подавали нежнейшую сладкую дыню, пищу, как известно, тяжелую для желудка, — дыня свежая!

Крючков обычно сводил брови вместе и говорил недовольно:

— Ты чего, хочешь, чтобы я не ел вообще?

Отношения с Шебаршиным у Крючкова были сложные: Крючков ценил Леонида Владимировича как блестящего аналитика, опытного работника, но не любил, когда тот начинал отстаивать свою точку зрения, не соглашался с Крючковым, шел поперек — это Владимиру Александровичу не нравилось очень.

Когда Крючков перешел в новое кресло и стал председателем КГБ, то старое его кресло пустовало целых девять месяцев, хотя место это очень горячее и пустовать не должно было, но как бы там ни складывалась ситуация, главком все равно командовал Шебаршин, он был начальником с приставкой «и. о.» — «исполняющий обязанности», и это здорово осложняло его жизнь: ведь «и. о.» есть «и. о.»… И все-таки, несмотря на успешную работу Шебаршина в кресле начальника советской разведки, Крючков не утверждал его, вернее, не выносил на утверждение к Горбачеву.

Когда спрашивали, почему он тянет с утверждением Шебаршина, Крючков морщился недовольно:

— Да вот, к Горбачеву никак не могу пробиться — не принимает. Как только пробьюсь, сразу же и подпишу у него бумагу.

Даже несмышленый ребенок мог понять, что это чушь. Во-первых, Горбачев принимал Крючкова по первому же звонку, а во-вторых, лучшей кандидатуры на место начальника разведки, чем Шебаршин, не было. Но, видать, Крючков пытался найти вторую кандидатуру.

В конце концов, назначение это все же произошло, справедливость восторжествовала, Шебаршин отмел от своей должности приставку «и. о.».

Перейдя на должность председателя КГБ, Крючков взял с собою и Мишина — не захотел отпускать. Как-то они полетели в Белоруссию — Крючков, будучи депутатом Верховного Совета СССР, должен был отчитаться перед избирателями.

В один из дней приехали в колхоз имени Гастелло. Перед тем как выйти из машины и принять от благодарных избирателей хлебный каравай с солонкой, уложенный на вышитый белорусский рушник, Крючков приказал Мишину, обратившись к нему на «вы»:

— А вы сидите в машине, — поймав недоуменный взгляд, пояснил: — В Москве умирает Андропов. Произойти это может с минуты на минуту. Как только это произойдет, сюда, в машину, позвонит Плеханов, сообщит…

Мишин остался в машине, Крючков ушел в зал сельского дома культуры. Пока он выступал, никаких звонков не было. Как только выступил и вернулся в машину, сразу же раздался звонок. Звонил Плеханов — начальник охраны Андропова. Сообщил печальную весть.

Лицо Крючкова потемнело, на щеках вздулись желваки, он скомандовал водителю:

— Давай в гостиницу, оттуда на аэродром и в Москву.

Аэродром, на котором стоял самолет Крючкова, был маленький, Мишин ныне даже не помнит его марки, — быстро собрали вещи, погрузились и взлетели.

Лететь им предстояло недолго — час двадцать минут, в самолете накрыли столик, решили помянуть покойного. После второй стопки Крючков, откинувшись на сиденье, неожиданно произнес, обращаясь к Мишину:

— Когда я утверждался на место начальника разведки, рассматривали две кандидатуры. Одну ты знаешь…

— Это вы. А кто был второй?

— Плеханов.

Признание было внезапным, словно бы на Крючкова сошло какое-то просветление, было видно, что он постоянно думает, правильно ли поступил, назначив на столь важный пост Шебаршина, сравнивает Леонида Владимировича с собою, сравнивает с другими людьми и все время колеблется.

И тем не менее ныне, уже спустя годы, многие считают, что Шебаршин был лучшим начальником разведки последних двадцати-тридцати лет советской власти.

Шебаршин работал самозабвенно, составлял толковые аналитические записки, Крючков ездил с ними на Старую площадь, к Горбачеву, либо посылал фельдсвязью.

Но вот какая штука — едва прочитав секретную бумагу, Горбачев тут же отдавал ее Яковлеву. А от Александра Николаевича содержание секретной записки тут же уносилось к американцам — путь этот был накатан хорошо…

Тогда Крючков избрал новую тактику: он возил записки Горбачеву лично, обязательно в одном экземпляре, давал прочитать «хозяину», а потом бумагу забирал, снова засовывал в кожаную папку.

Горбачев был недоволен, морщился, крутил головой, но Крючков был тверд, говорил ему:

— Это напечатано в одном экземпляре, оставить не могу.

Пожалуй, это была единственно верная тактика, другую придумать было невозможно.

Позже, когда Шебаршин готовил различные записки, которые следовало рассылать по членам Политбюро ЦК КПСС, и сверял у Крючкова список рассылки, то обязательно спрашивал:

— Владимир Александрович, а Яковлеву посылать?

Крючков обычно молчал — такое случалось чаще всего, но иногда кивал, и материал посылали.

Любитель бани Яковлев любил приезжать в «Лес» — у управления внешней разведки была великолепная финская баня, уютная, просторная — приезжал с Болдиным, управляющим делами Горбачева, еще с кем-нибудь, гости отменно парились, выпивали и закусывали, радовались жизни, а когда уезжали, то сотрудники разведки удрученно пожимали плечами:

— Предатель, да в нашей бане… Тьфу!

К Яковлеву они относились как к предателю.

Когда председателем на сутки с небольшим стал Шебаршин и сделалось ясно, что на его место придет другой человек, Мишин попросил Леонида Владимировича:

— Переведите меня из центрального аппарата назад, в ПГУ. Если, конечно, можно…

Шебаршин все понял и без всяких слов, не задавая никаких вопросов, перевел его обратно в «Лес», точнее, откомандировал, это называлось так.

Еще в бытность Крючкова председателем КГБ Шебаршин поднял вопрос об отделении внешней разведки от КГБ: надо, дескать, создать самостоятельную государственную структуру. Произошло это на заседании коллегии, зал был полон, присутствовали начальники всех управлений, из всех углов и мест стран, — если не начальники управлений, то их первые заместители, — в общем, народа собралось много.

Шебаршин выступил с обоснованием, зачем это надо сделать, и доводы его были очень убедительными. Крючков был против, мог бы зарубить проблему на корню, не дать ей хода, но он предложил обсудить этот вопрос. Вопрос был горячий, потому и выступающих было немало — говорили люди без всякой подготовки, без бумажек, излагали то, что было у них в мыслях.

Выступил и Виталий Михайлович Прилуков. Он считал, что время отделять разведку от КГБ еще не наступило — рано. Его поддержали все выступавшие. Леонид Владимирович остался в одиночестве, пробный шар, брошенный им, не попал в лузу — проскочил мимо.

Но идея была высказана, она не повисла безрезультатно в воздухе, так оно через некоторое время и произошло.

Выживать же КГБ как структуре было сложно, ее трясли проверки, комиссии, допросы, постоянные сдачи экзаменов на прочность, по коридорам ходили люди с колючими недоверчивыми глазами, называли себя демократами и требовали ответы на вопросы типа: «А что ты делал до революции? Не ты ли менял паровозы на леденцы, а паклю на галоши, тем самым оставив наше демократическое государство без стратегического запаса — пакли?». Вопросы звучали смешно, если бы концовки не были грустными: людей увольняли.

А остаться без работы в ту пору, без зарплаты, хотя бы самой маленькой, было равносильно смерти, потому что люди после первых же экономических реформ остались голыми — все их деньги, хранившиеся на сберегательных книжках, были обращены в пыль.

Но как бы там ни было, разведка выжила. При Примакове Мишин работал в административно-хозяйственном управлении разведки, затем в Финляндии, в нашем представительстве, потом ушел на пенсию — время подоспело. Были люди, которые выступали против возвращения Мишина в разведку: «Его шеф Крючков сидит в тюрьме, а мы делаем этакий “куп де грас” — жест великодушия, берем его человека к себе», — но Примаков отмел все сомнения по этому поводу двумя короткими фразами:

— Ну и что? Он же не занимался политикой, не осуществлял ее…

Этого было достаточно, чтобы судьба Мишина была решена так, как хотелось самому Мишину.

С Крючковым дело было хуже — он сидел в тюрьме. Семья рухнула с высот благополучия, буквально скатилась в нищету. Особенно страдал младший сын Крючкова Алексей. Был он человеком гордым, характер имел независимый, часто спорил с отцом, если бывал с ним не согласен.

Крючков, глядя на сына, говорил Мишину:

— Алешке надо найти жену-татарку.

— Почему именно татарку?

— Они очень крепкие в любви, в семье, в хозяйстве, в жизни. С такой женой Алешка не пропадет.

Но женился Алешка не на татарке, на обычной московской девчонке по имени Ирина, выросшей в обычной семье. Мать ее была начальницей ЖЭКа, особых радостей в жизни Ира не знала, но на окружающий мир смотрела трезво и понимала, что когда-нибудь и на ее улице будет праздник.

Когда отгремела свадьба и молодые обустраивали свое новое жилье, Екатерина Петровна — мама Алеши — приехала к ним. Прошлась по квартире, вскидывая руку и указывая на то или иное место:

— Вот здесь будет стоять гардероб, здесь — книжный шкаф, здесь — тахта, здесь — диван…

— Екатерина Петровна, я — жена Алексея, и я сама решу, что где будет стоять…

Екатерина Петровна онемела — с ней еще никто никогда так не разговаривал. Ведь все же она — жена члена Политбюро, гранд-дама, так сказать. Могли бы к ее мнению и прислушаться. Но Ирина сразу же все поставила на свои места. Екатерина Петровна по этому поводу даже всплакнула. Но делать было нечего — жену выбирал-то Алешка. Если бы выбирала она — вполне возможно, это был бы совсем иной человек.

Потом Алексей Крючков работал в Мексике, от него часто приходили письма, и письма эти были такие, что Крючков выговаривал Мишину:

— Ты, прежде чем отдать письмо Екатерине Петровне, отдай мне, я прочитаю его и соображу, нужно отдавать послание Екатерина Петровне или нет. Понял? А? Усваивай науку!

Эту науку Мишин усвоил, и была она, между прочим, не самой плохой в его жизни.

Говорят, человека формирует окружение, и это формирование происходит до самой старости, до того момента, когда, кажется, ничего нельзя уже сделать, — и все равно в человеке происходят изменения. До последнего — смертного — часа. Так окружение формировало и самого Леонида Владимировича Шебаршина, и оно нам интересно.

Алексей Крючков вернулся из Мексики и никак не мог смириться с тем, что увидел: и падение отца, угодившего после августа девяносто первого года в тюрьму, и слезы матери, и нехватка денег, в которой очутилась некогда благополучная и богатая семья Крючковых, — все это больно ударило по нему. И человек сорвался, запил… Умер он в бане, на даче в Раздорах, когда ему не было пятидесяти лет.

Михаил Федорович Титов — фигура в спортивном мире известная. И не только в спортивном. Хоккеист. Титулованный — наград, медалей, званий, кубков, дипломов количество бессчетное; человек он добрый, открытый, Шебаршин поддерживал с ним отношения до самой своей кончины. Титов как мог подкармливал его, часто навещал — привозил продукты, в том числе и паек из «Леса», иногда забегал просто посидеть, проведать своего бывшего шефа.

Титов — полковник службы внешней разведки, мастер спорта международного класса. Часто бывал с Шебаршиным в поездках, в том числе и в боевых — в Афганистане.

Мальчишкой Титов пришел в клуб «Серп и молот», учился там, получал физическую закалку, давал хорошие результаты по сопутствующим видам спорта, стал хоккеистом — как он сам понимал, хоккеистом неплохим, начал играть, из клуба его перетянули в «Динамо», — вначале в молодежную команду, а потом он очутился в команде мастеров — пригласили туда.

Спортивное общество «Динамо», как известно, закреплено за правоохранительными органами — МВД, КГБ и так далее, виды спорта поделены, чтобы не пересекаться, не толкаться, не мешать друг другу, — и так уж сложилось, что хоккей пребывал под патронированием Комитета государственной безопасности. Будучи игроком команды мастеров «Динамо» Титов был аттестован, как принято говорить у военных, и получил звание лейтенанта.

Ну а потом начался обычный служебный рост — все выше и выше. И играть приходилось, и тренироваться, и работать до седьмого пота: в то время, когда Шебаршин был начальником разведки, Титов занимал должность заместителя руководителя аппарата.

Летать приходилось много — неоднократно вместе с Шебаршиным бывал в Герате, в Джелалабаде, в Кабуле.

Особенно опасно было летать, когда наши ушли из Афганистана — тогда каждый полевой командир считал себя наместником Аллаха на земле, делал что хотел, воевал с кем хотел и едва ли не главной своей задачей видел какой-нибудь сбитый самолет или вертолет.

Сбивали все, что появлялось в воздухе, вот ведь как. Очень легко могли сбить и самолет с нашими людьми, более того, это бывшему нашему противнику только удовольствие бы доставило.

А Шебаршин и Крючков летали туда из Москвы, чтобы освободить наших ребят. Иногда поездки не приносили ничего, кроме разочарования и горьких последующих раздумий, иногда возвращались с уловом — удавалось сделать доброе дело, выдернуть на волю попавших в беду советских солдат.

Часто попадали под обстрелы, в том числе и минометные, — из-под обстрелов благополучно уходили, иногда на бэтээрах, иногда на «уазиках», — везло, в общем. На войне ведь и генералы, и рядовые солдаты одинаково уязвимы, особенно когда в них стреляют.

Шебаршин, с точки зрения полковника Титова, вел себя в боевых условиях достойно: ни разу не дрогнул. И генерал армии Крючков ни разу не дрогнул. И начальник пограничных войск страны генерал армии Матросов, который часто летал с ними, также ни разу не дрогнул.

Как-то Шебаршин полетел в Югославию подписывать договор с тамошней разведкой. Время еще было мирное, советское, девяносто первым разрушительным годом пока не пахло — в общем, была самая пора для нормальной жизни, чертенячья свистопляска началась потом. Вернулся Леонид Владимирович из командировки довольный.

Вызвал к себе Титова и достал из портфеля кольт — роскошнейший пистолет, отделанный очень нарядно, — протянул кольт Титову:

— Вот. Сдайте, пожалуйста, оружейникам и оформите сдачу как положено…

Титов взял кольт — явно подаренный, наградной, — положил его у себя в кабинете в сейф и, честно говоря, в хлопотах служебных, в заботах, в командировках забыл про него. Не до того было.

Через месяц Шебаршин снова вызвал Титова к себе. Когда Титов вошел в большой кабинет начальника разведки, Леонид Владимирович оторвался от бумаг, надо которыми работал, спросил хрипловатым, явно подпорченным несколькими утренними сигаретами голосом:

— Кольт сдали?

— Не успел, — честно признался Титов, — замотался, товарищ генерал-лейтенант.

Шебаршин отодвинул бумагу в сторону и произнес жестким тоном:

— Вы работаете со мною, а это означает, что вы обязаны всегда неукоснительно выполнять мои указания. Если что-то не получается — докладывайте мне. Понятно? — В следующую минуту голос его помягчел, хрипота исчезла, и он произнес на «ты»: — Молодец, что не сдал кольт. Давай его сюда!

Титов быстро сходил в свой кабинет, достал из сейфа оружие и вернул Шебаршину. Что было дальше с этим убойным нарядным пистолетом, он не знает.

Но застрелился Леонид Владимирович не из кольта.

У Михаила Титова свой взгляд на начальство, руководившее разведкой в его пору, — на Крючкова и Шебаршина; он умел подмечать детали, которые другому подметить было не дано — ему это просто бы в голову не пришло. Крючков был жесткий педант, Шебаршин — интеллектуал.

Он помнит, как зашел первый раз в кабинет к Крючкову — до этого не был ни разу. Крючков стоял у окна и смотрел на улицу.

Повернувшись к Титову, он ткнул пальцем на улицу и спросил:

— Молодой человек, почему фонари горят? Ведь светло же.

Титов приподнял одно плечо: не знал, что ответить, да и электрики, честно говоря, энергию не очень-то и берегли: фонари в «Лесу» часто горели и днем — платили-то не из своего кармана… И электричество было такое дешевое, что сейчас те цены вспоминаются как светлый нереальный сон.

— А? — Крючков колюче глянул на Титова сквозь очки.

— Наверное, профилактика, Владимир Александрович.

— Скажите, чтобы побыстрее заканчивали эту профилактику, — строго произнес Крючков и отпустил Титова.

Очень часто Крючков сидел в кабинете допоздна, работал. Как-то ему захотелось чаю, а буфетчицы уже не было, отпустили. Титов в это время дежурил в приемной. Крючков вызвал его:

— Заварите мне стакан чая.

Титов заварил. Нормальный крепкий чай, «рабочий», что называется, — голова от него делается ясной и усталость пропадает… Принес чай Крючкову — в серебряном подстаканнике, на подносе.

Взгляд у Крючкова мигом сделался колючим.

— Вы что, хотите меня отравить? Пойдемте, я научу вас, как правильно заваривать чай.

Бросил в стакан несколько чаинок, штук шесть, не больше, и залил кипятком.

— Вот так надо заваривать чай.

В «Лесу», по дороге от главного корпуса к дачам, располагалось небольшое уютное озерцо. Там поселилась утка и жила несколько лет, выводила утят, иногда даже зимовала, иногда, если предугадывала январские и февральские холода, улетала на юг.

Как-то Крючков появился в приемной раздосадованный:

— Вчера у утки было десять утят, а сегодня только девять. Где десятый?

— Ворона утащила, Владимир Александрович, — виновато произнес Титов.

— Отстрелять ворону! — жестким тоном произнес Крючков.

Все это мелочи, третьестепенные детали, но без них, как ни странно, не существовал сложный, очень мудрый механизм, именуемый разведкой. Здесь, в «Лесу», учитывалось все. И сейчас все это вспоминается с теплом и благодарностью. И самим Титовым, и его товарищем Мацуленко Юрием Сергеевичем, о котором я еще расскажу, и многими другими, кто связал свою жизнь с «Лесом». Средний пласт «Леса» — это множество сотрудников, переплетения судеб и сложные жизненные перипетии, это встречи и расставания, это жесткая работа над секретными документами и слухи, которые ходили среди работников различных управлений разведки.

— Говорят, когда Горбачев назначил Шебаршина начальником КГБ, — рассказывает Титов, — то позвонил Рейгану и сообщил ему об этом. А Рейган ему в ответ: «Ты плохого парня назначил на это место, Михаил», — и Горбачев через день убрал Шебаршина.

Правда это или нет, можно проверить только у Горбачева, но задавать какие-либо вопросы Горбачеву совсем не хочется. Вообще не хочется общаться с этим человеком. Точно такое же настроение было и у Шебаршина.

По мнению Титова, который хорошо знал и Шебаршина и Крючкова, между ними пробежала кошка, и, скорее всего, пробежала она в тревожном августе девяносто первого года, когда, как предполагает Михаил Федорович, Крючков потребовал, чтобы на Белый дом двинулся «Вымпел» — боевое подразделение разведки. Шебаршин готов был выполнить приказ, но попросил дать его в письменном виде.

— Вы мне не верите? — спросил Крючков.

— Верю, но все же… Устное распоряжение к делу не пришьешь.

Встречался полковник Титов с Шебаршиным практически до последнего дня жизни Леонида Владимировича, от общения этого у Титова остались теплые воспоминания, чувство прочности, что ли, и когда прозвучит имя его бывшего шефа, в виски у знаменитого хоккеиста Михаила Титова натекает что-то горячее, заставляющее влажнеть глаза, — это я сам заметил, когда мы несколько часов общались, а потом собрались на небольшой симпатичной кухоньке — Титов, Мацуленко, Прилуков, Катышев, — и помянули Шебаршина…

Одно время Титов был президентом хоккейного клуба «Динамо», много сделал и для клуба, и для хоккея; сейчас он — директор спортивной детской и юношеской школы олимпийского резерва.

Когда есть такие школы и такие директора, можно быть спокойным: спорт наш выживет и займет то почетное место в мире, которое занимал раньше; это мое глубокое убеждение: так оно и будет.

Один из близких друзей Титова — его коллега по «Лесу» Мацуленко Юрий Сергеевич; знакомы они давно и дружат давно, пресловутый пуд соли из знаменитой пословицы наверняка уже съели, а может, съели и больше пуда.

Характер у друзей — одинаковый: очень спокойный, выдержанный, рассудительный, прежде чем отрезать или даже демонстративно рубануть с плеча, семь раз отмерят. Оба. И это правильно — научила прошлая работа, годы, проведенные вместе с Шебаршиным в разведке.

На мир нынешний, очень непростой, иногда злобный, иногда сладкий, очень часто обманчивый, оба смотрят с открытыми забралами, что объединяет не только их двоих, но и очень многих людей. Объединяет и Шебаршин, память о нем.

Юрий Мацуленко создал фонд, который защищает обиженных, помогает семьям погибших сотрудников разведки и не только им, в фонде имеется специальная программа «Герои Отечества», в которой найдется место едва ли не каждому солдату, пролившему кровь за Россию: о каждом будет проявлена забота, каждому окажут помощь.

Причем здесь не делят людей на «випов» и рядовых, на генералов и солдат, на «дорогих, понимаешь» и недорогих, здесь ко всем относятся одинаково — с любовью безмерной, с безграничным уважением… Наверное, так оно и должно быть, везде, не только в структуре, созданной Мацуленко, но, к сожалению, не все это понимают. Увы!

Каждый год Мацуленко проводит своеобразные слеты героев. Приходят на них, действительно, и генералы, и рядовые, Герои Советского Союза и Герои России, именитые разведчики и те, чьи имена обществу еще неизвестны, это является государственным секретом. Имя Шебаршина здесь вспоминают часто.

Как и имена других. У Шебаршина, кстати, хотя он и не был Героем Советского Союза, тоже имелось немало военных наград, в том числе орден Красного Знамени — самый боевой и самый уважаемый орден, орден Красной Звезды, боевые медали — иконостас немалый.

Мацуленко помнит, как в первый раз проходил бал героев. Состоялся он в знаменитом Доме архитекторов на тогдашней улице Щусева. Стоял Мацуленко в окружении генералов, обсуждал что-то — сейчас уже и не помнит, что именно, — вдруг видит, что неподалеку мается какой-то дедок в поношенном кургузом пиджаке, чувствует себя явно не в своей тарелке, переступает с ноги на ногу выжидательно…

Но что примечательно — на пиджаке у дедка красовались три ордена Славы — полный бант, как говорили в стародавние, еще царские, времена. Дедок был полным кавалером ордена Славы — самого почетного, к слову, солдатского ордена. По популярности и массовости он уступал, наверное, только ордену Красной Звезды.

— Дедунь, иди к нам, — позвал дедка Мацуленко.

— А можно?

— Ну как нельзя? Можно, здесь все можно.

— Вы же генералы, вон сколько звезд, а я рядовой.

— Иди, иди к нам…

Дедок этот с тремя орденами Славы стал едва ли не центральной фигурой того праздника. И общение с ним было праздничным. Дедок был простым солдатом Великой Отечественной войны, на своих плечах вынес все тяготы ее, от первого дня до последнего. И выжил, вот ведь.

Лицо его помнится до сих пор. Понятно было, что пока есть такой свет в окошке, пока живут деды-герои, Россия тоже будет жить, никто не собьет ее с ног.

Шебаршин тоже любил помогать людям, умел это делать очень деликатно, ненавязчиво, неброско, чтобы не ущемить иного горделивого, но очутившегося в сложном положении человека, и это ему удавалось. Так что у Юрия Мацуленко в этом смысле имелся хороший наставник, и он следовал правилам, которые наставник — Шебаршин — возвел в жизненное правило.

Фамилия у Шебаршина была редкая, такие нечасто встречаются в России, честно говоря, я даже не знаю, от какого слова она происходит: может быть, от глагола «шебаршить»? Или «шебаршиться»? Слышал я такие слова. Лет пятьдесят назад в ходу было слово «шабрить» — подгонять на автомобильных колесах подшипники. Есть слово «шабреный». И так далее.

Думаю, сам Леонид Владимирович знал, от какого слова происходит его фамилия, ведь в прошлое он вглядывался очень пристально. Жалко, что, когда мы с ним встречались, работая над книгой в девяностые годы, ни разу не заводили речи о фамилии. А с другой стороны, та книга готовилась для Англии, а англичанам до русского языка и фамилиеобразования совершенно нет дела, им все равно, от какого слова происходит фамилия Шебаршина — от слова «шебаршить» или «шебуршать».

Речь совершенно не об этом. Фамилии мы себе, как и родственников, не выбираем — они нам достаются.

Владимир Владимирович Шебаршин твердо убежден, что они с Леонидом Владимировичем родственники, и когда его называют братом начальника разведки, он это не отрицает. Хотя это разные Шебаршины — Владимир Шебаршин и Леонид Шебаршин.

Леонид Владимирович — человек московского розлива, предки его — подмосковных корней, а Владимир родился не в Москве, он областной Шебаршин, нижегородский, вырос там, и только потом, после окончания юридического института, перебрался в белокаменную. А с другой стороны, кто знает, ведь жизнь — штука непредсказуемая: разные течения, бурные волны времени иногда разбрасывали родных людей так далеко друг от друга, что они потом не виделись годами, а иногда вообще не виделись. Поэтому вполне возможно, что нижегородские или махачкалинские Шебаршины — это ветвь Шебаршиных московских.

Отец Владимира Шебаршина, Владимир Иванович родился в Горьковской области, окончил ликбез, потом курсы, потом еще что-то — в общем, рос не только профессионально, но и получал образование, был в Махачкале начальником порта, а это фигура крупная; в свое время он подписывал документы на выделение земли под завод в Каспийске, где через некоторое время начали выпускать подводные лодки и огромные «самолеты-пароходы» — так называемые экранопланы. Ни в одной стране мира не было такой техники, даже у продвинутых американцев, а в России была.

Впрочем, сейчас нет и в России.

О Леониде Шебаршине Владимир Владимирович, конечно же, слышал раньше, но фигура эта была для него далекая и, если хотите, таинственная, и когда в девяносто первом году сослуживцы сообщили Владимиру Шебаршину, что его брат назначен на пост председателя КГБ, он только кивнул удовлетворенно, но ничего не сказал.

В том же девяносто первом году Леонид Владимирович подал рапорт об уходе со службы, а в девяносто втором они встретились.

Леонид Владимирович, человек, все ощущающий очень остро, понимающий, кто есть кто, и способный в несколько секунд отделить фальшь от истины, глянул на Владимира Шебаршина и сказал:

— Раз мы оба Шебаршины, раз мы оба Владимировичи, то давай на «ты».

Владимир Владимирович это принял мигом:

— Давай!

С тех пор они встречались часто. Вот тут-то и выяснилось, что, вполне возможно, они принадлежат к одному родовому гнезду: все Шебаршины вышли из поселка Работки Горьковской области. Оттуда Шебаршины переместились и в Крым, и в Дагестан, и в Эстонию, и в Сибирь — в разные города и веси некогда огромной страны. А корень все-таки один: Средняя Волга, земля тамошняя, и народ мастеровой, населяющий те края.

Более того, в один момент двое Шебаршиных, Леонид и Владимир, решили съездить в Работки, но что-то не срослось, не получилось — не поехали. А жаль — поездка та могла дать много нового.

В конце концов, Наталья — жена Алексея Леонидовича, сына Шебаршина, которая занималась изучением генеалогического древа рода Шебаршиных, сказала Владимиру Владимировичу:

— Вы с Леонидом Владимировичем — троюродные братья. Это абсолютно точно.

Впрочем, не столь важно было, братья они или нет, важно совсем иное — Шебаршины ощущали потребность друг в друге, необходимость встречаться, общаться, обсуждать события, касающиеся их семей, — и не только эти события, было много других тем для разговоров.

Иногда было достаточно просто зайти в кафе, выпить по стопке водки за здоровье друг друга, потом повторить под нехитрый бутерброд с колбасой, сказать несколько слов друг другу на прощание и разойтись. Этого было вполне достаточно, чтобы подкрепиться энергией, что ли, почувствовать, что они — не одни в этом непростом мире, именуемом «диким капитализмом», поправить себе настроение.

Я спросил у Владимира Владимировича, какие черты характера Шебаршина показались ему наиболее приметными, отличительными, скажем так, — в ответ, конечно, прозвучал известный перечень, который нам уже хорошо известен, но два пункта были новыми — о них я раньше не слышал.

Леонид Владимирович Шебаршин никогда не позволял себе обсуждать других людей, давать им оценку, пресекал любого другого человека, если тот неожиданно начинал заниматься этим. Авторитеты, чины, звания, количество звезд на погонах, популярность для него в таких случаях не существовали.

Это первое. И второе — железная воля, качество для интеллигентного человека, как ни странно, очень редкое.

— Леонид Владимирович был человеком очень сильной воли, — сказал Владимир Владимирович, — очень… Слабый бы не застрелился.

И еще: Шебаршин был верующим человеком. Когда он узнал, что Владимир Владимирович — некрещеный (все-таки отец его был партийным выдвиженцем, любой шаг в сторону церкви строго наказывался, можно было потерять партийный билет, что считалось равносильным потере чести, а кое-кому даже и жизни), то укоризненно покачал головой:

— Это не дело, Володя, — сказал он, — пошли в церковь.

И они пошли в церковь. Шебаршин показал, где какие иконы в иконостасе располагаются, как надо ставить свечки любимым святым, какие молитвы необходимо знать, и через некоторое время стал крестным отцом Владимира Владимировича. За это младший Шебаршин был очень благодарен Шебаршину-старшему — не будь Леонида Владимировича, он вряд ли когда забрался бы в церковную купель.

А сейчас ощущает себя совсем по-иному, силы откуда-то берутся, чувствовать стал лучше, бодрее, дни для него стали светлее, и вообще работать хочется, хотя раньше было много дней серых, пасмурных, и работать совсем не хотелось…

Среди друзей Шебаршина Аркадий Африканович Масленников всегда занимал особое положение — был он очень приметным, шумным, широким… Такие в разведке обычно не работают. А Масленников, собственно, и не стремился там работать, скорее наоборот. У него была своя стезя, своя судьба, своя профессия.

Он учился в МГУ на экономическом факультете, был членом комитета ВЛКСМ, Горбачев — будущий президент СССР — в студенческую пору был его подчиненным по комсомольской линии и часто получал головомойки.

В пятьдесят первом году, еще при Сталине, один уважаемый профессор, член парткома, сказал Масленникову:

— Аркадий, вам пора вступать в партию.

На это Масленников ответил следующее:

— Я всей душой с партией, но чувствую себя еще не готовым к этой роли…

Профессор посмотрел на него с удивлением и ничего не сказал. В результате Масленников вступил в партию лишь в двадцать девять лет, когда, как сам заметил, «забыл, что когда-то учился в МГУ». Чуть позже Масленников выступил против отправки студентов на целину, и это ему здорово аукнулось при распределении. Имея в дипломе одни пятерки, он был распределен на должность преподавателя в торговый техникум в город Умань. Предмет, который он должен был вести в далекой районной Умани, — экономика торговли.

Но в Умань ехать не пришлось. На том же распределении к нему подошел степенный старик, одетый в добротный шерстяной костюм с академическим значком на лацкане, и произнес неторопливо, веско:

— Я предлагаю вам поступать в аспирантуру Института экономики Академии наук СССР.

Понимая, что это единственный (на ту минуту) шанс избежать трехлетнего пребывания в Умани (по закону после окончания высшего учебного заведения выпускник должен был отработать три года в месте, в которое его распределили), Маслеников подал заявление в аспирантуру и поступил в нее. Тень провинциальной Умани, в которой можно было застрять надолго, отползла в сторону.

В канун защиты диссертации — до защиты Масленников должен был съездить в Индию, уточнить кое-какие детали, — он выступил на комсомольском собрании. Выступил так, что незамедлительно сделался невыездным гражданином, командировка в Индию была отменена, а диссертацию он защитил лишь через шесть лет после этой истории…

Вот так Масленникову «везло». Не получалось у него и с жильем, хотя и комнаты, и квартиры ему давали несколько раз — в паспорте его не было штампа о московской прописке (до войны он был прописан в Москве, потом прописку потерял; последнее жилье, которое ему выделили, была двадцатитрехметровая комната в доме, расположенном около кинотеатра «Ударник», в самом центре Москвы; он эту комнату в конце концов обменял на квартиру в Московской области, на станции Железнодорожная, где и поселился).

Несмотря на запреты, он все-таки очутился в командировке за границей — на Цейлоне, где помогал местной компартии создавать программу. Масленников приглянулся и посольским работникам, и партийному руководству Цейлона, и ему предложили поработать там подольше — директором Советского дома дружбы.

Предложение Масленникову понравилось, он помчался в Москву собирать вещи — на Цейлоне надо быть «упакованным», вещей понадобится много…

Между сборами повидался с академиком Виктором Леонидовичем Тягуненко, заместителем директора Института мировой экономики, рассказал ему о своем житье-бытье.

Тот внимательно выслушал Масленникова, фыркнул:

— Судьба, на мой взгляд, незавидная — кандидату наук быть заведующим сельским клубом. Вот что, друг Аркадий… В газете «Правда» освободилась вакансия корреспондента по Индии. Поезжай-ка ты туда, это будет лучше.

Так Масленников очутился в Индии, и одно из первых знакомств, которые он завел там, было знакомство с Шебаршиным. Произошло это в середине шестидесятых годов.

Шебаршин сразу понравился ему — пришелся по душе без всяких притирок, прикидок и так далее. Именно Масленников привил Леониду Владимировичу любовь к охоте. Вместе ездили на озера, стреляли уток и гусей.

Когда поехали в первый раз — вчетвером, — Масленников снял четыре гуся, пятый подранок ушел, а напарники, приехавшие с ним на машине, не взяли ни одного, — и Масленников разделил свою добычу на всех.

Ходили и на зайцев, но зайцы в жаркой Индии не то, что у нас — они там мелкие, тощие, облезшие, незавидные, поэтому заячьей охоте посольские охотники предпочитали гусиную.

Но иногда, как они говорили, на них «накатывало» — не хотелось ни охотиться, ни бродить по болотам, где можно было запросто наступить на змею, чей яд был смертелен, хотелось чего-нибудь «большого и чистого».

«Большое и чистое» они вскоре нашли. Это было местечко, которое называлось «Сурадж Кунд», в переводе на русский — «Пруд солнца».

Проехать на машине в «Сурадж Кунд» было невозможно — не пускали густые заросли, деревья, переплетенные лианами, колючие кусты, сдирающие с машины краску, а вот пройти можно было — в «Пруд солнца» вела тоненькая, едва приметная тропка, ловко огибающая наиболее сложные непроходимые места.

Поэтому машину бросали на дороге, загнав ее в тень какого-нибудь большого дерева, а сами по тропке углублялись в густые джунгли.

Там, в джунглях, находилась древняя постройка, очень похожая на римский театр, где и представления давали, и за боями гладиаторов следили. Вполне возможно, что «Сурадж Кунд» был сооружен древними римлянами или греками.

В некоторых местах гигантская постройка уже обвалилась, поползла, в некоторых сохранилась очень хорошо. Низ здания был облицован мастерски отесанным темным гранитом… Хоть и была наполовину разрушена постройка, хоть и заросли окна и входы буйной зеленью, а исходило от здания ощущение некой обжитости, спокойствия, чего-то такого, что рождало в душе тепло; одновременно в этом месте хорошо думалось, человек понимал, что он не одинок в этом мире, а нитями невидимыми связан с другими людьми, если же он останется один, то очень скоро погибнет…

И Шебаршин, и Масленников очень любили сюда приезжать. Особенно когда в душе был раздрай, работа не клеилась, из рук все падало, дома покоя тоже не было — что-нибудь случалось и так далее. Посидишь в «Сурадж Кунде» полчаса, посозерцаешь окрестности, полюбуешься старыми развалинами, буйной зеленью, птицами, небом, золотым от солнца, и внутри все успокоится, жизнь обретет совсем иные краски, потянет к делу… И работа быстро наладится, и дома все уже в норме, ну словно бы само собою образовалось, а друзья успели приготовить какой-нибудь приятный сюрприз.

Вот такой силой обладал «Пруд солнца».

Нижняя часть здания, кстати, была залита водой — непонятно было, то ли изначально так задумывалось и конструкция «Сурадж Кунда» была построена именно на идее воды, пруда, озера, то ли постаралось время, из-под земли на поверхность выбился ключ и затопил первый этаж.

Пруд буйно зарос лотосами, необыкновенно крупными, имеющими идеальную форму, будто цветы были вырезаны художником, очень красивыми; был густо заселен змеями и лягушками. Спускаться к воде было опасно: из любого пучка травы могла выскочить змея и тяпнуть за ногу.

А Шебаршину с Масленниковым, собственно, и спускаться к воде не надо было, ни змеи, ни резные лотосы их не интересовали, интересовало другое. Нечто более высокое и мудрое.

Индия была тем самым местом, где на каждом шагу их могло ждать открытие.

Раз в неделю обязательно старались выехать на охоту. Причем, повторяю, охотились только на уток и гусей, на крупную добычу не ходили, к облавам и прочим серьезным охотничьим забавам относились отрицательно.

Посольские сотрудники, промышлявшие охотой, посмеивались над ними:

— Ну что, на дикого буйвола сходить слабо?

Да не слабо было, совершенно не слабо, просто и Шебаршин, и Масленников считали, что всякая добыча на охоте должна иметь равные шансы с добытчиками — она должна иметь столько же шансов спастись, сколько охотник имеет шансов убить ее. А идти с каким-нибудь крупнокалиберным убойным штуцером на здоровенного быка, в которого невозможно не попасть, — это не охота, а убийство.

Долгими лиловыми вечерами, навевающими грусть, воспоминания и тоску по родному дому, посольские работники собирались у Шебаршина на чай.

Дочь Шебаршиных Танюша, как вспоминает Масленников, была очень живой, смуглой, своенравной, пыталась втянуть взрослых в свои бойкие игры, но в девять часов вечера ее отправляли спать.

А в десять из-за стола поднимался сам Шебаршин, объявлял собравшимся:

— Извините меня, я встаю очень рано, поэтому вынужден откланяться, мне тоже, как и Таньке, пора спать. Вы же оставайтесь, сколько хотите, — в вашем распоряжении все, вплоть до бара.

Шебаршин делал общий поклон и демонстративно уходил в спальню, увидеть его можно было только на следующий день…

И лишь много лет спустя Масленников узнал о том, что Шебаршин не спать уходил — он покидал дом через другую дверь и уезжал на встречу со своими тайными агентами. Такова была его профессиональная жизнь, оперативная работа считалась превыше всего.

А встречался он с очень многими людьми, в том числе и с теми, кто принадлежал к высшему руководству Индии.

Аркадий Масленников поработал в Индии очень неплохо, потом, подводя итог, подсчитал, сколько же статей дал в «Правду». Оказалось — 1350.

Более того, он стал в Дели президентом Ассоциации журналистов стран Юго-Восточной Азии, а это более двух тысяч человек только одних членов ассоциации… Тьма!

Когда приехал в Индию Косыгин, то первым делом захотел посетить металлургический комбинат в Бхилаи, который возвели советские строители. Масленников, естественно, сопровождал его: Косыгин был членом Политбюро ЦК КПСС, а Масленников работал в партийной газете.

Несмотря на свой мрачноватый вид, Косыгин много шутил, был очень остроумен, подвижен… Это сейчас современные публицисты, — считает Масленников, — стараются превращать наших прежних лидеров в тупоголовых технарей, исполнявших так называемую «волю партии», а это было не так, и Косыгин — яркий тому пример.

Но было немало людей, которые откровенно невзлюбили его. В той же Индии — народ ведь всякий есть, в каждом городе обязательно найдется «всякой твари по паре», — так и в Дели с Бхилаи.

В Бхилаи, на комбинате, Косыгин шел по длинному цеху, проход этот был с двух сторон обнесен решетками. Это сделали хозяева, для каких целей сделали — неизвестно. За решетками виднелись лица рабочих.

Масленников обратил внимание, как один американский журналист пытается поймать Косыгина объективом фотоаппарата в кадр на фоне решеток. А за решетками — рабочие…

Позже, на заседании ассоциации, при большом стечении народа, он сказал американцу:

— Вы вели себя неприлично, сударь. Настоящие журналисты не ловят глав государств на какой-нибудь неловкости либо оплошности, их собственной или чужой…

Американец пожал плечами и пробурчал:

— Что хочу, то и делаю.

В ответ Масленников отрицательно покачал головой.

— Нет. Есть журналистская этика, есть устав ассоциации, который вы не должны нарушать…

Масленников не договорил. Американец вспыхнул и перебил его:

— Тогда я подаю заявление о выходе из вашей ассоциации!

