Амин Маалуф

«Крестовые походы глазами арабов»

Предисловие автора

Основная идея этой книги проста: рассказать историю крестовых походов как они виделись, переживались и записывались «на другой стороне» — другими словами, в арабском лагере. Содержание книги основано почти исключительно на свидетельствах тогдашних арабских историков и хронистов. Они говорили не о крестовых походах, а о франкских войнах или о «франкских вторжениях». Слово, обозначающее франков, писалось по-разному в зависимости от области, автора и периода времени. В многочисленных хрониках мы находим слова «фарандж», «фаранджад», «ифрандж», «ифранджад» и другие вариации [1]. Для простоты я выбрал самую короткую форму, «фарандж» — слово, которое используется в разговорном арабском языке и поныне для обозначения западных людей и, в частности, французов.

Я старался не отягощать мой рассказ многочисленными биографическими, историческими или другими заметками, необходимыми в подобной работе. Поэтому я сгруппировал их всех в конце книги, где они расположены по главам. Тот, кто хочет узнать побольше, может читать их с пользой, но они ни в коей мере не являются необходимыми для понимания повествования, которое мыслится доступным для всех. Вместо того, чтобы предложить ещё одну историческую книгу, я постарался написать, с пренебрегаемой до сих пор точки зрения, то, что можно было бы назвать «жизненной историей» крестовых походов, историей тех двух столетий потрясений, которые в равной степени воздействовали на западный и арабский мир и которые и сейчас влияют на отношения между ними.

Пролог

Багдад, август 1099 г.

Без тюрбана и с головой побритой в знак скорби почтенный кади [2]Абу Саад аль-Харави ворвался с громкими криками в просторный диван [3]калифа аль-Мустазхира Билляха; за ним по пятам следовала толпа спутников, молодых и старых. Шумно вторя каждому его слову, они, как и он, являли устрашающее зрелище длинных бород и обритых голов. Кое-кто из придворных пытался утихомирить его, но аль-Харави отшвырнул их в сторону с грубым призрением, решительно прошёл в центр зала и потом с высоким красноречием искушённого проповедника, вещающего со своей кафедры, продолжил своё наставление всем присутствующим, невзирая на ранги.

«Как можете вы покоиться в тени самодовольной уверенности, — начал он, — живя так же фривольно, как садовые цветы, тогда как ваши братья в Сирии не имеют других мест для пребывания, нежели верблюжьи сёдла и желудки стервятников. Льётся кровь! Прекрасные юные девы опозорены и должны теперь закрывать руками свои сладкие лица! Неужели доблестные арабы смирятся с оскорблением, и мужественные персы примут бесчестье?».

«Это была речь, вызвавшая слёзы из многих глаз и тронувшая сердца людей» — будут позднее писать арабские хронисты. Вся аудитория разразилась воплями и причитаниями, но аль-Харави пришёл не для того, чтобы возбуждать плач. «Самое последнее оружие мужчины, — воскликнул он, — лить слёзы, когда мечи ворошат угли войны».

Он проделал своё трудное путешествие из Дамаска в Багдад в течение трёх долгих летних недель под беспощадным солнцем сирийской пустыни совсем не для того, чтобы взывать к жалости, а для того, чтобы предупредить высшее исламское руководство о беде, которая обрушилась на правоверных и просить их без промедления вмешаться, чтобы остановить массовую гибель людей. «Никогда ещё мусульмане не были так унижены, — повторял аль-Харави, — никогда ещё их земли не были так жестоко опустошены». Все люди, пришедшие с ним, бежали из городов, разграбленных захватчиками. Среди них было несколько человек, переживших захват Иерусалима. Он привёл их с собой, чтобы они могли рассказать своими собственными словами трагедию, случившуюся с ними всего лишь месяцем раньше.

Франки захватили святой город в пятницу, на двадцать второй день месяца Шабана [4]в 492 году Хиджры или 15 июля 1099 года после сорокадневной осады. Беглецы ещё трепетали, когда говорили о падении города: они всматривались в пространство как будто могли ещё видеть этих светловолосых и тяжеловооружённых воинов, наводнивших улицы с мечами в руках, убивающих мужчин, женщин и детей, грабящих дома и мечети.

Через два дня, когда убийства прекратились, внутри городских стен не осталось ни одного живого мусульманина. Некоторые воспользовались хаосом, чтобы ускользнуть через ворота, разрушенные атакующими. Тысячи других лежали в лужах крови на порогах своих домов или около мечетей. Среди них было много имамов [5], учёных и суфистских монахов-аскетов, которые покинули свои родные страны, чтобы жить в этих святых местах в набожном уединении. Последние из выживших были вынуждены исполнить самую трудную работу: перенести тела своих собственных родственников, уложить их на свободных участках и затем предать огню перед тем, как их самих убьют или продадут в рабство.

Судьба евреев Иерусалима была не менее ужасной. В первые часы битвы некоторые участвовали в защите своего квартала, расположенного на северной окраине города. Но когда часть городской стены, возвышавшейся над их домами, рухнула, и светловолосые рыцари начали врываться на улицы, евреи впали в ужас. Повторяя древний обряд, вся община собралась для молитвы в главной синагоге. Франки забаррикадировали все выходы и накидали кучи дерева, какое только могли найти вокруг здания. Затем храм превратился в пылающий факел. Те, кто сумел выскользнуть, были убиты в соседних переулках. Остальные сгорели заживо.

Через несколько дней после трагедии первые беглецы из Палестины прибыли в Дамаск. Они несли с собой с необычайной заботой Коран Османа, являвшийся одной из древнейших сохранившихся копий этой священной книги. Вскоре после этого сирийской столицы достигли и уцелевшие жители Иерусалима. Когда они увидели далёкий очертания трёх минаретов мечети Уммайядов, вздымавшихся на её квадратном дворе, они развернули свои молитвенные коврики и склонились, чтобы поблагодарить Всемогущего за то, что он продолжил их жизни, которые они уже считали потерянными. Абу Саад аль-Харави, великий кади Дамаска, с радушием встретил беглецов. Этот чиновник, афганского происхождения, был наиболее уважаемой личностью в городе. Он помог палестинцам и советом и утешением. Он сказал им, что мусульманин не должен стыдиться того, что он вынужден бежать из дома. Разве не был сам пророк Мухаммед первым из исламских беглецов, ведь он покинул Мекку, его родной город, население которого было к нему враждебно, чтобы искать прибежища в Медине, где новая религия была принята теплее? И разве не с этого места своего изгнания начал он священную войну, джихад, чтобы освободить свою страну от идолопоклонства? Таким образом беглецы должны считать себя моджахедами, солдатами священной войны, столь высоко уважаемыми в исламе, что Хиджра, «эмиграция» пророка, была избрана точкой отсчёта в мусульманском календаре.

И в самом деле, для многих верующих жизнь на чужбине является обязанностью во время оккупации. Великий путешественник Ибн Джубаир, испанский араб, посетивший Палестину примерно через столетие после начала франкского вторжения, был потрясён тем, что некоторые мусульмане, «рабы своей любви к родине», пожелали жить на оккупированной территории.

«Нет оправдания перед Богом, — говорил он, — для мусульманина, остающегося в граде неверных, разве что он через него лишь проезжает. В стране ислама он находит прибежище от неудобств и зла, которым он подвержен в христианских странах, когда, например, он слышит оскорбительные слова о пророке, особенно от пьяных, или не имеет возможности самому очиститься или же бывает вынужден жить среди свиней и иметь дело с другими неподобающими вещами. Опасайтесь! Опасайтесь вступать в их страны! Вы должны искать прощения и пощады от Бога за такую ошибку. Один из ужасов, с которыми имеют дело обитатели христианских стран, это зрелище мусульманских узников, бредущих в оковах, обречённых на тяжёлый труд и рабское обхождение. Сердце разрывается при их виде, но жалость им не поможет».

Хотя и излишне нравоучительные, слова Ибн Джубаира тем не менее точно отражают положение тысяч беглецов из Палестины и Северной Сирии, собравшихся в Дамаске в том июле 1099 года. Хотя они тяжело переживали то, что были вынуждены покинуть свои дома, они были полны решимости не возвращаться, пока оккупанты не уйдут навсегда, и они были намерены пробудить совесть своих братьев во всех странах ислама.

Зачем же ещё они последовали в Багдад за аль-Харави? Разве не к калифу, преемнику пророка, должны обращаться мусульмане в час своей нужды? И разве не к главе правоверных должны они обращать свои жалобы и рассказы от своих бедах?

Однако в Багдаде разочарование беглецов было столь же большим, как и их надежды. Калиф аль-Мустазхир Биллях начал с выражения своей глубокой симпатии и сострадания. Затем он велел семи высоким сановникам провести расследование этих печальных событий. Наверное не стоит добавлять, что больше об этом комитете мудрых мужей ничего не было слышно.

Разорение Иерусалима, отправная точка в тысячелетней вражде между исламом и Западом, не вызвало немедленной реакции. Потребовалось примерно полстолетия прежде чем арабский Восток мобилизовался против захватчиков, и до того как призыв к джихаду, произнесённый кади Дамаска в диване калифа, стал отмечаться в память о первом торжественном акте сопротивления.

В начале вторжения немногие арабы были столь же дальновидны, как аль-Харави в оценке масштабов угрозы с Запада. Некоторые очень быстро приспособились к новой ситуации. Большинство, возмущённое, но смирившееся, думало только о том, чтобы выжить. Некоторые повели себя более или менее разумно, стараясь понять эти события, по своей неожиданности напоминающие сюжет романа. Среди последних нам кажется наиболее привлекательной личность хрониста из Дамаска Ибн аль-Каланиси, молодого учёного, происходившего из благородной семьи. Он был свидетелем этой истории с самого начала, и ему было 23 года, когда франки в 1096 году прибыли на Восток. Он тщательно и регулярно записывал все события, о которых узнавал. Его хроника достоверно и очень детально рассказывает о продвижении захватчиков, как оно виделось из его родного города.

Для него всё началось в те беспокойные дни, когда первые слухи достигли Дамаска.

Часть первая

Вторжение (1096–1100)

Посмотрите на франков! С каким упорством сражаются они за свою религию, тогда как мы, мусульмане, не выказываем никакого рвения в священной войне.

Саладин

Глава первая

Приход франков

В том году начали просачиваться новости о появлении франкских отрядов, приходящих в неисчислимом количестве от Мраморного моря. Людей охватил страх. Эта информация дошла до султана Кылыч-Арслана, территория которого была ближе всех к этим франкам.

Султану Кылыч-Арслану, о котором здесь упоминает Ибн аль-Каланиси, не было ещё и 17 лет, когда пришли захватчики. Первый мусульманский лидер, информированный об их приближении, этот молодой турецкий султан со слегка раскосыми глазами был также первым, кто нанёс им поражение, но и первым, кто был разбит этими ужасными рыцарями.

В июле 1096 года Кылыч-Арслан узнал, что огромное скопление франков находится на пути к Константинополю. Он немедленно заподозрил самое худшее. Конечно, он не имел представления о действительной цели этих людей, но, по его мнению, от их прибытия на Восток не могло произойти ничего хорошего.

Султанат под его властью занимал большую часть Малой Азии, территорию, которую турки незадолго до того отняли у греков. Отец Кылыч-Арслана, Сулиман, был первым турком, твёрдо занявшим земли, которые несколько столетий спустя стали именоваться Турцией. В Никее, столице этого молодого мусульманского государства, византийские церкви были пока что более многочисленны, чем мусульманские мечети. Хотя гарнизон города состоял из турецкой кавалерии, большинство населения было греческим, и Кылыч-Арслан имел мало иллюзий относительно истинных чувств своих подданных: по их убеждению, он был ни кем иным, как вожаком варваров. Единственный правитель, которого они признавали — человек, чьё имя, произносимое шёпотом, они вставляли во все свои молитвы, — был басилевс Алексий Комнин, «император римлян». В самом деле Алексий был императором греков, провозгласивших себя наследниками Римской империи. И арабы признавали их таковыми, поскольку в XI веке, а также и в XII веке, они называли греков словом «Рум», или «римляне». Область, отвоёванная у греческой империи отцом Кылыч-Арслана, даже называлась Румским султанатом.

Алексий был наиболее значимой фигурой Востока в это время. Кылыч-Арслан был искренне очарован этим крепким пятидесятилетним человеком, всегда облачённым в золотые и богатые голубые одежды, с его тщательно ухоженной бородой, элегантными манерами и злыми глазами. Алексий правил в Константинополе, в сказочной Византии, расположенной менее чем в трёх днях пути от Никеи. Эта близость пробуждала противоречивые чувства в голове султана. Подобно всем воинам-кочевникам он мечтал о завоевании и грабеже и находил удовольствие в том, что легендарные сокровища Византии были у него под рукой. Но в то же время он чувствовал и страх: он знал, что Алексий никогда не оставлял намерение вернуть Никею, не только потому, что город всегда был греческим, но также — что ещё более важно — потому, что присутствие турецких воинов столь близко от Константинополя представляло постоянную угрозу для безопасности империи.

Хотя византийская армия, истерзанная годами внутреннего кризиса, была неспособна предпринять реконкисту собственными силами, ни для кого не было секретом, что Алексей всегда искал помощи зарубежных союзников. Византия никогда не отказывалась прибегать к услугам западных рыцарей. Многие франки, начиная от тяжело вооружённых наёмников и кончая пилигримами, направлявшимися в Палестину, посещали Восток, и к 1096 г. они отнюдь не были неизвестными мусульманам. Всего двадцать лет тому назад — Кылыч-Арслан тогда ещё не родился, но пожилые эмиры из его армии рассказывали, что один из этих светловолосых авантюристов, человек по имени Руссель де Бейёль, сумел основать самостоятельное государство в Малой Азии и даже пошёл походом на Константинополь. Устрашённые византийцы не нашли ничего лучшего, как обратиться к отцу Кылыч-Арслана, который едва поверил своим ушам, когда специальный посланник басилевса стал просить его двинуться на помощь. Турецкая кавалерия нахлынула на Константинополь и сумела разбить Русселя. Сулеман получил приличную компенсацию в виде золота, коней и земли.

С тех пор византийцы постоянно опасались франков, но имперские армии, испытывавшие недостаток в опытных солдатах, вынуждены были рекрутировать наёмников, и не только франков: немало турецких воинов также сражалось под знамёнами христианской империи. Как раз от своих земляков, зачисленных в византийскую армию, и узнал Кылыч-Арслан в июле 1096 года, что тысячи франков приближаются к Константинополю. Он был озадачен картиной, нарисованной его информантами. Эти западные люди были мало похожи на наёмников, к которым привыкли турки. Хотя в их число входило несколько сотен рыцарей и большое количество пехотинцев, присутствовали также тысячи женщин, детей и стариков в лохмотьях. Они напоминали собой какое-то несчастное племя, изгнанное из своей страны завоевателями. Сообщалось также, что все они носят полосы материи в форме креста, пришитые на их одежды сзади.

Молодой султан, которому конечно было трудно оценить опасность, просил своих агентов быть особенно бдительными и информировать его о деяниях этих новых пришельцев. В качестве меры предосторожности он проинспектировал укрепления своей столицы. Стены Никеи, более чем фарсах (шесть тысяч метров) в длину, были увенчаны 240 башнями. К юго-западу от города отличную естественную защиту представляли спокойные воды Асканского озера.

Тем не менее, в начале августа серьёзность угрозы стала очевидной. Сопровождаемые византийскими кораблями, франки пересекли Боспор и, несмотря на палящее летнее солнце, стали двигаться вдоль побережья. Отовсюду, где они проходили, сообщалось об их намерениях истребить мусульман, хотя было видно, что по пути они грабили немало греческих церквей. Говорилось, что их вожаком был отшельник по имени Пётр. Осведомители оценивали их общую численность в несколько десятков тысяч, но никто не мог взять не себя смелость предположить, куда они направляются. Было похоже, что басилевс Алексий решил поселить их в Шиветоте, лагере, который ранее был устроен для наёмников на расстоянии менее одного дня пути от Никеи.

Султанский дворец был переполнен волнительным ожиданием. Турецкая кавалерия была готова сесть в сёдла в любой момент. Постоянно приходили осведомители и шпионы, сообщавшие о малейших передвижениях франков. Было известно, что каждое утро орды в несколько тысяч человек покидали лагерь, чтобы пополнить запасы в окрестностях. Разграблялись и сжигались крестьянские селения, потом толпа возвращалась в Шиветот и между разными кланами начиналась свара из-за добычи очередного рейда. Ничего необычного для солдат султана в этом не было, и их военачальник не видел особых причин для озабоченности. Вся эта рутина продолжалась целый месяц.

Но однажды в середине сентября поведение франков внезапно изменилось. Очевидно, поскольку они ничего не могли больше выжать из ближайших окрестностей, они, как сообщалось, выступили в направлении Никеи. Они прошли через несколько деревень, которые все были христианскими, и реквизировали только что собранный урожай, беспощадно убивая тех крестьян, что пробовали сопротивляться. Говорили даже, что они заживо сжигали детей.

Кылыч-Арслан был застигнут врасплох. К тому времени, как известия об этих событиях достигли его, нападавшие были уже на стенах столицы, и перед закатом солнца жители могли увидеть дым первых пожаров. Султан быстро послал кавалерийский патруль встретить франков. Безнадёжно уступавшие в численности, турки были изрублены на куски. Несколько уцелевших окровавленных воинов приковыляли в Никею. Чувствуя, что его престиж подвергается угрозе, Кылыч-Арслан хотел немедленно начать битву, но эмиры из армии разубедили его. Надвигалась ночь, и франки уже поспешно возвращались в свой лагерь. Месть отодвигалась.

Но ненадолго. Очевидно, ободрённые своим успехом, западные пришельцы решили повторить попытку через две недели. На этот раз сын Сулемана был оповещён вовремя и следил за их продвижением шаг за шагом. Отряд франков, включавший несколько рыцарей, но состоявший главным образом из тысяч оборванных грабителей, явно направлялся к Никее. Но затем, обогнув город, они повернули к востоку и неожиданной атакой захватили крепость Ксеригордон.

Молодой султан решил действовать. Во главе своих людей он помчался к небольшой крепости, где пьяные франки, праздновавшие свою победу, никоим образом не догадывались, что их судьба уже решена, поскольку Ксеригордон был ловушкой. Как хорошо знали воины Кылыч-Арслана (а неопытные чужаки ещё только должны были обнаружить), источники воды находились вне крепости и довольно далеко от стен. Турки быстро закрыли доступ к воде. Теперь им только оставалось занять позиции вокруг крепости, сидеть и ждать. Жажда должна была завершить сражение вместо них.

Для осаждённых франков начались ужасные муки. Они вынуждены были пить кровь своих лошадей и ослов и свою собственную мочу. Они с отчаянием глядели на небо, в надежде, что хоть несколько капель дождя упадут оттуда в эти первые дни октября. Но напрасно. К концу недели главарь экспедиции, рыцарь по имени Рейналд, согласился на капитуляцию в обмен на жизнь. Кылыч-Арслан, потребовавший, чтобы франки публично отказались от своей веры, был несколько ошеломлён, когда Рейналд изъявил готовность не только обратиться в ислам, но и сражаться на стороне турок против своих земляков. Несколько его друзей, уступившие тем же требованиям, были отправлены в рабство в разные города Сирии или Центральной Азии. Остальные были преданы мечу.

Молодой султан был горд своим подвигом, но сохранял холодную голову. Предоставив своим людям отдых для традиционного раздела добычи, он призвал их в строй на следующий день. Франки, как полагали, потеряли около шести тысяч людей, но в шесть раз большее число их ещё оставалось, и было самое время расправиться с ними. Кылыч-Арслан решил прибегнуть к хитрости. Он послал двух греческих шпионов в лагерь Шиветота с сообщением, что люди Рейналда якобы находятся в отличной позиции и что им даже удалось захватить саму Никею, богатствами которой они не собирались делиться со своими единоверцами. Тем временем турецкая армия готовила гигантскую засаду.

Как и ожидалось, тщательно распространяемые слухи, разбудили смятение в лагере Шиветота. Собралась толпа, выкрикивавшая оскорбления в адрес Рейналда и его людей; было решено незамедлительно двигаться, чтобы принять участие в грабеже Никеи. Но неожиданно неизвестно откуда прибыл беглец из Кселигордонской экспедиции, открывший правду о судьбе своих товарищей. Шпионы Кылыч-Арслана уже думали, что их миссия провалилась, поскольку наиболее мудрые среди франков призвали к осторожности. Но как только первый момент замешательства прошёл, возбуждение разгорелось вновь. Толпа суетилась и кричала. Они были готовы немедленно выступить и даже больше не грабить, но «отмстить за мучеников». Колебавшиеся были изгнаны, как трусы. В яростных спорах прошёл день, и время выступления было назначено на следующее утро. В конечном счёте, шпионы султана, хитрость которых была открыта, но цель достигнута, восторжествовали. Они послали весть своему хозяину, и тот начал готовиться к сражению.

На рассвете 21 октября 1096 года пришельцы покинули свой лагерь. Кылыч-Арслан, который провёл ночь среди холмов около Шиветота, был неподалёку. Его люди располагались в строю, хорошо скрытые. Со своего наблюдательного пункта он мог видеть всю колонну франков, вздымавших большие клубы пыли. Несколько сотен рыцарей, большинство без брони, шли во главе процессии, сопровождаемые беспорядочной толпой пеших солдат. Они шли менее часа, когда султан услышал их приближающиеся возгласы. Солнце, поднимавшееся за его спиной, светило прямо в глаза франкам. Затаив дыхание, он дал эмирам сигнал готовности. Наступил роковой момент. Едва заметный жест, несколько команд, отданных шёпотом тут и там, и турецкие лучники медленно натянули свои луки: несколько тысяч стрел внезапно вылетели с одновременным продолжительным свистом. Большинство рыцарей пали в первые несколько минут. Затем, в свою очередь были истреблены пехотинцы.

К тому моменту, когда начался рукопашный бой, франки были уже разбиты. Те, что были сзади, побежали к своему лагерю, где народ, не принявший участия в походе, едва проснулся. Престарелый священник совершал утреннюю мессу, женщины готовили пищу. Появление бегущих, по пятам преследуемых турками, повергло в ужас весь лагерь. Франки разбежались кто куда. Пытавшиеся достичь соседних лесов были скоро захвачены в плен. Остальные, совершив ловкий манёвр, засели в заброшенной крепости, имевшей дополнительное преимущество ввиду расположения около воды. Не желая подвергать себя напрасному риску, султан отказался от осады. Две из трёх тысяч человек таким образом спаслись. Также избежал гибели Пётр Пустынник, находившийся несколько дней в Константинополе. Но его товарищам не так повезло. Женщины помоложе были пленены султанскими всадниками и распределены между эмирами или проданы на невольничьих базарах. Той же участи подверглись некоторые мальчики. Остальные франки, примерно двадцать тысяч, были истреблены. Кылыч-Арслан торжествовал. Он уничтожил франкскую армию, невзирая на её грозную репутацию, причём его собственные отряды понесли лишь незначительные потери. Глядя на огромную добычу, громоздившуюся у его ног, он наслаждался самым блестящим триумфом своей жизни.

Но в истории победу редко ценят те, кто её добывает. Опьянённый своим успехом, Кылыч-Арслан начисто проигнорировал пришедшую следующей зимой информацию о прибытии в Константинополь свежих отрядов франков. Как он полагал — и в этом ему не возражали мудрейшие из его эмиров — не было никакого основания для беспокойства. Если новые наёмники Алексия отважатся пересечь Босфор, они будут порезаны на куски, как и те, что пришли раньше. Султан чувствовал, что настало время вернуться к главному занятию — к беспощадной войне, которую он вёл против других турецких князей, его соседей. Именно тут и нигде больше решалась его судьба и участь его царства. Столкновение с Румом и с его иностранными франкскими союзниками никогда не становились во время этой войны чем-то большим, чем антракты во время представления.

Кто-кто, а уж молодой султан в этой войне разбирался. Разве не во время одной из этих непрерывных схваток между вожаками сложил свою голову в 1086 году его отец Сулейман? Кылыч-Арслану тогда было едва семь лет, и ему предстояло наследовать отцу под опекой нескольких верных эмиров. В это время он не допускался к власти и был увезён в Персию под тем предлогом, что его жизнь была в опасности. Там к нему выказывали подобострастное уважение, к его услугам была небольшая армия преданных рабов, но за ним зорко следили и строжайшим образом запрещали посещать своё царство. Его домохозяева, точнее, его тюремщики, были члены его собственного клана, Сельджуки. Ведь если и было какое-то имя известно всем в одиннадцатом веке, от границ Китая до далёкой земли франков, то это было их имя. За несколько лет с момента их прибытия на Ближний Восток из центральной Азии, турки-сельджуки с их тысячами кочевых всадников, щеголявших причёсками с уложенными в длинные косы волосами, установили контроль над всем регионом от Афганистана, до Средиземного моря. С 1055 года калиф Багдада, преемник Пророка и наследник славной империи Аббасидов стал в их руках всего лишь послушной куклой. От Исфагана до Дамаска, от Никеи до Иерусалима только их эмиры устанавливали закон. Рум, сокрушённый сельджуками в 1071 году, уже больше не поднялся. Самая большая из его провинций, Малая Азия, была захвачена, и сама его столица не была уже в безопасности. Его императоры, включая самого Алексия, направляли одну за другой делегации в Рим, к папе, главнокомандующему Запада, умоляя его объявить священную войну против возрождающегося ислама.

Кылыч-Арслан весьма гордился принадлежностью к столь славному семейству, но он не испытывал иллюзий относительно кажущегося единства Турецкой империи. Не было и намёка на солидарность сельджукских родичей: чтобы выжить, нужно было убивать. Отец Кылыч-Арслана завоевал Малую Азию, обширную область Анатолии, без всякой помощи своих братьев, и когда он попробовал двинуться дальше в Сирию, его убил один из родственников. Пока Кылыч-Арслана удерживали в Исфагане, отцовское царство расчленялось. В 1092 году, когда юный вождь был выпущен вследствие свары между его тюремщиками, его власть едва распространялась за пределы крепостных стен Никеи. Ему было только 13 лет.

Советы, которые он последовательно получал от эмиров своей армии, позволили ему вернуть часть отцовского наследства при помощи войны, убийств и хитрости. Теперь он мог похвастаться тем, что провёл в седле больше времени, чем во дворце. Тем не менее, когда появились франки, игра ещё была далека от завершения. Его соперники в Малой Азии были ещё сильны, хотя, к счастью для Кылыч-Арслана, его сельджукские кузены в Сирии и Персии были поглощены собственными братоубийственными раздорами.

На востоке, между разбросанных плоскогорий Анатолийской возвышенности, правила в эти смутные времена уникальная личность по имени Данишменд Мудрый. В отличие от прочих турецких эмиров, почти поголовно неграмотных, этот авантюрист неизвестного происхождения был сведущ в большинстве отраслей знания. Ему вскоре предстояло превратиться в героя знаменитого эпоса под соответствующим названием «Подвиги царя Данишменда», где повествовалось о завоевании Мелетии, армянского города к юго-востоку от Анкары. Авторы этого сочинения считали падение города поворотным пунктом в исламизации того, что впоследствии стало Турцией. В первые месяцы 1097 года сражение у стен Мелетии уже разворачивалось, когда Кылыч-Арслан узнал о новой франкской экспедиции, прибывшей в Константинополь. Данишменд уже начал осаду Мелетии, и молодой султан испытывал раздражение при мысли, что его соперник, воспользовавшийся смертью его отца Сулеймана, чтобы оккупировать северо-восточную Анатолию, был близок к тому, чтобы записать на свой счёт столь престижную победу. Полный решимости воспрепятствовать этому, Кылыч-Арслан направился в Мелетию во главе своей кавалерии и разбил лагерь достаточно близко от Данишменда, дабы урезонить его пыл. Напряжение росло, и происходили всё более кровопролитные стычки.

К апрелю 1097 года Кылыч-Арслан был готов к решающей схватке, которая теперь казалась неизбежной. Большая часть его армии собралась перед стенами Мелетии, когда к шатру султана прибыл измождённый всадник. Он, с трудом переводя дух, сообщил известия: франки вернулись; они вновь переплыли Босфор, ещё в большем числе, чем в прошлом году. Кылыч-Арслан оставался спокоен. Не было причин так уж волноваться. Он уже показал франкам, что знает, как с ними справиться. В конце концов, только чтобы успокоить жителей Никеи — главным образом, свою жену, молодую султаншу, которая собиралась родить, — он послал несколько кавалерийских отрядов для усиления столичного гарнизона. Сам он собирался вернуться, как только покончит с Данишмендом.

Кылыч-Арслан вновь бросился всеми силами в Мелетийские баталии, когда в начале мая появился новый гонец, дрожавший от страха и усталости. Его слова возбудили смятение в лагере султана. Франки были у ворот Никеи и начали осаду. В этот раз, в отличие от прошлого лета, это не были несколько банд оборванных грабителей, а уже настоящие армии из нескольких тысяч тяжеловооружённых рыцарей. И на этот раз их сопровождали солдаты басилевса. Кылыч-Арслан пытался успокоить своих людей, но его мучила тревога. Не следует ли его оставить Мелетию сопернику и вернуться в Никею? Был ли он уверен, что сможет спасти свою столицу? Не проиграет ли он на обоих фронтах? После долгих совещаний с самыми доверенными эмирами, стало вырисовываться решение, своего рода компромисс: он встретится в Данишмендом, который был всё-таки достойным человеком, сообщит ему о попытке завоевания, предпринятой Румом и его наёмниками, что представляло угрозу для всех мусульман Малой Азии, и предложит окончание враждебных действий. Ещё до того, как Данишменд дал ответ, султан отправил часть своей армии к столице.

После нескольких дней переговоров, было заключено перемирие и Кылыч-Арслан без промедления выступил на запад. Но зрелище, ожидавшее его по достижении холмистых окрестностей Никеи, заставило похолодеть кровь в его жилах. Величественный город, завещанный ему отцом, был окружён; огромное число солдат строило лагерь, деловито сооружались передвижные башни, катапульты и мангонелы для использования в окончательном штурме. Эмиры были категоричны: тут нечего было делать. Единственная возможность состояла в отступлении вглубь страны, пока ещё не поздно. Но молодой султан не мог заставить себя покинуть столицу таким образом. Он настоял на отчаянной попытке прорвать осаду города на южной окраине, где нападающие, как казалось, окопались не столь прочно. Сражение было начато на рассвете 21 мая. Кылыч-Арслан сам яростно бросился в схватку, и битва кипела до захода солнца. Потери были одинаковы с обоих сторон, но каждый остался на своих позициях. Султан не упорствовал. Он понял, что ничто не поможет ему ослабить тиски. Настаивая на броске всех его сил в столь плохо подготовленное сражение, можно было затянуть осаду на несколько недель, может быть, даже несколько месяцев, но это грозило самому существованию султаната. Как отпрыск по-существу кочевого народа, Кылыч-Арслан понимал, что источник его власти составляли находящиеся под его командой тысячи воинов, а не владение городом, каким бы очаровательным тот ни был. Во всяком случае, вскоре он избрал своей новой столицей город Аконию, дальше к востоку, город, который его потомки удержат вплоть до начала XIV века. Кылыч-Арслану больше не суждено было увидеть Никею.

Перед уходом он направил защитникам города прощальное послание, сообщая им о своём болезненном решении и советуя им действовать «в свете своих интересов». Значение этих слов было ясно в равной мере и турецкому гарнизону, и греческому населению: город должен быть передан Алексию Комнину, а не его франкским союзникам. Были начаты переговоры с басилевсом, который занимал позицию к западу от Никеи во главе своих войск. Люди султана тянули время, видимо надеясь, что их вождь как-нибудь сумеет вернуться с подкреплением. Но Алексий торопил их. Западные пришельцы, опасался он, готовят последний штурм, и потом ничего нельзя будет поделать. Вспоминая о поведении франков в окрестностях Никеи годом раньше, переговорщики содрогались от ужаса. Они уже представляли себе город разграбленным, мужчин убитыми, а женщин обесчещенными. Немедля более, они согласились вручить свои судьбы басилевсу, которому оставалось установить только условия капитуляции.

В ночь с 18 на 19 июня солдаты византийской армии, в большинстве турки, вошли в город, незаметно переплыв на кораблях Асканское озеро. Гарнизон сдался без боя. С первыми проблесками рассвета голубые и золотые знамёна императора уже реяли над стенами города. Франки отказались от штурма. Таким образом, Кылыч-Арслан был несколько утешен в своей неудаче: султанских сановников пощадили, а юная султанша с новорождённым сыном даже была принята в Константинополе с царскими почестями — к большому изумлению франков.

Молодая жена Кылыч-Арслана была дочерью человека по имени Чака, турецкого эмира и гениального искателя приключений, ставшего известным накануне франкского вторжения. Заключенный в румскую тюрьму после неудачного набега на Малую Азию, он поразил тех, кто взял его в плен необычайной лёгкостью во владении греческим языком: он превосходно говорил на нём уже через несколько месяцев. Блистательный и умный, великолепный оратор, он стал частым гостем во дворце императора, который дошёл до того, что удостоил его благородного титула. Но этого изумительного продвижения ему было мало, ибо в своих мечтах он видел намного большее: он пожелал стать императором Византии.

Эмир Чака придумал хитрый план для достижения своей цели. Сначала он покинул Константинополь и поселился в Смирне на Эгейском море. Здесь с помощью греческих корабелов он построил свой собственный флот, включавший лёгкие бригантины и галеры, дромоны, биремы и триремы — всего около ста судов. В начале своей кампании, он захватил многие острова, в первую очередь Родос, Хиос и Самос, и установил свою власть вдоль всего Эгейского побережья. Отхватив себе таким образом морскую часть империи, он провозгласил себя басилевсом и обустроил свой дворец в Смирне по образцу императорского двора. Затем он двинул свой флот в атаку на Константинополь. Только ценой огромных усилий Алексию удалось отразить нападение и уничтожить часть турецких кораблей. Отнюдь не обескураженный этим, отец будущей султанши принялся восстанавливать свои боевые суда. Тем временем настал конец 1092 года, Кылыч-Арслан как раз вернулся из изгнания, и Чака подумал, что юный сын Сулеймана будет отличным союзником против Рума. И предложил ему руку своей дочери. Но намерения молодого султана совершенно отличались от устремлений тестя. Он рассматривал завоевание Константинополя как абсолютно абсурдный проект; с другой стороны, все в его окружении знали о его желании устранить тех турецких эмиров, которые были рады отхватить себе владения в малой Азии. Особенно это касалось Данишменда и амбициозного Чаки. Султан не медлил: через несколько месяцев после появления франков он пригласил своего тестя на пир, напотчевал вином и заколол, очевидно, собственноручно. Чаки наследовал сын, не обладавший ни его интеллектом, ни его амбициями. Брат султанши довольствовался властью в пределах своего морского эмирата до тех пор, пока однажды в 1097 году у побережья Смирны не появился неожиданно румский флот со столь же неожиданным посланником на борту — с его собственной сестрой.

Она плохо понимала причины, побудившие византийского императора так заботиться о ней, но когда её привезли в Смирну, город, где она провела детство, всё сразу стало ясно. Её было велено объяснить своему брату, что Алексий захватил Никею, что Кылыч-Арслан потерпел поражение, и что могучая армия Рума и франков скоро нападёт на Смирну при поддержке огромного флота. В обмен на жизнь сыну Чаки было предложено сопроводить сестру к её мужу, в Анатолию.

Поскольку это предложение было принято, эмират Смирны прекратил существование. С падением Никеи всё побережье Эгейского моря, все острова и вся западная Малая Азия вышли из-под турецкого контроля. А Рум с помощью своих франкских помощников намеревался, очевидно, идти дальше.

Но в своём горном прибежище Кылыч-Арслан не складывал оружия. Оправившись от неожиданностей первых дней, султан стал активно готовиться к ответному удару. «Он стал набирать отряды, призывать добровольцев и провозгласил джихад», — отмечает Ибн аль-Каланиси. Дамасский хронист добавляет, что Кылыч-Арслан обратился за помощью ко всем туркам, и многие из них ответили на его призыв.

Первой целью султана было укрепить его союз с Данишмендом. Одного перемирия было уже недостаточно, настоятельно требовалось объединить турецкие силы в Малой Азии, сделать возможным образование одной армии. Будучи ярым мусульманином и трезвомыслящим стратегом, Данишменд ощущал угрозу в продвижении Рума и его франкских подручных. Он предпочитал вступить в борьбу с ними на землях своих соседей, нежели на своей собственной территории. И потому без дальнейших проволочек прибыл в лагерь султана в сопровождении тысяч всадников. Произошло братание и обсуждение дела, и были выработаны планы. При виде множества воинов и коней, усеявших холмы, сердца командующих наполнились новой отвагой. Они решили атаковать врага при первой возможности.

Кылыч-Арслан преследовал свою жертву. Осведомители, просочившиеся в ряды румлян, приносили ему ценную информацию. Франки открыто заявляли, что они решили двигаться за пределы Никеи, и что их настоящей целью является Палестина. Был даже известен их маршрут: они будут наступать в юго-восточном направлении на Аконию, последний важный город, ещё остававшийся в руках султана. На протяжении всего пути по этой гористой местности фланги западной армии будут уязвимы для нападения. Главная задача состояла в выборе подходящего места для засады. Эмиры, хорошо знавшие этот район, решили вопрос без колебаний. Около города Дорилея, в четырёх днях пути от Никеи, дорога проходила через узкую и неглубокую долину. Если собрать турецких воинов за холмами, им придётся только немного подождать.

В последние дни июня 1097 года, когда Кылыч-Арслан узнал, что западные пришельцы покинули Никею в сопровождении небольшого румского отряда, всё было готово для засады. На рассвете 1 июля франки замаячили на горизонте. Рыцари и пехотинцы двигались беззаботно, очевидно, не подозревая, что припасено для них. Султан опасался, что его хитрость может быть раскрыта вражескими лазутчиками. Но, как видно, ему не о чем было беспокоиться. Ещё одним поводом для удовлетворения сельджукского султана было то, что франки казались не столь многочисленны, как сообщалось. Может быть часть осталась в Никее? Он не знал. Но на первый взгляд, он располагал численным превосходством. Всё это вместе с элементом неожиданности сулило благоприятный исход. Кылыч-Арслан тревожился, но был уверен в себе. На двадцать лет более опытный Данишменд ощущал то же самое.

Солнце едва поднялось из-за холмов, как прозвучал приказ к нападению. Тактика турецких воинов была хорошо отработана. Всё-таки они обеспечивали себе военное превосходство на Востоке на протяжении полустолетия. Их армия состояла почти исключительно из лёгкой кавалерии, причём всадники были ещё отличными лучниками. Они обычно приближались, обрушивали на врага град смертоносных стрел и быстро отступали, пропуская новую волну нападающих. Несколько таких последовательных волн нередко хватало, чтобы довести жертву до смертельной агонии. А там уж наступала очередь последней схватки в близком бою.

Но в день битвы у Дорелеи султан, расположившийся со своим штабом на выступе холма, с тревогой констатировал, что испытанные турецкие методы боя, казалось, не давали обычного эффекта. Да, франкам не хватало проворства и они, по-видимому, не спешили отвечать на повторные атаки, но они оказались превосходными мастерами в искусстве обороны. Главная сила их армии состояла в тяжёлых доспехах, которыми рыцари закрывали всё тело, а иногда и тела своих коней. Хотя их продвижение было медленным и неуклюжим, люди были прекрасно защищены от стрел. В этот день, после нескольких часов боя, турецкие лучники вывели из строя много народа, особенно среди пехоты, но главное ядро франкской армии осталось нетронутым. Стоит ли вступать в рукопашную схватку? Это казалось рискованно: в многочисленных стычках на поле боя всадники степей нигде не смогли справиться с этими прямо таки ходячими крепостями. Следует ли неопределённо долго досаждать им мелкими нападениями? Теперь, когда элемент неожиданности утратил свою силу, инициатива вполне могла перейти к другой стороне.

Некоторые из эмиров уже советовали отступить, когда вдали появилось облако пыли. Приближалась свежая франкская армия, столь же многочисленная, как и первая. Те, с кем турки сражались всё утро, оказались лишь авангардом. Теперь уже султану не оставалось ничего иного, как дать приказ к отступлению. Но не успел он это сделать, как за турецкими боевыми порядками, на холме, с которого открывался вид на шатёр генерального штаба, появилась третья армия франков.

На этот раз Кылыч-Арслан поддался страху. Он вскочил на своего рослого коня и галопом помчался к горам, даже бросив богатства, которые он привёз, чтобы расплачиваться с войсками. Данишменд не отставал от него, и с ним большинство эмиров. Воспользовавшись своим последним козырем, скоростью, многие всадники сумели ускользнуть от победителей, не способных догнать их. Но пешие воины остались, где и были, окружённые со всех сторон. Как позднее был вынужден писать Ибн аль-Каланиси: «Франки уничтожили турецкую армию. Они убивали, грабили и взяли много пленников, которые были проданы в рабство».

Во время бегства Кылыч-Арслан встретил отряд всадников, пришедший из Сирии, чтобы сражаться на его стороне. Они прибыли слишком поздно, сказал он им печально. Франки были слишком многочисленны и слишком сильны, и нечего больше нельзя было сделать, чтобы остановить их. Соединив дело со словом и решив остаться в стороне, пока не минует буря, потерпевший поражение султан, исчез в глубинах бескрайнего Анатолийского плато. Ему предстояло ждать отмщения ещё четыре года.

Казалось, что одна природа продолжала сопротивляться захватчикам. Иссохшая почва, узкие горные тропы и палящая летняя жара замедляли продвижение франков. После Дорилеи им потребовалось сто дней, чтобы пройти через Анатолию, тогда как в нормальное время для этого хватило бы месяца. Между тем новость о разгроме турок быстро распространилась по всему Ближнему Востоку. Когда это событие, столь постыдное для ислама, стало известно, — замечает дамасский хронист — наступила настоящая паника. Страх и тревога ширились необычайно. Постоянно появлялись слухи о неминуемом приходе грозных рыцарей. В конце июля заговорили об их приближении к городку Аль-Балана, на крайнем севере Сирии. Тысячи всадников собрались, чтобы встретить их, но тревога оказалась ложной: на горизонте не было видно и следа франков. Наиболее оптимистические души полагали, что завоеватели вообще повернули обратно. Ибн аль-Каланиси вторит этой надежде в одной из астрологических аллегорий, которыми были так очарованы его современники: «В это лето комета появилась на западном небосклоне; она восходила двадцать дней, а потом исчезла без следа». Но эти иллюзии вскоре рассеялись. Новости становились всё более подробными. С середины сентября продвижение франков можно было проследить уже от деревни к деревне.

21 октября 1097 года раздались крики с высоты цитадели Антиохии, самого большого тогда города Сирии. Все праздношатающиеся поспешили к крепостному валу и увидели более чем слабое облако пыли на далёком расстоянии в конце широкой равнины рядом с Антиохийским озером. Франки были ещё в одном дне пути, а может быть и дальше, и всё указывало на то, что они захотят остановиться и немного отдохнуть после долгого марша. Тем не менее благоразумие требовало, чтобы пять тяжёлый городских ворот были немедленно закрыты. На базарах затих утренний шум; и продавцы, и покупатели оцепенели. Женщины перешёптывались и некоторые молились. Город был охвачен страхом.

Глава вторая

Проклятый оружейник

Когда Яги-Сиян, правитель Антиохии, узнал о приближении франков, он стал опасаться возможного мятежа христиан, живших в городе. И поэтому решил изгнать их.

Об этом поведал арабский историк Ибн аль-Асир [6], более чем через сто лет после начала франкского вторжения, основываясь на свидетельствах, оставленных современниками событий.

В первый день Яги-Сиян приказал мусульманам выйти за стены и очистить рвы, окружающие город. На следующий день он послал на ту же работу только христиан. Они трудились до ночи и, когда собрались возвращаться, он остановил их, сказав: «Антиохия — ваш город, но вы должны оставить его в моих руках, пока я не разберусь с франками». Они спросили его: «Кто же защитит наших женщин и детей?». Эмир ответил: «Я позабочусь о них». И он действительно защитил семьи изгнанных, не позволив никому тронуть хотя бы волосок на их головах.

В октябре 1097 года престарелого Яги-Сияна, сорок лет являвшегося послушным слугой одного из сельджукских султанов, преследовал страх измены. Он был убеждён, что франкские армии, собравшиеся перед Антиохией, смогут вступить в город, если только найдут сообщников внутри его стен. Ибо город нельзя было взять штурмом и ещё более невозможно выморить блокадой. Предположительно, этот белобородый турецкий эмир командовал не более чем шестью или семью тысячами солдат, в то время как франки имели почти тридцать тысяч ополченцев, но Антиохия была практически неприступна. Её стены были длиной в 2 фарсаха (около 12 тысяч метров) и имели не менее 360 башен, расположенных на трёх уровнях. Сами стены, выстроенные из камня и кирпича, на массивном основании, вздымались на восточном склоне горы Хабиб Аль-Наджар и окружали неприступную цитадель на её вершине. На западе находилась река Оронт, которую сирийцы называли Аль-Асси, «мятежная река», потому что иногда она вдруг начинала течь вверх, от Средиземного моря вглубь страны. Русло реки пролегало вдоль стен Антиохии, образуя труднопреодолимое естественное препятствие. На юге фортификационные сооружения возвышались над долиной со столь крутыми склонами, что они казались составной частью городских стен. Таким образом, нападающие не могли окружить город, а у защитников было мало проблем при общении с окружающим миром и при пополнении запасов.

Продовольственные резервы города были необычайно обильными; городские стены окружали не только постройки и сады, но и обширные участки возделанной земли. Перед фасом (мусульманским завоеванием) Антиохия была римской метрополией с населением в 200 тысяч жителей. К 1097 году это население насчитывало только 40 тысяч, и некоторые прежние жилые кварталы превратились в поля и пастбища. Хотя Антиохия и утратила свой былой блеск, город ещё производил впечатление. Все путешественники, даже из Багдада или Константинополя, были поражены при первом взгляде на этот город с простиравшимися насколько мог видеть глаз минаретами, церквями и крытыми рынками, с его роскошными дворцами, поднимавшимися на лесистых склонах вплоть до самой цитадели [7].

У Яги-Сияна не было сомнений в мощи укреплений и достаточности запасов. Но всё это оборонительное оружие могло оказаться бесполезным, если хоть в какой-нибудь точке бесконечной стены нападающие смогут найти сообщника, готового открыть им ворота в башню, как это уже случалось в прошлом. Отсюда — его решение изгнать большинство христианских подданных. В Антиохии, как и в других местах, христиане Ближнего Востока — греки, армяне, марониты и якобиты — подвергались с приходом франков двойному давлению. Их западные единоверцы подозревали их в симпатии к сарацинам и обращались с ними как с людьми низшего ранга, в то время как их мусульманские соотечественники часто видели в них естественных союзников западных пришельцев. На самом же деле граница между религиозной и национальной принадлежностью практически отсутствовала. Один и тот же термин, «Рум», использовался в отношении византийцев и сирийцев греческого вероисповедания, которые всё ещё рассматривали себя как подданные басилевса. Слово «армянин» обозначало в равной мере и церковь, и людей, и если мусульманин говорил о национальности (аль-умма), то он имел в виду сообщество верующих. По мнению Яги-Сияна, изгнание христиан было не столько актом религиозной дискриминации, сколько вынужденной мерой военного времени против граждан вражеской державы, Константинополя, которому Антиохия принадлежала долгое время, и который никогда не отказывался от намерения вернуть город.

Антиохия была последним из городов арабской Азии, попавшим под власть сельджукских турок: ещё в 1084 году она была зависима от Константинополя. Поэтому через 13 лет, когда франкские рыцари начали осаду города, Яги-Сиян был убеждён, что это была часть попытки восстановить власть Рума при пособничестве местного населения, большинство которого были христиане. Оказавшись лицом к лицу с этой опасностью, эмир был не слишком разборчив в средствах. Поэтому он изгнал назар, единоверцев назаретян (так называли христиан), и затем взял в свои руки распределение хлеба, оливкового масла и мёда, каждый день устраивая осмотр крепостных сооружений и сурово наказывая любую небрежность. Но было ли этого достаточно? Ничего нельзя было утверждать наверняка. Эти меры должны были дать городу возможность продержаться до прибытия подкреплений. Когда они придут? Этот вопрос настойчиво задавал каждый в Антиохии, и Яги-Сияну ответить на него было не легче, чем простому человеку с улицы. Ещё летом, когда франки были далеко, он послал своего сына с визитом к разным мусульманских вождям Сирии, чтобы известить их об опасности, угрожавшей его городу. Ибн аль-Каланиси сообщает нам, что в Дамаске сын Яги-Сияна говорил о священной войне. Но в Сирии в XI веке джихад был не более чем лозунгом, которым пользовались князья в затруднительных обстоятельствах. Ни один эмир не двинулся бы на помощь другому, пока это не затрагивало его личные интересы. Только в этом случае он был готов принять в расчёт высокие принципы.

Теперь же, осенью 1097 года, единственным лидером, которому прямо угрожало франкское вторжение, был только Яги-Сиян. Не было ничего необычного в том, что наёмники императора собирались вернуть Антиохию, ибо город издавна принадлежал Византии. Во всяком случае, думали, что Рум не пойдёт дальше этого. И было отнюдь не так уж плохо для соседей, если бы Яги-Сиян попал в затруднительное положение. Ведь он десять лет играл с ними, сеял раздор, возбуждал зависть, разрывал союзы. И теперь он будет просить их забыть обиды и выступить на помощь. Стоит ли ему удивляться, если они не будут слишком торопиться?

Будучи реалистом, Яги-Сиян хорошо понимал, что он будет предоставлен сам себе и будет вынужден умолять о помощи в расплату за свои прошлые хитрости, интриги и предательства. Но он вовсе не думал, что его единоверцы дойдут до того, чтобы выдать его, связанного по рукам и ногам, наёмникам басилевса. В конце концов, он лишь боролся за выживание в беспощадном осином гнезде. Кровавые конфликты были неизбежны в том мире, в котором он вырос, в мире сельджукских турков, и хозяин Антиохии, как и все эмиры этого региона, не имел другого выбора, нежели отстаивание своей позиции. Если он окажется побеждённым, его уделом будет смерть или, по крайней мере, тюрьма и позор. А если посчастливится выиграть, он некоторое время сможет пользоваться плодами победы и в качестве вознаграждения получит несколько прелестных пленниц, прежде чем вновь ввязаться в какой-нибудь новый конфликт, ставкой в котором будет его жизнь. Выживание в таком мире зависело, главным образом, от умения сделать правильную ставку, а не в том, чтобы полагаться на одни и те же средства. Любая ошибка была роковой, и в самом деле, эмиры редко умирали в своей постели.

К моменту появления франков в Сирии, политическая жизнь была осложнена «войной двух братьев», конфликтом между двумя неординарными личностями, которые особо воздействовали на воображение некоторых историков. Это были Рыдван, князь города Алеппо, и его младший брат Дукак, князь Дамаска. Их взаимная ненависть была столь невыносимой, что даже общая угроза им обоим не могла заставить их подумать о примирении. Рыдвану едва исполнилось 20 лет в 1097 году, но его личность была уже окружена мистикой, и о нём распространялось большое количество страшных легенд. Маленький, худой, с жестоким, а порой и ужасающим выражением лица, он (как утверждает Ибн аль-Каланиси), подпал под влияние «врача-астролога» из ордена ассасинов [8], недавно организовавшейся секты, игравшей важную роль в политической жизни на протяжении всей франкской оккупации. Князя Алеппо обвиняли, и не без основания, в использовании этих фанатиков для устранения своих противников. Ввиду убийств, интриг и чёрной магии, Рыдван возбуждал недоверие у всех, но самую ожесточённую ненависть он испытывал со стороны членов собственной семьи. Взойдя на трон в 1095 году, он велел удавить двух своих младших братьев, опасаясь, что когда-нибудь они смогут оспорить его власть. Третий брат ускользнул живым, убежав из цитадели Алеппо в ту самую ночь, когда жестокие руки рабов Рыдвана были готовы сомкнуться и на его горле. Этим выжившим был Дукак, который после этого, естественно, мог относиться к своему старшему брату только со слепой ненавистью. После своего бегства он нашёл убежище в Дамаске, гарнизон которого провозгласил его царём. Этот импульсивный молодой человек, легко поддававшийся чужому влиянию, склонный к приступам гнева и имевший хрупкое здоровье, был одержим мыслью, что его брат всё ещё хочет убить его. Находясь между этими двумя ненормальными князьями, Яги-Сиян испытывал большие затруднения. Его ближайшим соседом был Рыдван, столица которого, Алеппо, один из древнейших городов мира, находилась менее чем в трёх днях пути от Антиохии. За два года до прибытия франков Яги-Сиян отдал в жёны Рыдвану свою дочь. Но скоро он понял, что его зять жаждет захватить его царство, и тоже стал сильно опасаться за свою жизнь. Как и Дукак, Яги-Сиян страшно боялся секты ассасинов. И так как общая опасность сближала его с князем Дамаска, именно к нему и обратился Яги-Сиян, когда франки оказались перед Антиохией.

Однако Дукак медлил. Не то чтобы он боялся франков, уверял он Яги-Сияна, но он совсем бы не хотел вести свою армию в окрестности Алеппо, предоставляя своему брату возможность нанести удар сзади. Понимая, как трудно будет склонить своего союзника к решительным действиям, Яги-Сиян послал своим эмиссаром сына Шамса ад-Даула, «Солнце государства», блестящего, умного и страстного молодого человека, который постоянно навещал княжеский дворец, тормошил Дукака и его советников, прибегая к лести и угрозам. Но только в декабре 1097 года, через два месяца после начала сражения за Антиохию, хозяин Дамаска наконец решил вопреки своему предубеждению повести армию на север. Шамс ехал с ним, потому как знал, что за целую неделю марша у Дукака будет достаточно времени, чтобы передумать. И в самом деле, молодой князь всё больше нервничал по мере продвижения. 31 декабря, когда дамасская армия уже покрыла две трети своего пути, она повстречала авангард франков. Несмотря на явное численное превосходство и лёгкость, с которой удалось окружить врага, Дукак отказался дать приказ к нападению. Это позволило франкам преодолеть свою начальную растерянность, собрать силы и ускользнуть. К концу дня не было ни победителей, ни побеждённых, но армия Дамаска потеряла больше людей, чем её противники. Этого было достаточно, чтобы обескуражить Дукака, который немедленно отдал приказ отступать, несмотря на отчаянные мольбы Шамса.

Поражение Дукака вызвало в Антиохии большое огорчение, но защитники не сдавались. Удивительно, но в эти первые дни 1098 года замешательство возобладало именно среди осаждающих. Немало шпионов Яги-Сияна проникло в ряды вражеской армии. Некоторые из этих осведомителей действовали из ненависти к Руму, но большинство были местные христиане, надеявшиеся таким образом снискать благоволение эмира. Они оставили свои семьи в Антиохии и теперь старались обеспечить их безопасность. Сведения, которые они доставляли, обнадёживали население: в то время, как защитники осаждённого города имели обильные запасы, франки жестоко страдали от голода. Сотни уже умерли, а их лошади и мулы забивались для пропитания. Экспедиция, с которой встретилась армия Дамаска, была выслана на поиски овец и коз, а также для очистки виноградников. Голод сопровождался другими несчастьями, усугублявшими моральное состояние пришельцев. Беспрестанно шли дожди, оправдывая забавное название, присвоенное Антиохии сирийцами — «писсуар». Лагерь осаждающих утопал в грязи. В довершение всего, сама земля постоянно содрогалась. Окрестное население было к этому привычно, но франки ужасались. Даже в городе были слышны их молитвы, когда они, собравшись вместе, просили у Господа пощады, полагая, что стали жертвами небесного наказания. Сообщалось, что они решили изгнать из своего лагеря всех проституток, пытаясь унять гнев Всемогущего, они также прикрыли кабаки и запретили игры в кости. Было много дезертиров, даже среди вожаков.

Подобные новости поддерживали боевой дух защитников, которые всё чаще отваживались на дерзкие вылазки. Как писал Ибн аль-Асир, Яги-Сиян обнаружил достойные восхищения мужество, мудрость и решительность. Движимый собственным энтузиазмом, арабский историк добавлял: «Большинство франков погибло. Если бы они оставались столь же многочисленными, как после их прибытия, они бы захватили все страны ислама!» Это большое преувеличение, но оно отдаёт должное героизму антиохийского гарнизона, сдерживавшего главный удар агрессоров в одиночку на протяжении долгих месяцев.

Ибо помощь по-прежнему задерживалась. В январе 1098 года, раздражённый инерцией Дукака, Яги-Сиян был вынужден обратиться к Рыдвану. И вновь именно Шамс ад-Даула был облечён малоприятной миссией приносить князю Алеппо самые униженные извинения, невозмутимо выслушивать все его сарказмы и упрашивать его во имя ислама и кровных уз соблаговолить выслать свои отряды для спасения Антиохии. Шамс хорошо знал, что его княжеский свояк слабо поддаётся подобным аргументам, и что он скорее отрубит собственную руку, чем протянет её Яги-Сияну. Но события сами по себе становились самым убедительным аргументом. Франки, чьё продовольственное положение становилось всё хуже, совершали рейды на земли сельджукского владыки, разоряя и грабя уже окрестности самого Алеппо, и Рыдван впервые ощутил опасность для своего царства. И больше для того, чтобы защитить себя самого, нежели Антиохию, он решил послать свою армию против франков. Шамс торжествовал. Он послал своему отцу сообщение, информируя его о дате наступления войска из Алеппо и попросил его подготовить крупную вылазку, чтобы зажать осаждающих в клещи. В Антиохии вмешательство Рыдвана было столь неожиданно, что казалось посланным небесами. Станет ли это поворотным пунктом сражения, которое продолжалось больше ста дней?