— Это ваше право, сударь, — спокойно ответил Масленников.

Правда, того момента, когда американец выходил из ассоциации, он не помнит, да и вряд ли погорячившийся журналист будет делать необдуманный поступок — скорее всего, он остался в ассоциации, но вел себя уже осторожнее.

Кроме Индии Аркадию Масленникову пришлось поработать в Пакистане, потом в Англии — корпункты «Правды» в этих странах стали для него родным домом, а журналистика из второй профессии (по образованию он все-таки экономист, специализирующийся на экономике развивающихся стран) превратилась в первую.

А потом вернулся домой и застал Москву, взбудораженную перестройкой, надвигающимися переменами, часто бывал на заседаниях Верховного Совета СССР, которые транслировались по телевидению, и народ смотрел на эти заседания, как на спектакли, люди обсуждали их, аплодировали либо, наоборот, плакали. Создавалось такое впечатление, что страна живет по одним законам, а Верховный Совет — по другим.

Появились новые имена, о них заговорили: Собчак, Попов, Станкевич и другие, — иногда казалось, что люди эти прибыли в Россию с иной планеты. Горбачев в их окружении терялся, хотя по-прежнему говорил бойко (но безлико, ничего из его речей нельзя было запомнить, кроме неграмотных слов и выражений типа «Азебарджан»), а вид у него был растерянным.

Этот человек вел страну к беде, что хорошо понимали и Шебаршин, и Масленников, и многие другие, имевшие, извините, мозги. Шебаршин все беды и невзгоды держал в себе, переживал молча, никогда не выплескивал эмоции наружу, порою даже замыкался, а Аркадий Африканович был человеком другого склада: шумный, эмоциональный, деятельный — весь в движении, — готовый в любую секунду взобраться на трибуну и толкнуть громкую речь, — были эти люди очень разные, но за судьбу России переживали одинаково.

Масленников, бывая на заседаниях Верховного Совета, слушал ораторов и удивлялся им — уж очень речи их были, как ему казалось, бестолковыми. Он был свидетелем того, как Собчак, находясь на трибуне, клеймил руководителей страны, партии — буквально растоптал Пельше, Крючкова, еще кого-то, в противовес им привел фамилию Примакова, — есть, мол, еще руководители, к которым надо прислушиваться, они плохих советов не дадут, — а через секунду обрушился и на Примакова, ну буквально живого места от него не оставил.

В перерыве Масленников столкнулся с Собчаком в дверях, усмехнулся прямо в лицо — они были знакомы:

— Интересно у вас получается: то Примаков хороший, то плохой — какой же все-таки он?

Собчак посмотрел на него ошалело, будто выплыл из глубины реки и не ответил. Похоже, он вообще не понял, о чем шла речь.

Как все пишущие (и публикующиеся в печати) люди, Масленников всегда обязательно делал заметки впрок, наброски, кроки, зарисовки с натуры, чтобы чего-нибудь не забыть, дневниковые записи и так далее. Имел свою точку зрения на многие события и людей.

Работоспособность Шебаршина всегда восхищала Масленникова — Леонид Владимирович мог работать не по двадцать четыре часа в сутки, а по двадцать пять.

— Шебаршин в КГБ, насколько я знаю, слыл либералом — не с точки зрения политического окраса, а с точки зрения отношения к людям. И эта слава сохранилась за ним до конца дней его, — Масленников говорил напористо, в этом человеке жил оратор, легко можно было представить себе, как он крушил комсомольские устои на собраниях в университете, речь его была громкая, четко поставленная, молодая, хотя лет Аркадию Африкановичу было немало. — Я с особым уважением стал относиться к Крючкову, когда тот, например, изолировал Шебаршина от ГКЧП. Речь тут, на мой взгляд, совсем не в том, что Крючков не доверял Леониду Владимировичу, нет, в другом: он понимал, что в случае провала ГКЧП разведка попадет под асфальтовый каток, ничего от нее не останется, а ее надо обязательно сохранить для страны, вывести из-под ненужных подозрений, отстранить от разборок, что Крючков и сделал. И то, что Шебаршин на некоторое время стал председателем КГБ, было логически подготовлено самим Крючковым.

Мысль, конечно, парадоксальная, но интересная. Неожиданная.

— А потом пришел Бакатин, — сказал Масленников, — и это тоже логично, укладывается в психологическую цепочку событий…

— Вы знаете Бакатина?

— Да. Кстати, очень приличный художник-пейзажист, у него есть толковые картины, но совершенно наивный с точки зрения политики. Например, идет двадцать восьмой съезд партии. Выступает Шеварднадзе и громко объявляет: он-де не согласен с политикой партии и подает в отставку…

— Как министр Шеварднадзе был очень слабый. Каким-нибудь винодельческим колхозом в Кахетии он управлял бы лучше. В МИДе его просто звали Шевой.

— Наверное. После выступления Шеварднадзе объявили перерыв. Мы вместе с Бакатиным идем по лестнице. Он произносит неожиданно восхищенно: «Какой же все-таки человек — Шеварднадзе, а!». На такое неподдельное восхищение нельзя было не ответить, и я сказал Бакатину:

— Вадим Викторович, не будьте наивным! Шеварднадзе просчитал свою позицию на восемь ходов вперед, он видит, что корабль тонет, и поэтому бежит с него. Через пару лет этот герой выплывет главой независимой Грузии, вот увидите!

Увидели. Так оно и получилось.

Когда мы прощались, Масленников внес уточнение в собственную «прямую речь»:

— Я назвал Шебаршина «либералом», а это все-таки не так, как он и не «демократ», — слишком уже слова «либерал» и «демократ» политизированы. Он гуманист. Вот это, пожалуй, будет точнее. Гу-ма-нист.

Передвигаться Масленникову было трудно, годы брали свое, да и жизнь непростая накладывала свой отпечаток, поэтому Масленников, человек пишущий, передал мне для книги свои заметки о Шебаршине — написал их заранее, включив в текст все, что знал о своем товарище по утино-гусиной охоте, в том числе, как я понял, и короткие оценочные наброски, сделанные в прежние годы; они, на мой взгляд, любопытны, и я их предлагаю вашему вниманию.

«Проведя около двух десятков лет за границей в качестве корреспондента “Правды” в Индии, Пакистане и Великобритании, я имел возможность с близкого расстояния наблюдать работу различных отечественных служб. Могу со всей ответственностью утверждать, что всякого рода “ужимки” и “таинственные умолчания” по поводу применяемых ими методов по большей части преувеличены, а то и вовсе ни на чем не основаны. Конечно, практическая деятельность каждой из них имеет свою специфику. Не одинаков и контингент местного населения, с которым им приходится иметь дело. Но, в общем и целом, все они занимаются одним и тем же — отстаивают интересы своего Отечества в стране пребывания. Если попытаться кратко суммировать рассуждения на эту тему, то я бы сказал так: дипломатия — это тоже разведка, а разведка — это тоже дипломатия, но творящаяся по большей части за пределами официальных приемов.

В случае с Леонидом Владимировичем Шебаршиным эта диалектика дипломатической и разведывательной деятельности наполнялась все более глубоким содержанием и связанной с нею ответственностью по мере продвижения по службе и повышения его политического и профессионального авторитета. Разумеется, детали этой деятельности мне неизвестны. Сам носитель этих секретов даже с нами, его друзьями, усиленно делал вид, что он “только секретарь” или “только советник” Посольства СССР. Задавать бестактные вопросы в нашей среде не было принято.

И тем не менее нам, его друзьям и коллегам, постепенно становилось известно, что контакты Л. В. Шебаршина в политических кругах стран, где ему доводилось работать, поднимались на все более высокий уровень. В Пакистане у него сложились неформальные доверительные отношения с тогдашним министром и будущим президентом страны Зульфикаром Али Бхутто. В Иране он сумел войти в доверие правой руки шаха Амира Аббаса Ховейды. В Индии с ним поддерживала доверительные отношения легендарный премьер-министр Индира Ганди. В Кабуле его личным другом стал лидер афганской революции Наджибулла, предательство которого российским руководством и последующую гибель от рук талибов Леонид Шебаршин воспринял как личную трагедию.

Одним из важнейших качеств характера, лежавших в основе его успехов по службе, любви и авторитета среди друзей и близких была глубокая эмоциональная вовлеченность Леонида Владимировича во все, что он делал, думал и говорил. В литературных воспоминаниях о годах, проведенных Л. В. Шебаршиным в Тегеране, перед глазами читателя развертываются трагические судьбы людей, ставших друзьями русского дипломата и почти поголовно погибших в застенках исламистов после прихода к власти аятолл. Эти “растерзанные тени” являются автору воспоминаний во сне, заставляя его вновь и вновь переживать ужасы религиозного фанатизма, свидетелем которого ему довелось быть за годы службы в Иране.

Искренность, неравнодушие в сочетании с высоким профессионализмом и глубоким аналитическим умом Л. В. Шебаршина высоко ценились не только его соотечественниками, но и теми, кто, как принято говорить, находился “по ту сторону баррикад”. Автору этих строк неоднократно приходилось быть свидетелем того, как бывшего советского разведчика зазывали на разного рода международные конференции и симпозиумы. Представители зарубежных СМИ буквально осаждали бывшего начальника ПГУ с просьбами об интервью. К чести Л. В. Шебаршина, большинство таких просьб он с порога отвергал. Разведка, как и банковское дело, публичности не любит…

И тем не менее было бы совершенно неправильно представлять себе дело таким образом, что бывший главный советский разведчик был фигурой, так сказать, теневой, чуравшейся любых форм демонстрации собственного мнения и своей общественной позиции. Когда надо было принимать принципиальные решения, Л. В. Шебаршин не колебался ни минуты и мог, что называется, “хлопнуть дверью” на всю страну. Так произошло в августе 1991 года, когда горбачевское руководство решило расставить во главе правоохранительных структур своих людей, чтобы обезопасить собственное будущее. Председателем КГБ неожиданно для всех был назначен бывший секретарь обкома и один из наиболее верных подручных главного “перестройщика” В. В. Бакатин, человек по профессиональным и моральным критериям для этой должности совершенно непригодный. Л. В. Шебаршин, исполнявший в этот момент обязанности главы этого ведомства, с таким решением согласиться не мог и подал заявление об отставке. Так главная правоохранительная структура страны лишилась одного из лучших своих профессионалов, на места которых начали в массовом порядке рекрутироваться люди, известные своей готовностью исполнять любую работу. Лишь бы побольше платили…

Одновременно он — и это, к сожалению, мало кому известно, — все больше внимания уделял своей давней страсти: литературному творчеству. Широко образованный лингвист, он, кроме английского, в совершенстве овладел языками хинди, урду и фарси, не оставлял без внимания ни одного сколько-нибудь значимого явления литературной жизни современной России. День, в который он не посетил хотя бы один книжный магазин, бывший главный разведчик страны считал потерянным в своей жизни. Круг его интересов в этой области был необычайно широк — от классики отечественной и зарубежной, литературной публицистики до самого что ни на есть модерна сегодняшнего книжного рынка. При этом он был отнюдь не всеяден. В регулярных беседах на эту, глубоко волновавшую его тему, автору данных заметок неоднократно доводилось слышать лестные отзывы о книгах таких современных авторов, как Юрий Поляков, Максим Кантор, Дина Рубина и другие. И никогда ни слова о “властителях дум” наимоднейшей литературной тусовки типа Быкова, Ерофеева и им подобных.

Последние годы своей жизни Л. В. Шебаршин пробовал — к сожалению, явно недостаточно, — силы в собственном литературном творчестве. Из-под его пера вышел, в частности, литературный шедевр “И жизни мелочные сны” — серия проникновенных эссе-реминисценций о встречах и дружбе с людьми во время работы за границей. Сюда же следует отнести “Записки начальника разведки” — своего рода учебник для профессионалов в этой области, сдобренный глубокой человеческой мудростью. Наконец, присущий ему тонкий и далеко не всегда безобидный юмор не мог не выплеснуться в литературную форму. Он нашел воплощение в бесчисленных афоризмах и шутливых словесных конструкциях, когда замена всего одной буквы в каком-то широко известном названии или высказывании придавала им прямо противоположный смысл. Так, банк “Прометей” превращался у него в банк “Промотей”, а сталинское “жить стало лучше, жить стало веселее” — в “жуть стала лучше, жуть стала веселее”.

Леонид Владимирович Шебаршин прожил неоднозначную, во многом героическую жизнь. Рыцарь без страха и упрека — это о нем. Как известно, Леонид Шебаршин ушел из жизни, застрелившись из наградного пистолета после внезапной потери зрения.

Вот как отложилось это событие в сознании автора этих строк.

Мы будущего знать не можем.

Вершит судьба свои дела.

И жизнь твоя со Светом Божьим,

Сверкнув, как молния, ушла.

Хочется думать, что его наследие не будет забыто теми, кому предстоит служить Отечеству на этом одном из самых опасных направлений в предстоящие годы и десятилетия».

Очень неплохо, как мне кажется, написал Аркадий Африканович (друзья его зовут просто Африканычем) Масленников, очень… «Правдист» есть «правдист», недаром школа газеты «Правда» считалась одной из лучших в стране. С ней могла сравниться, может быть, только школа «Литературной газеты», но это была совсем другая школа.

Из числа тех, с кем дружил Шебаршин, приметен Катышев Михаил Борисович, трехзвездный прокурорский генерал, человек в правоохранительной среде популярный — именно он устоял, не предал (в отличие от других) в свое время Генерального прокурора России Скуратова Юрия Ильича, на которого всей тяжестью навалилось ельцинское окружение. Да ладно бы само навалилось, это еще можно было стерпеть, — подключило огромную государственную машину, способную раздавить кого угодно…

Катышев был заместителем Генерального прокурора и возглавлял самый тяжелый участок — следствие. Причем не просто возглавлял, а проявлял к преступникам беспощадность, с ненавистью относился к ворам, взяточникам, мошенникам, казнокрадам (особенно если они занимали высокие служебные, общественные и прочие посты) и старался, чтобы каждое возбужденное дело было доведено до суда.

В этом они со Скуратовым были едины, и это очень не нравилось так называемой ельцинской Семье — не только дочери Ельцина Татьяне Дьяченко, но и тем, кто ее окружал. Когда Семья почувствовала опасность — вот-вот на руках некоторых, наиболее «одаренных» ее представителей защелкнутся стальные браслеты, — то начала атаку на Скуратова. Заранее продуманную, сфабрикованную, с подложной пленкой, где Генеральный прокурор якобы отдыхал то ли в бане, то ли еще где-то с фривольными девицами.

Я сам, лично, читал заключение независимых экспертов, которые тщательно исследовали скандальную пленку. Причем исследовали и звуковой ряд, и изобразительный.

Так вот, изобразительный ряд они признали фальшивым: на пленке был снят не Скуратов, а совсем другой человек — действительно похожий на него. А вот звуковой ряд был подлинный, на пленке звучал подлинный голос Юрия Ильича. Только вот какая досада для тех, кто состряпал на коленке эту поделку: эксперты обнаружили на пленке более ста сорока состыковок, иначе говоря, склеек.

Скуратов в ту пору выступал много — и на телевидении, и на радио, и в Думе, и на встречах с людьми; все эти встречи, естественно, записывались. Некие умельцы выбрали из нескольких десятков, может быть, даже сотен пленок нужные им словечки, вырезали их и склеили, превращая в речь. А потом эту речь несколько раз перезаписали, уравнивая тональность, частоту, выражение голоса и прочее.

Но то, что может не заметить обычный человек, замечают эксперты, это их работа.

Гигантский каток надвинулся на человека — Генерального прокурора, который, кроме всего прочего, был еще и доктором наук, и профессором. Я уже не говорю о том, что он был еще и отцом, и мужем — дедом лишь к той поре не успел стать, слишком молод был, — каток этот мог расплющить кого угодно…

От Скуратова мигом отвернулась уйма народа, его предали заместители, которых он выдвигал, поддерживал, вытаскивал с периферии.

Но были и люди, которые встали рядом с ним, плечом к плечу, локоть к локтю. Первым среди них был Катышев, что в конце концов ему стоило должности заместителя Генерального прокурора России. Но Михаил Борисович об этом не жалеет.

В пору, когда он остался без должности и свет в окошке был серым, темным, он сблизился с Шебаршиным. По сути дела, судьба у этих двух людей была похожей: и с одним, и с другим «сильные мира сего», управляющие государственной машиной, сделали все, чтобы они никогда не смогли подняться на ноги.

Но оба поднялись, и не просто поднялись, а сделались еще более приметными, чем были раньше, вот ведь как.

И дело не в каком-то везении, не в деловой хватке и умении работать, не в особых способностях, а в том, что оба — личности.

Уйдя в отставку, Катышев стал часто бывать на стадионе «Динамо», в тринадцатом подъезде, где располагалось предприятие, созданное Шебаршиным и его товарищами.

Более того, когда Катышев начал работать в аналитическом центре мощной структуры (АФК «Система»), то ему просто-напросто понадобилась помощь Шебаршина — особенно в той части, которая касалась зарубежных партнеров «Системы».

Сейчас Михаил Борисович признается, что любой, даже самый малый его поход в тринадцатый подъезд популярного стадиона превращался в некий праздник — после таких походов легче становилось на душе. А это было очень важно.

Можно только догадываться, что пережил он, стоя рядом со Скуратовым, не предав его, как это сделали другие.

Вряд ли кто еще смог бы выдержать такие чудовищные удары, которые обрушились на Скуратова и Катышева. Причем часто били свои же, коллеги, наделенные такими же полномочиями, как и Катышев.

Шебаршин тоже в полной мере познал, что такое несправедливость и пресс власти. Иногда власти совершенно дурной…

Объединяло Шебаршина и Катышева еще одно — страсть к книге. И у одного, и у другого имелись очень приличные библиотеки. Побывать в книжном магазине, поковыряться в развалах, приобрести какую-нибудь новинку — это было самое милое, самое дорогое дело для обоих. И любой, даже очень светлый день казался серым и пустым, если какая-нибудь новая книга не отяжеляла приятно портфель.

Поскольку книг было много, да и обладают они одним свойством — вытеснять человека с жилой площади, занимать ее, — то Шебаршин часто, прочитав какой-нибудь недавно приобретенный фолиант, пытался пристроить его на книжной полке, но потом выдергивал его оттуда и дарил Катышеву — пусть прочитает он, это раз, и два — вдруг на его книжных полках и в шкафах найдется место для фолианта?

Чудес не бывает, у Михаила Борисовича квартира тоже была плотно забита книгами… Но дарили они книги друг другу регулярно. И бывали рады, когда это происходило, — лица их просто светлели.

Но особенно приятно было получать от Шебаршина его собственную книгу, авторский экземпляр с автографом: Леонид Владимирович много и успешно работал как литератор, и некоторые книги его буквально обжигают, особенно последние, наполненные одиночеством и воспоминаниями о друзьях.

Именно Шебаршин познакомил Катышева с творчеством Ивана Шмелева, когда книги того еще только начали издаваться, — и прежде всего с главной книгой писателя-эмигранта — «Лето Господне». Произвела она на Катышева ошеломляющее впечатление.

С тех пор он, едва увидев книгу Шмелева, обязательно тянется к ней, чтобы приобрести — а вдруг у него такой нет?

Вполне возможно, что именно под воздействием Шмелева, которым он очень зачитывался, Леонид Владимирович стал по-настоящему набожным человеком, православным христианином. Были, конечно, и другие движущие силы: не только Шебаршин, но и многие в России после девяносто первого года стали верить в Бога и молиться: дай, Господи, чтобы Россия пережила тяжкие испытания, выпавшие на ее долю.

Я спросил у Катышева, какие же темы они обсуждали при встречах с Шебаршиным?

— Самые разные. Но в первую очередь говорили о том, что наболело, допекало в тот момент. Часто говорили в взяточничестве, о коррупции, о воровстве, о том, что представляют собой современные правоохранительные органы, о «власть имущих», о том, что миром и нами всеми правят все-таки не люди, а высшие силы, и так далее. Может быть, не говорили только о добыче угля шахтным способом и о кратерах на Луне, а так говорили обо всем. Тем, в которых Шебаршин ничего не смыслил, не было.

Все книги, которые написал и издал Шебаршин, у Катышева есть, все с короткими теплыми надписями.

Специалисты говорят, что иногда бывает проще написать книгу, чем сделать на ней толковую дарственную надпись. Конечно, в этом есть сильная доля преувеличения, но и доля истины тоже есть.

Три вещи бывают трудны для пишущего человека, это закон: сочинить дельную, теплую, привлекательную запись в книге отзывов — раз; два — украсить собственный изданный труд остроумным, оригинальным дарственным текстом; и три — произнести за столом толковый спич, когда речь идет о творчестве… Знаю большое количество людей, которые не умеют справиться ни с первым, ни со вторым, ни с третьим. А писатели они толковые.

Шебаршин по большей части делал надписи на книгах короткие и довольно сухие, без рассусоливания — «мужские», как принято говорить в подобных случаях, хотя блеснуть он мог и умел — у него столько замечательных коротких высказываний…

Ну, например.

«Не всякое знание — благо».

«Всласть имущие».

«Россияне говорят на российском языке, напоминающем русский».

«Заказывать музыку может любой, но сыграют лишь тому, кто заплатит».

«Профессионалов развелось много, а мастеров нет».

«Время не оставляет от человека ничего, кроме анкетных данных».

«Врать о будущем проще, чем о прошлом».

«Если чудо случается, значит, это не чудо».

«Рублю так и не удается выбиться в доллары».

«Бедняк покупает газету, богач — ее главного редактора».

«Демократия протухла, не успев созреть. Это бывает со скороспелками».

И так далее. Таких коротеньких фраз, выражений, броских текстов Шебаршин придумал не менее тысячи, почти все они опубликованы и почти все — грустные, вот ведь как. Обратили на это внимание? (У Леонида Владимировича есть даже книга, которая состоит только из афоризмов, называется «Хроники безвременья».)

Но надписи, которые он делал на книгах, сильно отличаются от текстов «Хроник…». То ли не хотел зацепить человека, которому дарил книгу, то ли не хотел тратить практически впустую мозговую энергию.

Шебаршин никогда не отзывался плохо о людях, это Катышев заметил, как и Владимир Шебаршин и все остальные, кто знал его, но три человека все же были исключением.

— Кто?

— Калугин, Бакатин и Ельцин. О Ельцине он плохо говорил, особенно в последние годы жизни.

А ведь действительно это есть. Взять те же афоризмы и короткие высказывания.

«“Президент Ельцин глубоко потрясен сообщением о гибели принцессы Дианы…” (пресс-служба президента 31.8.97). А гибель десятков тысяч людей в Чечне его не потрясла?»

Не в бровь, а в глаз.

«У Б. Н. походка человека, наложившего в штаны».

«9 августа Ельцина инаугурировали. Столь же обидного русского слова не нашлось».

«Из будущих мемуаров: мы жили в те жалкие времена, когда Горбачев и Ельцин казались крупными фигурами».

«День чекиста. Если бы Бакатин умер, то сегодня он вертелся бы в гробу».

«…всенародно шунтированный».

Примеров того, как Шебаршин относился к этим трем деятелям (как и к людям, стоявшим близко к ним), можно набрать не менее сотни. Увы, что было, то было. Добрейший Леонид Владимирович обладал острым глазом и острым пером.

Иногда у Катышева случались с Шебаршиным и разговоры о делах разведки, хотя это бывало очень редко — Леонид Владимирович не любил никаких бесед и славословий о своей бывшей работе, как вообще не любил распространяться о том, кто он, что он и чем занимался раньше.

Один из таких разговоров произошел после того, как мировую печать всколыхнуло сообщение о том, что в Штатах задержан суперразведчик, работавший на Россию, по фамилии Эймс.

Причиной разоблачения явился, дескать, тот факт, что Эймс жил не по средствам, транжирил деньги налево и направо, тратил непомерные суммы, что невольно привлекло внимание наблюдающих органов — такие в американской разведке есть. Как, впрочем, наверняка есть и в разведке нашей.

Услышав об этом, Шебаршин потяжелел лицом и медленно покачал головой:

— Не верю, — сказал он, — его предали наши.

Так оно и оказалось. А легковесная версия о том, что Эймс был слишком расточителен и неосторожен, очень быстро отмерла. Это все равно что говорить: Эймс был глуп…

У разведчиков такого не бывает, и таких людей нет. А вот предатели есть.

Макарову Леониду Алексеевичу до сих пор в деталях помнится житье-бытье в уютном лесном домике, комнаты на несколько человек, в которых они обитали, ветки деревьев, стучавшие в стекла окон, слабое потрескивание деревянных стен в морозные зимние дни — дома очень хорошо отапливались, комендант за этим следил строго, — вечерние разговоры и утренний чай под веселый щебет заглядывавших в форточки синиц.

Это была разведшкола. Знаменитая «сто первая», которая потом стала Краснознаменным институтом.

В разведшколе Леонид Макаров познакомился со своим тезкой Леонидом Шебаршиным.

Жили напряженно и весело. Чай был любимым их напитком. Водку не пили (и портвейном не увлекались), и это не просто утверждение ради какого-нибудь модного веяния или обеливания того времени, — так оно и было: спиртным действительно не увлекались.

А вот чай был. И много. К чаю специально сушили сухари: на батарею клали несколько листков писчей бумаги, сверху раскидывали ломтики черного и белого хлеба. Вечером, когда ложились спать, клали хлеб, утром, просыпаясь, снимали урожай сухарей.

Иногда девушки в столовой, зная о любви слушателей к сухарям, сушили их сами, горкой выставляли на подносе… Вкусно было.

Макаров признается, что именно Шебаршин научил его пить настоящий чай. На курсе их был еще один такой подлинный «чаевник», который понимал толк в «солнечном напитке», — Гургенов, впоследствии также ставший генералом. Вот вдвоем с Шебаршиным они и образовали пару таких «гуру», которые приучили к настоящему чаю всю разведшколу.

С тех пор Макаров никогда не пьет чай с сахаром, поскольку сахар убивает тонкий вкус божественного напитка, никогда не заваривает в чайнике, потому что это — убожество, заваривает только в стакане, при этом следит, чтобы стакан был не граненый, а гладкий, с тонкими стенками. В граненом стакане чай получается совсем иным, чем в гладком.

Кстати, в деревянных домиках разведшколы, где они жили, граненые стаканы не водились, на подносе обязательно стоял графин со свежей вкусной водой и два тонких стакана.

— Когда рано утром в «Лесу» Шебаршин приходил на работу, то дежурный первым делом приносил ему в кабинет чай в подстаканнике, — вспоминает Макаров, — иногда с ломтиком лимона, иногда — без, но обязательно без сахара.

Шебаршин собирал редкие сорта чая, можно сказать, коллекционировал их, иногда заваривал по щепотке, чтобы попробовать, насладиться, отпивая от стакана по глотку, смакуя каждую каплю. И действительно, только у него можно было попробовать какой-нибудь «Симба-ти» — «Львиный чай», выращиваемый в Танзании на небольших полях, примыкающих к подножию горы Килиманджаро, или редкий красный чай с вулканических плантаций острова Маврикий. У Шебаршина имелись такие сорта чая, которых не было больше ни у кого в Москве.

Как-то Макаров сидел у Шебаршина дома, корпели над бумагами, обговаривали «текучку» — текущие дела, — и Шебаршин, обложенный бумагами по самый подбородок, попросил Макарова:

— Прошу тебя, сходи на кухню, завари чайку. Без чая, мне кажется, в этой горе макулатуры не разобраться, — он обвел рукой пространство.

Макаров прошел на кухню, в настенном шкафчике нашел пачку чая, вскрыл ее и заварил два стакана. Принес в комнату, где они работали.

Шебаршин глянул на Макарова неожиданно подозрительно, схватил стакан с чаем, поднес его к носу, понюхал, потом с шумом втянул в себя запах, — действовал, как опытный дегустатор.

— Ты какой чай заварил? Где взял его?

Макаров объяснил.

Лицо Шебаршина неожиданно перекосилось, казалось, что он сейчас заплачет, а он действительно чуть не заплакал: чай, который так неосторожно заварил Макаров, был очень редким, урожай его был ничтожно малым, Шебаршин буквально пылинки с него сдувал — и вот такая незадача.

…Когда мы прощались с Макаровым, он оставил мне свои заметки о Шебаршине. Предлагаю их вашему вниманию.

Остается добавить только, что Макаров Леонид Алексеевич дослужился до звания генерала и при Шебаршине входил, скажем так, в состав «директората» службы внешней разведки.

«В жизни мне посчастливилось встречаться со многими интересными, яркими людьми, вызывавшими уважение и выделявшимися достоинствами, такими, которых в силу наивного желания хотелось бы “догнать” в своем развитии. Гораздо реже встречались те, кто подкупал своей душевностью и давал несомненные основания восхищаться ими, понимая при этом их недостижимость. Таким человеком в моей жизни был Леонид Владимирович Шебаршин.

Конечно, осознанность масштаба его личности пришла не сразу; потребовалось время, жизненный опыт и продолжительность общения.

Душевно красивая, многогранно одаренная, морально чистая и светлая личность. Истинно русский интеллигент в подлинном смысле этого слова. Когда задумываешься над тем, что он родился и вырос в рабочей среде, где, казалось бы, мало было предпосылок “принять эстафету”, то невольно возникает вопрос: откуда все это? Да, образование, во многом постоянное самообразование и совершенствование, но и этого, пожалуй, мало. Для всякого бурного роста прежде всего нужны хорошие семена. Значит, родовой корень был крепкий, от которого и взошел такой самородок. Спасибо за это его родителям и предкам.

Мы познакомились с ним в сентябре 1963 года в Москве, в разведшколе, где год учились на одном отделении.

Оно насчитывало человек 25, и большинство слушателей пришло “со стороны”, из различных ведомств и организаций. Почти все они уже где-то побывали за рубежом и принесли в нашу среду свой опыт работы и впечатления от различных стран. Поэтому общение с ними для нас, кто не работал еще за границей (а таких среди нас оказалось мало), был и интересен, и познавателен.

Уровень развития и общеобразовательной подготовки многих был довольно высокий. Достаточно сказать, что из нашего отделения в последующем вышел, насколько знаю, один доктор исторических наук, пять генералов, два из которых вошли в руководство Службы.

Среди слушателей отделения уже тогда выделялся Леонид Шебаршин — обаятельный, доброжелательно настроенный, собранный эрудит-книжник. Он приятно удивлял своими разнообразными знаниями, логикой рассуждений, культурой речи и дружелюбной иронией. Мысленно я отдавал ему пальму бесспорного первенства в нашем отделении.

Мне не довелось работать с Леонидом Владимировичем за рубежом, поэтому об этом периоде его жизни расскажут другие. Слышал только, что путь его был тернистый, со своими трудностями и неизбежными волнениями.

Встретились мы с ним в работе только после того, как он стал руководителем советской внешней разведки.

В этом качестве он предстал передо мной как волевой, требовательный, хорошо организованный, не любящий пустопорожних разговоров (no nonsense), четко формулирующий задачи, обладающий завидной эрудицией и памятью человек, с аналитическим складом недюжинного ума и глубоко, без трепета сознающий возложенную на него ответственность не только перед начальством, но прежде всего перед Отечеством и историей.

В принятии решений был смел, самостоятелен, но это не было с его стороны самонадеянностью. В основе этого лежала здравая, разумная осмотрительность и доверие к исполнителям, которым полагалось проявлять при исполнении указаний творческую предусмотрительность, способную обеспечить успех дела и не привести к провалу, последствиями которого неизбежно и часто становились политическая шумиха в западной печати и связанные с ней неприятные объяснения того, почему случилось то, что случилось. Виновных в таких случаях всегда находили быстро, чаще всего “крайних”. Это входило в систему “порядка”. И эта система пугала многих.

Дорожил достигнутым трудом положением, но не держался за место. Приняв решение, был тверд в его отстаивании. Никогда не прятался в таких случаях за спины других. Сосредоточенное спокойствие было его нормой. В беседах с подчиненными был официально доброжелателен, пока все было “как должно”, но, если усматривал в действиях человека попытки как-то выкрутиться, схитрить, тогда оправданная, без обиняков критическая оценка не заставляла себя ждать. На дружеское прощение не надейся, получишь, как все, по “заслугам”. Не любил многословия (“Слова убивают мысль” — один из афоризмов Шебаршина).

Нередко бывало так: рабочий день подходит к концу, раздается звонок по прямому проводу, и Леонид Владимирович говорит: “Подготовь срочно телеграмму” и диктует ее содержание. Текст большой, понимаю, что он рождается в его голове в данный момент. Не владея стенографией, поспешно делаю заметки, чтобы сохранить смысл и выпуклые, содержательные формулировки телеграммы. Текст диктуется быстро, времени для подробной записи нет. Трубка положена, начинаю разбирать свои заметки, чтобы подготовить сначала “болванку”, а на ее основе телеграмму. Все это, разумеется, надо сделать быстро.

По вечерам он задерживался подолгу на работе. Звонишь ему около 20:00, просишь принять с документами. Но он говорит: “Давай завтра, на свежую голову”.

Временами он мог быть жестким, быстро поставить на место, осадить настойчиво наседавших в желании навязать свое решение, которое он считал неправильным или с которым был не согласен. Терпеть не мог закулисных сговоров, интриг, лицемерия, относился к ним с брезгливостью. Разумеется, знал, но не прибегал к ненормативной лексике, даже в дружеском кругу.

Заняв высокий пост, Л. В. Шебаршин у непредвзятых людей вызывал уважение своей трудовой оперативной биографией, интеллигентностью, потрясающим чувством языка, как русского, так и английского (о других языках, которыми он владел, сказать не могу), и умением быстро и грамотно, с тональным изяществом продиктовать с ходу или подготовить документ, в который без ущерба смыслу и стилю ничего нельзя было потом вставить. Разумный и взвешенный человек, не склонный поддаваться эмоциям при принятии решений или слепо следовать “руководящим указаниям”, он вызывал симпатии в том числе и у представителей других ведомств и организаций, что способствовало решению многих проблем нашей служебной жизни.

В начале 1990-х годов он, вероятно, раньше многих правильно понял, куда идет развитие событий в стране, и сознательно не захотел принимать участия в политических играх: отказался от избрания в члены ЦК КПСС и “горячего одобрения” линии “политического комбайнера” и иных соловьев “перестройки”. Эта позиция приводила к его отчуждению в руководстве и, пойди развитие событий в стране другим путем, привела бы к его замене на посту (зримые шаги к этому уже были сделаны). Благодаря этой позиции и предвидению Шебаршина служба не оказалась вовлеченной в подготовку и осуществление планов ГКЧП, что в значительной степени уберегло ее от более решительного “реформирования”.

Как умный человек, он никогда не окаменевал в своем мировоззренческом развитии, не донашивал старое идеологическое белье, был открыт разумному, иногда новому, а чаще вновь появлявшемуся в жизни, что многие иногда принимали за новое и что было в его понимании просто восстановлением разумного, очевидного, но забытого или игнорируемого. Поэтому он и не ограждал себя политически однотонно окрашенными заборами, был готов к откровенному разговору с открытым забралом, не подстраиваясь под вкусы и взгляды собеседника. При этом своим принципам в главном не изменял в угоду современности. Что и ценилось людьми.

На мой взгляд, который разделяют многие коллеги, Шебаршин был одним из наиболее умных начальников разведки. Как сказал мне на похоронах один из его хороших знакомых, человек, не имеющий отношения к службе: “Когда я смотрю на многих «ответственных», какими же пигмеями выглядят они в сравнении с Шебаршиным”.

Подчиненному не следует дружить со своим руководителем, в интересах той и другой стороны. Между нами эта заповедь соблюдалась свято. Но после отставки для меня открылся счастливый период дружеского общения с Леонидом Владимировичем и его женой, Ниной Васильевной.

Дом Шебаршиных был всегда открыт для друзей, знакомых и просто людей, которые тянулись к нему. Он прислушивался к мнению жены, когда она давала оценки приходящим в дом людям. “Ты знаешь, а она оказалась права” (в оценке какого-либо человека), — говорил он.

Кого только у него в доме не бывало: бывшие и действующие отечественные дипломаты и друзья юности, давние сокурсники и просто интересные люди, кинорежиссеры и литераторы, молодой журналист со своей девушкой и иностранный корреспондент, отставные военные и современные бизнесмены, и, конечно, коллеги, коллеги, коллеги. Бывало время, когда в конце недели накрывался большой стол, за который усаживалась смешанная компания, человек 10–12 друзей и знакомых. Гостей принимали по русскому обычаю хлебосольно, но просто, по правилу: что в печи, то и на стол мечи. Было шумно, весело, интересно. И никогда не было скучно!

В дружеском общении с людьми он был искренне доброжелателен, приветлив, любил встречаться с самыми разными людьми, разными по возрасту, положению, никому не отказывал в возможности поговорить с ним, если речь не сводилась к примитивному желанию человека “просто познакомиться”. Дружба эта, к слову сказать, была исключительно бескорыстная. Любил шутку и ценил чувство юмора у собеседников.

Был снисходителен к слабостям других, если они в его глазах были простительными. О его щадящей людские слабости доброжелательности можно привести такой пример. Как-то я разговаривал с его родственницей об одном человеке, вызвавшим удивление своим поступком. Родственница высказалась об этом человеке критически, а я заметил: “А вот Леонид говорил о нем хорошо”. На что мне родственница ответила: “А вы, что, не знаете, что Леонид Владимирович ни о ком не сказал ни одного плохого слова!”. Конечно, это было не совсем точно, но было характерно для Шебаршина.

Трезво оценивая людей, не концентрировал свое внимание на какой-то одной стороне, будь то достоинства или недостатки, но, когда не требовали интересы дела, воздерживался от высказывания оценок людям, тем более “развернутых”. Если не по делу, значит, болтовня, которая к тому же может обидеть человека (ежели передадут ему) или даже может быть использована в ущерб.

Никогда не кичился достигнутым им положением, не позволял себе показать свои знания, лучшее понимание проблем, если речь не шла о чем-то принципиально важном для него самого.

Ценил и берег дружбу. Болезненно воспринимал исчезновение “друзей” после своей отставки. Терпеть не мог славословий в свой адрес. Если кто-то заводил подобную речь, всегда останавливал подобные попытки, стараясь не обидеть человека. В одном из таких случаев он мне привел слова древнего мыслителя. “Один мудрец сказал: «Я хуже, чем вы говорите, но лучше, чем вы думаете»”. И рассмеялся.

Был бессребреником. Никогда не копил, не стремился к приобретениям, украшениям. На стенах его двухкомнатной квартиры (скромной для человека его должности) висели пара небольших ковров восточной работы, картины — все это были подарки друзей, а также семейные фотографии. Помогал материально друзьям. Когда у жены его покойного друга и коллеги сгорела дача, он помог ей построить новый дачный домик.

Хорошая, умная, блестяще написанная книга была в течение всей жизни неизменной целью его поисков в магазинах и у букинистов, как у нас в стране, так за рубежом. Она же, книга, была и его отдохновением, радовала, давала новые знания и наслаждение. В часы отдыха любил слушать музыку, разную, но не попсу. Увлекался шахматами. Телевидение игнорировал, как что-то непозволительное. Любил разгадывать кроссворды на английском языке, для поддержания уровня знаний и в качестве гимнастики для ума.

Был нетребователен в еде (“Есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть”). Предпочитал простую русскую пищу: картошку, квашеную капусту, соленые огурцы, блины. Оставшись холостяком, всегда спрашивал в гостях: “А суп есть?”. Моя жена это знала и всегда готовила к его приходу борщ или свежие щи.

Любил жизнь, но не мыслил ее себе как простое продление бесцельного существования. Жизнь без встреч, без дружеского общения, без пусть даже ограниченного возрастом и недугами движения, без чтения — была для него бессмысленным делом, как что-то нереальное. Хотя в последние годы здоровье его стало сдавать, не любил ходить по врачам и обрывал всякие разговоры о своем здоровье и о готовности помочь ему.

Леонид Владимирович трогательно любил внуков, заботился о них, гордился их успехами.

На моей памяти, с конца 80-х годов, у него в доме всегда были домашние животные. Сначала — большая и умная собака, бассетхаунд Глория (Глаша), и вторая собака тибетской породы лхаса апсо, Макс, затем маленькая домашняя собачка Ксю-Ша, которая ухаживала за Ниной Васильевной и помогала по хозяйству. Остальных, в том числе и хозяина, встречала пронзительным лаем. Собачонка эта была задириста, устраивала потасовки с котом в борьбе за свои права в доме. Леонид Владимирович делал вид, что этот лай ему не по душе, что хочет приструнить собачку, но на самом деле был к ней привязан. После смерти жены собачку забрали, и в доме остался один кот Бася, большой и красивый, которому позволялось все. Несколько лет тому назад в квартире сделали большой ремонт, но кот скоро ободрал все углы, и это ему простилось. Хозяин горевал шутливо по этому поводу, для вида ругал при людях кота, но постоянно его баловал. Кот скрашивал последнее время его одиночество, хотя и досаждал тем, что по утрам будил, требуя к себе внимания и корма.

Длительная болезнь жены сильно подкосила Леонида Владимировича. Он преданно и заботливо за ней ухаживал, сочувственно переживал. И надо же было так случиться: он заблаговременно пригласил большой круг гостей на свое 70-летие, а приглашенные оказались вынужденными придти в день его юбилея на похороны Нины Васильевны.

После ухода в отставку Леонид Владимирович чувствовал себя “отключенным от системы”. Столь резкий переход от напряженной и ответственной работы на пользу Отечества к хоть и предполагаемой, но все же внезапной остановке, такое выпадение в небытие не могло пройти бесследно для его здоровья, не говоря уже о настроении.

В первый период свободной жизни он был приятно тронут вниманием, которое проявляли к нему за рубежом — приглашали на различные международные конференции и встречи ветеранов разведки для обсуждения злободневных вопросов современности. Приглашают, значит, признают опыт советской разведки, хотят послушать нашего человека. Но вскоре это ему надоело своим однообразием и безрезультатностью разговоров свободных от обязательств людей.

Позднее на это грустное настроение наложилась болезнь жены, события в стране, которые он столь болезненно переживал. Выход из подобного состояния он искал в новой работе, которая позволила ему и его коллегам помочь многим людям, как бывшим сослуживцам, так и честным людям вообще. Круг его общения оставался широким, в том числе и по диапазону политических ориентаций его собеседников. Однажды он в шутку сказал мне, что коллеги из параллельной службы, увидев его встречу с одной оппозиционной дамой, наверно, отнесут его к диссидентам.

В последний год его самочувствие заметно ухудшилось. За два месяца до его ухода из жизни я заехал к нему домой. Он спустился на лифте и прошел метров 20 до калитки, чтобы впустить меня во двор. Когда мы шли к его квартире, он сказал: “Вот, кажется, что сделал? Спустился на лифте, прошел всего ничего, а дышать уже почти не могу, слабость”. Но курить так и не бросил.

Часто употреблял в обращении к друзьям слово “миляга”. Это, видимо, сохранившееся из детства, из оставшейся ему родной Марьиной Рощи.

Те, кто не читал книг Леонида Владимировича и кого заинтересует личность этого одаренного человека, Слуги Отечества, советую их прочесть. Полезно. Особенно его последнюю книгу “И жизни мелочные сны”, в которой он выплеснул свои потаенные чувства и настроения человека, сознающего законченность активного периода своей жизни и ностальгически воспроизводящего прошедшее. Щемящую тоску вызывает ее чтение!

Мне подчас кажется, что на последнем этапе своей жизни Леонид Владимирович (возможно! да простит он мне, если ошибаюсь) осознавал себя разочарованным странником. Странником одиноким, хотя и среди людей, как можно быть одиноким в оживленной толпе. Сам он как-то сказал: “Знакомых у меня много, а вот друзей мало”.

Это самовосприятие знакомо, очевидно, многим людям в вечернее время жизни.

На похоронах я с грустью говорил, что после его отставки обращался к нему словами “Ваше высокопревосходительство”. В этом шутливом подражании некогда существовавшему правилу обращения к генералам была своя правда. В Шебаршине действительно было много превосходительного по отношению ко многим. Достоинства и обаяние его личности, сила духа и ума, чувства чести и долга давали мне основание считать его подарком судьбы — Отечеству, Службе и людям, с кем он жил, работал и дружил.

К его жизни, полагаю, при всех ее радостях могут быть, увы, отнесены слова Павла Флоренского: “Удел величия — страдание”.

И все-таки друзей у Шебаршина было гораздо больше, чем у других людей его возраста».

Клуб интеллектуалов

Среди друзей Шебаршина, особенно среди друзей московских, имелось немало людей легендарных. К таким относится, пожалуй, и Владимир Павлович Полеванов.

Россия услышала это имя в ельцинскую пору, когда Полеванов был избран губернатором Амурской области, управлял областью очень неплохо — во всяком случае, молва о нем шла добрая, — потом был переведен в Москву и назначен на место очень приметное — председателем незабвенной чубайсовской кормушки — Госкомимущества. Кормушкой этой управляло, как потом выяснилось, тридцать пять американских советников (среди советников были и русские, наши подданные, руководил ими Джонатан Хэй — кадровый разведчик из Штатов), которым было совершенно наплевать на интересы России, на людей, на будущее здешней земли и народа, — у них были свои интересы.

В первый же день своего появления в «главном штабе приватизации» Полеванов столкнулся с таким сопротивлением, что на подмогу впору было хоть Кантемировскую дивизию вызывать.

Сотрудники Анатолия Борисовича Чубайса не пустили Полеванова, например, в компьютерный зал, более того, предводимые Аркадием Евстафьевым, пресс-секретарем Госкомимущества, и Джонатаном Хэем, забаррикадировались там, у дверей поставили охранников из близкого им, прикормленного охранного подразделения «Гром».

Финансировалось это подразделение из бюджетных денег, ело и пило, как говорится, с ладони прежних руководителей «главного штаба» и приказ нового министра отказалось выполнять наотрез.

Причем Полеванов был ведь не только министром, главою Госкомимущества — очень важного органа, от которого зависело, сохранится наша страна или нет, он параллельно был наделен еще большей властью — господин Ельцин вручил ему также портфель вице-премьера Правительства России, но и этой власти Полеванову не хватило, чтобы проникнуть в центр памяти структуры, которую ему доверили возглавить, и понять, что там происходит.

А Полеванову-то всего и нужно-то было для этого — войти в компьютерный зал.

Пришлось одно «бюджетное» подразделение вышибать другим — милицией.

Хэй и Евстафьев со своими подопечными просидели в компьютерном зале сутки и за это время уничтожили всю базу данных, которая могла бы скомпрометировать Чубайса как непутевого руководителя.

Конечно, Анатолий Борисович не замедлил поднять шум вселенский, обвинить Полеванова во всех смертных грехах, пробовал по привычке вмешаться и сейчас в дела Госкомимущества, но дорога сюда ему была заказана — слишком много вреда он принес… Надо полагать, что не за горами время, когда ему придется держать ответ за сделанное.

Закон жизни нашей таков, что за все надо платить. Половина нашего имущества, как ныне отмечают и друзья и враги, была роздана американцами — советники типа Джонатана Хэя составили свой список и под прикрытием Чубайса усиленно внедряли его в жизнь: этим людям, мол можно вручить собственность, остальным — нет. Такое заключение сделали советники, остальные — недостойны.

Потом счастливцы из американского списка стали олигархами, а годы те ныне считаются отправной точкой для создания коррупционного государства. Таких стран, как нынешняя коррупционная Россия, нет, пожалуй, нигде в мире, — просто быть не может. А существовал где-нибудь в мире такой механизм, как семибанкирщина?

Нет. А у нас семибанкирщина была и есть, похоже, мы можем этим гордиться. И так далее.

В общем, Полеванов быстро понял, куда попал, как понял и другое — он никогда не сможет работать во вред России, как бы того от него ни требовали советники-американцы.

Полеванову пришлось уйти со своего поста очень быстро — Чубайс с компанией американцев постарались, подключили своих знакомых, друзей, и те в канун Давосского форума заявили Ельцину:

— Либо Полеванов, либо шесть миллиардов долларов кредита. — Кредит этот был обещан России, без него у Ельцина просто не было шансов выжить.

В результате Ельцин вызвал к себе Полеванова, коротко, не таясь, объяснил, в чем дело, и развел руки в стороны:

— Понимаете, я вынужден… Предлагаю вам место заместителя начальника Контрольного управления в администрации президента. — Ельцин еще что-то говорил для убедительности, размахивая руками, обещал при первой возможности перевести на другую должность, но это уже ничего не значило. Внутри у Полеванова ничего не было — ни злости, ни кипения, ни обиды.

В результате Полеванов вынужден был покинуть Госкомимущество.

Но исчезать так просто с арены, уходить из приметной, активной общественной жизни он не собирался.

Он создал партию «Новая Россия», в которую потянулись преимущественно люди военные, прославленные генералы. В эту-то пору Полеванов и познакомился с Шебаршиным, более того, стал регулярно встречаться с ним: были важны оценки, аналитические выводы Шебаршина, его взгляд на события и вещи, в оценке которых Полеванов колебался, да и вообще, нужно было мнение со стороны.

«Мнение со стороны» Шебаршина всегда было деликатным и очень точным.

А партия «Новая Россия» тем временем существовала, жила, занималась пропагандой своих идей — не самых плохих, между прочим, и победи она на выборах, Россия была бы ныне совсем иной. Этой точки придерживались и Шебаршин, и сам Полеванов (впрочем, у создателя партии другой точки зрения быть просто не могло).

В частности, в партию Зюганова Геннадия Андреевича Шебаршин не верил, был в претензии:

— В девяносто шестом году выборы выиграл, но власть не взял, — с грустной иронией говорил он и разводил руки в стороны.

Шебаршин внимательно следил за тем, что происходит в России, оценивал события, переживал, болел — это была его страна, страна его отцов и дедов, — и не согласен был совершенно с утверждением Александра Зиновьева, философа и писателя, автора знаменитой фразы о том, что диссиденты целили в коммунизм, а попали в Россию, что из России надо уезжать. А куда, собственно, может уехать русский человек? В какие города и веси?

Двенадцатого сентября 2001 года, на следующий день после трагедии, случившейся в Штатах, Полеванов приехал к Шебаршину. У Леонида Владимировича находился корреспондент — причем не простой, не рядовой корреспондент, а главный редактор газеты «Стингер». Полеванов присел на свободный стул и стал ждать, когда гость закончит свою работу.

А Шебаршин очень убежденно, доказательно говорил, кем устроена эта «вселенская беда» — одиннадцатое сентября:

— Это крупнейшая операция ЦРУ, шестиуровневая, очень сложная. Такую операцию могли потянуть только КГБ советского периода, восточногерманская Штази и израильская Моссад. Кстати, в одиночку ЦРУ вряд ли сумело осилить это дело — ЦРУ кто-то помогал…

Шебаршин говорил, а гость записывал, — ушел из кабинета, когда хозяин доказал ему очень убедительно, как дважды два четыре, что именно ЦРУ стоит за трагедией одиннадцатого сентября 2001 года, и только ЦРУ, и об этом еще не раз скажут.

Газета «Стингер» принадлежала Ходорковскому, была популярна, а главный редактор выглядел неким оплотом надежности и постоянства.

Статья вышла очень скоро, «Стингер» расхватали в киосках за двадцать минут, но еще до того, как был продан последний номер газеты, главный редактор был уволен с работы: так сильно задело интервью Шебаршина Ходорковского. А может, и не Ходорковского, может, того, кто стоял над ним.

— Такой человек, как Шебаршин, обязан был возглавлять разведку, других кандидатур просто не было видно, но в этой системе места Шебаршину не нашлось, увы, — произнес Полеванов с вполне понятной горечью. — Шебаршин переживал, все пропускал через себя, болел — видел, как страна катится в никуда, но помешать этому не мог. И поэтому страдал. Перед последними президентскими выборами мы встретились с Шебаршиным и довольно долго говорили, перебрали всех кандидатов и пришли к выводу, что кроме Путина вряд ли кто может занять президентское кресло — кроме него никого нет. Увы! Кстати, два назначения на посты министров очень обнадеживали Шебаршина: это назначение Владимира Колокольцева — профессионального милиционера — профессионального, а не выдвиженца из правящей партии, получившего свой пост не благодаря своим приятельским отношениям с сильными мира сего, а благодаря своим профессиональным качествам, и второе назначение — Мединского на должность министра культуры. Недавно я прочитал его книгу — толстый том о войне, где он полемизирует с теми, кто, став на позиции какого-нибудь недоросля из захолустного американского штата, требует пересмотра итогов Второй войны. Слушая этих людей, мы должны потерять все, вплоть до Калининграда и Курил.

В мире создано новое оружие, считал Шебаршин, поддерживая Проханова, о котором почему-то мало говорят — организационное. Это оружие будет посильнее атомного, и если его запускают, как ракету, в цель, оно не дает возможности руководителям любого уровня, вплоть до президента, делать что-либо толковое. Все распоряжения, указы, приказы, решения и прочее просто-напросто блокируются, руководящие бумаги выбрасываются в урну, а из урны — на помойку.

Сколько раз мы смеялись над начальниками разного рода, которые топали ногами, били кулаками о стол, велели сделать то-то и то-то, брали «процесс» под личный контроль, а в результате получался обычный пшик. Пустое сотрясение воздуха, сопровождаемое нервным хохотком случайных (и неслучайных тоже) свидетелей.

Думали, что все происходит из-за лени исполнителей, из-за неповоротливости и скудоумия отдельных чинов, ан нет — работает мощное организационное оружие. И не надо никаких разработок Нильса Бора, Фредерика и Ирен Жолио-Кюри, академиков Флерова и Курчатова, немецкой подданной доктора Лизы Мейтне и других. Порохом и смертоносной начинкой организационного оружия являются деньги. Оказалось, что любого чиновника можно купить с потрохами, не говоря уже о его галошах и галстуке — предметах повседневного быта и хождения на работу. Как просто, оказывается, иногда можно влиять на судьбы какого-нибудь уголка земли, страны, а то и целого континента.

В общем, много раз обсуждал Полеванов с Шебаршиным это новое убойное оружие, более близкое к людям гражданским, чем к военным.

Когда встречались в последние месяцы жизни Шебаршина, Леонид Владимирович часто бывал хмур, удручен чем-то — чем именно, он не говорил: было видно, что у него плохо передвигались ноги, донимала одышка, а сердце очень часто срывалось со своего места и застревало где-то в глотке, но тем не менее Шебаршин держался и готов был влезть в обсуждение любой проблемы и поспорить — запретных тем или тем, где он чего-то не знает, для него не существовало.

Оба пришли к выводу, что в России в правительстве должен быть теневой лидер, который мог бы на тридцать-сорок лет смотреть вперед и подсказывать, где именно и в какой именно момент огромный корабль должен совершить маневр, чтобы не сесть брюхом на опасный коралловый риф. Таким лидером в Китае, например, был Дэн Сяопин… И что же в результате? Китай из отсталой, облепленной мухами и грязью, усталой страны вышел в передовые, и очень скоро наступит момент — этот момент уже виден, он не за горами, когда Китай перегонит Америку. И Америка — хваленые Штаты — не может ничего противопоставить движению Китая вперед: слаб стал Новый Свет. Китай — хороший пример для нас. Только примером этим мы не захотели воспользоваться, закрыли на него глаза.

А жаль.

Полеванов, видя, что Шебаршин неважно себя чувствует, подарил ему книгу о воде и очень настаивал, чтобы Шебаршин не только прочитал эту книгу, но и воспользовался ее практическим советами, примерил на себя.

Любопытную книгу эту написал иранец Батмангхелидж, человек, получивший образование на Западе, медик, внимательно присматривающийся ко всему, что окружает нас в жизни, способный взять на карандаш вещи на первый взгляд неприметные, а на деле — очень важные.

Иранец пришел к ошеломляющему выводу, что главное для человека — не еда, не воздух, не общение с другими людьми, главное — вода. Именно вода питает мозг человека — недаром же она считается одной из самых загадочных материй на свете. Как, собственно, и мозг… Некоторые «мыслители от жизни» считают, что мозг вообще неземного происхождения — завезен с иных планет и вставлен в череп человека.

Так вот, нормальному мозгу нужно, просто необходимо, чтобы человек выпивал ежедневно два с половиной литра воды, а «венец природы» до этой нормы никак не дотягивает — выпьет поллитра, литр, и все. При всем том подсчитано, что только с дыханием человек теряет литр воды в сутки — дышит и тратит на это влагу. А где ее взять? В общем, с жаждой мозгу надо как-то справляться, и мозг забирает воду у печени, сердца, почек, потом начинает забирать у сосудов — тут начинают развиваться инсульты, инфаркты и прочие «старческие прелести», человеку делается плохо, следующий этап — кости. Кости наши на семнадцать процентов состоят из воды, поэтому представляете, во что они превращаются, когда из них целиком высосана влага? Они становятся очень хрупкими, более хрупкими, чем, например, стекло: дышать даже боязно, вот ведь как.

Но мозгу важно продолжить свою собственную жизнь, и он это делает. Последний резерв, который остается в организме, — это клетки. Раковые клетки потребляют в десять раз меньше воды, чем здоровые, и мозг идет на крайнюю меру — начинает превращать здоровые клетки в больные. У него нет выхода — только этот.

Надо заметить, что Шебаршин с доверием отнесся к исследованию иранца Батмангхелиджа, но вот использовал ли его советы на практике — это вопрос. Никто на это не сможет ответить. Мог только Шебаршин. А он не ответит уже никогда.

Всего иранец написал шесть книг, и все они интересны, сегодня на уличных развалах можно встретить и его томики. Шебаршин, который трепетно относился ко всему, что касается Ирана и иранцев, задавал Полеванову вопросы, Полеванов подробно отвечал и, видать, ответы что-то затрагивали в душе Шебаршина, однажды он даже произнес задумчивым тоном:

— Есть данные разведки: когда в Штатах была массовая забастовка врачей, то смертей в стране было зафиксировано вполовину меньше.

В Москве существует интеллектуально-деловой клуб, и Полеванов и Шебаршин, имея на руках «верительные грамоты» этого клуба, охотно появлялись там в «присутственные» дни. Именно этот клуб окончательно сблизил их — ни на митинги, ни на бурные собрания, ни в горы, ни на рыбалку, сопровождаемую крепкой выпивкой, они вместе не ходили, внешних аспектов, способных связать их, не было, — связывало общее мировоззрение, общие разговоры, общее отношение к событиям, происходящими в России… Более того, оба они были сброшены вниз с больших высот — значит, объединяла их и общность судьбы.

И когда по телевизору дикторша сообщила о том, что у себя на квартире, в Москве, застрелился начальник советской разведки, Полеванов долго сидел в неком онемении — не мог поверить в то, что услышал. Не хватало воздуха, онемели руки, онемело лицо, перед глазами поплыли какие-то странные дымные круги. Вот и все, не стало постоянного собеседника по клубу интеллектуалов, не стало… Не стало просто очень близкого человека.

Бывает состояние, когда очень хочется заплакать. Такое состояние было не только у Владимира Полеванова — было у всех нас, когда пришла горькая новость.

Полеванов по профессии геолог, доктор наук, и, конечно, в жизни он занимался не только тем, что выгонял мошенников из «главного штаба приватизации», не только исполнял важные чиновничьи функции в администрации Ельцина, — гораздо лучше он чувствовал и чувствует себя и ныне на лесной либо горной тропе с рюкзаком за плечами и альпинистским посохом в руках. Последнее время он, например, занимался тем, что искал — и находил — истоки великих рек. Обь, Енисей, Лена, Амур…

Например, истоком Лены считалось небольшое болото, расположенное в десяти километрах от Байкала, здесь в свое время даже установили часовню. Оказалось, это не так. Второй исток Лены — в горах Байкальского хребта — также был фальшивым истоком: экспедиция, которую возглавлял Полеванов, нашла подлинный исток Лены на высоте 1680 метров у безымянной каменной макушки.

Во времена первооткрывателя этой могучей реки Пантелея Пенды, в начале семнадцатого века, Лена называлась Елюене — по-эвенкийски, Ленна — по-тунгусски, в переводе на русский язык «Большая вода»; переделали реку в Лену уже казаки, оторвавшиеся от дома и очень скучавшие по родным местам.

То же самое было и с Енисеем. В Большой советской энциклопедии указано целых три истока Енисея, Полеванов нашел четвертый исток, самый верный, проверенный, в Саянских горах, на высоте два с половиной километра…

Шебаршину были интересны поиски Полеванова, настолько интересны, что он и сам был не прочь отправиться в какую-нибудь затяжную экспедицию и совершить открытие. Например, открыть русскую Шамбалу, места, где любят отдыхать боги, новые точки Великого шелкового пути, а у истоков Амура, в Монголии, найти могилу Чингисхана… У Шебаршина даже лицо преображалось, глаза делались другими, начинали блестеть возбужденно, когда речь заходила об этом. А еще говорят, что разведчики — сухие люди и ни на что не реагируют. Не верьте этому!

Особой статьей в их разговорах была Уйгурия. Это гигантская территория, находящаяся в Китае, — 1,6 миллиона квадратных километров — соизмерить можно только с половиной Европы. Уйгурия была «узловой станцией» на Великом шелковом пути (протяженность пути, начавшего действовать еще во времена «до нашей эры», — восемь тысяч километров). Персы и их территория также стали частью Великого шелкового пути. Кстати, в обиходе пути имелось немало слов, которые потом перекочевали в другие языки. Например, современное слово «чек», очень распространенное, о котором Полеванов пишет в своей книге, а Шебаршин — знаток персидского языка — подтвердил Полеванову это. Чек на фарси — это «документ», «расписка».

Когда торговый человек отправлялся в долгую дорогу по Великому шелковому пути, то много наличности с собою не брал — ограбят ведь, пустят по миру, — а сдавал свои деньги кому-нибудь из «авторитетных менял» в обмен на расписку или несколько расписок на разные суммы, все зависело от того, насколько долгая была у купца дорога…

Расписки он обменивал по дороге на деньги в тех городах, где имелись доверенные люди — менялы. Вот так работал «Сбербанк» древности. Или «Бэнк оф Америка», кому какое название больше нравится, тот и может его принять.

Кстати, Владимир Полеванов очень интересно рассказывает о некоторых особенностях путешествий древних: пытливые были люди, благодаря им и развивалось человечество. Иногда Полеванов и Шебаршин обменивались старыми книгами, и делали это часто, поскольку оба без книг жизни себе не мыслили.

Когда Полеванов составил таблицу походов русских военных и ученых в Уйгурию, Шебаршин прочитал ее и сказал:

— Владимир Павлович, у вас здесь не хватает одного имени, а точнее, одной экспедиции.

— Какой экспедиции?

— Капитана Рейнталя, совершенной в 1875 году.

Вон какие детали из прошлого знал Шебаршин, хотя они никак не касались ни его работы, ни его увлечений, ни вообще его интересов. Знал он много и разбирался во многом, даже в вопросах очень далеких от разведки, взгляд имел острый, не замутненный разными привходящими обстоятельствами. Разные вопросы они обсуждали с Полевановым… Вопросы политики — это понятно, тут сама жизнь велит веселиться до обморока, а вот вопросы науки — здесь дело обстоит сложнее, тут надо обладать знаниями капитальными… И вот какая штука — в спорах Шебаршин не уступал доктору наук Полеванову.

Даже в таких вопросах, как глобальное потепление и все, что с этим связано: как быть с парниковыми эффектами, цунами, климатическими отклонениями и тому подобными ужасами.

Началось все с того, что научный мир — явно не без подсказки мира делового (и на это было ухлопано, надо полагать, немало денег — крутились суммы с девятью нулями) — поднял тревогу: планета теплеет… Пройдет совсем немного времени, поплывут ледники, растают Арктика с Антарктидой — беда ведь будет…

На экологическом форуме в Японии, в городе Киото, кто-то бросил по ученым рядам идею: если уменьшить количество выбросов углекислого газа в атмосферу, то мир будет спасен от ужасной жары, которая стоит у нас на пороге и скалит, будто костлявая смерть, зубы, она сварит кого угодно. Надо срочно составить протокол и ратифицировать его, количество выбросов в атмосферу должно быть строго ограничено, каждая страна должна получить свою квоту. В противном случае… В противном случае в пучине океана скроется прекрасный город Лондон, следом не менее прекрасные города Лиссабон, Санкт-Петербург, Марсель, Нью-Йорк и другие — таких городов сотни.

Вовсю, с утроенной мощью заработали химические заводы и концерны, была объявлена война газу фреону, который, попадая в атмосферу, сжирает, дескать, все живое — только одни дыры остаются.

Дюпоны — богатые американские Дюпоны, именно они, поскольку Дюпонов в мире много, есть и очень бедные, — предложили сомлевшему от грядущих страстей миру новый хладагент, безопасный, в отличие от вредного фреона (хотя вредность фреона еще никто не доказал), — надо, дескать, срочно потрошить свои холодильники и кондиционеры, иначе — «вери бэд!». Ждет катастрофа! Новый хладагент, естественно, был запатентован. Требование очень скоро превратили в закон, это в нынешних условиях делается просто, даже у нас, в России, а в Америке тем более, и Америка засуетилась…

В результате кошельки известных господ обогатились на двести миллиардов долларов.

А киотские квоты — это тяжелые наручники в руках Штатов, с помощью которых можно легко приковать какую-нибудь страну, стремящуюся развить свою промышленность, к столбу и сказать: «Цыц!».

Штаты Киотский протокол не ратифицировали, более того, администрация даже не направляла эту бумагу на ратификацию, — вряд ли бы ей позволили сделать это те же Дюпоны…

Некоторые страны торгуют квотами и неплохо на этом зарабатывают. Например, Украина. Промышленность у нее все равно не развивается, только хиреет, а квоты — это дармовой кусок золота, найденный на обочине дороги под запыленным кустом. Очень неплохо кто-то на этом зарабатывает.

Ну чем не поле деятельности для разведчика? Это ведь те самые секреты, о которых должны знать не только другие государства, но и рядовые граждане.

Или, к слову, взять Гольфстрим — благодатное теплое течение, благодаря которому процветают европейские страны. Недаром Гольфстрим называют «печкой Европы», и в интеллектуальных спорах Шебаршина и Полеванова это хлесткое выражение звучало не единожды.

Нагревается течение в Карибском море и устремляется к Европе, неся с собою огромное количество тепла: тепловая мощность течения равна миллиону — одному миллиону! — атомных станций, в секунду течение несет пятьдесят миллионов кубометров хорошо нагретой воды.

Благодаря Гольфстриму температура в Европе на восемь-десять градусов воздуха выше обусловленной, здесь, как, собственно, и в Штатах, не бывает весенних заморозков, очень опасных, к слову, — они хранят в себе гибель урожаю. Приносит Гольфстрим жителям Европы и массу бытовых услуг: не надо строить капитальные дома с непромерзающими стенами, не надо запасаться разнообразной зимней одеждой, не надо возводить длинные теплоцентрали, а потом бесконечно ремонтировать их, — много чего не надо из того, что приходится делать в странах с холодным климатом, в том числе и в России.

Но вот какая штука: мало кто знает, что Гольфстрим придавливает своей тяжестью, телом, теплом другое могучее течение — Лабрадор. Лабрадор — это холодная вода. Сибирская, можно сказать, вода. Замечено, что в последнее время Лабрадор вытесняет Гольфстрим, загоняет его под себя, в глубину.

Все дело в плотности воды.

Разница в плотности воды Гольфстрима и Лабрадора — одна десятая процента — очень ничтожная. Как только вода Лабрадора сравняется плотностью с водой Гольфстрима, «печка Европы» отключится, и французы с англичанами, привыкшие к теплу, разом узнают, что такое суровый сибирский климат. Температура минус сорок градусов улицам Лондона обеспечена…

И произойти это может в ближайшие годы, хотя когда конкретно это случится, точно неизвестно. Может произойти в ближайшие десять лет. Крайний срок — через сто лет.

Сейчас уже стало понятно, что никаких ста лет не будет, срок этот уже сократился — из-за аварии, что произошла в Мексиканском заливе на нефтяной платформе «Бритиш Петролеум», дата двадцатого апреля 2010 года стала черной датой для Европы.

Это, пожалуй, самая крупная экологическая катастрофа из всех, что были в истории человечества. Ученые бьют тревогу, но об этой тревоге жители Европы не знают — она невыгодна олигархам.

— Вдобавок «Бритиш Петролеум», пытаясь скрыть масштабы беды и уменьшить штрафы за разлитую на поверхности залива нефть, опускала ее на дно с помощью миллионов литров химреагентов, — говорит Полеванов. — В прямом смысле слова прятала концы в воду и тем самым, по словам итальянского физика-теоретика Зангари, занимающегося проблемами Мексиканского залива, «был убит кардиостимулятор мирового климата на планете». Все, насос теплых вод Гольфстрима остановился. Средняя температура воды на севере уже понизилась. И серьезно понизилась — на десять градусов. Мощное течение распалось на несколько отдельных потоков и перестало приносить Европе теплую воду. Этим Зангари объяснил неслыханную жару в Москве, засухи и наводнения в Центральной Европе, массовые наводнения в Китае, Пакистане, в других странах — все это «приветы» умирающего Гольфстрима. Впереди — новые сюрпризы, и будут они очень неприятными.

Невеселая перспектива, правда? Я рассказываю о ней только потому, что об этом речь шла и в беседах Шебаршина с Полевановым. Иногда они спорили друг с другом и расходились, ничего не доказав один другому, иногда соглашались, иногда договаривались встретиться в следующий раз и продолжить спор, но не было случая, чтобы в конце концов в этих «состязаниях слов и мозгов» они не приходили к общему знаменателю — обязательно приходили…

Есть такое понятие, которое знакомо только специалистам — «минимум Маундера». Что это такое? Это резкое ослабление активности Солнца — мощность этой «вселенской печки» может упасть сразу на двадцать процентов. При «минимуме Маундера», как это было, например, во времена Людовика Четырнадцатого, замерзали знаменитые голландские каналы, ледок появлялся на Сене, на льду Темзы предприимчивые дельцы устраивали катки, а в теплую воду Северного моря мертво вмерзали корабли. Все эти сюжеты мы сегодня можем лицезреть на картинах старых живописцев.

Что же касается нынешнего времени, то наложились друг на друга три фактора: природный, человеческий и космический. Полеванов Владимир Павлович очень подробно исследовал эту ситуацию.

На наше несчастье, эти три фактора сейчас начинают совмещаться. Прежде всего, природный фактор — противостояние двух течений; фактор космический — это надвигающийся «минимум Маундера», когда активность Солнца резко идет вниз, будто подрезанная (с 1965 года упала на тридцать процентов); и человеческий фактор — катастрофа в Мексиканском заливе, родившая много версий, в том числе и невероятных, вроде той, что горящая нефть якобы только подогрела теплую воду Гольфстрима… Не подогрела, нет. Увы!

В Северном Ледовитом океане уже начался рост льда, в Канаде, в скандинавских странах, у нас на севере начинается образование ледниковых покровов.

Природа также преподносит людям погодные сюрпризы — погода, похоже, испортилась у нас окончательно. Возьмем нашу славную Москву: то ледяные дожди, обваливающие на землю телеграфные столбы, ветхие домишки, деревья и рекламные щиты, то лютая жара, в которой ноги прикипают к асфальту — не оторвать, то лесные и торфяные пожары, удушающе действующие на людей, то еще что-то. Неспокойно, трудно, даже опасно жить в таких условиях человеку.

За пределами нашей страны происходит то же самое: в Сахаре, где годами с неба не падает ни одна капля влаги, все высушено и выжарено, начинают лить тропические дожди, в Испании, в Африке, в Италии выпадает снег, покрывает землю едва ли не метровым слоем, Германия стонет от беспримерных наводнений и так далее — все в природе перевернулось ныне с ног на голову, мир задрал вверх лытки…

Европа готовится к очередному ледниковому периоду, а канцлер Германии объявил, что через пару-тройку лет Европа будет потреблять газа на двести миллиардов кубов в год больше. Сейчас она потребляет примерно пятьсот миллиардов кубических метров в год.

Может ли все это представлять интерес для разведчика? Может, еще как может, иначе бы Шебаршин не реагировал на это так живо и остро.

А с другой стороны, согласитесь, о таких вещах и явлениях надо знать каждому образованному человеку. Хотя бы в общих чертах. На изменениях природы, на прогнозах — что будет завтра — может строиться геополитика… Да, собственно, она уже строится. И не сегодня, и даже не вчера… И различные страшные слухи о том, что магнитные оси Земли начали свое движение, а это чревато катастрофическими последствиями для обитателей старушки-планеты, вплоть до того, что все живое здесь вымрет; что лютая московская жара, от которой погибали люди, — это всего лишь цветочки, ягодки впереди; что Земля наша превратится в раскаленную Венеру, что конец света не за горами (знатоками упорно обсасывался год 2012-й — мол, в этот год мы все пойдем на дно), — все это обычная маскировка истинного положения вещей, маскировка, под которой богатые дюпоны и рокфеллеры становятся еще более богатыми.

Умные люди, особенно практичные американцы, умеющие смотреть в завтра, ныне скупают земли — вне Америки, естественно, и планируют в будущем переселение. Как на некий лакомый кусок, посматривают на нашу Сибирь — она в результате погодных изменений должна оказаться очень комфортной. Особенно территории за Уралом, земли, прилегающие к Алтаю.

Когда начнется великое переселение и как это будет происходить, покажет время.

Ныне Владимир Павлович Полеванов возглавляет крупную фирму, называющуюся «Золотой мост» (само название говорит о том, чем занимается фирма), занят работой, пишет статьи и книги, совершает открытия и путешествия, много снимает фотокамерой — в общем, занят делом, которое не оставляет ему почти ни одной свободной минуты. На гербе его фирмы изображены львы, стоящие на золотых слитках, лапами львы держат щит, на котором начертано на латыни: «Быть, а не казаться».

Хороший девиз для всякого умного делового человека, профессионала — «быть, а не казаться»; может быть, наступит время, когда девиз этот станет девизом всего нашего общества.

Друзья Полеванова иногда говорят ему, что напрасно он взбунтовался против Чубайса с его американскими советниками, а следовательно, и против Ельцина, ведь ясно было как Божий день, что Ельцин искал себе преемника и на Полеванова «положил глаз», сделал ставку. Был бы сейчас преемником, командовал бы страной… В ответ Полеванов только качает головой:

— Нет, нет и еще раз нет!

— Почему?

— Мне надо было каждый день подписывать бумаги по уничтожению России, а я не мог этого делать.

Вот здесь у них, у Шебаршина и Полеванова, никогда не возникало споров, да и не наука это вовсе, вопрос об уничтожении России — нравственный, кому-то это хочется сотворить очень и очень, и надо бить по рукам, вообще предпринимать все, чтобы не дать сделать это, и судьба страны, в которой они родились и жили, беспокоила их очень…

До самой последней встречи, до последнего разговора.

Обсуждали они, естественно, и тему лидера в обществе. Подсчитано: для того, чтобы человек сделался известным, нужно немного. Нужно, чтобы он семнадцать раз в месяц появлялся на экране телевизора. Больше не надо — ровно семнадцать раз.

Так стали известными Зюганов и Жириновский, Починок и Козырев, Рыбкин и Митрофанов, десятки других, самых разных людей. Как только они исчезают с экрана «ящика», так люди начинают забывать их. Причем до обидного быстро и настолько глубоко, что даже фамилии их потом не могут вспомнить, вот ведь как. Кроме, может быть, отдельных особ, например, Чубайса с его ваучеризацией: этот человек умудрился задеть, обвести вокруг пальца едва ли не каждого первого жителя России. Чубайса забудут не скоро.

Полеванов говорил Шебаршину:

— Не будем ставить знака равенства, как и знаков «минус» или «плюс», но двадцатый век прошел под знаком трех людей — Ленина, Сталина и Гитлера.

Шебаршин частично соглашался с ним, частично нет. Особенно много споров было вокруг Сталина. Леонид Владимирович называл его «варваром двадцатого века», потом позицию начал потихоньку менять.

— В Израиле живут не самые глупые люди, согласитесь, — говорил ему Полеванов, — там, например, о Сталине вышел двухтомник, и совсем не ругательный, как можно предположить…

— Понимаю, ведь не будь Сталина, не было бы, наверное, и Израиля, — согласился с ним Шебаршин, — все правильно.

— В Израиле Сталину собираются открыть памятник…

— Показательная штука, хотя уже и слишком.

Пришло время, и Леонид Владимирович начал производить переоценку этой личности: чего в «варваре двадцатого века» больше — хорошего или плохого? Делал эту переоценку для себя. И, видать, то, что он перестал называть Сталина «варваром», было результатом этой сложной переоценки, хотя результатом и промежуточным, неокончательным.

К разговору о Сталине Шебаршин с Полевановым возвращались много раз, часто тему Сталина перебивала тема другая, но это вовсе не означало, что на этом поставлена точка.

Хотя и говорят, что незаменимых людей нет, Шебаршин был незаменим — в обществе после его ухода словно бы пустота какая образовалась, дыра, и ничем пока эта пустота не заполнена. Шебаршин — это Шебаршин, второго такого человека на горизонте Полеванова не видно. Вполне возможно, что вряд ли он появится в ближайшее время.

А может быть, не появится и вообще. И от этого делается печально.

Предательство как политическая профессия

Как-то, сидя на даче, совершенно одинокий — Нина Васильевна была похоронена, сын находился за границей, у внука Сережи были свои дела, — понимая, что жизнь идет к закату, Шебаршин составил список людей, которых предала Москва… В самое разное время. А ведь эти люди были верны Советскому Союзу, а значит, были верны России. И из-за своей верности погибли.

Предательство было, конечно, грандиозным.

«Бела Кун, М. Н. Рой, австрийская компартия, Ван Минь в Китае, коммунисты в Курдистане, Азербайджане (они были повешены шахскими войсками), Ракоши, Хонеккер, Живков, Наджибулла, брошенный на растерзание Ярузельский».

Если Белу Куна и Ван Миня Шебаршин не знал, то Наджибуллу и Хонеккера знал хорошо, и не только их, потому ему делалось больно, когда он думал об этих людях.

«Опасно связывать свою судьбу с Москвой, — написал он. — Она не предает, она просто забывает своих друзей и союзников».

А разве это не одно и то же?

Показательна в этом смысле судьба Наджибуллы. Шебаршин познакомился с ним, когда Наджибулла был еще Наджибом, командовал в Афганистане госбезопасностью, и его знали под этим именем — Наджиб. Наджибуллой он стал позже, когда наши войска ушли из этой страны, под давлением «друзей» Наджиб был вынужден объявить Афганистан мусульманской страной и стать Наджибуллой.

Помню, где-то году в девяносто восьмом (в прошлом веке, в общем) мы выступали с Леонидом Владимировичем в Центральном доме работников искусств, в пресс-клубе, и разговор зашел об Афганистане.

Когда мы уходили из из этой страны, то оставили восемь десятков военных городков (примерно) — ухоженных, подлатанных, с аллеями, присыпанными песочком, в домах-модулях стояли ровнехонькие ряды кроватей, заправленных новеньким, только что со складов, постельным бельем.

Любо-дорого было посмотреть на эту картину.

В ту же пору было хорошо известно, что в Пакистане находится примерно столько же лагерей по подготовке душманов (душманов уже тогда либералы начали гордо называть моджахедами — «борцами за веру», хотя такие оголтелые борцы, способные только на зверства, подпитываемые хорошими американскими деньгами, могли лишь присниться в страшном сне, их и людьми-то нельзя было назвать)… В общем, лагеря душманов — это были те же самые военные городки.

Почему бы не провести операцию по ликвидации этих городков и превращении их в мирные жилые кварталы и в Пакистане, а? Как и в Афганистане? На паритетных началах.

Мы убираем военные городки, пакистанские власти — лагеря моджахедов. Варенников, который был в ту пору заместителем министра обороны и отвечал «за процесс», позвонил министру иностранных дел Шеварднадзе, рассказал об идее, которая возникла.

Шеварднадзе эта идея тоже понравилась, он выразил громкий «Одобрям-с» и сказал, что сейчас же будет звонить в Вашингтон государственному секретарю Бейкеру и внедрять эту идею в умы политического руководства Штатов.

Но на практике Шеварднадзе действовал по принципу «чем хуже — тем лучше», он даже к телефону не прикоснулся, чтобы позвонить в Вашингтон.

В результате мы ушли, сдав военные городки афганским властям, а лагеря душманов в Пакистане остались, в них не только продолжали резвиться и осваивать науки убийства талибы, эти лагеря стали основой «Аль-Каиды». Кстати, в переводе «Аль-Каида» — база, основа.

Плюс ко всему, американцы были против прекращения войны в Афганистане. На полную катушку в Штатах было раскручено военное производство, в Афганистан через Пакистан широким потоком шли «стингеры» — ракеты, от которых невозможно было увернуться ни самолету, ни вертолету, какие бы уловки пилоты ни применяли, шли ракеты «ред ай» — «красный глаз», шли медикаменты, оружие, амуниция, а это сотни тысяч рабочих мест, спокойствие внутри Америки.

Когда мы покинули Афганистан и Наджиб остался наедине с горящей страной, с врагами, то многие говорили: «Долго Наджиб не протянет, талибы его очень скоро сковырнут».