Ближе к полудню 9 февраля 1098 года наблюдатели, находившиеся в цитадели, сообщили о приближении армии Алеппо. Она включала несколько тысяч всадников, в то время как франки могли собрать таковых не более семисот или восьмисот, настолько их кони были истреблены голодом. Осаждённые, с нетерпением ожидавшие отрядов из Алеппо уже несколько дней, хотели немедленно начать сражение, но войска Рыдвана остановились и стали ставить свои шатры, а боевые действия были отложены до следующего дня. Приготовления продолжались всю ночь. Каждый воин теперь точно знал, когда и где он должен действовать. Яги-Сиян был уверен, что его люди выполнят свою часть дела.

Но никто не знал, что битва была проиграна прежде, чем она началась. Напуганный тем, что он слышал о боевых качествах франков, Рыдван не отважился воспользоваться своим численным перевесом. Вместо того, чтобы развернуть свои отряды, он старался только защитить их. Чтобы избежать всякой угрозы окружения, он сосредоточил всю армию на узкой полоске земли, между рекой Оронт и Антиохийским озером. На рассвете, когда франки начали атаку, войска Алеппо оказались парализованными. Тесное пространство мешало их мобильности. Их лошади становились на дыбы, и падавшие всадники, не успевая встать, попадали под копыта коней их же товарищей. Конечно, тут уже не было речи о применении привычной тактики, о посылке на врага сменяющихся волн конных лучников. Люди Рыдвана были вынуждены вступить в рукопашную схватку, в которой тяжёловооружённые рыцари легко достигли подавляющего преимущества. Это была кровавая бойня. Князь и его армия в неописуемом беспорядке, преследуемые франками, теперь помышляли только о бегстве.

Под стенами же самой Антиохии схватка развёртывалась совсем по-другому. При первых лучах солнца защитники начали массивную вылазку, которая вынудила осаждающих отступить. Сражение было ожесточенным, и воины Яги-Сияна находились на отличной позиции. Где-то перед полуднем они уже проникли в лагерь франков, когда пришло известие о разгроме войск Алеппо. Скрипя зубами, эмир велел своим людям вернуться в город. Едва они завершили отступление, как рыцари, сокрушившие Рыдвана, появились с жуткими боевыми трофеями. Жители Антиохии вскоре услышали их дикий гогот, сопровождаемый приглушённым свистом. Затем на них стали сыпаться, посылаемые катапультами, жестоко обезображенные отсечённые головы воинов Алеппо. Над городом повисла смертельная тишина. Яги-Сиян постарался ободрить тех, кто был рядом, но сам он впервые почувствовал, что тиски вокруг города сомкнулись. После разгрома обоих враждующих братьев, он ничего уже не мог ждать от сирийских князей. Оставалось одно спасение — правитель Мосула, могучий эмир Карбуга, который, к несчастью, находился более чем в двух неделях пути от Антиохии.

Мосул, родной город историка Ибн аль-Асира, был столицей Джасфры или Месопотамии, плодородной равнины, омываемой двумя великими реками — Тигром и Евфратом. Это был политический, культурный и экономический центр первостепенного значения. Арабы гордились здешними сочными фруктами: яблоками, грушами, виноградом и гранатами. Превосходная ткань, которую этот город экспортировал, под названием «муслин» (слово, происходившее от имени города), была известна тогда во всём мире. Ко времени появления франков население царства эмира Карбуги уже использовало тот природный ресурс, который путешественник Ибн Джубаир описывал с изумлением через несколько десятков лет [9], — залежи нефти. Эта драгоценная тёмная жидкость, которой впоследствии было суждено стать счастливым достоянием этой части мира, уже тогда была источником незабываемых впечатлений для путешественников.

«Мы подъехали к местности под названием Аль-Кайяра («смоляное место») около Тигра. С правой стороны от дороги в Мосул в земле есть низменность, чёрная, как если бы она была накрыта тучей. Именно здесь Бог заставил изливаться большие и малые источники смолы. Иногда один из них выбрасывает куски и как будто закипает. Сделаны чаши, в которые эту смолу собирают. Вокруг источников — чёрное озеро. На его поверхности плавает лёгкая чёрная пена, которая осаждается на берегах и, сгущаясь, превращается в битум. Это вещество выглядит как очень липкая, гладкая и блестящая грязь с резким запахом. Так нам довелось увидеть своими глазами чудо, рассказы о котором мы слышали, и описания которого казались нам совершенно необыкновенными. Неподалёку отсюда, на берегу Тигра, есть ещё один большой источник. Мы могли издалека видеть дым от него. Нам сказали, что когда хотят получить битум, то разводят огонь. Пламя сжигает жидкую часть. Тогда битум режут на куски и перевозят. Он известен во всех этих землях вплоть до Сирии, Акры и во всех прибрежных областях. Аллах творит, что только пожелает. Хвала ему!»

Жители Мосула приписывали этой тёмной жидкости целебные свойства и погружались в неё, когда были больны. Битум, получаемый из нефти, также использовался в строительстве для соединения кирпичей. Поскольку он не пропускал воду, его употребляли для покрытия стен в общественных банях, где он по виду напоминал чёрный мрамор. Но, как мы увидим, наиболее широко нефть использовалась в военном деле.

Помимо этих многообещающих ресурсов, Мосул во времена франкской агрессии обладал ещё жизненно важным стратегическим значением: его правители приобрели право вмешиваться в дела Сирии, и этим правом амбициозный Карбуга собирался воспользоваться. Он рассматривал обращение Яги-Сияна за помощью, как отличную возможность расширить своё влияние. Он немедленно пообещал снарядить большую армию. С этого момента Антиохия мучилась неизвестностью в ожидании прихода Карбуги.

Этот посланник божий был бывшим рабом, состояние, которое турецкие эмиры отнюдь не считали унизительным. Действительно, сельджукские князья имели обыкновение назначать своих самых верных и способных рабов на самые ответственные должности. Зачастую рабами, «мамлюками», были командующие армиями и правители городов, и власть их была столь велика, что даже не было необходимости в их юридическом освобождении. К концу франкской оккупации весь мусульманский Ближний Восток управлялся султанами-мамлюками. А в начале 1098 года наиболее влиятельные люди Дамаска, Каира и некоторых других больших городов являлись рабами или сыновьями рабов.

Карбуга среди них был самым сильным. Этот властный правитель с седеющей бородой носил турецкий титул атабега, что буквально значит «отец князя». Члены правящих семей в империи сельджуков — из-за сражений, убийств и казней — были подвержены ошеломляющему уровню смертности, и властители часто оставляли наследников, ещё не достигших совершеннолетия. Для защиты интересов этих наследников назначались воспитатели, и, чтобы в полной мере исполнять роль приёмного отца, воспитатель часто женился на матери своего воспитанника. Эти атабеги, естественно, стремились стать реальными держателями власти, каковую они часто передавали уже собственным сыновьям. Законный принц после этого становился всего лишь марионеткой в руках атабега, а иногда и заложником. Внешние приличия, однако, соблюдались скрупулёзно. Нередко армии официально «возглавлялись» детьми трёх-четырёх лет отроду, «делегировавшими» свои полномочия атабегу.

Именно такое удивительное представление можно было увидеть в последние дни апреля 1098 года, когда около 30 тысяч людей собрались, чтобы выступить из Мосула. Официальный указ гласил, что отважные воины будут вести джихад против неверных под командованием некоего сельджукского отпрыска, который, как полагали, ещё с пелёнок доверил свои обязанности атабегу Карбуге. Согласно историку Ибн аль-Асиру, который провёл всю свою жизнь на службе у атабега Мосула, франки были объяты страхом, когда услышали, что армия Карбуги находится на пути в Антиохию, ибо они были очень ослаблены, а их запасы скудны. Защитники, напротив, воспряли духом. Они снова начали готовить вылазку, которая должна была совпасть с наступлением мусульманских отрядов. С той же твёрдостью, что и прежде, Яги-Сиян при умелой поддержке своего сына Шамса ад-Даула проверял запады зерна, осматривал укрепления и воодушевлял войска, обещая им «с божьего позволения» скорое окончание осады. Но эта публичная самоуверенность была лишь показной. Реальная же ситуация на протяжении нескольких последних недель всё более усугублялась. Блокада города становилась всё плотнее, всё труднее было пополнять запасы продовольствия и — что было ещё хуже — информация из вражеского лагеря поступала всё реже. Франки, которые, очевидно, поняли, что каждое их слово и действие становится известно Яги-Сияну, решились на радикальные меры, чтобы справиться с этой проблемой. Агенты эмира однажды увидели, как франки убили человека, зажарили его на вертеле и стали есть его плоть, выкрикивая, что такая участь ожидает каждого обнаруженного шпиона. Напуганные осведомители разбежались, и Яги-Сиян больше не имел детальных известий об осаждающих. Как опытный военный, он считал положение угрожающим.

Его поддерживало только то, что Карбуга был в пути. Его ждали с десятками тысяч воинов в середине мая. Этого момента все в Антиохии ждали с нетерпением. Каждый день приходили новые слухи, распространяемые людьми, которые принимали свои надежды за реальность. Народ перешёптывался, все ходили к крепостным стенам, пожилые женщины-матери приставали с расспросами к неоперившимся солдатикам. Ответы всегда были одни и те же: нет, отрядов спасения не видно, но уже ждать недолго.

Великая мусульманская армия, шедшая из Мосула, представляла собой ослепительное зрелище: бесчисленные копья сверкали на солнце, и чёрные стяги (эмблемы Аббасидов и сельджуков) веяли над целым морем одетых в белые одежды всадников. Несмотря на жару, движение было скорым. Армия достигла бы Антиохии меньше чем за две недели, если бы сохранила первоначальный темп. Но Карбуга был обеспокоен. Незадолго до выступления армии он получил несколько тревожных известий. Отряд франков занял Эдессу, известную арабам под названием Ар-Руха, большой армянский город к северу от пути из Мосула в Антиохию. Атабег не переставал думать, что франки из Эдессы могут зайти ему в тыл, когда он приблизится к осаждённому городу. Не подвергается ли он опасности попасть в ловушку? В начале мая он собрал своих главных эмиров и объявил, что решил избрать другую дорогу. Сначала он пойдёт на север и за несколько дней решит проблему с Эдессой; после этого он будет иметь возможность без всякого риска встретиться с осаждающими Антиохию. Некоторые эмиры возражали, напоминая ему о тревожном послании Яги-Сияна. Но Карбуга заставил их замолчать. Однажды приняв решение, он становился упрямым как мул. Эмиры нехотя повиновались, и армия направилась к горным проходам, ведущим к Эдессе.

Ситуация в армянском городе, и правда, была неспокойной. Несколько мусульман, сумевших покинуть город, рассказали о происходивших там странных событиях. В феврале франкский предводитель по имени Бодуэн появился во главе сотен рыцарей и более двух тысяч пеших солдат. Торос, престарелый армянский князь и правитель города позвал его, чтобы усилить местный гарнизон, ввиду непрекращающихся нападений турецких отрядов. Но Бодуэн отказался действовать только в качестве наёмника. Он потребовал, чтобы его официально назвали законным наследником Тороса. Последний, будучи не только старым, но и бездетным, согласился с этим. Была устроена торжественная церемония в соответствии с армянским обычаем. Торос одел просторное белое платье, а Бодуэн, обнаженный до пояса, проскользнул под «отцовскую» одежду и прильнул к его телу. Затем наступила очередь «матери», жены Тороса, между платьем и обнажённой плотью которой Бодуэн втиснулся таким же образом перед изумлёнными взорами присутствующих, шепотом говоривших друг другу, что этот обряд, созданный для усыновления приёмных детей, казался не совсем к месту, когда «сын» был огромным и волосатым рыцарем.

Солдаты мусульманской армии громко хохотали, представляя себе то, что им рассказывали. Но продолжение заставляло их содрогнуться. Через несколько дней после церемонии «отец» и «мать» были растерзаны толпой, подстрекаемой «сыном», который безучастно наблюдал за тем, как их убивали, и затем провозгласил себя «графом» Эдессы и назначил своих франкских друзей на все главные должности в армии и администрации.

Узнав, что его худшие опасения подтвердились, Карбуга решил начать осаду города. Эмиры вновь попробовали разубедить его. Три тысячи франкских воинов из Эдессы не отважатся атаковать мусульманскую армию, которая насчитывала десятки тысяч солдат. С другой стороны, этих трёх тысяч было вполне достаточно, чтобы защитить сам город, и осада могла тянуться месяцы. Тем временем Яги-Сиян, оставленный на произвол судьбы, мог уступить натиску завоевателей. Но атабег не слушал. Только после трёх напрасных недель, проведённых под стенами Эдессы, он признал свою ошибку и опять ускоренным маршем направился в Антиохию.

Между тем в осаждённом городе повышенные ожидания начала мая уступили место крайнему разброду. Ни во дворце, ни на улицах никто не мог понять, почему войска из Мосула идут так долго. Яги-Сиян был в отчаянии.

Напряжение достигло своего апогея к вечеру 2 июня, когда наблюдатели сообщили, что франки собрали свои силы и направились на северо-восток. Эмиры и воины могли думать только об одном объяснении: Карбуга был рядом, и нападающие двинулись ему навстречу. Через несколько минут этой молвой были взбудоражены и дома и стены.

Город вновь вздохнул с облегчением. К закату солнца атабег освободит город. Кошмар наконец закончится. Был прохладный и влажный вечер. Еще долго люди вели в сгущающихся сумерках у порогов своих домов разговоры о случившемся. И, наконец, измученная, но уверенная Антиохия погрузилась в сон.

Потом в четыре часа утра с южного края города послышался глухой звук, издаваемый верёвками, трущимися о камень. С вершины большой пятиугольной башни высунулся человек и подал знак. Он не спал всю ночь, и его борода была всклокочена. Его звали Фируз, как сообщит позднее Ибн аль-Асир, и был он оружейных дел мастером и руководил обороной нескольких башен. Будучи мусульманином армянского происхождения, Фируз долгое время находился в окружении Яги-Сияна, но незадолго до описываемых событий был обвинён в незаконной торговле, и Яги-Сиян наложил на него большой штраф. Фируз в поисках мести связался с осаждающими. Он сообщил им, что под его контролем находится одно из окон башни на южной стороне города, и заявил, что готов пропустить их внутрь. Более того, чтобы доказать, что он не заманивает их в ловушку, он послал им своего сына в качестве заложника. Нападающие, со своей стороны, предложили ему золото и землю. Так был подготовлен план; он был исполнен на рассвете 3 июня. Накануне, чтобы ослабить бдительность гарнизона, осаждающие притворились, будто они уходят от города.

Когда было достигнуто соглашение между франками и этим проклятым оружейником, сообщает Ибн аль-Асир, они взобрались к этому маленькому окну, открыли его и подняли много людей с помощью верёвок. Когда поднялось больше пятисот человек, они протрубили сигнал атаки. Защитники ещё спали, утомлённые долгим бодрствованием накануне. Яги-Сиян проснулся и спросил, что случилось. Ему сказали, что сигнал трубы прозвучал с цитадели, и что она, вероятно, захвачена.

В действительности же, сигнал исходил от Башни Двух Сестёр. Но Яги-Сиян не стал уточнять. Он подумал, что всё кончено. Поддавшись своему страху, он велел открыть одни из ворот города и бежал в сопровождении нескольких телохранителей. Он скакал несколько часов измученный и неспособный прийти в себя. После двухсот дней сопротивления правитель Антиохии был окончательно сломлен. Порицая его слабость, Ибн аль-Асир повествует о его смерти с душевным волнением.

Он разразился слезами, ибо покинул своего сына, свою семью и мусульман и, испытывая великую боль, упал с коня без сознания. Его спутники пытались посадить его обратно в седло, но он больше не мог в нём держаться. Он умирал. Они оставили его и уехали. Один армянский дровосек, проходивший мимо, узнал его. Он отрубил ему голову и принёс её франкам в Антиохию.

Город же в это время был в крови и огне. Мужчины, женщины и дети пробовали бежать по грязным переулкам, но рыцари легко настигали их и убивали на месте. Крики ужаса последних из оставшихся в живых постепенно смолкали; вскоре их заменило нестройное пение пьяных франкских грабителей. Поднимался дым от многих горящих домов. К полудню город окутал траур. Только один человек сохранил голову среди кровавого безумия 3 июня 1098 года: это был несгибаемый Шамс ад-Даула. Когда город был захвачен, сын Яги-Сияна заперся в цитадели с небольшой группой бойцов. Франки несколько раз пытались вытеснить их, и каждый раз оказывались отброшенными с немалыми потерями. Самый главный из франкских вожаков, Боэмонд, огромный человек с длинными светлыми волосами, сам был ранен в одной из этих атак. Сделав выводы из своей неудачи, он отправил Шамсу послание, предлагая оставить цитадель в обмен на гарантию безопасности. Но молодой эмир гордо отказался. Антиохия была владением, которое он должен был унаследовать, и потому он намеревался биться за неё до последнего вздоха. Не было недостатка в продовольствии и в острых стрелах. Величественно возвышавшаяся на вершине горы Хабиб аль-Наджар, цитадель могла противостоять франкам долгие месяцы. Они потеряли бы тысячи людей, пробуя подняться на её стены.

Решимость этих последних защитников в конце концов была вознаграждена. Рыцари отказались от штурма цитадели и вместо этого устроили вокруг неё охраняемую зону. Потом, через три дня после падения Антиохии, Шамс и его товарищи увидели к своему ликованию появившуюся на горизонте армию Карбуги. Для Шамса и горстки его несгибаемых воинов приближение исламской конницы казалось каким-то чудом. Они протирали глаза, плакали, молились и обнимали друг друга. Солдатские возгласы «Аллах акбар!» («Бог велик!») сливались над цитаделью в непрерывный рёв. Франки попрятались за стены Антиохии. Осаждающие стали осаждёнными.

Однако радость Шамса оказалась смешанной с горечью. Когда первые эмиры из спасательной экспедиции появились на его редуте, он забросал их тысячью вопросов. Почему они пришли так поздно? Почему они дали франкам время захватить Антиохию и перебить её жителей? К его крайнему изумлению, эмиры, далёкие от того, чтобы защищать тактику их армии, осуждали Карбугу за все его нехорошие поступки: Карбуга заносчивый, спесивый, негодный трус.

Дело тут шло не только о личной антипатии. Это был настоящий заговор и его зачинщиком был никто иной, как Дукак Дамасский, присоединившийся к отрядам Мосула, как только они пересекли территорию Сирии. Мусульманская армия была самым очевидным образом не однородной силой, а коалицией князей, чьи интересы часто оказывались противоположными. Ни для кого из них на были секретом территориальные амбиции атабега, и Дукаку не составило большого труда убедить своих коллег, что их настоящим врагом был сам Карбуга. Если он выйдет победителем из схватки с неверными, он представит себя как спасителя, и тогда ни один сирийский город не ускользнёт от его власти. С другой стороны, если Карбуга будет разбит, опасность для сирийских городов исчезнет. В сравнении с этой угрозой вторжение франков казалось меньшим злом. Не было ничего особо тревожного в желании Рума вернуть свой город Антиохию с помощью этих наёмников, ибо нельзя было представить, что франки создадут в Сирии свои собственные государства. Как пишет Ибн аль-Асир, атабег так раздражал мусульман своими притязаниями, что они решили предать его в самый решающий момент сражения.

Таким образом, эта великая армия была колоссом на глиняных ногах, готовым рухнуть от первого щелчка. Шамс, который совсем не был готов оставить Антиохию, всё ещё искал возможность преодолеть разногласия. Он полагал, что ещё не время сводить счёты. Но его надежды быстро исчезли. Уже в день своего прибытия Карбуга сообщил Шамсу, что тот отстраняется от руководства обороной цитадели. Шамс был возмущён. Разве он не сражался храбро? Разве он не устоял против всех франкских рыцарей? Разве он не был полноправным наследником правителя Антиохии? Атабег отказался обсуждать эти вопросы. Он был главным, и он требовал повиновения.

Сын Яги-Сияна был теперь убеждён, что мусульманская армия не сможет одержать победу, несмотря на свою внушительную величину. Единственным его утешением было то, что в лагере врагов ситуация была едва ли более лёгкой. По сообщению Ибн аль-Асира, после захвата Антиохии франки оставались без еды двенадцать дней. Знатные люди поедали своих коней и мулов, бедные — падаль и листья. Франки страдали от голода и в предыдущие месяцы, но тогда они ещё могли доставать провизию, совершая набеги на окрестности. Теперь в новом статусе осаждённых они были лишены этой возможности, а продовольственные резервы Яги-Сияна, на которые они так рассчитывали, оказались практически исчерпанными. Дезертирства происходили в угрожающем масштабе.

Само провидение, казалось, не могло решить, какой из этих двух изнурённых и деморализованных армий отдать предпочтение в июне 1098 года. Но потом всё решил один необычный случай. Иноземцы считали его чудом, но рассказ Ибн аль-Асира не содержит никакого намёка на чудеса.

Был среди франков Боэмонд, их предводитель, но был ещё один очень хитрый монах, который уверил их, что в Кусьяне, большом здании в Антиохии, зарыто копьё мессии, мир его праху. Он сказал им: «Если вы найдёте его, вы победите, в противном случае — это равносильно смерти». А перед этим он закопал копьё в земле Кусьяна и уничтожил все следы. Он велел франкам поститься и каяться три дня. На четвёртый день он позволил им войти в здание вместе со слугами и ремесленниками, которые всё раскопали и нашли копьё. Тогда монах воскликнул: «Радуйтесь, победа обеспечена!» На пятый день они стали выходить из города небольшими группами по пять-шесть человек. Мусульмане сказали Карбуге: «Мы должны пойти к воротам и убить всех, кто выходит. Это будет нетрудно, потому что они рассеяны». Но он ответил: «Нет. Ждите, когда они все уйдут, и мы убьём их всех, одного за другим».

Рассуждения атабега были не настолько уж глупы, как может показаться. Со столь недисциплинированными отрядами и с эмирами, ждавшими малейшего повода, чтобы покинуть его, он не мог позволить себе затягивать осаду. Если франки готовятся начать бой, он не должен испугать их слишком массивной атакой, которая заставила бы их вернуться в город. Но чего Карбуга не ожидал, так это того, что его решение повременить с нападением оказалось на руку тем, кто желал его поражения. Покуда франки продолжали развёртываться, в мусульманском лагере начались дезертирства. Прозвучали обвинения в предательстве и трусости. Чувствуя, что он теряет контроль над своими отрядами, и что он, очевидно, так же недооценил численность осаждённой армии, Карбуга стал просить у франков перемирия. Это только уничтожило остатки уважения к нему в армии и воодушевило врага. Франки ринулись в атаку, даже не ответив на его предложение и вынудили Карбугу в свою очередь выпустить на них волну конных лучников. Но Дукак и большинство эмиров уже как ни в чём ни бывало уходили со своими отрядами. Увидев возрастающую изоляцию, атабег дал команду к общему отступлению, которое немедленно превратилось в беспорядочное бегство.

«Так великая мусульманская армия распалась без удара меча или броска копья, без единой выпущенной в неё стрелы».

Мосульский историк едва ли преувеличивал. Франки сами боялись западни, писал он, ибо ещё не началась битва, которая могла бы оправдать такое бегство. Поэтому они предпочли не преследовать мусульман. Карбуга смог таким образом вернуться в Мосул здоровым и невредимым с остатками своих войск. Все его большие амбиции навсегда исчезли перед стенами Антиохии, и город, который он поклялся спасти, теперь оказался прочно в руках франков. Это положение сохранилось на долгие годы.

Самое существенное во всём этом было то, что после этого дня позора в Сирии не оставалось какой-либо силы, способной остановить продвижение захватчиков.

Глава третья

Каннибалы Маарры

Не знаю, то ли моя родина — место обитания диких животных, то ли это — ещё мой дом!

Это горькое восклицание анонимного поэта из города Маарры отнюдь не было фигуральным оборотом речи. Как ни печально, но мы должны воспринять эти его слова буквально и вместе с ним задаться вопросом: а что же такое чудовищное произошло в сирийском городе Маара в конце 1098 года?

До появления франков люди Маарры жили безмятежно под защитой круговых городских стен. Их виноградники, оливковые и фиговые рощи позволяли им наслаждаться скромным достатком. Местными делами управляли достойные представители знати, лишённые больших амбиций и номинально подчинявшиеся князю Алеппо Рыдвану. Маарра могла претендовать на известность главным образом потому, что была родиной одного из великих представителей арабской литературы Абу-ль-Ала аль-Маарри, который умер в 1057 году. Этот свободомыслящий слепой поэт осмеливался высмеивать нравы своего времени и относиться с презрением к разного рода табу; требовалась немалая смелость, чтобы писать стихи наподобие следующих:

Жители земли делятся на два сорта:

Те, что имеют мозги, но не имеют религии,

И те, что имеют религию, но не имеют мозгов.

Через сорок лет после его смерти пришедший издалека религиозный фанатизм обрушился на город и очевидно оправдал сына Маарры не только в его безбожии, но и в его легендарном пессимизме:

Судьба разбивает нас, как если бы мы были из стекла,

И никогда больше наши осколки не соединятся.

Его город был обращён в груду развалин, а часто выражавшееся поэтом недоверие к людям нашло самое жестокое подтверждение.

В первые месяцы 1098 года жители Маарры тревожно следили за сражением у Антиохии, которое происходило в трёх днях пути к северо-западу от них. После победы франки совершили набеги на окрестные селения, и, хотя Маарра уцелела, некоторые семьи решили покинуть город для более безопасного проживания в Алеппо, Хомсе и Хаме. Их опасения оправдались, когда в конце ноября пришли тысячи франкских воинов и окружили город. Хотя некоторым гражданам удалось бежать, несмотря на осаду, большинство оказалось в ловушке. В Маарре не было армии; имелась только городская милиция, которую спешно пополнили несколько сот молодых людей без всякого военного опыта. Они две недели мужественно отбивались от грозных рыцарей чем попало, вплоть до того, что сбрасывали на осаждающих с городских стен набитые пчёлами ульи.

Чтобы сломить их упорство, пишет Ибн аль-Асир, франки построили деревянную башню, достигавшую высоты стен. Многие мусульмане, устрашённые и деморализованные, сочли, что надёжнее всего обороняться, укрывшись в самых высоких зданиях города. Они покинули стены, оставив незащищенными те позиции, которые должны были удерживать. Их примеру последовали другие, и ещё часть стены оказалась оставленной. Скоро весь периметр города оказался лишённым защитников. Франки забрались на стены по лестницам, и, когда мусульмане увидели их наверху, они пали духом.

Было 11 декабря, тёмная-претёмная ночь, и франки ещё не решались проникнуть в город. Знатные люди Маары вступили в контакт с Боэмондом, новым хозяином Антиохии, который возглавлял нападающих. Предводитель франков обещал пощадить жителей, если они прекратят борьбу и оставят некоторые здания. Поверив в отчаянии его словам, семьи собрались в домах и подвалах города и провели всю ночь в страхе и ожидании.

Франки пришли на заре. Началась бойня. «Они убивали людей три дня, погубив больше ста тысяч и захватив много пленников». Цифры Ибн аль-Асира очевидно фантастичны, поскольку население города накануне его падения было, по-видимому, меньше десяти тысяч. Но ужас состоял не столько в числе жертв, сколько в невообразимой судьбе, ожидавшей людей.

«В Маарре наши воины варили взрослых язычников в котлах, детей они насаживали на вертела и поедали, как жаркое» [10].

Жители городов и селений вокруг Маарры никогда не читали это признание франкского хрониста Радульфа Каенского, но они никогда не могли забыть то, что они видели и слышали. Память о зверствах, сохранённая и переданная местными поэтами и устной традицией, создала неизгладимый образ франков. Хронист Усама Ибн Мункыз [11], родившийся в соседнем городе Шайзаре за три года до этих событий, впоследствии писал:

«Все, кто хорошо знали франков, воспринимали их как чудовищ, превосходящих людей в смелости и боевом пылу и более ни в чём, точно так же, как это имеет место в отношении животных».

Эта недобрая оценка точно отражает впечатление, произведённое фраками по их прибытии в Сирию; они возбуждали смесь страха и презрения, вполне понятную той части арабской нации, которая, будучи намного выше по культуре, успела полностью утратить боевой дух. Турки никогда не забывали о каннибализме западных пришельцев. Во всей турецкой эпической литературе франки неизменно изображаются как антропофаги.

Являлось ли это мнение о франках несправедливым? Может быть западные пришельцы поедали жителей города-мученника просто чтобы выжить самим? Их предводители так и писали в официальном послании папе на следующий год: «Ужасный голод мучил армию в Маарре и привёл её к жестокой необходимости питаться телами сарацин». Но это объяснение кажется неубедительным, поскольку жители Мааррской области были в ту зиму свидетелями поведения, которое нельзя было отнести исключительно на счёт голода. Они видели, например, фанатичных франков, тафуров [12], бродивших по окрестностям и открыто провозглашавших, что они пришли, чтобы есть плоть сарацин, и собиравшихся вокруг ночных костров для поедания добычи. Неужели они были каннибалами не только из необходимости? Или не только из фанатизма? Всё это кажется невероятным, но свидетельства ошеломляют не только описанными фактами, но и нездоровой атмосферой, отражённой в этих описаниях. В этом плане особенно ужасающей выглядит одна фраза франкского хрониста Альберта Аве, принимавшего участие в захвате Маарры: «Наши солдаты не ограничивались поеданием мёртвых турок и сарацин; они ели и собак!»

Тяжкие муки родного города Абу-ль-Ала окончились только 13 января 1099 года, когда сотни франков с факелами в руках разошлись по улицам, поджигая все дома. Стены города к тому времени уже были разобраны до основания.

События в Маарре немало способствовали возникновению той пропасти между арабами и франками, которая разделила их на долгие века. Но в первый момент население было парализовано страхом и перестало сопротивляться — до тех пор, пока для этого не возникли новые побудительные мотивы. Когда захватчики возобновили своё продвижение на юг, оставив за собой только дымящиеся руины, сирийские эмиры поспешили выслать к ним своих эмиссаров с дарами, дабы уверить их в своих добрых намерениях и предложить им любое необходимое содействие. Первым, кто так поступил, был султан Ибн Мункыз, дядя хрониста Усамы, который правил в небольшом эмирате Шайзар. Франки вошли на его территорию вскоре после ухода из Маары. Во главе них находился Раймонд Сен-Жиль, один из командиров, наиболее часто упоминаемых в арабских хрониках. Эмир направил к нему посольство, и вскоре было заключено соглашение: султан не только обещал снабдить франков продовольствием, но также позволил им купить лошадей на базаре Шайзара и дал им провожатых, чтобы они беспрепятственно прошли оставшуюся часть Сирии.

Весь регион уже знал о продвижении франков: их маршрут был доподлинно известен. Разве не заявляли они открыто, что их конечной целью является Иерусалим, где они намеревались завладеть Гробом Господним? Все жившие вдоль пути к святому городу искали спасения от франкской напасти. Беднейшие прятались в окрестных лесах, подвергая себя опасности стать добычей хищников: львов, волков, медведей и гиен. Те же, кто имел средства, направлялись вглубь страны. Остальные находили убежище в ближайших крепостях, как это сделали крестьяне богатой равнины Букая в первую неделю января 1099 года, когда узнали, что отряды франков близко. Собрав свой скот и запасы оливкового масла и зерна, они направились в горную крепость Хисн-аль-Акрад, «Замок курдов», цитадель, которая находилась на почти неприступной вершине, с высоты которой можно было видеть всю равнину вплоть до Средиземного моря. Хотя крепость давно не использовалась, её стены были нетронуты, и крестьяне надеялись найти здесь убежище. Но франки, как обычно испытывая нехватку продовольствия, предприняли осаду. 28 января они стали взбираться по лестницам на стены Хисн-аль-Акрада. Думая, что всё погибло, крестьяне придумали хитрый ход. Они открыли ворота цитадели, позволив уйти части скота. Франки, забыв о сражении, бросились за животными. Хаос в их рядах был столь велик, что осмелевшие защитники сделали вылазку и напали на палатку Сен-Жиля, причём франкский предводитель, покинутый своими стражами, принявшими участие в дележе скота, едва избежал плена.

Крестьяне были очень горды своим подвигом. Но они знали, что нападавшие вернутся, чтобы отомстить. На следующий день, когда Сен-Жиль опять велел своим людям штурмовать стены, защитники не показывались. Осаждающие недоумевали, полагая, что крестьяне придумали новый трюк. И в самом деле, это был самый умный из ходов: осаждённые воспользовались темнотой ночи и бесшумно ускользнули. Именно на месте Хисн-аль-Акрада франки через сорок лет построили один из самых грозных своих замков. Его имя изменилось, но несильно: «Акрад» сперва превратился в «Крат», а затем в «Крак» [13]. Этот Крак Шевалье с его впечатляющим силуэтом и поныне господствует над равниной Букая.

В феврале 1099 года эта крепость стала на несколько дней главной штаб-квартирой франков. Здесь разворачивались удивительные сцены. Прибывали делегации из всех соседних городов и даже из некоторых селений, приводя мулов, гружёных золотом, тканями и провизией. Политическая раздробленность Сирии была столь законченной, что самая маленькая деревня выступала как независимый эмират. Каждый город знал, что при своей обороне и при контакте с захватчиками, он мог полагаться только на свои собственные силы. Ни один князь, ни один вельможа, ни один кади, не могли позволить себе даже небольшую попытку сопротивления, не подвергая опасности всех своих людей. Патриотические чувства были, таким образом, на время забыты, и местные властители с вымученными улыбками на устах приходили к франкам, чтобы представлять свои дары и платить дань. «Целуй каждую руку, которую не можешь сломать, — гласит поговорка, — и моли Бога, чтобы он её сломал».

Именно такая мудрость смирения определила поведение эмира Янаха ад-Даула, правителя города Хомса. Этот воин, знаменитый своей храбростью, был самым верным союзником атабега Карбуги всего семь месяцев назад. Действительно, Ибн аль-Асир отмечает, что Янах ад-Даул был последним из тех, кто бежал от Антиохии. Но время воинственного и религиозного пыла теперь миновало, и эмир был особо услужлив в отношении Сен-Жиля, предложив ему, помимо обычных презентов, большое число коней, ибо, как приторно объяснили послы из Хомса, Янах ад-Даул прослышал, что у рыцарей немного не хватает лошадей.

Из всех делегаций, что продефилировали через бесконечные немеблированные помещения Хисн-аль-Акрада, самая щедрая прибыла из Триполи. Выкладывая один за другим драгоценные камни, огранённые городскими ювелирами-евреями, послы Триполи приветствовали франков от имени самого уважаемого на побережье Сирии князя, кади Джалаль аль-Мулька. Он был из семьи Бану Аммар, которая сделала Триполи жемчужиной арабского Востока. Бану Аммары не относились к тем бесчисленным кланам, что захватывали себе владения исключительно силой оружия: это была династия учёных, её основатель был градоначальником, кади, титул который с тех пор сохранили для себя властители города.

Благодаря мудрости этих кади, к моменту продвижения франков, Триполи и его окрестности переживали период мира и процветания, которому завидовали все соседи. Гордостью граждан города был огромный Дар аль-Ильм, «Дом культуры», в котором находилась библиотека из ста тысяч томов, одно из крупнейших собраний той эпохи. Город был окружён оливковыми рощами и плантациями сахарного тростника, а во время сбора урожая запасалось множество различных фруктов. Городской порт был местом оживлённой деловой активности.

Именно это изобилие создало первые проблемы в отношениях города с иноземцами. В послании, направленном в Хисн-аль-Акрад, Джалаль аль-Мульк предложил Сен-Жилю откомандировать в Триполи делегацию для обсуждения условий альянса. Это была непростительная ошибка. Франкские эмиссары были настолько поражены при виде садов, дворца, порта и ювелирных рядов, что не выказали никакого интереса к предложениям кади. Они уже мечтали о богатой добыче, которую могли бы заполучить, захватив город. И вернувшись к своему шефу, они, очевидно, сделали всё возможное, чтобы возбудить его алчность. Джалаль аль-Мульк, наивно ожидавший от Сен-Жиля ответа на свои предложения, был крайне изумлён, узнав, что франки 14 февраля начали осаду Арки, второго по величине города княжества Триполи. Он не только был, естественно, разочарован, но ещё больше напуган, поскольку был убеждён, что эта операция захватчиков была лишь первым шагом к завоеванию его столицы. Как мог он не вспомнить о судьбе Антиохии? Джалаль аль-Мульк уже видел себя в роли несчастного Яги-Сияна, позорно преданного смерти и забвению. В Триполи запасали продовольствие в расчёте на долгую осаду. Жители с тревогой думали о том, сколько времени проведут пришельцы у Арки. Каждый прошедший день был подобен неожиданной отсрочке приговора.

Миновал февраль, затем март и апрель. В этот год, как и каждую весну, Триполи был наполнен благоуханием цветущих садов. Город казался особенно прекрасным ещё потому, что новости были обнадёживающими: франки всё ещё не могли взять Арку, и её защитники находили это не менее удивительным, чем осаждающие. Крепостные стены города были не прочнее стен других более крупных городов, которые франки умудрились захватить. Главная сила Арки состояла в убеждении её жителей, что если только в стенах образуется хотя бы одна брешь, все они будут перебиты как их братья в Мааре и Антиохии. Они стояли на страже день и ночь, отбивая атаки и предотвращая малейшее просачивание врага. Пришельцы, в конце концов, устали от всего этого. Шум их перебранок был слышен даже в осаждённом городе. 13 мая 1099 года они свернули лагерь и ушли прочь, повесив головы. После трёх месяцев изнурительной борьбы, упорство сопротивления было вознаграждено. Арка ликовала.

Франки вновь продолжили свой путь на юг. Они прошли мимо Триполи угрожающе неторопливо. Джалаль аль-Мульк, хорошо понимая их раздражение, поспешил направить им наилучшие пожелания для успешного продолжения пути. Он позаботился о том, чтобы сопроводить эти добрые пожелания провизией, золотом, лошадьми и проводниками, которые должны были вести франков по узкому прибрежному пути к Бейруту. К триполитанским шпионам присоединились многие христиане-марониты из горных местностей Ливана, которые подобно мусульманским эмирам, вызвались сотрудничать с западными воинами.

Отказавшись от новых нападений на владения Бану Аммаров, такие как Джубаил (древний Библос), пришельцы достигли Нахр-аль-Кальба, «Реки собаки». Переправившись через эту реку, они вступали в состояние войны с фатимидским халифатом Египта.

Правитель Каира, могучий и тучный визирь Аль-Афдал Шахиншах, не скрывал своего удовлетворения, когда в апреле 1097 года послы от Алексия Комнина сообщили ему, что в Константинополь прибыл крупный контингент франкских рыцарей, который собирался начать наступление в Малой Азии. Аль-Афдал, «Наилучший», 35-летний бывший раб, являвшийся единоличным владыкой семимиллионного египетского народа, направил императору свои наилучшие пожелания успеха и попросил держать его как друга в курсе относительно хода экспедиции.

«Говорят, что когда правители Египта увидели наступление сельджукской империи, они перепугались и попросили франков двинуться в Сирию, чтобы создать область между ними и мусульманами. Один Бог знает правду».

Ибн аль-Асир в своём единственном объяснении причин франкского вторжения много говорит о глубоких противоречиях в исламском мире между суннитами, подвластными Багдадскому халифату, и шиитами, признававшими только халифат Фатимидов со столицей в Каире. Этот раскол, начавшийся с конфликта в семье Пророка в седьмом столетии, всегда был источником ожесточённых столкновений между мусульманами. Даже государственные мужи, подобные Саладину, считали борьбу с шиитами, по крайней мере, столь же важной, как войну против франков. «Еретиков» постоянно обвиняли во всех бедах ислама, и неудивительно, что франкское нашествие также объяснялось их интригами. И хотя мнимое обращение Фатимидов к франкам является чистой фантазией, восторг каирских правителей по поводу прибытия франков был несомненным фактом. Визирь Аль-Афдал тепло поздравил басилевса по случаю взятия Никеи, а за три месяца до того, как пришельцы захватили Антиохию, египетская делегация, привезшая дары, посетила лагерь франков, чтобы пожелать им скорой победы и продолжить союзничество. Правитель Каира, солдат с армянскими корнями, не симпатизировал туркам, и эти его личные чувства соответствовали интересам Египта. Начиная с середины века, продвижение сельджуков привело к территориальным потерям как для халифата Фатимидов, так и для Византийской империи. В то время как Рум утратил контроль над Антиохией и Малой Азией, египтяне потеряли Дамаск и Иерусалим, которые принадлежали им целое столетие. Между Аль-Афдалом и Алексием, между Каиром и Константинополем, завязалась крепкая дружба. Происходили регулярные консультации и обмен информацией, разрабатывались совместные проекты. Незадолго до прибытия франков, Алексий и Аль-Афдал с удовлетворением констатировали, что сельджукская империя погрязает во взаимных склоках. И в Малой Азии, и в Сирии образовалось множество соперничающих государств. Может быть пришло время взять реванш у турок? Смогут ли и Рум, и египтяне теперь вернуть потерянные владения? Аль-Афдал мечтал о совместной операции двух союзных держав, и, когда он узнал, что басилевс получил большое военное подкрепление из стран франков, он почувствовал, что месть не за горами.

Делегация, которую он послал к осаждавшим Антиохию, не вела речи о пакте ненападения. Это и так было очевидно, полагал визирь. Его предложения франкам предусматривали формальный раздел: северная Сирия — франкам, южная Сирия (имелись в виду Палестина, Дамаск и прибрежные города к северу до Бейрута) — ему. Аль-Афдал постарался представить своё предложение как можно скорее: до того, как франки будут уверены, что захватят Антиохию. Он был уверен, что они примут предложение с радостью.

Однако ответ был на удивление уклончивым. Они просили разъяснений и уточнения деталей, особенно в том, что касается будущего Иерусалима. Хотя они приняли египетских дипломатов дружески и даже предложили показать им отсечённые головы трёхсот турок, убитых у Антиохии, заключить соглашение они отказались. Аль-Афдал недоумевал. Разве его предложение не было реальным, даже щедрым? Неужели Рум и его союзники всерьёз намеревались взять Иерусалим, как подозревали его послы? Неужели Алексий лгал ему?

Правитель Каира ещё сомневался, какую ему следует избрать политику, когда в июне 1098 года он получил известие о падении Антиохии и через три недели после этого — новость о позорном поражении Карбуги.

Тогда визирь решил предпринять решительные действия, дабы преподнести сюрприз и друзьям, и врагам. «В июле, — сообщает Ибн аль-Каланиси, — было объявлено, что командующий Аль-Афдал покинул Египет во главе могучей армии и начал осаду Иерусалима, где правили эмиры Сокман и Ильгази, сыновья Артука. Он напал на город и соорудил мангонелы». Два турецких брата, правившие Иерусалимом, только что прибыли с севера, где участвовали в провалившейся экспедиции Карбуги. После сорокадневной осады город капитулировал. «Аль-Афдал милостиво обошёлся с обоими эмирами и отпустил их с миром и со всем их окружением».

В течение нескольких месяцев события как будто подтверждали правильность действий каирского правителя. Казалось, что франки перед лицом свершившегося факта отказались от дальнейшего продвижения. Поэты фатимидского двора изощрялись в сочинении хвалебных од о великом подвиге государственного деятеля, который вырвал Палестину их рук «еретиков» — суннитов. Но в январе 1099 года, когда франки возобновили свой решительный марш на юг, Аль-Афдал забеспокоился.

Он отправил в Константинополь доверенное лицо для консультации с Алексием, который ответил в знаменитом письме [14], содержавшем ошеломляющее признание: басилевс более не мог даже малейшим образом влиять на франков. Невероятно, но эти люди действовали на свой страх и риск, стремясь создать собственные государства и отказываясь вернуть Антиохию империи, невзирая на прежние клятвенные обещания. Они были полны решимости любым способом захватить Иерусалим. Папа призвал их на священную войну, чтобы овладеть Гробом Господним, и ничто не могло отвратить их от этой цели. Алексий также добавлял, что он снимает с себя ответственность за действия крестоносцев и будет строго поддерживать союз с Каиром.

Несмотря на это последнее заверение, Аль-Афдалу показалось, что он попал в западню. Будучи сам христианского происхождения, он допускал, что франки, чья вера была пылкой и наивной, могут быть полны решимости довести своё вооружённое паломничество до конца. И теперь он сожалел, что ввязался в палестинскую авантюру. Не лучше ли было позволить франкам и туркам драться за Иерусалим вместо того, чтобы с неоправданным риском становится поперёк пути у этих столь же отважных, как и фанатичных рыцарей?

Понимая, что ему потребуется несколько месяцев, чтобы собрать армию, способную противостоять франкам, он написал Алексию, умоляя его сделать всё возможное, чтобы замедлить наступление пришельцев. В апреле 1099 года во время осады Арки, басилевс направил франкам письмо, в котором он просил их отложить поход в Палестину, использовав в качестве предлога обещание, что он сам скоро присоединится к ним. Правитель Каира со своей стороны послал франкам новые предложения для соглашения. В добавление к разделу Сирии он теперь разъяснял свою политику в отношении святого города: должно строго уважаться право поклонения святыням, паломникам нужно дать возможность посещать все места, какие они пожелают, при условии, разумеется, что они будут безоружны и будут передвигаться небольшими группами. Ответ франков был уничтожающим: «Мы все идём на Иерусалим, в боевом строю, с поднятыми копьями».

Это было объявление войны. 19 мая 1099 года, подкрепив слово делом, пришельцы без остановки переправились через Нахр-аль-Кальб, северную границу домена Фатимидов. Река собаки была в значительной мере фиктивной границей. Единственное, что мог сделать Аль-Афдал, так это укрепить гарнизон в Иерусалиме, бросив на произвол судьбы египетские владения на побережье. Поэтому все прибрежные города без исключения поспешили прийти к соглашению с пришельцами.

Первым был Бейрут, в четырёх часах пути от Нахр-аль-Кальба. Его жители выслали к рыцарям делегацию, обещая обеспечить их золотом, продовольствием и проводниками, если только они пощадят урожай на окружающей город равнине. Бейрутцы прибавили к этому, что они готовы признать власть франков, если тем удастся овладеть Иерусалимом. Сайда, древний Сидон, отреагировала иначе. Её гарнизон осуществил несколько отважных вылазок против захватчиков, которые в отместку разорили окрестные сады и посёлки. Это был последний акт сопротивления. Портовые города Тир и Акра, хотя они могли легко защититься, последовали примеру Бейрута. В Палестине большинство городов и селений были оставлены жителями ещё до прихода франков. Захватчики ни разу не встретили серьёзное сопротивление, и утром 7 июня 1099 года жители Иерусалима увидели их вдали на холме, около мечети пророка Самуила. Они почти слышали их шаги. Перед полуднем франки уже расположились лагерем у стен города.

Генерал Ифтикар ад-Даула, «Гордость государства», который командовал египетским гарнизоном, хладнокровно наблюдал за франками сверху из Башни Давида. За несколько последних месяцев он сделал все необходимые приготовления, чтобы выдержать долгую осаду. Часть городской стены, повреждённой во время похода Аль-Афдала на турок прошлым летом, была восстановлена. Были собраны огромные запасы продовольствия, дабы избежать всякой нехватки в ожидании визиря, который обещал прибыть в конце июля и снять осаду. Генерал также благоразумно последовал примеру Яги-Сияна и выдворил из города христиан, которые могли бы сотрудничать с франкскими единоверцами. В последние дни он велел отравить источники и колодцы в окрестностях города, чтобы не дать врагу воспользоваться ими. Нелегкой должна была стать жизнь осаждающих город под июньским небом в этой гористой и засушливой местности, с разбросанными то тут, то там редкими оливковыми деревьями.

Ифтикар полагал таким образом, что сражение будет происходить в самых выгодных условиях. Он надеялся, что сдержит натиск врага со своей арабской конницей и с суданскими лучниками, прочно засевшими за мощными укреплениями, которые поднимались на холмы и спускались на равнину. Правду сказать, западные рыцари были знамениты своей храбростью, но их поведение у стен Иерусалима стало неожиданностью для опытного командира. Ифтикар думал, что сразу по прибытии они начнут сооружать передвижные башни и другие осадные орудия, копать траншеи, чтобы защитить себя от вылазок городского гарнизона. Однако они, далёкие от мысли заниматься всем этим, начали с организации шествий вокруг стен, которые возглавлялись поющими молитвы священниками с обнажёнными головами; потом они стали как сумасшедшие бросаться на стены без всяких лестниц. Аль-Афдал говорил генералу, что франки хотят овладеть городом из религиозных побуждений, и, тем не менее, столь слепой фанатизм изумил его. Он сам был глубоковерующим мусульманином, но, сражаясь в Палестине, он защищал интересы Египта и, что там скрывать, делал свою воинскую карьеру.

Он знал, что этот город был не таким, как другие. Ифтикар называл его общепринятым именем Илия, но алимы (мусульманские теологи) называли его Аль-Кудс Байт аль-Макдис или Байт аль-Мукаддос, «Место святости» [15]. Они считали его третьим городом ислама после Мекки и Медины, ибо здесь чудесной ночью Бог привёл Пророка на встречу с Моисеем и Иисусом, сыном Марии. С тех пор каждый мусульманин рассматривал Аль-Кудс как символ целостности божественного предания. Многие верующие приходили на собрания в мечеть Аль-Акса, под её огромный сверкающий купол, возвышавшийся над низкими и плоскими домами города.

Но хотя небо, казалось, присутствовало на каждом углу этого города, сам Ифтикар стоял обеими ногами на земле. Он полагал, что военное дело везде одно и то же, каким бы не был город. Эти шествия поющих франков раздражали его, но не внушали тревоги. И только к концу второй недели ему стало не по себе, когда враги с энтузиазмом принялись строить две огромные деревянные башни. В конце июля они уже стояли и были готовы поднять на крепостные стены сотни воинов. Их угрожающие силуэты зловеще вздымались в центре неприятельского лагеря.

Ифтикар издал строжайший приказ: если любая из этих двух штуковин сделает малейшее поползновение к стенам, её должен захлестнуть ливень стрел. Если башня, тем не менее, сумеет приблизиться, нужно использовать греческий огонь (смесь нефти и серы), которая разливалась в кувшины, поджигалась и швырялась на нападающих с помощью катапульт. Разбрызгиваясь, эта жидкость вызывала пожары, которые было трудно потушить. Пользуясь этим грозным оружием, солдаты Ифтикара отбили один за другим несколько штурмов во второй неделе июля, хотя осаждающие, чтобы спастись от огня, обтянули свои передвижные башни свежеснятыми шкурами животных, вымоченными в уксусе. Между тем появились слухи, что вот-вот подойдёт Аль-Афдал. Атакующие, опасаясь, что окажутся в ловушке между защитниками и наступающей армией, удвоили свои усилия.

Одна из двух передвижных башен, построенных франками, находилась, как сообщает Ибн аль-Асир, со стороны Сиона, на юге, тогда как другая была установлена с севера. Мусульмане сумели сжечь первую башню, убив всех внутри неё. Но едва они закончили её разрушение, как прибыл гонец, звавший на помощь, ибо враг проник в город с противоположной стороны. Действительно, Иерусалим был захвачен с севера в пятницу утром за семь дней до конца месяца Шабан в 492 году мусульманского календаря.

В этот ужасный день июля 1099 года Ифтикар находился в Башне Давида, восьмиугольной цитадели, фундамент которой был спаян свинцом. Это был самый прочный пункт в системе оборонительных сооружений. Генерал мог продержаться ещё несколько дней, но он понимал, что сражение проиграно. Еврейский квартал был наводнён вражескими воинами, улицы усеяны телами, и бой шёл уже около главной мечети. Он и его люди скоро будут полностью окружены. Однако он продолжал сражаться. Что ещё было ему делать? К полудню схватка в центре города практически завершилась. Белое знамя Фатимидов теперь развевалось только над Башней Давида.

Неожиданно натиск франков прекратился, и показался парламентёр. Он принёс предложение Сен-Жиля, который был готов выпустить египетского генерала и его людей из города живыми, если они сдадут ему башню. Ифтикар медлил. Франки уже не раз нарушали свои обязательства, и не было никаких причин полагать, что Сен-Жилю можно доверять. С другой стороны, именно об этом светловолосом пятидесятилетнем человеке говорили, что его все уважают и что на его слово можно положиться. Ифтикар еще до появления посланника был уверен, что Сен-Жиль будет в конце концов вынужден начать переговоры с защитниками, поскольку его деревянная башня была разрушена, и все атаки отбиты. Он должен был терять время на стенах с самого утра, пока его коллеги, другие франкские командиры, уже вовсю грабили город и спорили, кому какой дом достанется. Тщательно взвесив все «за» и «против», Ифтикар наконец объявил, что он готов сдаться при условии, что Сен-Жиль поклянётся своей честью гарантировать безопасность ему и его людям.

«Франки сдержали своё слово, — добросовестно отмечает Ибн аль-Асир, — и отпустили их ночью в портовый город Аскалон, где они и остановились». Потом он добавляет: «Население святого города было предано мечу, и франки целую неделю убивали мусульман. В одной только мечети Аль-Акса они убили больше семидесяти тысяч людей». Ибн аль-Каланиси, который никогда не сообщал о цифрах, которые не мог проверить, говорит только: «Много людей было убито. Евреи собрались в своей синагоге, и франки сожгли их живьём. Они также разрушили святыни и могилу Авраама, мир его праху!»

Среди памятников, разорённых пришельцами, была мечеть Омара, воздвигнутая в честь второго приемника Пророка, Калифа Омара Ибн аль-Хаттаба, который забрал Иерусалим у Рума в ферврале 638 года. Арабы впоследствии будут часто ссылаться на это событие, чтобы подчеркнуть разницу в поведении между ними и франками. «Омар въехал в Иерусалим на своём знаменитом белом верблюде, и греческий патриарх святого города вышел ему навстречу. Калиф сначала заверил его, что жизнь и имущество обитателей города будут сохранены, и затем попросил патриарха показать ему христианские святыни. Когда они были в церкви Кияма, у Гроба Господня, настало время мусульманской молитвы, и Омар спросил у своего проводника разрешения развернуть молитвенный коврик. Патриарх предложил Омару сделать это там, где он стоял, но калиф ответил: «Если я это сделаю, мусульмане захотят присвоить это место, сказав: Омар молился здесь». И потом он вышел со своим молитвенным ковриком и преклонил колени снаружи. Он был прав, ибо на этом самом месте была построена мечеть, которая носила его имя. Увы, у франкских предводителей отсутствовало благородство Омара. Они отметили свой триумф неописуемой оргией смерти и затем жестоко разорили город, который должны были почитать.

Они не щадили даже своих единоверцев. Первым делом изгнали из церкви Гроба Господня всех священников восточных церквей: греков, грузин, армян, коптов и сирийцев, которые всегда совершали богослужение вместе в соответствии с древней традицией, которую уважали все прежние завоеватели. Ошеломлённые такой степенью фанатизма, представители восточных христианских церквей решили оказать сопротивление. Они отказались сообщить захватчикам, где они спрятали Истинный Крест, на котором умер Христос. В головах этих людей религиозная преданность святым реликвиям сочеталась с патриотической гордостью. В самом деле, разве они не были соотечественниками Назаретянина? Но на пришельцев это не подействовало. Они арестовали священников, которым было доверено сбережение Креста и пытали их до тех пор, пока те не выдали тайну. Так франки отняли у христиан святой город, где находилась их главная реликвия.

Пока западные пришельцы добивали последних уцелевших жителей и прибирали к рукам богатства Иерусалима, армия, мобилизованная Аль-Афдалом, медленно двигалась через Синай. Она достигла Палестины через двадцать дней после трагедии. Визирь, который командовал лично, не решился сразу идти к святому городу. Хотя у него было около тридцати тысяч воинов, он не считал своё положение выгодным, поскольку у него не было всего необходимого для осады, и он был напуган решимостью, проявленной франкскими рыцарями. Поэтому он решил расположиться со своими отрядами в окрестностях Аскалона и отправить в Иерусалим посольство, чтобы выяснить намерения врага. Когда они достигли захваченного города, египетских эмиссаров привели к длинноволосому рыцарю с белой бородой, большому человеку, который был представлен им как Готфред Бульонский, новый правитель Иерусалима. Ему они и вручили послание визиря, в котором он обвинял франков в злоупотреблении его добрым к ним отношением и предлагал им начать переговоры, если они пообещают уйти из Палестины. Пришельцы вместо ответа собрались и без промедления направились к Аскалону.

Их продвижение было столь быстрым, что они достигли мусульманского лагеря раньше, чем наблюдатели сообщили об их появлении. При первой же схватке «египетская армия отступила и побежала в гавань Аскалона, —сообщает Ибн аль-Каланиси. — Аль-Афдал также бежал. Франкские сабли одержали победу над мусульманами. Пешие солдаты, ополченцы и городские жители подверглись избиению. Около десяти тысяч душ погибло, лагерь был разграблен».

По-видимому через несколько дней после египетского разгрома группа беженцев, возглавляемая Абу Саадом аль-Харави, достигла Багдада. Кади Дамаска ещё не знал, что франки только что одержали новую победу, но знал, что пришельцы стали хозяевами Иерусалима, Антиохии и Эдессы, что они разбили Кылыч-Арслана и Данишменда, что они пересекли всю Сирию с севера на юг, убивая и грабя безмерно и безнаказанно. Он чувствовал, что его народ и его вера поруганы и унижены, и он собирался кричать об этом так громко, чтобы мусульмане, наконец, проснулись. Он был намерен вытрясти из своих братьев по вере их самонадеянность, побудить их к действию, шокировать их воображение.