Не сковырнули. Более того, он начал объединять страну, уговаривать несговорчивые племена, обращать их в своих сторонников, и как талибы с членами новорожденной «Аль-Каиды» ни старались, ничего поделать с Наджибуллой не смогли.

Был Наджибулла человеком обаятельным, умным, умеющим убеждать.

По профессии он был врачом. Родился в бедной семье, отец сделал все, чтобы дать сыну образование.

Когда-то в детстве, мальчишкой, Наджиб шел с караваном на юг, и в пути караван сделал неожиданную двухчасовую остановку: у одной из женщин, находящихся в числе путников, начались родовые схватки.

Роды прошли благополучно, через некоторое время крик младенца услышали горы, в которых они сделали привал. Роженице дали еще полчаса отдохнуть, потом вместе с новорожденным мальчишкой усадили на верблюда, и караван двинулся дальше.

Впоследствии Наджибулла признавался в том, что ему было горько, обидно за ту женщину — почему с ней обращались, как с обычным животным, почему не обошлись по-людски, как это бывает, допустим, за границей?

Именно эта история стала толчковой в его биографии: он примкнул к революционерам. Окончил медицинский факультет за рубежом, стал врачом-акушером (хотя бытовало мнение, что не успел закончить — помешали подпольные революционные задания), параллельно с врачебной практикой выполнял партийные поручения.

Стал видным деятелем НДПА — Народно-демократической партии Афганистана. При Бабраке Кармале он был уже членом Политбюро ЦК, руководителем хадда — госбезопасности страны, а после ухода Кармаля возглавил страну.

Работая над повестями об Афганистане, я встречался с Наджибуллой, он производил впечатление человека очень сильного, доброго, знающего, чего он хочет в жизни. Лицо его почти все время украшала легкая, застенчивая, будто у ребенка, улыбка. Он умел очень убедительно, интересно говорить, был человеком крупным, плечистым, с большими ловкими руками, которые умели и ребенка во время родов принимать, и машину ремонтировать, и уверенно держать перо, когда надо было написать очередное выступление или статью — Наджибулла, кажется, умел все и очень надеялся на помощь своего северного соседа.

Собственно, помощь эту он получал от нас не даром — за все платил. Мы поставляли ему оружие, технику, боеприпасы, горюче-смазочные материалы за деньги, как любой другой стране.

Это была уже не братская — сиречь бесплатная — помощь, как во времена Брежнева или Андропова, а «бизнес», рожденный в пору Горбачева, Ельцина и других вознесшихся на пьедестал деятелей.

Главными советчиками у нас стали, естественно, американцы. Так вот, они запретили нам поставлять что-либо Наджибулле. Вся военная техника в Афганистане встала, стрелять было нечем, а значит, и защищаться было нечем. Мы предали Наджибуллу, который верил нам.

Когда выхода уже не было совсем, все артерии были перетянуты, и надо было улетать из страны, Наджибулла не смог этого сделать — заправочные баки самолета были пусты.

Наджибулла на машине вместе с братом колесил по Кабулу, надеясь найти убежище, переждать там, но повсюду, боясь талибов, перед ним закрывали двери. Приютила только одна организация — миссия ООН.

Талибы, недолго думая, напали на эту дипломатическую миссию — не задумываясь ни секунды, схватили Наджибуллу с братом. Пытали его страшно, с особым азиатским изуверством.

Когда утром следующего дня на улицах Кабула появилась машина с привязанным к бамперу человеком, который и на человека-то был уже мало похож, в нем трудно было узнать Наджибуллу.

Машина волокла человека за собой. Руки и ноги у него были переломаны, лицо представляло сплющенный, хорошо обработанный молотком бифштекс, мужское достоинство отрезано… Страшно было смотреть на этого человека.

Через несколько минут он под радостное улюлюканье толпы был повешен в центре Кабула.

Интересно, что говорили на этот счет Горбачев и Ельцин своим соратникам? И что говорил министр иностранных дел Афганистана Вакиль, который помог талибам пленить Наджибуллу?

Предательство всегда неплохо оплачивалось. Вакиль ныне живет в Швейцарии, ни в чем себе не отказывает — живет на широкую ногу…

Говорят, что к пыткам и убийству Наджибуллы были причастны пакистанские офицеры. А от офицеров пакистанских очень недалеко до офицеров американских.

Но вот какая вещь. Думаю, Горбачеву, который ныне тоже очень неплохо живет и также ни в чем себе не отказывает (единственное, на что жалуется — ему редко дают выступать по телевидению, но слушать его, право, совсем неинтересно), известно, что существует в человеке такая штука, как совесть. И в народе она существует.

Народу стыдно за то, что совершили Горбачев и Ельцин, люди чувствуют себя виноватыми за судьбу наших убитых, замученных, просто умерщвленных сторонников.

Совестливые люди ушли, а за судьбу России стали беспокоиться, как написал Шебаршин, «другие люди, воспитанные на западной социологии и экономической науке, беспредельно честолюбивые и, увы, столь же беспредельно алчные».

Одержав маленькую победу над несчастным доктором Наджибуллой, тот же Горбачев, те же сподвижники Ельцина и их зарубежные покровители проиграли другую битву, большую… При Наджибулле границы были закрыты, наркотики, производимые в Афганистане, там, в основном, и оставались, сейчас же им предоставлен широкий «трафик» в Европу, часть оседает и в России. Гибнут молодые люди, гибнет будущее, но Горбачеву до этого, похоже, нет дела.

Как будет выбираться Россия из этой беды, как будет жить дальше, никто не знает. В том числе не знает и Горбачев. Я от многих слышал горькое высказывание:

— Лучше бы он оставался в Ставропольском крае помощником комбайнера до сих пор — пользы для России было бы больше.

Чуть лучше судьба была у Бабрака Кармаля — предшественника Наджибуллы на посту руководителя государства. Свое кресло он оставил в восемьдесят шестом году, летом, — под давлением Москвы. Москва предала Кармаля, даже не удосужившись подсластить пилюлю, и из главы Афганистана Кармаль превратился в обычного скромного пенсионера.

Что было дальше? Дальше он жил в Москве, а потом «ветер судьбы унес Кармаля в Кабул, оттуда в Мазари-Шариф под крыло генерала Дустума, и завершить свой путь довелось ему в Москве, в Центральной клинической больнице в 96-м году. Похоронили его в Афганистане».

Шебаршин написал, что он «на прощание с афганским вождем не пошел — было стыдно и не хотелось говорить правду, а врать было бы невыносимо. Его отсутствия никто не заметил». Ведь был Леонид Владимирович к той поре обычным отставным генералом, таким же, как и Кармаль, пенсионером.

«Наджибулле, Наджибу, Доктору везло, пока за его спиной стоял могучий Советский Союз, воплотившийся в КГБ, — подчеркнул Шебаршин в одной из своих книг. — Москва сбросила коммунистическое обличье, к власти пришли временные пустотелые люди без роду, без племени. Они поспешили предать своих друзей и союзников, рассчитывая заплатить их жизнями за место в цивилизованном мире».

Этот горький текст Леонида Владимировича имеет прямое отношение к Ельцину и его верным сподвижникам, непонятно только, кто дал им нравственное право распоряжаться чужими жизнями. Имена этих людей хорошо известны, и история российская, не терпящая, как известно, сослагательных наклонений, вряд ли забудет их. В ситуациях с Наджибуллой, Хонеккером, Живковым — в первую очередь.

«Возможно, Ельцин и не помнил Наджибуллу, — отметил Шебаршин, — но человек с подменным именем Козырев его, разумеется, знал. Они выбросили друга Советского Союза — России только потому, что он был неприемлем для США. Наджиб похоронен в Гардезе. Поколения афганцев будут приходить на его могилу…».

Последний раз Шебаршин видел Наджибуллу в апреле девяносто первого года. Советские войска были уже выведены из Афганистана, оппозиция большей частью была подавлена, во многих провинциях уже было тихо — бои не шли. Люди стремились к мирному труду, но кое-кто, в основном за океаном, не хотел униматься.

Воевать ведь чужими руками и бросать на плаху чужие жизни всегда было гораздо проще, чем тратить жизни свои, и уж тем более проще, чем ходить в атаку на неприятельские окопы.

Разговор тогда шел о будущем Афганистана. Наджибулла, умный человек, политик, знающий, что такое сострадание, хотел быть уверенным, что Советский Союз останется с ним. И это заверение он получил от наших посланцев.

Семья его жила в скромном помещении старого королевского дворца. Ужин, очень вкусный, простой, без изысков, приготовили жена Наджиба Фатан и ее сгорбленная, но не утратившая проворности старенькая нянька. Здесь же крутились очень любопытные, улыбчивые, шустрые дочки Наджиба.

Впрочем, посидеть за столом со взрослыми им не дали — отправили спать.

Изъяснялись, как потом вспоминал Шебаршин, на смеси фарси, урду и английского языка, хотя этой смеси не понимал даже переводчик, который находился в доме, но Шебаршин и Наджиб понимали друг друга очень хорошо. Вообще с Наджибом было легко, он все хватал с полуслова, мысль ловил на лету, был человеком и образованным, и мыслящим. На столе стояли две бутылки популярного виски «Чивас Регал».

Хороший был тот вечер, ничто не предвещало трагического конца. Свою семью Наджибулла успел переправить в Индию — и Фатан, и три дочки афганского президента живы и здоровы и ныне… А вот сам Наджиб лег в родную землю…

До конца дней своих Шебаршин ощущал вину перед Наджибуллой, боль эта глодала его, не давала покоя, мучила, чувство было такое, что он сам, лично, предал этого человека.

Но он никого не предавал, предали другие.

Считал Леонид Владимирович, что нельзя забывать и «китайских друзей, чьи имена ушли в небытие. После победы КПК советская сторона сообщила Пекину имена тех, кто честно помогал ей во имя дела коммунизма. Китайцы отметили героев приличествующими подвигу наградами, а затем втихомолку их расстреляли. Москва смолчала, вершилось внутреннее дело суверенных союзников».

Вот так уходили друзья Советского Союза. Не сами уходили — их убирали. И страна, которая должна была заступиться за них, не заступилась — она молчала.

А молчание в таком случае — это больше, чем предательство: молчание наше убивало друзей — наших же, преданных нам. И преданных нами.

Показательна была и судьба Хонеккера, который на старости лет, благодаря нам же, стал изгоем, вынужденным скитаться по миру. Так и скитался, пока не осел у дочери в Латинской Америке.

А уж как страстно обнимал его Горбачев — это видели все с экранов телевизоров, и что именно говорил ему незабвенный Михаил Сергеевич, сейчас он вряд ли вспомнит. Скорее всего, речь шла о темах, далеких от предательства, — о вечной дружбе, о радужных перспективах, которые будущее сулит двум народам: немецкому и советскому.

Понятие «советский народ» вскоре исчезло из учебников, энциклопедий и словарей, Хонеккера загнали в «пятый угол», где он тихо скончался.

А как поступили с соратницей великого разведчика и борца с фашизмом Рихарда Зорге Урсулой Кучински? Оперативный псевдоним у нее был «Соня». Нам же она более известна под фамилией Вернер. Рут Вернер. Работала она вместе с Зорге в начале тридцатых годов в Китае. Затем — самостоятельно в Польше, в Англии, нелегальным резидентом в Швейцарии. Была сотрудницей советской военной разведки.

Переманила на нашу сторону известного ученого-атомщика Клауса Фукса, вынуждена была прекратить работу после предательства шифровальщика аппарата военного атташе в Канаде — Гузенко, Центр прервал с ней связь.

Урсула Кучински была награждена двумя боевыми, очень популярными в нашей армии орденами — Красного Знамени, имела звание подполковника.

В марте пятидесятого года, когда в Штатах был арестован Фукс, вернулась в Германию, точнее — в ГДР, стала членом Союза писателей, издала несколько очень популярных книг.

Когда две Германии были объединены и ГДР перестала существовать, двадцать три литератора, в их числе и Урсула Кучински, попали в «черный список» — им отказали в праве вступить в общегерманский союз писателей. Причина — их «коммунистическое прошлое».

Так активный борец с фашизмом Урсула Кучински оказалась за бортом жизни. И опять мы не вмешались, предали Рут Вернер, которая без малого двадцать лет работала на нас, была штатной сотрудницей советской разведки.

Больно делалось Шебаршину, когда он узнавал о таких фактах.

Скончалась Урсула Кучински в Берлине в возрасте девяноста пяти лет, всеми забытая, заброшенная, изгнанная из общества, — сегодня никто даже сказать не может, были у нее перед смертью деньги на хлеб или нет.

Да и сам Шебаршин во многом оказался забыт. Думаю, имелись (и имеются) люди, которые вообще хотели бы вычеркнуть его имя из нашей истории, но таких людей, слава Богу, оказалось немного, и ничего поделать они не смогли и не смогут.

Можно было много говорить о судьбе Войцеха Ярузельского, выстоявшего и выжившего вопреки всему, перенесшего несколько тяжелых судебных процессов, который и сегодня еще продолжает бороться, можно было много говорить и о Тодоре Живкове, — сломанном, ушедшем из жизни. Но Шебаршин предпочитал молчать, хранил все в себе и поминал их молча.

Как многих других людей, которые работали на нас, но потом были преданы, сданы тем, кого мы считали своими неприятелями.

Это еще одна из причин, которая заставила Шебаршина взяться за пистолет и выстрелить в себя.

Воспоминания В. М. Прилукова о последних годах совместной работы с Л. В. Шебаршиным

Леонид Владимирович Шебаршин и Виталий Михайлович Прилуков вместе весьма дружно и плодотворно проработали рядышком более двадцати лет — и, как выразился Шебаршин, за все эти годы ни разу не ссорились ни по большому, ни по малому поводам.

После трагической смерти Леонида Владимировича группа соратников и друзей приняла решение написать книгу, посвященную его биографии, жизни и деятельности в разведке, работе за кордоном, в Российской национальной службе экономической безопасности.

Был даже принят протокол этого дружеского собрания. Вот его содержание.

ПРОТОКОЛ

дружеского собрания работников и активистов Российской национальной службы экономической безопасности, составленный на 9-й день после смерти президента РНСЭБ Леонида Владимировича Шебаршина

07 апреля 2012 года Москва, Чистые пруды

Коллективную встречу вел Прилуков Виталий Михайлович.

Во встрече принимали участие и выступали с воспоминаниями о Шебаршине Л. В.:

Абрамов Иван Павлович,

Катышев Михаил Борисович,

Леонов Николай Сергеевич,

Савицкий Алексей Георгиевич,

Зинченко Жан Федорович,

Зайцев Владимир Павлович,

Черкашин Виктор Иванович,

Иванов Олег Иванович,

Масленников Аркадий Африканович,

Изюмов Юрий Петрович,

Кулаков Сергей Афанасьевич,

Катков Владимир Владимирович,

Пивоваров Владимир Александрович.

В ходе воспоминаний родилась идея, поддержанная всеми участниками встречи, об издании книги о Л. В. Шебаршине под условным названием: «Нам довелось работать с последним руководителем советской разведки Шебаршиным Л. В.».

Присутствующие одобрили предложение Катышева М. Б. о том, чтобы просить известного советского писателя Поволяева Валерия Дмитриевича, хорошо знавшего Шебаршина, быть автором этой книги. Руководству службы (Прилуков В. М.) оказать всемерное содействие автору в написании и издании книги.

С самого начала работы мы с Виталием Михайловичем договорились, чтобы в этой книге были собраны воспоминания людей, хорошо знающих личную жизнь и служебную деятельность Леонида Владимировича. Наряду с рассказами об интересных беседах, встречах, о времяпровождении с ним, показать его многогранный человеческий портрет, сложную биографию, высветить хронику не только личной жизни, но и хронику жизни его поколения, того времени, в котором он жил.

В свое время страна не жалела сил и средств на подготовку чекистских кадров. В органы КГБ проводился строгий отбор кандидатов по таким критериям, как преданность партии и государству, патриотизм, политическая зрелость, высокая порядочность и честность, хорошая физическая подготовка, умственные способности, коммуникабельность и многое другое. Только при советской власти в массовом порядке детей из среды рабочих и крестьян стали направлять в элитные вузы. Леонид Владимирович — один из них, он был сыном своего Отечества, дитятей советской власти, патриотом и государственником, борцом за укрепление безопасности страны. За десятилетия работы в разведке, а затем в Службе экономической безопасности он, как и многие, пережил сложную эволюцию взглядов, жизненной, гражданской позиции, оценки прошлого и нынешнего режимов в стране.

На последнем этапе жизни судьба соединила Шебаршина и Прилукова для совместной работы. Оба — генерал-лейтенанты, заместители председателя КГБ СССР Крючкова, руководители важнейших подразделений в системе госбезопасности.

Шебаршин — руководитель разведки, Прилуков — руководитель контрразведывательных управлений, а затем чекистских коллективов Ленинграда и Москвы. Оба после 1991 года не захотели служить ельцинскому режиму. Шебаршин отказался от предложения Бакатина стать его первым замом в КГБ, а затем от предложения Примакова быть его первым замом в разведке. Прилуков дважды отклонил предложение председателя российского правительства Силаева возглавить КГБ России.

И тот и другой постепенно и заслуженно продвигались по служебной лестнице, заняв видные места в мире силовых структур. Но если Шебаршин пришел в разведку в молодом возрасте после студенческой скамьи, пройдя там все ступени служебной деятельности, то Прилуков контрразведчиком стал уже в зрелые годы.

После окончания Пермского авиационного техникума, а затем политехнического института стал секретарем райкома, горкома, обкома комсомола в Пермском крае (тогда области).

Как он рассказывает, то время память сохранила как самое счастливое. Молодость, крепкая дружба со сверстниками, вера в светлое будущее и упорная учеба. Трудностей молодежь не боялась и за родину свою была готова идти в огонь и в воду, а патриотизм являлся естественным душевным состоянием его поколения.

Конечно, в молодости все искали не только романтику, но и интересную творческую работу для достойной жизни. Тогда это было по силам каждому. Жизнь медленно, но уверенно улучшалась, государство предоставляло бесплатное жилье, возможность учиться, отдыхать и лечиться. Наука и культура были гуманны, человечны и доступны. Молодежь гордилась своей страной — Союзом Советских Социалистических Республик.

После комсомола Прилуков работал начальником сборочного цеха на электроприборном заводе, а через некоторое время коммунисты избрали его секретарем районного комитета партии по промышленности. С этой должности в семьдесят пятом году после московских двухгодичных курсов подготовки руководящего состава госбезопасности перешел в центральный аппарат КГБ СССР, где ему доверили в разные годы возглавлять контрразведывательные подразделения, которые осуществляли свою деятельность в оборонных отраслях, финансовых и внешнеполитических органах страны. Вскоре его назначили первым заместителем начальника 6-го Управления — это экономическая контрразведка, а затем направили в Ленинград на должность начальника Управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области.

Как упоминалось в одном из томов, посвященном открытым архивам Лубянки, годы работы и Шебаршина, и Прилукова пришлись на период, «когда развал СССР шел быстрыми темпами, жизнь людей ухудшалась, многие не понимали, что происходит. Диспуты на темы повседневной жизни велись бурно и повсеместно, ибо свобода слова разворачивалась вовсю. Торопились наговориться вдоволь. Умилялись и ждали, что жизнь наладится сама собой. Она не налаживалась — становилась все хуже и хуже.

Тех, кто пытался что-то делать, выбраться из трясины, убирали. Да еще посмеивались в лицо. Людей, научившихся обвинять и клеить ярлыки другим, — выдвигали, а тех, кто умел работать и делать что-то нужное для общества, — убирали.

Остановить развал страны было еще возможно, и органы госбезопасности пытались это делать.

В восемьдесят девятом году Прилукова перевели в столицу начальником Управления КГБ СССР по Москве и Московской области и по совместительству — заместителем Председателя КГБ СССР. В 1990 году его избрали народным депутатом Российской Федерации, работал он в Комитете по вопросам законности, правопорядка и борьбы с преступностью. После августовских событий был уволен с должности начальника Московского управления КГБ.

Уходя со службы, Прилуков посоветовал коллективу не разбегаться, сохранять чекистское братство и верность долгу, продолжать служить Родине, своему народу в тех условиях, в которых оказались все, не только чекисты.

Когда шла работа над этой книгой, с Виталием Михайловичем мне довелось встречаться чаще, чем с его коллегами. Замечу, что он не дрогнул, сохранил преданность делу и долгу, стал мотором в братском единении коллег. Благодаря ему я познал некий мир, о котором раньше только слышал или читал что-то отрывочное, но не знал глубоко. Мир этот представился мне надежным, не боящимся трудностей, ибо мир этот составляют умные и деликатные люди, верные долгу, государству, своему народу.

О событиях недалекого прошлого Прилуков рассказывает так:

— Иностранные спецслужбы, особенно ЦРУ, тщательно отслеживали социально-политические процессы в СССР в ходе “перестройки” и появления в верхах “нового мышления”. Уже в 1986 году ЦРУ пришло к выводу, что ситуация в СССР позволяет вести открытую пропагандистскую кампанию по дискредитации КПСС и органов КГБ. В то время, особенно в восьмидесятые — девяностые годы, эту разрушительную антисоветскую, антироссийскую кампанию подхватили и многие российские либеральные средства массовой информации. Телевидение, радио, газеты освещали деятельность госбезопасности, партийных, советских и государственных органов только негативно и только с одной целью — нанести удар по национальной безопасности, по государственным интересам Советского Союза…»

И далее:

«В марте 1990 года съезд народных депутатов СССР под давлением “доморощенных” либералов, в результате отчаянных усилий “пятой колонны”, подстрекаемой западными спецслужбами, принял решение об отмене 6-й статьи Конституции СССР, утверждающей руководящую и направляющую роль КПСС в государстве и обществе. Единство страны, в которой КПСС являлась стержневым центром, оказалось под угрозой. С подачи Ельцина и его местных и западных советников начинается “парад суверенитетов”. К политическим и экономическим рычагам напористо пробиваются разного рода “приватизаторы” и иные разрушители социалистического строя. Кризис исполнительной власти в СССР, и особенно в России, был налицо. Трудности с продовольствием, многомесячные задержки заработной платы, бешеные скачки цен, потеря управляемости — всем этим очень умело воспользовалась “пятая колонна” и западные спецслужбы.

12 июня 1990 года Верховный Совет РСФСР, в большинстве своем состоявший из членов КПРФ, за исключением, как отметил Иван Кузьмич Полозков, двенадцати народных депутатов, заявил о суверенитете России. Это решение образовало громадную трещину в монолите СССР, в межнациональных отношениях внутри страны.

Позднее российские власти заявили о том, что Россия является правопреемницей СССР, а республикам позволили брать суверенитета столько, сколько захотят, о чем громко и победоносно заявил Ельцин. И братские республики «загуляли», но делиться общесоюзным, совместно нажитым добром не захотели. Не захотели и потому, что новое российское руководство открыто взяло курс на Запад, игнорируя национальные российские интересы, считая их второстепенными.

Горбачевым, Яковлевым, Шеварднадзе и другими “действующими лицами” стал готовиться новый союзный договор. Истинные патриоты СССР, в их числе и руководство КГБ, выступали против его подписания, намеченного на 20 августа 1991 года. Они предвидели в нем завуалированный переход от федеративной структуры государства к конфедерации, то есть к ослаблению центральной власти и в итоге к разрушению целостности СССР, к игнорированию воли народа, 76 процентов взрослого населения которого еще 17 марта 1991 года на Всесоюзном референдуме сказали свое твердое “да” Советскому Союзу…

Как рассказывает Прилуков, в Москве начались сложные события. Для спасения страны от развала высшие государственные руководители, истинные патриоты, вынуждены были образовать ГКЧП. Чекистам в силу их служебного статуса предстояло сделать выбор, определиться с гражданской позицией в новых условиях. Ведь вся жизнь чекистов — это фронт, даже в мирное время. Им нужно уметь устоять, сохранить свое достоинство и честь, верность идеалам, которым они служили. И Прилуков не соглашался с оценкой некоторых «демократов» и даже некоторых его коллег, что деятельность ГКЧП — это попытка государственного переворота, что действия Крючкова и ГКЧП преступны. Это совсем не так. По его мнению, это скорее последняя, отчаянная и, к сожалению, неудачная попытка через объявление чрезвычайного положения уберечь страну от дальнейшего развала, сохранить территориальную целостность и суверенитет СССР, не допустить еще большего разрушения экономики, промышленности, сельского хозяйства, предупредить сползание государства к окончательной зависимости от Запада.

Членами ГКЧП стали люди, остро чувствовавшие, какие беды придется испытать их народу с реставрацией капитализма в России. Гэкачепистов обвинили в измене Родине именно те политики горбачевско-ельцинского призыва, которые сами предали свою Родину в Рейкьявике и на Мальте, а в декабре 1991 года — на беловежской сходке трех изрядно подвыпивших безответственных сепаратистов.

В отношении ГКЧП весьма интересно мнение академика РАН, лауреата Нобелевской премии Ж. И. Алферова. В книге “Власть без мозгов” он пишет: “Победа ГКЧП означала бы сохранение советской системы, а значит, и основ социализма в стране. А если так, то тогда лучше, если бы она состоялась…” — но, продолжает он, — “…гэкачеписты в полной мере проявили свою бездарность… Убежден, что разрушение Советского Союза было, есть и надолго останется самой большой трагедией XX века, прежде всего для народов бывшего СССР… Сегодня Россия отброшена территориально к допетровским временам, экономически — в разряд слаборазвитых стран (Советский Союз по ВВП находился на 2-3-м месте в мире, Россия сейчас — на 67-м. По доле ВВП на душу населения мы были на 13-15-м месте, сегодня на — 95-м, среди африканских режимов). Так долго продолжаться не должно. Я считал и считаю, что коммунистическая идеология и идеология Советской власти, идеи социальной справедливости в конечном счете победят…”. Очень многие согласны с таким мнением.

Весьма показательно, что при голосовании телезрителей в программе “Суд времени” более 90 процентов оценили создание ГКЧП не как заговор, не как путч, а как последнюю попытку спасти Советский Союз от развала.

Интересно, что новый китайский лидер, недавно избранный глава КНР Си Цзяньпин провозгласил, что Китай будет продолжать идти по своему китайскому пути, то есть по пути социализма с китайской спецификой, и жестко заявил, что “китайским Горбачевым он никогда не будет”. А Советский Союз, по его мнению, распался потому, что в высшем руководстве страны не нашлось ни одного мужественного руководителя, который мог бы встать на пути Горбачева и приструнить его. С этим нельзя не согласиться.

Можно только добавить, что трагедия произошла еще и потому, что после Сталина в СССР и в России, к большому сожалению, не оказалось лидера, равного ему по геополитическому дарованию, человека, который мог бы, как Сталин, умело и смело побеждать врагов страны, а их Россия всегда имела немало. К слову сказать, В. Третьяков, известный политолог, вторя У. Черчиллю, о масштабе Сталина отозвался так: “Безусловно, Сталин — и в этом одна из главных составляющих его величия — был одним из самых просвещенных правителей всех времен и народов”.

Ход истории, в том числе и российской, нередко менялся знаковыми случайностями и порой зависел не только от объективных, но и субъективных обстоятельств.

Именно так произошло и в истории с ГКЧП. Как бы то ни было, но в 1991 году Россия сошла со своего исторического, национального и социалистического пути развития.

В те роковые для России дни Р. И. Хасбулатов выступил спасителем, вдохновителем Ельцина, который находился в полной растерянности и готовился бежать из Белого дома в американское посольство. И лишь Хасбулатов с его гибкостью, целеустремленностью и боязнью потерять власть заставил Ельцина поднять часть москвичей на выступление против ГКЧП.

Комитет государственной безопасности принял все меры для выполнения своего долга по обеспечению безопасности страны. Но, к сожалению, были и некоторые сбои.

Так, девятнадцатого августа совещание руководящего состава разведки приняло решение не выполнять указание председателя КГБ СССР В. А. Крючкова в связи с введением чрезвычайного положения и решениями ГКЧП, а ограничиться лишь информированием загранаппаратов и сотрудников разведки о происшедших в стране событиях. Оно рекомендовало направлять в Аналитическое управление КГБ СССР и в ГКЧП информацию не обо всем, а только о негативном реагировании западных правительственных кругов и общественности зарубежных государств на события в СССР.

Как пишет в своих воспоминаниях Леонид Владимирович, в подчинении которого находилась группа специального назначения “Вымпел” под командованием полковника Бескова, он запретил последнему участвовать в планируемых действиях ГКЧП. Вслед за Бесковым такое же решение принял и командир спецподразделения КГБ СССР “Альфа” — Герой Советского Союза генерал Карпухин.

Буквально перед самым началом намеченной спецоперации «Гром», в два часа ночи двадцатого августа 1991 года, в кабинете зампреда КГБ Г. Е. Агеева оба руководителя отказались от участия в ней. Леонид Владимирович в те дни поддержал сторону Ельцина, видимо, опасаясь возврата к власти Горбачева. Находясь в кабинете Бурбулиса, он звонил Крючкову и уговаривал его отказаться от любых решительных действий, наивно полагая, что может вспыхнуть гражданская война, хотя предпосылок к ней, конечно же, не было никаких.

Возможно, те же опасения объясняют бездействие и некоторых других важных политических и военных фигур.

Оказавшись в столь критической ситуации, Бесков и Карпухин вынужденно приняли очень трудное для них самих решение. Оправдать их поступок нельзя, но понять можно. Ведь они воочию увидели непоследовательность и нерешительность в действиях своих непосредственных начальников.

Августовская ситуация распорядилась таким образом, что эти боевые офицеры, находясь в раздвоенном состоянии души, когда нравственный долг диктовал одно, а воинский — другое, приняли именно такое решение. Тем более они ведали, что в нарушение Конституции СССР Ельцин готовился провозгласить себя Верховным главнокомандующим Вооруженными Силами на территории РСФСР. Для всех военных это был полный, извините, раздрай: они не знали, кому подчиняться.

Крючков в своем страстном, глубоко патриотическом желании предотвратить распад Советского Союза, похоже, потерял присущую ему политическую ориентировку. Он пытался “усидеть на двух стульях” — до самых последних дней проводил переговоры и с Горбачевым, и с Ельциным. Очевидно, именно поэтому Ельцина не задержали ни при прилете на Чкаловский аэродром, ни в Архангельском. Он, как говорится, “всухую” переиграл Крючкова. В одном из своих выступлений Ельцин похвастался: “Я переиграл КГБ!”.

Но правильнее сказать, что недоиграл Крючков, который недооценил вероломство и цинизм Ельцина, его полную подчиненность командам из США.

Многие коллеги, политологи, эксперты приходят к выводу, что одномоментная проявленная нерешительность Крючкова объясняется его менталитетом, гражданской, партийной, идеологической, человеческой позицией. Уже 23 августа 1991 года в одном из интервью он отметил: “Если бы я мог вернуться по времени на 5–6 дней назад, я бы избрал совершенно иной курс действий…”.

В конечном итоге в 1993 году произошел насильственный, вооруженный, антиконституционный государственный переворот. В октябре по указанию Ельцина, согласованному с Клинтоном — президентом США, прямой наводкой был расстрелян Верховный Совет Российской Федерации. Россия окончательно взяла курс на Запад, отказавшись от своего собственного самобытного пути развития.

Кстати, Генеральный прокурор СССР Трубин, находившийся с визитом на Кубе с 13 по 19 августа 1991 года, сделал заявление на конференции о том, что “меры, предпринимаемые ГКЧП, являются полностью законными и направлены на укрепление юридического порядка и законности…”.

Весьма характерен и такой факт: кроме российского, литовского и молдавского руководства, никто из лидеров других республик не призвал к сопротивлению ГКЧП и не назвал его действия незаконными, а правительство СССР в то время в полном составе и безоговорочно согласилось с созданием ГКЧП во имя спасения целостности СССР».

Надо отдать должное Леониду Владимировичу, его честности и правдивости, мужественному самоанализу.

В последние годы жизни он неохотно вспоминал август 1991 года, свою роль в тот период. А его оценки событий, произошедших в ту пору, существенно трансформировались, вспоминает Прилуков, и точки зрения Шебаршина и Прилукова уже во многом совпадали. В том числе и в отношении деятельности Крючкова при создании ГКЧП, ибо подвигнуть, уговорить государственных мужей на такой шаг с целью сохранения великой державы оказалось очень непросто, это требовало огромного мужества.

К чему пришла страна после поражения ГКЧП, хорошо известно. После 1991 года она в одночасье превратилась в третьеразрядное государство. К тому же в 1992 году, после заключения договора с Международным валютным фондом (МВФ), Россия практически перешла под внешнее управление, стала страной-протекторатом. Это не раз подчеркивал и Леонид Владимирович. Более того, он разделял мнение ученых, которые сделали прогноз: если в стране не сменится олигархический либеральный курс, если нерегулируемый рынок будет продолжаться, если бизнес и нажива будут оставаться самоцелью, то через обозримое время России не станет. Она будет разделена западными странами на региональные протектораты.

Но вопреки всему он верил, что народ России проснется, воспрянет, что патриотическое движение одолеет космополитическую олигархию, а украденную у государства собственность вернет народу.

Леонид Владимирович, будучи профессионалом высочайшего уровня, искушенным в интригах международных отношений, не представлял себя публичным политиком, полагая, что это удел дипломатов и политических лидеров. В душе же, по своей внутренней сути он оставался большим патриотом, государственником и даже называл себя «русским националистом».

О том, какие повороты ждали впереди Шебаршина, Прилукова, Леонова, Абрамова и многих других их коллег, в этой книге рассказано довольно подробно. Все они не растерялись в трудные, беспамятные годы — наоборот, взяли на себя миссию объединения профессионального сообщества.

Создание Российской национальной службы экономической безопасности поддержало не только многих их товарищей, имевших имена и авторитет в обществе, но и десятки, сотни других людей, не желавших участвовать в развале страны и потому оставшихся без работы.

Они удачно выбрали несколько направлений в деятельности службы. В частности, инженерно-технические услуги по защите объектов от всех видов проникновения, в том числе и от подслушивания. Создавать такое направление поручили генерал-майору Олегу Павловичу Москвичеву, в прошлом начальнику Оперативно-технического управления ПГУ. Он многие годы руководил работой по защите советских посольств и других загранучреждений от проникновения в них спецслужб противника.

Второй сферой деятельности службы стали услуги по обеспечению физической защиты. Начал действовать специальный учебный центр по подготовке охранников, программу которого одобрили министерства внутренних дел и образования. В этом центре слушатели проходили курс служебной, правовой, оперативной, огневой и медицинской подготовки. Руководил им полковник КГБ Валентин Иванович Жиляев — бывший начальник отдела Девятого управления КГБ.

Развивалось еще одно направление работы — информационно-аналитическое обеспечение бизнеса. Дело в том, что зачастую наши бизнесмены, тем более зарубежные, не имели возможности получать правдивые сведения о фирмах, с которыми они сотрудничают. Опасения и даже страх оказаться обманутыми стали барьером в нормальном коммерческом сотрудничестве. Служба, как написано в ее «Положении», «располагает возможностью получать расширенную информацию о предпринимательской деятельности партнера или клиента, информацию о его финансовом положении, о коммерческих связях; готовить обзоры по социально-экономической обстановке в различных регионах России». Работа эта трудоемкая. Ее возглавили два чекиста — генерал-лейтенант Николай Сергеевич Леонов и полковник Александр Тимофеевич Уваров.

В связи с тем, что поступало много просьб об оказании помощи в возврате неоплаченных кредитов и иных займов, создали юридически-консультативную структуру во главе с генерал-лейтенантом Иваном Павловичем Абрамовым, в прошлом начальником Пятого управления КГБ, а затем заместителем Генерального прокурора СССР. Вместе с ним этот участок вел Леонид Демьянович Жога.

Время ставило перед службой новые задачи. Решая их, создали «Специальную информационную службу». Сокращенно эта служба называется «СИнС». Ею руководили опытные оперативные работники — полковники КГБ Евгений Львович Сафонов и Сергей Юрьевич Минаев.

В дальнейшем служба разрабатывала новое направление деятельности под руководством доктора экономических наук, генерала КГБ Юрия Евгеньевича Сцепинского. Необходимость нового направления аргументировалась и тем, что процесс окончательного перераспределения собственности в России еще далеко не закончился. Борьба за владение прибыльным бизнесом будет продолжаться. Потому весьма важной становилась задача обеспечения безопасности предпринимательства, защиты частного бизнеса, его руководителей от рэкета, рейдерства, недружественного захвата предприятий и фирм, особенно в условиях преждевременного вступления России в ВТО. Для такой работы необходимы сотрудники экономических служб безопасности нового уровня, повышенного профессионализма.

В немногочисленном и разнопрофильном коллективе службы генералам Шебаршину и Прилукову удалось создать обстановку доброжелательности, доверительности и дружеской теплоты.

Многие имена уже прозвучали в этой книге, но не назвать еще раз некоторых из них никак нельзя. Это друзья, близкие, товарищи Шебаршина: Николай Сергеевич Леонов, Виктор Иванович Черкашин, Олег Иванович Иванов, Михаил Борисович Катышев, Юрий Евгеньевич Сцепинский, Иван Кузьмич Полозков и многие другие.

Виталий Михайлович с особенной теплотой говорит о Полозкове. Он знал его давно, еще с тех пор, когда Иван Кузьмич Полозков работал в Краснодаре секретарем крайкома партии. Это многогранная личность, обладающая энциклопедической памятью, публицист, поэт, прозаик, художник, пример неутомимого трудолюбия.

Интересны философские взгляды Ивана Кузьмича. С ними можно соглашаться, а можно не соглашаться и спорить. Это часто случалось при его встречах с Шебаршиным. Их споры всегда были жаркими и часто бескомпромиссными, когда разговор заходил о сталинских репрессиях, о роли Сталина в Великой Отечественной войне, о России и постсоветском пространстве.

Полозков решительно утверждает, что так называемые сталинские репрессии, этот жуткий и кровавый период в нашей истории, — не что иное, как продолжение Гражданской войны, развязанной недругами советской власти и троцкистами сразу же после победы революции 1917 года. Война эта оказалась затяжной и жестокой не по вине Сталина. Троцкисты, финансируемые из-за кордона, хотели видеть Большую Россию, а затем СССР сырьевым ресурсом и очагом разжигания мировой революции и через нее установить свое мировое господство. У Сталина и его единомышленников были иные — национально-патриотические интересы. Они и победили. И это, как утверждает Полозков, неопровержимый исторический факт. Его искажают недруги России и русского народа. Не победи Сталин в той Гражданской войне, не было бы победы в Великой Отечественной войне, не было бы великой социалистической державы — СССР.

Известно, что когда в 1941 году во время битвы под Москвой один из фельдмаршалов рейха спросил Гитлера, почему жители не встречают немцев с цветами, ведь «пятая колонна» должна это организовать, Гитлер ответил: «Сталин ее уничтожил». И еще есть высказывание Черчилля: «Если бы Сталин не уничтожил “пятую колонну”, он бы войну проиграл».

«Совершенно ясно, что тема репрессий господами Сванидзе, Радзиховским и другими хулителями Сталина раздувается сегодня сознательно, чтобы отвести внимание от главного — от тех выдающихся созидательных дел, которые совершались при Сталине в интересах большинства народа, а не в интересах “новых русских”, заболевших патологической страстью к обогащению.

Хорошо зная историю, Шебаршин часто соглашался с Полозковым и тоже отмечал факт, что действительным создателем репрессивной системы был не Сталин, а Троцкий (Бронштейн), который провозглашал: “Мы должны превратить Россию в пустыню, населенную белыми неграми, которым дадим такую тиранию, которая никогда не снилась самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, — не белая, а красная в буквальном смысле этого слова — красная, ибо мы прольем такие потоки крови, от которых содрогнутся и побледнеют все жертвы капиталистических войн. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать с нами в тесном контакте…”

Можно добавить, что огромная заслуга Сталина была в том, что он сумел вовремя разгромить “пятую колонну”, победил Троцкого и троцкизм как международное реакционное и античеловеческое политическое течение, которое провозглашало, что русского человека надо держать в казарме и водить на работу под ружьем, как раба, потому что, по их мнению, русские — это белые рабы.

Но история нашего народа доказала, что люди, придерживающиеся троцкистских взглядов, — враги мирового прогресса. Раб никогда бы не смог покорить огромные просторы, громадные территории, не смог бы их отстоять, не смог бы родить вождей, каковыми были Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр Первый, Иван Грозный, Ульянов-Ленин, Иосиф Сталин. У русского человека генетикой заложена потребность к свободе, к справедливости, к творчеству. В этом — сущность русского человека. Такого нет ни у одной нации мира. Русский человек от природы, от Бога, генетически — коллективный общинник, объединитель, труженик.