В пятницу 19 августа 1099 года он привёл своих спутников в большую мечеть Багдада. В полдень, когда верующие собирались на молитву со всего города, он намеренно стал есть, хотя был Рамадан, месяц обязательного поста. Через несколько секунд вокруг него собралась возмущённая толпа, и солдаты приблизились, чтобы арестовать его. Но тут аль-Харави поднялся и спросил тех, что собрались вокруг, почему они так разгневаны нарушением поста, тогда как убийство тысяч мусульман и разрушение мусульманских святынь оставляет их совершенно равнодушными. Утихомирив таким образом толпу, он перешёл к подробному описанию злосчастий, которые обрушились на Сирию, или Билад-аш-Шам, и особенно тех бед, которые постигли Иерусалим. «Беженцы плакали и вызывали слёзы у других», — пишет Ибн аль-Асир.

Покинув улицу, аль-Харави продолжил скандал во дворце. «Я вижу, что защитники веры ослабели!» — выкрикивал он в диване главы правоверных, молодого 22-летнего калифа Мустазхира Билляха. Светлоликий, с короткой бородой и круглым лицом, он был жизнерадостным и беззаботным сувереном. Взрывы его гнева были непродолжительны, его угрозы редко осуществлялись. В эпоху, когда жестокость казалась первым атрибутом лидеров, этот молодой арабский калиф похвалялся тем, что никогда никого не обидел. «Он чувствовал искреннюю радость, когда ему говорили, что народ доволен»— откровенно замечал Ибн аль-Асир. Чувствительный, утончённый и склонный к компромиссам, аль-Мустазхир обожал искусство. Он особенно интересовался архитектурой и лично следил за сооружением стены, окружавшей его резиденцию Гарем, расположенную на востоке Багдада. В часы своего бесконечного досуга он сочинял любовные стихи:

«Когда я протягиваю руку,

чтобы попрощаться с любимой,

пламя моей страсти

плавит лёд».

К несчастью для своих подданных «этот добрый человек, которому был чужд любой акт тирании», как писал о нём аль-Каланиси, не имел никакой реальной власти, хотя и был постоянно окружён сложным церемониальным почитанием, и хронисты упоминали его имя уважительно. Беженцы из Иерусалима, возложившие на него свои упования, видимо забыли, что его власть простиралась не дальше стен его дворца, и что в любом случае политика была ему скучна.

Тем не менее, он был наследником славной истории. С 632 до 833 года, на протяжении двух веков после смерти Пророка, его преемники, калифы, были духовными и светскими лидерами огромной империи, простиравшейся от реки Инд на востоке до Пиреней на западе и даже достававшей порой до долин Роны и Луары. Династия Аббасидов, к которой принадлежал аль-Музтазхир, сделала Багдад городом Тысячи и одной ночи. В начале IX столетия, во время правления его предка Гарун аль-Рашида, калифат был самым сильным и самым богатым государством мира, его столица была центром самой развитой цивилизации на планете. В ней были тысячи врачей, огромное число бесплатных больниц, регулярная почтовая служба, несколько банков (некоторые из которых имели филиалы за границей вплоть до Китая), отличную систему водоснабжения, совершенную канализацию и бумажную фабрику. Действительно, как раз в Сирии западные пришельцы, которые до прихода на Восток использовали только пергамент, научились искусству изготовления бумаги из соломы.

Но в то кровавое лето 1099 года, когда аль-Харави пришёл, чтобы рассказать в диване аль-Музтазхира о падении Иерусалима, этот золотой век был давно позади. Гарун аль-Рашид умер в 809 году. Через четверть века его преемники утратили всякую реальную власть. Багдад был разрушен, а империя распалась. Остался только миф об эре единства, величия и процветания, навсегда оставшийся в мечтах арабов. Хотя Аббасиды продолжали оставаться на вершине власти ещё четыре века, фактически они больше не правили. Они были всего лишь заложниками в руках их турецких или персидских солдат, которые могли менять суверенов по своему хотению, часто прибегая, по ходу дела, к убийствам. Чтобы избежать этой участи, большинство калифов отказывалось от политической активности. Заточённые в свои гаремы, они предавались исключительно наслаждениям жизни, становились поэтами или музыкантами и коллекционировали грациозно-благоухающих рабынь.

Глава правоверных, воплощавший собой арабскую славу, стал теперь живым символом её упадка. Аль-Музтазхир, от которого беженцы Иерусалима ожидали чуда, был типичным примером этой породы ленивых калифов. Даже если бы он и захотел, он не смог бы прийти на помощь святому городу, ибо его личная гвардия состояла из нескольких сотен евнухов, чёрных и белых. Нельзя сказать, что в Багдаде не хватало солдат. Тысячи их бесцельно слонялись по улицам, часто пьяные. Чтобы защитить себя от непрекращающегося мародёрства, жители были вынуждены каждую ночь блокировать доступ в жилые кварталы, сооружая громоздкие баррикады из дерева и железа.

Разумеется, эта чума в мундирах, чей систематический грабёж приводил рынки в упадок, не подчинялась приказам аль-Музтазхира. Ведь Багдад, как и все другие города мусульманской Азии, попал под власть сельджукских турок ещё сорок лет назад. Правитель столицы Аббасидов, молодой султан Баркиярук, двоюродный брат Кылыч-Арслана, был теоретически сюзереном всех князей этого региона. Но на самом деле, каждая провинция сельджукской империи была практически независима, и все члены правящей семьи были поглощены своими династическими разборками.

В сентябре 1099 года аль-Харави покинул столицу Аббасидов, так и не сумев увидать Баркиярука, поскольку султан пребывал в северной Персии, проводя кампанию против своего брата Мохаммеда. Война оборачивалась не в пользу Баркиярука, и в середине октября Мохаммед сам занял Багдад. Но это не положило конец абсурдному конфликту. На глазах изумлённых арабов, которые уже отказывались что-либо понимать, борьба принимала прямо-таки пародийный характер. В январе 1100 года Мохаммед поспешно бежал из Багдада, и Баркиярук с триумфом вступил в столицу. Но ненадолго, ибо весной он вновь потерпел поражение и только после годичного отсутствия вернулся в апреле 1101 года со значительными силами и сокрушил своего брата. Вновь его имя было произнесено во время пятничной молитвы в столичной мечети, но в сентябре ситуация снова изменилась на противоположную. Разбитый коалицией двух своих братьев, Баркиярук, казалось, навсегда выбыл из борьбы. Но не тут то было. Несмотря на поражение, он упрямо вернулся в Багдад и завладел им на несколько дней, будучи вновь изгнан в октябре. Но и это отсутствие было кратким: достигнутое в декабре соглашение вернуло город под его власть. Контроль над Багдадом переходил из рук в руки восемь раз за три года: в среднем новый правитель появлялся у города каждые сто дней. И это в то время, когда западные пришельцы укрепляли свою власть на захваченных территориях.

«Султаны не договорились друг с другом, — писал аль-Асир в своём сочинении, являющим собой образец выдержанности, — и именно поэтому франки сумели захватить страну».

Часть вторая

Оккупация (1100–1128)

Всякий раз, когда франки овладевали одной крепостью, они нападали на другую. Их власть продолжала возрастать, пока они не захватили всю Сирию и не изгнали мусульман из этой страны.

Факр аль-Мульк Ибн-Аммар, правитель Триполи.

Глава четвёртая

Две тысячи дней Триполи

После стольких, следующих друг за другом поражений и стольких разочарований, три неожиданные новости, достигшие Дамаска летом 1100 года, породили немало надежд. Об этом говорили не только среди поборников ислама в окружении кади аль-Харави, но и на рынках, под аркадами деловых рядов, где продавцы шёлка, золотой парчи, камчатного белья и драгоценной утвари, сидя в тени виноградных лоз, передавали от лавки к лавке через головы проходящих благоприятные известия.

В начале июля — первый, вскоре подтвердившийся слух: старый Сен-Жиль, который никогда не скрывал своих намерений относительно Триполи, Хомса и всей центральной Сирии, неожиданно отплыл в Константинополь вследствие конфликта с другими вождями франков. Говорили по секрету, что он уже не вернётся.

В конце июля пришла вторая, ещё более важная новость, распространившаяся за несколько минут от мечети к мечети, от улицы к улице. «Во время осады города Акры Годфруа, властитель Иерусалима, был поражён стрелой, которая убила его», — сообщает Ибн аль-Каланиси. Поговаривали также об отправленных фруктах, которыми некий благородный палестинец угостил франкского вожака. Некоторые полагали, что смерть была естественной, ввиду эпидемии. Но публике больше нравилась версия дамасского хрониста: Годфруа погиб от рук защитников Акры. Не свидетельствовала ли эта победа, пришедшая через год после падения Иерусалима, что ветер начал дуть в другую сторону?

Это впечатление ещё больше усилилось, когда несколькими днями позже стало известно, что Боэмонд, самый грозный из франков, только что угодил в плен. Победил же его Данишменд Мудрый. Как и три года назад, во время сражения за Никею, турецкий вождь осадил армянский город Мелетию. «Узнав об этом, — пишет Ибн аль-Каланиси, — Боэмонд, царь франков и владыка Антиохии, собрал своих людей и выступил против армии мусульман». Это было рискованное предприятие, поскольку чтобы достичь осажденного города, командиру франков нужно было неделю ехать верхом через горную местность, находившуюся прочно в руках турок. Осведомлённый о его приближении, Данишменд устроил засаду. Боэмонд и пятьсот сопровождавших его рыцарей наткнулись на плотину стрел, которые обрушились на них в узком проходе, где они не могли развернуться. «Бог дал победу мусульманам, которые убили большое число франков. Боэмонд и несколько его спутников попали в плен». Закованных в цепи, их увезли в Никсар, на север Анатолии.

Последовательное устранение Сен-Жиля, Годфруа и Боэмонда, трёх главных участников франкского вторжения, казалось прямо-таки знаком свыше. Те, кто были устрашены кажущейся непобедимостью воинов Запада, воспряли духом. Не пора ли нанести им решающий удар? По крайней мере один человек желал этого страстно. Это был Дукак.

Кто мог отрицать, что молодой князь Дамаска являлся ревностным защитником ислама? Разве он не доказал в полной мере во время битвы у Антиохии, что он готов покинуть своих для служения общим интересам? Правда, этот представитель рода сельджуков лишь весной 1100 года вдруг открыл для себя необходимость войны с неверными. Один из его вассалов, вождь бедуинов на плато Голан, жаловался на неоднократные набеги франков из Иерусалима, отбиравших его урожай и похищавших его стада. Дукак решил утихомирить их. В один из майских дней, когда Годфруа и его правая рука, племянник Боэмонда Танкред, возвращались со своими людьми после особо удачного набега, их атаковала армия Дамаска. Отягощённые добычей, франки оказались не в состоянии вступить в бой. Они предпочли удрать, оставив множество убитых. Сам Танкред спасся чудом.

Чтобы отомстить, он организовал карательный рейд прямо в окрестности сирийской метрополии. Фруктовые сады были опустошены, деревни разграблены и сожжены. Застигнутый врасплох масштабом и скоростью ответного удара, Дукак не осмелился оказать сопротивление. С присущей ему непоследовательностью он уже горько сожалел о своей операции у Голана и дошёл до того, что предложил Танкреду заплатить ему крупную сумму, если тот согласится уйти. Разумеется, предложение только укрепило решимость франкского предводителя. Рассудив, вполне логично, что князю деваться некуда, он послал к нему делегацию из шести человек с требованием обратиться в христианство или сдать Дамаск. Это было уже слишком. Потомок сельджуков, возмущённый такой наглостью, приказал арестовать эмиссаров и, заикаясь от негодования, велел им, в свою очередь, принять ислам. Один из них согласился. Пятерым оставшимся немедленно отрубили головы.

Как только это стало известно, Годфруа присоединился к Танкреду и со всеми людьми, которые были в их распоряжении, они на протяжении десяти дней осуществляли операцию по систематическому разрушению окрестностей сирийской столицы. Богатая долина Гута, которая «окружала Дамаск наподобие лунного ореола», — по выражению Ибн Джубаира, представляла теперь печальное зрелище. Дукак не двигался. Закрывшись в своём дворце в Дамаске, он ждал, пока пройдёт ураган. Тем паче, что его голанский вассал отверг его сюзеренитет и стал отныне платить ежегодную дань властителю Иерусалима. Что ещё хуже: население сирийской метрополии стало обвинять своих правителей в неспособности защитить их. Люди ругали турецких солдат, которые как павлины разгуливали на рынках, но исчезали без следа, когда враги оказывались у ворот города. Дукак был одержим навязчивой идеей мщения, и как можно более скорого, что позволило бы ему реабилитироваться в глазах собственных подданных. Легко представить, какую великую радость доставило сельджукскому князю в этих условиях, после полного трехмесячного бездействия, известие о гибели Годфруа. Случившееся же вдобавок чуть позже пленение Боэмонда вдохновило Дукака на подвиг.

Случай представился в октябре. «Поскольку Годфруа был убит, — повествует Ибн аль-Каланиси, — его брат, граф Бодуэн, правитель Эдессы [16], отправился в Иерусалим с пятью сотнями рыцарей и пехотинцев. Узнав о его движении, Дукак собрал свои отряды и выступил ему навстречу. Он встретил его на побережье около Бейрута». Бодуэн, очевидно, намеревался воспреемствовать Годфруа. Это был рыцарь известный своей жестокостью и отсутствием всяких моральных ограничений, как показало убийство его «приёмных родителей» в Эдессе, но это был также смелый и храбрый воин, присутствие которого в Иерусалиме представляло бы постоянную угрозу для Дамаска и для всей мусульманской Сирии. Его гибель или пленение фактически обезглавило бы в этот критический момент армию вторжения и привело бы к пересмотру вопроса о пребывании франков на Востоке. И если время для нападения было выбрано удачное, не менее подходящим являлось и место атаки.

Двигаясь с севера вдоль средиземноморского побережья, Бодуэн должен был достичь Бейрута к 24 октября. Перед этим ему предстояло пересечь Нахр-аль-Кальб, старую границу империи Фатимидов [17]. Около устья «Собачьей реки» дорога суживалась, огибая крутой берег и отвесные скалы вдоль него. Это место было идеальным для засады. Именно здесь Дукак и решил дожидаться франков, спрятав своих людей в пещерах и на лесистых склонах. Разведчики регулярно сообщали ему о продвижении врагов.

Со времён далёкой древности река Нахр-аль-Кальб была местом, где запечатлевались маниакальные устремления завоевателей. Если кому-то из них удавалось здесь пройти, он был так горд этим, что обязательно оставлял на прибрежных скалах рассказ о своём великом деянии. В эпоху Дукака можно было уже любоваться множеством таких свидетельств, от иероглифов фараона Рамзеса II и клинописи вавилонского Навуходоносора до латинских похвал, которые адресовал своим храбрым галльским легионерам Септим Север, римский император сирийского происхождения. Но этой когорте завоевателей противостояла другая более многочисленная группа воителей, мечты которых разбились об эти скалы и не оставили на них никаких следов. Правитель Дамаска нисколько не сомневался, что «окаянный Бодуэн» скоро присоединится к этой последней группе побеждённых. Он не только отомстит за причинённое ему бесчестие, но и вновь займёт главное место среди сирийских князей и снова будет пользоваться властью, которую подорвало внезапное появление франков.

Одним из тех, кто пронюхал об этом плане, был новый правитель Триполи, кади Факр аль-Мульк, который за год до этого сменил своего брата Джалаля аль-Мулька. Поскольку властитель Дамаска зарился на Триполи перед приходом франков, у кади имелись причины опасаться поражения Бодуэна, ибо Дукак в этом случае выступил бы в качестве поборника ислама и освободителя сирийской земли, главенство которого нужно было бы признавать и капризам которого пришлось бы подчиняться.

Чтобы избежать этого, Факр аль-Мульк не брезговал ничем. Когда он узнал, что Бодуэн приближается к Триполи по дороге Бейрут — Иерусалим, он послал ему вино, мёд, хлеб и прочую снедь, а также богатые подарки из золота и серебра и посла, настоявшего на разговоре с глазу на глаз. Во время этой беседы он уведомил Бодуэна о ловушке, приготовленной Дукаком, сообщил ему детали, касающиеся расположения дамасских отрядов и завалил советами относительно наилучшей тактики. Поблагодарив кади за сотрудничество, столь же ценное, как и нежданное, предводитель франков продолжил свой путь к Нахр-аль-Кальбу. Ничего не подозревавший Дукак тем временем готовился обрушиться на франков, как только те вступят на узкую прибрежную полосу, которую его лучники держали под прицелом. Франки действительно заявились со стороны поселения Джунах и двигались, демонстрируя совершенную беззаботность. Ещё несколько шагов и они будут в западне. Но они неожиданно остановились, а потом стали медленно отходить. Ещё ничего страшного не произошло, но, увидев, что враг не поддался на его уловку, Дукак потерял всякую почву под ногами. Уступая наседавшим на него эмирам, он, наконец, дал приказ лучникам выпустить несколько залпов стрел, однако не осмелился бросить на франков свою конницу. Когда опустилась ночь, моральный дух мусульманских отрядов упал окончательно. Арабы и турки обвиняли друг друга в трусости. Произошло несколько потасовок. На следующее утро после короткой стычки дамасское войско ретировалось в горы Ливана, тогда как франки спокойно продолжили свой путь в Палестину.

Кади Триполи предпочёл спасти Бодуэна, полагая, что главная опасность для его города исходит от Дукака, который сам поступил точно также с Карбугой два года назад. И кади, и Дукаку в решающий момент присутствие франков казалось меньшим злом. Но зло растёт быстро. Через три недели после неудачной засады у Нахр-аль-Кальба Бодуэн провозгласил себя королём Иерусалима и предпринял организационно-завоевательные действия для укрепления власти захватчиков. Пытаясь, столетием позже, понять, что заставило франков прийти на Восток, Ибн аль-Асир приписывает инициативу этого движения королю Бодуэну, «аль-Бардавилу», которого он считал в некотором роде правителем Запада. В какой-то мере это соответствовало действительности, ибо, хотя этот шевалье был лишь одним из многочисленных руководителей вторжения, мосульский историк имел основания характеризовать его как главного деятеля периода оккупации. По сравнению с неизлечимой раздробленностью арабского мира франкские государства, ввиду решительности, боевых качеств и относительной солидарности, проявили себя как настоящие региональные державы.

Мусульмане располагали, однако, одним важным козырем, который давала им крайняя численная слабость их врагов. Сразу после падения Иерусалима большинство франков возвратилось на родину. Бодуэн при вступлении на трон мог рассчитывать только на несколько сотен рыцарей. Но эта слабость исчезла, когда весной 1101 года стало известно, что в Константинополе собрались новые франкские ополчения, гораздо более многочисленные, чем прежде.

Первыми, конечно, забили тревогу Кылыч-Арслан и Данишменд, которые ещё помнили последний поход франков в Малую Азию. Они, не мешкая, решили объединиться и попробовать преградить путь новому вторжению. Турки более не осмеливались идти в сторону Никеи или Дорилеи, находившихся отныне твёрдо во владении Рума. Они предпочли устроить новую западню намного дальше на юго-востоке Анатолии. Кылыч-Арслан, который прибавил и в возрасте, и в опыте, велел отравить все источники воды вдоль пути, которым шла предшествующая экспедиция.

В мае 1101 года султан узнал, что около ста тысяч людей переправились через Босфор под началом Сен-Жиля, в течение года находившегося в Византии. Кылыч-Арслан собирался следовать за врагом по пятам, выбирая момент для нападения. Первым этапом на их пути должна была стать Никея. Но, как ни странно, разведчики, находившиеся около бывшей султанской столицы, не увидели никого. Ни с Мраморного моря, ни даже из Константинополя никаких известий о них не было. Кылыч-Арслан вышел на их след только в конце июня, когда они совершили внезапный набег на принадлежавший султану город Анкара, в центре Анатолии, на исключительно турецкой территории. Этого нападения турки никак не ожидали, и, прежде чем они прибыли на место, франки захватили город. Кылыч-Арслану показалось, что он вернулся на четыре года назад, к моменту падения Никеи. Но в этот раз времени для переживаний не было, ибо западные пришельцы теперь уже угрожали самым главным его владениям. Он решил устроить им ловушку, когда они выйдут из Анкары, чтобы направиться на юг. Но он снова допустил ошибку: захватчики, повернувшись спиной к Сирии, решительно двинулись на северо-восток в направлении Никсара, мощной крепости, в которой Данишменд держал Боэмонда. Так вот оно что! Франки хотят освободить правителя Антиохии!

Султан и его союзник только теперь поняли, куда идут чужеземцы, и, хотя этот маршрут казался им почти немыслимым, они решили устроить на нём засаду. Это место находилось у посёлка Марзифун. Пришельцы достигли его в первые дни августа, измотанные палящим солнцем. Это были несколько сотен рыцарей, едва передвигавших ноги и сгибавшихся под тяжестью раскалённых доспехов. За ними шло пёстрое сборище, состоявшее больше из женщин и детей, чем из настоящих воинов. Франки обратились в бегство при первой же атаке турецкой конницы. Это была не битва, а мясорубка, продолжавшаяся целый день. Под покровом ночи Сен-Жиль бежал вместе с ближайшими соратниками, бросив свою армию на произвол судьбы. На следующий день оставшиеся в живых франки были отправлены для продажи в рабство. Тысячи молодых пленниц заполнили гаремы Азии.

Едва закончилась бойня у Мерзифуна, как новые известия потревожили Кылыч-Арслана: очередное франкское ополчение уже шло через Малую Азию. На этот раз маршрут не был неожиданным. Воины креста двинулись на юг и только после многих дней пути поняли, что этот путь вёл их в западню. Когда султан со своей конницей прибыл в конце августа на северо-восток, франки, измученные жаждой, уже погибали. Они были истреблены, не оказав сопротивления.

Но это ещё не было концом. Третья франкская экспедиция последовала за второй по тому же пути с интервалом в одну неделю. Рыцари, пехотинцы, женщины и дети достигли, совершенно обезвоженные, города Гераклеи. Они уже видели сверкающую гладь реки и бросились к ней в беспорядке. Но как раз на берегу этого водного потока их и поджидал Кылыч-Арслан…

Франки уже никогда не смогли полностью оправиться после этого тройного избиения. С той жаждой экспансии, которая воодушевляла их в первые решающие годы, со столь большим начальным притоком людей, как военных, так и гражданских, они, конечно, успели колонизовать весь арабский Восток до того, как тот опомнился. Но затем именно нехватка людей стала причиной самого долговечного и самого впечатляющего франкского творения на земле арабов: речь идёт о строительстве крепостных замков. Ибо, чтобы компенсировать слабость их личного состава, они были вынуждены строить крепости, столь мощные, что горстка защитников могла оборонять их от множества осаждающих. Но франкам на протяжении долгих лет помогало в преодолении численной слабости ещё одно, ещё более грозное, чем их крепости, оружие: инерция арабского мира. Ничто так хорошо не иллюстрирует тогдашнее положение дел, как приводимое Ибн аль-Асиром описание удивительной битвы, развернувшейся около Триполи в начале апреля 1102 года.

Сен-Жиль, которого проклял бог, вернулся в Сирию после того, как был раздавлен Кылыч-Арсланом. В его распоряжении оставалось не более трёх сотен людей. И тогда Факр аль-Мульк, правитель Триполи, послал сказать королю Дукаку и властителю Хомса: «Настало время навсегда покончить с Сен-Жилем, пока у него так мало войска!» Дукак послал две тысячи людей, а правитель Хомса пришёл лично. Отряды из Триполи присоединились к ним перед воротами города, и они вместе дали бой Сен-Жилю. Тот бросил сто своих солдат против людей Триполи, сто — против воинов Дамаска, пятьдесят — против Хомса и ещё пятьдесят оставил при себе. Отряд из Хомса бежал при одном виде врага, за ними вскоре последовало войско Дамаска. Только триполитанцы оказали сопротивление. Увидев это, Сен-Жиль атаковал их с двумя сотнями других солдат, разбил их и убил семь тысяч.

Неужели три сотни франков победили несколько тысяч мусульман? И всё же рассказ арабского историка, видимо, соответствует действительности. Самое правдоподобное объяснение состоит в том, что Дукак решил отплатить кади Триполи за его поведение во время засады у Нахр-аль-Кальба. Предательство Факра аль-Мулька помешало устранению основателя Иерусалимского королевства; реванш князя Дамаска привёл к созданию четвёртого государства франков: графства Триполи.

Через шесть недель после этого унизительного поражения произошла новая демонстрация беспечности местных правителей, которые, несмотря на численное преобладание, оказались неспособными извлечь выгоду из ситуации, даже оказавшись победителями.

Упоминаемые события произошли в мае 1102 года. Египетская армия численностью около 20 тысяч человек под командованием Шарафа, сына визиря аль-Афдала, пришла в Палестину и сумела застать врасплох отряды Бодуэна у Рамлеха, около портового города Яффа. Сам король едва избежал плена, забравшись ползком в камыши. Большинство его рыцарей были убиты или захвачены в плен. С этого момента армия Каира вполне была в состоянии овладеть Иерусалимом, ибо, как пишет Ибн аль-Асир, город был без защитников, а франкский король находился в бегах.

Одни люди Шарафа говорили ему: «Пойдём возьмём Святой Город!» Другие же говорили: «Лучше возьмём Яффу!» Шараф никак не мог принять решение. Пока он так медлил, франки получили подкрепление с моря, и Шарафу пришлось вернуться к своему отцу в Египет.

Видя, что он был очень близок к победе, правитель Каира решил осуществить новое нападение на следующий год, затем ещё через год. Но при каждой попытке какое-то непредвиденное происшествие мешало ему победить. Один раз египетский флот разбился вместе с сухопутной армией. В другой раз нечаянно убился командующий армией, и его кончина посеяла смятение в войсках. Это был храбрый генерал, но, как сообщает Ибн аль-Асир, очень уж суеверный. «Ему предсказали, что он погибнет, упав с лошади, и он, будучи назначен наместником Бейрута, приказал выкопать все камни на мостовых города, чтобы его конь не оступился. Но никакая предосторожность не отвратит судьбу». Во время сражения его лошадь поднялась на дыбы, хотя ей никто не угрожал, и генерал упал замертво посреди своих войск. Из-за нехватки везения, прозорливости и смелости экспедиции аль-Афдала кончались плачевно одна за другой. А франки в это время спокойно продолжали завоевание Палестины.

После захвата Хайфы и Яффы, они напали в мае 1104 года на портовый город Акру, который благодаря своей природной гавани был единственным местом, где корабли могли причаливать и зимой, и летом. «Не дождавшись помощи, египетский правитель города попросил сохранить жизнь ему и жителям», — говорит Ибн аль-Каланиси. Бодуэн обещал, что их не тронут. Но когда мусульмане выходили из города, увозя своё имущество, франки набросились на них, стали грабить и многих убили. Аль-Афдал поклялся отомстить за это новое унижение. Он каждый год посылал сильную армию для нападения на франков, но всякий раз это оборачивалось новым несчастьем. Случай, упущенный у Рамлеха в мае 1102 года, больше не предоставлялся.

И на севере нерадение эмиров спасало франков от уничтожения. После пленения Боэмонда в августе 1100 года, княжество, основанное в Антиохии, на протяжении семи месяцев оставалось без правления и, практически, без армии, но никто из соседних монархов — ни Рыдван, ни Кылыч-Арслан, ни Данишменд — не подумал воспользоваться этим. Они дали франкам время выбрать для Антиохии нового правителя, в данном случае — Танкреда, племянника Боэмонда, который вступил во владение своим фьефом в марте 1102 года и который, дабы упрочить своё положение, стал опустошать предместья Алеппо точно так же, как до этого окрестности Дамаска. Рыдван реагировал ещё более вяло, чем его брат Дукак. Он сообщил Танкреду, что готов удовлетворить любой его каприз, если только он удалится. В конец обнаглевший франк потребовал установить огромный крест на минарете главной мечети Алеппо. Рыдван подчинился. Это унижение, как мы увидим, имело последствия!

Весной 1103 года Данишменд, не представлявший себе амбиций Боэмонда, решает, тем не менее, выпустить его без всякой политической компенсации.

«Он потребовал от него заплатить выкуп в 100 тысяч динаров и освободить дочь Яги-Сияна, бывшего правителя Антиохии, которую Боэмонд в своё время взял в плен».

Ибн аль-Асир был возмущён этим.

Выйдя из темницы, Боэмонд вернулся в Антиохию, поднял боевой дух своего народа и заставил жителей соседних городов выплатить за себя выкуп. Мусульмане понесли при этом ущерб, который значительно превысил ту пользу, которую им принесло пленение Боэмонда!

Возместив, таким образом, издержки за счёт местного населения, франкский князь занялся расширением своего домена. Весной 1104 года была начата совместная операция франков Антиохии и Эдессы против крепости Гарран, господствовавшей над обширной равниной, тянувшейся до берегов Евфрата и контролировавшей коммуникации между Ираком и Северной Сирией.

Сам город не представлял большого интереса. Ибн Джубаир, посетивший его несколько лет спустя, описывал свои впечатления в особо обескураживающих терминах.

В окрестностях Гаррана вода никогда не была прохладной; неимоверный жар этого пекла безостановочно выжигал окрестности. Здесь нельзя было найти тенистого уголка для послеобеденной сиесты, дышать и то можно было лишь с трудом. Гарран создавал впечатление полной заброшенности среди голой равнины. Он не имел никакой славной репутации, и его окрестности не отличались элегантностью.

Но его стратегическая ценность была велика. Захватив Гарран, франки могли бы потом двигаться в направлении Мосула и даже Багдада. В ближайшей же перспективе падение Гаррана привело бы к окружению княжества Алеппо. Эта цель была амбициозной, но и дерзости агрессорам было не занимать. Тем паче, что разобщённость арабского мира играла им на руку. Кровавая распря между братьями-врагами Баркияруком и Мохаммедом продолжалась с новой силой, Багдад опять переходил от одного сельджукского султана к другому. В Мосуле атабег Карбуга только что умер, а его преемник, турецкий эмир Джекермиш, не торопился предъявить свои права.

Сам Гарран находился в состоянии хаоса. Наместник был убит одним из офицеров во время совместной попойки, и город был в огне и крови. «Именно в этот момент франки и двинулись на Гарран», — сообщает Ибн аль-Асир. Когда это стало известно Джекермишу, новому властителю Мосула и его соседу Сокману, бывшему правителю Иерусалима, они находились друг с другом в состоянии войны.

Сокман намеревался отомстить за одного из племянников, убитого Джекермишем, и оба были готовы начать бой. Но ввиду новых событий, они решили встретиться, объединить силы для спасения Гаррана, и каждый из них выразил готовность пожертвовать жизнью во имя Аллаха и не искать иной славы, нежели славы Всевышнего. Они встретились, скрепили печатью свой союз и выступили против франков, Сокман с семью тысячами туркменских всадников, а Джекермиш — с тремя тысячами.

В мае 1104 года двое союзников встретили врага на реке Балик, притоке Евфрата. Мусульмане изобразили притворное бегство и позволили франкам преследовать их более часа. Потом, по сигналу своих эмиров, они совершили крутой поворот, окружили преследователей и разбили их наголову.

Боэмонд и Танкред с большей частью войска прятались за холмом, собираясь зайти в тыл мусульманам. Но когда они увидели, что их авангард разбит, они решили больше не двигаться. Они дождались ночи и бежали, преследуемые мусульманами, которые убили и взяли в плен много их товарищей. Им самим удалось ускользнуть всего с шестью всадниками.

Среди франкских лидеров, участвовавших в битве у Гаррана, находился Бодуэн II, кузен короля Иерусалима, возглавлявший отряд графства Эдесса. Он тоже пытался бежать, но при переходе вброд реки Балик его лошадь увязла в грязи. Солдаты Сокмана схватили его и отвели в шатёр их военачальника, что, по рассказу Ибн аль-Асира, вызвало зависть союзников.

Люди Джекермиша сказали ему: «На что мы будем жить, если другие забирают всю добычу, а мы остаёмся с пустыми руками?» И они убедили его пойти и забрать графа из шатра Сокмана. Когда Джекермиш ушёл с графом от Сокмана, у последнего был очень огорчённый вид. Его спутники уже были в сёдлах, готовые к схватке, но он остановил их сказав: «Не надо омрачать раздором радость, которую вызовет у мусульман наша победа. Я не хочу изливать мой гнев и тем самым доставлять удовольствие врагу за счёт мусульман». Потом он собрал всё оружие и стяги, взятые у франков, одел своих людей в их одежды, велел им сесть на франкских коней и повёл их на крепости, занятые франками. Те думали, что это их товарищи возвращаются с победой и выходили им на встречу. Сокман убивал их и захватывал крепость. Он повторил эту уловку во многих местах.

Воздействие победы при Гарране было огромным. Об этом свидетельствует необычайно приподнятый тон повествования Ибн аль-Каланиси:

Для мусульман это был триумф невероятного значения. Он сказался на настроении франков, их число уменьшилось, их наступательная мощь ослабла, равно как и их боевое снаряжение. Боевой дух мусульман, напротив, окреп, а их стремление защитить веру усилилось. Люди радовались победе и обретали уверенность, что этот успех позволит изгнать франков.

Один из франков, и довольно влиятельный, оказался совершенно подавлен этим поражением: это был Боэмонд. Через несколько месяцев он взошёл на корабль и больше никогда не вернулся на землю арабов [18].

Таким образом, битва при Гарране удалила со сцены, и притом окончательно, одного из главных участников вторжения. Вдобавок, она, и это самое главное, навсегда остановила натиск франков на Восток. Но, как и египтяне в 1102 году, победители оказались не способными пожать плоды своего успеха. Вместо того, чтобы направиться вместе к Эдессе, находившейся всего в двух днях пути от места сражения, они из-за ссоры разделились. И если хитрый Сокман сумел овладеть несколькими незначительными крепостями, то Джекермиш вскоре позволил Танкреду застать себя врасплох, и тому удалось захватить в плен несколько лиц из его близкого окружения и среди них — юную княжну необычайной красоты, которая была столь дорога владыке Мосула, что он велел сообщить Боэмонду и Танкреду, что готов обменять её на Бодуэна II Эдессы или выкупить за 11 тысяч золотых динаров. Дядя и племянник посовещались и потом информировали Джекермиша, что они по зрелом размышлении предпочитают взять деньги и оставить своего товарища в плену, который продлился ещё три года. Нам ничего не известно о чувствах, которые испытал эмир, получив столь нерыцарский ответ франкского лидера. Он уплатил им условленную сумму, вернул свою княжну и оставил Бодуэна II у себя.

Но дело этим не кончилось. Вскоре оно стало причиной одного из наиболее курьёзных эпизодов в истории франкских войн.

События развернулись четыре года спустя в начале октября 1108 года на поле, где росли сливовые деревья с последними созревшими плодами. Вокруг, насколько мог видеть глаз, наплывали друг на друга холмы со слабой растительностью. На одном из них гордо высились крепостные стены города Тель Башера. Стоящие здесь друг против друга армии, представляли собой нечто неординарное.

В одном лагере находился Танкред, князь Антиохии, в окружении полутора тысяч франкских рыцарей и пехотинцев, головы и носы которых защищали шлемы с забралами, и в руках у которых были мечи, массивные палицы или острые топоры. Рядом с ними стояли шесть сотен турецких всадников с заплетёнными в длинные косы волосами, которых прислал князь Алеппо Рыдван.

В другом лагере командовал эмир Мосула Джавали, одетый в кольчугу, прикрытую длинным платьем с вышитыми рукавами. Его армия включала две тысячи человек, разделённых на три отряда: слева — арабы, справа — турки, а в центре — франкские рыцари и среди них Бодуэн Эдесский и его кузен Жослен, правитель Тель Башера. Могли ли участники гигантского сражения у Антиохии представить себе, что каких-нибудь десять лет спустя правитель Мосула, преемник атабега Карбуги, вступит в союз с франкским графом Эдессы и что они будут сражаться бок о бок с коалицией, образованной франкским князем Антиохии и сельджукским князем Алеппо? Недолго же пришлось ждать момента, когда франки станут полноправными участниками кровавой разборки мусульманских царьков! И хронистов это ничуть не шокирует. Такое событие по праву могло бы вызвать некоторое изумление, скажем, у Ибн аль-Асира, но он упоминает о распрях между франками и их союзниками, не меняя тона повествования, точно так же рассказывает он на протяжении своей долгой «Полной истории» о бесчисленных конфликтах между мусульманскими князьями. Пока Бодуэн был пленником в Мосуле, объясняет арабский историк, Танкред завладел Эдессой, что заставляет признать, что он никоим образом не спешил увидеть своего товарища на свободе. Он даже делал всё возможное, чтобы Джекермиш держал его у себя как можно дольше. Но в 1107 году этот эмир был свергнут. Граф оказался в руках у нового хозяина Мосула Джавали, турецкого авантюриста с немалым интеллектом, который сразу понял, какую выгоду он мог бы извлечь из распри двух франкских вождей. Поэтому он освободил Бодуэна, одел его в почётные одежды и заключил с ним союз. «Ваш фьеф в Эдессе под угрозой, — сказал он ему кратко, — и моё положение в Мосуле не вполне прочное. Давайте поможем друг другу».

Оказавшись на свободе, — рассказывает Ибн аль-Асир, — граф Бодуэн, «аль-Комес Бардавил», отправился повидать «Танкри» в Антиохии и попросил его вернуть Эдессу. Танкред предложил ему тридцать тысяч динаров, коней, оружия, одежду и много других вещей, но отказался возвращать город. А когда Бодуэн, разъярённый, покинул Антиохию, Танкред попытался преследовать его, чтобы помешать соединиться с его союзником Джавали. Между ними произошло несколько стычек, но после каждой битвы они встречались, чтобы вместе пообедать и поболтать!

Ну и дураки же эти франки! — кажется хочет сказать историк из Мосула. И продолжает:

Поскольку они не смоги уладить это дело, посредником между ними выступил патриарх, который был для них вроде имама. Он назначил комиссию из священников и епископов, которая выяснила, что Боэмонд, дядя Танкреда, перед тем, как отправиться на родину, рекомендовал ему вернуть Эдессу Бодуэну II, если тот вернётся из плена. Правитель Антиохии подчинился арбитражу, и граф снова вступил во владение своим доменом.

Сочтя, что своей победой он обязан не столько доброй воле Танкреда, сколько его боязни вмешательства Джавали, Бодуэн немедля освободил всех мусульманских узников на своей территории и даже казнил одного из христианских чиновников, публично оскорблявшего ислам.

Такой удивительный альянс между графом и эмиром сильно раздражал не только Танкреда. Князь Рыдван писал правителю Антиохии, предупреждая его относительно амбиций и вероломства Джавали. Он говорил ему, что Джавали хочет завладеть Антиохией и, если это ему удастся, франки уже не смогут удержать Сирию. Заинтересованность сельджукского князя в безопасности франков кажется довольно забавной, но князья всегда понимают друг друга с полуслова и не обращают внимания на религиозные и культурные барьеры. Так создалась ещё одна исламо-франкская коалиция в противовес первой. Вот почему в октябре 1108 года эти две армии стояли друг против друга перед стенами Тель Башера.

Войско Антиохии и Алеппо быстро добилось перевеса. «Джавали бежал, и большое число мусульман нашло прибежище в Тель Башере, где Бодуэн и его кузен Жослен отнеслись к ним доброжелательно: они позаботились о раненных, они дали им одежду и отправили домой».Уважение, выказываемое арабским историком к рыцарскому поведению Бодуэна, контрастирует с его мнением, что христианские жители Эдессы не жаловали графа. Узнав, что он побеждён, и полагая, что он, вне сомнения, мёртв, армяне Эдессы решили, что настал момент избавиться от франкского господства. Так что, вернувшись, Бодуэн обнаружил, что его столица стала в некотором роде коммуной. Обеспокоенный этим стремлением своих подданных к независимости, он велел арестовать ряд знатных лиц, в их числе немало священников, и приказал выколоть им глаза.

Союзник Бодуэна Джавали наверное подобным же образом поступил бы с благородными лицами в Мосуле, которые также воспользовались его отсутствием, чтобы устроить бунт. Но ему пришлось отказаться от своих намерений, ибо поражение привело его к полной дискредитации. Отныне его судьба была незавидной: он потерял свой фьеф, свою армию, своё богатство, и султан Мохаммед назначил награду за его голову. Но Джавали не сдался. Переодевшись купцом, он добрался до Исфаганского дворца и неожиданно предстал перед троном султана, смиренно склонённый с собственным саваном в руках. Растрогавшись, Мохаммед согласился простить его. Некоторое время спустя он назначил его наместником в одной из областей Персии.

Что же касается Танкреда, то победа 1108 года вознесла его на вершину славы. Княжество Антиохия стало региональным образованием, наводившим страх на своих соседей, будь то турки, арабы, армяне или франки. Князь Рыдван превратился в запуганного вассала. Племянник Боэмонда заслужил звание «великого эмира»!

Уже через несколько недель после сражения у Тель Башера, узаконившего присутствие франков в Северной Сирии, наступила очередь Дамаска подписать условия перемирия с Иерусалимом. Доходы от сельскохозяйственных земель, расположенных между двумя столицами, были поделены на три части: «одна треть — туркам, одна треть — франкам и одна треть — крестьянам, — сообщает Ибн аль-Каланиси. Это стало основой соглашения».Через несколько месяцев сирийская метрополия в соответствии с новым договором признала утрату ещё более важного района: богатая долина Бекаа, к востоку от Ливанских гор, была в свою очередь поделена с королевством Иерусалим. Фактически, Дамаск стал совершенно бессильным. Собираемый им урожай зависел от франков, а его торговля осуществлялась через порт Акра, где теперь правили бал генуэзские купцы. Франкская оккупация стала каждодневной реальностью, как на юге, так и на севере Сирии.

Но франки не остановились на этом. В 1108 году они находились накануне ещё более широкой территориальной экспансии, чем та, что началась после падения Иерусалима. Под угрозой находились все крупные прибрежные города, а местные князьки не имели больше ни сил, ни воли для защиты.

В качестве первой жертвы был избран Триполи. Ещё в 1103 году Сен-Жиль обосновался в окрестностях города и велел построить тут крепость, которую горожане сразу назвали его именем. Хорошо сохранившуюся «Калат Сен-Жиль» можно увидеть и в XX веке в центре современного Триполи. Ко времени же появления франков, город не выходил за пределы портового квартала аль-Мина, на оконечности полуострова, доступ к которому контролировала злополучная франкская крепость. Ни один караван не мог войти или выйти из Триполи, не повстречавшись с людьми Сен-Жиля.

Кади Факр аль-Мульк стремился любой ценой разрушить цитадель, которая грозила задушить его столицу. Каждую ночь его солдаты делали смелые вылазки, чтобы заколоть кинжалом кого-нибудь из франкских часовых или разрушить строившиеся стены, но только в сентябре 1104 года состоялась особо крупная операция. Весь гарнизон Триполи осуществил вылазку под командованием кади; многие франкские воины были убиты, и одно крыло крепости сожжено. На самого Сен-Жиля обрушилась пылающая кровля. Сильно обожжённый, он умер через пять месяцев в ужасных муках. Перед своей кончиной он позвал эмиссаров Факра аль-Мулька и предложил им договор: триполитанцы перестают нападать на цитадель, а предводитель франков обязуется в свою очередь не препятствовать более передвижению путников и купцов. Кади принял это предложение.

Странный компромисс! Разве не является главной целью всякой осады прежде всего создание препятствий для движения людей и доставке продовольствия? Но похоже, что между осаждающими и осаждёнными установились почти нормальные отношения. Порт Триполи сразу ожил; караваны стали приходить и уходить, уплатив таксу франкам. А знатные триполитанцы теперь пересекали вражеские рубежи, предъявляя охранные свидетельства! На самом деле воюющие стороны выжидали. Франки надеялись, что придёт христианский флот из Генуи или Константинополя и поможет им взять осаждённый город. А триполитанцы, которые не знали об этих ожиданиях, надеялись, что им самим на помощь придёт какая-нибудь армия. Самая сильная подмога могла прийти из Египта. Калифат Фатимидов — это великая морская держава, и её вмешательства будет достаточно, чтобы обескуражить франков. Однако взаимоотношения между правителями Триполи и Каира были более чем натянутыми. Отец аль-Афдала был рабом в семье кади и, похоже, сохранил неважные воспоминания о своих хозяевах. Визирь никогда не скрывал свою неприязнь и желание унизить Факра, который, со своей стороны, предпочёл бы сдать город Сен-Жилю, чем отдать свою судьбу в руки аль-Афдала. В Сирии кади также не мог рассчитывать на какого-либо союзника. Ему нужно было искать помощь в другом месте.

Когда в июне 1104 года до него дошли новости о победе при Гарране, он тут же отправил послание эмиру Сокману с просьбой увенчать свой триумф удалением франков из окрестностей Триполи. В подкрепление своей просьбы он предложил большое количество золота и покрытие всех издержек экспедиции. Победитель Гаррана был прельщен. Собрав сильную армию, он направился в Сирию. Но когда до Триполи оставалось всего четыре дня пути, Сокмана сразил приступ ангины. Его отряды рассеялись, а настроение кади и его подданных резко упало.

Однако в 1105 году появился слабый след надежды. Султан Баркиярук умер от туберкулёза, и это положило конец непрерывной братоубийственной войне, парализовавшей империю сельджуков с самого начала франкского вторжения. Теперь Ирак, Сирия и Западная Персия имели только одного правителя, «султана, спасителя мира и веры, Мохаммеда Ибн Маликшаха». Этот титул, принадлежавший 24-летнему сельджукскому монарху, взят дословно из письма триполитанцев. Факр аль-Мульк направлял султану послание за посланием и получал в ответ одно обещание за другим. Но никакая армия на помощь не приходила. Между тем блокада города усиливалась. Сен-Жиля заменил один из его кузенов, «аль-Сердани», граф Серданский, который увеличил давление на осаждённых. Всё труднее было получать продовольствие по суше. Цены на продукты питания росли с головокружительной быстротой: один фунт фиников продавался за золотой динар; в обычных условиях эта монета могла обеспечить пропитание целой семьи в течение нескольких недель. Многие жители пытались выехать в Тир, Хомс или Дамаск. Голод провоцировал предательства. Несколько знатных триполитанцев однажды встретились с аль-Сердани и, чтобы заслужить его милость, рассказали ему о путях, по которым в город ещё поступало кой-какое продовольствие. Факр аль-Мульк предложил тогда своему противнику сказочную сумму, чтобы тот выдал ему предателей, но граф отказался. На следующее утро благородных изменников обнаружили зарезанными посреди вражеского лагеря.

Несмотря на эту операцию, положение Триполи продолжало ухудшаться. Помощь всё задерживалась, и ходили настойчивые слухи о приближении франкского флота. Факр аль-Мульк решил отправиться лично в Багдад, чтобы там отстаивать своё дело перед султаном Мохаммедом и калифом аль-Мустазхиром Билляхом. Одному из двоюродных братьев кади было поручено исполнять в его отсутствие обязанности правителя, а войско получило денежное содержание на шесть месяцев вперёд. Был выделен немалый эскорт в пять сотен всадников и пеших солдат, со многими слугами, присматривавшими за разнообразными подарками. Это были украшенные чеканкой сабли, чистокровные скакуны, вышитые наряды, а также изделия из золота и серебра — главная гордость триполитанских ремесленников. В конце марта 1108 года кади покинул город со своим длинным кортежем. «Он ушёл из Триполи сухопутной дорогой», — недвусмысленно уточняет Ибн аль-Каланиси, единственный хронист, который лично видел эти события и который явно намекает, что кади якобы получил от франков разрешение пройти через их позиции, чтобы потом призывать к священной войне против них! Принимая во внимание курьёзные отношения между осаждёнными и осаждающими, такое исключить нельзя, но кажется более правдоподобным, что кади добрался на корабле до Бейрута и только потом отправился в путь по земле.

Как бы то ни было, но дорога проходила через Сирию, и Факр аль-Мульк останавливался около Дамаска. Правитель Триполи испытывал явное отвращение к Дукаку, но этот недееспособный сельджукский князь к этому времени был уже мёртв, вне сомнения, отравлен, и город находился в руках его опекуна, хромого атабега Тогтекина, бывшего раба, чьи двусмысленные отношения с франками определяли ситуацию на сирийской политической сцене на протяжении последующих двадцати лет. Амбициозный, хитрый и беспринципный, этот турецкий военачальник был, как и Факр аль-Мульк, человеком зрелым и реально мыслящим.

Прерывая мстительную традицию времён Дукака, Тогтекин принял триполитанского правителя с помпой, устроил в его честь пир и даже пригласил в свой хаммам [19]. Кади оценил внимание, но жить предпочёл вне городских стен — доверие должно иметь предел!

В Багдаде встреча была ещё более пышной. Кади приняли как всесильного монарха — столь велик был в мусульманском мире престиж Триполи. Султан Мохаммед предоставил ему свой собственный корабль, чтобы переплыть Тигр. Ответственные за церемониал лица провели владыку Триполи в плавучую гостиницу, на корме которой находилась огромная вышитая подушка, на которой обычно восседал султан. Факр аль-Мульк уселся сбоку на месте посетителей, но сановники вцепились в него обеими руками: монарх лично настоял на том, чтобы гость сидел на его собственной подушке. На приёмах в разных дворцах кади отвечал на вопросы султана, калифа и его министров относительно осады города, а в это время весь Багдад восхвалял его доблесть в джихаде против франков.

Но когда дело дошло до политики, и Факр аль-Мульк стал просить Мохаммеда спешно послать армию для освобождения Триполи, «султан— как насмешливо сообщает Ибн аль-Каланиси — приказал нескольким главным эмирам отправиться с Факром аль-Мульком и помочь отбросить осаждающих от города, но при этом он ещё велел экспедиционному корпусу немного задержаться у Мосула, чтобы отобрать его у Джавали, и, сделав это, отправляться в Триполи».

Факр аль-Мульк был ошеломлён. Ситуация с Мосулом была столь запутана, что её надо было решать несколько лет. Но, что самое главное, город был расположен к северу от Багдада, тогда как Триполи находился всецело на западе. Если армия будет делать такой круг, она никогда не поспеет вовремя, чтобы спасти его столицу. Она может пасть со дня на день, настаивал он. Но султан не хотел ничего понимать. Интересы сельджукской империи требовали отдать приоритет проблеме Мосула. Кади, в стремлении использовать все возможности, подкупил за золото нескольких советников монарха, но напрасно: сначала армия пойдёт на Мосул. Когда через четыре месяца Факр аль-Мульк отправился в обратный путь, никаких церемоний уже не было. Теперь он был убеждён, что не сможет спасти свой город. Единственное, чего он ещё не знал, так это того, что Триполи уже потерян.

Ему сообщили эту печальную новость в августе 1108 года, когда он добрался до Дамаска. Расстроенные его долгим отсутствием, влиятельные жители Триполи решили доверить город правителю Египта, который пообещал защитить их от франков. Аль-Афдал прислал корабль с продовольствием, а также наместника, который взял в свои руки дела города и первым делом арестовал семью Факра аль-Мулька и его сторонников, завладел его казной, его недвижимым имуществом, его личными вещами и отправил всё, что было можно, на корабле в Египет!

Пока визирь так издевался над несчастным кади, франки готовились к последнему штурму Триполи. Их предводители один за другим прибывали к стенам осаждённого города. Тут был король Бодуэн Иерусалимский, их постоянный вожак. Были здесь Бодуэн Эдесский и Танкред, князь Антиохии, которые помирились ради этого случая. Находились тут и два представителя семьи Сен-Жилей, аль-Сердани и собственный сын покойного графа, которого хронисты зовут Ибн Сен-Жиль и который прибыл из своей страны с дюжиной генуэзских кораблей. Каждый из этих двоих хотел стать единоличным хозяином Триполи, но король Иерусалима велел им отложить спор. Поэтому Ибн Сен-Жиль дождался конца сражения, чтобы потом убить своего соперника.

В марте 1109 года всё было вроде бы готово для совместной атаки с земли и с моря. Триполитанцы наблюдали эти приготовления с ужасом, но не теряли надежды. Разве аль-Афдал не обещал им прислать самый могучий флот, какого тут ещё не видывали, с достаточным количеством продовольствия, воинов и снаряжения, чтобы продержаться целый год? Триполитанцы не сомневались, что генуэзские корабли удерут, как только завидят флот Фатимидов. Только бы он вовремя пришёл!

«В начале лета, — сообщает Ибн аль-Каланиси, — франки стали атаковать Триполи всеми силами, приближая свои передвижные башни к стенам. Когда люди города увидели, какой мощный штурм их ожидает, они утратили мужество, ибо поняли, что их гибель неизбежна. Продовольствие иссякло, а египетский флот опаздывал с прибытием. Ветры дули в противоположном направлении по воле Бога, который решает всякое дело. Франки удвоили свои усилия и взяли город с бою»12 июля 1109 года. После двух тысяч дней обороны город мастеров золотых дел и библиотек, отважных моряков и просвещённых кади, был разорён воинами Запада. Сто тысяч томов Дар аль-Ильма были разворованы и потом сожжены как «безбожные». Согласно дамасскому хронисту, «франки решили, что треть города отойдёт генуэзцам, а две остальных трети — сыну Сен-Жиля. Королю Бодуэну дали всё, что тому понравилось». На деле большая часть жителей была продана в рабство, остальные лишены имущества и изгнаны. Многие отправились в портовый город Тир. Факр аль-Мульк закончил свои дни в предместьях Дамаска.

Ну а что же египетский флот? «Он прибыл в Тир через восемь дней после падения Триполи, — пишет Ибн аль-Каланиси, — когда всё было кончено, ввиду божьего наказания, постигшего обитателей города». Следующей жертвой франки выбрали Бейрут. Стоящий вплотную к ливанским горам, этот город окружён сосновыми лесами, особенно в предместьях Маз-раат-аль-Араб и Рас-аль-Набех, где захватчики нашли дерево, необходимое для сооружения осадных машин. Бейрут даже отдалённо не напоминал по блеску Триполи, его скромные виллы было трудно сравнивать с римскими дворцами, мраморные руины которых тогда усеивали землю античного Бейрута. Но город всё-таки относительно процветал благодаря гавани, расположенной на горном карнизе, где согласно легенде Святой Георгий поразил дракона. На город зарились правители Дамаска, «египтяне его забросили», и в конце концов Бейрут, опираясь лишь на собственные силы, смело вступил в бой с франками в феврале 1110 года. Пять тысяч его жителей сражались отчаянно и разрушали одну за другой деревянные осадные башни. «Ни до этого, ни после этого франки не видели более жестокого отпора!»— восклицает Ибн аль-Каланиси. Захватчики не простили этого защитникам. Захватив город 13 мая, они устроили кровавую бойню. В назидание другим.

Урок не прошёл даром. Следующим летом «один франкский король(можно ли упрекать дамасского хрониста в том, что он не знал Сигурда, суверена далёкой Норвегии?) прибыл морем более чем на шестидесяти кораблях, заполненных воинами, чтобы совершить паломничество и вести войну в странах ислама. Так как он направился в Иерусалим, Бодуэн вышел к нему навстречу, и они вместе начали осаду с земли и с моря портового города Сайда», древнего финикийского Сидона. Его стены, неоднократно разрушавшиеся и восстанавливавшиеся на протяжении истории, и сегодня производят впечатление своими огромными каменными блоками, которые постоянно хлещут волны Средиземного моря. Но его жители, проявившие большую смелость в начале франкского вторжения, теперь не хотели сражаться, ибо «они опасались, — по словам Ибн аль-Каланиси, — судьбы Бейрута. Поэтому они послали к франкам своего кади с делегацией знатных горожан, чтобы просить Бодуэна сохранить им жизнь. Он уступил их просьбе». На этот раз бойни не было, но состоялся массовый исход жителей в Тир и Дамаск, которые итак уже были переполнены беженцами.

В течение семнадцати месяцев Триполи, Бейрут и Сайда, три самых знаменитых города арабского мира, были захвачены и разграблены, их жители убиты или депортированы, их эмиры, их кади, их судьи убиты или изгнаны, их мечети осквернены. Какая сила могла ещё помешать франкам быть вскоре в Тире, в Алеппо, в Дамаске, Каире, Мосуле и даже — а почему бы и нет — в Багдаде? Воля к сопротивлению — существовала ли она ещё? У мусульманских правителей её вне сомнения не было. Однако священная война, которую воины-пилигримы Запада вели без передышки на протяжении тринадцати лет, стала оказывать воздействие на население городов, больше других подвергавшихся франкской угрозе. Слово «джихад», остававшееся издавна не более чем лозунгом для украшения официальных речей, теперь обрело реальное значение. К джихаду призывали группы беженцев, поэты, религиозные деятели.

Один из таких людей, Абу-ль-Фадл Ибн аль-Кахаб, кади Алеппо, с короткой стрижкой и громким голосом, обладавший упорством и силой характера, решил пробудить спящего гиганта, каким являлся арабский мир. Его первое публичное действие было повторением через двенадцать лет скандала, учинённого до этого аль-Харави на улицах Багдада. В этот раз скандал превратился в настоящий бунт.

Глава пятая

Сопротивление носящего тюрбан

В среду 17 февраля 1111 года кади Ибн аль-Кашаб неожиданно появился в султанской мечети в Багдаде с группой влиятельных жителей Алеппо, среди которых были хашемитский шериф, являвшийся потомком Пророка, суфитские аскеты, имамы и купцы.

Они заставили проповедника спуститься с кафедры и разломали её, — говорит Ибн аль-Каланиси, — они стали кричать и оплакивать беды, которым ислам подвергался из-за франков, убивавших мужчин и порабощавших женщин и детей. Поскольку они мешали молиться верующим, присутствовавшие должностные лица, чтобы успокоить их, дали ряд обещаний от имени султана: будут посланы войска, чтобы защитить ислам от франков и всех неверных.

Но для успокоения бунтовщиков обещаний было недостаточно. В следующую среду они возобновили свою манифестацию, на этот раз в мечети калифа. Когда стражники пытались преградить им путь, они грубо оттолкнули их, сломали деревянную кафедру, украшенную арабесками и стихами Корана и стали изрекать оскорбления в адрес самого князя правоверных. Багдад оказался свидетелем большой смуты.