Сталин это не просто понимал, а хорошо знал, потому высоко ценил русский народ, боевые и благородные качества которого, его самопожертвование в интересах всего человечества позволили победить гитлеровский фашизм.

Интерес к Сталину год от года возрастает. Показательно, что по результатам голосования многомиллионной аудитории телепередачи “Имя России” Сталин неоднократно занимал первые места, но ему — вынужденно — присудили третье место среди государственных деятелей многовековой российской истории.

Заслуги его перед нашим народом, перед народами Европы и современной цивилизацией не поддаются измерению. По существу, политика Сталина, всех прогрессивных сил, ее поддерживающих, спасла человечество от порабощения, а такие нации, как еврейская и цыганская, — от полного уничтожения.

Вместе с тем известно, что сталинская модель построения общества пережила ряд взрывных и даже отчаянных ситуаций, она не раз находилась на грани гибели.

Но построенное Сталиным государство не погибло. И этому есть объяснение. Все эти взрывные ситуации почти всегда разрешались благодаря двум судьбоносным факторам — уникальным качеством русского, советского народа и огромной воле, изумительному профессионализму политических и государственных деятелей сталинской эпохи.

Время доказало что когда эти два фактора едины, нацию не одолеть. Но, когда народ искусственно превращается в население, а властные деятели становятся менеджерами, страна начинает деградировать и гибнет. Что, к сожалению, сегодня и происходит с Россией».

Прилуков высказал мысль о том, что много в последнее время написано книг, статей, мемуаров о развале Советского Союза, но народ до сих пор не получил ответа на вопрос: как получилось, что могучее, первое в мире социалистическое государство с мощной партией, выдержавшее колоссальные испытания, распалось в мирное время, став жертвой заговора внешних сил и внутренней «пятой колонны», то есть агентов влияния, о которых говорили и Андропов и Крючков? А ведь Сталин эту ситуацию предвидел. Он предсказывал, что по мере развития социализма сила сопротивления внутренних и особенно внешних противников будет возрастать, что возможна реставрация капитализма, что партии и всему народу нужно быть бдительными.

Но, как оказалось, бдительность верхов и прежде всего высшего партийного руководства стала исчезать, угасло классовое чутье, классовый подход в политическом противостоянии с чуждой идеологией, замалчивались усложняющиеся научные, социальные проблемы страны. Незаметно в органы власти стала проникать мещанская, частнособственническая психология. Проявились и приняли болезненные формы обюрокрачивание и коррумпированность чиновников всех уровней.

Верхушка КПСС и в целом партия коммунистов жестоко поплатились за отход в окопы, в оборону, за отказ от активной борьбы в ходе жесткой холодной войны с Западом; при попустительстве Горбачева и его прозападных наставников войну эту бездарно проиграли. При молчаливом согласии большинства многомиллионной партии коммунистов власть без боя отдали возродившемуся мелкобуржуазному сословию. Патриотов-чекистов это очень тревожило.

Но жизнь продолжалась.

В 1994 году появился «Клуб ветеранов московской контрразведки». Клубное общение, профессиональное братство помогает поддерживать жизненный тонус, верно ориентироваться в меняющейся социально-политической обстановке, находить дружеское участие и поддержку в решении возникающих личных проблем.

На собраниях клуба каждый месяц выступает кто-нибудь из интересных людей: руководители ФСБ, МВД, Прокуратуры, Минюста, депутаты Госдумы, представители разных политических течений. Совет клуба поддерживает дружеские отношения со многими ветеранскими и общественными организациями. И хотя клуб не занимается политической деятельностью, проблемы современной политики ему близки. Деполитизировать людей военной профессии невозможно. Не могут они объективно быть вне политики.

В клубе неоднократно выступал и Шебаршин со своими рассказами и воспоминаниями.

Прилуков при наших с ним встречах однажды признался, что не склонен вести дневник, но иногда делает записи для себя. Часть этих «записей для себя» он передал в книгу. Они лаконичны, но ценность их в том, что сделаны они по следам событий. Много кратких пометок он оставил после общения с Шебаршиным.

В отношении стабильности в российском обществе Леонид Владимирович, всегда склонный к афоризмам, выразился так: «В России в настоящее время твердая стабильность нестабильности». В основе сегодняшней нестабильности в России, по мнению Шебаршина, лежит несправедливость, с которой никогда не примирятся бедные и обездоленные. Он считал, что это является благодатной почвой для появления межнациональной розни, региональных бунтов населения, экстремизма и даже терроризма, и все эти негативные проявления имеют под собой глубокие социальные корни. И бороться с ними нужно не только и даже не столько ужесточением силовых приемов, администрированием, наказаниями и полицейщиной, сколько созданием нормальных условий для жизни народа, восстановлением справедливости, возвращение власти и природных богатств народу.

А вот еще страницы из записей Прилукова.

«Я о Шебаршине слышал давно, но мое первое знакомство с ним произошло на очередной коллегии КГБ, где-то в июне 1991 года. В то время мы оба были заместителями В. А. Крючкова. В конце заседания Крючков обратился к присутствующим с просьбой обменяться мнениями по поводу предложения Шебаршина о выделении разведки (ПГУ) из состава Комитета госбезопасности, с предоставлением ей полной самостоятельности, в частности, возможности информировать о результатах разведывательной деятельности руководящие органы власти, партийные и советские вышестоящие инстанции, минуя руководство КГБ СССР. Мотивация предложения была довольно проста: специфика разведывательно-оперативной деятельности, удаленность ее институтов, непричастность, по его мнению, разведки к так называемым “репрессиям тридцать седьмого года”, а потому нужно разведку увести от оголтелой критики правых сил.

Обсуждение этого вопроса было краткое, выступающих было немного. Я не поддержал инициативу Леонида Владимировича. Суть моего выступления состояла в следующем: успехи в борьбе с противником бывают гораздо эффективнее, когда все чекистские силы собраны в один кулак, когда работа идет в одном сплоченном коллективе единомышленников-профессионалов… При этом значительно экономятся и финансы… Помню, расходились люди после коллегии очень спокойно, но руки друг другу мы с Леонидом Владимировичем при прощании не пожали. Вместе с тем думается, что уже тогда мы проявили интерес друг к другу, что и определило нашу дальнейшую совместную, весьма дружную, более чем двадцатилетнюю работу в новом чекистском коллективе под названием “Российская национальная служба экономической безопасности”, инициатором создания которой и единственным президентом до конца своей жизни был Леонид Владимирович».

Вот еще несколько его «записей для себя».

«Весьма примечательно отношение Леонида Владимировича к белорусской проблеме. Он всегда ею интересовался, полагая, что формирование Союзного государства Россия-Белоруссия органично вписывается в мировую тенденцию интеграционных процессов. Сегодняшняя однополярность мира, угроза попасть в полную зависимость от Запада, прежде всего от США, диктует многим странам необходимость объединения в целях защиты своего государственного суверенитета, и надо отдать должное геополитическому мышлению президента Белоруссии — Александра Григорьевича Лукашенко, ставшего активным инициатором возрождения Союзного государства, собирания славянских народов.

К сожалению, сегодня мировому капиталу удалось поставить Россию в состояние существенной финансово-экономической, технологической, продовольственной и информационной зависимости. Препятствием такой зависимости будет ускоренное создание Союзного государства Россия-Белоруссия, а затем и присоединение к нему Украины — это процесс исторически неизбежный, оправданный. Дело времени».

Двадцать с лишним лет Шебаршин с Прилуковым находились рядом, виделись почти каждый день, имели общих друзей, часто, не сходясь в каком-то вопросе, спорили, иногда, заканчивая спор, не приходили к единому мнению, и это, в конце концов, тоже вполне естественно — ведь оба относились друг к другу с уважением, и разница во взглядах не мешала им дружно работать.

В связи с неустроенностью в России взгляды Шебаршина, по утверждению Прилукова, постепенно трансформировались, год от года он отходил от прежних внутренних установок и привязанностей и становился потускневшим и даже мрачным. Угнетало Шебаршина и то, что не сумела Россия создать ни цветущего полноценного общества, ни встать на сильные экономические ноги, ни выпестовать боеспособную армию — ничего этого не получилось.

А вот записи, сделанные Виталием Михайловичем на память, уже после смерти Шебаршина.

«Думаю, что именно 1991-й год сломал судьбу Леонида Владимировича, а затем и его жизнь, — в разговорах мы много раз возвращались к той поре, и он, и я в наших спорах иногда допускали однобокие суждения, по-своему излагали трактовку некоторых фактов, по-разному относились к некоторым личностям, но это, я считаю, — не для печати. История, время, дальнейшие события рассудят, все расставят по своим местам.

Записи эти я сделал только для того, чтобы расширить знание об этой личности, об этом самородке, подробнее раскрыть его внутренний мир, его жизненную философию, показать, что происходило в нем самом, в его душе, как развивалась трагедия внутри его, подчеркнуть его неординарность, простоту и одновременно сложность его натуры… Как, собственно, и у всякого талантливого человека.

Как мне кажется, жизненная позиция Леонида Владимировича была выражена в его печальном высказывании: “Мы не в силах изменить мир, в котором живем”. Очевидно, поэтому он старался не вмешиваться в политику, отказался войти в состав Центрального комитета КПСС, хотя его просил об этом Крючков, а разведка при нем в начале 1991 года была выведена из-под партийного надзора, и после создания Российской национальной службы экономической безопасности был издан приказ, запрещающий ее сотрудникам заниматься политикой.

Будучи в душе истинным демократом, он изначально приветствовал либеральные изменения — для него демократизация была желанным процессом, ибо он искренне верил в то, что в стране произойдут положительные сдвиги и мы наконец-то станем жить так же, как живут люди во всем цивилизованном мире. Очевидно, именно поэтому он согласился после провала ГКЧП возглавить госбезопасность страны, использовать свои силы и профессионализм на ее благо. Но прозрение пришло потом и не сразу.

Когда Горбачев по настоянию Ельцина отверг кандидатуру Шебаршина на должность председателя КГБ СССР, то он, кажется, сник: слишком силен был удар… Это был удар со стороны Ельцина — того человека, против которого Леонид Владимирович в августе 1991 года не захотел применить силу. Председателем КГБ был назначен Бакатин.

Работать с Бакатиным Шебаршин не то чтобы не захотел, он просто не мог служить людям, относящимся к своей Родине, как к чужой земле, он быстрее многих понял, что Бакатин — это могильщик КГБ.

Выйдя в отставку, Леонид Владимирович в какой-то степени утратил оптимизм, хотя постоянно говорил, что все еще изменится, все встанет на свои места, Россия возродится.

Но как было видно по его поведению и рассуждениям — быстрее многих постиг глубину обмана “демократической” власти, глобальное предательство, в том числе того профессионального дела, которому он отдал лучшие годы своей жизни. Перед новой властью он не преклонялся, поскольку патологически не переносил лжи, обмана, корысти, наглого приспособленчества.

До боли в сердце, до душевного озноба переживал процесс деградации страны, общества, власти, а в отношении проводящихся в стране “реформ” стал высказываться резко отрицательно, как о действиях, не отвечающих интересам народа.

Быть в состоянии подавленности и ухудшающегося здоровья в течение ряда лет любому человеку очень трудно. Не каждый это выдержит. Надо иметь огромную силу воли. Он ее имел и мужественно боролся со своими душевными и физическими недугами, старался внешне не подавать вида и все держал в себе.

Но всему есть предел. Человек слаб.

У меня в последние месяцы было необъяснимое предчувствие того, что в душе Леонида Владимировича творится что-то сложное, идет какая-то душевная ломка — чувство невостребованности, равнодушие ко всему происходящему, потухший взор, слезящиеся глаза, постоянное курение, неимоверная усталость, шаркающая походка, сильная одышка при ходьбе… На мои предложения лечь на профилактику в госпиталь, съездить на пару недель куда-нибудь отдохнуть он очень тихо и как-то застенчиво улыбался.

Он сам говорил не раз, что просто устал от жизни, и я старался его понять: ведь всякий человек имеет свой душевный, психологический, эмоциональный, энергетический предел, а вся его многотрудная жизнь разведчика состояла из постоянных стрессов и переживаний.

Интересна и такая деталь. Леонид Владимирович весьма критично относился к современным СМИ. Он откровенно высказывал недовольство их работой, принципиально не слушал радио, не смотрел телевизионные передачи. Он справедливо считал, что современные СМИ не выполняют свою главную задачу — работать в интересах народа.

Объективной информации о положении дел в стране нет, есть только дезинформация, циничная ложь, правдивостью и не пахнет.

Еще в 2007 году в одном из своих интервью он говорил о том, что деградация общества явно поощряется, разрушение духовности, морали и нравственности, особенно среди молодежи, ведется продуманно и планомерно, телевидение, радио, массовая культура приводят к дебилизации не только молодежи, но и всего населения.

Он очень хорошо знал, о чем говорил. Его оценка сегодняшних СМИ: “СМИ — это вонючая портянка власти”, — вполне правильна и объективна.

Игнорирование СМИ он компенсировал встречами с бывшими коллегами по работе, с журналистами, писателями, друзьями. Практически не было ни одного дня, чтобы с утра к нему кто-нибудь не приходил. А посетителей была масса. За последние годы в его личном ящике накопилось более 2000 визиток самых разных людей.

Вместе с тем было видно, что все эти встречи не очень поднимали его дух. Уходя на обед, он нередко говорил: “Устаю очень, Виталий Михайлович, в последнее время меня что-то грызет, ничего не хочется делать, приду домой — заняться нечем, много читать нельзя — устаю, да и зрение становится все хуже”. От приглашений на собрания, банкеты, клубы он, как правило, тактично отказывался.

Несколько слов о стиле руководства Леонида Владимировича нашей структурой, которую многие называют “фирмой Шебаршина”. Он ею руководил очень грамотно, спокойно, создавал дружную, спокойную, здоровую обстановку. Умело подбирал кадры, подчиненным никогда не мешал работать, не отдавал категорических приказов, не читал морали. В общем, был удивительно цельным руководителем с огромным обаянием и широкой душой.

Так было до последнего дня жизни Шебаршина. В результате стечения, совокупности ситуаций, состояния здоровья, ослепший на оба глаза, чтобы не стать ни для кого обузой, Леонид Владимирович добровольно, по-офицерски покинул земной мир. Выстрел в висок из «стечкина» — и оборвалась жизнь еще одного патриота, почетного чекиста, гражданина России».

Во время работы над этой книгой мне часто приходилось бывать в кабинете, в котором вместе находились Шебаршин с Прилуковым — два стола были расположены друг против друга. Но вот не стало Шебаршина, и Прилуков начал невольно ловить себя на том, что у него появилась тоска от пустоты пространства, от того, что рядом нет человека, к которому он так привык, с которым можно поспорить и поговорить о чем-то сокровенном, вспомнить прошлое и обсудить будущее. Когда из жизни уходят такие люди, то в коллективах образуются большие дыры, которые заполнить очень трудно. Память о таких людях, как Шебаршин, хранится долго.

Шебаршин-младший

У Леонида Владимировича с Ниной Васильевной было двое детей, оба родились за границей: сын Леша и дочь Таня.

Таня — по мужу ее фамилия была Насупкина, — умерла от тяжелейшего приступа астмы на руках плачущего отца, сынишке Татьяниному Сереже в ту пору было около двух месяцев, он еще не понимал, что происходило, и хотя им готов был заниматься отец, Юрий Васильевич Насупкин, внука решительно забрал к себе дед Леонид. Леонид Владимирович Шебаршин.

Зятю он сказал:

— Юра, у вас впереди жизнь, большая жизнь, вы наверняка создадите свою семью, будет много хлопот, отдайте Сережку на воспитание мне. Вы же можете приезжать в любое время, чтобы видеться с ним, хоть ночью.

Насупкин согласился с Леонидом Владимировичем, часто приезжал, возился с сыном, и так было долго. Потом он женился — жизнь взяла свое.

А Сережа вырос, выучился, дед купил ему небольшую квартиру, в которой он ныне живет.

Если покойная дочь Татьяна была похожа на отца — ну просто вылитая копия, то сын Шебаршина Алексей Леонидович похож на мать — Нину Васильевну. Тоже вылитая копия. Те же глаза, тот же овал лица, та же содержательность.

Мы встретились с Алексеем Леонидовичем в кабинете Прилукова, говорили об отце часа два, наверное, если не больше. Алексей Леонидович закончил тот же институт, что и отец, и очень успешно прошел ступени иерархической мидовской лестницы от младшего «додипломатического» сотрудника до чрезвычайного и полномочного посла, занимался, как и отец, «индийским регионом» — Индией, Пакистаном, Бангладеш, другими странами, входящими в этот сложный узел.

Когда крохотный Сережка остался без матери, Алексей Леонидович с женой также хотели забрать его к себе, но дед им не отдал внука, решил заниматься Сережей сам.

Отца Алексей любил, это было видно, несмотря на сдержанность, и Шебаршина-старшего, пожалуй, невозможно было не любить. Любил Шебаршин-младший и мать, она была таким же ярким человеком, как и Леонид Владимирович, и одновременно была хорошим дополнением к нему. Кто знает, может быть, Шебаршин и не сделал бы той карьеры, что сделал, если бы у него не было такой жены. Он и после смерти Нины Васильевны не женился, остался верен ей.

Несмотря на одиночество в большой квартире — ведь дети и внуки уже покинули родное гнездо, разлетелись, а одиночество — штука очень тяжелая.

О матери Шебаршин-младший рассказывает с нескрываемой нежностью: школу она закончила, как и отец, с серебряной медалью, в институте училась на одном курсе с Леонидом Владимировичем, занималась Китаем и легко выучила труднейший язык. Но, выйдя замуж за Леонида Шебаршина, целиком подчинила себя мужу, его заботам и чаяниям. В молодости Нина Васильевна была первоклассной спортсменкой, участвовала во всесоюзных соревнованиях, несмотря на небольшой рост, была чемпионкам по прыжкам в высоту, выступала за «Крылышки» — команду «Крылья Советов»…

Помню, когда я работал над большой статьей о семействе Шебаршиных для газеты «Семья», то допустил ошибку, написал, что Нина Васильевна родилась во Пскове (и что меня толкнуло на столь необдуманное утверждение, не знаю до сих пор), и когда я приехал к Шебаршину уже с пачкой газет, Нина Васильевна произнесла каким-то робким и тихим голосом:

— Вы знаете, Валерий, я родилась не во Пскове…

В разговор немедленно вмешался Шебаршин, прикрикнул шутливо:

— Цыц, мать, где написано, там и родилась!

Младший Шебаршин много рассказывал об Индии, о тамошней жизни, об охоте… Умел Леонид Владимирович лихо бить из ружья, влет, и почти не было случаев, чтобы он промахивался.

Кстати, здесь, в Москве, в тире Шебаршин также показывал блестящие результаты. Он дружил с заместителем министра внутренних дел СССР Логвиновым, поэтому, когда позволяло время, отправлялся в тир МВД. И, к удивлению опытных оперативников, «обстреливал» почти любого милицейского мастера из всех видов оружия.

Но вернемся в Индию. Я попросил Алексея Леонидовича рассказать какую-нибудь историю про отца, когда тот здорово повлиял на него.

— Вообще-то дети отца побаивались — наверное, так и положено в каждой семье: кто-то должен обладать незыблемым авторитетом. У нас таким авторитетом обладал отец… Если он просил что-то сделать — делали незамедлительно.

История, которую рассказал Алексей Леонидович, любопытна и с точки зрения психологии, и с точки зрения воспитания.

Отец с матерью находились в Дели, а Алексей в Москве — в столице не то, что в Дели, можно было получить хорошую школьную подготовку…

И так уж получилось, что у Алексея Шебаршина в школе не пошел иностранный язык, английский — ну не пошел, и все тут. Хоть плачь. И было отчего плакать, когда Алексею влепили одну двойку, а затем вторую.

Вызвали, естественно, отца. А отца нет — он находится за границей… Вызвали мать. Ее также нет в Москве — вместе с отцом пребывает за кордоном. В общем, дела складывались хуже некуда.

На каникулы Алексей полетел к отцу и там, в Дели, ничего скрывать не стал, все рассказал.

Отец расстроился — сам он английский знал великолепно — почему же сыну не дается язык? В конце концов отец поступил так: достал с книжной полки красочный английский комикс, отметил несколько страниц и сказал сыну:

— Задание следующее: за день перевести эти страницы, вечером, когда я приду с работы, пересказать на английском. Все понятно?

Вечером Алексей пересказал отцу переведенный текст, на следующий день получил новое задание — перевести очередные несколько страниц и вечером пересказать их.

За месяц Алексей перевел, пересказал, а фактически — выучил весь толстый комикс, от корки до корки, вместе с текстом в голове засело несколько сотен новых английских слов, и когда он приехал в Москву, то удивил всех в своем классе, и в первую очередь — учительницу английского языка… Та даже рот от удивления раскрыла. Обошел он даже знатную местную отличницу Веру Кузину. Вера, кажется, до сих пор не может простить Алексею Шебаршину того поражения.

А у Алексея с той поры пошел язык — и не только английский… В результате он в 1982 году окончил легендарный вуз МГИМО, восточное отделение факультета международных отношений, стал дипломатом. В Индии проработал девять лет, в Пакистане пять лет, в Шри-Ланке — послом четыре года. А всего в системе Министерства иностранных дел Шебаршин-младший отработал двадцать девять лет.

В Союзе для детей, чьи родители находились за границей, были созданы специальные школы — интернаты. Одна, по линии МИД, располагалась в Чкаловской, вторая, по линии КГБ, находилась около метро «Измайловский парк», в таком интернате Алексей отучился четыре года — в шестом, седьмом, восьмом и девятом классах.

Конечно, лучше, когда дети находятся при родителях — тогда и воспитывать их проще, и семьей управлять легче, — но отец рассудил справедливо: в посольской школе все науки Алексею давались бы легко, но легкость эта была бы видимой — пятерки ему ставили бы только за то, что он сын Шебаршина, учителя потакали бы, а в интернате потакать никто не будет, там все равны, там учатся и дети чрезвычайных полномочных послов, и дети «додипломатических» работников… Поэтому лучше все-таки учиться в Москве, в интернате.

Об интернате у Алексея Шебаршина остались самые теплые воспоминания — это было некое школьное братство, имеющее свой негласный устав и свой кодекс чести, свою иерархию и свои приоритеты. При всем при том никто никого не зажимал — все были равны.

Конечно, случалось иногда, что, находясь в школе-интернате, сын коменданта посольства с некой завистью поглядывал на сына посла, но это бывало настолько редко, что даже не замечалось ребятами. Зато родители могли быть спокойны за своих детей.

Когда Алексей закончил школу, приехал отец. Поставил на стол две бутылки хорошего шампанского — не какого-нибудь быстро сочиненного вина, которое, как скороспелое пиво, варят в ведре, а настоящего шампанского, — сказал с довольным теплом в голосе:

— Это тебе и твоим друзьям, — потом показал пальцем на книжную полку, там лежал блок заветного и такого редкого в Москве «Мальборо» — вкусных американских сигарет, — показал молча, без всяких сопроводительных слов…

Да, собственно, и без того все было понятно.

Кстати, Алексей Шебаршин выпивать так и не научился, он не пил даже там, где надо было обязательно выпить, — можно сказать, протокол того требовал, — и старался очень мягко объясниться с теми, кто настаивал, чтобы он обязательно взял в руки бокал.

А вот привычка курить, и курить часто, привилась ему — от отца досталась. После школы у Алексея был институт, после института несколько месяцев он работал в центральном аппарате МИДа, затем пять лет в нашем посольстве в Дели, потом стал атташе. А атташе — это уже человек с зелеными дипломатическими «корками» в кармане.

Работать в Индии было интересно, и Алексей Леонидович был благодарен, что отец привил ему интерес, а позже и любовь к этой стране. Много необычного повстречалось Алексею в жизни, многому он научился, да и на жизнь, если честно, стал смотреть другими глазами: ведь всякая страна, ее философия, народ и обычаи, культура и бытовой уклад обязательно откладывают отпечаток на человеке, который в нее приехал.

И не просто приехал, а решил поработать, провести в стране несколько лет… Очень быстро Алексей Шебаршин пришел к выводу, что на Востоке работать интереснее, чем на Западе.

Тут и народ чище, деликатнее, приветливее, проще чем на Западе, отношение к русским уважительнее… А на Западе человек будет очень часто улыбаться, говорить приятные слова, за пазухой же — держать камень. И при первом же удобном случае, когда собеседник потеряет бдительность, огреет этим камнем.

Примеров тому — более чем достаточно. Так что Алексей Леонидович совершенно справедливо считает, что и ему самому повезло, и отцу повезло — очень интересны те страны и земли, в которые их привела дипломатическая дорога (и, соответственно, образование).

После Индии Шебаршин-младший пять лет работал в Пакистане. Миссия его была трудной — он искал советских военнопленных, захваченных душманами в Афганистане и переправленных в Пакистан.

Впрочем, захватывали душманы не только военных, но и гражданских лиц. В частности, в самом начале Афганской кампании взяли одного видного геолога, который занимался делом, очень нужным для всего Афганистана, — искал в страдающей от безводья стране воду и нашел ее, много воды нашел. Тот же Кабул может получать ее сегодня столько, сколько посчитает необходимым.

У геолога было немало заслуг — он прошел войну во фронтовой разведке, имел много орденов, в Афганистане работал руководителем геологического контракта, фамилия его — Ахримюк.

Помог выкрасть геолога его собственный шофер-афганец, и сколько потом наши разведгруппы ни ходили по афганским провинциям, чтобы освободить пленника, так и не нашли его — возвращались ни с чем.

Года через два наша армейская разведка прощупывала на сопредельной территории лагеря моджахедов, так командиру показали одинокую могилу, заросшую бурьяном:

— Здесь лежит ваш шурави…

Это была могила сугубо гражданского — не военного — человека: славного геолога, так много сделавшего для Афганистана, — его просто-напросто замучили.

Всем нашим штатским лицам, приезжавшим в ту пору в командировки в Афганистан, обязательно выдавали оружие — пистолеты. В основном это были «Макаровы». Оружие давали не для того, чтобы воевать с душманами и проявлять героизм, — давали, чтобы шурави (советские, значит) не могли живыми попасть в плен.

Это тоже Восток, тот самый пахнущий пряностями колдовской Восток, которым мы так часто восхищаемся, способный очаровать и сделать неисправимым романтиком самого прагматичного, жесткого человека.

Я представляю, сколько надежд было связано у наших ребят, оказавшихся в душманских застенках, перенесших и голод, и пытки, и унижения, — с людьми, занятыми поисками пленных.

Приходилось связываться со всеми «организациями милосердия», которые могли помочь в поисках, и в первую очередь с Красным крестом. Красный крест помогал очень много, часто и, главное, эффективно.

Однажды Красный крест передал в наше посольство в Исламабаде письмо военнопленного — паренька-таджика по фамилии Ташрифов.

Письмо паренек направлял своему отцу, живущему в Памирских горах, сообщал в нем, что домой он никогда не вернется, жизнь у него заладилась отличная, он находится среди своих исламских братьев и не о чем не жалеет.

Письмо это, естественно, прочитали в посольстве, никого из сотрудников оно не порадовало, но по закону все письма, которые передавали сотрудники Красного креста, надо было обязательно пересылать адресатам.

Решено было переслать и это письмо несчастному отцу, лишившемуся своего сына.

Но вот какая штука — в спешке никто не обратил внимание на конверт. А на конверте, помимо адреса, было написано следующее: «Афганский враг рядом».

Это был сигнал: письмо написано под диктовку, паренька-солдата держат взаперти и не собираются его выпускать.

Советский посол Виктор Павлович Якунин взял письмо, взял конверт и отправился в Министерство иностранных дел, где потребовал, чтобы в этом деле тщательно разобрались.

Чиновники из министерства вынуждены были отступить, представитель их поехал в лагерь, где базировались душманы. Паренек-таджик оказался там… Его привезли в Исламабад. Из Советского Союза тем временем прибыл отец паренька, кинулся к сыну, на глазах слезы.

— Ты почему решил оставить меня? Разве я тебя плохо воспитывал, разве я тебя в чем-то ущемлял?

А паренек и ответить ничего не мог, горло у него было также забито слезами — обнимал отца и плакал.

Потом, придя в себя, он рассказал, при каких обстоятельствах было написано письмо, как на него давили и диктовали каждое слово… Если бы он не подчинился — обязательно убили бы.

Вскоре отец и сын Ташрифовы уехали в Советский Союз, в Таджикистан, а пакистанская сторона вынуждена была в очередной раз признать наличие на своей территории враждебных Советскому Союзу лагерей…

Когда наступил очень непростой август 1991 года и в Москве вспыхнули беспорядки, Шебаршин-младший возвращался на машине из Пешавара в Исламабад и по радио услышал сообщение о том, что творится в советской столице. Сделалось тревожно, очень тревожно: отец ведь такой человек, что в стороне стоять не будет… Несмотря на всю свою доброту, на неспособность кого-либо обидеть, на порядочность и нежелание вмешиваться в какие-либо дрязги.

Не дай Бог, что-нибудь с ним произойдет… Этого Алексей Леонидович боялся — даже горло перехватывало и делалось нечем дышать.

Вернувшись в Исламабад, он начал звонить отцу. Домой, на дачу, на работу, в ответ звучали длинные тоскливые гудки. Похоже, такими гудками измеряется пустота…

Шебаршин-младший нервничал и звонил, звонил, звонил в Москву.

Дозвонился через два дня. Отец был жив, здоров, голос был только очень усталый и озабоченный. Алексей Леонидович хорошо понимал, какая нагрузка на него легла.

Хотелось немедленно отправиться в Москву, увидеть отца, увидеть мать… Но для этого надо было бросить все дела с военнопленными, которые он вел, обрубить очень непростые поиски. Этого допускать было нельзя ни в коем разе. Да и помощь его очень требовалась незнакомым людям, очутившимся в душманских ямах. Нужно было дождаться отпуска, своей очереди.

Но все отпуска в посольстве заморозили, причина была банальнейшая — не хватало денег. Финансирование дипломатии было сокращено по всем статьям (да и что там дипломатия! — в угоду обогащению, достижению карликовой цели — вырастить собственных миллиардеров-олигархов, на бок были положены тысячи важнейших заводов, в том числе и оборонных, исчезли целые отрасли промышленности), в Москву Алексею Леонидовичу удалось попасть только через два года.

Отец был бодр, хорошо держался и хорошо выглядел, на все, что происходило вокруг, имел свой взгляд, сохранил связи с друзьями и коллегами. И вообще был полон оптимизма. Это был какой-то обновленный человек, и он понравился Шебаршину-младшему.

Этот непростой быт

У Нины Васильевны, жены Шебаршина, была великолепная, известная всему миру девичья фамилия — Пушкина, хотя к гениальному поэту ее семейство отношения не имело; брат Николай Васильевич женился на Татьяне Александровне Куликовой (тоже неплохая фамилия); обе семьи получились дружными, светлыми, и когда Шебаршины приезжали из-за границы в Москву, обязательно встречались с Пушкиными, устраивали посиделки, дурачились и выпивали — все это было, было и долго потом вспоминалось, как хороший сон.

А потом наступили другие времена, пришли другие заботы, по большей части скорбные. Нина Васильевна слегла и не поднималась с постели до самой своей смерти; Шебаршин, занятый и работой, и хлопотами о своей лежачей супруге, честно говоря, особо и не заметил, что от него потихоньку начали отдаляться близкие люди. Жизнь ведь течет, все в ней меняется, трансформируется, и вообще, бывает, наступает момент, когда мы перестаем узнавать самих себя — происходят и такие изменения.

Когда умерла Нина Васильевна, Леонид Владимирович остался в квартире один. Бродил из угла в угол, натыкался на полки, плотно заставленные книгами, и с тоской думал о том, зачем ему такое большое жилое пространство, ставшее без жены совершенно пустым, зачем эти книги — умные и даже очень умные; книги даже начали вызывать у него тихую неприязнь, да он и сам умел писать. Получились хорошие книги, которые быстро раскупались читателями… И вообще, зачем ему весь этот относительный мир?

Тошно было одному, неуютно, холодно, в душе словно бы дырка образовалась, и ничем нельзя было ее заделать. Если бы он умел пить, то запил бы, как это делают многие русские мужики, оказавшиеся в беде, либо уехал бы из Москвы ко всем чертям, но Москва была его родным городом, покидать ее было нельзя. Здесь была его работа.

Плохо было с едой. В ресторан ходить не хотелось, да и дорого это было, нынешние рестораны здорово кусаются, особенно те, которые получше, расположенные в центре.

Еду Шебаршин любил простую, почти деревенскую. О жареной картошке речь уже шла. Еще он любил солянку и пытался готовить ее сам. Причем солянку — не первое блюдо с наваристым бульоном, в котором стоймя стоит не только ложка — даже тяжелая поварешка, а солянку — блюдо второе. Солянку на второе приготовить гораздо сложнее, чем на первое, не все повара за нее берутся.

А Шебаршин брался. Не всегда получалось у него то, что нужно — очень часто солянка подгорала, но он любил и подгоревшую солянку.

Беды в семьях Шебаршиных и Пушкиных шли параллельно, — то в одном доме возникали, то в другом. Вначале не стало мужа Татьяны Александровны Николая Васильевича Пушкина, потом скончалась его мама — теща Шебаршина, затем не стало Нины Васильевны.

Какого цвета горе, чем оно пахнет и как выглядит, в этих семьях знают хорошо. И стараются крепиться, не поддаваться унынию и слабости, поддерживать друг друга. И тут вот родственные, дружеские связи ценятся как раз превыше всего.

Шебаршину к этой поре пришлось хлебнуть, повторюсь, много разного лиха — во-первых, он потерял любимую работу, которую не могло ничто заменить, во-вторых, потерял страну, что воспитала его, дала образование, сделала человеком, присвоила звание генерала — в общем, наделила всем, что делает человека человеком, в-третьих — об этом мы уже говорили, он остался один, совсем один… А одиночество — это испытание, которое справедливо считается хуже каторги. Хоть и готовился к нему Леонид Владимирович, а все же оказалось, что и не очень-то он готов: одиночество может подмять, скрутить в бараний рог кого угодно, даже человека, сделанного из стали.

А Шебаршин был человеком. И прежде всего человеком со своими слабыми и сильными сторонами.

Когда Нина Васильевна слегла после инсульта и сделалась лежачей, ходить не могла, пришлось нанять домработницу — это была Вика, дальняя родственница (сестра жены племянника, кем она будет считаться Шебаршину и Нине Васильевне по общепринятой семейной иерархии?); Вика ухаживала за Ниной Васильевной днем, когда Леонид Владимирович находился на работе, вечером уезжала домой. Дальше ухаживать за больной женой приходилось уже Шебаршину, он ночевал с нею в одной комнате, перенес много бессонных ночей…

Ведь больной человек — это больной человек, все время чего-то требуется — то надо немного воды влить в обезвоженный рот, то простыни сменить, то лекарства дать, то еще что-нибудь; иногда Нина Васильевна кричала, видела в болезненных снах что-то страшное, и тогда Шебаршин немедленно вскакивал с постели, успокаивал жену… В общем, это были не ночи, а сплошная тревога. Как на войне. Семь с половиной лет подряд.

Тяжелый крест этот Шебаршин нес до конца, пронес с достоинством.

Умерла Нина Васильевна в 2005 году.

Поскольку кулинарные и поварские способности оказались у Шебаршина не на высоте, то Татьяна Пушкина иногда приносила ему еду, и в первую очередь солянку, которую Леонид Владимирович так любил.

Ну, а Шебаршин, в свою очередь, оставлял ей что-нибудь из своих поварских достижений — в частности, ту же самую солянку. Правда, подгоревшую.

Для еды Пушкина купила специальные пластмассовые контейнеры, иначе говоря, судки, — приносила еду в них, потом забирала судки, приносила снова.

Шебаршин говорил ей, смеясь:

— Когда я знаю, что у меня на кухне в холодильнике стоит суп, я быстро бегу домой.

Это была правда — он начал становиться домашним человеком.

Его всегда волновала судьба близких людей, он всегда всем помогал.

Татьяна Александровна работала в очень солидной организации — Госстрое СССР, и не у кого-нибудь, а у самого Ельцина, секретарем.

Потом Ельцина выбрали народным депутатом, и он возглавил в Верховном Совете Комитет по строительству. Комитет располагался на Новом Арбате, и Пушкиной пришлось переехать вслед за своим шефом на Новый Арбат, в один из «домов-книжек» (кстати, дома эти больше походили на огромные зубы, и досужие остряки прозвали Новый Арбат «вставной челюстью Москвы»). Затем Ельцин, привыкший широко шагать по служебным лестницам, переместился на новый пост — Председателя президиума Верховного Совета РСФСР.

Секретарей у него не стало, уровень у будущего президента стал другим — секретарей заменили помощники, которые дежурили в приемной по два человека, практически не покидая своих рабочих мест.

Ельцин не забыл о Татьяне Александровне, предложил ей должность машинистки. А это — отдельная комната, непыльная работа и — великая скукота; в общем, Пушкина не выдержала и перешла работать в Белый дом, в Высший экономический совет, который возглавлял Михаил Бочаров.

С Бочаровым сработаться не удалось, а раз подчиненный не срабатывается с начальством, то по правилам чиновничьей арифметики кто проигрывает? Верно, проигрывает подчиненный. Татьяна Александровна даже не объясняет, почему и как это произошло — просто не сработались, и все.

Она ушла трудиться в коммерческую структуру, из нее — в «Радио России».

Тут ее нашел Лев Суханов, давний помощник Ельцина, еще со времен Госстроя, и позвал на работу к себе. Секретарем. Ельцин уже взобрался на вершину пирамиды и стал Президентом России. Пушкина предложение приняла: Суханов был очень приличным и неглупым человеком, контактным, с такими бывает легко находить общий язык.

Но вот какая штука: Суханов никак не вписывался в окружение Ельцина, был белой вороной среди черных воронов.

Я спросил у Пушкиной, в чем это выражалось. Оказалось, в простых меркантильных вещах: окружение Ельцина стремилось к обогащению (причем неважно, каким способом), а Суханов не стремился.

Ему говорили, например:

— Суханов, в гараже стоит очень хорошая иномарка. Цена — смешная. Бери ее себе!

— Зачем? У меня машина есть.

— Дурак! На рынке за нее дают цену в тридцать раз большую. Продашь!

— Не-е… Не нужна мне такая машина.

Предлагают ему взять престижный участок дачный участок в Подмосковье — на той же Рублевке.

— Бери! Бесплатно!

— Зачем? У меня есть десять соток. Не надо.

— Дурак! Продашь — хорошие «мани» заработаешь…

— Не надо.

В конце концов Суханов с таким «чистоплюйством» надоел ельцинскому окружению, и в 1997 году «белую ворону» уволили: не нужны такие люди в Кремле. Ельцин на прощание даже руку ему не пожал, хотя Суханов все самое трудное время провел с ним, не бросал, не предавал, вопреки тому, что предательство у нас, судя по многим примерам последних лет, сделалось чертой национального характера.

Через некоторое время Татьяна Александровна позвонила Суханову:

— Можете поздравить меня. Я тоже осталась без работы.

Звонок этот она сделала седьмого декабря 1998 года, а на следующий день, восьмого декабря, Суханова не стало — скоропостижно скончался.

Тяжелые были те годы. И самому Шебаршину не было так тяжело с той поры, когда умерла дочь Татьяна.

На руках у старших Шебаршиных остался Танин сынишка — двухмесячный внук Сережа. Сережа Насупкин. Его предстояло вырастить, воспитать, выучить. Именно Сережин портрет всегда находился у Шебаршина в кабинете, когда он работал, как ныне говорят в печати, «начальником советской разведки» — был руководителем ПГУ — Первого главного управления КГБ СССР. Одновременно являлся заместителем председателя КГБ.

Работа очень непростая, требовала огромного напряжения, выдержки, ума, быстрой реакции — иногда в течение нескольких секунд следовало принять решение — принять и не ошибиться в нем. Шебаршин научился это делать.

Когда было трудно — смотрел на Сережкин портрет: все надо сделать, чтобы этот человечек вырос и стал человеком. Желательно большим.

Шебаршин не раз доверительно говорил своим сослуживцам:

— Самый дорогой человек для меня — это Сережка. — И подчиненные те слова шефа помнят.

Мечта деда сбылась — внук вырос, выучился, сейчас работает в банке. А какой молодой человек сегодня не мечтает работать в банке? Это раньше ребята стремились быть космонавтами, летчиками-испытателями, полярниками… Ныне цели иные и приоритеты иные, прошлое ушло.

У Леонида Владимировича есть уже не только внуки, но и правнуки — целых четверо. Семья разрослась, стала разветвленной, сам Шебаршин передвинулся ближе к корням своего родословного дерева, вниз, а макушка стремительно устремилась вверх.