В это время, — сообщает притворно наивным тоном хронист Дамаска, — в Багдад из Исфагана прибыла принцесса, сестра султана Мохаммеда и супруга калифа. Её экипаж был великолепен: тут присутствовали драгоценные камни, пышные одежды, упряжь и тягловый скот всех видов, слуги и рабы обоих полов, горничные и ещё множество вещей, не поддававшихся оценке и исчислению. Это прибытие совпало с описанными выше событиями. Радость и безопасность возвращения принцессы были тем самым нарушены. Калиф аль-Мустазхир Биллях был очень недоволен. Он хотел найти виновников происшествия и подвергнуть их суровому наказанию. Но султан удержал его от этого, он счёл возможным простить действия людей и велел эмирам и военачальникам вернуться в их провинции для подготовки к джихаду против неверных, врагов Бога.

Причиной того, что добрый аль-Мустазхир так разгневался, были не только неприятности, доставленные его молодой супруге, но и то, что на улицах столицы во всё горло выкрикивали лозунг: «Царь Рума мусульманин в большей мере, нежели глава правоверных!» Калиф знал, что высказываемые обвинения отнюдь не безосновательны и что манифестанты, возглавляемые Ибн аль-Кашабом, имеют в виду послание, полученное несколько недель назад диваном калифа. Оно пришло от императора Алексия Комнина и призывало мусульман незамедлительно объединиться с Румом, «чтобы бороться с франками и изгнать их из наших краёв». Хотя и кажется странным, что могучий владыка Константинополя и простой кади Алеппо сообща осуществили свои демарши в Багдаде, причиной этого было то, что они оба были уязвлены поведением Танкреда. «Великий эмир» франков, действительно, имел наглость выпроводить византийских послов, прибывших напомнить ему, что западные рыцари клялись передать Антиохию басилевсу и что за 13 лет после падения города они так и не выполнили своё обещание. Что касается Алеппо, то его обитателям Танкред недавно навязал совсем уже унизительный договор: они были должны платить ему ежегодную дань в 20 тыс. динаров, отдать две важных крепости в ближайших окрестностях города и подарить ему в знак преданности десять самых лучших коней. Постоянно всего боявшийся Рыдван, не осмелился отказаться. Но когда условия договора стали известны, столица заволновалась.

В критические моменты своей истории жители Алеппо имели обыкновение собираться небольшими группами и возбуждённо обсуждать подстерегавшие их опасности. Знатные люди часто собирались в большой мечети, где они сидели по-турецки на красных коврах или во дворе в тени минарета, который возвышался над городскими домами, окрашенными охрой. Торговцы кучковались днём вдоль древней авеню с колоннадой, построенной римлянами и пересекавшей Алеппо с запада на восток, от порта Антиохии до запретного района Цитадели, где обитал мрачный Рыдван. Эта центральная артерия была издавна закрыта для повозок и шествий. Дорогу оккупировали сотни магазинов с горами тканей, амбры, безделушек, фиников, фисташек и приправ. Чтобы защитить прохожих от солнца, этот проспект и соседние улочки были полностью закрыты деревянными крышами, которые образовывали на перекрёстках высокие купола, украшенные орнаментом. На подступах к узким проходам, ведущим к местам продажи циновок и дров, жители Алеппо беседовали перед многочисленными харчевнями, от которых исходил стойкий запах кипящего масла, жаренного мяса и специй и которые предлагали разную еду за умеренную цену: бараньи котлеты, пирожки, блюда из чечевицы. Семьи со скромным достатком покупали пищу на рынке; только богатые позволяли себе заниматься стряпнёй. Неподалёку от харчевен слышалось позвякивание, производимое продавцами «шараба», свежих фруктовых напитков, которые франки заимствовали у арабов как в виде жидкостей, «сиропов», так и желе — «щербетов». После полудня люди всех сословий собирались в хаммамах, которые были излюбленным местом встреч и где очищались перед молитвой на заходе солнца. С наступлением ночи горожане покидали центр Алеппо и отправлялись в жилые кварталы под защиту пьяных солдат. Там уста женщин и мужчин продолжали распространять новости, и разные идеи прокладывали себе путь к сердцам. Гнев, энтузиазм, или тревога каждый день сотрясали этот человеческий улей, жужжавший так уже больше трёх тысячелетий.

Ибн аль-Кашаб был человеком, которого наиболее охотно слушали в разных районах Алеппо. Выходец из семьи богатых лесоторговцев, он был главным представителем городской администрации. В качестве кади шиитов он имел большую религиозно-духовную власть и был уполномочен разрешать личные и имущественные споры внутри своей общины, самой главной в Алеппо. Помимо этого он был раисом, то есть главой города, что делало его одновременно судьёй торгового сословия, представителем интересов населения перед князем и начальником городской милиции.

Но деятельность Ибн аль-Кашаба выступала даже за столь широкие рамки его официальных функций. Окружённый многочисленной «клиентурой», он с момента появления франков поддерживал патриотическо-религиозное течение, требовавшее более жёсткого отношения к захватчикам. Он не боялся говорить князю Рыдвану всё, что думал о его примирительной и даже угодливой политике. Когда Танкред заставил сельджукского монарха установить крест на минарете большой мечети, кади устроил бунт и добился, чтобы распятие было перемещено в собор Святой Елены. С этого времени Рыдван избегал вступать в конфликт со вспыльчивым кади. Укрывшись в Цитадели, где у него был гарем, своя стража, мечеть, источник воды и ипподром, этот турецкий князь предпочёл щадить чувства своих подданных. Он терпел общественное мнение, если при этом не страдал его собственный авторитет.

Но в 1111 году Ибн аль-Кашаб явился в Цитадель, чтобы ещё раз выразить Рыдвану крайнее недовольство горожан. Верующие, объяснил он, возмущены необходимостью выплаты дани неверным, обосновавшимся на земле ислама, а купцы видят, что их торговля приходит в упадок вследствие того, что несносный князь Антиохии контролирует все дороги, ведущие из Алеппо к Средиземному морю и дерёт с караванов три шкуры. Поскольку город не мог более защищаться собственными средствами, кади предложил послать в Багдад делегацию знатных шиитов и суннитов, коммерсантов и служителей веры, чтобы попросить помощи у султана Мохаммеда. Рыдван не имел никакого желания впутывать своего сельджукского кузена в дела княжества. Пока что он предпочитал договариваться с Танкредом. Но ввиду наблюдаемой бесполезности посылки в столицу Аббасидов каких-либо миссий, он ничем не рисковал, согласившись с просьбой подданных.

Но тут он ошибся. Ибо, вопреки всяким ожиданиям, выступления в феврале 1111 года в Багдаде произвели тот эффект, которого добивался Ибн аль-Кашаб. Султан, которому только что сообщили о падении Сайды и о соглашении, навязанном жителям Алеппо, стал воспринимать франкские амбиции с беспокойством. Уступая прошению Ибн аль-Кашаба, он приказал последнему по счёту правителю Мосула, эмиру Мавдуду, без промедления идти во главе сильной армии на выручку Алеппо. Когда Ибн аль-Кашаб, в свою очередь, информировал Рыдвана об успехе своей миссии, князь, молившийся, чтобы ничего не получилось, сделал вид, что обрадован. Он даже дал знать своему кузену, что спешит принять участие в джихаде на его стороне. Но когда в июле ему донесли, что отряды султана действительно приближаются к его городу, он больше не мог скрывать свою растерянность. Велев запереть все ворота, он арестовал Ибн аль-Кашаба и его главных сторонников и заключил их в тюрьму в Цитадели. Турецким солдатам было приказано поделить весь город на участки и вести наблюдения, чтобы не допустить каких-либо контактов между населением и «врагами». Ход событий вскоре частично оправдал его обратный манёвр. Оставшись без продовольствия, которое князь должен был им доставить, войска султана отыгрались тем, что начисто ограбили окрестности Алеппо. Потом, из-за глубоких разногласий между Мавдудом и другими эмирами, армия развалилась, так и не вступив в бой.

Мавдуд вернулся в Сирию два года спустя с поручением султана поднять всех мусульманских князей, за исключением Рыдвана, на борьбу с франками. Поскольку вход в Алеппо ему был закрыт, он, естественно, избрал для устройства своей штаб-квартиры другой большой город, Дамаск, и стал готовить масштабное наступление на королевство Иерусалим. Принявший его атабег Тогтекин, делал вид, что очень польщён честью, оказанной ему посланником султана, но и он был напуган также, как до того Рыдван. Он полагал, что Мавдуд только и думает, как бы овладеть его столицей; каждое движение эмира ощущалось им как угроза его будущему.

2 октября 1113 года, — рассказывает нам хронист Дамаска, — эмир Мавдуд покинул свой лагерь, расположенный у Железных ворот, одного из восьми входов в город, чтобы пойти, как он это делал каждый день, в мечеть Омайядов в сопровождении хромого атабега. Когда молитва закончилась, и Мавдуд совершил несколько дополнительных религиозных обрядов, они оба вышли. Тогтекин шёл впереди, оказывая честь эмиру. Их окружали солдаты и стражи порядка с оружием всех видов: острые сабли и мечи, кривые турецкие сабли и обнажённые кинжалы образовывали густую чащу. Вокруг обоих сжималась толпа, любовавшаяся их облачением и величием. Когда они достигли двора мечети, из толпы вышел человек и приблизился к эмиру Мавдуду, как бы желая помолиться за него Богу и попросить его милости. Внезапно он схватил его за кушак платья и нанёс ему два удара кинжалом пониже пупка. Атабег Тогтекин прошёл ещё несколько шагов и его окружили сопровождающие. Что касается Мавдуда, его высокого господина, то он дошёл до северного входа мечети и тут рухнул на землю. Велели позвать хирурга, который частично зашил раны, но эмир умер через несколько часов. Да сжалится над ним Бог!

Кто убил правителя Мосула накануне его наступления на франков? Тогтекин постарался обвинить во всём Рыдвана и его друзей из секты ассасинов [20]. Но, по мнению большинства современников, только правитель Дамаска мог вложить оружие в руку убийцы. Согласно Ибн аль-Асиру, король Бодуэн, шокированный этим убийством, отправил Тогтекину чрезвычайно презрительное послание: «Народ, — писал он, — который убивает своего господина в доме собственного бога, заслуживает уничтожения!»Что до султана Мохаммеда, то он выл от ярости, когда узнал о смерти своего наместника. Считая себя лично оскорблённым этим злодеянием, он всерьёз решил образумить всех сирийских правителей и в Алеппо и в Дамаске, собрал армию в несколько десятков тысяч солдат под командой лучших военачальников сельджукского клана и грозно приказал всем мусульманским князьям собраться и исполнить священный долг джихада против франков.

Когда могучая экспедиция султана прибыла весной 1115 года в центральную Сирию, её ждал большой сюрприз. Бодуэн Иерусалимский и Тогтекин Дамаска встречали её в окружении своих войск, а также отрядов из Антиохии, Алеппо и Триполи. Сирийские князья, и мусульманские и франкские, в равной мере ощущая угрозу, исходящую от султана, решили создать коалицию, и сельджукская армия была вынуждена бесславно ретироваться через несколько месяцев. Мохаммед тогда поклялся никогда больше не заниматься франкской проблемой. Он сдержал слово.

В то время, как мусульманские князья предоставляли новые свидетельства их полной безответственности, два арабских города доказали, с интервалом в несколько месяцев, что иноземной оккупации ещё можно сопротивляться. После капитуляции Сайды в декабре 1110 года, франки стали хозяевами всего побережья или «сахеля» от Синая до «страны сына армян», расположенной к северу от Антиохии. За исключением, впрочем, двух береговых анклавов: Аскалона и Тира. Воодушевлённый своими непрерывными победами, Бодуэн предложил немедленно решить судьбу этих городов. Область Аскалона в основном известна выращиванием особого «аскалонского» лука, название которого франки исказили и произносили как «эшалот» (лук-шарлот). Но город имел и военное значение, ибо здесь собирались египетские войска каждый раз, когда они намеревались устроить экспедицию против королевства Иерусалим.

В 1111 году Бодуэн устроил показные манёвры своей армии у стен города. Фатимидский правитель Аскалона Шамс аль-Калифа, «Солнце Калифата», «более склонный к коммерции, чем к войне», как констатирует Ибн аль-Каланиси, был сразу же устрашён этой демонстрацией западной силы. Даже не пытаясь оказать сопротивление, он согласился платить дань в семь тысяч динаров. Палестинское население города, которому столь неожиданная капитуляция показалась унизительной, отправило в Каир представителей, попросивших сменить наместника. Узнав об этом и опасаясь, что визирь аль-Афдал пожелает наказать его за трусость, Шамс аль-Калифа постарался избежать этого, выдворив египетских чиновников и решительно встав под защиту франков. Бодуэн прислал ему три сотни людей, которые заняли цитадель Аскалона.

Возмущённые жители не пали духом. В мечетях происходили тайные собрания и разрабатывались планы, а в июле 1111 года, когда Шамс аль-Калифа выезжал на коне из своей резиденции, на него напала группа заговорщиков и изрешетила кинжалами. Это послужило сигналом для восстания. Вооружённые горожане, к которым присоединились берберские гвардейцы наместника, бросились на штурм цитадели. За франками гонялись в башнях и на стенах. Ни одному из трёхсот людей Бодуэна не удалось спастись. Город ещё на сорок с лишним лет избежал франкского господства. Чтобы отомстить за позор, причинённый ему жителями Аскалона, Бодуэн набросился на Тир, древний финикийский город, откуда некогда отплыл в Средиземное море с целью распространения алфавита князь Кадмос, родной брат Европы, давшей своё имя континенту франков. Величественные стены Тира ещё напоминали о его славной истории. Город с трёх сторон окружён морем, и только узкая горная дорога, построенная Александром Великим, связывает его с сушей. Считавшийся неприступным, Тир в 1111 году дал приют большому числу беженцев из недавно оккупированных земель. Их роль при обороне оказалась главной, как сообщает Ибн аль-Каланиси, рассказ которого очевидно основан на сведениях их первых рук.

Франки построили передвижную башню, на которой они подвесили таран устрашающей мощности. Стены дрожали, камни рассыпались вдребезги, и осаждённые были близки к катастрофе. И тогда один моряк из Триполи, разбиравшийся в металлургии и военном деле, взялся сделать железные крючья, которыми можно было зацепить таран спереди и с боков с помощью верёвок, которые держали защитники. Эти верёвки тянули с такой силой, что башня начинала качаться. После нескольких попыток франки были вынуждены сломать свой собственный таран, чтобы башня не рухнула.

Осаждающие после этого придвинули передвижную башню вплотную к стене и стали бить по ней новым тараном в шестьдесят локтей длины, лобовая часть которого представляла собой отливку весом более 20 пудов. Но триполитанский моряк не опустил руки.

С помощью нескольких умело установленных балок, — продолжает хронист Дамаска, — он сделал возможным поднятие кувшинов, наполненных грязью и нечистотами, которые выливались на франков. Задыхаясь от запаха лившихся на них фекалий, франки более не моги управлять своим тараном. Моряк же тогда использовал сосуды и корзины, которые наполняли маслом, битумом, дровами, смолой и тростниковой корой. Корзины поджигали и раскачивали около франкской башни. Верх башни начал гореть и, пока франки суетились, стараясь погасить огонь уксусом и водой, триполитанец старался бросить другие сосуды с кипящим маслом, чтобы усилить горение. Огонь охватил всю верхнюю часть башни, мало-помалу распространился по всем этажам и проник вовнутрь.

Будучи не в состоянии справиться с пожаром, нападающие оставили башню и убежали. Защитники воспользовались этим, совершили вылазку и захватили большое количество брошенного оружия.

Видя это, — радостно заключает Ибн аль-Каланиси, — франки утратили мужество и отступили, предав огню строения, которые они поставили в своём лагере.

Это было 10 апреля 1112 года. После ста тридцати трёх дней осады, население Тира сумело нанести франкам полное поражение [21]. После бунтов в Багдаде, восстания в Аскалоне и обороны Тира, стал дуть ветер перемен. Появилось большое число арабов, объединённых общей ненавистью к захватчикам и к большинству мусульманских руководителей, виновных в бездействии и даже измене. Это настроение быстро перешло рамки простого раздражения, особенно в Алеппо. Под руководством кади Ибн аль-Кашаба, горожане решили взять свою судьбу в собственные руки. Они выбрали себе вожаков и поручили им решать, что делать дальше.

Конечно, впереди было ещё немало поражений, немало разочарований. Экспансия франков не закончилась, их спесь не знала границ. Но с этого времени можно было видеть, начиная с улиц Алеппо, медленное рождение могучей волны, которая мало-помалу залила арабский Восток и принесла наконец к власти людей справедливых, смелых, преданных и способных отвоёвывать потерянные территории.

Но прежде, чем прийти к этому, Алеппо пережил самый запутанный период своей долгой истории. В конце ноября 1113 года Ибн аль-Кашаб узнал, что Рыдван в его дворце в Цитадели тяжело болен: он собрал своих друзей и попросил их быть готовыми к бою! 10 декабря князь умер. Как только это стало известно, группы вооружённых ополченцев разошлись по кварталам города, овладели главными зданиями и схватили множество сторонников Рыдвана, прежде всего членов секты ассасинов, которых немедленно казнили за сговор с врагами-франками.

Кади не собирался захватывать власть, но он хотел воздействовать на нового князя Алп Арслана, сына Рыдвана, чтобы тот начал вести политику, отличную от политики отца. В первые дни этот молодой человек шестнадцати лет, заикавшийся так сильно, что его прозвали «немым», соответствовал, как казалось, решительному настроению Ибн аль-Кашаба. Он приказал арестовать всех соратников Рыдвана и велел немедленно отрубить им головы, причём с нескрываемой радостью. Кади встревожился. Он рекомендовал юному монарху не топить город в крови и наказать только предателей в назидание остальным. Но Альп Арслан не хотел ничего слышать. Он казнил двух своих собственных братьев, многих военных, часть слуг, но в основном тех, чьи головы не внушали ему доверия. Мало-помалу горожане открыли ужасную истину: князь был безумен! Наилучший исторический источник, помогающий нам понять этот период — хроника писателя и дипломата из Алеппо Камаледдина, написанная век спустя после этих событий и основанная на свидетельствах, оставленных современниками [22].

Однажды, — рассказывает он, — Альп Арслан собрал часть эмиров и знатных людей и привёл их в некое подземелье, вырытое под Цитаделью. Когда они вошли, он спросил их: «Что вы скажете, если я велю отрубить вам головы прямо здесь?» — Мы рабы, подвластные приказам Вашего Величества, — ответили несчастные, делая вид, что сочли угрозу хорошей шуткой. И только благодаря этому избежали смерти.

Вокруг юного безумца скоро образовался вакуум. Единственным человеком, который ещё осмеливался приближаться к нему, был его евнух Лулу, «Сокровище». Но и он начал бояться за свою жизнь. В сентябре 1114 года он воспользовался сном своего господина, чтобы убить его и возвести на трон другого сына Рыдвана, которому было шесть лет.

Алеппо с каждым днём всё глубже погружался в анархию. В то время как в Цитадели выясняли отношения неуправляемые группы рабов и солдат, вооружённые жители города патрулировали улицы, чтобы защититься от грабителей. Первое время франки Антиохии не пробовали воспользоваться хаосом, парализовавшим Алеппо. Танкред умер за год до Рыдвана, а его преемник, сир Роже, которого Камаледдин в своей хронике называет Сирджалом, ещё не был достаточно уверен, что следует начинать крупномасштабные действия. Но эта отсрочка была недолгой. С 1116 года Роже Антиохийский, обеспечив контроль над всеми дорогами, ведущими в Алеппо, занимает одну за другой основные крепости вокруг города и за отсутствием сопротивления переходит к взиманию пошлины с каждого пилигрима, направлявшегося в Мекку.

В апреле 1117 года евнух Лулу был убит. Согласно Камаледдину, «заговор против него устроили солдаты его свиты. Когда он шёл на восток города, они вдруг натянули свои луки с криками: «Заяц! Заяц!», чтобы он подумал, будто они хотят погнаться за этим животным. В действительности же они осыпали стрелами самого Лулу». После его исчезновения к власти пришёл ещё один раб, который, будучи не в состоянии утвердить себя, попросил помощи у Роже. Хаос стал неописуемым. Пока франки готовились к осаде города, военные продолжали бороться за контроль над Цитаделью. Тогда Ибн аль-Кашаб решил действовать без промедления. Он собрал главных людей города и предложил им план с далекоидущими последствиями. Как фронтовой город, объяснил он им, Алеппо должен стать передовым отрядом в джихаде против франков и как таковой должен пригласить для правления сильного эмира, может быть самого султана, чтобы уже никогда не допустить к власти местного царька, который будет ставить свои личные интересы выше интересов ислама. Предложение кади было одобрено, хотя и не без колебаний, ибо свои личные интересы жители Алеппо никогда не забывали. Потом перешли к рассмотрению главных кандидатур. Султан? Он не хочет больше слышать о Сирии. Тогтекин? Это единственный сирийский князь, обладающий реальной силой, но в Алеппо никогда не примут в качестве господина человека из Дамаска. И тут Ибн аль-Кашаб назвал имя турецкого эмира Ильгази, правителя Мардина в Месопотамии. Его поведение не всегда было примерным. Двумя годами раньше он поддержал исламо-франкский союз против султана и был известен своей склонностью к пьянству. «Когда он пил вина, — говорит нам Ибн аль-Каланиси, — Ильгази пребывал в состоянии отупения несколько дней, будучи не в состоянии прийти в себя, чтобы отдать приказ или распоряжение». Но найти малопьющего военачальника в то время было нелегко. И к тому же, уверял Ибн аль-Кашаб, Ильгази — храбрый воин, его семья давно правила в Иерусалиме и его брат Сокман одержал победу над франками при Гарране. Большинство согласилось с этим мнением, Ильгази был приглашён, и кади лично открыл перед ним ворота Алеппо летом 1118 года. Первым делом эмир женился на дочери князя Рыдвана, что символизировало союз между городом и его новым сеньором и в тоже время укрепляло легитимность последнего. Ильгази стал собирать свои отряды.

Через 20 лет после начала франкской агрессии столица северной Сирии впервые имела руководителя, готового сражаться. Результат оказался потрясающим. В субботу 28 июня 1119 года армия правителя Алеппо встретилась с армией Антиохии на равнине Сармада на полпути между этими двумя городами [23]. Сухой горячий ветер «хамсин» засыпал песком глаза воинов. Камаледдин рисует нам следующую сцену:

Ильгази велел своим эмирам поклясться, что они будут сражаться доблестно, крепко держаться, не отступать и отдадут свою жизнь во славу джихада. Потом мусульмане разделились на небольшие отряды и расположились ночью рядом с войсками сира Роже. На рассвете франки неожиданно увидели приближающиеся знамёна мусульман, которые окружили их со всех сторон. Кади Ибн аль-Кашаб выехал вперёд на своей кобыле с копьём в руке, побуждая наших начать бой. Один из солдат, видя это, презрительно воскликнул: «Неужели мы пришли из нашей страны, чтобы идти за каким-то тюрбаном?» Но кади подъехал к отрядам, проследовал вдоль рядов и, чтобы прибавить им силы и поднять их дух, обратился к ним с торжественной речью, столь проникновенной, что люди плакали от волнения и немало восхищались. Потом началась атака со всех сторон сразу. Стрелы летели как туча саранчи.

Армия Антиохии была уничтожена. Сам сир Роже был найден распростёртый среди трупов с головой, разрубленной до шеи.

Вестник победы достиг Алеппо в тот момент, когда мусульмане, расположившись рядами, завершали полуденную молитву в большой мечети. При этом был слышен сильный крик с восточной стороны, но участники сражения вернулись в город только к послеобеденной молитве.

Алеппо праздновал победу несколько дней. Пели песни, пили вино, резали баранов, толпились, разглядывая стяги с крестами, шлемы и кольчуги, привезённые отрядами, или глазели на то, как обезглавливают пленников победнее — богатых отпускали за выкуп. На площадях слушали чтение только что сочинённых стихов в честь Ильгази: «После Бога есть только ты, кому мы верим!»Обитатели Алеппо жили долгие годы в страхе перед Боэмондом, Танкредом, потом перед Роже Антиохийским, и многие уже начинали ждать неизбежного дня, когда, подобно их братьям в Триполи, они будут вынуждены делать выбор между смертью и изгнанием. После Сармадской победы они почувствовали, что родились к новой жизни. Подвиг Ильгази пробудил энтузиазм во всём арабском мире. «Подобный успех ещё ни разу не был дарован исламу за все истёкшие годы», — пишет Ибн аль-Каланиси.

Это преувеличение свидетельствует о крайнем упадке, царившем накануне победы Ильгази. Заносчивость франков достигла поистине предела абсурда: в начале марта 1118 года король Бодуэн ровно с двумястами шестью рыцарями и четырьмя сотнями пехоты отправился завоевывать… Египет! Во главе своих немногочисленных войск он пересёк Синай, занял, не встретив сопротивления, город Фараму и достиг Нила, «в котором он искупался», — дополняет насмешник Ибн аль-Асир. Он шёл бы так ещё долго, если бы внезапно не заболел. Его спешно повезли обратно в Палестину, и по дороге он умер в аль-Арише, на северо-востоке Синая. Несмотря на кончину Бодуэна, аль-Афдал уже не оправился от этого позора. Он стал быстро терять контроль над ситуацией, и через три года был убит на улице Каира. Что касается короля франков, то его заменил кузен Бодуэн II Эдессы.

Сармадская победа, одержанная вскоре после показного похода через Синай, создала впечатление реванша и показалась некоторым оптимистам началом реконкисты. Ожидалось, что Ильгази без промедления двинется на Антиохию, где больше не было ни князя, ни армии. Франки тоже ждали осады. Они первым делом разоружили сирийских, армянских и греческих христиан, живших в городе, и запретили им покидать дома, опасаясь их сговора с Алеппо. Действительно, отношение между воинами Запада и их восточными единоверцами были очень напряжёнными. Последние обвиняли франков в том, что те отвергают их религиозные обряды и держат их в подчинённом состоянии в их собственном городе. Но предосторожности франков оказались ненужными. Ильгази и не помышлял об использовании своего преимущества. Он валялся мертвецки пьяный в бывшей резиденции Рыдвана и всё никак не мог закончить празднование своей победы. Скоро из-за употребления крепких спиртных напитков у него началась горячка, и он выздоровел только через двадцать дней, как раз когда в Антиохию из Иерусалима уже прибыло войско под командованием нового короля Бодуэна II.

Алкоголь подорвал здоровье Ильгази, и через три года он умер, так и не сумев развить свой успех. Жители Алеппо были благодарны ему за то, что он удалил от их города франкскую угрозу, но совсем не горевали из-за его смерти, поскольку уже возложили свои надежды на его преемника, необычайного человека, чьё имя было у всех на устах. Его звали Балак, он был племянником Ильгази, но представлял собой личность совершенно иного закала. Достаточно сказать, что он вскоре стал героем, которым восхищались во всём арабском мире и подвиги которого прославлялись в мечетях и на площадях.

В сентябре 1122 года Балаку удалось в результате блестящего нападения захватить в плен Жослена, сменившего Бодуэна II в качестве графа Эдессы. Согласно Ибн аль-Асиру, «он велел обернуть его в шкуру верблюда и зашить её и потом, отклонив все предложения, связанные с выкупом, заточил его в крепости». Таким образом, после гибели Роже Антиохийского, уже второе государство франков осталось без руководителя. Обеспокоенный король Иерусалима решил сам отправиться на Север. Рыцари Эдессы пригласили его посетить то место, где был взят в плен Жослен — болотистый район на берегу Евфрата. Бодуэн совершил небольшую ознакомительную экскурсию и потом велел ставить палатки на ночь. На следующее утро он поднялся рано, чтобы предаться своему любимому увлечению, заимствованному у восточных князей — соколиной охоте, когда вдруг Балак и его люди, подкравшиеся без шума, окружили лагерь. Король Иерусалима бросил оружие. Его также увели в плен.

Окружённый ореолом славы, ввиду своих подвигов, Балак в июне 1123 года триумфально вступил в Алеппо. Повторяя действия Ильгази, он вначале женился на дочери Рыдвана, а потом, не теряя времени и не испытав ни одной неудачи, стал методично отвоёвывать франкские владения вокруг города. Военное умение этого сорокалетнего турецкого эмира, его решительность, его отказ от любых компромиссов с франками, его умеренность и, наконец, список его побед резко контрастировали с ошеломляющей посредственностью других мусульманских князей.

Один город, особенно, видел в нём ниспосланного богом спасителя. Это был Тир, вновь осаждённый франками, несмотря на то, что их король попал в плен. Положение защитников оказалось гораздо более трудным, нежели во время их победной обороны двенадцать лет назад, ибо иноземцы в этот раз обеспечили господство на море. Могучая венецианская эскадра, насчитывавшая более 120 кораблей, появилась у берегов Палестины весной 1123 года. Она напала на египетский флот, стоявший на якоре у Аскалона, и уничтожила его. В феврале 1124 года, заключив с Иерусалимом договор о разделе добычи, венецианцы начали блокаду портового города Тира, тогда как франкская армия разбила лагерь у восточной части города. Перспективы у осаждённых были неважные, но жители сражались ожесточённо. Например, однажды ночью группа отличных пловцов достигла венецианского корабля, охранявшего вход в гавань, и сумела увести его в город, где с него сняли оружие и уничтожили. Но, несмотря на такие блестящие акции, шансы на успех оставались незначительными. Разгром фатимидского флота сделал невозможной всякую помощь по морскому пути. Наряду с этим появились трудности в снабжении питьевой водой. Тир — и это было его главной слабостью — не имел питьевых источников внутри стен. В мирное время пресная вода поступала снаружи по системе каналов. В случае же войны город мог рассчитывать только на резервуары и интенсивное обеспечение водой с помощью маленьких барж. Плотная венецианская блокада не давала использовать этот способ. Жители понимали, что если тиски не ослабнут, капитуляция станет неизбежной через несколько месяцев.

Не ожидая уже более египтян, своих постоянных покровителей, защитники обратились к тогдашнему герою Балаку. Эмир в это время осаждал крепость Манбиж около Алеппо, в которой поднял восстание один из вассалов Балака. Когда он узнал, что его зовут жители Тира, он, как рассказывает Камаледдин, немедленно решил поручить дальнейшую осаду одному из ближайших помощников, а самому идти на выручку Тира. 6 мая 1124 года, прежде чем отправиться в путь, он совершил последнюю инспекцию.

Со шлемом на голове и со щитом в руке, — продолжает хронист Алеппо, — Балак приблизился к крепости Манбиж, чтобы выбрать место для установки мангонел. Когда он отдавал распоряжения, стрела, вылетевшая из-за крепостного вала, попала ему под левую ключицу. Он сам выдернул стрелу и, презрительно сплюнув, сказал: «Это смертельный удар для всех мусульман!» После этого он умер.

Он был прав. Как только известие о его смерти достигло Тира, жители утратили мужество и уже не могли думать ни о чём ином, кроме переговоров об условиях капитуляции. «7 июля 1124 года, — рассказывает Ибн аль-Каланиси, — они прошли между двумя рядами солдат, и франки их не тронули. Все военные и гражданские лица покинули город, в нём остались только немощные. Часть изгнанников направилась в Дамаск, остальные рассеялись по стране». Кровавой бойни удалось избежать, и тем не менее достойная восхищения оборона Тира окончилась позорно.

Не только жители Тира пострадали вследствие гибели Балака. В Алеппо власть досталась Тимурташу, сыну Ильгази, молодому человеку девятнадцати лет, «единственным занятием которого, — по словам Ибн аль-Асира, — были развлечения, и который решил покинуть Алеппо и вернуться в свой родной город Мардин, ибо он полагал, что в Сирии слишком много воюют с франками». Мало того, что он покинул свою столицу: этот неспособный Тимурташ поспешил отпустить короля Иерусалима за 20 тыс. динаров. Он надел на него почётные одежды: на голову — золотой убор, на ноги — расписные сапоги и вернул ему лошадь, которую отнял у короля пленивший его Балак. Вне сомнения, это было по-княжески, но совершенно безответственно, ибо через несколько недель после своего освобождения Бодуэн II прибыл к Алеппо с твёрдым намерением захватить город.

Защита города была полностью возложена на Ибн аль-Кашаба, в распоряжении которого было только несколько сотен вооружённых людей. Кади, видя вокруг города тысячи нападающих, направил депешу сыну Ильгази. Гонец, с угрозой для жизни, прошёл ночью через вражеские линии. Прибыв в Мардиш, он явился в диван эмира и настойчиво стал умолять его не бросать Алеппо. Но Тимурташ, столь же бесстыдный, как и трусливый, приказал бросить надоевшего посланника в тюрьму.

Тогда Ибн аль-Кашаб обратился к другому спасителю по имени аль-Борсоки, старому турецкому военачальнику, который был только что назначен наместником Мосула. Аль-Борсоки, известный своей справедливостью и религиозным рвением, а также политической смёткой и стремлением к власти, с готовностью принял приглашение кади и немедля отправился в путь. Его появление перед осаждённым городом в январе 1125 года застало франков врасплох; они бежали, бросив свои шатры. Ибн аль-Кашаб поспешил выйти навстречу аль-Борсоки, чтобы побудить его начать преследование франков, но эмир устал после долгого нахождения в седле и к тому же торопился посетить свои новые владения. Как и Ильгази за пять лет до этого, он не отважился развить своё преимущество и дал врагу время опомниться. Однако его вмешательство приобрело важное значение, после того как союз, заключённый между Алеппо и Мосулом в 1125 году, дал начало новому сильному государству, которое вскоре смогло дать успешный отпор заносчивости франков.

Ввиду своего упорства и удивительной прозорливости Ибн аль-Кашаб, как мы видели, не только спас свой город от оккупации, но и более других способствовал приходу великих руководителей джихада. Правда, сам кади не дождался их появления. Однажды летом 1125 года, когда кади вышел из большой мечети Алеппо после полдневной молитвы, к нему подбежал человек в одежде аскета и вонзил ему в грудь кинжал. Это была месть ассасинов. Ибн аль-Кашаб был самым ярым противником этой секты, он пролил реки крови её адептов и никогда не сожалел об этом. И он, конечно, хорошо знал, что рано или поздно заплатит за это своей жизнью. На протяжении трети века никому из врагов ассасинов не удалось ускользнуть от них.

Эта секта была основана в 1090 году высокообразованным человеком, не чуждым поэзии и питавшим большой интерес к последним достижениям науки. Гассан ас-Саббах родился в 1048 году в городе Райи, совсем близко от места, где через несколько десятков лет был заложен замок Тегеран. В самом ли деле был он, как гласит легенда, неразлучным другом молодости поэта Омара аль-Хайяма и также, как тот, увлекался математикой и астрономией? Это доподлинно неизвестно. Зато мы точно знаем обстоятельства, побудившие этого талантливого человека посвятить свою жизнь созданию его секты.

В то время, когда Гассан родился, учение шиитов, сторонником которого он стал, было господствующим в мусульманской Азии. Сирия принадлежала Фатимидам Египта, а другая шиитская династия правила в Персии и диктовала свои законы аббасидскому калифу в Багдаде. Но в молодые годы Гассана ситуация полностью изменилась. Весь регион захватили сельджуки, защитники ортодоксии суннитов. Ещё недавно превалировавший шиизм теперь оказался доктриной, которую едва терпели, а нередко и преследовали.

Гассан, воспитанный религиозными персами, восстал против унижения. В 1071 году он решил поселиться в Египте, последнем бастионе шиитов. Но то, что открылось ему на берегах Нила, не очень то его обрадовало. Старый фатимидский калиф аль-Мустансир оказался ещё большей марионеткой, чем его аббасидский соперник. Он даже не осмеливался выходить из своего дворца без разрешения армянского визиря Бадра аль-Джамали, отца и предшественника аль-Афдала. Гассан нашёл в Каире немало фундаменталистов, разделявших его опасения и желавших, как и он, реформировать шиитский калифат и отомстить сельджукам.

Вскоре оформилось и соответствующее движение, возглавляемое Низаром, старшим сыном калифа. Смелый и благочестивый, наследник Фатимидов не имел никакого желания предаваться дворцовым усладам и оставаться куклой в руках визиря. После смерти своего престарелого отца — а этого оставалось ждать недолго — он должен был вступить в права наследования и с помощью Гассана и его друзей обеспечить новый золотой век шиитов. Был разработан тщательный план, главным творцом которого являлся Гассан. Этот воинствующий перс должен был внедриться в самое сердце сельджукской империи и подготовить почву для завоеваний Низара, которые тот должен был начать сразу после прихода к власти.

Успехи Гассана превзошли все ожидания, но достигнуты они были средствами весьма далёкими от представлений добродетельного Низара. В 1090 году Гассан, в результате неожиданного нападения, овладел крепостью Аламут, «Орлиное гнездо», находившейся на склоне горного хребта, включающего Эльбрус, в практически недосягаемом районе около Каспийского моря. Располагая столь несокрушимым оплотом, Гассан стал создавать религиозно-политическую организацию, эффективность и дисциплина которой остаются непревзойдёнными в мировой истории.

Адепты делились по степени обученности, надёжности и смелости, но все они были послушниками великого мастера. Они проходили интенсивные курсы идеологической обработки и физической тренировки. Излюбленным средством устрашения врага для Гассана было убийство. Членов секты посылали в одиночку или реже небольшими группами, вдвоём или втроём, с задачей убить указанное лицо. Они, как правило, прикидывались торговцами или монахами-аскетами, приходили в город, где должно было совершиться преступление, знакомились с обстановкой, с привычками жертвы и потом, подготовив план, наносили удар. Но, если приготовления происходили в большом секрете, то осуществление убийства должно было непременно происходить публично, при как можно большем скоплении людей. Вот почему местом убийства обычно становилась мечеть, а предпочтительным временем — полдень в пятницу. Убийство не было для Гассана лишь средством избавиться от противника; прежде всего это был двойной урок: с одной стороны — кара, постигшая убитого, а с другой стороны — героический подвиг исполнителя, члена секты. Это деяние называлось «fedai», «самоубийство по приказу», ибо таких исполнителей почти всегда убивали на месте.

Полное безразличие, с которым члены секты позволяли себя убивать, внушало современникам мысль, что убийц предварительно опьянили гашишем. Их стали поэтому называть «гашишьюн» или «гашишин», это слово потом превратилось в «ассасин» и скоро стало привычным во многих языках. Хотя эта гипотеза правдоподобна, во всём, что касается секты ассасинов, трудно отличить легенду от реальности. В самом ли деле Гассан потчевал своих послушников наркотиками, чтобы создать у них временное ощущение нахождения в раю и таким образом вдохновить их на мученичество? Или он просто приучал их к определённым наркотиками, чтобы постоянно держать их в своей власти? Или давал им какой-то напиток, вызывающий эйфорию, чтобы они не пали духом в момент совершения убийства? Или он скорее полагался на их слепую веру? Каков бы ни был ответ, любая их этих гипотез отдаёт должное исключительному организационному таланту Гассана.

Его успехи были, между тем, ошеломляющими. Первое убийство, осуществлённое в 1092 году, через два года после основания секты, само по себе является эпопеей. Сельджуки были тогда в апогее своего могущества. А ведь основателем их империи, человеком, превратившим за тридцать лет в настоящее государство завоёванную турками область, вдохновителем возрождения власти суннитов и борьбы против шиитов, был старый визирь, само имя которого напоминало о его творении, Низам аль-Мульк, «Порядок царства». 14 октября 1092 года один из послушников Гассана пронзил его грудь кинжалом. «Когда Низам аль-Мульк был убит, — говорит Ибн аль-Асир, — государство распалось». Действительно, империя сельджуков больше никогда не обретала единства. Её дальнейшая история была отмечена не завоеваниями, а непрерывными войнами за престолонаследие. «Миссия завершена» — мог сказать Гассан своим египетским друзьям. Теперь был открыт путь для фатимидской реконкисты и для выхода на сцену Низара. Но в Каире мятеж не удался. Аль-Афдал, унаследовавший пост визиря от отца в 1094 году, беспощадно расправился со сторонниками Низара, а его самого замуровал живым. Гассан после этого оказался в непредвиденной ситуации. Он не отказался от наступательной реконструкции шиитского калифата, но понял, что для этого нужно время. Поэтому он изменил свою стратегию: продолжая в полном объёме свою подрывную работу против официального ислама и его религиозных и политических представителей, он приложил все усилия, чтобы найти место для создания своего фьефа. А какая ещё страна могла предоставить ему лучшие перспективы, нежели Сирия, раздробленная на множество крошечных противоборствующих государств? Достаточно было внедриться сюда со своей сектой, натравить один город на другой, заставить какого-нибудь эмира враждовать со своим братом и ждать дня, когда фатимидский калифат выйдет из состояния застоя.

Гассан отправил в Сирию персидского предсказателя, загадочного «врача-астролога», который обосновался в Алеппо и сумел войти в доверие к Рыдвану. Члены секты стали стекаться в город, проповедовать своё учение и создавать ячейки. А чтобы сохранить дружбу с сельджукским князем, они не брезговали оказанием ему мелких услуг, как то убийство некоторых его политических противников. После кончины в 1103 году «врача-астролога» секта незамедлительно делегировала к Рыдвану нового персидского советника, Абу-Тахера, золотых дел мастера. Очень скоро его влияние на князя стало ещё более значительным, чем у предшественника. Рыдван прислушивался ко всем его советам, и, по утверждению Камаледдина, ни один житель Алеппо не мог рассчитывать даже на небольшую благосклонность монарха или решение какой-либо административного вопроса без поддержки одного из многочисленных сектантов, находившихся в окружении князя.

Но ассасинов ненавидели уже из-за одного их могущества. Особенно Ибн аль-Кашаб всё время призывал положить конец их деятельности. Он ставил им в вину не только злоупотребление властью, но также, и прежде всего, ту симпатию, которую они проявляли в отношении к западным захватчикам. Как ни парадоксально, но это обвинение было обоснованным. К моменту появления франков ассасины, только ещё начинавшие укореняться в Сирии, получили прозвище «батини», что означает — «те, кто принадлежит не к той вере, какую они проповедуют публично». Это прозвище свидетельствовало, что члены секты были мусульманами только на словах. Шииты, к которым принадлежал и Ибн аль-Кашаб, не испытывали к ученикам Гассана никакой симпатии из-за их разрыва с фатимидским калифатом, который, несмотря на его ослабление, оставался постоянным защитником шиитов в арабском мире.

Презираемые и преследуемые всеми мусульманами, ассасины, как следствие, не были огорчены при виде христианской армии, наносившей поражение за поражением и сельджукам, и аль-Афдалу, убийце Низара. Нет никакого сомнения, что чрезмерно примирительное отношение Рыдвана к иноземцам было в значительной степени продиктовано советами «батини».

По мнению Ибн аль-Кашаба, сговор между ассасинами и франками был равносилен предательству. И действовал он соответственно. Во время резни, произошедшей после смерти Рыдвана в конце 1113 года, за «батини» гонялись и на улицах, и в домах. Некоторых линчевала толпа, других сбрасывали со стен. Тогда погибло около двухсот членов секты и среди них Абу-Тахер, мастер золотых дел. «Однако, — говорит Ибн аль-Каланиси, — многие сумели бежать и нашли приют у франков или рассеялись по стране».

Когда Ибн аль-Кашаб лишил ассасинов их главного бастиона в Сирии, они только начинали развёртывать свою удивительную деятельность. Извлекая уроки из своего провала, секта изменила тактику. Новый представитель Гассана в Сирии, персидский пропагандист по имени Бахрам, решил прекратить на время всякие показные акции и возобновить кропотливую и тихую организационно-инфильтрационную работу.

Бахрам, — рассказывает дамасский хронист, — жил очень незаметно и уединённо, так меняя обличие и одежду, что мог разъезжать по городами и укреплённым местам, не вызывая подозрений.

По прошествии нескольких лет он располагал достаточной сетью адептов, чтобы выйти из подполья. К слову сказать, он нашёл и отличного покровителя взамен Рыдвана.

Однажды, — повествует Ибн аль-Каланиси, — Бахрам прибыл в Дамаск, где атабег Тогтекин проявил осторожность и принял его хорошо, учитывая зловредность его и его банды. Он оказал ему знаки уважения и обеспечил ему неусыпную охрану. Второй человек в сирийской метрополии, визирь Тахир аль-Маздагани, договорился с Бахрамом и, хотя и не принадлежал к его секте, помогал ему расставлять свои злодейские сети повсюду.

Как следствие этого, вопреки кончине Гассана ас-Саббаха в его логове Аламут в 1124 году, деятельность ассасинов только усилилась. Убийство Ибн аль-Кашаба не было единичным актом. Через год ещё один из первых лидеров «сопротивления носящих тюрбан» пал под их ударами. Все хронисты уделяют этому убийству особое внимание, поскольку человек, возглавлявший в августе 1099 года первую гневную манифестацию против франкского вторжения, стал затем одним из наиболее высоких религиозных авторитетов в мусульманском мире. Из Ирака пришла весть, что кади всех кади Багдада, украшение ислама, Абу-Саад аль-Харави, подвергся нападению «батини» в большой мечети Намазана. Они убили его ударами кинжалов и тотчас скрылись, не оставив никаких следов и улик. Их никто не преследовал — столь велик был страх перед ними. Это преступление вызвало яростное возмущение в Дамаске, где аль-Харави жил долгие годы. Деятельность ассасинов вызывала растущую враждебность особенно в религиозной среде. Большинство верующих испытывало горестные чувства, но они боялись говорить об этом, ибо «батини» стали убивать тех, кто сопротивлялся им, и помогать тем, кто поддерживал их в их заблуждениях. Никто не осмеливался более обвинять их публично — ни эмир, ни визирь, ни султан!

Этот страх был неслучаен. 26 ноября 1126 года аль-Борсоки, всемогущий правитель Алеппо и Мосула, в свою очередь, испытал на себе ужасную месть ассасинов.

А ведь эмир держал ухо востро, — удивляется Ибн аль-Каланиси. — Он носил кольчугу, которую не могло рассечь лезвие сабли или пронзить острие кинжала, и был окружён вооружёнными до зубов солдатами. Но нельзя избежать судьбы, которая должна свершиться. Аль-Борсоки как обычно отправился в большую мечеть Мосула, чтобы совершить пятничную молитву. Злодеи уже были там, одетые как монахи-суфисты. Они молились в углу, не возбуждая подозрений. Неожиданно они подбежали к нему и нанесли несколько ударов не пробивших кольчугу. Когда «батини» увидели, что их удары не поразили эмира, один из них закричал: «Бейте выше, в голову!» Их удары достигли горла и искололи его. Аль-Борсоки умер мученической смертью; были умерщвлены и его убийцы.

Ещё никогда угрозы ассасинов не были столь серьёзны. Речь уже не шла об обыкновенной партизанской войне: это была настоящая проказа, разъедавшая арабский мир в тот момент, когда ему требовалась вся его энергия, чтобы противостоять франкской оккупации. Между тем цепь катастроф продолжалась. Через несколько месяцев после гибели аль-Борсоки был убит его сын, только что вступивший в права наследования. В Алеппо четыре эмира боролись за власть, и не было уже больше там аль-Кашаба, чтобы сохранить минимум сплочённости. Осенью 1127 года, когда город тонул в анархии, у его стен вновь появились франки. В Антиохии появился новый князь, молодой сын великого Боэмонда, белокурый гигант восемнадцати лет, только что прибывший из своей страны, чтобы принять фамильное наследство. Он обладал не только именем своего отца, но и его необузданным характером. Жители Алеппо поспешили заплатить ему дань, а наибольшие пессимисты уже видели, как в будущем он завоюет их город.

В Дамаске ситуация была не менее драматической. Атабег Тогтекин, дряхлеющий и больной, уже не осуществлял никакого контроля в отношении ассасинов. У них была своя милиция, администрация; в их руках был преданный им душой и телом визирь аль-Маздагани; они поддерживали тесный контакт с Иерусалимом. Бодуэн II со своей стороны не скрывал намерение увенчать свою карьеру захватом сирийской метрополии. Казалось, что только присутствие старого Тогтекина мешает ещё ассасинам отдать город франкам. Но эта отсрочка была короткой. В начале 1128 года атабег стал хиреть на глазах и больше уже не вставал. Около его постели вовсю плелись интриги. Он умер 12 февраля, назначив наследником своего сына Бури. Теперь жители Дамаска были убеждены, что падение их города является только вопросом времени.

Вспоминая столетием позже этот критический период арабской истории, Ибн аль-Асир будет иметь полное право написать следующее:

Со смертью Тогтекина ушёл последний человек, способный оказать отпор франкам. Те тогда могли, казалось, захватить всю Сирию. Но Бог, в своей бесконечной доброте, сжалился над мусульманами.

Часть третья

Ответный удар (1128–1146)

Когда я начал молиться, один франк ворвался ко мне, схватил меня, повернул лицом к востоку и крикнул: «Молись так!»

Усама Ибн Мункыз, хронист (1095–1188)

Глава шестая

Заговорщики Дамаска

Визирь аль-Маздагани явился днём как обычно в Дом Роз во дворце Цитадели в Дамаске. Там были все эмиры и военачальники, — рассказывает Ибн аль-Каланиси. — Собрание занималось многими делами. Потом правитель города, сын Тогтекина Бури, обменялся взглядами с присутствующими, и все встали, чтобы вернуться домой. По обычаю, визирь должен был выходить после других. Когда он встал, Бури дал знак одному из своих людей, и тот нанёс аль-Маздагани несколько ударов саблей по голове. Потом его обезглавили и отнесли эти две части его тела к Железным воротам, чтобы все могли видеть, как Аллах поступает с теми, кто плетёт коварные интриги.

За несколько минут о смерти покровителя ассасинов стало известно на рынках Дамаска, и после этого немедленно началась охота за людьми. На улицы выплеснулась огромная толпа, размахивавшая саблями и кинжалами. На улицах гонялись за «батини», за их родителями, их друзьями и за всеми, кто подозревался в симпатии к ним; их хватали в домах и безжалостно убивали. Их вожаков распинали на зубцах стен. В этой бойне принимали активное участие и многие члены семьи Ибн аль-Каланиси. Можно предположить, что сам хронист, который в сентябре 1129 года был чиновником высокого ранга в возрасте пятидесяти шести лет, не присоединялся к толпе. Но тон его высказываний многое говорит о его настроении в эти кровавые часы: «Утром тела «батини» убрали с площадей, и собаки с воем стали драться из-за их трупов».

Очевидно, что жители Дамаска были раздражены господством ассасинов в их городе, и более всех — сын Тогтекина, который отверг роль марионетки в руках секты и визиря аль-Маздагани. Согласно Ибн аль-Асиру, речь при этом отнюдь не шла об обычное борьбе за власть, а о спасении сирийской метрополии от неотвратимого несчастья: «Аль-Маздагани написал франкам и предложил им отдать Дамаск, если они согласятся уступить ему в обмен Тир. Договор был заключён. Был даже определён день — пятница». По плану войска Бодуэна II должны были нагрянуть под стены города, а отряды ассасинов — открыть им ворота, в то время как другие группы имели задание охранять выходы из большой мечети, чтобы помешать сановникам и военным выйти до того, как франки захватят город. За несколько часов до начала осуществления этого плана, узнавший о нём Бури, поспешил устранить визиря и тем самым дал населению сигнал нападения на ассасинов.

В самом ли деле существовал такой заговор? В этом можно усомниться, если принять во внимание, что Ибн аль-Каланиси, несмотря на его словесное ожесточение по отношению к «батини», нигде не обвиняет их в намерении отдать город франкам. Но и рассказ Ибн аль-Асира не столь уж неправдоподобен. Ассасины и их союзник аль-Маздагани ощущали в Дамаске угрозу, как из-за растущей враждебности населения, так и ввиду интриг Бури и его приближенных. К тому же они знали, что франки решили овладеть городом во что бы то ни стало. И вместо того, чтобы бороться одновременно с множеством врагов, секта, возможно, решила приберечь для себя оплот в Тире, откуда она могла бы посылать своих предсказателей и убийц в фатимидский Египет, который оставался главной целью учеников Гассана ас-Саббаха.

Последующие события, похоже, подтверждают наличие такого заговора. Немногие уцелевшие после побоища «батини» обосновались в Палестине, под защитой Бодуэна II, которому они отдали Баниас, сильную крепость у подножия горы Гермон, контролировавшую путь из Иерусалима в Дамаск. Более того, через несколько недель в окрестностях сирийской метрополии появилась мощная франкская армия. В ней было около 10 тысяч всадников и пехотинцев, прибывших не только из Палестины, но также из Антиохии, Эдессы и Триполи. Несколько сотен только что пришли из страны франков. Все они открыто заявляли о желании захватить Дамаск. Наиболее фанатичные их них принадлежали к военно-религиозному ордену тамплиеров, основанному в Палестине шестью годами ранее.

Не располагая достаточными силами для отпора захватчикам, Бури спешно позвал на помощь несколько кочевых турецких и арабских племён из своего региона, пообещав им щедрое вознаграждение. Сын Тогтекина знал, что он не может долго полагаться на своих наёмников, которые имели обыкновение быстро дезертировать и предаваться грабежу. Поэтому его первой заботой было как можно скорее начать сражение. В один из дней ноября разведчики сообщили ему, что несколько тысяч франков отправились запасаться продовольствием на богатой равнине Гута. Бури, не мешкая, послал всю свою армию преследовать франков. Застигнутые врасплох, чужеземцы были быстро окружены. Многие рыцари даже не успели сесть на коней.

Турки и арабы вернулись в Дамаск после полудня, радуясь победе и нагруженные добычей, — сообщает Ибн аль-Каланиси. — Население ликовало, сердца воодушевлялись, и армия решила атаковать франков в их лагере. На рассвете следующего дня всадники вылетели из города. Видя вздымающийся дым, они думали, что франки в лагере, но приблизившись, они обнаружили, что враги спешно ретировались, предав огню всё свой хозяйство, ввиду недостатка вьючных животных для его перевозки.

Несмотря на это поражение, Бодуэн II вновь собрал свои отряды для очередного нападения на Дамаск. И тут в начале сентября на регион обрушился проливной дождь. Местность, где расположились франки, превратилась в огромную лужу грязи, в которой люди и лошади застревали бесповоротно. Скрепя сердцем, король Иерусалима приказал отступить.

Бури, которого в момент его прихода к власти считали эмиром легкомысленным и боязливым, сумел спасти Дамаск от двух главных, угрожавших ему, опасностей: от франков и от ассасинов. Извлёкший урок из своего поражения, Бодуэн II окончательно отказался от новых попыток овладения столь желанным городом.

Но Бури не смог справиться со всеми врагами. Однажды в Дамаск явились два человека, одетые по-турецки, в плащах с капюшонами и в остроконечных шапках. По их словам, они подыскивали себе работу за постоянную плату, и сын Тогтекина включил их в свою личную гвардию. Однажды утром в мае 1131 года, когда эмир возвращался из хаммама во дворец, эти двое подбежали к нему и нанесли удары в живот. Перед казнью они сознались, что руководитель ассасинов прислал их из крепости Аламут, чтобы отомстить за их братьев, истреблённых сыном Тогтекина.

К постели жертвы ассасинов призвали многих врачей и, в первую очередь, как уточняет Ибн аль-Каланиси, «хирургов, сведущих в лечении ран». Медицинское попечение, имевшееся в Дамаске, было тогда одним из наилучших в мире. Дукак основал здесь больницу, «маристан», ещё одна была построена в 1154 году. Путешественник Ибн Джубаир, посетивший эти больницы несколько лет спустя, так описывал их работу:

Каждая больница имеет администраторов, составляющих списки, в которые заносятся имена больных, расходы, необходимые для ухода за ними и для их питания, и разные другие сведения. Врачи приходят каждое утро, осматривают больных и назначают лекарства и пищу, которые могут их излечить, отдельно для каждого человека. [24]

После визита хирургов Бури почувствовал себя лучше и настоял на том, чтобы садиться на лошадь и каждый день, как обычно, принимать своих друзей для беседы и застолья. Но эти излишества оказались для больного роковыми, его рана не зажила. Он умер в июне 1132 года после 13 месяцев жестоких страданий. Ассасины ещё раз отомстили за себя.

Бури оказался первым из творцов победного ответного удара по франкской агрессии, хотя его краткое правление и не было запоминающимся. К тому же оно совпало по времени с возвышением личности совсем иного масштаба — атабега Имадеддина Зенги [25], нового правителя Алеппо и Мосула, человека, которого Ибн аль-Асир без колебаний называет «подарком мусульманам от божественного провидения».

На первый взгляд этот очень смуглый генерал с густой бородой почти не отличался от многочисленных турецких военных руководителей, предшествовавших ему в этой нескончаемой войне с франками. Часто напивавшийся до полусмерти, Зенги, как и другие, был готов применить любую жестокость и любое вероломство для достижения своей цели. Он к тому же часто сражался против мусульман с большим рвением, чем против франков. Когда он 18 июня 1128 года торжественно въехал в Алеппо, то, что о нём знали, внушало мало надежд. Самым славным его деянием стало подавление за год до того мятежа багдадского калифа против его сельджукских покровителей. Благодушный аль-Мустазхир умер в 1118 году, оставив свой трон сыну аль-Мустаршиду Билляху, молодому человеку двадцати пяти лет, с голубыми глазами, рыжими волосами и веснушчатым лицом, который вознамерился возродить славные традиции своих первых аббасидских предков. Момент оказался благоприятным, поскольку султан Мохаммед только что умер, и, как уже повелось, началась война за престолонаследие. Молодой калиф воспользовался этим, чтобы взять армию под свой непосредственный контроль, что было невиданным делом уже на протяжении двух столетий. Талантливый оратор, аль-Мустаршид сплотил вокруг себя население столицы.

Как ни парадоксально, но именно в тот момент, когда владыка правоверных порвал с долгой традицией праздности, султанат достался четырнадцатилетнему юноше, занятому исключительно охотой и удовольствиями гарема. Махмуд, сын Мохаммеда, даже пользовался благосклонностью аль-Мустаршида, который часто советовал ему вернуться в Персию. Всё это представляло собой откровенный бунт арабов против турок, этих так долго господствовавших воинствующих чужеземцев. Будучи не в состоянии справиться с этой фрондой, султан призвал на помощь Зенги, являвшегося тогда губернатором богатого портового города Бассора в глубине Персидского залива. Его вмешательство решило исход дела: разбитые под Багдадом, войска калифа сложили оружие, а сам глава правоверных заперся в своём дворце в ожидании лучших времён. Чтобы отблагодарить Зенги за его бесценную помощь, султан через несколько месяцев доверил ему управление Мосулом и Алеппо.

Конечно, от будущего героя ислама можно было бы ждать и более славных подвигов. Но Зенги не случайно вскоре приобрёл репутацию главного руководителя джихада против франков. До него турецкие генералы приходили в Сирию в сопровождении отрядов, которым не терпелось заняться грабежом и вернуться домой с жалованием и добычей. А результат их побед быстро сводился к нулю как следствие последующих поражений. Войска распускали, чтобы собрать их годом позже. При Зенги порядки изменились. На протяжении восемнадцати лет этот неутомимый воитель прошёл через Сирию и Ирак. Он спал на соломе, спасаясь от грязи, бил одних, договаривался с другими и строил интриги против всех. Он никогда не думал о том, чтобы мирно жить в одном из многочисленных дворцов своей обширной вотчины.

Его окружение состояло не из куртизанок и льстецов, а из искушённых политических советников, которых он умел выслушивать. Он располагал сетью осведомителей, которые постоянно держали его в курсе того, что затевалось в Багдаде, Исфагане, Дамаске, Антиохии, Иерусалиме и у него под боком, в Алеппо и Мосуле. В отличие от прочих армий, сражавшихся с франками, его войска не возглавлялись множеством самостоятельных эмиров, всегда готовых изменить или поссориться. Дисциплина была суровой, и малейшая провинность каралась беспощадно. По словам Камаледдина, «солдаты атабега как будто шли между двумя канатами», чтобы случайно не наступить на возделанную почву. «Однажды, — рассказывает, в свою очередь, Ибн аль-Асир, — один из эмиров Зенги, получив в качестве фьефа небольшой городок, обосновался в жилище еврейского торговца. Последний попросил аудиенции у атабега и поведал о своём горе. Зенги было достаточно бросить взгляд на эмира, чтобы тот немедленно покинул занятый дом».Правитель Алеппо был, впрочем, столь же требователен к себе, как и к другим. Прибывая в какой-нибудь город, он спал за пределами городских стен в своём шатре, отказываясь от любых дворцов, бывших в его распоряжении.

Зенги, помимо прочего, был, как утверждает мосульский историк, очень озабочен проблемой сохранения женский чести, особенно, что касается жён солдат. Он говорил, что если за этими женщинами не присматривать, они быстро портятся морально по причине долгого отсутствия их мужей во время военных кампаний.

Суровость, настойчивость и государственный ум — вот те качества, которыми обладал Зенги и которых явно не хватало другим руководителям арабского мира. Ещё более важным для будущего успеха было то, что Зенги придавал большое значение легитимности. По прибытии в Алеппо он совершил три действий, три символических поступка. Первый был уже классическим: он женился на дочери князя Рыдвана, вдове сначала Ильгази и затем Балака. Во-вторых, он перевёз в город останки своего отца, дабы засвидетельствовать укоренение своей семьи в этом фьефе; в-третьих, он получил от султана Махмуда официальную грамоту, дарующую атабегу полную власть в Сирии и на севере Ирака. Благодаря этому, Зенги ясно показал, что он не какой-то проходимец, а основатель государства, которому предстояло существовать и после его смерти. Начала сплочённости, которые он принёс в арабский мир, дали, однако, результат лишь через многие годы. Ещё очень долго внутренние раздоры сковывали действия мусульманских князей и самого атабега.

Однако момент для организации широкого контрнаступления казался благоприятным, поскольку относительная солидарность, составлявшая дополнительную силу иноземцев, подвергалась серьёзному испытанию. «Говорят, что между франками возникло несогласие, что для них вещь непривычная, — удивляется Ибн аль-Каланиси. — Утверждают даже, что они сражаются друг с другом, и что имеется много убитых». Но это изумление хрониста несравнимо с тем, что испытал Зенги, получив однажды послание от Алисы, дочери Бодуэна II, короля Иерусалима, которая предложила ему союз против собственного отца!

Это странное дело началось в феврале 1130 года, когда князь Боэмонд II Антиохии, пошедший воевать на север, попал в засаду, устроенную Гази, сыном эмира Данишменда, пленившего тридцать лет назад Боэмонда I. Менее удачливый, чем его отец, Боэмонд II был убит в бою, и его белокурая голова, тщательно бальзамированная и помещённая в серебряный ларец, отправилась в качестве подарка к калифу. Когда известие о его смерти достигло Антиохии, его вдова Алиса устроила настоящий государственный переворот. По-видимому, при поддержке армянского, греческого и сирийского населения Антиохии, она обеспечила себе контроль над городом и вступила в контакт с Зенги. Такое любопытное поведение свидетельствовало о появлении нового, второго поколения франков, которое имело мало общего с пионерами вторжения. Армянка по матери, никогда не видевшая Европу, молодая княжна ощущала себя женщиной Востока и действовала соответственно.

Узнав о мятеже своей дочери, король Иерусалима незамедлительно отправился на север во главе своей армии. Неподалёку от Антиохии ему случайно встретился рыцарь ослепительной наружности, незапятнанно белый конь которого был подкован серебром и от холки до подгрудного ремня облачён в украшенные чеканкой доспехи. Это был подарок Алисы Зенги, в дополнение к письму, в котором княжна просила атабега прийти ей на помощь и обещала признать его сюзеренитет. Повесив гонца, Бодуэн продолжил путь к Антиохии и быстро овладел ею. После символического сопротивления в Цитадели, Алиса капитулировала, и отец отправил её в изгнание в портовый город Латакию. Но вскоре, в августе 1131 года, король Иерусалима умер. Будучи знаковой фигурой, он заслуживал со стороны дамасского хрониста надгробной речи, каковую тот и написал в правильной и надлежащей форме. В отличие от начала вторжения, франки уже не представляли собой однородную массу, в которой выделялось лишь несколько лидеров. Теперь хроника Ибн аль-Каланиси описывает детали и даже содержит некоторый анализ.

Бодуэн, — писал он, — был старым человеком, которого закалили время и несчастья. Он не раз попадал в руки мусульман, но ускользал от них благодаря своей прославленной хитрости. С его смертью франки потеряли самого осмотрительного своего политика и самого компетентного из своих администраторов. После него королевская власть досталась графу Анжуйскому, только что прибывшему из страны франков по морю. Но он не был твёрд в своих суждениях и не имел успехов в правлении, тем более, что смерть Бодуэна принесла франкам беды и анархию.

Третий король Иерусалима, Фульк Анжуйский, пятидесятилетний рыжеволосый и коренастый мужчина, женившийся на Мелисанде, старшей сестре Алисы, был и вправду новичком. Причиной его прибытия стало то, что Бодуэн, как и большинство франкских князей, не имел наследника мужского пола. Вследствие более чем примитивной гигиены, а также недостаточной адаптации к условиям жизни на Востоке, западные пришельцы страдали от крайне высокой детской смертности, которая уносила в первую очередь мальчиков. Они смогли улучшить ситуацию лишь со временем, регулярно пользуясь хаммамом и прибегая к услугам арабских медиков.

Ибн аль-Каланиси имел основания для низкой оценки политических качеств наследника, прибывшего с Запада, ибо как раз в правление Фулька «несогласие между франками» стало особенно сильным. После прихода к власти, он был вынужден противостоять новому мятежу, учинённому Алисой и подавленному с большим трудом. Между тем назрел бунт и в самой Палестине. Ходили упорные слухи, обвинявшие жену Фулька, королеву Мелисанду, в любовной связи с молодым рыцарем Гюгом Пюисетом. Противостояние сторонников мужа и друзей любовника разделило франкскую элиту самым кардинальным образом, что имело следствием непрерывные дуэли и слухи об убийствах. Чувствуя угрозу своей жизни, Гюг нашёл прибежище в Аскалоне у египтян, которые, кстати, приняли его радушно. Ему даже доверили фатимидские войска, с помощью которых он овладел портом Яффа, откуда был изгнан через несколько недель.

В декабре 1132 года, когда Фульк собирал силы для возвращения Яффы, новый правитель Дамаска, молодой атабег Исмаил, сын Бури, овладел в результате внезапной атаки крепостью Баниас, которую ассасины передали франкам тремя годами ранее. Однако это отвоевание осталось единичным событием, поскольку мусульманские князья, поглощённые личными склоками, были неспособны извлечь выгоду из раздоров, сотрясавших иноземцев. Даже самого Зенги практически не было видно в Сирии. Возложив управление Алеппо на одного из помощников, он вновь был вынужден ввязаться в беспощадную войну с калифом. Но на этот раз Мустаршид, казалось, взял верх.

Султан Махмуд, союзник Зенги, умер в это время в возрасте двадцати шести лет, и внутри сельджукского клана опять, уже в который раз, разразилась война за престолонаследие. Глава правоверных воспользовался этим, чтобы поднять голову. Пообещав каждому из претендентов помолиться за него в мечети, калиф стал истинным хозяином положения. Зенги всполошился. Собрав свои войска, он отправился к Багдаду с намерением нанести аль-Мустаршиду столь же тяжкое поражение, как при их первом столкновении пять лет назад. Но калиф на этот раз встретил его во главе многих тысяч воинов около города Тикрита на Тигре, к северу от столицы Аббасидов. Отряды Зенги были разбиты наголову, и сам атабег чуть было не угодил в руки своих врагов, но в этот критический момент один человек вмешался в дело и помог ему спастись. Это был наместник Тикрита, молодой курдский военачальник с малоизвестным тогда именем Айюб. Вместо того, чтобы обрести милость калифа, доставив ему его соперника, этот воитель помог атабегу перебраться через реку, уйти от преследователей и вновь быстро утвердиться в Мосуле. Зенги никогда не забывал этого рыцарского поступка. Он поклялся хранить нерушимую дружбу со своим спасителем и его семьёй, что, по прошествии лет, определило карьеру сына Айюба, Юсуфа, более известного по его прозвищу Салахеддин или Саладин.

После победы над Зенги аль-Мустаршид оказался на вершине славы. Чтобы справиться с угрозой, турки объединились вокруг единственного сельджукского претендента Массуда, брата Махмуда. В январе 1133 года новый султан прибыл в Багдад, чтобы получить корону из рук главы правоверных. Обычно это была простая формальность, но аль-Мустаршид изменил церемонию по своему усмотрению. Ибн аль-Каланиси, наш «журналист» той эпохи, описывает эту сцену.

Имам, глава правоверных, сидел. К нему подвели султана Массуда, который воздал ему соответствующие почести. Затем калиф вручил ему одну за другой семь пышных одежд, последняя из которых была чёрной, корону, инкрустированную драгоценными камнями, браслеты и ожерелье из золота и сказал: «Получи эту милость с благодарностью и бойся Аллаха при людях и у себя дома». Султан поцеловал землю; потом он сел на приготовленную для него скамеечку. Тогда глава правоверных сказал ему: «Тот, кто не может справиться с собой, не может управлять другими». Находившийся рядом визирь, произнёс эти слова по-персидски и повторил обеты и хвалы. Потом калиф велел принести две сабли и торжественно вручил их султану вместе с двумя знамёнами, привязанными собственноручно. В конце церемонии имам аль-Мустаршид сказал: «Иди, возьми с собой то, что я дал тебе и будь в числе людей благодарных».

Даже если мы сделаем скидку на условность всего происходящего, всё равно следует признать, что аббасидский правитель щеголял своим превосходством. Он беззастенчиво попрекал турецкого султана за то, что вновь обретённое сельджукское единство в будущем станет угрозой возросшей власти калифа, но в то же время не собирался признавать Массуда законным правителем султаната. Во всяком случае, в 1133 году он продолжал мечтать о новых завоеваниях. В июне он направился во главе своих войск в направлении Мосула, всерьёз намереваясь овладеть им и тем самым покончить с Зенги. Султан Массуд не пытался разубедить его. Он даже предложил ему снова соединить Ирак и Сирию в одно государство под властью калифа; эта идея часто всплывала в последующие годы. Но после всех предложений, этот сельджукский султан помог Зенги устоять против атак калифа, который в течение трёх месяцев тщетно осаждал Мосул.

Эта неудача стала роковым поворотом в судьбе аль-Мустаршида. Оставленный большинством своих эмиров, он был разбит в июне 1135 года и пленён Массудом, который жестоко расправился с ним два месяца спустя. Главу правоверных нашли голым в его шатре с отрезанными ушами и носом; на его теле было множество ран от кинжала.

Полностью занятый этим конфликтом, Зенги, конечно, не мог непосредственно участвовать в сирийских делах. Он наверняка остался бы в Ираке, вплоть до окончательной ликвидации попытки аббасидской реставрации, если бы не получил в январе 1135 года отчаянное послание Исмаила, сына Бури и правителя Дамаска, умолявшего его прийти как можно скорее и взять город под свою власть. «Если это произойдёт с запозданием, я буду вынужден призвать франков и отдать Дамаск со всем, что в нём находится, и ответственность за кровь его жителей падёт на Имадеддина Зенги».

Исмаил, боявшийся за свою жизнь и полагавший, что убийца может поджидать его в любом углу дворца, решил покинуть свою столицу и бежать под защиту Зенги в крепость Сархад к югу от города, куда он уже перевёз свои богатства и одеяния.

Надо при этом сказать, что начало правления сына Бури казалось многообещающим. Придя к власти в 19 лет, он развил замечательную деятельность, лучшей иллюстрацией к чему явилось возвращение крепости Баниас. Он, правда, был заносчив и почти не слушал советников своего отца и дедушки Тогтекина. Но люди были готовы отнести это на счёт его молодости. Жители Дамаска не поддерживали только растущую жадность своего повелителя, который регулярно повышал подати.

Как бы то ни было, ситуация получила трагический оборот только в 1134 году, когда старый раб по имени Айба, служивший ещё Тогтекину, попытался убить своего господина. Исмаил, едва избежавший смерти, захотел выслушать признания нападавшего лично. «Если я действовал таким образом, — отвечал раб, — так это чтобы заслужить милость Аллаха, убирая таких зловредных людей, как ты. Ты угнетаешь бедных и беспомощных, ремесленников, поденщиков и крестьян. Ты не щадишь ни тружеников, ни воинов». И тут Айба стал перечислять имена всех тех, кто, как он утверждал, вместе с ним желали смерти Исмаила. Сын Бури, огорчённый до умопомрачения, решил схватить всех названных лиц и предать их смерти без всякого судебного процесса. «Ему было мало этих несправедливых казней, — рассказывает хронист Дамаска. — Питая подозрения к своему родному брату Савинджу, он подверг его самой худшей казни, доведя до смерти от голода в темнице. Его злодеяния и несправедливость не знали предела».

Исмаил, таким образом, угодил в адский круг. Каждая казнь заставляла его опасаться новой мести, и чтобы попытаться обезопасить себя, он шёл на новые убийства. Понимая, что долго так он продолжать не сможет, он решил отдать свой город Зенги и ретироваться в крепость Сархад. А между тем, жители Дамаска уже давно были единодушны в своей ненависти к правителю Алеппо, после того как тот направил Бури письмо с приглашением поучаствовать вместе с ним в экспедиции против франков. Мэтр Дамаска принял это приглашение с радостью и послал в Алеппо пятьсот всадников под началом лучших командиров в сопровождении собственного сына, уже упомянутого несчастного Савинджа. Зенги принял их с почётом, а потом велел всех разоружить и заключить в тюрьму, уведомив Бури, что если тот когда-либо осмелится ему перечить, жизнь заложников окажется в опасности. Савиндж был выпущен только через два года.

В 1135 году память об этом предательстве была ещё свежей, и когда влиятельные лица Дамаска узнали о планах Исмаила, они решили противостоять им любыми средствами. Эмиры пришли к согласию, и знатные люди, и вожаки рабов — все желали спасти свою жизнь и свой город. Группа заговорщиков решила довести ситуацию до сведения матери Исмаила, княгини Зоморрод [26], «Изумруд».

Она пришла в ужас, — сообщает дамасский хронист. — Она позвала своего сына и обрушилась на него с упрёками. Потом, руководствуясь желанием творить добро, она применила свою глубокую веру и свой ум, чтобы найти способ выкорчевать зло под корень и восстановить прежний покой Дамаска и его жителей. Она подошла к этому делу как человек здравомыслящий, опытный и познающий вещи в ясном сознании. Она не нашла иного противоядия от злодеяний её сына, нежели как устранить его и тем самым положить конец растущему беспорядку, в котором он был виновен.

Осуществление этого решения не заставило долго ждать себя.

Княгиня не думала ни о чём, кроме этого плана. Она дождалась момента, когда её сын оказался один, без рабов и стольников, и приказала своим слугам убить его без жалости. Сама она не выказала при этом ни сострадания, ни печали. Она велела отнести тело в то помещение дворца, где любой мог его обнаружить. Все радовались гибели Исмаила. Люди благодарили Аллаха и расточали хвалы в адрес княгини.

Неужели Зоморрод убила своего сына, чтобы помешать передаче Дамаска Зенги? По этому поводу имеются сомнения, поскольку три года спустя княгиня вышла замуж за того же самого Зенги и умоляла его занять город. Не руководствовалась она и местью за Савинджа, который был сыном другой жены Бури. Можно ли в таком случае доверять объяснению Ибн аль-Асира: Зоморрод была любовницей главного советника Исмаила и решила осуществить свой план, узнав, что её сын намерен убить её любовника и, возможно, наказать её саму?

Как бы то ни было, но княгиня лишила своего будущего мужа лёгкой добычи. 30 января 1135 года, в день убийства Исмаила, Зенги уже находился на пути в Дамаск. Неделей позже, когда его армия переправилась через Евфрат, Зоморрод посадила на трон другого своего сына Махмуда, а население активно готовилось к обороне. Невзирая на смерть Исмаила, атабег направил в Дамаск представителей, чтобы обсудить условия капитуляции. Их, конечно, приняли учтиво, но последние события изменили ситуацию. Взбешённый Зенги не пожелал уходить восвояси. Он разбил лагерь на северо-востоке города и велел разведчикам выяснить, где и как ему следует нападать. Но скоро он понял, что защитники готовы биться до конца. Во главе их стоял старый соратник Тогтекина, Муануддин Унар, опытный и настойчивый турецкий военачальник, которого Зенги потом ещё не раз встречал на своём пути. После нескольких стычек, атабег решил искать компромисс. Чтобы спасти его достоинство, руководители города оказали ему знаки почтения и чисто номинально признали его сюзеренитет.

В середине марта атабег ушёл от Дамаска. Чтобы поднять моральное состояние своих войск, пострадавшее в результате этой бесполезной кампании, он сразу отправился на север и с поразительной скоростью овладел четырьмя франкскими крепостями и среди них — печально известной Мааррой. Несмотря на эти подвиги, его престиж был подорван. Лишь через два года он смог, благодаря блестящей операции, заставить всех забыть о своём провале у Дамаска. Как ни странно, но доставил ему тогда такую возможность, сам того не желая, ни кто иной как Муануддин Унар.

Глава седьмая

Эмир среди варваров

В июне 1137 года Зенги прибыл с внушительной осадной техникой и разбил свой лагерь посреди виноградников, окружавших Хомс, главный город центральной Сирии, который традиционно оспаривали Алеппо и Дамаск. В тот момент город был под контролем Дамаска и управлял им ни кто иной, как старый Унар. Увидев катапульты и мангонелы, установленные противником, Муануддин Унар понял, что долго обороняться он не сможет. И тогда он сообщил франкам, что намерен капитулировать. Триполитанские рыцари, не имевшие никакого желания видеть Зенги обосновавшимся в двух днях пути от их города, отправились в путь. Хитрость Унара удалась вполне: опасаясь попадания в клещи, атабег поспешно заключил перемирие со своим старым врагом и вступил в борьбу с франками, решив подвергнуть осаде их самую мощную крепость в этом регионе, Баарин. Обеспокоенные рыцари из Триполи позвали на помощь короля Фулька, который явился со своей армией. И вот под стенами Баарина, в покрытой полями и террасами долине, состоялось первое серьёзное сражение между Зенги и франками, что может показаться удивительным, если учесть, что Зенги был правителем Алеппо уже более девяти лет.

Битва была короткой, но решительной. Через несколько часов западные пришельцы, изнурённые долгим переходом и уступавшие в численности, были разгромлены наголову. Лишь король и несколько человек из его свиты сумели спастись в крепости. Фульк едва успел послать гонца в Иерусалим с просьбой о подмоге, и после этого, как рассказывает Ибн аль-Асир, «Зенги перерезал все пути и столь затруднил сообщение, что осаждённые не знали более, что происходит в их стране».

Арабам подобная блокада была не страшна. Они уже на протяжении веков пользовались для связи между городами голубиной почтой. Во время военной кампании каждая армия возила с собой голубей, принадлежавших разным мусульманским городам и крепостям. Их приучали всегда возвращаться в родное гнездо. Поэтому было достаточно привязать послание к лапке голубя и выпустить его. Тот летел быстрее любого скакуна, чтобы известить о победе, поражении или о смерти князя, чтобы попросить помощи или побудить к сопротивлению осаждённый гарнизон. По мере того, как усиливалось участие арабов в борьбе с франками, регулярная голубиная почта устанавливалась между Дамаском, Каиром, Алеппо и другими городами, и государства даже платили жалование людям, занятым выращиванием и дрессировкой этих птиц.

Именно в период своего пребывания на Востоке франки освоили голубеводство, ставшее впоследствии очень модным в их странах. Но во время осады Баарина они ещё ничего об этом способе связи не знали, чем и воспользовался Зенги. Атабег сначала усилил атаки, а потом предложил осаждённым выгодные условия капитуляции: сдачу крепости и уплату 50 тысяч динаров. В обмен на это он согласился отпустить их с миром. Фульк и его люди сдались и затем пустились наутёк, счастливые, что отделались так дёшево. «Вскоре после ухода из Баарина они повстречали сильное подкрепление, шедшее им на помощь и пожалели, что сдались». По словам Ибн аль-Асира, «всё это смогло случиться только потому, что франки были совершенно отрезаны от внешнего мира».

Зенги был особенно доволен тем, что решил дело с Баарином в свою пользу, поскольку в это время он получил крайне тревожное известие: византийский император Иоанн Комнин, унаследовавший в 1118 году трон от своего отца Алексия, находится на пути в Северную Сирию с десятками тысяч воинов. Как только уехал Фульк, атабег вскочил на коня и помчался в Алеппо. Город был взбудоражен, поскольку в прошлом всегда был желанной целью Рума. В ожидании нападения население принялось за очистку крепостных рвов, в которые в мирное время бросали по дурному обыкновению всякий мусор. Но скоро прибыли послы басилевса и успокоили Зенги: их целью является вовсе на Алеппо, а Антиохия, франкский город, от права на который Рум никогда не отказывался. И в самом деле, атабег вскоре узнал не без удовлетворения, что Антиохия осаждена и обстреливается катапультами. Оставив христиан разбираться друг с другом, Зенги вернулся, чтобы продолжить осаду Хомса, где ему опять противостоял Унар.

Однако Рум и франки помирились гораздо скорее, чем ожидалось. Чтобы успокоить басилевса, чужеземцы обещали ему отдать Антиохию; Иоанн Комнин в свою очередь обязался передать им ряд мусульманских городов Сирии. Это стало причиной начала новой захватнической войны в марте 1138 года. Ближайшими помощниками басилевса в этой войне стали два франкских вожака: новый граф Эдессы Жослен II и рыцарь по имени Раймонд, который только что возглавил княжество Антиохию, женившись на Констанце, восьмилетней девочке, дочери Боэмонда II и Алисы.

В апреле союзники предприняли осаду Шайзара, выдвинув на огневую позицию 18 катапульт и мангонел. Старый эмир Султан Ибн Мункыз, ставший правителем города ещё до начала франкской агрессии, не имел, как казалось, возможности устоять против объединённых сил Рума и франков. Согласно Ибн аль-Асиру, союзники выбрали своей целью Шайзар, «ибо надеялись, что Зенги не станет яростно защищать город, который ему не принадлежал».Но они плохо знали его. Тюркский полководец лично организовал и возглавил оборону. Сражение у Шайзара дало ему возможность как никогда ранее проявить свои удивительные способности на поприще государственной деятельности.

За несколько недель он перевернул весь Восток. Сперва он направил послов в Антиохию, где им удалось убедить наследников Данишменда начать атаку на византийские земли. Потом он послал в Багдад агентов, которые учинили там смуту, подобную той, что организовал аль-Кашаб в 1111 году, и таким образом вынудил и султана Массуда отправить войска к Шайзару. Он писал всем эмирам Сирии и Джезиры и, подкрепляя слова угрозами, требовал, чтобы они собрали все свои силы для отражения нового нападения. Армия самого атабега, сильно уступавшая противнику по численности, отказалась от лобовых атак и приняла на вооружение тактику партизанской войны, в то время как Зенги осуществлял интенсивную корреспонденцию с басилевсом и лидерами франков. Он «информировал» императора, — и притом вполне правильно — что союзники боятся его и с нетерпением ждут его ухода из Сирии. Франкам же, а именно, Жослену Эдесскому и Раймонду Антиохийскому он писал так: «Неужели вы не понимаете, что если румляне займут хоть одну крепость в Сирии, то они скоро захватят и все ваши города?»А к простым воинам, византийским и франкским, он засылал множество агентов, большей частью христиан Сирии, имевших задачу распространять деморализующие слухи о приближении огромных армий, идущих ему на помощь из Персии, Ирака и Анатолии.

Эта пропаганда приносила свои плоды, особенно среди франков. В то время как басилевс в золотом шлеме лично руководил стрельбой катапульт, сеньоры Эдессы и Антиохии сидели в шатре и без конца играли в кости. Эта игра, известная в Египте ещё в эпоху фараонов, в XII веке распространилась и на Востоке, и на Западе. Арабы называли её «аз-захр», франки приспособили это слово для обозначения не только самой игры, но и удачи в ней (hasard — случай).

Эти игры франкских князей привели басилевса Иоанна Комнина в отчаяние. Обескураженный безвольностью своих союзников и встревоженный настойчивыми слухами о прибытии мощной вспомогательной мусульманской армии, — на самом деле таковая так и не вышла из Багдада — он снял осаду Шайзара и 21 мая 1138 года отправился в Антиохию. Оттуда он ехал на коне, а за ним пешком шли Раймонд и Жослен, изображавшие его оруженосцев.

Для Зенги это была огромная победа. В арабском мире, где альянс Рума и франков вызвал сильный испуг, к атабегу теперь относились как к спасителю. Он же решил использовать свой престиж, чтобы безотлагательно решить несколько волновавших его проблем и прежде всего проблему Хомса. В конце мая, едва дождавшись окончания сражения у Шайзара, Зенги заключил любопытный союз с Дамаском: он женился на княгине Зоморрод и получил Хомс в качестве приданого. Мать-сыноубийца через три месяца прибыла со свитой к стенам Хомса, чтобы торжественно соединиться со своим новым мужем. В церемонии приняли участие представители султана и калифа Багдада, лица из Каира и даже послы императора Рума, который извлёк уроки из своих неприятностей и решил отныне поддерживать с Зенги более дружеские отношения.

Хозяин Мосула, Алеппо и всей центральной Сирии, атабег поставил перед собой цель овладеть Дамаском с помощью своей новой жены. Он надеялся, что та сумеет уговорить своего сына Махмуда отдать столицу без боя. Но княгиня медлила и прибегала к увёрткам. Не рассчитывая на неё более, Зенги расстался с ней. Но в июле 1139 года, будучи в Гарране, он получил от Зоморрод срочное послание: она сообщала ему, что Махмуд был только что убит, заколот в собственной постели тремя рабами. Княгиня умоляла мужа без промедления прибыть в Дамаск, овладеть городом и покарать убийц её сына. Атабег немедленно отправился в путь. Его совершенно не трогали слёзы его супруги, но он посчитал, что гибель Махмуда можно использовать с выгодой, дабы наконец объединить под своей эгидой всю Сирию.

Но он не принял в расчёт вездесущего Муануддина Унара, который, уступив Хомс, вернулся в Дамаск и взял в свои руки все дела города после смерти Махмуда. Ожидая нападения Зенги, Муануддин спешно разработал в качестве противодействия секретный план. Но поначалу он не стал к нему прибегать и занялся организацией обороны.

Зенги между тем не пошёл прямо на желанный город. Он начал с нападения на древний римский город Баальбек, единственный сколько-нибудь важный населённый пункт, ещё находившийся под властью Дамаска. Зенги намеревался полностью окружить сирийскую метрополию и деморализовать её защитников. В августе месяце он установил вокруг Баальбека четырнадцать мангонел, с помощью которых вёлся непрерывный обстрел в надежде овладеть городом за несколько дней и успеть после этого начать осаду Дамаска до конца лета. В Баальбек удалось войти без труда, но его цитадель, сложенная из камня древнего храма финикийского бога Ваала, сопротивлялась ещё два долгих месяца. Зенги был настолько обозлён этим, что в конце октября после капитуляции гарнизона, получившего гарантию сохранения жизни, приказал распять тридцать семь защитников крепости и содрать живьём кожу с их командира. Этот зверский акт, призванный убедить жителей Дамаска, что всякое сопротивление будет равносильно самоубийству, произвёл, однако, противоположный эффект. Прочно сплотившись вокруг Унара, население сирийской метрополии было более чем когда-либо полно решимости сражаться до конца. В любом случае приближалась зима, и Зенги не мог планировать штурм раньше весны. Унар использовал несколько месяцев передышки, чтобы доработать свой секретный план.

В апреле 1140 года атабег усилил натиск и готовил генеральное наступление. Именно этот момент и выбрал Унар, чтобы реализовать свой план: он попросил армию франков под командованием Фулька придти на помощь Дамаску. Речь шла не просто об ограниченной операции, а о заключении по всей форме союзнического договора, который мог быть продолжен и после кончины Зенги.

Унар уже в 1138 году послал в Иерусалим своего друга, хрониста Усаму Ибн Мункыза [27], для изучения возможности сотрудничества франков и Дамаска в борьбе с правителем Алеппо. Усама был хорошо принят и достиг принципиального соглашения. Посольская миссия была продолжена, и хронист снова отправился в Святой город уже с определёнными предложениями: франкская армия заставит Зенги уйти из Дамаска, силы двух государств объединятся в случае новой угрозы, Муануддин заплатит 20 тыс. динаров для покрытия расходов на военную операцию, и, наконец, будет предпринята совместная экспедиция под руководством Унара для освобождения крепости Баниас, находившейся с недавнего времени в руках одного из вассалов Зенги, и для передачи её королю Иерусалима. Чтобы подтвердить свои благие намерения, Дамаск предоставляет франкам заложников из семей главных лиц города.

Практически это значило жить под протекторатом франков, но население сирийской метрополии смирилось с этим. Напуганное жестокими методами атабега, оно единодушно одобрило договор, заключённый Унаром, политика которого оказалась бесспорно эффективной. Опасаясь попадания в клещи, Зенги ретировался в Баальбек, который он отдал в качестве фьефа верному человеку, Айюбу, и перед тем, как уйти со своей армией на север, пообещал отцу Саладина скоро вернуться и отомстить за неудачу. После ухода атабега Унар занял Баниас и передал его франкам в соответствии с союзническим договором. Потом он отправился в королевство Иерусалим с официальным визитом.

Его сопровождал Усама, ставший в Дамаске в некотором роде специалистом по франкским делам. К большому счастью для нас эмир-хронист не ограничился дипломатическими переговорами. Любознательность, наблюдательность и проницательность позволили ему оставить нам незабываемые описания нравов и повседневной жизни во времена франков. [28]

Однажды, когда я посетил Иерусалим, я вошел в мечеть аль-Акса; рядом с мечетью была еще маленькая мечеть, в которой франки устроили церковь. Когда я заходил в мечеть, а там жили храмовники — мои друзья, — они предоставляли мне маленькую мечеть, чтобы я в ней молился.

Однажды я вошел туда, произнес «Аллах велик» и начал молиться. Один франк ворвался ко мне, схватил меня, повернул лицом к востоку и крикнул: «Молись так!» К нему бросились несколько человек храмовников и оттащили его от меня, и я снова вернулся к молитве. Однако этот самый франк ускользнул от храмовников и снова бросился на меня. Он повернул меня лицом к востоку и крикнул: «Так молись!» Храмовники опять вбежали в мечеть и оттащили франка. Они извинились передо мной и сказали: «Это чужестранец, он приехал на этих днях из франкских земель и никогда не видал, чтобы кто-нибудь молился иначе, как на восток». — «Хватит уже мне молиться», — ответил я и вышел из мечети. Меня очень удивило выражение лица этого дьявола, его дрожь и то, что с ним сделалось, когда он увидел молящегося по направлению к югу.

Эмир Усама не стесняется называть тамплиеров «мои друзья», поскольку он считает, что их варварские нравы смягчились вследствие знакомства с Востоком. «Многие франки, — объясняет он, — обосновались в наших землях и подружились с мусульманами. Эти франки гораздо лучше тех, кто недавно приехал из франкских стран». Для него инцидент в мечети Аль-Акса — это «пример грубости франков». Он приводит и другие подобные примеры, почерпнутые им во время частых посещений королевского двора в Иерусалиме.

Я присутствовал в Табарии при одном из франкских праздников. Рыцари выехали из города, чтоб поиграть копьями. С ними вышли две дряхлые старухи, которых они поставили на конце площади, а на другом конце поместили кабана, которого связали и бросили на скалу. Рыцари заставили старух бежать наперегонки. С каждой из этих старух двигалось несколько всадников, которые их подгоняли. Старухи падали и подымались на каждом шагу, а рыцари хохотали. Наконец, одна из них обогнала другую и взяла этого кабана в награду.

Подобные фривольности не могли понравиться столь образованному и утончённому эмиру, каким был Усама. Но его снисходительное недовольство сменяется гримасой отвращения, когда он является свидетелем франкского правосудия.

Однажды в Набулусе, — рассказывает он, — я был свидетелем того, как привели двух франков для единоборства. Причина была та, что мусульманские разбойники захватили деревню около Набулуса. Франки заподозрили одного из крестьян и сказали: «Это он привел разбойников в деревню». Крестьянин убежал; король послал схватить его детей. Тогда он вернулся и сказал королю: «Будь ко мне справедлив и позволь мне сразиться с тем, кто сказал про меня, что я привел разбойников в деревню». И король приказал владельцу разграбленной деревни: «Приведи кого-нибудь, кто сразится с ним».

Тот отправился в свою деревню, где был один кузнец, и он взял его и сказал: «Ты будешь сражаться на поединке». Ограбленный хозяин старался уберечь своих крестьян, чтобы ни одного из них не убили, и хозяйство его не пропало бы.

Я видел того кузнеца: это был сильный юноша, но когда он шел, то часто останавливался, садился и просил чего-нибудь выпить. Другой же, который требовал поединка, был старик с твердой душой. Он произносил воинственные стихи и не думал о поединке. Виконт, правитель города, пришел на место битвы и дал каждому из сражавшихся палку и щит, а народ встал вокруг них, и они бросились друг на друга. Старик теснил кузнеца, а тот отступал, пока не оказывался прижатым к толпе. Потом старик возвращался в середину круга, и они бились до того яростно, что стали похожи на окровавленные столбы. Дело затянулось, и виконт торопил их и кричал: «Скорее!» Кузнецу помогло то, что он привык работать молотом. Старик устал, и кузнец ударил его. Старик упал спиной на свою палку, а кузнец стал над ним на колени, чтобы вырвать ему пальцами глаза, но не мог этого сделать, потому что у него из глаз текло много крови. Тогда он поднялся и так ударил его палкой по голове, что убил. На шею старика сейчас же набросили веревку, потащили его и повесили. Вот пример законов и суда франков, да проклянет их Аллах!

Такое возмущение эмира вполне естественно, поскольку для арабов XII века правосудие было делом серьёзным. Судьи и кади были очень уважаемыми лицами. Перед тем, как вынести свой приговор, они были обязаны следовать точной процедуре, зафиксированной Кораном: обвинение, судебные прения, свидетельские показания. «Божий суд», к которому часто прибегали иноземцы, казался ему мрачным фарсом. Схватка, описанная хронистом, как раз и была одной из форм такого «суда». Испытание огнём было ещё одним его видом, а ещё существовало испытание водой, которое Усама описывает с ужасом:

Они поставили громадную бочку, наполнили ее водой и укрепили над ней деревянную перекладину. Затем подозреваемого схватили, привязали за плечи к этой перекладине и бросили в бочку. Если бы этот человек был невиновен, он погрузился бы в воду, и его подняли бы с помощью этой веревки, и он не умер бы в воде. Если же он согрешил в чем-нибудь, то он не мог бы погрузиться в воду.

Когда этого юношу бросили в воду, он старался нырнуть, но не мог, и они его осудили, да проклянет их Аллах, и выжгли ему глаза.

Мнение сирийского эмира нисколько не изменилось, когда он получил представление о франкской науке. В XII веке франки очень отставали от арабов во всех областях науки и техники. Но в медицине расстояние между развитым Востоком и примитивным Западом было ещё больше. Усама наблюдает эту разницу:

Властитель аль-Мунайтыры, — рассказывает он, — написал письмо моему дяде, прося прислать врача, чтобы вылечить нескольких больных его товарищей. Дядя прислал к нему врача-христианина, которого звали Сабит. Не прошло и двадцати дней, как он вернулся обратно.

«Как ты скоро вылечил больных», — сказали мы ему. «Они привели ко мне рыцаря, — рассказывал нам врач, — на ноге у которого образовался нарыв, и женщину, больную сухоткой. Я положил рыцарю маленькую припарку, и его нарыв вскрылся и стал заживать, а женщину я велел разогреть и увлажнить ее состав. К этим больным пришел франкский врач и сказал: «Этот мусульманин ничего не понимает в лечении. Что тебе приятнее, — спросил он рыцаря, — жить с одной ногой или умереть с обеими?» — «Я хочу жить с одной ногой», — отвечал рыцарь.

«Приведите мне сильного рыцаря, — сказал врач, и принесите острый топор». Рыцарь явился с топором, и я присутствовал при этом. Врач положил ногу больного на бревно и сказал рыцарю: «Ударь по его ноге топором и отруби ее одним ударом». Рыцарь нанес удар на моих глазах, но не отрубил ноги; тогда ударил ее второй раз, мозг из костей ноги вытек, и больной тотчас же умер. Тогда врач взглянул на женщину и сказал: «В голове этой женщины дьявол, который влюбился в нее. Обрейте ей голову». Женщину обрили, и она снова стала есть обычную пищу франков — чеснок и горчицу. Ее сухотка усилилась, и врач говорил: «Дьявол вошел ей в голову». Он схватил бритву, надрезал ей кожу на голове крестом и сорвал ее с середины головы настолько, что стали видны черепные кости. Затем он натер ей голову солью, и она тут же умерла. Я спросил их: «Нужен ли я вам еще?» И они сказали: «Нет», и тогда я ушел, узнав об их врачевании кое-что такое, чего не знал раньше». [29]

Ошеломлённый невежеством иноземцев, Усама ещё больше поражён их нравами: «У франков нет никакого самолюбия и ревности. Бывает, что франк идет со своей женой по улице; его встречает другой человек, берет его жену за руку, отходит с ней в сторону и начинает разговаривать, а муж стоит в сторонке и ждет, пока она кончит разговор. Если же разговор затянется, муж оставляет ее с собеседником и уходит».

Эмир в замешательстве: «Посмотрите на это великое противоречие: у них нет ни ревности, ни самолюбия, но они отличаются великой доблестью, а разве доблесть не происходит от самолюбия и боязни бесславия?»

Чем больше узнаёт Усама о западных пришельцах, тем хуже становится его мнение о них. Его восхищают только их боевые достоинства. И неудивительно, что когда один из «друзей», которыми он обзавёлся среди них, рыцарь из армии короля Фулька, предложил Усаме взять его юного сына с собой в Европу, чтобы приобщить его к рыцарским правилам, эмир вежливо отклонил это предложение, подумав про себя, что он предпочёл бы, чтоб его сын «попал в плен, плен был бы для него не тяжелее, чем поездка к франкам». Запанибратство с этими иностранцами имело пределы. К тому же славное сотрудничество Дамаска и Иерусалима, предоставившее Усаме неожиданную возможность получше узнать пришельцев, оказалось краткой интермедией. Яркое событие стало началом беспощадной войны против захватчиков: в субботу 23 декабря 1144 года город Эдесса, столица первого из четырёх франкских государств на Востоке, попал в руки атабега Имадеддина Зенги.

Если падение Иерусалима в июле 1099 года ознаменовало собой успех франкского вторжения, а взятие Тира в июле 1124 года явилось завершением периода оккупации, то отвоевание Эдессы увенчало в истории арабский отпор агрессорам и стало началом долгого пути к победе.

Никто не ожидал, что с оккупацией можно покончить столь блестящим образом. Хотя Эдесса была всего лишь аванпостом франкского присутствия, её графы сумели полностью войти в местную политическую игру. Последним западным правителем города с преимущественно армянским населением был Жослен II, малорослый бородач с выступающим носом, выпученными глазами и непропорциональным телом. Он никогда не отличался ни смелостью, ни мудростью. Но подданные не презирали его, прежде всего потому, что его мать была армянкой, и поскольку ситуация в его домене вовсе не казалась критичной. Он и его соседи попеременно совершали друг на друга привычные набеги, которые столь же обычно заканчивались перемирием.

Но неожиданно всё изменилось осенью 1144 года. Благодаря ловкому военному манёвру, Зенги положил конец полувековому франкскому господству в этой части Востока и одержал победу, которая потрясла и власть имущих, и незначительных людей от Персии до далёкой страны «Альман» [30]и стало причиной нового вторжения, возглавляемого самыми великими королями франков.

Наиболее захватывающее описание завоевания Эдессы оставил нам очевидец, сирийский епископ Абуль-Фарадж Базиль, который был непосредственным участником событий [31]. Его поведение во время сражения хорошо иллюстрирует драму восточной христианской общины, к которой он принадлежал. Когда город подвергся нападению, Абуль-Фарадж активно участвовал в его защите, но в то же время его симпатии были больше на стороне мусульманской армии, нежели на стороне его западных «покровителей», которых он оценивает не слишком высоко.

Граф Жослен отправился грабить берега Евфрата. Зенги узнал об этом. 30 ноября он был под стенами Эдессы. Его отряды были многочисленны как звёзды на небе. Они заполонили все земли, окружавшие город. Повсюду стояли шатры; свой шатёр атабег установил к северу от города, напротив Часовых ворот на холме, который венчала церковь Исповедников.

Хотя Эдесса располагалась в долине, взять её было нелегко, поскольку её мощная треугольная стена была прочно встроена в окружающие возвышенности. Но, как объясняет Абуль-Фарадж, «Жослен не оставил ни одного отряда. В городе были только сапожники, ткачи, торговцы шёлком, портные, священники».Оборона возглавлялась франкским епископом города, имевшего в помощниках армянского прелата и нашего хрониста, отдававшего предпочтение соглашению с атабегом.

Зенги постоянно обращался к осаждённым с предложениями мира, в которых говорилось: «О несчастные! Вы же видите, что всякая надежда погибла. Чего вы хотите? Чего вы ждёте? Пожалейте самих себя, ваших сыновей, ваших жён, ваши дома! Сделайте так, чтобы ваш город не был опустошён и лишён жителей!» Но в городе не было ни одного руководителя, способного проявить свою волю. На послания Зенги отвечали бестолковым бахвальством и оскорблениями.

Видя, что осаждающие начали рыть подкоп под стены, Абуль-Фарадж предложил написать Зенги письмо с просьбой о перемирии, на что франкский епископ дал своё согласие. «Написали письмо и прочитали его народу, но один безрассудный человек, торговец шёлком, протянул руки, выхватил письмо и порвал его».И всё же Зенги не переставал повторять: «Если вы хотите перемирия на несколько дней, мы согласны дать его вам, чтобы увидеть, получите ли вы помощь. Если да, то встречайте её и живите!»

Но никакой помощи не было. Хотя Жослен был скоро уведомлен о нападении на его столицу, он не осмелился меряться силами с атабегом. Он предпочёл обосноваться в Тель-Башере, ожидая, что ему на подмогу придут войска из Антиохии или Иерусалима.

Между тем тюрки вырыли основание северной стены и поместили под ней большое количество дерева в виде балок и стволов. Промежутки они заполнили нефтью, жиром и серой с тем, чтобы жар был сильнее и чтобы стена обрушилась. И потом, по команде Зенги, разожгли огонь. Глашатаи в его лагере призвали солдат готовиться к битве и к проникновению в город через брешь в стене, после того как она обрушится. Им было обещано отдать город на разграбление на три дня. Сначала загорелись нефть и сера, а затем воспламенились дерево и расплавившийся жир. Ветер дул с севера и нёс дым на защитников. Несмотря на прочность, стена закачалась и рухнула. Потеряв у пролома многих своих, тюрки ворвались в город и принялись убивать людей без разбора. В этот день погибло около шести тысяч жителей. Чтобы избежать гибели, женщины, дети и молодые люди устремились к высокой цитадели. Они нашли её ворота закрытыми по вине франкского епископа, который сказал стражникам: «Если вы не увидите моего лица, не открывайте ворота!» Это было жалкое и ужасающее зрелище: затоптанные и задохнувшиеся, ставшие одной сплошной массой, около пяти тысяч людей, а может быть и больше, погибли жестокой смертью.

Зенги пришлось лично вмешаться, чтобы остановить убийство. После этого он послал своего главного помощника к Абуль-Фараджу.

«Уважаемый, — велел он сказать ему, — мы желаем, чтобы ты поклялся на кресте и евангелии, что ты и твоя община будут верны нам. Ты очень хорошо знаешь, что этот город процветал подобно столице на протяжении двухсот лет, пока им управляли арабы. Прошло пятьдесят лет, как его захватили франки, и он уже в запустении. Наш господин Имадеддин Зенги намерен обращаться с вами милостиво. Живите в мире, будьте спокойны под его властью и молитесь за его жизнь».

И действительно, — продолжает Абуль-Фарадж, — получилось так, что сирийцы и армяне вышли из крепости, и каждый вернулся домой без помех. Напротив, у франков отобрали всё, что они имели при себе: золото, серебро, священную утварь, инкрустированные кресты и множество украшений. Отделили священников и знатных людей; с них сняли одежды и отправили в цепях в Алеппо. Из остальных отобрали мастеров, которых Зенги держал при себе как пленников и заставлял каждого заниматься своим делом. Все прочие франки, около семисот, были казнены.

Узнав об отвоевании Эдессы, весь арабский мир возликовал. Зенги приписывали самые амбициозные планы. В окружении атабега беженцы из Палестины и многочисленных прибрежных городов стали поговаривать о походе на Иерусалим. Эта цель вскоре должна была стать символом борьбы с франками.

Калиф поспешил даровать герою дня почётные титулы: «аль-малик аль-мансур» («победоносный князь»), «заин-аль-ислам» («украшение ислама»), «нассир амир аль-муминин» («опора главы правоверных»). Подобно всем правителям той эпохи, Зенги гордо писал подряд все свои титулы, являвшиеся символами его могущества. В одном из своих изящных сатирических замечаний Ибн аль-Каланиси просит у читателей извинения за то, что он вынужден писать «султан такой-то», «эмир» или «атабег», не прибавляя к этим словам полные титулы. Ибо, объясняет он, начиная с X века, появилось такое изобилие почётных имён, что его текст стал бы неудобочитаемым, если бы он пожелал приводить все эти титулы. Сдержанно сожалея об эпохе первых калифов, которые довольствовались превосходным по простоте титулом «глава правоверных», хронист Дамаска приводит многочисленные примеры для иллюстрации новых нравов и в частности точно цитирует все титулы Зенги. Каждый раз при упоминании атабега Ибн аль-Каланиси следовало бы писать дословно следующее:

Эмир, генерал, великий, справедливый, помощник Бога, победитель, единственный, опора веры, краеугольный камень ислама, украшение ислама, защитник людей, член династии, поборник вероучения, величие народа, честь царей, опора султанов, победитель неверных, бунтовщиков и еретиков, командующий мусульманских армий, победоносный князь, князь князей, солнце достоинств, эмир обоих Ираков и Сирии, завоеватель Ирана, Бахлаван Джихан Альп Инассадж Котлог Тогрульбег атабег Абу-Саид Зенги Ибн Ак Сонкор, опора главы правоверных.

Но если отвлечься от помпезности, которую дерзко высмеивает дамасский хронист, эти титулы тем не менее отражают то высокое место, которое с этого времени занял Зенги в арабском мире. Франки трепетали при одном упоминании его имени. Их смятение ещё больше усилило то обстоятельство, что король Фульк умер незадолго до падения Эдессы, оставив двух малолетних детей. Его жена, принявшая регентство, отправила в страны франков послов, чтобы доставить туда известия о бедствии, которому подвергся её народ. «И тогда во всех этих землях, — говорит Ибн аль-Каланиси, — стали призывать людей к нападению на страны ислама».

Словно подтверждая опасения иноземцев, Зенги после своей победы вернулся в Сирию и заявил, что готовится к широкомасштабному наступлению на города, удерживаемые франками. Поначалу эти планы были восприняты сирийскими городами с энтузиазмом. Но мало-помалу жители Дамаска стали размышлять об истинных намерениях атабега, который остановился у Баальбека, как это уже было в 1139 году, и стал сооружать большое число осадных машин. А не собирается ли он напасть на Дамаск под видом джихада?

Тогда ещё никто не знал, что в январе 1146 года, когда, казалось, были завершены все приготовления к весенней кампании, Зенги придётся вернуться на север: его осведомители сообщили, что Жослен Эдесский вместе с его армянскими друзьями, оставшимися в городе, замышляет заговор с целью уничтожения тюркского гарнизона. После победного вступления в город атабег взял ситуацию в свои руки, казнил сторонников графа и, чтобы усилить противников франков внутри города, поселил в Эдессе три сотни еврейских семей, чья непреходящая поддержка была ему обеспечена.

Это тревожное событие привело Зенги к мысли, что лучше отказаться, хотя бы на время, от расширения своего домена и постараться укрепить его. К примеру, на большой дороге из Алеппо в Мосул обосновался некий арабский эмир, контролировавший сильную крепость Джаабар, расположенную на Евфрате, и не желавший признавать власть атабега. Поскольку его непокорность могла стать безнаказанной угрозой для сообщения между двумя столицами, Зенги в июне 1146 года отправился осаждать Джаабар. Он надеялся овладеть им за несколько дней, но предприятие оказалось намного труднее, чем ожидалось. Прошло три долгих месяца, а сопротивление осаждённых не ослабевало.

Однажды сентябрьской ночью атабег лёг спать, предварительно употребив большое количество алкоголя. Неожиданно его разбудил шум внутри шатра. Открыв глаза, он увидел одного из своих евнухов, некоего Яранкаша, франка по происхождению, который пил вино из его собственного кубка, что вызвало ярость атабега, пообещавшего сурово наказать виновного на следующий день. Опасаясь гнева своего господина, Яранкаш дождался, когда тот заснул, изрешетил его ударами кинжала и бежал в Джаабар, где его усыпали подарками.

Зенги умер не сразу. Когда он лежал в полубессознательном состоянии, в шатёр вошёл один из его приближенных. Ибн аль-Асир передаёт его слова:

Увидев меня, атабег подумал, что я пришёл прикончить его, и знаком попросил у меня пощады. Я же в смятении упал на колени и спросил его: «Господин, кто сделал это с тобой?» Но он не смог мне ответить и испустил дух. Да сжалится над ним Аллах!

Трагическая смерть Зенги, случившаяся внезапно вскоре после его триумфа, произвела на современников сильное впечатление. Ибн аль-Каланиси комментирует это событие стихами:

Утро увидело его распростёртым на постели,

Где его зарезал его евнух.

И хотя он спал посреди отважной армии,

Защищённый её храбрецами и их саблями,

Он погиб, и ему не помогли ни богатства, ни власть,

Его сокровища стали добычей других.

Их поделили его сыновья и его противники,

И после его гибели, его враги поднялись, держа меч,

Которым они не смели размахивать, пока он был жив.

Действительно, смерть Зенги стала концом всего. Его солдаты, ещё недавно столь дисциплинированные, превратились в орду необузданных грабителей. Его богатство, его оружие и даже его личные деяния исчезли в мгновение ока. Потом его армия стала распадаться. Эмиры один за другим собирали своих людей и старались овладеть какой-нибудь крепостью и переждать в безопасном месте ход событий.

Когда Муануддин Унар узнал о смерти своего противника, он немедленно покинул Дамаск во главе своих отрядов, овладел Баальбеком и за несколько недель восстановил сюзеренитет над всей центральной Сирией. Раймонд Антиохийский возобновил, казалось, уже забытую традицию и совершил рейд до самых стен Алеппо. Жослен затеял новые интриги, чтобы вернуть Эдессу.

Эпопея могучего государства, основанного Зенги, казалась завершённой. На самом деле, она только-только начиналась.

Часть четвёртая

Победа (1146–1187)

О, Аллах, дай победу исламу, а не Махмуду!

Кто он такой этот пёс Махмуд, чтобы заслуживать победу?

Нуреддин Махмуд, политический деятель, объединивший арабский Восток (1117–1174).

Глава восьмая

Святой князь Нуреддин

В то время, когда в стане Зенги царило смятение, лишь один человек оставался невозмутимым. Ему было двадцать девять лет; с короткой стрижкой, с лицом смуглым и выбритым кроме подбородка, он имел широкий лоб и добрый ясный взгляд. Он приблизился к ещё тёплому телу атабега. С душевным трепетом взял его руку, снял с неё перстень с печаткой, символ власти, и надел себе на палец. Его звали Нуреддин. Он был вторым сыном Зенги [32]. «Я читал жизнеописания правителей прошлого, но не нашёл ни одного за исключением первых калифов, кто был бы так добродетелен и справедлив, как Нуреддин». Ибн аль-Асир имел полное право преклоняться перед этим князем. Хотя сын Зенги и унаследовал качества своего отца — строгость, смелость и государственный ум — в нём не было и следа тех пороков, которые делали атабега столь неприятным некоторым его современникам.

Если Зенги ужасал своей свирепостью и полным отсутствием щепетильности, Нуреддину с момента своего появления на политической сцене удалось предстать в образе человека набожного, воздержанного, справедливого, уважающего обещания и полностью преданного джихаду против врагов ислама.

О его интеллектуальных качествах свидетельствует тот факт, что он сумел усилить действие своих добродетелей, использовав грозное политическое оружие. Поняв уже в середине XII века незаменимую роль психологической обработки, он создал настоящий пропагандистский аппарат. Сотни образованных людей, главным образом религиозных деятелей, имели своей задачей привлечь к нему симпатии народа и тем самым заставить руководителей арабского мира встать под его знамёна. Ибн аль-Асир приводит сетования одного из эмиров Джазиры, который был «приглашён» сыном Зенги принять участие в кампании против франков.

Если бы я не отправился на помощь Нуреддину, — говорит он, — он бы отнял у меня мои владения, ибо он уже написал богомольцам и аскетам, чтобы те требовали поддержки у священников, побуждал их призывать мусульман к джихаду. В этот самый час все эти люди сидят со своими учениками и товарищами, читают письма Нуреддина, взывают ко мне и проклинают меня. Чтобы избежать анафемы, я должен согласиться с их требованиями.

Нуреддин при этом лично контролировал свой пропагандистский аппарат. Он заказывал поэмы, письма, книги и заботился, чтобы они распространялись в тот момент, когда могли произвести наибольший эффект. Принципы, которые он проповедовал, были просты: единая религия, суннитский ислам, что предполагало жестокую борьбу с любыми «ересями», единое государство и отвоевание захваченных территорий и, прежде всего, освобождение Иерусалима. На протяжении двадцати восьми лет своего правления, Нуреддин побуждал многих улемов [33]писать трактаты, в которых превозносились достоинства Святого города, аль-Кудса. С этой же целью устраивались публичные лекции в мечетях и школах.

В этих случаях никто не забывал вознести хвалу главному моджахеду, безупречному мусульманину, каким являлся Нуреддин. Но этот культ личности мог быть целостным и действенным лишь потому, что был основан, как это ни удивительно, на смиренности и строгости самого сына Зенги.

Жена Нуреддина однажды пожаловалась, что ей не хватает денег на личные нужды. Он дал ей три лавочки, которые он имел в Хомсе и которые приносили около 20 динаров дохода в год. Поскольку она нашла это недостаточным, он сказал ей: «У меня нет ничего больше. Все деньги, которыми я распоряжаюсь, находятся у меня как у казначея мусульман, и у меня нет никакого желания ни предавать их, ни бросаться в огонь ада из-за тебя!» [34]

Широко распространяемые, подобного рода рассказы, оказались крайне неудобными для местных князей, живших в роскоши и стремившихся отобрать у своих подданных последние сбережения. На практике пропаганда Нуреддина постоянно делала акцент на сокращении налогов, каковое он, как правило, осуществлял в подвластных ему странах.