Я спросил у Татьяны Александровны:

— Смерть жены Леонид Владимирович переживал сильно?

— Переживал, но не так, как переживал смерть дочери. Уход Тани вообще показался ему катастрофой, он тогда даже почернел.

Нина Васильевна хоть и пролежала семь с половиной лет с тяжелейшим диагнозом, могла умереть в любую минуту, и Шебаршин с трагическим исходом смирился, приготовился к нему: понятно было, что она обязательно уйдет…

Единственное, что, когда стал себя плохо чувствовать, когда рвалось дыхание и начало сдавать сердце, молил Бога, чтобы не умереть раньше жены — если она останется одна, беспомощная, без присмотра, без ухода, то умрет смертью мучительной. От голода, от боли, от неухоженности, от страшной пустоты, которая обязательно образуется в большой квартире, от беспомощности, от того, что не будет денег на жизнь.

Хоть и не хотелось ему иногда жить, а жить надо было. Хотя бы потому, что от его жизни напрямую зависела жизнь другого человека — Нины Васильевны.

Уходить раньше нее никак было нельзя. Нина Васильевна ушла раньше.

Были у Шебаршиных домашние звери. Например, кот Базилио — очень серьезный, задумчивый, умевший читать человеческие мысли, как уверял Леонид Владимирович, а еще он уверял всех на полном серьезе, что кота Базилио нашли летом в поле под Дмитровом — подмосковным городом, — завернутым в салфетку с княжеским вензелем…

Сын Шебаршина Алексей пробовал звать кота просто Васей, но отец воспротивился:

— Ты что, Леш? Во-первых, кот благородных кровей, а во-вторых, вдруг кто-нибудь перепутает с человеком, и человек отзовется? И вдруг это окажется родственник, а? Зять, например, а? Всякое может быть.

Когда умерла Нина Васильевна, рядом с Шебаршиным остался Базилио. Это вызвало очередную волну забот. Впрочем, они были прежними: Леонид Владимирович опасался теперь — вдруг он сдаст, и Базилио останется один?

Трудно будет коту выжить. Шебаршина всегда отличала черта характера: — забота о всяком живом существе: не дай Бог причинить ему неудобства, боль, обидеть, оставить без защиты, без еды… Шебаршин не мог себе простить такого, не то чтобы допустить.

И вот, как ни странно, Базилио некоторые время был единственной ниточкой, заставляющей Шебаршина думать, что он кому-то еще нужен (хотя нужен он был всем, но человек есть человек, он всегда склонен к сомнениям, и Леонид Владимирович не был исключением), понимать, что кто-то ждет его дома, и спешить домой.

Хотя имелись и родственники, и близкие друзья, и друзья неблизкие (но все равно друзья), которые не дали бы Базилио пропасть…

Базилио прожил у Шебаршина двенадцать лет, накопил целую кучу болезней, большинство из которых были просто несовместимы с пребыванием на белом свете.

В конце концов врачи предложили усыпить Базилио. Шебаршин долго сопротивлялся, уговаривал врачей, просил, чтобы они занялись терапией, те же доказывали, что всякое искусственное вмешательство по продлению жизни только умножит страдания кота, и Леонид Владимирович, поняв, что другого пути нет, сдался.

Кота Базилио усыпили, и с ним словно бы оборвалась последняя нить, которая связывала Шебаршина с этим миром, — ушло что-то необъяснимое, родное, горькое, внутри возникла и никак не хотела пропасть боль…

Так она и не пропала до последней минуты, самой трагической в жизни Шебаршина.

Шебаршин и близкие люди, Шебаршин и друзья, Шебаршин и животные — это особая статья, о которой можно много говорить и писать.

Татьяна Александровна Пушкина рассказала и такой эпизод.

Как-то Шебаршин собрался ехать с работы домой. Рабочий кабинет в ту пору находился недалеко от метро «Динамо». Шебаршин вышел на улицу, на Ленинградский проспект, и там его очень скоро подхватил «автолайн» — полуразбитая «газель», заменившая в Москве пресловутые маршрутки (раньше на этих линиях работали «рафики» — маленькие автобусники, которые когда-то выпускали в Риге, сейчас «газели» с таджиками за рулем).

Шебаршину уступили место на сиденье, расположенном прямо у выхода, за спиной водителя, он сел, огляделся. Напротив него сидела вертлявая, очень контактная, говорливая девочка с матерью. Мать все время окорачивала ее:

— Соня, не вертись… Соня, перестань болтать… Ну, Со-о-ня! В кого ты родилась такая непоседливая?

— В тебя, мама!

Для мамы такой ответ не был открытием. Девочка что-то сказала и Шебаршину…

— Сколько тебе лет, Соня? — спросил тот.

— Пять.

— Уже исполнилось или еще нет?

— Нет, — неохотно ответила та: ей хотелось стать старше возрастом. — Исполнится только через месяц.

Дело происходило зимой, погода хандрила, с неба то снег валил крупными хлопьями, то сыпалась какая-то противная мелкая мокрота, превращавшая снег в водяную кашу, в которой ноги увязали по самую лодыжку. В такую погоду большинству москвичей вообще не хотелось вылезать из дома. Но вылезать надо было.

— В детский садик ходишь? — спросил Шебаршин у девочки.

Та тряхнула косичками:

— Хожу!

— Друзья есть?

— Есть. Только у нас в саду мальчишки плохие — все дураки!

— Это почему же?

— Моего Кепа сунули головой в ящик, испортили.

Шебаршин понял, что Кеп — это любимая кукла девочки, и поскольку Кеп стал инвалидом, то Соня переживает этот факт до сих пор.

— Ты где живешь? — поинтересовался Леонид Владимирович.

— В центре, на Тверской улице.

— Давай договоримся так, в день, когда тебе исполнится пять лет, встретимся у Центрального телеграфа… Знаешь, где это?

— Знаю.

— Встретимся в одиннадцать часов дня — я принесу тебе новую куклу. Договорились?

Глаза девочки радостно блеснули, мать ей ничего не сказала.

— Договорились, — согласно тряхнула головой девочка.

— Приходи с мамой!

За окнами «газели» проплыл Белорусский вокзал, и Шебаршин попросил остановить машину — недалеко находился его дом.

По сути, в «газели» произошел пустячный разговор, да и не со взрослым человеком, а с маленькой девочкой, тот самый разговор, который другой человек, особенно занятой, постарался бы тут же забыть, — по логике, должен был бы забыть и Леонид Владимирович, но он не забыл.

В назначенный срок, несмотря на худую погоду, на кота Базилио, который что-то начал прихварывать, на собственное недомогание, Шебаршин вышел из дома. Было утро. Надо было еще успеть до встречи с девочкой Соней купить и выбрать подарок — кукла должна быть и красивой, и большой, и обязательно понравиться Соне.

Он нашел такую куклу. Заплатил за нее немалые деньги и ровно в одиннадцать ноль-ноль стоял на ступенях Центрального телеграфа.

Погода по-прежнему не радовала, на улице было неуютно, холодно, сырой мороз пробирал до костей; раньше в Москве сырых морозов не было, появились они лишь в последние годы…

Минут через пятнадцать Шебаршин нырнул в теплое помещение телеграфа — погреться. Сони не было, не пришла пока. В том, что девочка придет, Шебаршин не сомневался, не могла же она надуть его, в конце концов.

Когда он через несколько минут снова вышел на улицу, с неба валил какой-то странный грязноватый снег. Стало еще холоднее, даже, пожалуй, очень холодно — сырость пробивала до костей. Сони не было.

Видать, наступили такие времена, что такая простая черта человеческого характера, как обязательность, не говоря уже о честности, стала редкостью. Даже у очень юных людей.

Хотя, кто знает, может быть, Соню на это странное свидание не отпустила мама? А с другой стороны, мама, если честно, должна была придти вместе с Соней… Но нет, не получилось.

Десять лет прошло с той поры, а Леонид Владимирович все помнил этот случай и удивлялся тому, что стал жертвой собственной доверчивости.

Наряду с тем, что он был знаменитым разведчиком — и не просто разведчиком, а довольно рано стал двухзвездным генералом, что в разведке бывает редко, звание это присваивается просто выдающимся особам, — он был вот так трогательно прост, уязвим, доверчив, обладал множеством талантов, в том числе и талантом литературным.

Кукла та, так и не подаренная, находилась у Шебаршина довольно долго, выглядя в его квартире, скажем прямо, инородной, пока, наконец, не приехал к нему из-за границы внук и не забрал ее для правнучки Дуни.

Леониду Владимировичу нравилось имя Дуня — в честь бабушки, которую звали Евдокией, хотя имя другой правнучки — Женя, — например, ему не нравилось.

— Не люблю имена, которыми можно назвать и мальчика, и девочку, — говорил он.

При всех своих талантах и недюжинном уме, способности просчитывать действия противника на несколько ходов вперед, Шебаршину не всегда удавалось, допустим, вбить на даче гвоздь в стенку, чтобы повесить какую-нибудь лаковую поварешку, или спилить засохшее деревце — эта работа была не для него.

Но те, кто хорошо знал Шебаршина, говорили:

— Людей, которые могут толково вбить гвоздь в стенку, — сотни миллионов, может, даже миллиарды, а таких, как Шебаршин, с такими мозгами, аналитиков, — дай Бог, на земном шаре тысячи полторы наберется…

Шебаршин, похоже, вообще не знал, что такое отдых, — никогда не отдыхал. Хотя несколько раз в жизни брал путевку в санаторий и вместе с Ниной Васильевной уезжал на юг, в какой-нибудь благословенный Кисловодск или в Сочи, на берег моря, покупаться и подышать целебным, наполненным йодом воздухом.

Но проходило три-четыре дня, и он, безмерно уставший от отдыха, от того, что целых трое суток ничего не делал, говорил жене:

— Нина, меня срочно вызывают в Москву!

— Что же там стряслось такое, что без тебя не могут обойтись? — с иронией спрашивала жена.

— Ну, ты сама понимаешь, сказать об этом я не могу, — все разговоры он уводил под флер секретности, под эту сурдинку брал билет на самолет и срочно отправлялся в белокаменную.

И действительно появлялся на работе, к бескрайнему изумлению своих подчиненных, искренне полагавших, что раньше чем через месяц они своего шефа не увидят…

Не тут-то было! Шеф в дни отпуска начинал так же аккуратно являться на работу, как и в пору, когда отпуском еще и не пахло.

А Нина Васильевна одна оставалась в санатории — дышать морским воздухом, плавать, играть в мячик, есть фрукты и, в общем, добивать две недешевые путевки. Мужа за такие выходки она никогда не ругала, даже упреков не бросала, хотя все понимала отлично.

Иногда с мужем Татьяны Александровны Шебаршин ездил на рыбалку — нравилось ему постоять на берегу какой-нибудь подмосковной речушки или озерца, послушать плеск воды и шумок леса за спиной, когда легкий теплый ветер начинает бегать по макушкам деревьев, играя в догонялки с другим безобидным ветром, иногда поймать рыбеху, полюбоваться ею… Но вот какая штука: почти всю пойманную рыбу Шебаршин отпускал. Полюбуется ею, помнет в руке и — назад в воду.

Николай Васильевич начинал вполне закономерно возмущаться:

— Леня, так мы с тобой никогда не наловим рыбы ни на уху, ни на жареху!

— Да она же маленькая! — виновато произносил Шебаршин. — Чего нам с тобою маленьких обижать?

— Какая она маленькая, Леня! — еще больше возмущался Николай Васильевич. — Это была хорошая жирная плотва, ей самое место на сковородке!

Наконец, желая остановить своего напарника по рыбалке и понимая, что тот прав, Шебаршин произносил свою коронную фразу:

— Пушкин, ты что, голодный?

Крыть бедному Пушкину было нечем.

Тем не менее, несмотря ни на что, рыбу удавалось наловить — промахов почти не было, все-таки Пушкин недаром считался неплохим рыбаком, — улова хватало и на уху, и на жарево, все оставались довольны.

Иногда друзья высказывали Шебаршину:

— Таких, как ты, надо заносить в Красную книгу природы.

Это было верно.

Как у всякого человека, у него были свои привычки и привязанности, свои герои и антигерои, свои любимые вещи, как и те вещи, которые он не переносил.

Я спросил у Татьяны Александровны, что любил Шебаршин, а что нет. Любопытно было, что предпочитал этот неординарный человек, а что, напротив, отрицал.

Не любил парфюмерию, какой бы она не была, — даже парижскую, любил ходить за грибами (это мы уже знаем), любил модную одежду — причем, покупал одежду и для самого себя, и для Нины Васильевны, и никогда не ошибался, не любил нечищеной обуви, не любил ходить по улице с зонтом, не любил разговоров о болезнях и, когда Татьяна Александровна затевала какую-нибудь «экскурсию» по хворям с маленькими «остановками», обязательно обрывал ее:

— Ты что, врач?

Медиков, если честно, он тоже не любил и самым последним делом считал хождение в поликлинику.

В еде был неприхотлив, обожал самую простую еду — почти крестьянскую, — и когда видел на столе какие-нибудь дорогие изыски, удивленно качал головой, взгляд его делался неодобрительным.

Когда умерла Нина Васильевна, заботиться стало не о ком. Шебаршин встретился на улице с Татьяной Александровной. Был Шебаршин угрюм, горбился, чего с ним никогда не бывало, глаза болезненно блестели.

— Ты что сегодня ел? — Спросила Татьяна Александровна.

— Блинчики.

— С чем? — удивленно поинтересовалась она.

— С мясом.

— Где взял?

— В магазине.

Татьяна Александровна поморщилась: магазинные блинчики — это ведь так невкусно.

В следующий раз спросила у Шебаршина по телефону: чем питался? Оказалось — быстрорастворимой лапшой. То ли «дошираком», то ли «гурмэ» (либо «дурне»), то ли еще чем-то, вообще не имеющем названия, — и специально помчалась в магазин, чтобы понять: что это такое?

Купила это самое «дурне», развела фыркающим кипятком, понюхала и… в общем, одного этого опыта было достаточно, чтобы носить Шебаршину домой супы, рассольники, солянки и домашние котлеты.

О служебной деятельности Леонида Владимировича Шебаршина, о советской разведке написано довольно много, но вот что собой представляет разведчик — особенно легендарный — в быту, у себя дома, или на кухне, на даче, — не написано ничего.

А ведь быт, все эти мелочи — в том числе и кухонные, дачные, отпускные и прочие, — принимают участие в формировании человека, его характера, его облика, — делают натуру цельной, монолитной, либо, напротив разваливают ее, превращают в подобие человека, оставляя лишь внешнюю оболочку. И близкие люди играют в формировании большую роль — во всяком случае, не меньшую, чем уроки профессионального мастерства.

Еще что? Шебаршин, например, очень не любил мобильные телефоны, часто забывал свой аппарат дома; вступая на порог квартиры, обязательно выключал его и старался засунуть куда-нибудь подальше, чтобы аккуратная, изящная машинка эта не напоминала ему о времени, царившем за стенами дома. Хотя на все события он имел свой взгляд и считал — вопреки всему, — что Россия переживала и не такие лихие времена, переживет и это. И выживет — обязательно выживет! Сомнений на этот счет у него не было. Надо только приложить руки и ум, все остальное у России есть.

Его невольно раздражали шапкозакидательские высказывания насчет того, что «заграница нам поможет». Он очень хорошо знал цену «загранице» и никаких иллюзий насчет нее не питал.

— Мы нужны «загранице», как собаке пятая нога, — говорил он, — и благоглупости, которые приходится слышать от иного человека, — это признак того, что он либо дурак, либо просто непорядочный. А непорядочных людей в наше время стало много больше, чем было раньше. Это факт! Факт неоспоримый.

В очень трудные времена, когда и с продуктами было плохо, и с деньгами, и вообще было тяжело жить — с бездарными нашими руководителями, среди которых не то что Косыгина, даже Брежнева не было, страна опускалась все ниже и ниже, — Шебаршины завели козу: чем больше живых существ было у них в хозяйстве — тем лучше. А коза — это вообще нечто… Загадочное животное с незнакомым характером и непонятными манерами, которые, как и характер, надо было распознавать, — но животное исключительно полезное: козье молоко у многих знатоков здорового образа жизни считалось очень целебным…

Назвали козу Катькой и держали ее на дачном участке в Ясенево.

Оказалась Катька натурой капризной, очень любила лакомиться запретными малиновыми кустами, распустившимися где-нибудь за садовой изгородью, и не раз наносила урон (не только моральный) соседям.

Кроме Катьки была, естественно, Глафира, умница, настоящая дворянка, чистокровный бассет (так и хочется назвать «бассетиха»), пес Макс — о нем речь пойдет ниже, Макс прожил в доме Шебаршиных семнадцать лет, — и еще несколько важных, постоянно озабоченных воспроизводством самих себя куриц.

Жили сообща, без особых ссор, хотя Катька, как и положено особам ее породы, пыталась верховодить в семействе, но это ей не всегда удавалось.

Как-то Шебаршины собрались куда-то уехать и пригласили пожить на даче Пушкиных, чтобы те заодно сделали и доброе дело — постерегли всю гоп-компанию. Чтобы и Катька не объедала соседние участки, и Макс с Глашей вели себя пристойно, и куры чтоб не носились по улице как угорелые, загоняя в кюветы автомобили.

Чета Пушкиных, естественно, прибыла выручать родственников. Кота Базилио в семье Шебаршиных еще не было, его время наступило позже, вся живность, кроме Катьки, считалась ручной.

— Козу Катьку мы теперь зовем по-другому, — тихим голосом сообщила Нина Васильевна, встретив гостей у калитки, — она теперь у нас не Катя.

— А кто же?

— Маша.

— На новое имя откликается?

— Еще как. Она вообще на все имена откликается.

Причина смены имени оказалась очень проста: по соседству поселился Крючков Владимир Александрович, жену его звали Катей, на всякий зов, чуть что, откликалась она… Одного раза было достаточно, чтобы задуматься о переименовании любимой козы.

— Все ясно, — дружно ответили на просьбу Пушкины — намек они поняли.

Шебаршины уехали с дачи, уверенные, что ничего не случится: и Татьяна Александровна, и Николай Васильевич Пушкины были людьми очень аккуратными, точными, умели действовать по инструкции, а это было очень важно — действовать по инструкции, — но все-таки случилось нечто…

Утром Пушкины проснулись от того, что призывно блеяла Катька — она же Маша. Глафиры и Макса дома не было — удрали. Катька тоже не заставила себя долго ждать — ловко вскочила на скамейку, а со скамейки, как с некой спортивной тумбы, ей ничего не стоило перемахнуть через изгородь.

Татьяна Александровна поспешно растолкала мужа.

— Пушкин, подъем: зоопарк разбежался!

Спешно разделились — Николай Васильевич побежал в одну сторону, Татьяна Александровна — в другую. Мужчина оказался проворнее — быстро засек, что Макс вообще унесся за дачную территорию, за изгородь, лаял теперь там, — и помчался за Максом за ворота; Татьяна Александровна стала искать Катьку и Глафиру.

И та и другая словно бы испарились: умная Глафира где-то спряталась и сделала это явно специально, такая сообразительная была собака, а Катька помчалась поживиться чем-нибудь съестным.

Минут двадцать Татьяна Александровна металась среди дачных участков, пока не увидела, как в самом дальнем углу мальчик кормит белым хлебом какую-то козу, очень похожую на Катьку. Мда, вроде бы похожа эта коза на Катьку, а вроде бы и нет… Катька это или не Катька? Неподалеку мужчина был занят уборкой травы, сгребал ее легкими пластмассовыми граблями.

— Простите, это ваша коза? — неуверенным голосом поинтересовалась Татьяна Александровна. Обращалась она к мальчику.

Мальчик гордо вскинул голову и, скармливая козе последний кусок пшеничной булки, ответил:

— Наша!

Мужчина тоже подал голос:

— Потеряли козу, значит?

— Потеряли, — горестно отозвалась Татьяна Александровна.

— Берите свое сокровище, — заявил мужчина добродушно, — это ваша коза, ваша! Мой внук пошутил, сказав, что она наша.

Татьяна Александровна привела козу домой, привязала к какому-то колу и помчалась искать Глафиру.

Сколько она ни высматривала хитрую псину, высмотреть никак не смогла, Глафира словно бы сквозь землю провалилась, а вот голос ее вскоре услышала.

Голос у Глафиры был особый — низкий, грудной, грубоватый, — совсем не похожий на ее общительный дружелюбный характер. Татьяна Александровна пошла на голос и вскоре увидела собаку — Глафира стояла среди местных детишек, буквально была окружена ими, и, мирно помахивая хвостом, что-то им рассказывала на своем милом собачьем языке.

У Татьяны Александровны отлегло на сердце: слава Богу, нашлась Глафира.

Оставалось теперь дождаться Николая Васильевича с Максом. Куда же умудрился удрать Макс? Макс принадлежал к редкой породе собак, слишком уж редкой, в Москве таких псов насчитывалось единицы, это была порода тибетская, лхасское апсо. Если кто-то пытается забраться в дом, чтобы украсть чего-нибудь, обидеть взрослого или ребенка, апсо поднимает шум заранее, загодя, и не утихает до тех пор, пока лиходей не уберется. Такая собака может разбудить всю Москву.

До Макса у Шебаршиных также была тибетская собака по кличке Ксю-Ша, Ксюшка, очень сообразительная, живая, верткая, как юла, любимая всеми… Когда Ксюшка попала под автобус, рева было немало, особенно среди детей.

Макс продолжил Ксюшкину линию и прожил в доме Шебаршиных до конца дней своих.

Наконец Николай Васильевич отыскал Макса на какой-то старой дороге, где тот весело гонялся за бабочками и облаивал их, благополучно изловил и водворил на дачный участок Шебаршиных.

Больше представители «зоопарка» побегов не совершали.

У Глафиры же оказалась не самая счастливая судьба. Во-первых, она принадлежала не Леониду Владимировичу, а его внучке Ире — дочери Алексея Леонидовича, Шебаршины просто часто брали Глашку к себе в дом и она к дому деда привыкла; во-вторых, Глафира была существом очень чувствительным, ранимым, трогательным в своих поступках — не влюбиться в нее было нельзя, — и одновременно чересчур реагирующей на все, что происходило вокруг нее.

А тут получилось так, что ребята — внуки Леонида Владимировича — обзавелись новым зверем: приобрели большую белую крысу с красными светящимися глазами и длинным хвостом.

Глафира как увидела крысу, так и ахнула по-дамски испуганно и свалилась в обморок. Обморок этот добром для нее не кончился — у Глафиры начало сильно сдавать сердце, и лечению этот процесс почему-то не поддавался: очаровательной «бассетихе» делалось все хуже и хуже.

Через некоторое время она перестала вставать. Приходили ветврачи, кормили ее лекарствами, осматривали, прослушивали, обследовали своими мудреными инструментами и беспомощно разводили руки в стороны — не понимали, что с собакой происходит.

Собака медленно умирала, ей было плохо, понятно стало, что ничто уже ей не поможет — ни редкостные лекарства, ни пилюли с микстурами, ни уколы, ни примочки, ни промывания с прогреваниями, ни лечебные процедуры, ни визиты знаменитых академиков.

Леонид Владимирович не верил, что Глафиры скоро не станет, сопротивлялся этому, все разговоры о том, что собаку надо усыпить, пресекал решительным «Нет!» — и это продолжалось долго.

Потом он, видя, что лечение не дает никаких результатов, все усилия врачей тщетны, сломался, махнул рукой обреченно:

— Ладно, Бог с вами!

И вот что интересно: когда в квартиру пришли за Глашей люди в белых халатах, Глафира — тонкое существо, все отлично понимающее, Глафира, которая давно уже не поднималась на ноги, лежала на своей подстилке и тяжело вздыхала, вдруг поднялась и побежала к этим людям. Она увидела в них свое избавление.

Так Глафиры не стало, и после нее в доме словно бы образовалась пустота — исчезла родная душа, которую можно было сравнить разве что лишь с человеком. Такая пустота образовывается только после ухода близких людей и обязательно рождает слезы. Пусть слезы невидимые, скрытые, возникшие в душе и там же оставшиеся, но все же это были слезы. Горькие, ранящие, те самые, которые долго потом помнятся — годы проходят, а они все возникают в памяти.

Недаром говорят, что животные, живущие в семье, — это те же самые родственники. Иногда, может быть, даже ближе родственников — увы, это истина, которую трудно оспорить. Примеров тому не счесть.

Животных Шебаршин любил очень, любовь к ним была одной из черт его характера. Характера, перед которым можно и нужно преклоняться.

Тридцатого марта 2012 года

Те мартовские дни были тяжелыми — то мороз начинал звенеть такой, что у людей, отвыкших от холодов, только косточки трещали, то температура вдруг прыгала на плюс, и тогда здорово страдали сердечники, инсультники, люди с заболеваниями сосудов; снег на улице раскисал, делался опасным — под слоем холодной каши скрывался лед, разъезжались ноги, удержаться было трудно, в больницах было полно народу с ушибами и переломами, на дорогах возникали чудовищные пробки, машины колотились друг о друга нещадно, словно в жизнь дороги вмешалась нечистая сила. Плохой был месяц март.

Но у Шебаршина в марте был день рождения, а мы дни рождения, как и родственников, известно всем, не выбираем, — что нам отводят господь Бог, судьба и природа, тем и пользуемся.

Двадцать четвертого марта 2012 года Шебаршин отмечал семидесятисемилетие. Собрались в его просторной квартире недалеко от Белорусского вокзала, как обычно, пошутили, повспоминали прошлое, поговорили о будущем и разошлись. Настроение у всех было отменное, в том числе и у Леонида Владимировича — несмотря на то, что его постоянно допекала одышка и было заметно, что сдает сердце и вообще — что-то происходит внутри, — Шебаршин был рад празднику, он вообще всегда был рад гостям, и гости очень охотно шли к нему… Так и в этот раз.

Ничто не предвещало беды и последующих черных дней — наоборот, и день тот, и вечер были наполнены светом, надеждой, добрыми помыслами, еще чем-то, что позволяет человеку уверенно стоять на ногах и противиться невзгодам, хворям, разным бытовым напастям.

Через пару дней Шебаршин пошел в поликлинику, к глазному врачу — глаза начали серьезно беспокоить Леонида Владимировича, случалось, что пространство делалось рябым, предметы начинали расплываться, потом все это проходило и он видел нормально, а затем неожиданно вновь появлялась рябь.

Что-то происходило с глазами, — причем происходила штука серьезная, и причиной всему был все-таки не возраст — было что-то другое.

Ситуация эта угнетала Шебаршина, одышка делалась сильнее, сердце иногда исчезало совершенно: Шебаршин не мог его ни нащупать, ни услышать — сердце пропадало. Но главное — глаза.

Врач осмотрел Шебаршина, особых изменений не нашел, подтвердил как обычно, прежний диагноз, — на том они и расстались. Шебаршин вернулся домой, перекусил наскоро, потом отправился на работу. Он ожидал, что врач-глазник вынесет ему какой-нибудь неприятный приговор, но тот не вынес, и в конце тоннеля появился свет — от этого у Леонида Владимировича улучшилось настроение. Собственно, у любого человека, страдающим каким-либо недомоганием, настроение поднимется обязательно, если врач подаст ему своим заключением надежду.

Передвигался он, конечно, медленно, а по скользким тротуарам — вдвойне медленно, через каждые тридцать метров останавливался, чтобы отдышаться, осмотреться, — подводило уставшее, почти износившееся сердце. Впрочем, работа у него была такая горячая, что износилось не только сердце — на грани износа в организме находилось многое, и это Шебаршин понимал.

Прошел один день, другой.

По утрам к Шебаршину иногда приезжала Татьяна Александровна Пушкина, привозила судки с едой; если Леонида Владимировича не было, оставляла у консьержки, очень доброжелательной общительной женщины; таким же «почтовым макаром» Шебаршин переправлял суповые судки обратно. Как правило, делал это вечером.

Двадцать восьмого марта он позвонил Татьяне Александровне, сообщил, что был у окулиста.

— Что хорошего сказал окулист?

— Да ничего, собственно. Но ничего плохого тоже не сказал. Это уже достижение.

Далее в разговоре они переключились на другие темы, немного поспорили, в чем-то не сошлись, — то ли во взглядах на социальный состав Государственной Думы, то ли на качество высшего образования в России, и Шебаршин повысил голос:

— Между прочим, у меня глаукома, я могу ослепнуть в двадцать четыре часа!

Шебаршин любил иногда повышать голос и переводить разговор на другие рельсы, либо вообще закруглять беседу, заявляя:

— У тебя осталось две минуты. Через две минуты я ложусь спать.

Правда, такие словесные фокусы Шебаршин допускал только по отношению к очень близким людям — в основном по отношению к своим родным. Но, будучи чутким ко всяким изменениям в настроении человека, он не допускал этого и по отношению к близкому человеку, если видел, что тот не в духе…

Незаконченный разговор с Шебаршиным родил у Татьяны Александровны ощущение тревоги, чего-то неясного, способного принести беду, и это ощущение не проходило долго.

Утром двадцать девятого Пушкина забежала в дом к Шебаршину, оставила в подъезде у консьержки еду для Леонида Владимировича и помчалась на работу.

День тот был обычный, слякотный и одновременно холодный, словно бы оправдывал поговорку: «наступил марток — надевай трое порток», даже вороны куда-то попрятались, не пасли, как дворники, свои территории, — обычно они расхаживали важно по облюбованным дворикам, а тут исчезли одновременно, будто отправились на всемосковский съезд пернатых, — были вороны, и не стало их.

Вечером, уже после работы, Шебаршин позвонил Татьяне Александровне, проговорил тихо и горько:

— Я сегодня ослеп на один глаз.

До Пушкиной не сразу дошло сказанное, она спросила машинально:

— Когда это произошло?

— В половине шестого вечера.

— Глаз совсем ослеп?

— Да.

— Совсем-совсем?

— Да.

У Пушкиной была подруга, близкая, как принято говорить в таких случаях, к медицинским кругам. У подруги в это время находился один очень опытный врач. Подруга передала ему телефонную трубку.

Пушкина рассказала врачу о ситуации, в которой очутился Шебаршин, о «глазной проблеме», тот все внимательно выслушал и произнес убедительно:

— Это сосуды! Завтра срочно к врачу! Не медля ни секунды! — в голосе врача прозвучали встревоженные нотки.

Татьяна Александровна позвонила Сергею Насупкину, внуку Шебаршина:

— Сережа, у деда плохо с глазами, завтра утром его обязательно надо отвезти к врачу. Чем раньше — тем лучше.

Сергей, бесконечно любивший деда, тоже встревожился и в восемь утра позвонил Шебаршину по городскому телефону. В ответ — длинные, уходящие в бесконечность гудки. Позвонил по номеру мобильного телефона деда. Мобильник был выключен: обычное состояние — дед, находясь дома, мобильный телефон обязательно вырубал. Исключений не было.

Насупкин посмотрел на часы — дед мог находиться в ванной, принимать душ и из-за шума воды не слышать всполошенного трезвона городского телефона. Решил через некоторое время повторить телефонные звонки. Глянул на календарь: какое сегодня число?

Тридцатое. Месяц — март. Год — 2012-й. За окном погода такая, что, если бы не надо было идти на работу, из квартиры даже выбираться бы не стал, обошелся бы тем запасом продуктов, что есть в холодильнике. В десять часов утра новая серия телефонных звонков также ничего не дала — дед на них не отозвался.

Что делать? Ехать к деду, проверять его, но раньше времени не хотелось поднимать тревогу. Вдруг он просто-напросто работает — пишет что-нибудь и не берет телефонную трубку? Многое бы сейчас отдал Сергей Насупкин, чтобы это было так. Нельзя сказать, что он растерялся окончательно, но чувство растерянности было — он не мог понять, что происходит с дедом. О беде, как о чем-то самом крайнем, старался не думать — беды быть просто не должно.

В это время у него самого затрещал мобильный телефон — звонила Татьяна Александровна, голос ее был далеким, словно бы она звонила из другого города, и спокойным, — а может, Сергею Насупкину только показалось, что голос Пушкиной был спокойный.

— Ну что, Сергей?

— Все то же, не отвечает.

Договорились еще немного подождать. Вдруг Шебаршин самостоятельно отправился в поликлинику и там сейчас присутствует на сеансе лечения?

Без малого полдня было проведено в телефонных разговорах, разговоры эти ясности не вносили, но тревогу в душу нагнетали здорово, ее становилось все больше и больше. Надо было что-то предпринимать.

Когда прошло полтора часа после последнего разговора с Сережей, Татьяна Александровна позвонила в квартиру генерала Леонова. Самого генерала дома не было, трубку подняла его жена Евгения Николаевна.

Поскольку Леоновы и Шебаршины дружили, Пушкина спросила, стараясь сделать это как можно аккуратнее, — не объявлялся ли сегодня Леонид Владимирович? Может быть, звонил откуда-нибудь? Оказалось, нет, не объявлялся, не звонил. Это добавило еще больше тревоги, вполне понятного беспокойства, — тревога, казалось, висит в воздухе, ею наполнено пространство. Пушкина попросила у Евгении Николаевны телефон поликлиники, к которой был прикреплен Шебаршин, позвонила туда — в регистратуру.

Народ в таких поликлиниках работает вежливый, ответы дают исчерпывающие. Пушкина спросила:

— Был ли у вас сегодня Леонид Владимирович Шебаршин?

Регистраторша подняла карточку.

— Нет, не был.

Татьяна Александровна повесила трубку, некоторое время размышляла о том, что могло произойти. Может, он вышел из дома на улицу в эту премерзкую погоду, поскользнулся на льду и упал… Естественно, прохожие вызвали скорую помощь, и Шебаршин находится сейчас где-нибудь в больнице или в институте Склифосовского. С другой стороны, может, он неторопливо движется на Чистые пруды, в рабочий кабинет? Мобильный телефон не отзывается потому, что Шебаршин еще не добрался до офиса — обычно он его включает только садясь за свой служебный стол. А пока до стола не добрался, потому и молчит Леонид Владимирович… Такое могло быть? Очень даже могло.

Очередной телефонный звонок Пушкина вновь сделала Насупкину:

— Сережа, надо, пожалуй, поехать к Леониду Владимировичу домой, спросить у консьержки, выходил он сегодня из квартиры или нет?

— Хорошая мысль, — сказал Сережа, — поехали — я присоединяюсь к вам!

Дом, в котором жил Шебаршин, — добротный, построен был по последнему слову советской техники, элитный, — в соседнем подъезде, например, находится квартира Зюганова Геннадия Андреевича, в этом же доме жил Ельцин, — расположен на тихой улице, «номерной» Тверской-Ямской…

У Татьяны Александровны имелись ключи от квартиры Шебаршина — несколько лет назад тот дал их ей, сказав с грустной улыбкой:

— Пусть хранятся. На всякий случай. Мало ли что!

Случая «мало ли что!» не было — и слава Богу! — пользоваться ключами Татьяне Александровне пока не приходилось. На этот раз — увы. Пушкина достала ключи из дальнего ящика и вместе с Сережей поехала к Шебаршину. Добрались на метро до «Маяковской», оттуда — пешком… Консьержка сообщила, что Леонид Владимирович из дома не выходил — это раз, и два — из почтового ящика не были вынуты свежие газеты. Значит, Шебаршин дома. Тогда почему он не поднимает телефонную трубку? Вот вопрос.

С другой стороны, может быть, действительно вышел из дома, и консьержка, занятая чем-нибудь, не заметила его, не засекла этого момента, а газеты он решил забрать на обратном пути… Такое тоже могло быть.

Посмотрели на часы. Времени было уже много, не заметили, как оно пролетело, — шестнадцать сорок.

— Ну что, поднимаемся в квартиру? Другого выхода нет.

— Поднимаемся.

Но имелась одна загвоздка — охранная сигнализация квартиры. Если Шебаршин вышел из дома, то квартиру обязательно поставил на охрану, поэтому, как только они откроют дверь, на пульте у дежурного милиционера обязательно зажигается тревожная лампочка. Значит, надо звать участкового и квартиру открывать только в его присутствии. Иначе — повяжут.

Номер телефона участкового у консьержки имелся — бумажка находилась на видном месте, на столе.

— Участковый сейчас должен быть на опорном пункте, — сообщила участливая женщина и набрала номер.

Опорный пункт отозвался сразу, но участкового там не было — недавно ушел.

— Куда ушел, не знаете?

— Скорее всего, в отделение…

Отделения милиции ныне чужеродно зовутся отделениями полиции (слово «полиция» в России заряжено отрицательным магнетизмом и дай Бог, чтобы «флер» этот, с подозрительным запахом, когда-нибудь испарился). Пушкина начала звонить в отделение, дежурному.

Связь была хорошей, слышимость — такой, будто дежурный сидел рядом с консьержкой.

— Участковый у нас пока не появился, — сообщил он.

Досадная штука.

— А где он может быть?

— Не знаю, у участкового свой план работы, нам он не докладывает, куда идет. Возможно, какую-нибудь трудную семью посещает, возможно, обход подвалов делает — не знаю. А что вы, собственно, хотите?

— Да вот, — Татьяна Александровна почувствовала себя неловко, — замялась, — собираемся тут открыть чужую квартиру.

— Ка-ак? Вы собираетесь открыть ее? — настороженно поинтересовался дежурный.

— У меня есть ключи, — ответила Пушкина.

— Где взяли?

— Хозяин дал. Лично вручил.

— А-а, — дежурный, похоже, мигом потерял интерес к этой истории.

Консьержка, прекрасно понимая, в каком положении находятся Пушкина и Сергей Насупкин, предложила:

— Хотите, я пойду с вами?

Все-таки консьержка, приставленная ко всякому подъезду, — в некотором роде официальное лицо, ей доверяют здешние жильцы, да и участкового своего она знает хорошо, ежели что, поможет объясниться. Пушкина благодарно наклонила голову. Втроем поднялись на пятый этаж.

Дверь в квартире Шебаршина имела два замка, закрытой она оказалась только на верхний замок… Сигнализация не была включена. Аккуратно, стараясь не шуметь, вошли в прихожую.

В прихожей, на вешалке, висело пальто Шебаршина, внизу стояли ботинки.

Выходит, Леонид Владимирович дома, тогда почему же он не отзывался на телефонные звонки? Татьяна Александровна огляделась, отметила, что дверь на кухню открыта.

На кухню не пошли, решили вначале обследовать жилые комнаты — что там? А кухня — это потом.

Татьяна Александровна первой открыла дверь в комнату, где Шебаршин обычно спал. В комнате — порядок, все вещи стоят на своих местах, на письменном столе горит лампа. Хозяина нет. Правда, возникло такое ощущение, будто он здесь был совсем недавно — ну словно бы дух его остался, как иногда остается от человека, который только что побрился и побрызгался хорошей туалетной водой. Но нет, это было наваждение, какой-то странный обман, Леонид Владимирович, конечно, был в этой комнате, но не сейчас, не только что.

Кровать застелена. Значит, он не ложился спать… Татьяна Александровна метнулась во вторую комнату, большую — в ту самую, в которой Шебаршин любил принимать гостей, — здесь часто бывало людно. Господи, какие только великолепные тосты тут не произносились. В комнате было много книг, и само здешнее пространство тоже, кажется, пахло книгами. Тихо тут, очень тихо, Шебаршина нет.

Может, он находится в ванной? Пушкина щелкнула выключателем. Леонида Владимировича не было и в ванной. Где же он в таком разе есть, где? На балконе?

Пушкина прошла на кухню. Стол, холодильник, небольшой диван.

Леонид Владимирович сидел на диване, откинув голову назад, на спинку дивана. Через шею перекинуто полотенце, рот полуоткрыт… И было сокрыто в его позе нечто такое, что может заставить человека закричать, либо сдавить горло, так сдавить, что свет померкнет.

Полотенце набухло кровью, края заскорузли, потемнели. Пушкина сделала шаг вперед к сидящему Шебаршину — вдруг ему нужна помощь? — в следующее мгновение остановилась, словно бы уткнулась в некое невидимое препятствие: поняла — помощь Леониду Владимировичу не нужна. Она вообще больше ему не понадобится.

На полу лежал пистолет. Наградной «стечкин», она видела его у Леонида Владимировича раньше. Тут же находились и документы на оружие.

В этот момент она услышала голос Сережи Насупкина — он словно бы прорезался из небытия, а сам Сережа очнулся от некого оцепенения (тут, впрочем, любой из нас пришел бы в оцепенение):

— Ничего не трогайте, пожалуйста, тетя Таня. Ни-че-го!

Он знал, как вести себя в таких случаях, лицо у него было бледное, напряженное.