Неудобный для своих противников, сын Зенги часто был таковым и для собственных эмиров. Со временем он становился всё более и более строгим в том, что касалось соблюдения предписаний религии. Не довольствуясь личным отказом от алкоголя, он совершенно запретил его и в своей армии, «а также бубны, флейты и другие вещи, противные Аллаху», уточняет Камаледдин, хронист из Алеппо, и добавляет: «Нуреддин снял с себя роскошные одежды и одел рубище». Разумеется, тюркские военачальники, привыкшие к выпивке и пышным украшениям, не всегда чувствовали себя непринуждённо рядом с этим правителем, редко смеявшимся и предпочитавшим всему прочему компанию улемов в тюрбанах.

Ещё менее утешительной для эмиров была тенденция, выражавшаяся в том, что сын Зенги отказался от титула Нуреддин («Свет веры») в пользу собственного имени Махмуд. «О, Аллах, — молился он перед сражениями, — дай победу исламу, а не Махмуду. Кто он такой этот пёс Махмуд, чтобы заслуживать победу?»Такие демонстрации смирения привлекали к нему симпатии простых и набожных людей, но сильные нередко обвиняли его в лицемерии. Тем не менее создаётся впечатление, что его убеждения были искренними, хотя его внешний образ и был до какой-то степени мифическим. Как бы то ни было, факт остаётся фактом: именно Нуреддин превратил арабский мир в силу, способную задушить франков, а его помощник Саладин стал тем, кто сорвал плоды победы.

После смерти отца Нуреддину удалось обосноваться в Алеппо, что было пустяком в сравнении с огромным доменом, завоёванным его отцом, но как раз скромность этого начального владения способствовала славе его правления. Зенги провёл большую часть жизни в боях с калифами, султанами и разными эмирами Ирака и Джазиры. Его сын не стал продолжать эту изнуряющую и неблагодарную борьбу. Оставив Мосул и окружающие его земли своему старшему брату Сайфеддину, сохранив с ним добрые отношения и таким образом обеспечив себе возможность рассчитывать на сильного друга на восточной границе, Нуреддин целиком посвятил себя сирийским делам.

Однако когда он прибыл в Алеппо в сентябре 1146 года в сопровождении своего доверенного лица, курдского эмира Ширкуха, дяди Саладина, его положение было не из лёгких. Мало того, что приходилось вновь опасаться рыцарей Антиохии, так ещё не успел Нуреддин укрепить свою власть внутри столичных стен, как ему сообщили в конце октября, что Жослену удалось вновь захватить Эдессу с помощью части армянского населения. Речь шла не о каком-то городе, подобном всем тем, что были потеряны после смерти Зенги: Эдесса была символом славы атабега, её падение ставило под вопрос всё будущее династии. Нуреддин отреагировал быстро. Двигаясь верхом день и ночь, оставляя на краю дороги загнанных лошадей, он достиг Эдессы до того, как Жослен успел организовать оборону. Граф, которого не сделали более смелым прежние испытания, решил бежать с наступлением ночи. Пытавшиеся последовать за ним сторонники были выловлены и перебиты всадниками Алеппо.

Скорость, с которой был подавлен мятеж, принесла сыну Зенги престиж, столь необходимый для его новорожденной власти. Усвоив этот урок, Раймон Антиохийский стал менее предприимчивым. Что касается Унара, то он поспешил предложить правителю Алеппо руку своей дочери.

Брачное соглашение было составлено в Дамаске, — уточняет Ибн аль-Каланиси, — в присутствии послов Нуреддина. Тотчас стали готовить приданое, и, когда он было собрано, послы отправились обратно в Алеппо.

С этого момента положение Нуреддина в Сирии стало весьма устойчивым. И всё же заговоры Жослена, набеги Раймона и козни старой дамасской лисы казались ничтожными в сравнении с той опасностью, что наметилась на горизонте.

Одна за другой приходили вести из Константинополя, с территорий, захваченных франками, и из соседних краев. Согласно этим известиям, короли франков прибывали из своих стран, чтобы напасть на земли ислама. Они оставили свои владения пустыми, лишёнными защитников и привезли с собой богатства и огромное количество боевой техники. Их число, как утверждалось, достигало миллиона пехотинцев и всадников, или даже больше.

Когда Ибн аль-Каланиси писал эти строки, ему было семьдесят пять лет и он, вне сомнения, помнил, как полвека назад ему пришлось сообщать почти теми же словами о событии того же рода.

Действительно, второе франкское вторжение, спровоцированное падением Эдессы, казалось поначалу повторением первого. Осенью 1147 года на Малую Азию обрушились бесчисленные воины с пришитыми, как и тогда, на их спины кусками ткани в виде креста. После того, как они миновали Дорилею, где случилось историческое поражение Кылыч-Арслана, их встретил сын последнего, Махмуд, чтобы отомстить с опозданием в 50 лет. Он устроил серию засад и нанёс им крайне губительные удары. «Не перестают сообщать, что их число уменьшается, и потому люди немного успокаиваются». Ибн аль-Каланиси даже добавляет, что «после всех утрат, которые они понесли, франков, говорят, осталось около ста тысяч». Очевидно, и в этот раз не следует принимать эти цифры на веру. Как и все его современники, хронист Дамаска не слишком дорожил точностью и в любом случае не имел средств для проверки этих оценок. Но можно приветствовать повествовательные предосторожности Ибн аль-Каланиси, который добавляет слово «говорят» каждый раз, когда цифры кажутся ему подозрительными.

И хотя Ибн аль-Асир не столь щепетилен, он всегда, представляя свою личную интерпретацию того или оного события, не забывает закончить своё изложение словами «Алляху алам» («Один Аллах знает»).

Каково бы ни было точное число новых франкских захватчиков, несомненно, что их отряды, соединённые с теми, что находились в Иерусалиме, Антиохии и Триполи, заставили арабский мир встревожиться и наблюдать за их передвижением с испугом. Всех мучил один вопрос: какой город первым подвергнется их нападению? По всей логике они должны были бы начать с Эдессы. Разве не для того они пришли, чтобы отомстить за её захват? Но с тем же успехом они могли захватить Алеппо, чтобы таким образом обезглавить растущую мощь Нуреддина и чтобы потом Эдесса пала сама собой. Но на самом деле не произошло ни первое, ни второе. «После долгих споров между королями, — говорит Ибн аль-Каланиси, — они наконец решили напасть на Дамаск, и они были настолько уверены, что овладеют им, что сразу договорились о разделе его земель».

Напасть на Дамаск? Напасть на город Муануддина Унара, единственного мусульманского правителя, имевшего союзнический договор с Иерусалимом? Франки не могли оказать большую услугу арабскому сопротивлению! В ретроспективе кажется, однако, что могучие короли, возглавившие франкские армии, сочли, что только завоевание одного из наиболее знаменитых городов, наподобие Дамаска, сможет оправдать их приход на Восток. Арабские хронисты говорят в основном о Конраде, короле немцев, и даже не упоминают о присутствии короля Франции Луи VII, личности и вправду небольшого масштаба.

Узнав о замыслах франков, — рассказывает Ибн аль-Каланиси, — эмир Муануддин начал приготовления с целью расстроить их зловредные планы. Он укрепил все места нападения, за которые можно было опасаться, расставил солдат на дорогах, засыпал колодцы и уничтожил все источники воды в окрестностях города.

24 июля 1148 года отряды франков подошли к Дамаску с целыми колоннами верблюдов, вёзших их багаж. Защитники Дамаска выходили из города сотнями, чтобы сразиться с захватчиками. Среди них находился очень старый богослов магрибского происхождения аль-Финдалави.

Увидев его идущего пешком, Муануддин приблизился к нему, — повествует Ибн аль-Асир, — приветствовал его и сказал: «О почтенный старец, твой преклонный возраст освобождает тебя от битвы. Это нам надлежит защищать мусульман». Он попросил старика вернуться назад, но аль-Финдалави отказался со словами: «Я продал себя и купил меня Аллах». Так он сослался на слова Всевышнего: «Аллах купил у правоверных их жизни и их имущество, чтобы взамен дать им рай».

Аль-Финдалави пошёл вперёд и сражался с франками, пока не пал под их ударами.

Этот мученический подвиг вскоре был продолжен другим аскетом, палестинским беженцем по имени аль-Халули. Но несмотря на эти героические деяния продвижение франков остановить не удавалось. Они заполнили долину Гута и поставили там свои шатры, приблизившись в некоторых местах к стенам. Вечером первого дня сражения защитники Дамаска, опасаясь худшего, начали сооружать баррикады на улицах.

На следующий день 25 июля было воскресенье, — рассказывает Ибн аль-Каланиси, — и защитники совершили утром вылазку. Битва не прекращалась до конца дня, когда все были измучены. При этом каждый остался на своей позиции. Армия Дамаска провела ночь в готовности противостоять франкам, и горожане оставались на стенах и несли стражу; они видели врагов прямо перед собой.

В понедельник утром жители Дамаска обрели надежду, увидев приходящие одна за другой с севера волны тюркских, курдских и арабских всадников. Так как Унар написал всем соседним князьям с просьбой о подкреплении, те начали подходить к осаждённому городу. На следующий день обещалось прибытие Нуреддина с армией Алеппо, а также его брата Сайфеддина с войсками из Мосула. При их приближении Муануддин, по словам Ибн аль-Асира, послал одно письмо иноземным франкам и другое — франкам Сирии. По отношению к первым он выражался простым языком: «Пришёл князь Востока; если вы не уйдёте, я отдам ему город, и вы пожалеете об этом». С другими, «колонистами», он говорил иначе: «Неужели вы обезумели, что помогаете этим людям против нас? Разве вы не понимаете, что если они овладеют Дамаском, то они и вас постараются изгнать из ваших городов? Что до меня, то если я не смогу защитить город, то я отдам его Сайфеддину, а вы хорошо знаете, что если он возьмёт Дамаск, вы не сможете остаться в Сирии».

Этот манёвр Унара имел успех немедленно. Удалось заключить секретный договор с местными франками, которые принялись убеждать немецкого короля удалиться от Дамаска до прибытия к защитникам новых подкреплений. Чтобы обеспечить удачу своим интригам, Унар раздавал немалые взятки и заполнил фруктовые сады вокруг города сотнями партизан, которые устраивали засады и не давали франкам покоя. С вечера понедельника распри, посеянные старым тюрком, стали давать результат. Всерьёз павшие духом осаждающие решили осуществить тактический отход, чтобы перегруппировать свои силы, и оказались подверженными нападениям воинов Дамаска посреди открытой равнины, не имея в распоряжении абсолютно никаких источников воды. Через несколько часов их положение стало настолько невыносимым, что их короли уже не помышляли более о захвате сирийской метрополии, а только о том, чтобы спасти свои войска и себя лично от уничтожения. Во вторник армия франков уже бежала к Иерусалиму, преследуемая воинами Муануддина.

Конечно, франки были уже не те, что прежде. Как оказалось, беспечность правителей и несогласованность действий военачальников уже не были более печальной привилегией арабов. Защитники Дамаска были крайне удивлены: возможно ли, чтобы могучая франкская экспедиция, заставлявшая Восток трепетать на протяжении нескольких месяцев, вдруг совершенно распалась за каких-то четыре дня сражения? «Люди думали, что они заготовили коварный план», — говорит Ибн аль-Каланиси. Но ничего подобного. Новое франкское вторжение сошло на нет. «Немецкие франки, — сообщил Ибн аль-Асир, — возвратились в свои страны, находящиеся далеко за Константинополем, и Аллах избавил верующих от этой напасти».

Удивительная победа Унара подняла его престиж и заставила всех забыть о его прошлых компромиссах с захватчиками. Но Муануддин уже доживал свои последние дни. Он умер через год после этого сражения. Однажды, после обильной, как обычно, трапезы, ему стало плохо. Оказалось, что он болен дизентерией. «Это грозная болезнь, — уточняет Ибн аль-Каланиси, — от неё редко излечиваются».После его смерти власть досталась номинальному суверену города Абаку, потомку Тогтекина, молодому человеку шестнадцати лет, не особо одарённому и не способному действовать самостоятельно.

Несомненно, что наибольшую выгоду от сражения у Дамаска получил Нуреддин. В июне 1149 года ему удалось уничтожить армию князя Антиохии Раймона, которого убил собственноручно дядя Саладина Ширкух. Он отрубил ему голову и вручил своему господину, а тот, согласно обычаю, отослал её калифу багдадскому в серебряном ларце. Избавившись таким образом от всякой франкской угрозы в Северной Сирии, сын Зенги освободил себе руки, чтобы с этого момента посвятить все силы осуществлению заветной отцовской мечты — завоеванию Дамаска. В 1140 году город предпочёл пойти на союз с франками, нежели подчиниться грубой власти Зенги. Но теперь положение изменилось. Муануддина больше не было, поведение чужестранцев заставило отшатнуться даже наиболее верных их сторонников и, что самое главное, репутация Нуреддина казалась вовсе не такой, как у его отца. Он не собирался осквернять гордый город Омайядов насилием, а лишь обольстить его.

Войдя во главе своих войск в окружавшие город сады, он отдал предпочтение не подготовке к штурму, а действиям, имевшим целью обретение симпатий населения. «Нуреддин, — повествует Ибн аль-Каланиси, — выказал себя благожелательно по отношению к крестьянам и сделал для них своё присутствие необременительным; повсюду молили Аллаха за его здравие — и в Дамаске, и в подвластных городу местах». Когда, вскоре после его прибытия, проливные дожди положили конец долгой засухе, люди сочти это его заслугой. «Это благодаря ему, говорили они, благодаря его справедливости и его примерному поведению».

Хотя предмет его притязаний был очевиден, правитель Алеппо не пожелал предстать в качестве завоевателя.

Я пришёл сюда не потому, что намерен вести с вами войну или осаждать вас, — писал он в послании к руководству Дамаска. — Меня вынудили так поступить только многочисленные жалобы мусульман, ибо франки лишают крестьян всего их имущества и разлучают их с детьми, и нет никого, кто бы защитил их. Учитывая силу, которую мне дал Аллах, чтобы придти на помощь мусульманам и чтобы объявить войну неверным, учитывая число богатств и людей, которыми я располагаю, мне никак нельзя пренебречь нуждами мусульман и не встать на их защиту. Самое главное то, что мне известны ваша неспособность оборонять ваши владения и то унижение, которое заставило вас просить помощи у франков и отдать им имущество самых бедных ваших подданных, чем вы преступно их обидели. А это не угодно ни Аллаху, ни мусульманам!

Это письмо отражает всю проницательность стратегии нового правителя Алеппо, который выступил в качестве защитника жителей Дамаска, пытаясь, очевидно, поднять их на борьбу против своих господ. Ответ последних, ввиду грубости, мог лишь способствовать сближению горожан с сыном Зенги: «Теперь спор между нами и тобой может решить только сабля. Придут франки и помогут нам защититься». Несмотря на обретённые симпатии населения, Нуреддин предпочёл не вступать в конфронтацию с объединёнными силами Иерусалима и Дамаска и решил уйти на север. Но при этом в мечетях его имя произносилось во время проповедей непосредственно после имён калифа и султана, и в его честь чеканились монеты, что являлось свидетельством преданности и часто использовалось мусульманскими городами для утоления аппетитов завоевателей.

Этот полууспех вдохнул в Нуреддина новые силы. Годом позже он вернулся со своими отрядами в прибрежные районы Дамаска и направил Абаку и другим правителям города новое письмо: «Я не желаю ничего, кроме блага мусульман, джихада против неверных и освобождения узников, которых они удерживают. Если вы встанете на моей стороне с армией Дамаска, если мы поможем друг другу вести джихад, мой обет будет исполнен». Вместо ответа Абак вновь призвал франков, которые явились под предводительством их молодого короля Бодуэна III, сына Фулька, и на несколько дней обосновались в порту Дамаска. Их рыцари даже получили разрешение посещать рынки, что незамедлительно вызвало определённые трения с населением города, которое ещё не забыло о своих сынах, павших три года назад.

Нуреддин продолжал осмотрительно избегать всяких столкновений с коалицией. Он увёл войска от Дамаска и дождался, когда франки уйдут в Иерусалим. Для него это сражение было, прежде всего, политическим. Наилучшим образом используя недовольство горожан, он направлял множество посланий знатным людям и религиозным деятелям Дамаска, клеймя предательство Абака. Он даже наладил контакт со многими военачальниками, которых сильно раздражало открытое сотрудничество с франками. Сын Зенги уже не довольствовался только поддержкой протестных действий, беспокоивших Абака. Речь шла об организации внутри желанного ему города сети заговорщиков, которые могли бы привести Дамаск к капитуляции. Эта деликатная задача была возложена на отца Саладина. В апреле 1153 года в результате искусной организационной работы, Айюб сумел заручиться благожелательным нейтралитетом городской милиции, которой командовал младший брат Ибн аль-Каланиси. Такую же позицию заняли и многие военные чины, что влекло за собой день ото дня всё большую изоляцию Абака. Лишь небольшая кучка эмиров ещё позволяла ему держаться наплаву. Решив избавиться от этих последних непримиримых борцов, Нуреддин велел предоставить правителю Дамаска ложные сведения о заговоре, который замышляет его окружение. Не затрудняя себя проверкой доказательств, Абак поспешил казнить или заключить под стражу большинство своих соратников. С этого момента его изоляция стала окончательной.

Последняя операция состояла в том, что Нуреддин внезапно перекрыл путь всем продовольственным обозам, направлявшимся в Дамаск. Цена одного мешка пшеницы подскочила за день с полудинара до двадцати пяти динаров, и население стало опасаться голода. Агентам правителя Алеппо оставалось только убедить население, что никакого дефицита не было бы, если бы Абак не предпочёл объединиться с франками против своих единоверцев из Алеппо.

18 апреля 1154 года Нуреддин вновь появился у Дамаска со своими войсками. Абак в который раз отправил срочное сообщение Бодуэну. Но король Иерусалима прибыть не успел.

В воскресенье 25 апреля начался последний штурм на востоке города.

На стенах не было никого, — рассказывает хронист Дамаска, — ни солдат, ни горожан, за исключением горстки тюрков, приставленных к охране башни. Один из солдат Нуреддина бросился к стене, наверху которой находилась еврейская женщина, бросившая ему верёвку. Он воспользовался ею, чтобы вскарабкаться наверх, и поднялся на стену никем не замеченный, а за ним последовало несколько его товарищей, которые развернули знамя, установили его на стене и стали кричать: «Я мансур» («О победоносный!»). Армия Дамаска и его население отказались от всякого сопротивления ввиду симпатии, которую они испытывали к Нуреддину, его справедливости и доброй репутации. Один землекоп побежал к Восточным воротам, Баб-Шарки, с своей мотыгой и сбил задвижку. Солдаты проникли внутрь и растеклись по главным улицам, не встречая отпора. Также были открыты для войск и ворота Фомы, Баб-Тума. Наконец в город въехал Нуреддин, сопровождаемый свитой, к большой радости жителей и солдат, которые были до этого одержимы страхом испытать голод и осаду со стороны неверных франков.

Великодушный в своей победе, Нуреддин предложил Абаку и его близким фьефы в районе Хомса и позволил им уйти со всем их имуществом.

Без боя, без пролития крови, Нуреддин завоевал Дамаск не оружием, а убеждением. Город, на протяжении четверти века отчаянно сопротивлявшийся всем, кто пытался его покорить, будь то ассасины, франки или Зенги, был соблазнён доброй решительностью князя, который обещал и охранять его безопасность, и уважать его независимость. Город не пожалел об этом и благодаря Нуреддину и его преемникам наслаждался одним из наиболее славных периодов своей истории.

На следующий день после победы Нуреддин собрал улемов, кади и торговцев и обратился к ним с обнадёживающей речью. При этом он велел подвезти большие запасы продовольствия и отменить некоторые подати, способствовавшие повышению цен на фрукты, овощи и воду. По этому поводу был составлен соответствующий декрет, который зачитали в следующую пятницу с кафедры после молитвы. Восьмидесятилетний Ибн аль-Каланиси ещё успел разделить эту радость со своими земляками. «Население рукоплескало, — рассказывает он. — Горожане, крестьяне, женщины, точильщики ножей и все остальные сообща молили Аллаха, чтобы он продолжил дни Нуреддина и всегда даровал победу его знамёнам».

В первый раз после начала войн с франками две больших сирийских метрополии, Алеппо и Дамаск, были объединены в лоне одного государства, под властью тридцатисемилетного князя, твёрдо решившего посвятить себя борьбе с оккупантами. Практически вся мусульманская Сирия оказалась отныне объединённой за исключением маленького эмирата Шайзара, где ещё удалось сохранить автономию династии Мункызов. Но ненадолго, ибо судьбе было угодно прервать историю этого маленького государства самым жестоким и самым непредвиденным образом.

В августе 1157 года, когда по Дамаску ходили слухи, предсказывавшие близкий поход Нуреддина на Иерусалим, всю Сирию опустошило землетрясение невиданной силы [35], посеявшее смерть и среди арабов, и среди франков. В Алеппо обрушились многие стеновые башни, а испуганное население рассеялось по соседним деревням. В Гарране земля раскололась, и через открывшуюся таким образом щель на поверхность поднялся некий древний город. В Триполи, Бейруте, Тире, Хомсе и Мааре было не счесть погибших людей и разрушенных зданий.

Но два города были затронуты землетрясением больше других. Это были Хама и Шайзар. Рассказывали, что один учитель в Хаме, вышедший из класса, чтобы удовлетворить нужду на пустыре, по возвращении обнаружил школу разрушенной и всех своих учеников мёртвыми. Ошеломлённый, он сидел в развалинах, думая о том, как он сообщит родителям о случившемся, но никто из них не уцелел, чтобы придти и забрать своих детей.

В тот же день в Шайзаре правитель города, эмир Мухаммед Ибн Султан, двоюродный брат Усамы, устроил в Цитадели приём, чтобы отпраздновать обрезание своего сына. Собралась вся городская знать и все члены правящей семьи. И тут внезапно земля задрожала, и стены рухнули, похоронив всех присутствующих. Эмират Мункызов попросту перестал существовать. Усама, находившийся тогда в Дамаске, остался одним из немногих уцелевших членов семьи. Под влиянием пережитого он писал: «Смерть не шла шаг за шагом, убивая моих родных, уничтожая их попарно или каждого в отдельности. Они все погибли в одно мгновение, и их дворец стал для них могилой». И после этого добавляет со знанием дела: «Землетрясения постигли эти равнодушные страны, чтобы вывести их из оцепенения».

Трагедия Мункызов и в самом деле вызвала у современников немало мыслей о бренности человеческого бытия, но эта катастрофа также гораздо более прозаическим образом дала кое-кому возможность безнаказанно захватывать или грабить некоторые обособленные города и крепости с разрушенными стенами. Шайзар, в частности, был немедленно атакован и ассасинами, и франками а затем, наконец, захвачен армией Алеппо.

В октябре 1157 года, переезжая из города в город для наблюдения за восстановлением стен, Нуреддин заболел. Дамасский врач Ибн аль-Ваккар, сопровождавший его во всех поездках, смотрел на дело с пессимизмом. В течение полутора лет князь пребывал между жизнью и смертью, чем не замедлили воспользоваться франки для захвата ряда крепостей и для грабежа окрестностей Дамаска. Но Нуреддин использовал этот период бездействия, чтобы поразмыслить о своём предназначении. Во время первой части своего правления ему удалось объединить под своей властью мусульманскую Сирию и положить конец внутренним раздорам, которые ослабляли её. Теперь ему предстояло вести джихад для освобождения больших городов, захваченных франками. Некоторые из его приближенных, прежде всего из Алеппо, советовали ему начать с Антиохии, но, к их большому удивлению, Нуреддин был против этого. Этот город, пояснял он, исторически принадлежит Руму. Любая попытка овладеть им побудила бы империю вплотную заняться сирийскими делами, что заставило бы мусульманские армии сражаться на два фронта. Нет, настаивал он, не следует провоцировать Рум; лучше попробовать овладеть каким-нибудь важным приморским городом или даже, если позволит Аллах, Иерусалимом.

К огорчению Нуреддина, события очень скоро подтвердили его опасения. В 1159 году, когда он только-только начал выздоравливать, он узнал, что на севере Сирии собралась мощная византийская армия под предводительством Мануила, сына и преемника Иоанна Комнина. Нуреддин поспешил отправить к императору послов, дабы любезно поздравить его с благополучным прибытием. Приняв послов, басилевс, человек величественный, мудрый и увлечённый медициной, заявил, что намерен сохранить с правителем Алеппо самые дружеские отношения. Если он и пришёл в Сирию, уверил он, то только для того, чтобы преподнести урок хозяевам Антиохии. Помнилось, что отец Мануила приходил в Сирию двадцать лет назад, ссылаясь на те же доводы, что однако не помешало ему объединиться с иноземцами против мусульман. И всё же послы Нуреддина не стали ставить под сомнение слова басилевса. Они знали, с какой яростью воспринимали румляне любое упоминание Рено Шатильона, рыцаря, который с 1153 года определял судьбу Антиохии. Это был человек грубый, тщеславный, циничный и заносчивый, который впоследствии стал для арабов символом всего франкского злодейства и которого Саладин поклялся убить собственными руками!

Князь Рено, «бринс Арнат», по выражению хронистов [36], прибыл на Восток со ставшей уже анахронизмом ментальностью первых захватчиков: с жаждой золота, крови и завоеваний. Вскоре после смерти Раймона Антиохийского он сумел обольстить его вдову, женился на ней и стал таким образом властителем города. Очень скоро его бесчинства стали ненавистны не только соседям из Алеппо, но и румлянам, а также его собственными подданным. В 1156 году, выставив в качестве предлога отказ Мануила выплатить ему некую обещанную сумму, он решил в отместку напасть на византийский остров Кипр и потребовал у патриарха Антиохии средства для финансирования экспедиции. Поскольку этот церковный иерарх оказался строптивым, Рено заточил его в тюрьму, подверг пыткам и затем велел обмазать его раны мёдом и выставить на целый день на солнце в цепях, чтобы тысячи насекомых терзали его тело.

Вполне естественно, патриарху пришлось открыть свои сундуки, и князь, снарядив флотилию, высадился на побережье упомянутого средиземноморского острова, без труда уничтожил небольшой византийский гарнизон и позволил своим людям прогуляться по острову. Жители Кипра никогда не забудут того, что случилось той весной 1156 года. На всем протяжении с севера на юг весь урожай, собранный с полей, был разграблен, стада перебиты, дворцы, церкви и монастыри обобраны и всё, что нельзя было увезти, разрушено на месте или сожжено. Женщин насиловали, стариков и детей убивали, перерезая горло, богатых людей брали заложниками, а бедных обезглавливали. Перед отплытием с добычей Рено успел собрать всех священников и монахов, велел отрезать им носы и отправить искалеченных в Константинополь.

Мануил должен был ответить на это. Но, будучи наследником римских императоров, он не мог позволить себе какой-то вульгарный набег. Он мог восстановить свой престиж только публично унизив рыцаря-разбойника из Антиохии. Рено, знавший, что сопротивление бесполезно, и услышав, что армия императора находится на пути в Сирию, решил просить прощения. Одинаково талантливый и в надменности, и в раболепстве, он явился в лагерь Мануила босиком в одежде нищего и пал ниц перед императорским троном.

Послы Нуреддина как раз присутствовали при этой сцене. Они видели «отпрыска арнатского» лежащего в пыли у ног басилевса, который делал вид, что не заметил его, и спокойно продолжал беседу со своими гостями, и только выждав несколько минут, соблаговолил бросить взгляд на своего противника и снисходительным жестом позволил ему подняться.

Рено получил прощение и смог таким образом сохранить своё княжество, но его престиж в Северной Сирии был окончательно утрачен. На следующий год он был схвачен солдатами Алеппо во время грабительской операции, которую проводил к северу от города и которая стоила ему шестнадцати лет плена, после чего он вновь появился на сцене, где ему было предназначено сыграть одну из самых отвратительных ролей.

Что касается Мануила, то его власть после этой экспедиции непрестанно усиливалась. Ему удалось распространить свой сюзеренитет и на франкское княжество Антиохию, и на тюркские государства Малой Азии, вернув таким образом империи определяющее положение в делах Сирии. Это последнее в истории воскрешение военной мощи Византии очень скоро изменило условия конфликта между арабами и франками. Постоянная пограничная угроза, которую представляли румляне, мешала Нуреддину начать широкомасштабную реконкисту, к которой он был готов. Поскольку в то же время мощь сына Зенги препятствовала всяким экспансионистским поползновениям франков, ситуация в Сирии оказалась в некотором роде заблокированной.

Но так как сдерживаемая энергия арабов и франков искала возможности внезапно вырваться на свободу, вышло так, что центр войны сместился к новому театру боевых действий — в Египет.

Глава девятая

Дорога к Нилу

Мой дядя Ширкух повернулся ко мне и сказал: «Юсуф, оставь все дела и отправляйся туда!» Этот приказ прозвучал для меня как удар кинжала в сердце, и я ответил: «Клянусь Аллахом, даже если бы мне отдали всё египетское царство, я бы не поехал туда!»

Человек, сказавший эти слова, был никто иной как Саладин, повествующий о своих первых и самых неуверенных шагах в будущее, в котором он стал одним из наиболее прославленных в истории монархов. Ввиду удивительной искренности, характерной для всех его высказываний, Юсуф был далёк от того, чтобы ставить египетскую эпопею себе в заслугу. «Я начал с того, что сопровождал моего дядю, — добавляет он [37]. — Он завоевал Египет и потом умер. И тогда Аллах дал мне в руки власть, которую я совсем не ожидал». Действительно, хотя Саладин получил огромную выгоду от египетской экспедиции, он сам не сыграл в ней главной роли. Не больше преуспел в этом и Нуреддин, несмотря на то, что страна на берегах Нила была завоёвана от его имени.

Эта кампания, длившаяся с 1163 по 1169 год, имела в качестве главных действующих лиц трёх удивительных людей: египетского визиря Шаура, демонические интриги которого повергли этот регион в кровавый хаос, франкского короля Амори, столь одержимого идеей завоевания Египта, что он вторгался в эту страну пять раз за шесть лет, и курдского генерала Ширкуха, «Льва», который проявил себя в качестве одного из военных гениев того времени.

Когда Шаур пришёл к власти в Египте в декабре 1162 года, он получил полномочия, которые обеспечивали почести и богатства, но он не мог не знать и об обратной стороне медали: из пятнадцати правителей, владевших Египтом до него, только один умер своей смертью; все остальные были в зависимости от обстоятельств, повешены, обезглавлены, зарезаны, распяты или растерзаны толпой. Один был убит своим приёмным сыном, ещё один — собственным отцом. По этой причине и от нашего смуглого эмира с седеющими висками не следовало ожидать хоть каких-то проявлений щепетильности. После прихода к власти он поспешил уничтожить своего предшественника и всю его семью и присвоить себе их золото, их драгоценности и их дворцы.

Но рука судьбы не позволила и ему избежать превратностей: после менее чем девяти месяцев правления, новый визирь был сам свергнут одним из своих подручных, неким Дирхамом. Своевременно предупреждённый, Шаур сумел покинуть Египет целый и невредимый и бежал в Сирию, где пытался заручиться поддержкой Нуреддина, чтобы вернуть себе власть. Хотя гость был умён и красноречив, сын Зенги поначалу слушал его невнимательно. Но очень скоро события заставили его изменить свою позицию.

Дело в том, что по-соседству, в Иерусалиме, наблюдались перемены, имевшие отношение к Каиру. С февраля 1169 года франки заимели нового короля с неукротимыми амбициями: это был «Морри» или Амори, второй сын Фулька. Очевидно, под влиянием пропаганды Нуреддина, этот двадцатисемилетний монарх решил создать и себе имидж человека умеренного, набожного, желающего приобщиться к религиозной науке и стремящегося к справедливости. Но видимость не есть сущность. У франкского короля было больше отваги, чем мудрости, и, несмотря на свой высокий рост и пышную шевелюру, он отнюдь не выглядел величественно. Его плечи были неестественно узкими, часто на него нападали приступы смеха, столь долгие и шумные, что его свита впадала в замешательство, вдобавок он страдал от заикания, что ещё больше мешало его контакту с окружающими. Лишь воодушевлявшая его навязчивая идея — завоевание Египта, придавала «Морри» некоторую значимость.

Это дело и впрямь казалось заманчивым. После того, как западные рыцари овладели Аскалоном, последним оплотом Фатимидов в Палестине, путь в страну на берегах Нила был открыт. Сменяющие друг друга визири, слишком поглощённые борьбой с соперниками, даже приняли обыкновение платить франкам, начиная с 1160 года, ежегодную дань, лишь бы последние воздерживались от вмешательства в их дела. Сразу после свержения Шаура Амори воспользовался неразберихой, царившей на землях Нила, чтобы вторгнуться туда под тем простым предлогом, что причитавшаяся по договору сумма в шестьдесят тысяч динаров не была выплачена вовремя. Пройдя через Синай по побережью Средиземного моря, он вознамерился начать осаду города Бильбис, расположенного на одном из нильских рукавов, высохшем по воле судьбы в последующие века [38]. Защитники города наблюдали за франками, устанавливавшими вокруг их стен осадные машины одновременно с испугом и удивлением, поскольку дело было в сентябре, а в рукаве в это время начиналась прибыль воды. Достаточно было поэтому разрушить несколько дамб, и воины Запада оказались мало-помалу окружёнными водой: они едва успели ретироваться и вернуться в Палестину. Их первый поход был коротким, но благодаря ему в Алеппо и в Дамаске узнали о намерениях Амори.

Нуреддин пребывал в нерешительности. Он не испытывал никакого желания быть втянутым в скользкие каирские интриги, тем более, что, будучи ревностным суннитом, испытывал явное недоверие ко всему, что касалось шиитского калифата. Он не допускал также мысли, что Египет со всеми его богатствами сможет стать добычей франков, которые бы создали тогда самую могущественную державу Востока. Ведь, несмотря на царившую анархию, Каир долгое время не воспринимал всерьёз решимость Амори. Но Шаур, конечно, вовсю расхваливал своему хозяину выгоды похода к Нилу. В качестве приманки он обещал ему в случае своего возвращения во власть оплатить все расходы на экспедицию, признать правителя Алеппо и Дамаска своим сюзереном и отправлять ему каждый год треть государственных доходов. В особенности же Нуреддин учитывал позицию своего доверенного Ширкуха, который был горячим сторонником вооружённой интервенции. Он с таким энтузиазмом предлагал этот план сыну Зенги, что тот разрешил ему создать экспедиционный корпус.

Трудно вообразить себе двух людей одновременно столь близких и столь разных, как это было в случае Нуреддина и Ширкуха. В то время как сын Зенги становился с возрастом всё более величавым, достойным и воздержанным, дядя Саладина являл собой военачальника низкого роста, тучного и кривого на один глаз. Его лицо было всегда багровым от пьянства и переедания. Будучи взбешён, он орал как ненормальный и мог совершенно выйти из себя и даже убить своего оппонента. Но его отвратительный характер ужасал далеко не всех. Солдаты обожали этого человека, постоянно жившего вместе с ними, делившего с ними солдатские харчи и терпевшего их насмешки. В многочисленных сражениях в Сирии с его участием, Ширкух показал себя как руководитель с огромной физической энергией; египетская кампания позволила ему проявить свои замечательные стратегические способности. Ибо от начала до конца это предприятие было поистине немыслимой затеей. Франкам было относительно нетрудно добраться до Нила. На их пути было одно препятствие — обширная полупустыня Синая. Но погрузив на спины верблюдов несколько сотен бурдюков с водой, рыцари через три дня находились у ворот Бильбиса. Для Ширкуха это было не так просто. Чтобы дойти из Сирии до Египта, он должен был двигаться через Палестину, подвергаясь атакам франков.

По этой причине выход экспедиционного корпуса в направлении Каира в апреле 1164 года сопровождался настоящей инсценировкой. В то время как армия Нуреддина совершала отвлекающий манёвр, чтобы увести Амори и его рыцарей на север Палестины, Ширкух в сопровождении Шаура и примерно двух тысяч всадников направился на восток, проследовал вдоль реки Иордан по её восточному берегу, пересёк будущую Иорданию и потом на южном побережье Мёртвого моря повернул на запад, переправился через реку и поскакал во весь опор к Синаю. Там он продолжил свой путь, удалившись от побережья, чтобы его не обнаружили. 24 апреля он овладел Бильбисом, который являлся восточным портом Египта, и 1 мая разбил свой лагерь около Каира. Застигнутый врасплох Дирхам не успел организовать оборону. Всеми покинутый, он был убит при попытке бежать, и его тело бросили на растерзание уличным собакам. Шаур был официально восстановлен в должности тринадцатилетним юношей, фатимидским калифом аль-Адидом [39].

Молниеносная кампания Ширкуха являла собой образец военного искусства. Дядя Саладина немало гордился тем, что завоевал Египет за столь короткое время и тем, что утёр нос «Морри». Но едва Шаур возвратился к власти, как тотчас совершил удивительный поворот. Забыв об обещаниях, данных Нуреддину, он потребовал, чтобы Ширкух немедленно покинул Египет. Ошеломлённый и разгневанный такой неблагодарностью, дядя Саладина заявил своему недавнему союзнику, что он останется, невзирая ни на что.

Видя такую решительность, Шаур, не питавший никакого доверия к собственной армии, направил посольство в Иерусалим, чтобы попросить у Амори помощи против сирийской экспедиции. Франкский король не заставил себя упрашивать. Искавший только предлога для вмешательства в Египте, мог ли он представить себе нечто более желанное, чем призыв о помощи от самого правителя Каира? В июле 1164 года армия франков отправилась к Синаю второй раз. Ширкух немедленно решил покинуть окрестности Каира, где он стоял лагерем с мая месяца, и занял оборону в Бильбисе. Там он отбивал вражеские атаки на протяжении нескольких недель, но его положение казалось безвыходным. Слишком удалённый от источника резервов, окружённый франками и их новым союзником Шауром, курдский генерал не мог рассчитывать, что продержится долго.

Когда Нуреддин увидел, как развиваются дела в Бильбисе, — рассказывал через несколько лет Ибн аль-Асир, — он решил начать большое наступление против франков, чтобы заставить их покинуть Египет. Он написал всем мусульманским эмирам, требуя от них присоединиться к джихаду, и подверг атаке сильную крепость Харим, около Антиохии. Все франки, оставшиеся в Сирии, собрались, чтобы дать ему отпор, среди них был князь Боэмонд, властитель Антиохии, и граф Триполи. В ходе сражения франки были разбиты. Они потеряли две тысячи убитыми, а их князь и граф попали в плен. Сразу после победы Нуреддин велел собрать знамёна крестоносцев, а также снять белокурые шевелюры некоторых франков, убитых в бою. Потом, поместив всё это в мешок, он отдал его одному из самых осмотрительных своих людей и сказал ему: «Ты без промедления отправишься в Бильбис, сделаешь всё, чтобы проникнуть в город и отдашь эти трофеи Ширкуху, сообщив ему, что Аллах даровал нам победу. Он выставит трофеи на стенах, и это представление посеет ужас среди неверных».

Действительно, известие о победе у Харима коренным образом изменило ход сражения в Египте. Новость подняла боевой дух защитников и, что самое главное, заставила франков вернуться в Палестину. Пленение молодого Боэмонда III, преемника Рено во главе княжества Антиохии, которому Амори во время своего отсутствия поручил заниматься делами Иерусалимского королевства, а также гибель его людей, заставили короля искать компромисс с Ширкухом. После нескольких встреч, они оба согласились одновременно покинуть Египет. В октябре 1164 года «Морри» вернулся в Палестину, следуя вдоль побережья, тогда как курдский генерал возвратился в Дамаск менее чем за две недели, двигаясь по уже известному нам маршруту.

Конечно, Ширкух не мог не радоваться тому, что сумел выбраться из Бильбиса невредимым и с достоинством, но главным победителем этой шестимесячной кампании неоспоримо стал Шаур. Он использовал Ширкуха, чтобы прийти к власти, а потом Амори, чтобы нейтрализовать курдского генерала. Теперь они оба убрались, оставив ему полное господство в Египте. В последующие два с лишним года он постарался укрепить свою власть.

Однако он, конечно, испытывал беспокойство по поводу дальнейшего хода событий, поскольку знал, что Ширкух не сможет простить ему измену. Ему регулярно приходили на этот счёт известия из Сирии, согласно которым курдский генерал не давал покоя Нуреддину, побуждая его предпринять новый поход в Египет. Но сын Зенги колебался. Ему не нравилась создавшаяся ситуация. С одной стороны, было необходимо удерживать франков подальше от Нила, но с другой стороны, при этом надо было как и прежде избежать хитросплетения интриг: опасаясь новой молниеносной экспедиции Ширкуха, Шаур принял предосторожности и заключил с Амори договор о взаимопомощи. Это заставило Нуреддина разрешить своему помощнику осуществить новую вооружённую интервенцию на случай франкского вмешательства в Египте. Ширкух выбрал для своей экспедиции лучших армейских чинов и в их числе своего племянника Юсуфа. Эти приготовления в свою очередь напугали визиря, который стал настаивать, чтобы Амори прислал ему войска. И вот в первые дни 1167 года движение к Нилу возобновилось. Франкский король и курдский генерал прибыли в обожаемую ими страну почти одновременно, каждый по своему привычному пути.

Шаур и франки собрали свои объединённые силы перед Каиром в ожидании Ширкуха. Но тот предпочёл сам диктовать условия рандеву. Продолжая долгий марш, начатый в Алеппо, он обогнул египетскую столицу с юга, сумел форсировать Нил, погрузив войско в небольшие баржи, и затем, никем не остановленный, направился на север. Шаур и Амори, ждавшие его появления с востока, увидели его на противоположном направлении. Что хуже всего, он расположился к западу от Каира около пирамид Гизы, отделённый от своих врагов громадным естественным препятствием, которое в этом месте представлял собой Нил. Из этого хорошо укреплённого лагеря он послал визирю письмо: «Враги-франки у наших ворот, — писал он ему. — Они отрезаны от своих городов. Это удобный случай, он может больше не представиться». Но Шаур не удовольствовался одним отказом. Он приказал казнить посланника и отправил письмо Ширкуха Амори, чтобы доказать ему свою преданность.

Несмотря на этот жест, франки продолжали остерегаться своего союзника, который, как они знали, был готов предать их, если они станут ему не нужны. Они полагали, что настало время воспользоваться опасной близостью Ширкуха и установить в Египте свою власть: Амори потребовал, чтобы между Каиром и Иерусалимом был заключён официальный союз, подтверждённый самим фатимидским калифом.

По этому случаю в резиденцию молодого аль-Адида отправились два рыцаря, знавшие арабский язык — случай отнюдь не редкий среди восточных франков. Шаур, который, очевидно, хотел произвести на них впечатление, повёл их через великолепный богато украшенный дворец. Они прошли его быстрым шагом, окружённые целой тучей вооруженных стражей. Потом этот кортеж преодолел нескончаемую сводчатую галерею, непроницаемую для дневного света, и очутился перед огромными воротами, украшенными чеканкой, которые вели в большой вестибюль и потом к другим воротам. Пройдя через многочисленные украшенные залы, Шаур и его гости вышли наконец на простор — во двор, замощённый мрамором и окружённый позолоченными колоннами, в середине которого был изумительный фонтан с золотыми и серебряными трубами, и вокруг него летали разноцветные птицы, собранные со всех концов Африки. В этом месте сопровождавшие их стражники передали своих подопечных евнухам, составлявшим окружение калифа. Снова пришлось пройти через несколько залов, потом через сад, наполненный прирученными хищниками — львами, медведями и пантерами, — чтобы наконец достигнуть дворца аль-Адида.

Едва они вошли в большую комнату, задняя стена которой была скрыта занавесом, покрытым золотом, рубинами и изумрудами, как Шаур три раза пал ниц и положил на пол свою саблю. Только после этого занавес поднялся и появился калиф, задрапированный шёлком и с закрытым платком лицом. Приблизившись и усевшись у его ног, визирь изложил проект альянса с франками. Холодно выслушав Шаура, аль-Адид, которому тогда было не больше шестнадцати лет, воздал должное политике визиря. Последний уже собирался встать, когда два франка потребовали, чтобы глава правоверных поклялся, что будет верен союзу. Очевидно, подобное требование вызвало возмущение официальных лиц, окружавших аль-Адида. Сам калиф казался шокированным, и визирь поспешил вмешаться. Договор с Иерусалимом, объяснил он своему господину, это вопрос жизни и смерти для Египта. Он стал умолять калифа не рассматривать требование, выдвинутое франками, как проявление неуважения, а лишь как следствие незнания ими восточных обычаев.

Аль-Адид с вымученной улыбкой протянул руку в шёлковой перчатке и поклялся соблюдать союз. Но один из франкских эмиссаров остановил его: «Клятва, сказал он, должна приноситься обнажённой рукой, перчатка может быть знаком грядущей измены». Это требование вызвало новый переполох. Сановники шёпотом говорили друг другу, что калиф оскорблён и что следует наказать этих дерзких людей. Но после очередного вмешательства визиря калиф, не теряя самообладания, снял перчатку и слово в слово повторил клятву, которую ему продиктовали представители «Морри».

Как только был заключён этот уникальный договор, египетские и франкские союзники разработали план переправы через Нил с целью уничтожения армии Ширкуха, теперь шедшей на юг. В погоню за ней устремился отряд под командованием Амори. Дядя Саладина стремился создать впечатление, что находится в отчаянном положении. Зная, что самое больное его место состоит в удалённости от базы снабжения, он постарался поставить в то же положение своих преследователей. Отойдя на расстояние более чем недельного марша от Каира, они приказал своим войскам остановиться и обратился к ним с торжественной речью, сказав, что наступил день победы.

Действительно, сражение произошло 18 марта у местечка Эль-Бабин на западном берегу Нила [40]. Две армии, изнурённые нескончаемой гонкой, бросились в битву с желанием решить дело одним ударом. Ширкух доверил Саладину командование центром и велел ему отступить, когда враг начнёт атаку. В самом деле, Амори и его рыцари обрушились на Саладина всей своей мощью. Когда Саладин обратился в притворное бегство, они бросились преследовать его, не приняв в расчёт, что правое и левое крыло сирийской армии отрезают им всякий путь к отступлению. Потери франков были тяжёлыми, но Амори удалось ускользнуть. Он возвратился в Каир, где оставалась большая часть его войск, имея твёрдое решение отомстить как можно скорее. При сотрудничестве Шаура он уже был готов отправиться в Верхний Египет во главе мощной экспедиции, когда пришло невероятное известие: Ширкух овладел Александрией, самым большим городом Египта, расположенным на крайнем севере страны, на берегу Средиземного моря!

И в самом деле, сразу после своей победы у Эль-Бабина непредсказуемый курдский генерал, не дав себе даже дня передышки, с головокружительной скоростью пересёк всю египетскую территорию с юга на север и триумфально вступил в Александрию. Население этого великого средиземноморского портового города, относившееся враждебно к союзу с франками, приняло сирийцев как освободителей. Шаур и Амори, вынужденные поддерживать в этой войне дьявольский темп, предложенный Ширкухом, отправились осаждать Александрию. Запасы продовольствия в этом городе были столь скудны, что через месяц его население, опасаясь голода, начало сожалеть, что открыло ворота экспедиционному сирийскому корпусу. Ситуация даже стала казаться безнадёжной, когда перед городом встал на якорь франкский флот. Однако Ширкух не признал себя побеждённым. Он оставил командование Саладину и затем, собрав несколько сотен лучших всадников, совершил с ними смелую ночную вылазку. Он во весь опор преодолел вражеские укрепления и потом скакал день и ночь… до Верхнего Египта.

В Александрии блокада становилась тяжелее день ото дня. К голоду прибавились эпидемии и каждодневные бомбардировки катапультами. Для молодого человека, каким был Саладин, это была трудная ноша. Но отвлекающие манёвры, предпринятые его дядей, стали приносить результат. Шаур хорошо знал, что «Морри» не терпится закончить эту кампанию и вернуться в своё королевство, которому постоянно угрожал Нуреддин. Но курдский генерал, открыв второй фронт на юге вместо того, чтобы дать запереть себя в Александрии, грозил бесконечным продолжением конфликта. Он даже устроил в Верхнем Египте настоящее восстание против Шаура и побудил многочисленных вооружённых крестьян примкнуть к нему. Когда его войска стали достаточно сильными, они приблизился к Каиру и послал Амори искусно составленное письмо. «Мы оба теряем здесь время, — писал он вкратце. — Если бы король пожелал взглянуть на вещи спокойно, он бы ясно увидел, что изгнав меня из этой страны, он только послужил бы интересам Шаура». Амори и так уже был в этом убеждён. Быстро пришли к соглашению: осада Александрии была снята, и Саладин покинул город с почётным караулом. В августе 1167 года оба войска, как и три года назад, вернулись каждая в свою страну. Нуреддин был рад возвращению лучшей части своей армии и не хотел больше ввязываться в эти бесплодные египетские авантюры.

И всё же год спустя, словно бы по воле рока, движение к Нилу возобновилось. Покидая Каир, Амори, естественно, оставил там рыцарский отряд для наблюдения за правильным выполнением союзнического договора. Одна из его задач состояла в том, чтобы контролировать городские гавани и охранять франкских чиновников, которые должны были получать ежегодную дань в сто тысяч динаров, обещанных Шауром Иерусалимскому королевству. Столь тяжёлая подать, сопровождаемая длительным присутствием иноземных отрядов, не могла не спровоцировать враждебность горожан.

Поэтому общественное мнение постепенно становилось всё более недоброжелательным к захватчикам. Даже в окружении калифа поговаривали, что союз с Нуреддином был бы меньшим злом. Между Каиром и Алеппо начался обмен посланиями без ведома Шаура. Сын Зенги, не слишком желавший нового вмешательства, только наблюдал за реакцией короля Иерусалима. Будучи не в состоянии игнорировать такую быстро возрастающую враждебность, франкские рыцари и чиновники, находившиеся в египетской столице, стали испытывать страх. Они отправляли Амори послания с просьбами о помощи. Монарх между тем колебался. Мудрость советовала ему удалить свой гарнизон из Каира и удовольствоваться соседством нейтрального и безвредного Египта. Но его темперамент заставлял его идти вперёд. Вдохновлённый недавним прибытием на Восток большого числа западных рыцарей, с нетерпением жаждавших «перебить сарацин», он решил в октябре 1168 года в четвёртый раз бросить свою армию в наступление на Египет.

Эта кампания началась с убийств столь же ужасающих, сколь и беспричинных. Иноземцам удалось захватить город Бильбис, где они без всякого повода перебили жителей: мужчин, женщин и детей, как мусульман, так и коптов-христиан. Как очень справедливо замечал Ибн аль-Асир, «если бы франки вели себя лучше в Бильбисе, они бы с лёгкостью смогли захватить и Каир, ибо знать города была готова отдать его. Но видя бойню, учинённую в Бильбисе, люди решили защищаться до конца». Действительно, по приближении захватчиков, Шаур приказал поджечь старый Каир. Двадцать тысяч кувшинов нефти были вылиты на лавки, дома, дворцы и мечети. Жители были эвакуированы в новый город, основанный Фатимидами в X веке и имевший в своём составе главным образом дворцы, административные здания, казармы, а также религиозный университет аль-Азхар. Пожар бушевал на протяжении пятидесяти четырёх дней.

Между тем визирь пытался поддерживать контакт с Амори, чтобы убедить его отказаться от своего безумного предприятия. Он надеялся преуспеть в этом без очередного вмешательства Ширкуха. Но в Каире его позиции ослабли. В частности калиф аль-Адид выступил с инициативой послать письмо Нуреддину с просьбой поспешить на помощь Египту. Чтобы активировать сына Зенги, фатимидский владыка вложил в своё послание пряди волос: «Это, — объяснял он, — волосы моих женщин. Они умоляют тебя придти и спасти их от насилия франков».

Нам известна реакция Нуреддина на это тревожное письмо благодаря особо ценному свидетельству, автором которого является никто иной как сам Саладин, которого цитирует Ибн аль-Асир:

Когда от аль-Адида пришли призывы о помощи, Нуреддин позвал меня и рассказал о том, что произошло. Потом он сказал мне: «Скачи к своему дяде Ширкуху в Хомс и убеди его приехать сюда как можно скорее, ибо это дело не терпит отлагательства». Я покинул Алеппо и недалеко от города встретил моего дядю, который ехал как раз по тому же делу. Нуреддин велел ему готовиться к походу на Египет.

Курдский генерал при этом попросил племянника сопровождать его, но Саладин попробовал уклониться.

Я ответил, что не могу забыть лишений, перенесённых в Александрии. Тогда мой дядя сказал Нуреддину: «Совершенно необходимо, чтобы Юсуф поехал со мной!» И Нуреддин повторил свой приказ. Я напрасно старался объяснить ему моё неловкое состояние, но он велел добавить мне денег, и я был вынужден отправиться в путь как человек, которого ведут на смерть.

В этот раз между Ширкухом и Амори столкновений не было. Потрясённый решимостью каирцев скорее разрушить свой город, нежели отдать его, а также опасаясь, что сирийская армия окажется у него в тылу, франкский король вернулся в Палестину 2 января 1169 года. Через шесть дней курдский генерал прибыл в Каир и был встречен как спаситель и населением, и фатимидской знатью. Казалось, даже Шаур был доволен. Но он никого не мог обмануть. Хоть он и воевал с франками последние недели, его считали их другом, и он должен был поплатиться за это. 18 января его заманили в ловушку и некоторое время держали под стражей в шатре, а затем Саладин убил его собственной рукой по письменному одобрению калифа. С этого дня Ширкух сменил его в должности визиря. Когда облачённый в вышитые шёлковые одежды он явился в резиденцию своего предшественника, чтобы обосноваться в ней, для него не нашлось даже подушки, чтобы присесть. Всё было разграблено при известии о смерти Шаура.

Курдскому генералу потребовалось три кампании, чтобы стать полновластным хозяином Египта. Но дни его счастья были сочтены: 23 марта, через два месяца после своего триумфа вследствие слишком обильной трапезы, он стал жертвой ужасного приступа удушья, от которого умер за несколько секунд. Это было концом одной эпопеи и началом другой, воздействие которой оказалось несравнимо большим.

После смерти Ширкуха, — рассказывает Ибн аль-Асир, — советники калифа аль-Адида предложили ему выбрать новым визирем Юсуфа, поскольку он был самым молодым и казался самым неопытным и слабым из эмиров во всей армии.

Действительно, Саладин был призван во дворец владыки, где получил титул «аль-малик ан-насер» («победоносный князь»), а также отличительные регалии визиря: белый тюрбан с золотой вышивкой, платье и тунику с алой подкладкой, саблю, инкрустированную драгоценными камнями, кобылу рыжей масти с седлом и сбруей, украшенными чеканным золотом и жемчугом, и много других ценных вещей. Выйдя из дворца, он с большой свитой направился в резиденцию визиря. Юсуф сумел утвердиться за несколько недель. Он избавился от тех фатимидских чиновников, чья преданность казалась ему сомнительной, заменив их близкими людьми, жестоко подавил мятеж в египетском войске и, наконец, отразил жалкое франкское вторжение в октябре 1169 года под предводительством Амори, который прибыл в Египет в пятый и последний раз в надежде овладеть портовым городом Дамьеттой в дельте Нила. Мануил Комнин, встревоженный появлением сподвижника Нуреддина во главе фатимидского государства, оказал франкам содействие в виде византийского флота. Но напрасно. У румлян было недостаточно продовольствия, а их союзники отказались снабжать их. По истечении нескольких недель Саладин вступил в переговоры с румлянами и без труда убедил их прекратить столь неангажированное предприятие.

Не успел закончиться 1169 год, как Юсуф стал единоличным правителем Египта. «Морри» в Иерусалиме питал надежду на союз с племянником Ширкуха против главного врага франков Нуреддина. И хотя оптимизм короля мог показаться чрезмерным, основания для него существовали. Действительно, очень скоро Саладин стал понемногу удаляться от своего господина. Хоть он и заверял того постоянно в своей верности и своём подчинении, подлинная власть над Египтом осуществлялась не из Дамаска и не из Алеппо.

Отношения между этими двумя людьми теперь становились поистине драматическими. Несмотря на прочность своей власти в Каире, Юсуф по-существу никогда не осмеливался открыто перечить своему повелителю. Но когда сын Зенги предлагал ему встречу, он всегда уклонялся от неё, не из-за опасения угодить в ловушку, но вследствие боязни проявить личную слабость в присутствии своего господина.

Первый серьёзный кризис разразился летом 1171 года, когда Нуреддин потребовал от молодого визиря упразднить калифат Фатимидов. Будучи мусульманином-суннитом, правитель Сирии не мог допустить, чтобы на зависимой от него земле продолжала осуществляться духовная власть «еретической» династии. Он посылал по этому поводу множество писем Саладину, но тот отмалчивался. Он опасался задеть чувства населения, по преимуществу шиитского, и оттолкнуть от себя фатимидскую знать. Вместе с тем он не мог не понимать, что он обладает легитимной властью лишь как визирь калифа аль-Адида. Свергнув последнего, он рисковал потерять то, что являлось официальной гарантией его власти в Египте; в этом случае он становился простым представителем Нуреддина. Помимо прочего он видел в настойчивости сына Зенги скорее стремление к политическому реваншу, нежели деяние, продиктованное религиозным рвением. В августе требования правителя Сирии в том, что касалось упразднения шиитского калифата, стали обретать угрожающий характер. Саладин, поставленный в безвыходное положение, начал принимать меры предосторожности ввиду возможной враждебной реакции населения и даже подготовил публичное заявление об отстранении калифа. Но он ещё медлил с его распространением. Аль-Адид, хотя ему было только двадцать лет, был очень серьёзно болен, и Саладин, связанный с ним узами дружбы, не представлял себе, как он сможет обмануть его доверие. И тут в пятницу 10 сентября 1171 года, некий житель Мосула, посетивший Каир, зашёл в мечеть и, поднявшись на кафедру перед проповедником, вознёс молитву во здравие аббасидского калифа. Как ни странно, никто на это не отреагировал ни в тот момент, ни в последующие дни. Неужели это был агент, посланный Нуреддином, чтобы припугнуть Саладина? Это было возможно. Во всяком случае, после этого инцидента визирь, несмотря на всю его щепетильность, не мог более откладывать своё решение. Со следующей пятницы было дано распоряжение не упоминать больше в молитвах Фатимидов. Аль-Адид тогда находился при смерти, и Юсуф запретил всем сообщать ему новость. «Если он выздоровеет, говорил Саладин, у него будет время всё узнать. В противном случае пусть он умрёт без мучений!» Действительно, аль-Адид скончался вскоре после этого, так и не узнав о печальном конце своей династии.