Квартиру закрыли на ключ. Спустились вниз к столу консьержки. Вновь стали звонить в отделение полиции. Занято. Позвонили еще раз — в ответ в трубке запищали знакомые частые гудки. Дозвонились только через общую дежурную службу — наконец отделение отозвалось:

— Але!

— Приезжайте срочно! Человек застрелился.

— А «скорую» вызывали? — прозвучал совершенно неожиданный, во всяком случае для Татьяны Александровны, вопрос: она приготовилась услышать какие-то другие слова, совсем другие.

— Это уже не актуально, — довольно резко ответила она, — Записывайте адрес.

Ожидали полицейских дома у Леонида Владимировича — поднялись в квартиру 166, на пятый этаж. Вначале приехали двое полицейских, потом целая бригада, затем Колокольцев Владимир Александрович, генерал-лейтенант, начальник московской полиции, нынешний министр внутренних дел России.

Осмотрев квартиру, Колокольцев спросил:

— Вещи так лежали?

В это время Сережа Насупкин прокричал:

— Тетя Таня, тетя Таня, пройдите-ка сюда!

Он нашел записку Леонида Владимировича, точнее, это была не записка, не отдельный листок бумаги, а целый блокнот, — правда небольшой. Наверху ровным почерком было написано: «Дежурный по СВР» — службе внешней разведки, телефон, а чуть ниже — запись, сделанная ровным спокойным почерком — видно было, что Шебаршин жестко держал себя в руках, несмотря на беду, не паниковал, — «17.15 — отказал левый глаз». Еще ниже следовала вторая, сделанная простым карандашом запись, от которой невольно по коже побежит дрожь, а пол под ногами закачается у любого человека: «19.00 — полностью ослеп».

Несмотря на то, что мир погрузился во тьму, — ничего в ней не понять, не видно ни зги, — а потому сдавливали слезы и боль, Шебаршин сумел сделать эту запись, наверное, помогла память руки, способность все замечать, и способность эта у него, как у всякого разведчика, была вживлена в кровь… А вот дальше — хуже. Дальше он также пытался делать какую-то запись, но смог написать только одно слово и бросил карандаш — слово это непонятное так и не удалось расшифровать до сих пор (запись эту он также попробовал сделать карандашом).

Жизнь во тьме для Шебаршина потеряла смысл. Он, конечно же, вспомнил жену — деятельную, живую, энергичную, милую, которая всегда находила себе работу, не стояла без дела. Вспомнил и то, какой она стала после болезни… Это было обычное, полумертвое тело, за которым надо было кропотливо ухаживать.

А теперь и он, похоже, сделался таким, полумертвым, за ним тоже надо будет ухаживать. Кто станет это делать?

Не было у Шебаршина на это ответа: и дети, и внуки были заняты серьезной работой, а правнуки еще не подросли.

Можно, конечно, нанять на стороне участливого, заботливого человека, но это будет чужой человек, вот ведь как. Чужого человека Шебаршин откровенно стеснялся. Да и вообще, генералу, награжденному самыми престижными боевыми орденами страны (к несчастью, уже ушедшей), совершенно не пристало находиться в беспомощном состоянии… Никто не знает, о чем думал в те страшные горькие минуты Леонид Владимирович Шебаршин, и никогда никто, увы, не узнает. Не дано.

Последнее слово, которое он оставил в своей предсмертной записке, так и не было расшифровано — видно было, что написано оно внезапно ослепшим человеком, начиналось то ли с буквы «к», то ли с «н», то ли с «п», — не понять, выглядело смятым, сломанным, как будто попало под каток. И вообще, похоже, он не закончил это слово, остановился, как остановилась для него и жизнь. Все остановилось.

Может, это было слово «прощайте»? По логике вроде бы подходит, но на это ответа нет. Да и не это, если честно, главное.

Позже стало известно, что у Леонида Владимировича в этот вечер было еще два телефонных разговора. Как минимум два.

Один — со Светланой Гургеновной — Пушкина, к сожалению, не знает ее фамилию, мне узнать тоже не удалось, — скорее всего, потому, что эта фамилия просто закрыта для широкой публики. Как в свое время была закрыта фамилия и самого Шебаршина.

Муж Светланы Гургеновны был сослуживцем Леонида Владимировича — хорошим специалистом и хорошим человеком, хорошим семьянином — в общем, хорошим мужиком, достойным носить офицерские погоны. Его не стало.

Несколько лет назад у Светланы Гургеновны стряслась беда — сгорела дача, вместе с дачей много разных ценных бумаг и книг, утвари, мебели. Помочь ей никто не мог — ни служба мужа, которая претерпевала не лучшее время, ни друзья, которые также находились в стесненных условиях, ни родственники… Так уж получилось.

Помог только один человек — Шебаршин. Помог деньгами. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Светлана Гургеновна пережила ту, как мнилось, непоправимую беду.

Когда не стало мужа, Светлана Гургеновна, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, устроилась сразу на три работы, день у нее был расписан плотно, лишний раз к телефону не отлучишься, поэтому звонила она Леониду Владимировичу поздно, около десяти часов вечера.

Шебаршин сказал ей как-то, что спать ложится в десять часов вечера, и тогда телефонную трубку он уже не поднимает, а до десяти ему можно звонить свободно — будет рад. Светлана Гургеновна позвонила Шебаршину примерно без двадцати минут десять, — причем звонила долго, настойчиво, Шебаршин все не отзывался, и она хотела уже давать отбой, когда Леонид Владимирович поднял трубку. Наконец-то! В голосе его не было ничего такого, что насторожило Светлану Гургеновну, кроме, может быть, усталости, еще чего-то, что было связано с усталостью.

Светлане Гургеновне было хорошо известно, что это такое, поэтому она и не придала усталому голосу Шебаршина особого значения.

Ее беспокоило другое: двадцать четвертого марта у Шебаршина был день рождения, она приобрела ему в подарок толстые шерстяные носки деревенской вязки, которые хороши будут и за городом, и в городе, — и особенно хороши в слякотную мартовскую пору… Сегодня уже двадцать девятое число — подарок пора бы вручить.

— Когда это лучше сделать, Леонид Владимирович? — спросила она. — Я готова подъехать к вашему дому, чтобы вам было не хлопотно… Но — когда?

Шебаршин некоторое время молчал, что-то соображал, потом проговорил негромко:

— Не сегодня и не завтра, это понятно, как Божий день…

— Когда?

— Давайте через неделю.

На том, собственно разговор и закончился. У Светланы Гургеновны не возникло ощущения, что с Шебаршиным что-то происходит, что он находился в беде, ослеп, требует немедленной помощи, либо чего-то еще — Шебаршин умел держать себя в руках.

Это умение сработало и на этот раз. Скорее всего, это было именно так.

Был у Шебаршина в тот тяжелый вечер еще один разговор — с Мариам Салганик, с которой он когда-то учился в институте.

Я знаю Салганик как сотрудницу Иностранной комиссии Союза писателей СССР. Была такая комиссия при писательском ведомстве, очень представительная, через которую осуществлялись контакты практически со всем литературным миром планеты — тогда ведь много ездили, общались, переводили друг друга, и наши читатели были знакомы с книгами иностранных авторов во многом благодаря Иностранной комиссии СП СССР. Лучшие образцы мировой литературы издавались у нас многотысячными тиражами.

Мариам Салганик в советскую пору считалась одним из крупнейших специалистов по индийской и пакистанской литературе, переводила книги и в Иностранной комиссии возглавляла именно это направление.

Институт она закончила чуть раньше Шебаршина и, как это было в институтскую пору едва ли не у каждого из нас, считала всех, кто учится на два-три курса ниже, «малявками», а тех, кто идет еще ниже, — обычной мелюзгой, на которую не следует обращать царственный взор. Шебаршин входил в число «малявок».

Когда же родного «восточного» института не стало — он влился в институт международных отношений (правда, взяли не всех, взяли только половину, вторая половина была переведена в другие вузы, надо полагать, гуманитарные, а в МГИМО места оказалось так мало и так остро не хватало помещений, что учиться приходилось в две смены), то образовалось некое востоковедческое братство, где все были равны… Независимо от курса, а позже, поскольку это братство существует и ныне, — независимо от чинов и званий, количества орденов на груди и возраста.

Именно здесь Шебаршин и познакомился с Мариам Салганик. Впрочем, сама Салганик говорит, что помнит Шебаршина по институту, несмотря на то, что он был «малявкой», Шебаршин же это дело всегда отрицал — не верил, что старшеклассники могли обратить на младших своих последователей внимание.

Появлялся Шебаршин всегда внезапно, но ощущения такого, что он куда-то исчезал, не было, — и психологически это было объяснимо. Все дело в том, что востоковеды хорошо знают друг друга, много общих знакомых, и если кто-то с кем-то встречается, — особенно за границей, то потом, вернувшись в Москву, об этих встречах обязательно рассказывают. Вот и возникало ощущение, что Шебаршин никуда не пропадал. А он находился за границей едва ли не все время, вот ведь как.

Салганик — человек ума острого, насмешливая, — умеет вести разговор, что называется, «на грани фола» — не всегда поймешь, где звучит подначка, а где высказывается что-то очень серьезное, — в Шебаршине почувствовала некую родственную душу: этот человек также умел быть остроумным, насмешливым, умел подначивать, но при всем том всегда был очень надежным (качество человеческое, которое ныне встречается все реже и реже — надежность)…

Как-то Шебаршин возник в очередной раз, — как обычно, с восточными угощениями, кажется, он приехал из Пакистана, — сразу стал своим, каким-то близким для всех, хотя присутствовало много новых людей, — за стол его посадили рядом с Мариам.

Естественно, как всегда бывает в таких случаях, разговорились. Почти все, кто входил в востоковедческое братство, были друг с другом на «ты», были на «ты» и Салганик с Шебаршиным.

Он неожиданно сказал Мариам Львовне:

— Есть три темы, на которые наложено полное табу, я не могу о них говорить, имей в виду…

— Что за темы?

— Первая — это моя служба…

— А я и раньше о твоей службе ничего не спрашивала — чего же спрашивать сейчас?

— Вторая тема — мои женщины…

— Это естественно. Мои увлечения, мои мужчины — тоже закрытая тема.

— Третья тема — мои взаимоотношения с Богом.

— Это дело очень личное.

Условие это — три табу — прошло через всю жизнь и Салганик, и Шебаршина, они были друзьями, и когда Шебаршин после иранского провала с Кузичкиным окончательно переехал в Москву, то часто звонил Мариам Салганик. Это стало неким обязательным ритуалом, который не подвергался сомнению и не нарушался много-много лет. Каждый вечер, традиционно, в двадцать тридцать на квартире Салганик звонил телефон — это был Шебаршин.

Салганик поднимала трубку, Шебаршин, как обычно, начинал разговор в шутливом или в полушутливом тоне.

— Мариам, я звоню, чтобы сказать, что я еще жив!

— Я этому очень рада…

Дальше следовало продолжение, почти всегда шутливое, а концовка была, как правило, серьезная — так выстраивалась «сюжетная линия» тех «ритуальных» бесед. Темы затрагивались самые разные, могли говорить обо всем. Иногда Салганик звонила первой. Как-то телефон Шебаршина переводили на новый индекс, и он на два дня пропал. Салганик охватила тревога — жесткая, неотвязчивая, — ну буквально за горло взяла: а вдруг с Шебаршиным что-то случилось? Ведь он один в просторной, гулкой от того, что больше никого в тех стенах нет, квартире… Ему нужна помощь, но никто помочь не сумеет — нет же никого.

Тревога прошла лишь, когда Шебаршин позвонил, объявил, что «он еще не умер», и рассказал о причине столь долгого молчания — а два дня оказались действительно долгими…

С тех пор пропусков в «ритуальных» телефонных звонках не было — может быть, за исключением тех случаев, когда Шебаршин куда-нибудь уезжал.

Если же Салганик улетала куда-нибудь сама, то обязательно звонила ему, произносила что-нибудь шутливое, — иногда загадочное, иногда ерническое, иногда стихотворное, все зависело от обстоятельств, — и по законам востоковедческого братства спрашивала, что Шебаршину привезти.

Иногда он просил привезти чаю, — при этом специально подчеркивал: «Только хорошего», — хотя мог бы и не подчеркивать, Салганик знала толк в чае и плохого не привозила, — иногда пластинку, иногда книгу…

В тот январский холодный день Мариам Салганик улетала в Индию и перед тем, как отправиться в аэропорт, позвонила Шебаршину.

Ерничать не стала — что-то остановило ее, — Бог уберег, сказала только, что будет в Дели, и спросила:

— Чего тебе и Нине привезти?

В ответ прозвучали какие-то странные звуки, потом в трубке повисло молчание, и лишь затем незнакомый голос, — но это был шебаршинский голос, его, — произнес:

— У нас умерла Таня.

Салганик ахнула:

— Ка-ак умерла?

— От приступа бронхиальной астмы. «Скорая помощь» опоздала на пять минут. Все!

Если Шебаршин говорил «Все!» — значит, все, продолжать с ним разговор было бесполезно, он ничего не будет ни объяснять, ни рассказывать, ни тем более плакаться.

Надо было бы поддержать Шебаршина, поддержать Нину Васильевну, сказать какие-то слова, найти для этого нужный тон, хотя тон и слова в таких ситуациях совершенно ничего не значат, но Мариам Салганик не смогла этого сделать — самолет ведь не ждет, он даже министра ждать не будет…

Когда Салганик вернулась из командировки и позвонила Шебаршину, тот сказал, что за гостинцем заедет сам, многое объяснит. Приехал вечером после работы, усталый, немного бледный, — позвонил в дверь. Салганик открыла, Шебаршин увидел ее вопросительно горькое лицо и произнес негромко:

— Цыц!

Больше Шебаршин не заговаривал с ней о болезненном прошлом, о покойной дочери, о том, как все случилось, — ни разу, никогда. Слово «цыц» было более жестким, чем слово «все» — это был полный, стопроцентный запрет на тему в общении. В общении с кем бы то ни было, даже с очень близкими людьми.

Одиночество — страшная вещь, съедает иногда очень сильные натуры, есть люди, которых даже на двадцать минут нельзя оставить одних. Шебаршин был очень сильной натурой.

Семь с лишним лет он провел в одной комнате с больной Ниной Васильевной, спал мало и чутко, если что, мгновенно вскакивал и хватался за лекарства для жены, давал ее свежей воды, делал еще что-то, потом снова забывался — до следующего вскрика больной.

Когда Нины Васильевны не стало, сделалось еще труднее, Шебаршин просто не знал, куда деть себя в большой, напрочь опустевшей квартире.

Друзья могут придти вечером, после работы, побыть некоторое время, поговорить, выпить по стопке, и все — дальше они должны ехать домой, — друзья уезжали, и Шебаршин вновь оставался один.

Один в звонкой угнетающей тиши, где каждый звук обретает особую силу, а иногда и смысл, способен обрушиться на человека, придавить его, — выдержать эту тишину очень тяжело, — и так изо дня в день, из вечера в вечер, из ночи в ночь.

Единственная отдушина — домашние животные.

Последнего своего кота, всегда ожидавшего своего хозяина с работы, — когда же он приходил, то кот готов был в зубах нести ему мягкие тапочки, — Шебаршин звал Чучелом полосатым. Кот был славным, добрым, преданным, но вот какая штука — царапался, зараза. Выпускал когти и сам себя не контролировал — такой был кот.

Шебаршин ругался:

— Хожу, как чучело полосатое, все руки исцарапаны, — прозвище кота родилось именно из этих слов.

Салганик как-то заметила:

— Да чего ты — все чучело да чучело — хороший же кот!

— Это я зову его с любовью. А вообще-то он — Чучик.

С тех пор кот стал Чучиком. Очень славное, очень подходящее для кота имя — Чучик.

Он был вообще мастером всяких «шебаршизмов», Леонид Владимирович Шебаршин, с ним было всякому человеку, независимо от того, кто он и что он, очень интересно. Даже если человек этот в жизни ничем, кроме сна, еды и хороших сигарет, не интересовался.

Но, пока была жива Нина Васильевна, Шебаршин не мог себе позволить ни вечерних встреч с друзьями, ни походов на какую-нибудь «массовку» востоковедческого братства, ни посещений театра, хотя театр, честно говоря, он не очень любил.

Как-то Салганик, стремясь отвлечь его от тягостных дум, уговорила пойти на хороший концерт в зал имени Чайковского.

Шебаршин с большим удовольствием прослушал первое отделение — у него даже лицо светлым, очищенным сделалось, — в перерыв посмотрел на часы и произнес виноватым голосом:

— Ты знаешь, Мариам, Нина дома одна, мне надо идти.

И ушел.

Все вечера он проводил с больной женой. А потом Нины Васильевны не стало.

Позвонил Шебаршин в тот день не в двадцать тридцать, как было все последние годы, а где-то без пяти минут восемь вечера — в девятнадцать часов пятьдесят пять минут. Голос у Шебаршина был какой-то чужой, — обычно чуть глуховатый, он на этот раз был просто глухим, совершенно лишенным звонких живых ноток.

Салганик встревожилась:

— У тебя ничего не случилось?

— Нет, — сказал Шебаршин, — просто сильно болит нога.

— Что, ушиб?

— Совсем нет. Но очень сильно болит нога. Я, пожалуй, лягу, может, отпустит?

Разговор не получался. Голос у Шебаршина стал, кажется, еще глуше и еще более незнакомым, совсем чужим — что-то с этим человеком происходило, что, естественно, не могло не встревожить Мариам Салганик.

Часа через полтора она решила позвонить Шебаршину и уже взялась за телефонную трубку, но остановила себя: а если Шебаршину стало легче и он действительно заснул? Она же разбудит его.

Да и время уже было позднее, а в окне мерцала черная ночь, окрашенная фонарями в нездоровый цвет, улица была пустынна — погода совсем не располагала к поздним прогулкам.

С другой стороны, сознание успокаивала одна мысль: если Шебаршину стало плохо, то он обязательно бы позвонил, попросил помощи — это же обычная вещь, так принято…

Но звонка от него не последовало. А раз не заверещал телефон, не объявил тревогу — значит, все в порядке.

Утром Салганик звонить также не стала, всякое утро — это пора суматошная, люди обычно торопятся собираться на работу и, стоя в одном ботинке, спешно допивают кофе, в общем, утром бывает не до разговоров.

Салганик решила позвонить после работы, где-нибудь часа в четыре, в пять, — в это время Шебаршин обычно приезжал домой и после обеда находился в благодушном настроении. На неурочный звонок мог среагировать отрицательно, даже резко, поэтому не хотелось нарываться на колючесть умного человека.

Не знала Салганик, что после вчерашнего телефонного разговора у Шебаршина были еще два телефонных разговора — с Татьяной Александровной Пушкиной и Светланой Гургеновной — последний разговор, насколько мы знаем, был уже совсем поздний, в десять часов…

Салганик набрала номер квартиры Шебаршина где-то часа в четыре дня, может, на несколько минут позже, приготовилась к долгим гудкам, поскольку Шебаршин обычно брал трубку не сразу, но на этот раз трубка была поднята на удивление быстро.

Поднял трубку Сережа, внук Шебаршина. Речь отрывистая, не очень внятная, Сережа стал говорить, что у деда с глазами было плохо, еще что-то… Салганик не выдержала:

— Причем тут глаза, Сережа? Дед совсем недавно был у врача, и ничего плохого обнаружено не было…

— Дед застрелился, — сказал Сережа.

Новость как обухом ударила по голове: неужели все так плохо?

Плохо настолько, что хуже просто быть не может

Сережа еще что-то объяснял, но Салганик не слушала его: то ли спазмы какие-то начались, то ли еще что-то происходило. Было больно, очень больно.

Уже позже, через несколько месяцев после того дня, когда мы разговаривали с Мариам Львовной, она, проанализировав все спокойно и взвешенно, сказала, что для ослепшего Шебаршина смерть была, пожалуй, единственным выходом. Жизнь без зрения, без света, без возможности видеть, без привычных книг, людей была бы для него невыносимой мукой, он не смирился бы с нею и обязательно сделал бы то, что сделал.

Семь с половиной лет на его руках находилась хворая Нина Васильевна, он видел, что с ней происходит, ее боль сделалась его болью, и если с ее беспомощностью он справлялся, то с собственной беспомощностью справиться бы не смог. Любой из нас не смог бы, не только он.

Выход, как ему казалось, был один, только один, и он предпочел его всему остальному.

Он не смог бы после того, что было, после прежней своей жизни, — жить в темноте, слепо передвигаться по квартире, натыкаясь на углы и лихорадочно соображая, что же за угол это мог быть, он не смог бы даже кота завести — кота надо поить, кормить, ежедневно убирать лоток, — ничего этого он бы не смог делать.

Можно было бы нанять домработницу, но Шебаршин принадлежал к той породе людей, которые для себя лично, для собственных нужд не позволяли себе такого делать, всегда обхаживали себя сами. Кстати, об этом при встрече очень подробно говорил Игорь Сабиров: когда все посольские семьи выехали из Ирана и мужья остались без жен, на Шебаршина было любо-дорого посмотреть, он всегда был очень тщательно, чисто и со вкусом одет. В то время как многие другие сотрудники посольства — не все, конечно, но многие, позволяли себе одеваться абы как, ходили неухоженные, иногда неумытые, плохо побритые, в неглаженых костюмах и рубашках…

Шебаршин не мог себе позволить этого, он всегда ходил в тщательно отглаженном костюме и сияющих, накрахмаленных чистых сорочках. Шебаршин везде, во всех условиях был Шебаршиным. Он умел им быть.

Оставшись без глаз, он не смог бы быть прежним, ведомым всем Шебаршиным, и это, если откровенно, пугало его.

Были, конечно, и другие причины для ухода из жизни, и о них тоже надо говорить, но говорить особо и очень осторожно, тихо: а вдруг это не так?

Это во-первых, а во-вторых, сейчас развелось очень много политических жучков, которые готовы делать себе капитал на чем угодно, начиная с безобидных вещей, вроде заключения долгосрочных договоров о регулярных поставках навоза на Марс, кончая штуками обидными и опасными, способными пролить человеческую кровь. В том числе немало существует людей, готовых на чужой смерти просто погреть руки. Есть еще и в-третьих, и в-четвертых, и в-пятых… Аспектов этих много, и ни один из них нельзя выпускать из вида.

Только вот Леонида Владимировича Шебаршина не вернуть. Увы! Мир без таких людей делается серым, неприглядным, тусклым, — в общем, никаким. А это очень плохо. Для всех нас плохо.

Хотя официально считается, что Леонида Владимировича не стало двадцать девятого марта 2012 года, экспертиза сделала заключение, что смерть наступила все-таки тридцатого марта, глубокой ночью, где-то часа в четыре… А до этого он находился в кромешной, страшной темноте, совершенно один, в состоянии поединка самим с собой, оглушенный тревогой, болью, онемением, чернотой, внезапно навалившейся на него.

К сожалению, смерть в этом поединке взяла верх.

Глава, которая потребует продолжения

Эта книга была уже написана, оставалось только подчистить ее, убрать «неловкие» фразы, которые порой появляются помимо воли автора — ну словно бы рождаются сами по себе, — ликвидировать повторы, произвести общую редактуру и отнести рукопись в издательство.

Но материалы все поступали и поступали. От людей, которые знали Шебаршина, дружили с ним, были в чем-то согласны с его оценками жизни и мира, а в чем-то, наоборот, не согласны, спорили и мирились, имели общее прошлое и вспоминали его, строили планы на будущее, а потом общение их оборвалось — буквально разом, в один миг. В материалах этих все было отражено как в зеркале.

О Шебаршине много писал журналист Юрий Петрович Изюмов — особенно в горькие весенние дни, когда Леонида Владимировича не стало: и после ночного выстрела Шебаршина в себя, и через девять дней после трагедии, и на сороковины, когда душа человека окончательно отправляется в мир иной, остаются только книги, написанные им, дела сделанные, да память.

Недаром говорят, что умерший человек бывает жив до тех пор, пока о нем помнят живые.

Как только живые перестают говорить, забывают о нем, так человек перестает существовать — это закон.

Изюмова я знаю по «Литературной газете», в которой сам проработал довольно много лет, знаю также и то, что до «Литературки» он был помощником у человека, который немало сделал для столицы, для Москвы, — Гришина Виктора Васильевича — первого секретаря горкома партии, дважды Героя Социалистического Труда. Именно при Гришине москвичи перестали стонать: не хватает жилья, именно при нем мой дядя, фронтовой разведчик, приехавший с войны с семью ранениями, переехал из сырого подвала в Лаврушинском переулке в отличную двухкомнатную квартиру на Татарской улице и устроил новоселье, на котором, мне кажется, гуляла половина квартала…

Умер Гришин Виктор Васильевич, практически забытый, страдавший от безденежья — никаких капиталов на своем высоком посту он не нажил, — в сберкассе, когда стоял в очереди за пенсией. А ведь был он дважды Героем — имел две золотые звезды…

Надо отдать должное Изюмову, он не забыл о давнем своем шефе: я прочитал несколько очень толковых, очень честных его статей о Гришине.

Было это в ту пору, когда из Гришина делали некого партийного монстра, сгибавшего в баранку огромный город… А ведь это, к слову, случилось уже потом, при перекрасившемся члене горбачевского политбюро Ельцине, окруженном так называемыми демократами — вот они-то и постарались согнуть в баранку огромный город, а при мэре Попове Гаврииле Харитоновиче просто попытались растащить мегаполис по кусочкам. Не их заслуга, что это не удалось сделать до конца, — просто город оказался уж больно большой.

Писал Изюмов и о Шебаршине.

«Внешне он напоминал Джеймса Бонда в лучшем его актерском воплощении, — так охарактеризовал Шебаршина Изюмов, — статный красавец, при одном взгляде на которого понимаешь, что перед тобой человек незаурядный, даже особенный. Хотя скажи об этом Леониду Владимировичу, он бы наверняка обиделся. Я как-то в его присутствии похвалил английскую разведку. Реакция была мгновенная: “Очень средняя разведка. Но мастера саморекламы”. Сразу почувствовал себя профаном рядом с профессионалом высшей пробы. Но вот другую напрашивающуюся аналогию Шебаршин, возможно, не отверг бы: Зорге, каким он запомнился по фотографиям и фильму.

Для нелегальной работы Шебаршин не подходил: слишком колоритен, сразу бросается в глаза. А как сказал в беседе по возвращении из командировки в США великий Абель, нелегалу нельзя выделяться. Леонид Владимирович всю свою службу за рубежом работал, по принятой в его среде терминологии, под крышей. То есть в стране пребывания находился на законных основаниях, занимая скромную дипломатическую должность в посольстве. Чем он занимался на самом деле, местные контрразведчики, разумеется, знали, но такова общепринятая международная практика, против которой никто не возражает. Вы имеете своих шпионов в нашей стране, а мы имеем своих разведчиков в вашей. Неписанный паритет.

Но никто, никогда, ни один человек не скажет, что Шебаршин находился не на своем месте, — на любом посту, где бы он ни работал, Шебаршин находился на своем месте. Он болел за страну, в которой жил, служил ей, страдал, и все удары, которые получала страна, были ударами по нему лично. Хотя, когда дело касалось политики, Шебаршин не всегда был прав.

Начальник разведки всегда входил в ЦК, поскольку по осведомленности с ним мало кто мог сравняться. Да и он должен из первых уст знать обо всем, что в государстве происходит, какие имеются проблемы, планы, намерения. Шебаршин от членства в ЦК отказался. Почему, знал только он, не будем строить догадки. Леонид Владимирович всегда отличался ярко выраженным чувством собственного достоинства и самостоятельности в принятии решений. Но тут он, видимо, незаметно для себя перешел черту, отделяющую служебную деятельность от политической, к которой он был абсолютно не подготовлен.

Нет слов, чтобы сказать, какое уважение я испытываю к выдающимся разведчикам. Но и подобрать точные и необидные слова, чтобы показать всю их детскую наивность в вопросах политики, трудно. Призову на помощь матерую волчицу Маргарет Тэтчер.

Из ее выступления в Хьюстоне в ноябре 1991 года, где Тэтчер рассказала, как без единого выстрела был уничтожен Советский Союз: “Важное место в нашей политике занимал учет несовершенства Конституции СССР. Формально она допускала немедленный выход из СССР любой пожелавшей этого союзной республики (причем решением простого большинства ее Верховного Совета). Правда, реализация этого права было в то время практически невозможна из-за цементирующей роли компартии и силовых структур. И все-таки в этой конституционной особенности были потенциальные возможности для нашей политики”.

Желающие могут составить список людей, чьими усилиями был выдернуты стальные стержни, скреплявшие могучий монолит нашей великой державы. Это и будет список погубившей ее “пятой колонны”.“Пятая колонна” погубила не только Советский Союз, это известно всем. Жаль, нет исторического труда, рассказывающего о деяниях “пятой колонны”, о корнях ее, но такой труд появится обязательно — просто назрела необходимость в его появлении, и Россия займет приметное место в этом печальном фолианте».

И имена будут названы обязательно. К сожалению, много имен.

Изюмов пишет также:

«Отношение к российской действительности Леонид Владимирович изливал в своих афоризмах.

О перестройщиках: “Заварили кашу, а жрать нечего”.

О новых хозяевах России: “Бог, конечно, не выдаст, но от новых свиней надо держаться подальше — съедят!”. О прессе: “С волками жить, по-волчьи выть. Но стоит ли хрюкать вместе со свиньями?”

О правителях: “На переправе не меняют лошадей, но стоило бы поменять кучера”. “Только в политике трагедия может разыгрываться шутами”. “Нас бросили в дерьмо, а мы хотим хорошо пахнуть”.

Стоит прислушаться и к его историческим оценкам и прогнозам. “В наших бедах на Кавказе прежде всего виноваты мы сами. Кто приволок Дудаева в Чечню, кто его вооружал, кто сказал ему и всем остальным: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить»? Я уже не говорю, что все, с чем мы сталкиваемся на Северном Кавказе, происходит на фоне самого низкого в России уровня жизни, разгула коррупции и чиновничьего произвола. Чем скорее мы перестанем морочить себе голову «международным терроризмом» и займемся людьми и явлениями, которые на самом деле порождают терроризм, тем лучше”. “Сегодня мы с США партнеры, в союзники нас так и не приняли. Но кто знает, что может произойти через 5 лет? История имеет свойство совершать неожиданные повороты. С тем же Ираном США были теснейшими партнерами на протяжении десятилетий. В Иране было около 300000 различного рода американских советников, специалистов. И вдруг — исламская революция. Американцев из Ирана выметают, и Тегеран с Вашингтоном становятся врагами”. “В нынешнем своем состоянии Россия довольно уязвима для внешней угрозы, которая может возникнуть совершенно внезапно в силу изменения мировой конъюнктуры. Сейчас наш единственный гарант независимости — ракетно-ядерный щит. Его надо холить и лелеять. До тех пор, пока он есть, связываться с Россией по-крупному никто не станет. Наши партнеры приложат максимум усилий, чтобы постепенно его ослабить. (Изюмов Ю. П.: Читайте на моем сайте izyumov.ru о продаже Ельциным американцам за бесценок и разрешение расстрелять Белый дом запаса оружейного плутония, накапливавшегося десятилетиями неимоверного труда.) Это стратегическая цель, от которой они не отступятся. Для нас же жизненно важно предпринять энергичные, продуманные меры по созданию новой экономики, которой по-прежнему нет. До тех пор, пока в стране не будет эффективной экономики, пока мы будем зависеть от конъюнктуры на мировом рынке нефти, можно говорить о чем угодно, — все равно это останется лишь словами”».

В течение долгого времени близким человеком для Шебаршина был Зайцев Владимир Павлович, боевой генерал, который сорок лет находился рядом — вместе они были и в Афганистане, вместе играли в теннис, вместе выживали в трудные времена, когда ребром вставал вопрос: а на какие, извините, шиши купить хлеба и пару килограммов картошки — излюбленной русской еды?

Увы, бывало и такое.

Вот что написал Зайцев о Шебаршине.

«История его жизни и профессиональный путь заслуживают многочисленных книг и специальных исследований. Мне довелось быть рядом и наблюдать его в самых разных ситуациях: в счастливые мгновения профессиональных удач и в тяжелые моменты невзгод на служебном фронте и в личной жизни. Наверное, немногие могут поделиться впечатлениями о внутреннем мире и поведении в различных ситуациях этого неординарного человека. Такие детали чрезвычайно важны как для оценки его личностных и профессиональных качеств, так и характеристики особенностей служебной деятельности.

Итак… Начало 70-х, завершение учебы, приглашение на работу в Первое главное управление КГБ, распределение в подразделение, заместителем руководителя которого был 40-летний полковник Л. В. Шебаршин. Это был моложавый, стройный, со спортивной выправкой сотрудник, быстрый в движениях и решениях.

Среди молодых сотрудников, недавно получивших распределение в этот отдел, активно обсуждались перспективы работы в разведке, ставились в пример служебные достижения молодого зама, только что возвратившегося из командировки и получившего вполне заслуженное повышение.

Леонид Владимирович с неизменным тактом и вежливостью интересовался каждой мелочью освоения профессии сотрудника внешнеполитической разведки. Многим чрезвычайно импонировала его манера запоминать с первой встречи имена и отчества собеседников и ни разу не ошибаться в дальнейшем.

Это был уникальный в своем роде человек, энциклопедического склада ума, и вместе с тем очень скромный и отзывчивый. Несмотря на заслуги и занимаемые должности, его выделяли чрезвычайная скромность и человечность.

Активно занимался спортом всю жизнь, любил шахматы, книги. Начав заниматься теннисом в начале 70-х годов, уже в 50-летнем возрасте вдохновенно обыгрывал более молодых соперников. Несмотря на резкое ухудшение здоровья, до конца своих дней не бросал занятия теннисом.

Он считал, что работа во внешней разведке — это преимущественно упорный и незаметный труд, медленное продвижение вперед, к какой-то заветной цели, но бывают моменты, когда успех, а то и судьба разведчика зависят от помощи его коллег.

Особое внимание Шебаршин уделял налаживанию отношений между сотрудниками. Он был глубоко убежден в том, что доверие — это единственная основа, на которой может эффективно действовать разведывательная служба. Подчиненный должен безусловно доверять своему начальнику, а для этого начальник должен быть компетентным, доброжелательным и не бояться взять на себя ответственности за свои решения и действия.

Он всегда находил возможность основательно познакомиться с каждым сотрудником, узнать его не по бумагам, а в реальной рабочей обстановке, выяснить, на что он способен, можно ли положиться на его здравый смысл, находчивость, решительность в сложных ситуациях. Для него было чрезвычайно важно сделать так, чтобы младшие коллеги были уверены в компетентности и порядочности своего начальника, что их руководитель способен не только выдавать толковые рекомендации, но и активно работать. Он был глубоко убежден, что деловая репутация руководителя — это важнейший компонент в связке “начальник — подчиненный”. Леонид Владимирович подчеркивал, что доверие не исключает требовательности, и справедливо полагал, что именно требовательность позволяет стимулировать работу, выделять способных и добросовестных сотрудников, избавляться от тех, кто не оправдывает доверия. По его словам, требовательность — это один из ликов человеческой справедливости, она должна быть одной для всех — от начальника разведки до самого младшего, начинающего работника.

И наконец, преданность делу. Он считал, что работа в разведке не может предложить сотруднику материальных благ, быстрой карьеры, общественного признания. Разведчик должен быть скромен и неприметен, его главный побудительный мотив — в преданности делу и своему товариществу, в служении Отечеству.

Он исходил из принципа, что каждый руководящий сотрудник разведки должен заниматься живой оперативной работой в самом прямом смысле этого слова.

Личным примером Леонид Владимирович неоднократно доказывал правоту и состоятельность своих убеждений. В работе с кадрами Леонид Владимирович, наряду с другими многочисленными вопросами, исходил из того, что в разведке нередко встречаются обиженные. Сколько раз ему приходилось убеждать своих коллег, что мнение окружающих, оценка деятельности — это единственное зеркало, в котором можно увидеть самого себя. Многие благодарны Леониду Владимировичу за доброе участие в их судьбе.

Демократизация нашего общества, перестройка всей системы общественных отношений, коренные изменения в жизни общества были встречены Леонидом Владимировичем с осторожным оптимизмом.

Вот таким был и навечно останется в памяти друзей и соратников Леонид Владимирович Шебаршин — человек, разведчик, которому довелось на переломе развития нашей страны возглавлять и руководить деятельностью внешнеполитической разведки, одного из важнейших институтов в политической структуре государства».

Журналиста Вячеслава Лашкула я встретил во время войны в Ливане — он был тогда корреспондентом «Известий», мотался по разным опасным точкам, попадая из боя в бой, из одной переделки в другую. А война в Ливане была особая, жестокая, часто непонятная.

Я помню, попав в горящий Бейрут, остановился у журналиста Евгения Коршунова. Квартиры в Бейруте — большие, с широкими балконами, на которых можно устраивать танцы, нередко бывало, что окна квартиры одной стороной выходят на одну улицу, второй — на другую.

Так и у Коршунова. Многоэтажный дом, где жил Женя, охранял лично хозяин с сыновьями, на крыше у них даже был установлен зенитный пулемет.

Иногда, случалось, выглянешь из окна на одну из улиц, а там — бой, на асфальте валяется несколько убитых, во всю глотку орет раненный — от боли он не может сдержать крика, плачет, вдоль улицы из орудия бьет танк, поражая снарядами цель, где засел противник, заваливая какой-то дом, рвутся гранаты, в воздухе носятся трассирующие пули, будто мухи, стекло на балконе разбито осколками, но не рассыпалось потому, что внутри его проложена металлическая проволока.

В общем, война — реальная, не выдуманная, полная боли и страха, в которой человеку ни за что не понять, откуда принесется его пуля. Подчеркиваю — его пуля.

А на другой улице, параллельной, — тишь да благодать, за выносными столиками кафе с разбитой вывеской сидят люди и пьют коктейли, читают газеты, которые, несмотря на бои, регулярно выходят в Бейруте; из небольшого кинотеатра вывалил народ — человек тридцать, не меньше, и к ним поспешил подскочить со своей тележкой зеленщик, он привез молодую картошку из долины Бекаа и теперь кричит истошно, желая побыстрее продать свой товар:

— Батата! Батата!

В такой обстановке и довелось работать Лашкулу. Причем чаще ему приходилось бывать там, где шли бои, и гораздо реже — на улицах, которые я только что описал.

В частности, Лашкул принимал участие в операции по спасению четырех сотрудников нашего посольства, захваченных в плен боевиками — хотя никакого плена быть не могло, это применялось к военным чинам, а сотрудники были абсолютно штатскими людьми.

В своем большом очерке Лашкул вспомнил о том, как Шебаршин однажды процитировал высказывания Сталина о разведке и назвал их «толковыми». О разведке Сталин говорил девятого ноября 1952 года на заседании комиссии по реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб МГБ СССР.

«В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжелые провалы. Идти в лоб — это близорукая тактика.

Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотического чувства — это будет ненадежный агент.

Полностью изжить трафарет из разведки. Все время менять тактику, методы. Все время приспосабливаться к мировой обстановке. Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную. Использовать то, что Бог нам предоставляет.

Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признает свои провалы и ошибки, а уже потом поправляется.

Исправлять разведку надо, прежде всего, с изжития лобовой атаки.

Главный наш враг — Америка. Но основной упор надо делать не собственно на Америку.

Нелегальные резидентуры надо создать, прежде всего, в приграничных государствах.

Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке.

Агенту нельзя давать такие поручения, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально.

В разведке иметь агентов с большим культурным кругозором — профессоров… (Тут вождь привел пример, когда во времена подполья послали человека во Францию, чтобы разобраться с положением дел в меньшевистских организациях, и он один сделал больше, чем десяток других.)

Разведка — святое, идеальное для нас дело.

Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек — друзей (это больше чем агенты), готовых выполнить любое наше задание.

Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.

Агентов иметь не замухрышек, а друзей — высший класс разведки».

Думаю, что Иосиф Виссарионович знал предмет, о котором рассуждал. Его верные замечания нисколько не устарели и ныне.

Леонид Владимирович часто встречался с историком, литератором, исследователем отечественных архивов, делавшим иногда ошеломляющие предположения, открытия, выводы, — Николаем Алексеевичем Добрюхой. Книги свои, которые достать в магазине почти невозможно, Добрюха подписывает «Николай НАД», вот так, аббревиатурой из больших букв, обозначающих его имя, отчество, фамилию.

В России, наверное, нет, наверное, архивов, в которых бы он не побывал. Он частый гость и в ГАРФе — Государственном архиве Российской Федерации, и в РГАСПИ — Российском архиве социальной и политической истории (это тот самый богатый архив, который располагался в Институте марксизма-ленинизма), в РГАНИ, который находится в распоряжении Администрации Президента, в других архивах, очень интересных, которых в России немало, — в частности, в архивах военных. Один из главных архивов находится в Подольске. При упоминании об этом архиве Добрюха преображается:

— Там архив Хрущева и его сына, о котором многие говорили…

— Тот сын, который погиб на фронте?