Падение шиитского калифата после двух столетий его периодически славного правления, как и следовало ожидать, немедленно нанесло ущерб секте ассасинов, которые как и во времена Гассана ас-Саббаха, ещё ждали, что Фатимиды воспрянут от летаргии и начнут новый золотой век шиизма. Видя, что эта мечта уходит навсегда, члены секты были настолько обескуражены, что их сирийский руководитель Рахидеддин Синан, «Старец горы», отправил Амори послание, заявляя, что готов обратиться в христианство со всеми своими сторонниками. Ассасины тогда владели многими крепостями и городами в Центральной Сирии, где вели относительно мирную жизнь. В последние годы они вроде бы отказались от впечатляющих операций. Рахидеддин, разумеется, ещё имел в своём распоряжении несколько групп превосходно натренированных убийц, а также преданных ему предсказателей, но многие адепты этой секты стали добрыми крестьянами, которым нередко приходилось платить регулярную дань ордену тамплиеров.

Обещая обратиться в христианство, «старец» надеялся, помимо прочего, избавить своих сторонников от налога, который полагалось платить только нехристианам. Тамплиеры, чьё отношение к собственным финансовым интересам было далеко не поверхностным, с беспокойством следили за контактами между Амори и ассасинами. Когда стала просматриваться возможность соглашения, они решили расстроить его. В 1173 году послы Рахидеддина отправились на встречу с королём, тамплиеры подстерегли их и перебили. Никогда больше об обращении ассасинов речь не шла.

Независимо от этого эпизода, упразднение фатимидского калифата имело ещё одно столь же важное, как и непредвиденное последствие: оно дало Саладину политическую значимость, которой он до того не имел. Нуреддин, очевидно, не ожидал такого результата. Кончина калифа вместо того, чтобы низвести Юсуфа в ранг простого представителя сирийского владыки, сделала его полновластным сувереном Египта и законным хранителем сказочных сокровищ, накопленных павшей династией. С этого времени отношения между двумя правителями всё больше обострялись.

Вскоре после описанных событий, Саладин направил на восток от Иерусалима смелую экспедицию против франкской крепости Шаубак и, когда её гарнизон уже, казалось, был готов сдаться, Саладин вдруг узнал, что Нуреддин идёт во главе своих войск, чтобы принять участие в операции. Не медля ни секунды, Юсуф велел своим людям свернуть лагерь и скорым маршем возвращаться в Каир. В письме к сыну Зенги он объяснил свой стремительный уход якобы начавшимися волнениями в Египте.

Но Нуреддин не позволил водить себя за нос. Обвинив Саладина в вероломстве и измене, он поклялся лично отправиться в страну на берегах Нила, чтобы наконец взять дело в свои руки. Обеспокоенный молодой визирь собрал своих ближайших соратников, среди которых был и его отец Айюб, и стал советоваться с ними, как действовать на случай, если Нуреддин осуществит свою угрозу. В то время, как некоторые эмиры изъявляли готовность поднять оружие против сына Зенги, и сам Саладин, казалось, разделял их мнение, Айюб вмешался дрожа от гнева. Обращаясь к Юсуфу как к уличному мальчишке, он заявил: «Я твой отец, и если здесь есть тот, кто тебя любит и желает тебе добра, так это я. И всё же знай, что если Нуреддин придёт, ничто не сможет помешать мне пасть перед ним ниц и целовать землю у его ног. Если он прикажет мне отрубить тебе голову моей саблей, я сделаю это. Потому что эта земля принадлежит ему. Ты напишешь ему следующее: «Я узнал, что ты желаешь направить войска в Египет, но тебе не нужно этого делать; эта страна — твоя, и тебе достаточно прислать мне коня или верблюда, чтобы я явился к тебе смирный и покорный»».

После этого собрания Айюб сказал своему сыну наедине: «Клянусь Аллахом, если Нуреддин попытается забрать у тебя хоть пядь земли, я буду биться с ним до смерти. Но зачем тебе показывать свою гордость открыто? Время на твоей стороне, позволь провидению вершить дело!». Юсуф согласился с отцом и послал в Сирию предложенное им письмо, и успокоенный Нуреддин в последний момент отказался от своей карательной экспедиции. Но Саладин, наученный этим тревожным событием, послал одного из своих братьев, Тураншаха, в Йемен с задачей завоевать эту горную страну к юго-западу от Аравии, чтобы создать там убежище для семьи Айюбов на случай, если сын Зенги вновь задумает обрести контроль над Египтом. Йемен был оккупирован быстро и без большого труда… «от имени царя Нуреддина».

В июле 1173 года, меньше чем через два года после несостоявшегося рандеву у Шаубака, произошёл аналогичный инцидент. Саладин отправился воевать на восточный берег Иордана, Нуреддин собрал свои войска и выступил ему навстречу. Но в очередной раз, напуганный перспективой свидания со своим повелителем, визирь поспешил вернуться в Египет, сообщив, что его отец находится при смерти. Действительно, Айюб как раз в это время впал в кому в результате падения с лошади. Но Нуреддин не был готов к тому, чтобы удовольствоваться этой новой отговоркой. И когда в августе Айюб умер, Нуреддин понял, что в Каире у него нет больше ни одного человека, которому он бы мог полностью доверять. Поэтому он решил, что настал момент взять египетские дела в свои руки.

Нуреддин начал приготовления к тому, чтоб вторгнуться в Египет и отобрать его у Салахеддина Юсуфа, ибо он пришёл к мысли, что тот избегает войны против франков из-за нежелания объединиться с ним.

Наш хронист Ибн аль-Асир, которому во время этих событий было четырнадцать лет, определённо занимает сторону сына Зенги.

Юсуф предпочитал иметь у себя на границе франков, нежели быть непосредственным соседом Нуреддина. Последний написал в Мосул и другие страны с просьбой прислать ему войска. Но, когда он готовился идти со своими солдатами в поход на Египет, Аллах дал ему приказ, который не подлежал обсуждению.

Действительно, правитель Сирии внезапно серьёзно заболел по-видимому очень тяжёлой формой ангины. Его врачи прописали ему кровопускание, но он отказался. «Человеку шестидесяти лет кровь не пускают», — сказал он. Пробовали другие средства, но ничто не помогло. 15 мая 1174 года в Дамаске было объявлено о смерти Нуреддина Махмуда, святого князя, моджахеда, объединившего мусульманскую Сирию и создавшему предпосылки для объединения арабского мира в решающей борьбе против захватчиков. Во всех мечетях по вечерам собирались, чтобы читать стихи из Корана в его память. И несмотря на то, что Саладин последние годы был в конфликте с покойным, он постепенно превратился из его соперника в продолжателя его дела.

Но, по крайней мере поначалу, родственники и соратники умершего руководствовались по отношению к Юсуфу злопамятностью, опасаясь, что он воспользуется общей неразберихой, чтобы напасть на Сирию. Поэтому, чтобы выиграть время, постарались задержать отправку сообщения в Каир. Но Саладин, имевший друзей повсюду, послал в Дамаск голубиной почтой искусно составленное письмо: «От нашего заклятого врага нам пришла весть о владыке Нуреддине. Если, упаси Аллах, это известие правдиво, нужно прежде всего избежать того, чтобы в сердцах установилось разделение, и безрассудство возобладало в умах, ибо только враг извлечёт из этого пользу».

Но несмотря на эти дипломатичные слова, вражда, вызванная возвышением Саладина, стала непримиримой.

Глава десятая

Слёзы Саладина

Ты зашёл слишком далеко, Юсуф; ты перешёл всякие границы. Ты всего лишь слуга Нуреддина, но теперь ты хочешь захватить власть для себя одного? Но не строй себе иллюзий, ибо мы, поднявшие тебя из небытия, сумеем вернуть тебя обратно!

Несколькими годами позже это предостережение, присланное Саладину знатными людьми Алеппо [41], показалось бы абсурдным. Но в 1174 году, когда правитель Каира начинал становиться главной фигурой арабского Востока, его достоинства были очевидны ещё не всем. В окружении Нуреддина как при его жизни, так и после его смерти, имя Юсуф не произносили. Чтобы обозначить его, использовали слова «выскочка», «неблагодарный», «изменник», или чаще всего «наглец».

Сам Саладин вообще то быть наглым не стремился, но его фортуна была таковой несомненно. Именно это и бесило его противников. Ведь этот тридцатилетний курдский военачальник никогда не был амбициозным человеком, и те, кто видел, как он начинал, знали, что он бы легко удовольствовался обычным званием эмира, одного из многих себе подобных, если бы судьба против воли не выдвинула его на авансцену.

Вопреки своему желанию он отправился в Египет, где его роль в завоевании была сведена до минимума, однако именно по причине своей малозначительности он был вознесён на вершину власти. Он не осмеливался думать об устранении Фатимидов, но когда он был принужден принять подобное решение, он оказался преемником самой богатой мусульманской династии. И когда Нуреддин решил занять его место, Юсуфу даже не пришлось защищаться: его повелитель внезапно скончался, оставив наследником отрока одиннадцати лет, ас-Салеха.

Меньше чем через два месяца, 11 июля 1174 года, в свою очередь со сцены ушёл Амори, ставший жертвой дизентерии в момент подготовки нового вторжения в Египет при поддержке сильного сицилианского флота. Он завещал королевство Иерусалим своему сыну Бодуэну IV, юноше тринадцати лет, на которого пало самое ужасное проклятие — проказа. На Востоке оставался только один монарх, который мог помешать неудержимому возвышению Саладина. Им был Мануил, император Рума, который реально рассчитывал стать сюзереном Сирии и хотел захватить Египет при сотрудничестве франков. Но словно завершая цепь благоприятных для Саладина событий, могучая византийская армия, сковывавшая Нуреддина на протяжении пятнадцати лет, была разбита в сентябре 1176 года Кылыч-Арсланом II, внуком первого, в битве у Мириокефалона. Мануил умер вскоре после этого, что привело христианский Восток к анархии.

Можно ли после этого сердиться на панегиристов Саладина, видевших в такой серии непредвиденных событий руку Провидения? Сам Юсуф никогда не пытался приписать себе заслуги своей судьбы. Он никогда не забывал благодарить после Аллаха тех, кого он называл «мой дядя Ширкух» и «мой повелитель Нуреддин». Несомненно, что величие Саладина было помимо прочего основано и на его скромности.

Однажды, когда Салахеддин устал и хотел отдохнуть, к нему пришёл один из его мамлюков и представил ему бумагу на подпись. «Я измучен, — сказал султан, — приходи через час». Но человек настаивал. Он чуть ли не совал лист бумаги в лицо Салахеддину и говорил ему: «Пусть господин подпишет!» Султан ответил: «Но у меня даже нет под рукой чернильницы!» Он сидел у входа в шатёр, и мамлюк заметил, что внутри была чернильница. «Вот она, чернильница, в глубине шатра», — сказал он резко, как бы указывая Салахеддину пойти и самому взять чернильницу, ни больше, ни меньше. Султан обернулся, увидел чернильницу и сказал: «Слава Аллаху, это так!» Он потянулся назад, опираясь на левую руку, и правой взял чернильницу. Потом он подписал бумагу.

Этот случай, рассказанный Бахаеддином, личным секретарём и биографом Саладина [42], иллюстрирует то удивительное поведение, которое отличало его от монархов его времени и вообще всех эпох: это умение оставаться простым в общении с простыми людьми, даже став сильнейшим среди сильных. Хронисты, конечно, указывают на его храбрость, его мудрость и рвение в том, что касалось джихада, но во всех их рассказах постоянно проступает образ более эмоциональный и более человечный.

Однажды, — рассказывает Бахаеддин, — когда мы были в открытом поле против франков, Салахеддин собрал вокруг себя близких людей. Он держал в руке письмо, которое собирался прочесть, и когда он хотел начать, то разразился слезами. Видя его в этом состоянии, не могли удержаться от плача и мы, хотя не знали, о чём идёт речь. Наконец он сказал голосом, который заглушался рыданием: «Такиеддин, мой племянник, умер!» Он стал плакать горькими слезами, и мы тоже. Я пришёл в себя и сказал ему: «Давайте не будем забывать, какую мы начали войну и попросим у Аллаха прощения за то, что позволили себе эти слёзы». Салахеддин согласился со мной: «Да, — сказал он, — пусть Аллах простит меня! Пусть Аллах простит меня!» Он повторил это много раз и потом добавил: «Пусть никто не знает, что произошло!» Потом он велел принести розовой воды, чтобы умыть лицо.

Слёзы Саладина лились не только после смерти его родных.

Однажды, — вспоминает Бахаеддин, — когда я скакал рядом с султаном навстречу франкам, к нам подошёл войсковой разведчик с женщиной, которая плакала навзрыд и била себя в грудь. «Она ушла от франков, объяснил нам лазутчик, чтобы увидеть повелителя и мы привели её». Салахеддин велел своему переводчику расспросить её. Она сказала: «Мусульмане-грабители вчера ворвались в мою палатку и похитили мою маленькую дочь. Я плакала всю ночь, и тогда наш командир сказал мне: «Король мусульман милосерден; мы отпустим тебя к нему, и ты сможешь попросить у него свою дочь». И вот я пришла, и все мои надежды на тебя». Салахеддин растрогался и на глазах у него появились слёзы. Он послал кого-то на невольничий рынок, и меньше чем через час приехал всадник, вёзший за плечами ребёнка. Увидев это, мать бросилась на землю и измазала песком лицо, а все присутствовавшие плакали от волнения. Она посмотрела на небо и стала говорить что-то непонятное. Ей отдали дочь и проводили в лагерь франков.

Те, кто знал Саладина, мало останавливались на описании его физического облика — небольшого роста, хрупкого телосложения, с короткой и аккуратной бородой. Они предпочитали говорить о его лице, об этом задумчивом и немного меланхоличном лице, которое вдруг освещалось ободряющей улыбкой, располагавшей собеседника к доверию. Он был всегда приветлив с гостями, настойчиво приглашал их отобедать, обращался с ними со всеми почестями, даже если это были неверные, и удовлетворял все их желания. Он не мог допустить, чтобы кто-то пришёл к нему и ушёл разочарованный, и некоторые люди не упускали случая воспользоваться этим. Однажды, во время перемирия с франками, один из «отпрысков», сеньор Антиохии, неожиданно появился перед шатром Саладина и попросил вернуть ему область, захваченную султаном четыре года назад. И тот отдал её!

Было замечено, что щедрость Саладина подчас граничила с легкомыслием.

Его казначеи, — сообщает нам Бахаеддин, — всегда втихомолку приберегали некоторую сумму денег на непредвиденный случай, поскольку они хорошо знали, что если владыка узнает о наличии этого резерва, то растратит его немедленно. Несмотря на все предосторожности после смерти султана в государственной казне остался лишь один слиток золота из Тира и сорок семь дирхемов денег.

Когда некоторые из помощников упрекали его за расточительность, Саладин отвечал им с непринуждённой улыбкой: «Есть люди, для которых деньги не важнее, чем песок». И в самом деле, он испытывал откровенное презрение к богатству и роскоши, и когда сказочные дворцы фатимидских калифов стали его собственностью, он разместил в них своих эмиров, а сам предпочёл жить в более скромной резиденции, предназначенной для визирей.

Это лишь одна из немногих черт, позволяющих находить сходство в образах Саладина и Нуреддина. Правда, противники Саладина видели в нём только слабого подражателя своему господину. В действительности же он умел быть в общении с другими, особенно со своими солдатами, гораздо более сердечным, чем его предшественник. И хотя он также неукоснительно соблюдал религиозные предписания, в нём не было лёгкого ханжества, характерного для некоторых сподвижников сына Зенги. Можно сказать, что Саладин вообще был больше требователен к себе, нежели к другим и, тем не менее, оказывался более беспощадным, чем его старший господин в отношении тех, кто оскорблял ислам, будь то «еретики» или некоторые франки.

Вне этих личностных различий Саладин, особенно в начале своей карьеры, находился под сильным влиянием внушительной фигуры Нуреддина. Он стремился показать себя его достойным наследником в непрерывном движении к тем целям, которые наметил Нуреддин: объединение арабского мира, мобилизация мусульман как моральная, с помощью мощного пропагандистского аппарата, так и военная, с целью отвоевания захваченных территорий и прежде всего Иерусалима.

Летом 1174 года, когда эмиры, собравшиеся в Дамаске вокруг молодого ас-Салеха, искали наилучшие средства для борьбы с Саладином, даже планируя союз с франками, правитель Каира адресовал им послание, являвшееся явным вызовом. В этом письме он сильно преуменьшил степень своего конфликта с Нуреддином и не замедлил представить себя продолжателем дела своего предшественника и верным хранителем его наследия.

Если бы ваш покойный князь, — писал он, — обнаружил среди вас человека столь же достойного доверия, как я, разве он не предназначил бы ему правление Египтом, который является самым важным из его владений? Знайте, что если бы Нуреддин не умер так рано, он поручил бы именно мне воспитание своего сына и заботу о нём. Я ведь вижу, что вы ведёте себя так, будто вы одни служили моему господину и его сыну, и что вы хотите исключить меня из этого числа. Но я скоро приду. Я завершу, дабы почтить память моего господина, деяния, которые оставят след, и вы все будете наказаны за своё беспутство.

Трудно узнать здесь осторожного человека прежних лет; создаётся впечатление, что кончина властелина пробудила в нём давно сдерживаемую агрессивность. Действительно, обстоятельства были исключительными, поскольку это послание имело чёткую цель: это объявление войны, с которой Саладин начал завоевание мусульманской Сирии. В момент отправки своего письма в октябре 1174 года правитель Каира уже был на пути к Дамаску во главе семи тысяч всадников. Этого было мало, чтобы осаждать сирийскую метрополию, но Юсуф всё хорошо рассчитал. Напуганные необычайно дерзким тоном его послания, ас-Салех и его соратники предпочли отступить в Алеппо. Пройдя без помех через территорию франков по дороге, которую отныне можно было бы именовать «тропой Ширкуха», Саладин в конце октября достиг Дамаска, где люди, преданные его семье, поспешили открыть ворота для его встречи.

Ободрённый этой победой, достигнутой без единого удара сабли, он продолжил свой марш-бросок. Оставив гарнизон Дамаска под началом одного из своих братьев, он направился в центральную Сирию, где овладел Хомсом и Хамой. На протяжении всей этой блестящей кампании, как рассказывает нам Ибн аль-Асир, «Салахеддин создавал впечатление, что действует от имени князя ас-Салеха, сына Нуреддина. Он говорил, что его целью является защита страны от франков». Мосульский историк, преданный династии Зенги, относился к Саладину по меньшей мере подозрительно, обвиняя его в двуличии. И нельзя сказать, что он был совершенно неправ. Юсуф, не желая выступать в роли узурпатора, в самом деле представлял себя защитником интересов ас-Салеха. «Но этот юноша, говорил он, никоим образом не должен быть единоличным правителем. Ему нужен учитель, регент, и никто лучше меня не подходит для этой роли». При этом он посылал ас-Салеху письмо за письмом, убеждая его в своей преданности, велел молиться за него в мечетях Каира и Дамаска, а также чеканить монеты с его именем.

Но юный монарх оставался совершенно нечувствительным к таким политическим жестам. Когда Саладин в декабре 1174 года подверг осаде уже сам Алеппо, «дабы защитить князя ас-Салеха от пагубного влияния его советников», сын Нуреддина собрал людей города и обратился к ним с взволнованной речью: «Посмотрите на этого нечестного и неблагодарного человека, который хочет отобрать у меня мою страну, не боясь ни Аллаха, ни людей! Я — сирота, и я рассчитываю, что вы защитите меня из благодарности к памяти моего отца, которого вы так любили». Глубоко тронутые жители Алеппо решили сопротивляться «предателю» до конца. Юсуф, желавший избежать прямого конфликта с ас-Салехом, снял осаду. Вместо этого он решил провозгласить себя «царём Египта и Сирии», чтобы не зависеть больше ни от какого сюзерена. Хронисты пожаловали ему помимо прочих званий титул султана, но он сам никогда так себя не называл. Саладин ещё не раз возвращался к стенам Алеппо, но так и не решился на войну с сыном Нуреддина.

Пытаясь спастись от этой постоянной угрозы, советники ас-Салеха решили прибегнуть к услугам ассасинов. Они вступили в контакт с Рашидеддином Синаном, который обещал избавить их от Юсуфа. «Старец горы» не мог желать большего, чем предъявить свой счёт могильщику династии Фатимидов. Первое покушение имело место в начале 1175 года: ассасины проникли в лагерь Саладина и дошли до его шатра, но тут их заметил один эмир и преградил им путь. Он был тяжело ранен, но поднял тревогу. Подоспела стража, и после ожесточённой схватки ассасины были перебиты. Но не вышло сегодня — выйдет завтра. 22 мая 1176 года, когда Саладин проводил очередную кампанию в окрестностях Алеппо, один из ассасинов внезапно появился в его шатре и нанёс ему удар кинжалом в голову. К большому счастью, султан, бывший настороже после предыдущего покушения, для безопасности имел под головным убором кольчужную сетку. Тогда убийца попытался добраться до шеи своей жертвы, но и здесь клинок наткнулся на препятствие. Саладин носил длинную тунику из плотной ткани, её высокий воротник был также усилен кольчужной сеткой. Тут подоспел один из эмиров, схватил одной рукой кинжал, а другой рукой так ударил батини, что тот упал. Саладин не успел подняться, как подскочил второй убийца, а за ним и третий. Но уже прибежали стражники, и нападающие были убиты. Юсуф вышел из шатра растерянный, нетвёрдой походкой, не веря в то, что остался невредим.

Придя в себя, он решил атаковать ассасинов в их логове, в центральной Сирии, где Синан владел примерно дюжиной крепостей. Саладин подверг осаде самую грозную их них, Массиаф, стоявшую на вершине обрывистой горы. Но то, что произошло в этом краю ассасинов в августе 1176 года, вне сомнения навсегда останется тайной. Первая версия, принадлежащая Ибн аль-Асиру, утверждает, что Синан прислал письмо дяде Саладина по материнской линии; в этом письме он поклялся убить всех членов правящей семьи. Такая угроза со стороны секты, особенно после двух покушений на султана, не могла быть легко проигнорирована. После этого якобы и была прекращена осада Массиафа.

Но имеется вторая версия событий, исходящая от самих ассасинов. Она содержится в одном из редких сочинений, переживших секту, — в рассказе, написанном одним из адептов, неким Абу-Фиразом. Согласно этому рассказу, Синан, находившийся вне стен Массиафа во время осады крепости, прибыл и расположился вместе с двумя спутниками на вершине соседнего холма, дабы наблюдать за развёртыванием операции. Саладин приказал своим людям поймать их. Синан был окружён большим отрядом, но когда солдаты попытались приблизиться к нему, они были парализованы какой-то мистической силой. Рассказывали, будто «старец горы» велел им предупредить султана, что намерен встретиться с ним лично с глазу на глаз, и будто напуганные солдаты поспешили сообщить своему повелителю о том, что должно было произойти, и будто Саладин, не ждавший ничего хорошего, приказал рассыпать вокруг своего шатра известь и золу, чтобы было видно любой след, а с наступлением темноты поставил для охраны стражей с факелами. Но глубокой ночью он внезапно проснулся и на мгновение увидел неизвестного человека, который выскользнул из его шатра и который показался ему самим Синаном. Таинственный посетитель оставил у его ложа отравленную лепёшку и бумагу, на которой Саладин прочёл: «Ты в нашей власти». Тут Саладин закричал, и прибежавшие стражи стали клясться, что ничего не видели. На следующий день Саладин поспешил снять осаду и вернуться в Дамаск.

Этот рассказ вне сомнения содержит много вымысла, но факт тот, что Саладин совершенно внезапно решил полностью изменить свою политику в отношении ассасинов. Несмотря на своё отвращение к еретикам любого рода, он больше никогда не пытался угрожать владениям батини. Напротив, он пытался теперь примириться с ними, лишая таким образом своих врагов, как мусульман, так и франков, их ценного помощника. В борьбе за контроль над Сирией султан решил выложить все свои козыри. На первый взгляд казалось, что он победил, овладев Дамаском, но конфликт затягивался. Военные кампании, которые ему приходилось вести против франкских государств, против Алеппо, против Мосула, где также правил потомок Зенги, и против других князей Джазиры и Малой Азии, были изнурительны, тем более, что ещё приходилось регулярно возвращаться в Каир, чтобы разбираться с интриганами и заговорщиками.

Ситуация начала проясняться только в конце 1181 года, когда ас-Салех неожиданно умер, видимо будучи отравлен, в возрасте восемнадцати лет. Ибн аль-Асир рассказывает о его последних минутах с волнением:

Когда его состояние ухудшилось, врачи посоветовали ему выпить немного вина. Он сказал им: «Я не сделаю этого, не узнав мнение знатока закона». К его постели пришёл один из самых уважаемых улемов и объяснил ему, что религия позволяет употреблять вино как лекарство. Ас-Салех ответил: «Неужели вы думаете, что если Аллах решил положить конец моей жизни, то он изменит своё мнение, увидев меня выпившим?» Религиозный деятель не нашёл, что сказать. «В таком случае, — заключил умирающий, — я не желаю предстать перед моим творцом, имея в желудке запрещённый продукт».

Через полтора года, 18 июня 1183 года, Саладин торжественно вступил в Алеппо. С этого момента Сирия и Египет стали не номинально, как во времена Нуреддина, а по-настоящему единым образованием под неоспоримой властью айюбидского правителя. Как ни странно, но возникновение этого могучего арабского государства, с каждым днём всё плотнее окружавшего владения франков, не заставило последних проявить большую солидарность. В то время как король Иерусалима, ужасно изуродованный проказой, горевал по поводу своего бессилия, два соперничающих клана вели борьбу за власть. Первый клан, склонный к миру с Саладином, возглавлялся Раймоном, графом Триполи. Второй клан, экстремистский, имел своим главным представителем Рено Шатильонского, бывшего князя Антиохии.

Очень тёмный брюнет, с носом похожим на клюв, бегло говоривший по-арабски и прилежно изучавший исламские тексты, Раймон вполне бы сошёл за какого-нибудь сирийского эмира, если бы огромный рост не выдавал его западное происхождение.

Среди франков того времени, — говорит нам Ибн аль-Асир, — не было человека более храброго и более мудрого, чем правитель Триполи Раймонд ибн Раймонд ас-Сенжили, потомок Святого Жиля. Но он был очень амбициозен и пламенно желал стать королём. На некоторое время он обеспечил своё регентство, но вскоре был отстранён от него. При этом он был так озлоблен, что написал Салахеддину, перешёл на его сторону и попросил того помочь ему стать королём франков. Салахеддин обрадовался этому и поспешил освободить некоторое число рыцарей из Триполи, находившихся в мусульманском плену.

Саладин внимательно наблюдал за франкскими распрями. Когда в Иерусалиме, казалось, восторжествовало «восточное» течение, возглавляемое Раймоном, Саладин занял примирительную позицию. В 1184 году Бодуэн IV достиг последней стадии проказы. Его ступни и голени стали дряблыми, а глаза обесцветились. Но он ещё был полон мужества и доброты и оказывал доверие графу Триполи, который стремился установить добрососедские отношения с Саладином. Андалузский путешественник Ибн Джубаир, посетивший в тот год Дамаск, оказался удивлён тем, что несмотря на войну, караваны свободно ходили из Каира в Дамаск и обратно через территорию франков. «Христиане, —констатировал он, — берут с мусульман пошлину, которая взимается без злоупотреблений. В свою очередь купцы-христиане платят пошлину за свои товары, когда пересекают земли мусульман. Между ними полное согласие, и справедливость в почёте. Воины занимаются своей войной, но народ живёт мирно».

Саладин, отнюдь не спешивший положить конец этому сосуществованию, даже проявил готовность идти дальше по дороге мира. В марте 1185 года поражённый проказой король умер в возрасте двадцати четырёх лет, оставив на троне своего племянника Бодуэна V, ребёнка шести лет, регентом которого он назначил графа Триполи. Тот, понимая, что ему необходимо время для укрепления своей власти, поспешил направить в Дамаск послов с просьбой о перемирии. Саладин, вполне готовый к началу решительного сражения с иноземцами, показал, тем не менее, что не стремится к схватке любой ценой, и согласился заключить перемирие на четыре года.

Но когда через год, в августе 1186 года, король-ребёнок умер, роль регента оказалась излишней.

«Мать маленького монарха, — объясняет Ибн аль-Асир, — увлеклась франком, недавно прибывшим с Запада, неким Ги. Она сделала его своим мужем и после смерти ребёнка надела на голову мужа корону. Она собрала патриарха, священников, монахов, госпитальеров, тамплиеров, баронов — объявила им, что передаёт власть Ги и велела им поклясться, что они будут повиноваться ему. Раймон отказался и предпочёл договориться с Саладином».

Этот Ги и был тот самый король Ги де Лузиньян, человек совершенно безликий, лишённый всякой политической или военной компетенции, всегда готовый принять мнение своего последнего собеседника. Фактически он был не более чем марионеткой в руках «ястребов», вожаком которых являлся «бринс Арнат» [43], Рено Шатильонский.

После своей кипрской авантюры и преступных деяний в Северной Сирии этот последний провёл четырнадцать лет в тюрьмах Алеппо, прежде чем его выпустил в 1175 году сын Нуреддина. Плен лишь усугубил его пороки. Ещё более фанатичный, более алчный и более кровожадный, чем прежде, Арнат один породил больше ненависти между арабами и франками, чем десятилетия войн и убийств. После освобождения ему не удалось вернуть себе Антиохию, где правил его зять Боэмонд III. Он обосновался в королевстве Иерусалим, где сумел жениться на молодой вдове, принёсшей ему в приданое земли к востоку от Иордана и, прежде всего, могучие крепости Крак и Шаубак. В союзе с тамплиерами и многочисленными новоприбывшими рыцарями, он имел при иерусалимском дворе мощное влияние, которое в течение некоторого времени уравновешивал только Раймон. Политика, которую предлагал Рено, была политикой первого франкского вторжения: безостановочная война с арабами, беспощадный грабёж и убийство, завоевание новых территорий. Для него всякое примирение, всякий компромисс был изменой. Он не считал для себя необходимым соблюдать договора и клятвы. Чего стоит обещание, данное неверным? — говорил он цинично.

В 1180 году между Дамаском и Иерусалимом было подписано соглашение о свободном передвижении в этом районе имущества и людей. Через несколько месяцев Рено напал на караван богатых арабских купцов, шедший через сирийскую пустыню в Мекку, и завладел товарами. Саладин пожаловался Бодуэну IV, но последний не осмелился выступить против своего вассала. Осенью 1182 года случилось нечто ещё более худшее: Арнат решил совершить рейд на саму Мекку. Высадившись в Эйлате, тогда маленькой рыболовной гавани, расположенной в заливе Акаба, экспедиция, имевшая в проводниках нескольких пиратов Красного моря, прошла вдоль берега и атаковала Янбу, порт около Медины, а затем Рабиг, неподалёку от Мекки. По дороге люди Рено потопили судно с мусульманскими паломниками, шедшее в Джидду. «Все были ошеломлены, —говорит Ибн аль-Асир, — поскольку люди этой области никогда прежде не видели ни одного франка — ни купца, ни воина». Опьянённые успехом, грабители, не теряя времени, наполняли свои суда добычей. В то время как сам Рено вернулся по воде в свои земли, его люди продолжали ещё долгие месяцы бороздить просторы Красного моря. Брат Саладина, аль-Адель, правивший Египтом в его отсутствие, снарядил флот и отправил его преследовать разбойников, которые были уничтожены. Некоторые из них были сопровождены в Мекку для публичного обезглавливания. «Это была показательная казнь тех, кто посягнул на святые места». Весть об этом безумном деянии, разумеется, разошлась по всему мусульманскому миру, в котором Арнат отныне олицетворял всё самое гнусное, что можно было ожидать от франкских врагов.

Саладин в ответ совершил несколько рейдов по землям Рено. Но, несмотря на свою ярость, султан сумел остаться великодушным. Например, в ноябре 1183 года, когда он установил катапульты вокруг крепости Крак и стал бомбардировать её обломками скал, защитники сообщили ему, что в это время внутри крепости проходила княжеская свадьба. И хотя новобрачной была невестка Рено, Саладин попросил осаждённых указать ему дом, предназначенный для молодых супругов, и велел своим людям пощадить этот сектор [44].

Но, увы, подобные жесты никак не могли повлиять на Арната. Временно нейтрализованный мудрым Раймоном, он, по восшествии на престол короля Ги в сентябре 1186 года, вновь мог править балом. Уже через несколько недель, невзирая на перемирие, которое могло бы продолжаться ещё два с половиной года, князь, как хищная птица, набросился на крупный караван арабских паломников и купцов, спокойно шедший по дороге в Мекку. Рено перебил всех вооружённых людей, а остальных увёл в плен в Крак. Когда некоторые из них осмелились напомнить Рено о перемирии, он ответил им презрительно: «Так пусть ваш Магомет придёт и освободит вас!» Когда несколькими неделями позже эти слова были переданы Саладину, он поклялся убить Арната собственными руками.

Но пока что султан сделал паузу. Он послал эмиров к Рено с требованием освободить пленников и на основании договора возместить им ущерб. После того как князь отказался принять послов, те направились в Иерусалим, где с ними встретился король Ги, который был шокирован неблаговидными поступками своего вассала, но не осмелился вступить с ним в конфликт. Послы настаивали: неужели заложники князя Арната будут гнить в подземельях Крака вопреки всем договорам и всем клятвам? Бессильный Ги умыл руки.

Перемирие было прервано. Саладин, хотя и был готов соблюдать договор в течение всего срока, нисколько не опасался возобновления боевых действий. Разослав депеши эмирам Египта, Сирии, Джазиры и других мест с извещением о предательском глумлении франков над их обязательствами, он призвал союзников и вассалов объединить все силы, которыми они располагали, и принять участие в джихаде против захватчиков. Из всех стран ислама в Дамаск потекли тысячи всадников и пеших солдат. Город стал чем-то вроде корабля, сидящего на мели посреди моря колеблемых ветром шатров: маленьких палаток из верблюжьей шерсти, в которых солдаты прятались от ветра и дождя, и обширных княжеских шатров из богато расцвеченных тканей, украшенных старательно вышитыми стихами Корана и поэтическими строками.

Пока продолжалась эта мобилизация, франки погрязали в своих внутренних распрях. Король Ги счёл этот момент особо благоприятным для того, чтобы избавиться от своего соперника Раймона, которого он обвинил в потворстве мусульманам. Армия Иерусалима приготовилась к нападению на Тибериаду, маленький город в Галилее, принадлежавшей жене графа Триполи. Последний, будучи предупреждён, отправился на встречу с Саладином и предложил ему союз, который султан тотчас же принял и послал отряд своих войск, чтобы укрепить гарнизон Тибериады. Армия Иерусалима отступила.

30 апреля 1187 года, когда в Дамаск волна за волной продолжали прибывать арабские, тюркские и курдские воины, Саладин отправил в Тибериаду послание, в котором просил Раймона в подтверждение их союза позволить разведывательному отряду мусульман осуществить рекогносцировку берега Галилейского озера. Граф был смущён, но отказать не мог. Его единственное условие состояло в том, чтобы мусульманские солдаты покинули его территорию до вечера и чтобы им не было разрешено нападать на его подданных и их имущество. Дабы избежать любых инцидентов, он известил все населённые пункты в округе о прохождении мусульманских отрядов и попросил жителей не покидать дома.

На следующий день, в пятницу 1 мая, на рассвете семь тысяч всадников под командованием одного из соратников Саладина прошли под стенами Тибериады. В тот же вечер, возвращаясь тем же путём обратно, они неукоснительно соблюдали требование графа: не нападали ни на деревни, ни на замки, не отбирали ни золото, ни скот, и всё-таки не смогли избежать инцидента. Получилось так, что в одной из местных крепостей накануне, когда гонец Раймона прибыл с извещением о приходе мусульманского отряда, случайно оказались вместе два великих магистра тамплиеров и госпитальеров. Кровь монахов-воинов взыграла. Для них пакт с сарацинами не существовал! Поспешно собрав несколько сотен всадников и пехотинцев, они решили атаковать мусульманскую конницу около городка Саффурия, к северу от Назарета. Франки были уничтожены за несколько минут. Ускользнуть удалось только великому магистру тамплиеров.

Устрашённые этим разгромом, — сообщает Ибн аль-Асир, — франки послали к Раймону своего патриарха, своих священников и монахов, а также много рыцарей. Все они горько упрекали Раймона за его союз с Салахеддином. Они говорили ему: «Ты, верно, принял ислам, иначе бы ты не смог вынести того, что случилось. Ты бы не допустил, чтобы мусульмане прошли по твоей земле, чтобы они перебили тамплиеров и госпитальеров и чтобы они ушли, уводя пленников, не опасаясь, что ты им помешаешь». Собственные солдаты графа из Триполи и Тибериады бросали ему те же упрёки, а патриарх грозил отлучить его от церкви и аннулировать его брак… Испытывая это давление, Раймон испугался. Он покаялся и попросил прощения. Его простили, помирились с ним и потребовали предоставить свои отряды в распоряжение короля и участвовать в сражении с мусульманами. И граф пошёл с ними. Тогда франки объединили свои силы, кавалерию и пехоту около Акры и потом направились к посёлку Саффурия.

В лагере мусульман разгром военно-религиозных орденов, которых одновременно и страшились и ненавидели, создал предвкушение победы. Теперь эмиры и солдаты спешили скрестить оружие с франками. В июне Саладин собрал все свои войска на полпути между Дамаском и Тибериадой: двенадцать тысяч всадников прошли перед ним, не считая пехотинцев и добровольцев. Сидя на своём боевом коне, султан выкрикнул клич, тотчас же повторённый как эхо тысячами восторженных голосов: «Победа над врагами Аллаха!» Вместе со своим командным составом Саладин хладнокровно проанализировал ситуацию: «Нам открывается случай, который может никогда больше не представиться. По моему мнению, армия мусульман должна сразиться с неверными в тесном бою. Нужно решительно вести джихад, пока наши отряды не рассеялись». Главное, чего хотел избежать султан, это чтобы его вассалы и союзники не разошлись со своими отрядами по домам ввиду осеннего окончания военных действий, до того как он сможет одержать решающую победу. Но франки — очень осторожные воины. Что если они захотят избежать сражения, увидев, что мусульмане вновь объединились?

Саладин решил устроить им ловушку и просил Аллаха, чтобы они в неё попались. Он направился к Тибериаде, взял город за одни день, приказал поджечь много домов и приступил к осаде цитадели, где находилась графиня, супруга Раймона, с горсткой защитников.

Мусульманская армия могла бы легко сломить их сопротивление, но султан сдерживал своих людей. Он велел постепенно усиливать давление, делать вид, что идёт подготовка к последнему штурму и ждать ответных действий.

Когда франки узнали, что Салахеддин захватил и сжёг Тибериаду, — рассказывает Ибн аль-Асир, — они собрались на совет. Некоторые предлагали выступить против мусульман, сразиться с ними и помешать им овладеть цитаделью. Но вмешался Раймон: «Тибериада принадлежит мне, сказал он, и в осаде находится моя собственная жена. Но я готов допустить, что крепость будет взята и что моя жена попадёт в плен, если только наступление Саладина на этом остановится. Ибо, клянусь Богом, я видел прежде немало мусульманских армий, и ни одна из них не была столь многочисленной и столь сильной, как та, коей сегодня располагает Саладин. Так что лучше нам уклониться от схватки с ним. Мы всегда сможем потом снова забрать Тибериаду и заплатить выкуп за освобождение наших близких». Но князь Арнат, сеньор Крака, сказал ему: «Ты хочешь внушить нам страх, говоря о силе мусульман, потому что ты их любишь и предпочитаешь их дружбу, иначе бы ты не произносил таких слов. И если ты говоришь мне, что они многочисленны, я отвечаю тебе: огню всё равно, сколько дерева ему придётся сжечь». Тогда граф сказал: «Я — один из вас, я сделаю, как вы захотите, я буду сражаться на вашей стороне, но вы увидите, что из этого получится».

Так в очередной раз у франков возобладала крайняя тенденция. Теперь больше ничто не могло помешать сражению. Армия Саладина была развёрнута на плодородной равнине, покрытой фруктовыми деревьями. Позади простирались пресные воды озера Тибериада, через которое проходит река Иордан, а ещё дальше к северо-востоку виднеются величественные контуры Голанских высот. Около мусульманского лагеря возвышался храм с двумя вершинами, которые называли «рогами Гиттина» по имени находившейся сбоку деревни.

3 июля франкская армия численностью около двенадцати тысяч отправилась в путь. Расстояние, которое ей предстояло пройти от Саффурии до Тибериады было невелика, самое большее четыре часа нормальным ходом. По крайней мере летом, эта часть палестинской земли совершенно безводна. Здесь нет ни источников, ни колодцев, а водные потоки высыхают. Покидая ранним утром Саффурию, франки не сомневались, что смогут утолить жажду в полдень на берегу озера. Саладин тщательно готовил свою западню. На всем пути его всадники беспокоили врагов, нападали и спереди, и сзади, и с флангов, безостановочно засыпали их тучами стрел. Таким образом, они причинили чужеземцам некоторые потери и, что самое главное, заставили их замедлить движение.

Незадолго до окончания дня франки достигли высоты, с которой им открылся весь окрестный пейзаж. Прямо у их ног лежала маленькая деревня Гиттин, несколько домов цвета земли, тогда как в самой глубине долины блестели воды озера Тибераида. И совсем рядом на зелёной равнине, протянувшейся вдоль реки — армия Саладина. Чтобы напиться, им было нужно попросить разрешения у султана!

Саладин улыбался. Он знал, что франки изнурены, умирают от жажды, что у них нет ни сил, ни времени, чтобы проложить себе до вечера путь к озеру и потому они обречены оставаться без глотка воды до утра. Смогут ли они вообще сражаться в таких условиях? Всю эту ночь Саладин уделил молитвам и совещаниям со своим штабом. При этом он послал большинство своих эмиров в тыл противнику, чтобы отрезать ему всякий путь к отступлению. Он убедился, что каждый занял правильную позицию и повторил свои указания.

На следующий день, 4 июля 1187 года, с первыми отблесками зари, совершенно окружённые и обессиленные жаждой франки сделали отчаянную попытку спуститься с холма и достигнуть озера. Их пехотинцы, ещё больше чем кавалерия изнурённые маршем накануне, едва несшие свои топоры и булавы, шли волна за волной, как будто слепые, на уничтожавшую их стену сабель и копий. Оставшиеся в живых в беспорядке отхлынули на холм, где они смешались с конными рыцарями, которые уже не сомневались в своём поражении. Их оборона была сломлена повсюду. И всё же они продолжали сражаться с мужеством отчаяния. Раймон с горсткой близких ему людей попытался пробить проход через боевые порядки мусульман. Соратники Саладина узнали его и позволили ему ускользнуть. Он продолжил своё бегство до Триполи.

После его ухода франки едва не сдались, — рассказывает Ибн аль-Асир. — Мусульмане подожгли сухую траву и ветер понёс дым в глаза рыцарей. Обуреваемые жаждой, огнём, дымом, летним зноем и пылом битвы, франки были совершенно обессилены. Но они сказали себе, что умрут только в бою. Они бросались в столь яростные атаки, что мусульмане были вынуждены отступать. Но после каждой атаки франки несли потери, и их число уменьшалось. Мусульмане овладели Истинным Крестом. Для фраков это была самая тяжкая утрата, ибо на этом кресте, как они утверждали, был распят мессия, да снизойдёт на него мир!

По исламским представлениям, распятие Христа было только видимостью, ибо Бог слишком любил сына Марии и не мог допустить, чтобы к нему была применена столь отвратительная казнь.

Несмотря на эту утрату последние уцелевшие франки, около пятисот лучших рыцарей, продолжали отважно биться, укрепившись на возвышенности за Гиттином, где им удалось поставить шатры и организовать оборону. Но мусульмане наступали со всех сторон, и только шатёр короля продолжал стоять. Дальнейшее рассказано собственным сыном Саладина аль-Маликом-аль-Афдалом, которому тогда было семнадцать лет [45].

В битве при Гиттине, первой битве, в которой я участвовал, я находился рядом с моим отцом. Король франков, находившийся на холме, бросил своих людей в отчаянную атаку, которая заставила наши отряды откатиться до того места, где был мой отец. В этот момент я увидел короля. Он был жалкий, съёжившийся и нервно теребил свою бороду. Он шёл вперёд крича: «Сатана не должен победить!» Мусульмане снова пошли на штурм холма. Когда я увидел, что франки откатились под натиском наших войск, я радостно закричал: «Мы их побили!» Но франки снова атаковали, и наши опять оказались около моего отца. Он ещё раз послал их на приступ, и они заставили врага вернуться на холм. Я опять закричал: «Мы их побили!» Но отец повернулся ко мне и сказал: «Молчи! Мы разобьём их только тогда, когда упадёт этот шатёр наверху!» Не успел он закончить свою фразу, как шатёр короля рухнул. Тогда султан спешился, простёрся ниц и возблагодарил Аллаха, плача от радости.

Все вокруг кричали, ликуя. Султан поднялся, снова сел на коня и направился к шатру. К нему привели знатных пленников — короля Ги и князя Арната. При этом присутствовал писатель Имадеддин аль-Асфагани, советник султана [46].

Салахеддин, — рассказывает он, — предложил королю сесть рядом с ним и, когда следующим подошёл Арнат, он поставил его около короля и напомнил последнему о его злодеяниях: «Сколько раз ты клялся и нарушал свои обеты, сколько раз ты подписывал договора, которые не соблюдал!» Арнат ответил от его имени: «Все короли всегда так поступали. Я не делал ничего более». В это время Ги задыхался от жажды, он качал головой как пьяный, а его лицо выдавало большой страх. Салахеддин обратился к нему с одобряющими словами и велел принести холодной воды, которую он и предложил ему. Король напился и передал остаток Арнату, который также утолил жажду. Тогда султан сказал Ги: «Ты не попросил у меня разрешения, прежде чем дать ему напиться. Поэтому я не обязан проявить к нему милость».

Дело в том, что согласно обычаю арабов, пленник, которому дают воду и пищу, должен получить пощаду. Понятно, что Саладин не хотел брать на себя подобное обязательство в отношении человека, которого он поклялся убить собственными руками. Имадеддин продолжает:

Сказав эти слова, султан вышел, сел на коня и удалился, оставив пленников, терзаемых страхом. Он наблюдал за уходом войск и потом вернулся в свой шатёр. Там он велел привести Арната, подошёл к нему с саблей и ударил ему между шеей и плечом. Когда Арнат упал на землю, ему отрубили голову и потом протащили труп за ноги перед королём, который начал дрожать. Видя его столь потрясённым, султан сказа ему, успокаивая: «Этот человек убит исключительно из-за его злодейства и вероломства!»

Действительно, короля и большую часть пленных пощадили, но тамплиеры и госпитальеры разделили участь Рено Шатильонского. Саладин, не дожидаясь конца этого памятного дня, собрал своих главных эмиров и поздравил их с победой, которая, сказал он, восстановила честь, слишком долго подвергавшуюся надругательствам захватчиков. Теперь, заключил он, у франков больше нет армии, и этим нужно незамедлительно воспользоваться, чтобы вернуть земли, которые они несправедливо заняли. Поэтому на следующий день, в воскресенье, он атаковал цитадель Тибериады, где супруга Раймона уже знала, что сопротивляться больше незачем. Она доверилась Саладину, который, разумеется, позволил защитникам уйти со всем их имуществом целыми и невредимыми. Во вторник следующей недели победоносная армия дошла до портового города Акра, который сдался без боя. Этот город в предшествующие годы приобрёл важное экономическое значение, поскольку именно через него проходила вся торговля с Западом. Султан пробовал уговорить многочисленных итальянских купцов остаться, обещая им необходимую защиту. Но они предпочли отбыть в соседний прибрежный город Тир. Всячески сожалея об этом, султан, однако, не противился этому. Он даже разрешил им увезти все свои богатства и предоставил им сопровождение для защиты от разбойников.

Посчитав, что ему нет смысла лично возглавлять столь сильную армию, султан поручил своим эмирам покончить с различными франкскими оплотами в Палестине. Одна за другой сдались колонии франков в Галилее и Самарии. Их сопротивление длилось от нескольких часов до нескольких дней. Так случилось, например, в Наблузе, Хайфе и Назарете, все жители которых ушли в Тир или Иерусалим. Единственная серьёзная схватка произошла в Яффе, где пришедшая из Египта армия под командованием аль-Аделя, брата Саладина, столкнулась с ожесточённым сопротивлением. Когда городом удалось овладеть, аль-Адель увёл всё население в рабство. Ибн аль-Асир рассказывает, что он сам купил на рынке Алеппо молодую франкскую пленницу, которую привезли из Яффы.

У неё был годовалый ребёнок. Однажды, когда она несла его на руках, он упал и расцарапал лицо. Она разразилась рыданиями. Я попытался утешить её, говоря, что рана не серьёзна и что не стоит плакать из-за такой мелочи. Она ответила мне: «Я плачу не из-за этого, а из-за несчастья, которое обрушилось на нас. У меня было шесть братьев, они все погибли. Что же касается моего мужа и моих сестёр, то я не знаю, что с ними стало». Из всех франков, живших на побережье, — уточняет арабский историк, — только люди из Яффы подверглись подобной участи.

Действительно, во всех других местах реконкиста проходила спокойно. После короткого пребывания в Акре, Саладин направился на север. Он подошёл к Тиру, но решил не задерживаться у могучих стен этого города и продолжил свой триумфальный марш вдоль побережья. 29 июля, после 77 лет оккупации, сдалась без сопротивления Сайда, за которой с интервалом в несколько дней последовали Бейрут и Джубейль. Теперь мусульманские войска были вблизи графства Триполи, но Саладин, полагавший, что с этой стороны ему больше опасаться нечего, повернул на юг, опять остановился перед Тиром и стал подумывать о его осаде.

Но после некоторого размышления, —говорит нам Бахаеддин, — султан отказался от этого намерения. Его отряды были рассеяны во многих местах, люди устали от этой слишком долгой кампании, а Тир был слишком хорошо защищён, поскольку тут собрались все франки побережья.

Наступит день, когда Саладин горько пожалеет об этом решении. Но пока что триумфальный марш продолжался. 4 сентября капитулировал Аскалон, а потом Газа, принадлежавшая тамплиерам. Одновременно Саладин направил нескольких эмиров своей армии в окрестности Иерусалима, где они овладели несколькими населёнными пунктами, в числе коих был Вифлеем. Теперь султан хотел одного: увенчать свою победную кампанию, а также своё правление отвоеванием Святого Града.

Но мог ли он по примеру калифа Омара вступить в это почитаемое место без разрушения и без пролития крови? Он направил жителям Иерусалима послание, приглашая их начать переговоры о будущем города. Делегация знати прибыла в Аскалон для встречи с ним. Предложения победителя были умеренными: город сдаётся ему без боя, жители, желающие выехать, смогут покинуть город со всем своим имуществом, культовые места христиан будут пользоваться уважением, и тем, кто захочет в будущем посетить их, не будут чиниться преграды. Но к удивлению султана, франки ответили на это с той же надменностью, что и во времена их могущества. Отдать Иерусалим, город, где умер Иисус? Об этом не может быть и речи! Город принадлежит им, и они будут защищать его до конца.

Поклявшись после этого, что он возьмёт Иерусалим только мечом, Саладин приказал своим войскам, разбросанным во всех концах Сирии, сосредоточиться вокруг Святого Града. Прибыли все эмиры. Какой же мусульманин не пожелает иметь право сказать своему Создателю в день Великого Суда: Я сражался за Иерусалим! Или ещё лучше: Я погиб мученической смертью за Иерусалим! Саладин, которому некий астролог предсказал, что он потеряет один глаз, если войдёт в Святой Град, ответил: «Чтобы овладеть им, я готов потерять оба глаза!»

В осаждённом городе оборону возглавил Балеан Ибелинский, правитель Рамлеха. « Этот сеньор,по словам Ибн аль-Асира, имел у франков ранг почти равный королевскому». Он покинул Гиттин незадолго до поражения и потом бежал в Тир. Его жена находилась в Иерусалиме, и летом он попросил у Саладина разрешение отправиться на её поиски, пообещав ехать без оружия и провести в Святом Граде не более одной ночи. Но по прибытии туда, его стали уговаривать остаться, поскольку никто другой не пользовался достаточным авторитетом для организации сопротивления. Балеан же, будучи человеком чести, не мог взять на себя оборону Иерусалима, ибо в этом случае он нарушал свой договор с султаном. Поэтому он лично встретился с Саладином, чтобы узнать, как ему поступить, и султан великодушно освободил его от данного обязательства. Если долг заставляет остаться его в Святом Граде и взять в руки оружие, пусть он делает это! И поскольку Балеан, слишком занятый организацией обороны Иерусалима, не имел возможности переправить свою жену в безопасное место, султан обеспечил эскорт для её препровождения в Тир!

Саладин ни в чём не отказывал человеку чести, даже если это был самый заклятый из его врагов. Правда, в данном конкретном случае риск был минимален. Несмотря на всё своё мужество, Балеан не мог всерьёз угрожать мусульманской армии. Хотя укрепления были мощными, и франкское население было готово защищать свою столицу, возможности осаждённых ограничивались горсткой рыцарей и несколькими сотнями горожан без всякого военного опыта. К тому же восточные христиане, православные и яковиты, жившие в Иерусалиме, симпатизировали Саладину. Особенно это касалось священников, над которыми постоянно издевались латинские прелаты; одним из главных советников султана был православный священник по имени Юсуф Батит. Именно он занимался контактами с франками, а также с восточно-христианскими общинами. Перед началом осады православные священники обещали Батиту открыть ворота города, если чужеземцы будут упорствовать слишком долго.

На деле сопротивление франков было мужественным, но коротким и безнадёжным. Окружение Иерусалима началось 20 сентября. Через шесть дней Саладин, ставший лагерем на Оливковой горе, потребовал от своих войск усилить натиск и готовиться к последнему штурму. 29 сентября сапёрам удалось пробить брешь в крепостной стене, совсем рядом с тем местом, где проникли чужеземцы в июле 1099 года. Видя, что продолжать бой бесполезно, Балеан попросил пропустить его и предстал перед султаном.

Саладин оказался неуступчивым. Разве он не предлагал жителям задолго до сражения наилучшие условия капитуляции? Теперь не время для переговоров, потому что он поклялся взять город мечом, как это сделали франки! Единственное, что могло ещё освободить его от этой клятвы — это если Иерусалим откроет ворота и сдастся ему немедля без всяких условий.

Балеан настаивал на гарантии сохранения жизни, — рассказывает Ибн аль-Асир, — но Саладин не обещал ничего. Балеан старался смягчить его позицию, но всё было напрасно. Тогда он обратился к нему с такими словами: «О султан, да будет тебе известно, что в этом городе находится множество людей, число которых знает только Бог. Они не спешат участвовать в бою, ибо надеются, что ты сохранишь им жизнь, как ты это сделал для других; они любят жизнь и ненавидят смерть. Но если мы увидим, что смерть неизбежна, тогда, клянусь Богом, мы убьём наших детей и наших жён, мы сожжём всё, что имеем, мы не оставим вам в качестве добычи ни одного динара, ни одного дирхема, но одного мужчины и ни одной женщины, которых вы бы смогли увести в рабство. В заключение мы разрушим святыню Гроба Господня, мечеть аль-Акса и другие места, мы убьём пять тысяч мусульманских узников, находящихся у нас в плену, и потом уничтожим всех верховых и вьючных животных. И, наконец, мы выйдем и будем сражаться с вами не на жизнь, а на смерть. Никто из нас не умрёт прежде, чем убьёт многих из вас».

Хотя на Саладина эти угрозы особого впечатления не произвели, он был тронут горячностью своего собеседника. Дабы не создать впечатление, что его можно легко переубедить, он повернулся к своим советникам и спросил у них, может ли он отказаться от клятвы взять город мечом, чтобы избежать разрушения исламских святынь. Их ответ был положительным, но зная неисправимое великодушие своего правителя, они настояли на получении от франков перед тем, как их отпустят, финансовой компенсации, поскольку долгая военная кампания совершенно опустошила государственную казну. Неверные, сказали советники, являются фактическими пленниками. Чтобы получить свободу, каждый человек заплатит выкуп: десять динаров за мужчину, пять за женщину и один за ребёнка. Балеан принял это условие, но решил защитить бедняков, которые, как он сказал, не могли заплатить такую сумму. Нельзя ли освободить семь тысяч этих людей за тридцать тысяч динаров? В очередной раз просьба была удовлетворена к ужасу казначеев. Балеан приказал своим людям сложить оружие.

В пятницу 2 октября 1187 года, на 27 день месяца раджаб 583 года хиджры, в день, когда мусульмане празднуют ночное путешествие Пророка в Иерусалим, Саладин торжественно вступил в Святой Град. Его эмиры и солдаты имели строгий приказ: ни одни христианин, будь то франк или местный житель, не должен пострадать. Действительно, не было ни убийств, ни грабежа. Несколько фанатиков потребовали разрушить церковь Гроба Господня в качестве отмщения за злодеяния, совершённые франками, но Саладин поставил их на место. Пусть франки совершают сюда паломничество, когда захотят. Разумеется, франкский крест, установленный над Храмом в скале, был снят; и мечеть аль-Акса, переделанная в церковь, опять стала местом поклонения для мусульман после того, как её стены были окроплены розовой водой.