— Вовсе не так, — возражает Добрюха, — тот, да лег он не от руки фашистов, а был расстрелян за пособничество немцам. Это, кстати, подтвердил и Феликс Чуев, который долго общался с Молотовым на склоне его лет, и бывший соратник Сталина подтвердил это, как подтвердил и писатель Владимир Карпов, Герой Советского Союза. Там находится архив сына Сталина Якова…

В общем, много чего интересного.

Занимается Добрюха в основном советским периодом, деятелями этого периода — в частности, Добрюха обсуждал с Шебаршиным, был ли вождь великим книгочеем или нет? Сталин мог читать по триста — триста пятьдесят страниц в день, одну страницу он одолевал за тридцать секунд. Быстрее его читать мог только Ленин.

Всего за жизнь свою Сталин прочитал пятнадцать тысяч книг.

Берия, как считает Добрюха, причастен к убийству Сталина, — с его точки зрения, Сталин был отравлен. В частности, в РГАСПИ Добрюха нашел документ — обычное лабораторное заключение на анализ крови. Только кровь эта была не простого человека, а самого Сталина. Так вот, из этого анализа следует, что Сталин был отравлен.

Такое заключение сделала очень серьезная организация — Сануправление Кремля, — санитарное или, по-нынешнему, медицинское управление.

— Не верить этому заключению нельзя, — сказал Добрюха, — слишком серьезная организация его сделала. Это первое. И второе. Много лет спустя после смерти Сталина один из охранников рассказал, что их собрали и спросили: «Жить хотите?». Естественно, охранники хотели жить — люди же. Тогда каждому из них поставили условие: немедленно покинуть вместе с семьей Москву и никогда никому не рассказывать того, что они видели и знали. Предупредили строго: «Иначе погибнете все!».

Времена были суровые, угрозы выполнялись легко — никаких препятствий для этого не было.

Личность Сталина занимает не только Добрюху, в конце жизни личность вождя занимала и Шебаршина, она вообще интересна многим.

Добрюха привел несколько примеров того, как Сталин, например, боролся с коррупцией — после гражданской войны, после НЭПа, она выросла непомерно, победить ее, казалось, было невозможно, но Сталин победил.

А вообще, еще на заре советской власти, в двадцать первом году, шла, например, борьба с коррупцией на железнодорожном транспорте… Поезда ходили редко, не по расписанию, не хватало топлива, иногда паровозы останавливались прямо посредине пути — нечего было бросить в топку. Переместиться из одного города в другой, километров за восемьсот, можно было только на поезде. На этом и наживались — прежде всего чиновничий аппарат, которого во все времена было во всех углах России было с избытком.

Шестого декабря 1921 года власть обратилась и к народу, и к железнодорожникам с обращением: «Вечное позорище царской России — система откупа, лихоимства и взяточничества — свила себе прочное гнездо в наиболее чувствительной области нашего хозяйственного организма — в железнодорожном хозяйстве. Взятка на железных дорогах стала явлением столь “нормальным”, что у многих товарищей железнодорожников притупилась бдительность.

На железных дорогах все возможно купить и продать за определенную мзду, которая умелыми подлыми руками развратителя пропорционально распределяется между стрелочниками и высшими рангами. Спекулянты массами за взятку заполняют протекционные вагоны, прорезают в них Россию вдоль и поперек и обволакивают молодую Советскую республику своей паучьей сетью. Все находится в прямой зависимости от взятки.

Бедствия, причиняемые этим злом государству, неисчислимы и кошмарны по своим последствиям.

Взяточничество на железных дорогах должно быть и будет искоренено».

А ведь знакомая картина, правда? Очень современная — ну будто бы извлечена из нашего нынешнего дня.

Вот что было написано в этой листовке далее.

«Где бы негодяй ни сидел: в кабинете ли за зеленым сукном или в сторожевой будке, он будет извлечен и предстанет перед судом Революционного трибунала, карающий молот которого опустится на него со всей сокрушительной мощью и гневом, на которые он способен, так как нет пощады смертельным врагам нашего возрождения. Никакие обстоятельства не будут учитываться при вынесении приговора взяточнику. Самая суровая кара ждет его».

Вот он, четкий и точный рецепт, как бороться с коррупцией, и власть советская обратилась к народу — помогите.

У Добрюхи есть специальное исследование, которое привлекло внимание Шебаршина: как брали взятки при Сталине и как с этим боролись? Боролись серьезно. Судите сами: в тридцатом году было засечено 2849 случаев взяток и более сорока тысяч (40151) случаев злоупотребления властью — это были преступления, и виновные понесли наказание, — а в пятьдесят втором году, незадолго до смерти Сталина, таких преступлений было совершено всего сорок пять. 45! Всего-то, на огромную страну.

Но в следующем году, после смерти Сталина, уже начался рост: было выявлено семьдесят семь фактов коррупции.

Добрюха показывал Шебаршину таблицу, составленную по годам — начиная с той поры, когда на заборах были расклеены листовки с обращением по поводу коррупции на железнодорожном транспорте, кончая послесталинскими временами, — и оба пришли к выводу, что при Сталине коррупция была выкорчевана целиком. Причем дважды. Первый раз после тридцать второго года (после НЭПа), когда за десять лет не было не засечено ни одного преступления, и во второй раз — после войны: к смерти Сталина основная масса коррупционеров уже сидела за решеткой.

По документам, кстати, даже печально известное «ленинградское дело», которое многие называют политическим, имело сильный коррупционный душок, вот ведь как. А против фактов, известно, не очень-то попрешь. О делах же сугубо хозяйственных даже говорить не стоит, все они — коррупционные.

Это так называемое «хлебное дело», за ним — «ткацкое дело», «винное дело», «музыкальное дело», связанное с производством левых пластинок на Апрелевском заводе, «денежное дело», фигуранты которого нажились на денежной реформе 1947 года и обмене старых «дензнаков» на новые.

Пощады преступникам не было. «Рецепт известный, проверенный, почему бы не воспользоваться им сейчас, когда страна стонет, задыхается от коррупции?» — спрашивал Шебаршин у Добрюхи. В том, какой ответ он получал от Добрюхи, сомневаться не следует, Добрюха по характеру своему человек решительный, иногда жесткий, и отношение к внезапному, часто не законному обогащению у него крайне негативное. Как у подавляющего большинства людей, живущих в России.

Кстати, у Добрюхи было несколько встреч и с Крючковым. Разговор шел о девяносто первом годе, и был разговор этот непростой. Крючков признался, что итог у тех далеких августовских событий мог быть совершенно иным, если бы он не засомневался: стоит давать команду на штурм Белого дома или нет? И соответственно, выиграть август или нет?

— Почему не дали такую команду? — спросил Добрюха у Крючкова.

— Побоялся стать вторым Пиночетом, — признался Крючков.

— Могли все это сделать и не сделали? — проговорил Добрюха удивленно.

Крючков вспыхнул — характер у него был, как известно, резкий.

— Что вы со мной так разговариваете? — вскричал он. — Со мной еще никто так не разговаривал! — И остывая, проговорил уже спокойно: — Мог бы, но не сделал. И вообще то, что я могу сказать — скажу, если же я промолчу — значит, я знаю ответ, но не могу его сказать, либо могу сказать, но не подошло время и я должен пока держать его в себе.

Всякая большая правда — скажем, правда крупного, приметного исторического события, состоит из правды эпизодов, частностей, даже мелких деталей. Конечно, Крючков, уходя из жизни, унес с собой очень много тайн, — причем таких, над которыми вряд ли когда поднимется завеса.

Точно так же со многими нераскрытыми тайнами ушел и Шебаршин. Да и какой начальник разведки огромной страны не имел тайн?

Выросло уже целое поколение молодых людей, которое не знает прошлого своей страны, своего народа, живущее совсем другими интересами, чем жили люди, скажем, тридцать лет назад, в восьмидесятые годы прошлого века, — нынешние молодые люди больше похожи на простоватых американцев, на неотесанных клошаров, с узкими интересами, поклоняющихся одному богу — золотому тельцу.

Практически исчезла такая отличительная черта русского характера, как бескорыстие, способность протянуть человеку руку в беде, выручить его, уже исчезают благородство и патриотизм, — постарались различные младореформаторы, революционеры девяностых годов, демократы в кавычках, — исчезает желание работать (гораздо лучше, свободнее жить бомжом) и защищать свою страну… А ради кого ее, собственно, защищать? Ради богатых, у которых карманы лопаются от денег, чьи капиталы в подавляющем большинстве своем носят криминальное происхождение — людей, чьи сытые и самодовольные физиономии вызывают брезгливое ощущение?

Вот так и происходит распад общества, распад народа.

За границей на старшее поколение русских, тех, кто имеет седые головы, еще смотрят нормально, с уважением, на молодых же поглядывают с пренебрежением и даже опаскою — это не те русские, которые жили тридцать лет назад, — совсем другие, может быть, даже и не русские вовсе. Вот к чему мы пришли, а вернее, нас привели — к деградации.

Кстати, за кордоном русскими ныне называют всех, кто жил в прежнем Советском Союзе, — таджиков, киргизов, казахов, евреев, русских, армян и так далее, всех тех, кого считали «советским народом». Вину за прежние годы нынешние политические деятели, весьма крикливые, возлагают на тех, руководителей, которых уже нет (хотя в России не принято плохо говорить о мертвых, это табу), — на Сталина и Ленина, Дзержинского и Куйбышева, Брежнева и Андропова, на десятки, сотни других, но совершенно не трогают себя, любимых, «белых и пушистых», они стоят над всем этим, над историей, и ни к чему не причастны.

Мешают жить этим людям и пенсионеры. По этой части вообще нет газет, которые бы не высказались на эту тему: пенсионеры, похоже, являются бельмом на глазу у всего общества, и должны они уступить место на земле богатым, освободить пространство. Задача непростая, но разрешимая.

Вот и возникают различные ехидные перлы типа: «Очередная пенсионная реформа не принесла результатов — количество пенсионеров в стране остается все еще высоким».

Бедные пенсионеры! Ни в одной стране мира они не являются такой досадной обузой у правительства, как в России.

А ведь мы доедаем и допиваем то, что было добыто, открыто, сделано руками нынешних пенсионеров — в том числе и нефть, газ, прочие ископаемые, которые принято называть полезными (словно бы в издевку названо: для кого они полезные? Для олигархов? Только вот пенсионеры наши почему-то не стали «полезными ископаемыми»)… Недавно я прочитал: «В нефтяных странах каждая семья получает выплату — проценты с продажи нефти. В России происходит то же самое — все знают эти семьи».

Все точки расставит время, обязательно расставит.

В отношении исторических имен Добрюха рассказал одну историю, очень показательную. О Дзержинском. Как известно, Феликс Эдмундович был не только основателем ЧК, он и транспортом командовал, и беспризорников выуживал из подвалов и приучал к новой жизни, и голодных кормил, — в общем, забот у него было полно.

И ни один человек не может сказать, что Дзержинский был причастен к каким-нибудь массовым расправам, удушению инакомыслия, уничтожению культуры, людей, памятников архитектуры, предприятий и так далее. Человек был светлый, хотя и придерживался строгих правил в жизни.

Памятник Дзержинскому был снесен грубо, беспардонно, без каких-либо решений, возбужденной полупьяной толпой, с помощью обычного крана и стальной петли, накинутой памятнику на шею. Мороз по коже бежит, когда видишь кадры хроники и вспоминаешь все это.

Двенадцать лет спустя Лужков Юрий Михайлович, будучи мэром столицы, решил восстановить памятник Дзержинскому — ведь Феликс Эдмундович ничего худого для России не сделал.

Как всегда, зашевелилась наша революционная младореформаторская интеллигенция. Немедленно было сочинено грозное протестующее письмо и пущено с нарочным по кругу.

Приехал нарочный к певцу Кобзону Иосифу Давидовичу, народному артисту СССР. Тот прочитал сочиненное послание и отказался подписывать. Произошло это, кстати, в день рождения Кобзона, в сентябре… В 2002 году.

— Почему? — удивился нарочный: видать, был наделен полномочиями, мог задавать такие вопросы. — Ведь это же инициатива Гайдара, Чубайса — великих людей…

Кобзон молча выпроводил визитера за дверь: не для всех Гайдар с Чубайсом были великими людьми.

Родившийся в тридцать седьмом году Кобзон был назван Иосифом в честь Сталина — это во-первых, а во вторых, сказывают, что будучи мальчишкой-октябренком, на встрече с вождем он пел «Летят перелетные птицы», и Сталину его песня очень понравилась, и в-третьих, самое плохое для человека, может быть, даже подлое — плевать в свое прошлое. Человек, лишенный прошлого, не имеет будущего — этот закон ведом всем нормальным людям в мире. Жаль только, что не все знают его у нас.

Среди друзей Шебаршина более молодого поколения можно назвать историка, литератора Андрея Ветра.

Андрей познакомился с Шебаршиным в Индии, где работал его отец — тоже разведчик, — летом, на каникулах; дети обычно каждое лето прилетали из Москвы, в «ослепительно сиявшую под изнуряющем солнцем Индию». Андрей, как и сын Шебаршина Алексей, жил и учился в школе-интернате КГБ; находясь в Москве, мечтали об Индии, а находясь в Индии, мечтали о Москве. Все это было, было… Шебаршин научил своего сына и друзей сына любить Индию, восхищаться ею, изучать культуру и литературу, говорил, повторяя раз за разом, что «Индия всех меняет»…

«И вот моя жизнь в сказочной Индии закончилась, — написал Андрей Ветер, — после нее ушла в небытие студенческая жизнь в МГИМО.

Началась новая полоса, с новыми поворотами, новым опытом, новыми ощущениями.

В декабре 1983 умер мой отец. Его привезли из Женевы на носилках и сразу отправили на операционный стол… Мои первые похороны, мое первое расставание навечно… Разрывающую душевную боль почувствовал я, когда крышка гроба отрезала моего отца от меня. И неверие в происходящее. Смерть всегда была абстрактным понятием, рыхлой массой философских суждений, и вот она коснулась моей жизни, разворотила ее, отобрала у меня самого близкого человека…

Леонид Владимирович плакал на похоронах. Пытался сдерживаться, но плакал. Наверное, это был первый случай, когда хорошо знакомые мне люди, всегда улыбавшиеся, стояли передо мной будто раздавленные…

Очень скоро после смерти моего отца ушла из жизни Таня, дочь Леонида Владимировича.

Тот день начался странно. Я проснулся с ощущением, что должен получить какое-то известие от отца, и это ощущение было настолько явным, что я ничуть не сомневался, что произойдет нечто необычное. Я готов был принять любое чудо и пришел на работу в довольно взбудораженном состоянии. Но ничего не происходило. Тогда я позвонил домой: а вдруг… Что вдруг? Что могло произойти? Голос или письмо с того света? Да, я ждал чего-то такого. Но услышал другое. Мама сказала в телефонную трубку: “Только что звонила Нина Васильевна, у них умерла Таня”. Конечно, я не поверил, потому что поверить в такое было невозможно. Таня с детства болела астмой, я помню ее всегда с каким-то лекарством в руках. Но умереть… В семье ее шутя звали Уша. Почему Уша?

Понятия не имею. Это прозвище привязалось к ней в Индии. Таня страдала астмой, пользовалась, сколько помню ее, флакончиком со спреем. Умерла, вскочив среди ночи и громко закричав, упала на пол. И все. Молоденькая девушка, только-только родившая.

Воздух в их квартире пропитался черным цветом в день похорон. Никогда мне не доводилось видеть такого черного воздуха. Наверное, это из-за утреннего сумрака. Но потом выглянуло солнце. Я смотрел на лежавшую в гробу Таню и не верил, что она мертва. Она выглядела не просто живой, но переполненной свежестью молодой жизни. Она будто играла с нами в страшную игру. Всматриваясь в ее лицо, я почувствовал, что ко мне подкатила дурнота — настолько ужасным было ощущение жизни, которую словно высосали из Тани. Ее вакуум напугал меня…

Потом умерла сестра Леонида Владимировича. Она жила неподалеку от нас, и пару раз мы были у нее в гостях. Красивая женщина…

Как странно приходит смерть к людям: не то предупреждая о чем-то, не то пытаясь напомнить о том, о чем мы думать избегаем…

Мне кажется, что жизнь Леонида Владимировича была чередой беспощадных ударов судьбы. Почему он выбрал именно такую судьбу? Чего искал он в ней? Получил ли он ответы на свои вопросы?

Судьба беспощадно била его.

О работе разведчика никто никогда не расскажет всего. Только в общих чертах. Но разведчик, прошедший путь с низов до самого высокого ранга, — не только специалист в своей области, но и человек. Какое бы важное место ни занимала Служба в его судьбе, он всегда еще и человек. Я не знал Шебаршина — разведчика, я знал только Шебаршина — человека, хотя этот человек был насквозь разведчик».

И еще.

«Он уволился вскоре после ГКЧП. О мотивах его увольнения написано много. Но самое важное он рассказал сам в книге “И жизни мелочные сны”. Это важное и невероятно искреннее произведение о жизни разведчика, о жизни руководителя разведки. Эта книга ошеломила меня. “Рука Москвы” обычна, таких спокойных, аккуратных, взвешенных воспоминаний написано много, а “И жизни мелочные сны” — книга от сердца. Я не думал, что он способен на такую искренность. Кроме того, в этой книге чувствовалась попытка прикоснуться к потустороннему миру. Не случайно возле автора постоянно появляется давно умершая собака Ксю-Ша. Автор видит ее, другие — нет. Я позвонил ему и попытался объяснить, что я увидел в книге, но Шебаршин засмеялся в ответ: ничего такого там нет, никакого потустороннего мира, это лишь литературный прием. Я не поверил.

После смерти Шебаршина я прочитал ее снова. И она проникла в меня еще глубже. Многое в ней (книге) и в нем (авторе) открылось теперь с другой стороны»…

«Услышав по ТВ сообщение о его смерти, я не поверил. Понимая, что это не глупая шутка, а центральный телеканал, я все равно не мог поверить. Слушал один телевизионный канал, переключал на другой, пролистывал новостные страницы в Интернете. Всюду — одно и то же… Покончил с собой…

Тогда я, будучи не в силах переварить это известие, сел за стол и написал письмо, которое невозможно никуда отправить. Письмо в пустоту. Письмо к умершему. Но для меня это было письмо к живому человеку…

До похорон еще оставалось время. Его надо было чем-то занять — чем-то, что имело прямое отношение к Шебаршину. И я взял его “Жизни мелочные сны”. В главе “Джаганатхан” автор описывает появление призрака, в котором узнает своего старого друга. “Ну а ты-то сам когда к нам собираешься? Не пора ли? Устал ведь?” — спросил призрак…

На похороны я выехал рано. Всюду лужи, где-то сыпал снег, где-то лил дождь. Возле входа в траурный зал Троекуровского кладбища было оцепление. Множество людей стояло на аллее, дожидаясь разрешения войти.

Я вошел в зал первым, сорвав с головы черную шерстяную шапку. Кто-то забрал у меня цветы и положил их на гроб. Родственники уже заняли свои места, но я смотрел только на гроб, забыв подойти к Алексею. С каждым шагом на меня опускалось сверху и накатывало изнутри неодолимое состояние удушающего бессилия. Сначала мне показалось, что гроб закрыт, и это испугало: как же так, ведь я приехал увидеть его в последний раз. Но оказалось, что гроб закрыт только снизу, верхняя створка поднята, лицо и руки видны. Безмятежное лицо. Замазанная на правом виске рана.

И тут впервые за тридцать лет из меня потекли слезы. Безостановочно. Я стоял перед Леонидом Владимировичем и не мог справиться с собой. Меня трясло. Взрослый мужик, похоронивший многих близких знакомых и родственников, я ни разу за эти тридцать лет не испытал жгучего чувства расставания, глядя на покойника. Да, была печаль и понимание зыбкости этого мира. Но теперь я не мог совладать с собой. Слезы лились так, будто из меня выходило все накопившееся за эти годы. Душевная боль, физические страдания, обиды, разочарования, — все, все, все. Сначала я думал: как же так, нельзя допустить слез, это не по-мужски, а потом решил — пусть. Кому какое дело до меня?

Из ритуального зала гроб понесли к могиле. Вдоль аллеи стояли солдаты, чуть в стороне — милицейский автомобиль, люди в штатском с переговорными устройствами. Играл оркестр, потом был залп, и одновременно грянул гимн. И словно колдовство какое-то — у меня опять хлынули слезы. Теперь в последний раз. Все кончилось. Черта подведена окончательно…

От прежней жизни осталась только память. Есть люди, с которыми я могу встретиться и поговорить. Но Шебаршина нет. Потеря невосполнимая. Вся моя сознательная жизнь так или иначе связана с ним. Он не стал мне другом, не был наставником, не заменил мне отца, но было что-то другое, что невозможно передать словами, что не вписывается в рамки обычных человеческих отношений и переходит в категорию метафизики. Наверное, Шебаршин был для меня еще и воплощением всего значительного — в достижениях и ошибках, в личном и общественном, в человеческом и государственном, в открытом и закрытом, в правде и неправде. И конечно, он символизировал для меня для меня мое прошлое: и как конкретный человек из моей жизни, и как собирательный образ разведчика»…

Насколько я понимаю, Андрей Ветер — сын разведчика, который потом сам некоторое время работал в разведке, а затем, как случилось со многими умными людьми в лихие девяностые годы, ушел на «вольные хлеба». Некоторые, как, например, Леонид Владимирович, также ушли в никуда, на вольные харчи. Но что такое вольные харчи для разведчика? Это и смех, и грех, и саднящее состояние души, и печаль тяжелая, это едва ли не конец жизни.

Одной из немногих отдушин для этих грамотных, очень подготовленных, талантливых людей стали книги — в литературной среде появились новые имена, яркие, замечу, привлекающие к себе. Как автором приметных книг был Шебаршин, так же автором нескольких приметных романов стал и Андрей Ветер, успешно работают на литературном поприще Олег Нечипоренко, Георгий Санников и другие.

Когда Ветер ушел, уволившись из разведки, написал роман о разведчике, который, так же как и многие, оставляет свою службу и уходит на вольные хлеба, то дал этот роман почитать Шебаршину — интересно все-таки, как тот отнесется к роману, что скажет? Вдруг где-то Ветер допустил лукавство, вдруг перегнул палку, вдруг что-то описал неточно, вдруг… У всякого автора таких «вдруг» обычно оказывается великое множество.

Андрей Ветер вспоминает, что Шебаршин «закурил и с грустью проговорил: нет, все правильно, все так и есть. Только вот твой персонаж разочаровывается в Службе… Это было для Шебаршина неприемлемо. Разочароваться в разведке он не мог».

Автор прав: Шебаршин не мог разочароваться в деле, ставшее делом его жизни, главным делом — Леонид Владимирович принадлежал к числу людей, которые не разменивались, не хватались за все сразу, он был, как свидетельствуют люди, хорошо его знавшие, натурой цельной, крепко сколоченной. И служил главному делу своему, профессии своей до конца жизни, до последнего вздоха.

Осталась память. Она будет жить долго. Ровно столько, сколько будут жить люди, знавшие его.

В этом я уверен твердо.

Еще раз хочу подчеркнуть, что пока шла работа над этой книгой, двери офиса Российской национальной службы экономической безопасности, в котором происходили встречи с людьми, знавшими Шебаршина, были открытыми — появлялись люди самые разные, часто к разведке отношения не имевшие, но знавшие Леонида Владимировича лично, рассказывали о нем. Самые разные, в общем, люди.

Одна из последних встреч состоялась с Кротковым Сергеем Ивановичем, долгие годы работавшим оперативным дежурным в Первом главном управлении и, естественно, хорошо знавшим Шебаршина.

Кротков пришел в «Лес» в семьдесят первом году, когда там еще стояли строительные леса, центр разведки только возводился. При нем длинные колонны «львовских» автобусов перевозили сотрудников ПГУ с их имуществом в Ясенево, бумаги же перевозили под охраной автоматчиков.

Служба у оперативного дежурного хлопотная, собранность должна быть предельная. Работали оперативные дежурные по двенадцать часов — две рабочих смены, потом два дня отдыхали.

Дежурить приходилось не только в «Лесу», но и на Лубянке — ведь там также располагался кабинет начальника разведки. Утром двадцать второго августа 1991 года Кротков находился на Лубянке, когда по радио, а затем и по телевидению прозвучало сообщение о том, что новым председателем Комитета госбезопасности назначен Шебаршин. Причем радийная дикторша фамилию произнесла неверно: Шебаршина назвала Шебардиным.

Все телефоны, находившиеся у оперативного дежурного под рукой, разом начали трещать — обе вертушки, первая АТС и вторая, «ВЧ», прочая связь, — звонившие интересовались в один голос:

— Это ваш шеф?

— Да, — гордо отвечал Кротков.

В первую же свободную минуту пошел доложиться Шебаршину — такие-то и такие-то, мол, звонки раздаются… Тот, естественно, все знал. Кротков поздравил его с высоким назначением, Шебаршин в ответ только улыбнулся и велел собирать коллегию КГБ.

Как прошла эта коллегия, читателям книги хорошо уже известно из предыдущих глав.

Позже, когда на площади около памятника Дзержинскому начала собираться толпа, сотрудникам, оставшимся в здании, выдали защитные щиты… Кроткову пришлось достать из сейфа свой штатный пистолет — очень уж накалилась обстановка.

Шебаршин, посмотрев на оружие, проговорил мрачно, глухим голосом:

— Если мы применим оружие, нам этого никогда не простят.

Вдруг в здании появились какие-то суетливые люди со штативами, забегали по коридорам.

Кротков — к ним:

— Вы кто? Откуда?

— Телевидение! Приехали снимать…

Кроткова даже зло взяло: слетаются мухи на возможную кровь. По зданию КГБ вольно, как у себя дома, разгуливали депутаты Верховного совета, с ними на запретную территорию мог пройти кто угодно…

Поздно вечером, когда окончилось дежурство, Кроткова вывели из осажденного здания — как он понял, по распоряжению Шебаршина. Леонид Владимирович особо обеспокоился о сотрудниках, работавших с ним. Личный «жигуленок» Кроткова стоял недалеко от памятника Воровскому.

Едва он открыл дверцу своей машины, как к нему подбежал небритый дядя с прилипшей к губе сигаретой:

— Сгоняй-ка срочно на Колхозную площадь, привези оттуда наших ребят!

«Штаб восстания» работал напряженно, это было видно по физиономии неизвестного «командира».

— Не могу, друг, — ответил Кротков, разом настраиваясь на волну «командира», — уже заряжен — поручение имею на руках…

— А! — с досадою махнул ладонью «командир». — Ладно, поезжай!

И Кротков уехал.

Пока ехал, не мог избавиться от картины, стоявшей перед глазами — как толпа расправлялась с памятником Дзержинскому. В дежурку зашел Шебаршин, и они вместе смотрели, как на площадь приехал кран, но стрела у него оказалась маленькой и ею не смогли зацепить памятник, и маломощный кран отступил…

Через некоторое время пригнали большой кран — говорят, нашли его не в Москве, а где-то в Подмосковье, и с помощью его стрелы накинули петлю на шею Феликсу Эдмундовичу…

Шебаршин стоял у окна и сжимал кулаки — он, боевой генерал-лейтенант, ничего не мог сделать. Рядом с ним стоял майор Кротков и тоже ничего не мог сделать. И также сжимал кулаки.

— Я в такой ситуации никогда не был, — как равному сказал Кротков Шебаршину.

— И я не был, — ответил тот.

Вернулся Кротков на Лубянку через два дня — вновь настал черед его дежурства, — едва принял дела в комнате № 42, которая испокон веков считалась дежуркой, как распахнулась дверь и на пороге появился человек в штатском.

— Я Бакатин, — заявил он.

О том, что Бакатин стал председателем КГБ, Кротков уже знал. Вытянулся, доложил по форме. Одет он был в обычный гражданский костюм. Таков был расписанный порядок: дежурные по главным управлениям ходили в гражданском, дежурные, находившиеся в приемной председателя КГБ, — в военной форме.

— Проводите меня по помещениям, — тоном, не терпящим возражений, потребовал Бакатин.

Он не знал расположения кабинетов, где кто сидит, потому и потребовал, чтобы Кротков стал его «гидом». Следом за Бакатиным, тенью, двигался кадровик с папкой, с бумагами и ручкой наготове.

Зашли в один кабинет. Там сидели сотрудники в форме. Бакатин к крайнему столу:

— Вы где были девятнадцатого августа? — прежним, не терпящим возражений тоном спросил Бакатин у хозяина стола.

— На работе, — ответил тот.

— Уволить! — небрежно бросил Бакатин кадровику и тот послушно занес распоряжение в бумагу.

— Вы где были девятнадцатого числа? — спросил Бакатин у сотрудника, сидевшего за следующим столом.

— Здесь, на работе.

— Уволить! — последовал безапелляционный приказ.

Почему Бакатина интересовало именно девятнадцатое число, так никто и не понял. Дурдом какой-то! Осталось это тайной за семью печатями, ключ к которой один Бакатин, наверное, и знал. Вел себя он как обычный распоясавшийся партийный чиновник, не более того… Ну да Бог с ним, с Бакатиным.

Тем более что Кротков умудрился опередить нового председателя КГБ, зайти в несколько кабинетов и предупредить о чистке — ведь проверки-то никакой не проводилось, приказы об увольнении сыпались налево и направо устные. И только на основании личных признаний сотрудников. Имела место та самая дикая ситуация, когда вообще легче было ни в чем не признаваться…

Воспоминания о Бакатине у многих ныне вызывают изжогу, и вряд ли эта изжога исчезнет до конца дней у тех, кто прошел дикую бакатинскую чистку.

Позже Кротков ушел из КГБ, стал командовать службой безопасности в одном банке и иногда возил своих подчиненных на стадион «Динамо», где располагался офис Российской национальной службы экономической безопасности. В помещении стадиона был оборудован первоклассный тир, там Кротков и проводил занятия.

Как-то Шебаршин попросил его:

— Сергей Иванович, можно мне хоть разок пострелять с вами? Давно не стрелял…

— Отчего ж нельзя, Леонид Владимирович. Через два дня у нас снова стрельба, приходите!

Шебаршин пришел со своим личным оружием — именным «стечкиным». Хороший пистолет с большим запасом патронов в магазине. Стрелять можно не только одиночными выстрелами, но и очередями. И что еще хорошо — к нему подходили патроны от «макарова». Стрелял Шебаршин метко, с удовольствием — в нем чувствовался азартный охотник, знаток оружия — можно было залюбоваться.

Когда Шебаршин отстрелялся, по лицу его было видно — отвел душу, Кротков спросил его:

— А мне попробовать из вашего «стечкина» можно?

— Можно, — Шебаршин протянул пистолет Кроткову.

Стрелять из «стечкина» было одно удовольствие, не то, что, скажем, из «макарова». Хотя «макаров», ПМ — тоже неплохой пистолет. Но офицеры, воевавшие в Афганистане, к слову, называли его «грузилом» — тяжесть, дескать, только лишняя, предпочитали ходить с автоматами.

И патронов у «макарова» всего восемь, девятый в стволе, а у «стечкина» двадцать.

Не знал Кротков, что стрелял по мишеням из пистолета, который потом, при разбирательстве обстоятельств гибели Шебаршина, будет фигурировать в качестве вещественного доказательства. Из него Шебаршин произвел последний выстрел. В себя…

Свою страничку, рожденную не сразу, непросто, в сомнениях и творческих муках, передал в книгу Владимир Шебаршин.

«Леонид Владимирович Шебаршин — поистине исконно русский человек, — написал он, — удивительной скромности, обаяния и мужества, обладающий эрудицией хорошей памятью.

Леонид Владимирович посвятил себя самоотверженному, верному служению Отчизне. Ответственность и преданность своему делу были главными ориентирами в жизни и являются образцом доблести, чести, патриотизма и верности долгу. Ясная голова, точная оценка реальности, повышенное чувство ответственности — все в одном человеке.

Когда вспоминаешь о Леониде Владимировиче Шебаршине, невольно приходят слова Ф. Э. Дзержинского, ставшие крылатыми. Только вот хочется сделать акцент на то, что холодный ум сам по себе, без горячего сердца, обычно невелик. Ведь яркая, мудрая, целенаправленная, захватывающая мысль всегда рождается в муках. И тем она и прекрасна.

Такие книги, как “Рука Москвы”, “Записки начальника разведки”, “И жизни мелочные сны”, “Хроника безвременья”, пронизывают проникновенными, захватывающими душу мыслями, сочетающими острую наблюдательность и непредвзятость.

Из всего этого и, конечно же, многого другого складывается образ настоящего человека. Леонид Владимирович сумел сказать неповторимое по искренности, глубине, мудрости, таланту самоиронии, сопричастности к эпохе и природе своей слово.

Он никогда не любил обсуждать людей и другим не давал повода для обсуждения. Часто говорил: “Не обсуждайте других и сами необсуждаемы будете”.

Забыть Шебаршина нельзя, но и вернуть, к великому сожалению — невозможно».

И последнее.

Попрощаться с Шебаршиным на Троекуровское кладбище приехало много народу, кто-то посчитал — не менее полутора тысячи человек. Как написал Юрий Изюмов, «для Москвы число небывалое». Панихида была не велеречивой, без принятого в таких случаях захваливания покойного, потом гроб под автоматные залпы опустили в могилу и те, кто близко знал Леонида Владимировича, переместились для поминок в траурный зал Троекуровского кладбища.

Там, конечно, обстановка была другая, напряжение спало, люди раскрепостились, было много речей, суть которых сводилась, собственно, к одному — из жизни ушел великий человек. Помянуть Леонида Владимировича захотели человек триста, не меньше, — и у каждого было свое слово о покойном, свое ощущение происшедшей беды, своя оценка личности Шебаршина.

Впрочем, в оценках личности разногласий не было, оценки совпали. Разница была только в деталях, в нюансах. Речь Прилукова суммировала эти нюансы. Хотя говорить о Шебаршине в прошедшем времени было трудно, Виталий Михайлович сам признается в этом. Тяжело было…

Но вот что он сказал:

«Дорогие товарищи, коллеги, все родные, друзья, близкие и знакомые Леонида Владимировича, примите от имени нашей Российской национальной службы экономической безопасности и Московского Клуба ветеранов контрразведки самые искренние, глубокие чувства соболезнования по поводу ухода из жизни в мир иной дорогого нам всем человека — Леонида Владимировича Шебаршина. С Леонидом Владимировичем мы дружно ежедневно работали последние двадцать один год, т. е. с 1991 года, когда под его руководством была создана наша служба.

Можно много говорить о Леониде Владимировиче Шебаршине, этом замечательном, талантливом человеке, и все слова будут только в восхитительной степени! Таков был его характер, его дела, его поступки.

Он был человеком просто удивительным, неординарным, самобытным, высокоинтеллигентным, обладал огромными, поистине энциклопедическими знаниями и феноменальной цепкой памятью.

Его простота, прямота, душевность в общении с людьми действовали на собеседника подкупающе. Он, как магнит, притягивал к себе людей, обладая как внешним, так и внутренним обаянием.

Был Леонид Владимирович прекрасным руководителем, организатором нашего небольшого, но дружного коллектива.

Лично я его хорошо знал и по девяностым годам. С ним было приятно взаимодействовать, получать добрые профессиональные советы, чувствовалось, что он в совершенстве владел разведывательным искусством.

Не сомневаюсь, что по его делам, по смелым оперативным разработкам, которые он вел, по его аналитическим материалам и докладам и сегодня учатся молодые разведчики. До конца своих дней он был мудрым учителем, скромным, добрым и требовательным, высокопрофессиональным наставником, в том числе и для работников нашего коллектива.

Думается, именно к таким чекистам, как Леонид Владимирович, в полной мере относятся слова Ф. Э. Дзержинского — это был чекист с холодной головой, горячим сердцем, чистыми руками (сейчас к этому определению чекиста можно добавить еще одну аксиому — и пустыми карманами).

Хорошо зная Леонида Владимировича, смею утверждать, что он весьма достойно прожил свою сознательную жизнь. Он рано познал многие ее тяготы и лишения, знал и радость побед, и горечь поражений, и самого себя без отдачи, целиком, и всю свою многотрудную государственную, чекистскую деятельность посвятил служению Родине, государству, народу. Обладая огромной работоспособностью, он отдавал этой деятельности все силы, что у него были, весь интеллект свой, всю эрудицию. Так самоотверженно он мог работать потому, что сам был воспитан Советской властью, был сыном Великой социалистической державы, человеком советской эпохи. Это был настоящий патриот, государственник, талантливый аналитик.

Конечно, он очень тяжело переживал это время, ту трагедию, ту катастрофу, которая постигла нашу страну, наш народ, — развал Советского Союза, то, что все мы были подвергнуты колоссальному историческому унижению, превратившись из социалистической сверхдержавы в капиталистическую страну, которая, будем надеяться, временно сошла со своего исторического, социалистического пути развития.

Конечно, сердце его ныло, душа страдала, его аналитический ум работал с перенапряжением. Все это, да и многое другое в личной жизни, естественно, укоротило его жизнь. Его трагическая смерть всех нас потрясла. Все мы пережили шок. Но все же хочу заметить, что все суровые испытания, выпавшие на долю Леонида Владимировича:

не иссушили его душу,

не сломили характера,

не изменили его гражданской позиции.

Мы гордимся им!

И в последний раз говорим горькие слова: прощай, наш дорогой Л. В. Вечная тебе память, любовь и уважение! И если есть на этом свете Всевышний, — а Л. В. в это верил, — то пусть Он примет в свои объятия твою мятежную душу… Пусть Земля будет Леониду Владимировичу пухом».

По обыкновению, как правило, на поминках выступающих с прощальными словами слушают внимательно и молча, не выплескивая свои эмоции. А тут, как заметил Николай Сергеевич Леонов, выступление Прилукова трижды прерывалось аплодисментами всего зала, и это потому, что оно воспринималось как посмертная, прощальная, благодарная оценка большой, яркой чекистской деятельности Шебаршина.

Обычно поминки на Руси долгими не бывают — народ расходится быстро, остаются только родственники да очень близкие люди, других нет, а здесь люди не расходились долго — хотели выговориться, даже выплакаться, если хотите, — всех объединил ушедший человек.

Говорили только о нем, о том, что Шебаршин поступил как русский офицер — именно офицеры России в прошлом, когда оказывались в безвыходном положении, когда все было уже испробовано и впереди маячил только плен (а у Шебаршина впереди был плен слепоты и возможного инсульта — такой диагноз получают многие напряженно работающие интеллектуалы), подносили к виску пистолет. Иного выхода — если только не ранены были и не находились без сознания, — они не видели.

Так и Шебаршин. Он не видел иного выхода.

* * * * *

Леонид Владимирович Шебаршин

С сослуживцами

Директора Службы внешней разведки Трубников Вячеслав Иванович и Сергей Николаевич Лебедев, Леонид Владимирович Шебаршин и председатель Совета директоров ОАО «РТИ» Евгений Максимович Примаков

Удостоверение Российской национальной службы экономической безопасности

Пропуск Л.В. Шебаршина в здание правительства Союза ССР

С генерал-лейтенантом КГБ в отставке Николаем Сергеевичем Леоновым

Леонид Владимирович Шебаршин в окружении привезенных из Индии вещей

В Пакистане в городе Лахор

За работой

С бывшим директором Службы внешней разведки Вячеславом Ивановичем Трубниковым

Леонид Владимирович Шебаршин и бывший директор Службы внешней разведки Сергей Николаевич Лебедев

С летчиком Анатолием Николаевичем Квочуром

С Евгением Максимовичем Примаковым

Леонид Шебаршин с агентом советской разведки в Англии Джорджем Блейком

В Дубровнике

В Египте с бывшим послом в Афганистане Евгением Дмитриевичем Островенко

Леонид Владимирович Шебаршин

Content

Валерий Поволяев
Тайны Конторы. Жизнь и смерть генерала Шебаршина

Предисловие

Знакомство

Марьина Роща

Голуби

Институтская пора

Плюс 52° в тени

Индия

Синие цветы Тегерана

Поворот судьбы

Лучшая операция в разведке

Как становятся генералами

Горячий август

Продолжение горячего августа

Примаков

Почем килограмм халвы?

Рядом с Шебаршиным

Клуб интеллектуалов

Предательство как политическая профессия

Воспоминания В. М. Прилукова о последних годах совместной работы с Л. В. Шебаршиным

Шебаршин-младший

Этот непростой быт

Тридцатого марта 2012 года

Глава, которая потребует продолжения

* * * * *