Пока Саладин, окружённый толпой соратников, ходил от одной святыни к другой, плача, молясь и простираясь ниц, большинство франков оставалось в городе. Богатые занимались перед отъездом продажей своих домов, товаров и прочего имущества; покупателями в основном были православные христиане или яковиты, остающиеся в городе, кроме них имущество приобретали позднее еврейские семьи, поселённые в Святом Граде Саладином.

Балеан постарался, как мог, собрать деньги, необходимые для выкупа самых бедных. Выкуп сам по себе был не слишком высоким. Состояние князей как правило составляло несколько десятков тысяч динаров или даже сто и более тысяч. Но для простых людей даже двадцать динаров за семью представляли собой доход за весь год или за два. Тысячи несчастных собирались перед воротами города, чтобы вымолить несколько монет. Аль-Адель, который был не менее чувствителен, чем его брат, попросил разрешения отпустить без выкупа тысячу бедных пленников. Узнав об этом, франкский патриарх попросил ещё семьсот, а Балеан — пятьсот. Все они были выпущены. Потом, по собственной инициативе, султан объявил, что могут уйти все пожилые пленники, а также дал свободу отцам семей, оказавшихся в плену. Что же касается франкских вдов и сирот, то он не только освободил их без всякого платежа, но и одарил их перед тем как отпустить.

Казначеи Саладина были в отчаянии. Если уж освобождать без компенсации осчастливленных бедняков, так хоть бы увеличить выкуп за богатых! Ярость этих верных слуг государства достигла апогея, когда патриарх Иерусалима выехал из города в сопровождении множества повозок, нагруженных золотом, коврами и всеми видами самого ценного имущества. Имадеддин аль-Асфагани, по его собственным словам, был возмущён этим.

Я сказал султану: «Этот патриарх везёт богатства, которые стоят не меньше двухсот тысяч динаров. Мы разрешили им увозить своё добро, но не сокровища церквей и монастырей. Их нельзя отдавать!» Но Саладин ответил: «Мы должны точно соблюдать подписанные нами соглашения, тогда никто не сможет обвинить правоверных в нарушении договоров. Напротив, христиане будут везде вспоминать о благодеяниях, которыми мы их осыпали».

Действительно, патриарх заплатил десять динаров, как все остальные и даже воспользовался сопровождением, чтобы добраться до Тира без всяких помех.

Саладин завоевал Иерусалим вовсе не для того, чтобы собрать горы золота, и ещё меньше, чтобы осуществить месть. Он всегда стремился, по его словам, исполнить свой долг в отношении Аллаха и веры. Его победа имела целью освобождение Святого Града от ига захватчиков и при этом без кровопролития, без разрушения, без ненависти. Его счастье состояло в том, чтобы пасть на землю там, где без него не смог бы молиться ни один мусульманин. В пятницу 9 октября, через неделю после победы, в мечети аль-Акса была устроена официальная церемония. По этому памятному случаю многочисленные деятели религии оспаривали между собой честь произнести проповедь. В конце концов таковым стал кади Дамаска Мохаеддин Ибн аль-Заки, преемник Абу-Саада аль-Харави. Именно ему султан дал право подняться на кафедру в драгоценном чёрном одеянии. Его голос был чистым и сильным, но лёгкая дрожь выдавала его волнение: «Слава Аллаху, даровавшему исламу эту победу и вернувшему этот город в лоно веры после векового проклятия! Слава воинству, которое он избрал для этого завоевания! И слава тебе, Салахеддину Юсуфу, сыну Айюба, вернувшему этому народу его поруганное достоинство!»

Часть пятая

Отсрочка (1187–1244)

Когда правитель Египта решил отдать франкам Иерусалим, все страны ислама потрясла буря возмущения.

Сибт-Ибн-аль-Джаузи, арабский хронист (1186–1256)

Глава одиннадцатая

Несостоявшаяся встреча

Почитаемый как герой после отвоевания Иерусалима, Саладин не стал менее подверженным критике: дружеской критике со стороны близких людей и всё более язвительным нападкам со стороны противников.

Салахеддин, — говорит Ибн аль-Асир, — никогда не выказывал твёрдости в своих решениях. Когда он осаждал какой-нибудь город, и его защитники сопротивлялись некоторое время, он охладевал и снимал осаду. А ведь монарх не должен поступать так, даже если судьба ему благоприятствует. Лучше иногда потерпеть неудачу, оставшись твёрдым, чем иметь успех и затем расточить плоды своей победы. Ничто лучше не иллюстрирует эту истину, нежели поведение Салахеддина в отношении Тира. То, что мусульмане потерпели неудачу перед этим городом, исключительно его вина.

Не проявляя открытой враждебности, моссульский историк, верный династии Зенги, постоянно сдержан по отношению к Саладину. После Гиттина, после Иерусалима, Ибн аль-Асир присоединился к общему восторгу арабского мира, что, однако, не мешало ему без всяких послаблений отмечать ошибки героя. И в том, что касается Тира, упрёки историка совершенно справедливы.

Каждый раз, овладевая каким-нибудь франкским городом или крепостью, скажем Акрой, Аскалоном или Иерусалимом, Салахеддин позволял вражеским рыцарям и солдатам удаляться в Тир, так что город стал практически неприступен. Приморские франки отправляли послания тем, кто был за морями, и те обещали придти им на помощь. Не следует ли сказать, что именно сам Салахеддин некоторым образом организовал оборону Тира против его армии?

Нельзя, конечно упрекать султана за великодушие, которое он проявлял в отношении побеждённых. Его нежелание проливать бесполезную кровь, его строгое соблюдение обязательств, трогательная благородность всех его поступков, имеют в глазах Истории такую же ценность, как и его завоевания. И, тем не менее, нельзя отрицать, что он совершил серьёзный политический и военный промах. Он знал после захвата Иерусалима, что бросает вызов Западу и что тот отреагирует. В этих условиях разрешить десяткам тысяч франков обосноваться в Тире, наиболее укреплённом городе побережья, значило создать идеальный плацдарм для нового вторжения. Самое главное было то, что в отсутствие короля Ги, всё ещё находившегося в плену, рыцари нашли вожака, обладавшего чрезвычайной упорностью, человека, которого арабские хронисты зовут «аль-Маркиш», маркиз Конрад Монферратский, недавно прибывший с Запада.

Саладин, хотя и сознавал опасность, но недооценивал её. В ноябре 1187 года, через несколько недель после завоевания Святого Града, он начал осаду Тира. Но делал он это без особой решительности. Древний финикийский город не мог быть взят иначе как при массированной поддержке египетского флота. Саладин знал это. Однако он предстал перед стенами города со всего лишь десятью судами, пять из которых были скоро сожжены защитниками в результате дерзкой и неожиданной атаки. Остальные корабли отплыли в направлении Бейрута. Лишившись военного флота, мусульманская армия могла наступать лишь с узкого горного карниза, соединявшего город с материком. В этих условиях осада могла длиться месяцы. Тем более что франки под действенным руководством «аль-Маркиша», очевидно, были готовы драться до последнего. Утомлённые этой бесконечной кампанией, большинство эмиров советовало Саладину отступить. Султан мог бы с помощью золота убедить некоторых из них остаться с ним, но зимой солдаты стоили дорого, а государственная казна была пуста. Да и сам он устал. Поэтому он демобилизовал половину своих войск и, сняв осаду, отправился на север, где можно было отвоевать немало городов и крепостей без особых усилий.

Это был новый триумфальный марш мусульманской армии: Латакия, Тартус, Баграс, Сафита, Каукаб… — список завоеваний был длинным. Проще перечислить, что осталось у франков на Востоке: Тир, Триполи, Антиохия с её гаванью и ещё три изолированных крепости. Но наиболее дальновидные лица в окружении Саладина не могли заблуждаться на этот счёт. Стоит ли заниматься новыми завоеваниями, если нельзя быть уверенным в том, что это предотвратит новое вторжение? Сам султан демонстрировал полнейшую безмятежность. «Если франки придут из-за моря, их постигнет та же судьба, что и живущих здесь!» — сказал он, когда сицилианский флот показался перед Латакией. При этом он не остановился перед тем, чтобы выпустить Ги в июле 1188 года, заставив, правда, того торжественно поклясться, что он никогда больше не поднимет оружие против мусульман.

Этот последний подарок стоил ему дорого. В августе 1189 года франкский король, изменив своему слову, прибыл и стал осаждать приморский город Акра. Силы, которыми он располагал, были скромными, но с этого времени суда стали приходить каждый день, выливая на побережье одну за другой волны западных воителей.

После падения Иерусалима, — рассказывает Ибн аль-Асир, — франки стали носить чёрную одежду и отправлялись за море, чтобы просить помощи во всех странах и особенно у Великого Рума. Чтобы побудить людей к мщению, они носили рисунок, изображавший Мессию, да снизойдёт на него мир, залитого кровью и рядом — нещадно бьющего его араба. Они говорили: «Посмотрите! Вот Мессия, а вот Мухаммед, мусульманский пророк, который убивает его!» Взволнованные франки собирались в поход, включая женщин, а те, кто не мог пойти, оплачивали расход тех, кто шёл сражаться вместо них. Один из вражеских пленников рассказывал мне, что он единственный сын своей матери, которая продала дом, чтобы снарядить его. Религиозные и душевные побуждения франков были таковы, что они оказывались готовы преодолеть невероятные трудности, чтобы добиться своего.

Действительно, с первых дней сентября войско Ги получало подкрепления непрерывно. Так началось сражение у Акры, одна из наиболее долгих и мучительных франкских кампаний. Акра была построена на полуострове, имевшем форму носа: на юге находился порт, на западе — море, с севера и востока — две мощные стены, которые сходились под прямым углом. Город находился в двойном окружении. Вдоль стен, которые прочно удерживались мусульманским гарнизоном, франки образовывали всё более плотную дугу осады, но они должны были защищаться от находившейся в их тылу армии Саладина. Поначалу эта армия пыталась окружить и уничтожить франков. Но скоро Саладин понял, что это ему не удастся. Хотя мусульмане и одерживали победы во многих стычках, франки немедленно восполняли потери. Каждый день из Тира или из-за моря к ним прибывала очередная порция воинов.

В октябре 1189 года, когда битва у Акры была в самом разгаре, Саладин получил из Алеппо известие о том, что к Константинополю и далее в направлении Сирии приближается «король аламанов», император Фридрих Барбаросса с двумястами или двумястами пятьюдесятью тысячами солдат. Султан был очень обеспокоен этим, сообщает нам верный Бахаеддин, находившийся тогда рядом с Саладином. «Видя крайнюю серьёзность положения, он счёл необходимым призвать всех мусульман к джихаду и сообщить калифу о ходе событий. Он поручил мне встретиться с правителями Синджара, Джазиры, Моссула и Ирбиля и побудить их выступить со своими воинами для участия в джихаде. Затем я должен был отправиться в Багдад, чтобы добиться действий от главы правоверных, что я и сделал». Чтобы вывести калифа из летаргического состояния, Саладин сообщил ему в письме, что «папа, который находится в Риме, велел франкскому народу идти на Иерусалим». Одновременно Саладин направил послания правителям Магриба и Испании, предлагая им придти на помощь своим братьям, «как это делают франки Запада по отношению к восточным единоверцам». Во всём арабском мире энтузиазм, вызванный отвоеванием, уступил место страху. Поговаривали, что месть франков будет ужасной, что предстоит новая кровавая бойня, что Святой Град будет вновь утрачен и что и Сирия и Египет попадут в руки завоевателей. Но в очередной раз случай или провидение оказались благосклонными к Саладину.

Триумфально пройдя через Малую Азию, германский император весной 1190 года достиг Коньи, столицы наследников Кылыч-Арслана, быстро овладел ею и отправил эмиссаров в Антиохию с вестью о своём прибытии. Армяне на юге Анатолии забили тревогу. Их священники направили Саладину послание, умоляя защитить их от этого нового франкского вторжения. Но вмешательство султана не понадобилось. 10 июня в сильную летнюю жару Фридрих Барбаросса купался в небольшой речке у подножия горы Таурус и, став, вне сомнения, жертвой сердечного приступа, утонул «в том месте, — говорит Ибн аль-Асир, — где вода едва доходила до бедра. Его армия рассеялась, и Аллах таким образом избавил мусульман от злодейства германцев, которые среди франков являются особо многочисленными и упорными».

Итак, немецкая угроза была чудесным образом устранена, но она несколько месяцев сковывала Саладина и мешала ему вступить в решительный бой с теми, кто осаждал Акру. Теперь же ситуация вокруг этого прибрежного палестинского города оказалась замороженной. Хотя султан и получил достаточно подкреплений, чтобы не опасаться контрнаступления, прогнать франков было уже невозможно. Между стычками рыцари и эмиры приглашали друг друга на пиры и спокойно беседовали, иногда даже предаваясь азартным играм, как сообщает Бахаеддин.

Однажды люди обоих лагерей, устав от сражений, решили устроить поединок между детьми. Два мальчика вышли из города, чтобы померяться силами с двумя юными неверными. В пылу борьбы один из мусульманских мальчиков прыгнул на своего соперника, опрокинул его и схватил за горло. Видя, что он может его убить, франки подошли и сказали ему: «Остановись! Теперь он твой пленник, и мы хотим его выкупить». Он взял два динара и отпустил противника.

Несмотря на подобные развлечения, положение воюющих сторон было не слишком весёлым. Было много убитых и раненных, свирепствовали эпидемии, а зимой затруднялось снабжение. Особенно беспокоило Саладина положение гарнизона Акры. По мере прибытия кораблей с Запада морская блокада становилась всё более суровой. Пару раз египетскому флоту, насчитывавшему несколько десятков кораблей, удавалось прорваться в гавань, но потери были тяжёлыми, и султан был вынужден прибегнуть к хитрости, чтобы накормить осаждённых. В июле 1190 года он велел подготовить в Бейруте большое судно, наполненное хлебом, сыром, луком и баранами.

На это судно взошла группа мусульман, — рассказывает Бахаеддин. — Они оделись как франки, побрили бороды [47], повесили на мачты кресты и для вида разместили на палубе свиней. Они приблизились к городу, спокойно проходя между вражескими кораблями. Их остановили и сказали: «Вы же идёте в Акру!» Изобразив удивление, наши ответили: «Неужели вы ещё не взяли город?» Франки, уверенные, что имеют дело с себе подобными, сказали: «Нет, мы ещё не взяли её». «Что ж, — сказали наши, — тогда мы причалим у лагеря, но за нами ещё одно судно. Его нужно скорее остановить, чтобы оно не пошло в город». Моряки из Бейрута по счастью заметили дорогой, что за ними следует франкский корабль. Вражеские суда тотчас направились к нему, тогда как наши на всех парусах устремились к Акре, где их встретили с криками радости, поскольку в городе царил голод.

Но такие уловки не могли повторяться часто, и поскольку армии Саладина не удавалось разжать тиски, Акра должна была в конце концов капитулировать. По мере того, как проходили месяцы, шансы для новой победы мусульман, нового Гиттина, казались всё более слабыми. Вместо того чтобы редеть, поток западных воинов только прибывал. В апреле 1191 года король Франции Филипп Август высадился со своими войсками в окрестностях Акры, а за ним, в начале июня, прибыл Ричард Львиное Сердце.

Этот английский король, «Малек аль-Инкитар», — говорит нам Бахаеддин, — был человеком храбрым, энергичным, дерзким в бою. Уступая в ранге королю Франции, он был богаче и более прославлен как воин. По пути он остановился на Кипре и овладел им, и когда он появился перед Акрой в сопровождении двадцати пять галер, забитых людьми и военным снаряжением, франки издали крики радости и зажгли большие костры, чтобы отпраздновать его прибытие. Что касается мусульман, то это событие наполнило их сердца страхом и дурными предчувствиями.

Тридцатитрёхлетний рыжеволосый гигант, носивший корону Англии, был прототипом воинственного и легкомысленного рыцаря, идейное благородство которого едва ли могло скрыть ошеломляющую грубость и полное отсутствие моральных ограничений. Но если никто из западных пришельцев не мог устоять перед его обаянием и несомненной харизмой, сам Ричард был очарован Саладином. С момента своего прибытия он искал встречи с ним. В послании к аль-Адилю он просил устроить встречу с его братом. Султан ответил без промедления: «Короли встречаются только после заключения договора, ибо негоже знакомиться и трапезничать вместе и в то же время воевать», но он разрешил своему брату встретиться с Ричардом при условии, что каждый из них будет окружён своими солдатами. Таким образом, контакты продолжались, но без особых результатов. «В действительности, — объясняет Бахаеддин, — намерения франков, направлявших к нам своих послов, состояло главным образом в том, чтобы узнать наши сильные стороны и наши слабости. Мы же, принимая их, имели ту же самую цель». Хотя Ричард искренне стремился к знакомству с завоевателем Иерусалима, он, конечно, прибыл на Восток не для переговоров.

Покуда продолжались эти обмены посланниками, английский король активно готовился к последнему штурму Акры. Совершенно отрезанный от мира, город жил впроголодь. Лишь немногие великолепные пловцы могли ещё добраться сюда, рискуя своей жизнью. Бахаеддин рассказывает о подвиге одного из этих людей.

Речь идёт, — говорит он, — об одном из наиболее удивительных и наиболее показательных эпизодов этого сражения. Был такой мусульманский пловец по имени Исса, который имел обыкновение нырять ночью под вражеские корабли и выплывать с другой стороны, где его поджидали осаждённые. Обычно он переправлял привязанные к его поясу деньги и письма, адресованные гарнизону. Однажды ночью, когда он нырял с тремя сумками, в которых были тысяча динаров и множество писем, его обнаружили и убили. Мы очень скоро узнали, что случилось несчастье, поскольку Исса всегда сообщал нам о своём прибытии, выпуская к нам голубя из города. Но в эту ночь мы не получили никакого известия. Через несколько дней жители Акры, находившиеся у воды, увидели тело, выброшенное на берег волнами. Приблизившись, они узнали пловца Иссу, который как всегда имел на поясе золото и воск, чтобы запечатать письма. Видели ли вы когда-нибудь человека, который выполнил свою миссию после смерти также примерно, как он делал это ещё живой?

Но героизма отдельных арабских воинов было недостаточно. Положение гарнизона Акры стало критическим. В начале лета 1191 года призывы осаждённых превратились в крики отчаяния: «Мы находимся на пределе наших сил и нам не остаётся ничего иного, как капитуляция. Завтра, если вы ничего не сделаете для нас, мы попросим пощады и покинем город». Саладин впал в депрессию. Теперь он утратил все иллюзии относительно осаждённого города и плакал горькими слезами. Приближенные опасались за его здоровье, и доктора прописали ему снадобье для успокоения. Он велел глашатаям идти и кричать по всему лагерю, что начинается массивная атака для освобождения Акры. Но эмиры не последовали призывам. «Зачем, — вопрошали они, — бесполезно подвергать опасности всю мусульманскую армию?» Франки ныне столь многочисленны и столь укреплены, что любое наступление будет самоубийственным.

11 июля 1191 года, после двух лет осады, на стенах Акры вдруг появилось знамя с изображением креста.

Франки громко закричали от радости, тогда как в нашем лагере все оторопели. Солдаты плакали и горевали. Что до султана, то он был подобен матери, которая только что потеряла своё дитя. Я пошёл повидать его и сделал всё возможное, чтобы его утешить. Я сказал ему, что теперь надо думать о будущем Иерусалима и прибрежных городов и заняться судьбой мусульман, пленённых в Акре.

Превозмогая боль, Саладин отправил посланника к Ричарду, чтобы обсудить условия освобождения узников. Но англичанин спешил. Решив использовать свой успех для начала широкого наступления, он не находил времени, чтобы заниматься пленными ещё в большей степени, чем султан четырьмя годами ранее, когда франкские города один за другим попадали в его руки. Единственное отличие состояло в том, что Саладин, не желая возиться с пленными, отпускал их.

Ричард же предпочёл их истребить. Две тысячи семьсот солдат гарнизона Акры были собраны перед стенами города вместе с примерно тремя сотнями женщин и детей из их семей. Связанные верёвками и представлявшие собой одну живую массу, они подверглись ожесточённой атаке франкских воителей, вооружённых саблями, копьями и даже камнями. Бойня продолжалась, пока не стихли последние стенания. Решив таким образом проблему самым оперативным способом, Ричард покинул Акру во главе своих войск. Он направился к югу вдоль побережья, сопровождаемый своей флотилией, тогда как Саладин пошёл параллельным путём через внутренние земли. Стычек между двумя армиями было много, но ни одна из них не стала решающей. Султан понимал теперь, что он не сможет помешать агрессорам снова взять под свой контроль прибрежную зону Палестины и ещё в меньшей степени — уничтожить их армию. Его стремления ограничивались тем, что он сдерживал их, преграждая им любым способом путь к Иерусалиму, потеря которого была бы ужасной для ислама. Он чувствовал, что переживает самые мрачные часы своей жизни. Глубоко огорчённый, он, однако, старался сохранить моральный дух своих войск и своих приближенных. Он признавался им в том, что терпит серьёзные неудачи, но при этом говорил, что он и его народ находятся у себя дома, а франкские короли всего лишь участвуют в экспедиции, которая рано или поздно закончится. Разве король Франции не покинул Палестину, проведя на Востоке сто дней? И этот король Англии, разве он не говорил всё время, что спешит вернуться в своё далёкое королевство?

И правда, Ричард всё чаще делал дипломатические шаги. В сентябре 1191 года, когда его войскам удалось добиться некоторых успехов, в частности на прибрежной равнине Арсуф, к северу от Яффы, он стал настаивать на заключении скорейшего договора в письмах к аль-Адилю.

Умирают и ваши и наши, — говорил он ему в одном из посланий, — земля разорена, и дело совсем не ладится и у вас и у нас. Не кажется ли тебе, что этого достаточно? У нас только три причины для раздора: Иерусалим, Истинный Крест и земля. Что касается Иерусалима, то это наша святыня и мы никогда не откажемся от неё, даже если нам придётся биться до последнего. Относительно земли, мы бы хотели владеть тем, что находится к западу от Иордана. Что же до Креста, то для вас это только кусок дерева, тогда как для нас он бесценен. Пусть султан отдаст его нам, и пусть настанет конец этой изнурительной борьбе.

Аль-Адиль незамедлительно сообщил обо всём брату, который, прежде чем ответить, посоветовался со своими главными помощниками:

Святой Град столь же наш, как и ваш; для нас он даже важнее, потому что именно сюда совершил наш Пророк своё чудесное ночное путешествие и именно тут будут собраны все мусульмане в день Последнего Суда. Поэтому не может быть и речи о его оставлении. Мусульмане не покинут его никогда. Что касается земли, то она всегда была нашей, а ваш захват её — лишь временное явление. Вы смогли обосноваться здесь только по причине слабости мусульман, живших тут прежде, но раз уж началась война, мы не позволим вам пользоваться вашими владениями. А Крест представляет собой важный козырь в наших руках, и мы не расстанемся с ним, не добившись взамен важных уступок в пользу ислама.

Жёсткость обоих посланий не должна вводить в заблуждение. Хотя каждый представлял свои максимальные требования, ясно, что компромисс не исключался. Действительно, через три дня после этого обмена посланиями, Ричард сделал брату Саладина очень любопытное предложение.

Аль-Адиль вызвал меня, — рассказывает Бахаеддин, — чтобы сообщить мне о результатах последнего обмена письмами. Согласно предложенному соглашению, Аль-Адиль должен был взять в жёны сестру короля Англии. Последняя была вдовой умершего правителя Сицилии. Англичанин привёз её с собой на Восток и предложил ей выйти замуж за аль-Адиля. Новобрачные будут жить в Иерусалиме. Король отдаст те земли, которыми владеет, от Акры до Аскалона, своей сестре, которая станет королевой побережья, «сахеля». Султан же отдаст свои приморские владения брату, который будет королём сахеля. Крест будет доверен им, а пленники с обеих сторон получат свободу. Потом, после заключения мира, король Англии вернётся в свою заморскую страну.

Очевидно, аль-Адиль был прельщён. Он поручил Бахаеддину сделать всё возможное, чтобы убедить Саладина. Хронист обещал попробовать.

Я предстал перед султаном и повторил то, что услышал. Он сразу сказал мне, что не видит тут ничего, что было бы неприемлемо, но что, по его мнению, король Англии сам никогда не пойдёт на такое соглашение и что тут имеет место какая-то насмешка или хитрость. Я трижды просил его дать одобрение, что он и сделал. Тогда я вернулся к аль-Адилю, чтобы сообщить ему о согласии султана. Аль-Адиль поспешил отправить во вражеский лагерь посланника с ответом. Но проклятый англичанин велел сказать ему, что его сестра страшно разгневалась, когда он представил ей своё предложение: она поклялась, что никогда не отдаст себя мусульманину!

Как и предполагал Саладин, Ричард пробовал схитрить. Он надеялся, что султан отвергнет его план в целом, и это сильно не понравится аль-Адилю. Приняв предложение, Саладин, напротив, вынудил франкского монарха открыть свою двойную игру. Действительно, на протяжении многих месяцев Ричард пытался наладить с аль-Адилем особые отношения, называя его «мой брат», потакая его амбициям, дабы использовать против Саладина. Подобная тактика была в то время обычным делом. Султан, со своей стороны, применял аналогичные методы. Ведя переговоры с Ричардом, он одновременно договаривался с правителем Тира, «аль-Маркишем Конрадом», отношения которого с английским монархом были крайне напряжёнными, поскольку он подозревал, что Ричард хочет забрать его владения. Он дошёл до того, что предложил Саладину союз против «морских франков». Хотя султан не воспринял это предложение всерьёз, он воспользовался им, чтобы усилить своё дипломатическое давление на Ричарда, который был столь недоволен политикой маркиза, что через несколько месяцев организовал его убийство!

После того, как все манёвры короля Англии провалились, он попросил аль-Адиля устроить ему встречу с Саладином. Но ответ последнего был тот же, что и несколькими месяцами ранее:

Короли встречаются только после заключения договора. И как бы то ни было, — добавлял он, — я не понимаю твой язык, и ты не понимаешь мой, и нам нужен переводчик, которому бы мы оба доверяли. Пусть такой человек будет послом между нами. Когда мы достигнем соглашения, мы встретимся, и между нами воцарится дружба.

Переговоры тянулись ещё год. Укрепившись в Иерусалиме, Саладин не спешил. Его мирные предложения были просты: каждый сохраняет то, чем владеет; что касается франков, то, если они согласятся, пусть совершают паломничества в Святой Град безоружные, но город останется в руках мусульман. Ричард, горевший желанием встретиться с султаном, пробовал форсировать ход событий, дважды устраивая походы на Иерусалим, но не нападал на него. Наконец, чтобы дать выход своей избыточной энергии, он на протяжении нескольких месяцев занимался сооружением грозной крепости у Аскалона, мечтая превратить её в опорный пункт для будущей экспедиции в Египет. Когда строительство завершилось, Саладин потребовал, чтобы крепость перед заключением мира была снесена до основания.

В августе 1192 года Ричард находился на грани нервного срыва. Тяжело больной, покинутый многими рыцарями, упрекавшими его в том, что он не попытался вновь овладеть Иерусалимом, обвиняемый в убийстве Конрада и осаждаемый друзьями, требовавшими немедленного возвращения в Англию, он не мог больше откладывать свой отъезд. Он чуть ли не умолял Саладина оставить ему Аскалон. Но ответ был отрицательным. Тогда он направил очередного посла, повторяя своё пожелание и добавляя, что если приемлемый мир не будет заключён через шесть дней, «он будет вынужден провести зиму здесь». Этот завуалированный ультиматум заставил Саладина улыбнуться. Попросив посла присесть, он обратился к нему со следующими словами: «Ты скажешь королю, что я не уступлю в том, что касается Аскалона! Что же до его плана провести здесь зиму, то это, я думаю, дело неизбежное. Он ведь знает, что землю, которой он владеет, у него отберут, как только он уйдёт. Возможно даже, что её отберут и до его ухода. Неужели он действительно хочет провести тут зиму, находясь в двух месяцах пути от своей семьи и от своей страны, будучи в своём лучшем возрасте и имея возможность наслаждаться жизнью? Я же смогу провести здесь зиму, лето, потом ещё зиму и ещё лето, потому что нахожусь среди моих детей и близких, которые заботятся обо мне, и у меня есть армия для лета и другая армия для зимы. Я старый человек, которому осталось только радоваться, что он живёт. Я останусь тут и подожду, пока Аллах даст победу одному из нас».

Очевидно, эти слова произвели на Ричарда впечатление, поскольку через несколько дней он дал знать, что готов отказаться от Аскалона. И вот в конец сентября 1192 года был подписан договор на пять лет. Франки сохраняли за собой прибрежную зону от Тира до Яффы и признавали власть Саладина над остальными землями, в том числе и над Иерусалимом. Воины Запада, получив гарантии султана, устремились в Святой Град, чтобы помолиться на могиле Христа. Саладин учтиво принимал наиболее знатных паломников, даже приглашая их разделить с ним трапезу и подтверждая в их присутствии свою твёрдую решимость сохранить свободу поклонения святыням. Но сам Ричард отказался ехать в Иерусалим. Он не хотел входить в качестве гостя в тот город, в который он обещал войти как завоеватель. Через месяц после заключения мира он покинул Восток, так и не увидев ни Гроб Господень, ни Саладина.

Султан в конце концов вышел победителем из этого мучительного противоборства с Западом [48]. Правда франки захватили несколько городов и получили отсрочку почти на сто лет. Но они уже никогда больше не смогли создать государство, которое бы могло диктовать свои условия арабскому миру. Фактически они уже не имели больше государств, а только поселения.

Несмотря на свои успехи Саладин чувствовал себя разбитым и несколько ослабленным. Он уже вовсе не был похож на харизматичного героя Гиттина. Его власть над эмирами уменьшилась, его хулители становились всё более и более язвительными. Физически он сильно сдал. По правде говоря, его здоровье никогда не было отличным, что вынуждало его уже много лет регулярно обращаться за помощью к придворным врачам в Дамаске и в Каире. В частности в египетской столице он прибегал к услугам знаменитого арабского «табиба» иудейской веры из Испании Мусы ибн-Маймуна, более известного под именем Маймонид. Помощь врача была особенно необходимой, поскольку в самый разгар войны с франками султан был подвержен частым приступам малярии, которые на долгие дни приковывали его к постели. Но в 1192 году его врачи были обеспокоены не развитием какой-либо болезни, а его общей слабостью, чем-то вроде преждевременного старения, которое констатировали все, кто находился около султана. Саладину шёл ещё только пятьдесят пятый год, но он сам ощущал, что его конец близок.

Последние дни своей жизни Саладин провёл мирно в своём любимом городе Дамаске в кругу родных и друзей. Бахаеддин больше не покидал его, любовно отмечая каждый из его жестов. В четверг 18 февраля 1193 года он встретился с ним в цитадели в дворцовом саду.

Султан сидел в тени, окружённый самыми юными из его детей. Он спросил, кто ожидает его во дворце. «Послы франков, — ответили ему, — а также группа эмиров и вельмож». Он велел позвать франков. Когда они предстали перед ним, у него на коленях сидел один из его малышей, эмир Абу-Бакр, которого он нежно любил. При виде франков с их бритыми лицами, подстриженными волосами и в странных одеяниях, ребёнок испугался и стал плакать. Султан извинился перед франками и прервал встречу, не выслушав то, что они хотели ему сообщить. Потом он спросил меня: «Ел ли ты сегодня что-нибудь?» Это была его манера приглашать к трапезе. Он сказал ещё: «Пусть нам принесут что-нибудь поесть!» Нам принесли рис с простоквашей и другие лёгкие блюда, и он поел. Это ободрило меня, поскольку я думал, что он совсем потерял аппетит. Некоторое время он чувствовал себя плохо и ничего не брал в рот. Он с трудом передвигался и извинялся по этому поводу перед людьми.

В этот четверг Саладин почувствовал себя настолько хорошо, что встретил верхом караван паломников, вернувшихся из Мекки. Но через два дня он уже не смог подняться. Мало-помалу он впал в летаргическое состояние. Когда весть о его болезни разнеслась по городу, жители Дамаска стали опасаться, что в их городе скоро восторжествует анархия.

Боясь грабежей, с рынков увезли ткани. И каждый вечер, когда я уходил от постели султана, чтобы вернуться домой, на моём пути собирались люди, пытавшиеся понять по выражению моего лица, не случилось ли уже неизбежное.

2 марта вечером комнату больного наполнили женщины дворца, которые не могли удержаться от слёз. Состояние Саладина было столь критическим, что его старший сын аль-Афдаль попросил Бахаеддина и другого помощника султана, кади аль-Фадиля, провести ночь в цитадели. «Это было бы неразумно, — ответил кади, — ибо, если горожане не увидят нас уходящими, они подумают о худшем, и могут произойти грабежи». Чтобы наблюдать за больным, пригласили шейха, который жил в цитадели.

Он читал стихи из Корана, говорил об Аллахе и о жизни после смерти, а султан лежал без сознания. Когда я пришёл на следующее утро, он уже был мёртв. Да сжалится над ним Аллах! Мне рассказали, что когда шейх читал стих, где было сказано: «Нет иного бога кроме Аллаха, и к нему я возвращаюсь», султан улыбнулся, его лицо осветилось, и после этого он испустил дух.

Узнав вскоре о его смерти, многие жители Дамаска направились к цитадели, но стражники не позволили им войти. Только великие эмиры и главные улемы получили разрешение принести свои соболезнования аль-Афдалю, старшему сыну покойного, восседавшему в одном из залов дворца. Поэтам и проповедникам было велено хранить молчание. Самые юные из детей Саладина выходили на улицу и присоединялись к плачущей толпе.

Эти невыносимые сцены, — рассказывает Бахаеддин, — продолжались до полуденной молитвы. Потом тело обмыли и одели в саван; всё необходимое для этого пришлось заимствовать, ибо у султана не было ничего своего. Хотя меня пригласили на церемонию обмывания, которую проводил улем ад-Давлахи, я не нашёл в себе мужества присутствовать. После полуденной молитвы гроб, обёрнутый сукном, вынесли наружу. Увидев похоронную процессию, толпа разразилась жалобными криками. Потом группа за группой стала подходить, чтобы помолиться его праху. Потом султана отнесли в дворцовый сад, где за ним ухаживали во время его болезни, и похоронили в западном крыле. Его предали земле в час послеполуденной молитвы. Пусть Аллах освятит его душу и озарит его могилу!

Глава двенадцатая

Справедливый и Превосходный

После Саладина наступило то, что происходило после всех великих мусульманских правителей — гражданская война. Едва он умер, как его империя была расчленена. Один из его сыновей взял Египет, другой — Дамаск, а третий — Алеппо. К счастью, большинство из семнадцати его сыновей и единственная дочь были ещё слишком молоды, чтобы сражаться; это до некоторой степени ограничило фрагментацию государства. Но у султана было два брата и несколько племянников, каждый из которых хотел своей доли в наследстве, а если можно — то и всё. Прошло девять лет борьбы — с бесчисленными союзами, предательствами и убийствами — прежде чем империя Айюбидов вновь стала повиноваться одному владыке Аль-Адилю, («Справедливому»), искусному дипломату, который чуть было не стал родственником Ричарда Львиное Сердце.

Саладин относился с некоторым подозрением к своему младшему брату, слишком искусному собеседнику, слишком большому интригану, слишком амбициозному и легко находившему общий язык с западными людьми. Поэтому он дал ему небольшой фьеф: замок, отнятый у Рено Шатильонского, на восточном берегу реки Иордан. Саладин полагал, что из этого засушливого и почти необитаемого региона брат никогда не сможет претендовать на лидерство в империи. Но султан просчитался. В июле 1196 года Аль-Адиль отнял Дамаск у Аль-Афдала. Этот 26-летний сын Саладина оказался неспособным к управлению. Уступив все полномочия своему визирю Дийя Аль-Дину Ибн аль-Асиру (брату историка, оставившего нам этот рассказ), он предался алкоголю и наслаждениям гарема. Дядя сместил его с трона в результате заговора и изгнал в соседнюю крепость Сархад, где Аль-Афдал, терзаемый сожалением, поклялся отказаться впредь от распутной жизни, дабы посвятить её молитвам и медитации. В ноябре 1198 года другой сын Саладина, Аль-Азиз, владыка Египта, погиб, упав с коня во время охоты на волков в окрестностях пирамид. Аль-Афдал не мог более устоять перед искушением покинуть своё жилище отшельника и стать преемником брата, но дядя без большого труда лишил его новых владений и отправил обратно, как затворника. К 1202 году Аль-Адиль, которому было теперь 57 лет, стал неоспоримым владыкой империи Айюбидов.

Хотя ему не хватало харизмы и гения его сиятельного брата, он был хорошим администратором. Под его правлением арабский мир вступил в период покоя, процветания и терпимости. Сочтя, что священная война не имеет смысла после возвращения Иерусалима и ослабления франков, новый султан принял в отношении последних политику сосуществования и торговых обменов. Он даже поощрил несколько сотен итальянских купцов поселиться в Египте. На арабо-франкском фронте на несколько лет воцарилось беспрецедентное успокоение.

Пока Айюбиды были заняты внутренними разборками, франки попытались восстановить некоторый порядок на своей серьёзно потрёпанной территории. Перед тем, как покинуть Ближний Восток, Ричард доверил королевство Иерусалим, столицей которого теперь была Акра, одному из своих племянников, «аль-конду Герри», графу Анри Шампанскому. Что касается Ги де Лузиньяна, чей авторитет рухнул после поражения у Гитина, тот был отправлен в изгнание с почётом, став королём Кипра, где его династии предстояло править ещё четыре столетия. Чтобы компенсировать слабость своего государства, Анри Шампанский попытался заключить союз с ассасинами. Он лично отправился в Аль-Кахф, одну из их крепостей, и встретился там с их великим мастером. Синан, старец горы, умер незадолго до этого, но его преемник имел над сектой ту же самую абсолютную власть. Чтобы доказать это франкскому гостю, он приказал двум своим адептам броситься вниз с крепостного вала, что они и сделали, не медля ни секунды. Великий мастер собирался продолжить это демонстративное убийство, но Анри уговорил его остановиться. Союзный договор был заключён. Оказывая честь своему гостю, ассасины поинтересовались, нет ли у него на примете кого-нибудь, убийство которого он бы хотел им поручить. Анри поблагодарил их и обещал прибегнуть к их услугам при необходимости. Но по иронии судьбы, вскоре после этого визита племянник Ричарда погиб 10 сентября 1197 года, случайно выпав из окна своего дворца в Акре.

В течение нескольких недель, прошедших после этого, имели место единственные в этот период серьёзные столкновения. Дело в том, что фанатичные германские паломники захватили Сайду и Бейрут, но после этого были изрублены на куски по дороге к Иерусалиму. В это же самое время Аль-Адиль вернул себе Яффу. Но 1 июля 1198 года было подписано новое перемирие на 5 лет и 8 месяцев, договор, которым брат Саладина воспользовался, чтобы укрепить свою власть. Будучи мудрым государственным деятелем, он осознавал, что для того, чтобы предотвратить новое вторжение, недостаточно достичь взаимопонимания с франками на побережье: он должен обратиться непосредственно к Западу. Может быть стоит использовать добрые отношения с итальянскими купцами, чтобы убедить их не перевозить новые неконтролируемые армии на берега Египта и Сирии?

В 1202 году он рекомендовал своему сыну Аль-Камилю («Превосходному»), вице-королю Египта, вступить в переговоры с сиятельной республикой Венецией, главной морской державой Средиземноморья. Поскольку оба государства понимали язык прагматизма и коммерческих интересов, договор был заключён быстро. Аль-Камиль гарантировал венецианцам доступ к портам в дельте Нила, а именно — Александрию и Дамьетту, и предложил им необходимую защиту и содействие. В свою очередь, республика дожей обязалась не поддерживать какие-либо западные экспедиции против Египта. Итальянцы предпочли не раскрывать тот факт, что они уже подписали соглашение с группой западных князей, согласно которому за большую сумму должны были перевезти около 30 тысяч франкских воинов в Египет. Искусные дипломаты, венецианцы, решили не нарушать ни одного из своих обязательств.

Когда готовые к морской переправе рыцари прибыли в город на Адриатическом побережье, их тепло принял дож Дандоло. «Это был, — говорит нам Ибн аль-Асир, — очень старый, слепой человек; когда он садился на лошадь, ему нужен был человек, который бы эту лошадь вёл». Несмотря на свой возраст и свою немощь, Дандоло изъявил намерение лично участвовать в экспедиции под знаменем креста. Однако перед выходом в море он потребовал у рыцарей причитавшуюся сумму. Поскольку те попросили отсрочку выплаты, дож согласился на это лишь при условии, что поход начнётся с захвата портового города Зары, который был на протяжении многих лет конкурентом Венеции на Адриатике. Рыцари смирились с этим не без колебаний, ибо Зара была христианским городом под властью венгерского короля, верно служившего Римской церкви, но у них не было выбора: дож требовал или этой небольшой услуги, или немедленной выплаты обещанной суммы. Поэтому Зара подверглась нападению и разграблению в ноябре 1202 года.

Но венецианцы целились выше. Теперь они стали уговаривать руководителей экспедиции сделать заход в Константинополь, чтобы посадить на имперский трон молодого князя, угодного Западу. Хотя конечной целью дожа было, очевидно, достижение его республикой контроля над Средиземным морем, выдвигаемые им аргументы оказались искусными. Используя враждебность рыцарей по отношению к «еретикам» — грекам, расписывая им неисчислимые богатства Византии и убеждая их вожаков, что овладение столицей Рума позволит им осуществлять более действенные нападения на мусульманские страны, венецианцы добились принятия необходимого решения. В июне 1203 года венецианский флот появился перед Константинополем.

Царь Рума бежал без боя, — рассказывает Ибн аль-Асир, — и франки посадили на трон их молодого кандидата. Вся его власть состояла только в том, что она осуществлялась от его имени, тогда как все решения принимались франками. Они обложили людей очень тяжёлыми податями и, когда уплата оказалась невозможной, они захватили всё золото и сокровища, даже те, что украшали кресты и изображения Мессии, да будет мир ему! Тогда жители Рума восстали, убили этого молодого царя, потом изгнали франков из города и закрыли ворота. Поскольку их силы были невелики, они отправили посла к Сулейману, сыну Кылыч-Арслана, правителю Коньи, чтобы он пришёл им на помощь. Но тот не мог этого сделать.

Рум не имел средств для эффективной обороны. Мало того, что его армия в основном состояла из франкских наёмников, но ещё и многочисленные агенты Венеции действовали внутри города. В апреле 1204 года, после всего лишь недельного сражения, город был захвачен и подвергнут разграблению и бойне. Иконы, статуи, книги, бесчисленные предметы искусства, памятники греческой и византийской цивилизаций были похищены или уничтожены, а тысячи жителей умерщвлены.

Обитатели Рума были убиты или ограблены, — рассказывает мосульский историк. — Некоторые из их знати пытались укрыться в большой церкви, которую они называли София. Их преследовали франки. Тогда группа священников и монахов вышла наружу с крестами и евангелиями, умоляя нападавших сохранить им жизнь, но франки не обратили на их молитвы никакого внимания. Они убили их всех и потом разграбили церковь.

Рассказывали также, что какая-то проститутка, пришедшая с франкской экспедицией, уселась на патриарший трон, распевая распутные песни в то время, как пьяные солдаты насиловали греческих монахинь в соседних монастырях. За разграблением Константинополя, одним из наиболее позорных деяний в Истории, последовало, как говорит Ибн аль-Асир, возведение на трон латинского императора Востока, Бодуэна Фландрского, власть которого румляне, конечно, никогда не признали. Уцелевшие представители императорского дворца обосновались в Никее, которая стала временной столицей греческой империи, вплоть до отвоевания Византии через пятьдесят семь лет.

Вместо того чтобы усилить франкские колонии в Сирии, поход на Константинополь нанёс им тяжёлый удар. Дело в том, что для множества рыцарей, пришедших в поисках удачи на Восток, греческая земля теперь открывала лучшие перспективы. Там было легче получить фьеф и стать богатым, тогда как узкая прибрежная полоса вокруг Акры, Триполи или Антиохии уже не казалась искателям приключений привлекательной. Ближайшим следствием отклонения похода стало то, что франки в Сирии лишились подкреплений, которые бы позволили им предпринять новую операцию против Иерусалима, что заставило их просить у султана возобновления перемирия в 1204 году. Аль-Адиль принял такое соглашение сроком на шесть лет. Хотя и находясь теперь на вершине своего могущества, брат Саладина никоим образом не желал бросаться в новые отвоевания. Присутствие франков на побережье его ничуть не беспокоило.

Франки Сирии в большинстве своём хотели, чтобы мир продолжился, но за морем, в первую очередь в Риме, думали исключительно о продолжении враждебных действий. В 1210 году королевство Акра досталось в результате брака Жану де Бриенну, шестидесятилетнему рыцарю, недавно прибывшему с Запада. Смирившись с обновлением перемирия в июне 1212 года сроком на пять лет, он неустанно отправлял к папе послов, настаивая, чтобы тот ускорил подготовку новой сильной экспедиции с тем, чтобы наступление можно было начать летом 1217 года. На деле первые корабли с вооружёнными паломниками прибыли в Акру с небольшим опозданием, в сентябре. За ними скоро последовали сотни других. В апреле 1218 года началось новое франкское вторжение. Оно имело целью Египет.

Аль-Адиль был изумлён и даже разочарован этой агрессией. Разве он не сделал всё возможное с момента своего прихода к власти и даже до этого, во время переговоров с Ричардом, чтобы положить войне конец? Разве он не терпел на протяжении долгих лет нападки религиозных людей, обвинявших его в том, что он изменил делу джихада ради дружбы с белокурыми пришельцами? Проходили месяцы, а этот больной шестидесятилетний человек отказывался верить приходившим донесениям. То, что банда разъярённых аламанов вознамерилась ограбить несколько деревень в Галилее, было делом обычным; это его не беспокоило. Но что после четверти века мира Запад начнёт новое массированное наступление, казалось ему немыслимым.

Однако сообщения становились всё более и более определёнными. Десятки тысяч франкских воинов собрались у города Дамьетта, охранявшего главное ответвление Нила. По распоряжению отца аль-Камиль выступил им навстречу во главе своих войск. Однако устрашённый числом врагов, он решил избежать столкновения. Он благоразумно разбил свой лагерь к югу от портового города с тем, чтобы поддерживать гарнизон, не принуждая себя к большому сражению. Город принадлежал к числу наиболее укреплённых в Египте. Вдоль его стен на востоке и на юге проходила узкая полоса болотистой земли, а на севере и на западе Нил обеспечивал постоянную связь с внутренними территориями. Город мог быть окружён только в случае, если бы враг стал хозяином на реке. Чтобы застраховать себя от подобной опасности, город располагал инженерной системой, представлявшей собой массивную железную цепь, закреплённую с одной стороны на городской стене, а с другой — в цитадели, выстроенной на островке около противоположного берега. Эта цепь преграждала проход по Нилу. Убедившись, что ни одно судно не сможет пройти, если не разорвать цепь, франки яростно накинулись на цитадель. На протяжении трёх месяцев все их атаки отбивались вплоть до момента, когда им пришла мысль соединить вместе два корабля и установить на них нечто вроде плавучей башни, достигавшей высоты цитадели. Они захватили её штурмом 25 августа 1218 года; цепь была разомкнута.

Когда почтовый голубь через несколько дней принёс известие об этом поражении в Дамаск, аль-Адиль был крайне потрясён ею. Было очевидно, что падение цитадели быстро повлечёт за собой падение Дамьетты и что ничто не сможет задержать захватчиков на пути к Каиру. Долгая военная кампания показала, что у аль-Адиля нет ни сил, ни желания руководить ею. Через несколько часов он скончался от сердечного приступа.

Для мусульман подлинной катастрофой было не падение речной цитадели, а смерть старого султана. В соответствии с военным планом аль-Камилю надлежало сдерживать врага, наносить ему ощутимые потери и мешать окончательному окружению Дамьетты. Напротив, по политическим обстоятельствам, начиналась неизбежная борьба за престолонаследие, несмотря на усилия, употреблённые султаном, дабы избавить своих сыновей от такой участи. Ещё при жизни он разделил свой домен: Египет — аль-Камилю, Дамаск и Иерусалим — аль-Муаззаму, Джазиру — аль-Ашрафу, а фьефы помельче — младшим сыновьям. Но он не мог удовлетворить все амбиции: хотя между братьями и царило относительное согласие, некоторые конфликты были неизбежны. В Каире многие эмиры использовали отсутствие аль-Камиля, чтобы попытаться посадить на трон одного из его младших братьев. Государственный переворот чуть было не осуществился, но проинформированный правитель Египта, забыв о Дамьетте и о франках, поднялся по реке к столице, чтобы установить там порядок и покарать заговорщиков. Захватчики без промедления заняли оставленные им позиции. Теперь Дамьетта была окружена.

Хотя и получив помощь своего брата аль-Муаззама, пришедшего с армией из Дамаска, аль-Камиль уже не мог спасти город и ещё в меньшей степени положить конец вторжению. Поэтому его мирные предложения были чрезвычайно щедрыми. Попросив аль-Муаззама разобрать укрепления Иерусалима, он направил франкам послание, заверяя их, что готов отдать им Святой Град, если они согласятся уйти из Египта. Но, чувствуя, что сила на их стороне, франки отказались начать переговоры. В октябре 1219 года аль-Камиль дополнил своё предложение: он отдаст не только Иерусалим, но и всю Палестину к западу от Иордана и в придачу Истинный Крест [49]. На этот раз захватчики взяли на себя труд изучить предложения. Жан де Бриенн высказался положительно, как и все франки Сирии. Но окончательное решение оставалось за неким Пелагием, испанским кардиналом, сторонником беспощадной священной войны, которого папа поставил во главе похода. Он сказал, что никогда не согласится на договор с сарацинами. А чтобы лучше обозначить свой отказ, он приказал незамедлительно начать штурм Дамьетты. Гарнизон, выкошенный боями, голодом и новой эпидемией, не оказал никакого сопротивления.

Теперь Пелагий решил овладеть всем Египтом. Он не пошёл прямо на Каир лишь потому, что было объявлено о предстоящем прибытии во главе крупной экспедиции Фридриха Гогенштауфена, короля Германии и Сицилии, самого сильного монарха Запада. Аль-Камиль, узнавший, конечно, об этих слухах, стал готовиться к войне. Его посланники отправились в страны ислама, чтобы призвать на помощь родных и двоюродных братьев, а также союзников. Помимо прочего он подготовил на западе дельты, неподалёку от Александрии, флот, который летом 1220 года захватил врасплох корабли Запада у Кипра и устроил им полный разгром. Лишив противников таким образом морского господства, аль-Камиль поспешил повторить своё мирное предложение, прибавив к нему обещание подписать перемирие на тридцать лет. Но напрасно. Пелагий усмотрел в этом чрезмерном великодушии доказательство того, что правитель Каира припёрт к стене. Разве не было известно, что Фридрих II получил в Риме императорскую корону и что он поклялся незамедлительно отправиться в Египет? Весной 1221 года или чуть позже он должен прибыть сюда с сотнями кораблей и десятками тысяч солдат. Ожидая его, франкской армии не следует ни вести войну, ни заключать мир.

В действительности же Фридрих прибыл только через восемь лет! Пелагий терпеливо ждал до конца лета. В июле 1221 года франкская армия покинула Дамьетту, решительно взяв путь на Каир. Солдаты аль-Камиля были вынуждены использовать в египетской столице силу, чтобы помешать бегству жителей. Но султан чувствовал себя уверенно, поскольку двое из его братьев пришли ему на помощь: аль-Ашраф с войсками из Джазиры присоединился к нему, чтобы преградить врагам дорогу к Каиру, а аль-Муаззам, пошедший со своей сирийской армией на север, смело встал между противником и Дамьеттой. Что касается самого аль-Камиля, то он с едва скрываемой радостью следил за началом паводка на Ниле. Уровень воды поднимался, а иноземцы не придавали этому значения. В середине августа земля стала столь топкой и скользкой, что рыцарям пришлось остановиться и ретироваться со всей их армией.

Обратное движение едва началось, как группа египетских солдат проявила инициативу по разрушению дамб. Это было 26 августа 1221 года. Через несколько часов вся франкская армия увязла в море грязи, а мусульманские войска перекрыли все отходы. Ещё через два дня Пелагий, не видевший способа спасти свою армию от уничтожения, направил к аль-Камилю посланника с просьбой о мире. Айюбидский суверен продиктовал свои условия: франки должны покинуть Дамьетту и подписать перемирие на восемь лет; взамен их армия могла беспрепятственно добраться до моря. Разумеется, не было больше речи о том, чтобы отдать им Иерусалим.

Отпраздновав эту столь же полную, как и неожиданную победу, многие арабы задались вопросом, насколько серьёзным было предложение аль-Камиля отдать Святой Град франкам? Не было ли всё это приманкой для оттяжки времени? Очень скоро им пришлось вновь вернуться к этому вопросу.

В период тяжёлых неудач, связанных с Дамьеттой, правитель Египта часто думал о том, кто же он такой этот знаменитый Фридрих, «аль-энбарор», прихода которого ждали франки? В самом ли деле он так могуч, как о нём говорят? В самом ли деле он решил вести священную войну против мусульман? Расспрашивая своих помощников, получая сведения от путников, прибывших из Сицилии, того острова, королём которого был Фридрих, аль-Камиль не уставал удивляться. Узнав в 1225 году, что император намерен вступить в брак с Иоландой, дочерью Жана де Бриенна, ставшего правителем королевства Иерусалим, султан решил направить на Сицилию посольство, возглавляемое искусным дипломатом, эмиром Фахреддином Ибн аль-Шейхом. По своём прибытии в Палерму, тот был поражён: да, всё, что говорили о Фридрихе, является сущей правдой! Он превосходно говорит и пишет по-арабски, не скрывает своего восхищения мусульманской культурой, с презрением относится к варварскому Западу и, особенно, к папе Великого Рима. Его ближайшие помощники — арабы, таковыми же являются солдаты его гвардии, которые падают во время молитвы на землю, обратив свой взгляд к Мекке. Проведя все свои молодые годы на Сицилии, бывшей тогда признанным центром арабской науки, этот человек любопытного ума, считал нестоящим делом общение с тупыми и фанатичными франками [50]. В его королевстве голос муэдзина разносился беспрепятственно.

Фахреддин скоро стал другом и доверенным лицом Фридриха. Благодаря ему связи между германским императором и султаном Каира становились всё более тесными. Два монарха обменивались письмами, в которых обсуждалась логика Аристотеля, бессмертие души, происхождение Вселенной. Узнав о том, что его корреспондент обожает наблюдать за животными, аль-Камиль отправил ему медведей, обезьян, верблюдов, а также слона, которого император поручил заботам арабов, заведовавших его личным зоосадом. Султан был очень рад найти на Западе просвещённого правителя, способного понять, как и он, всю бессмысленность этих бесконечных религиозных войн. Поэтому он не замедлил выразить Фридриху своё желание увидеть того на Востоке в ближайшем будущем, добавив, что был бы счастлив лицезреть его в качестве владыки Иерусалима.

Столь щедрый жест становится более понятным, если учесть, что в тот момент Святой Град принадлежал не аль-Камилю, а его брату Муаззаму, с которым он поссорился. По мысли аль-Камиля захват Палестины его союзником Фридрихом привёл бы к созданию буферного государства, которое бы защищало его от происков Муаззама. В более длительной перспективе Иерусалимское королевство, укрепившись, могло бы стать эффективным барьером между Египтом и воинственными народами Азии, угроза со стороны которых уже становилась явственной. Ревностный мусульманин никогда бы не стал столь хладнокровно размышлять об оставлении Святого Града, но аль-Камиль был весьма отличен от своего дяди Саладина. Для него вопрос об Иерусалиме был прежде всего военно-политическим; религиозный аспект учитывался лишь в той мере, в какой он влиял на общественное мнение. Фридрих, отношение которого к христианству было таким же, как и к исламу, придерживался аналогичной точки зрения. Если он и хотел заполучить Святой Град, то только для того, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с папой, который только что отлучил его от церкви в качестве наказания за задержку похода на Восток.

Когда в сентябре 1228 года император высадился в Акре, он был убеждён, что с помощью аль-Камиля сможет триумфально войти в Иерусалим и таким образом заставит замолчать своих врагов. В действительности же правитель Египта оказался в крайне затруднительном положении, поскольку последние события полностью изменили ситуацию на региональной арене. Аль-Муаззам внезапно умер в ноябре 1227 года, оставив Дамаск своему сыну ан-Нассеру, человеку молодому и неопытному. Для аль-Камиля, который теперь мог помышлять о том, чтобы самому овладеть Дамаском и Палестиной, вопрос о создании буферного государства между Египтом и Сирией больше не стоял. Вот почему прибытие Фридриха, просившего по-дружески уступить ему Иерусалим с его окрестностями, не привело султана в восторг. Как человек чести он не мог отказаться от своих обещаний, но прибёг к увёрткам, объясняя императору, что положение неожиданно изменилось.

Фридрих, пришедший всего с тремя тысячами людей, полагал, что взятие Иерусалима будет исключительно формальностью. Поэтому он не мог использовать политику устрашения и постарался смягчить позицию аль-Камиля: «Я твой друг, — писал он ему. — Именно ты побудил меня отправиться в это путешествие. Теперь папа и все короли Запада знают о моей миссии. Если я вернусь с пустыми руками, то потеряю всякое уважение. Во имя Аллаха, дай мне Иерусалим, чтобы я мог ходить с поднятой головой!». Аль-Камиль был тронут и потому послал к Фридриху его друга Фахреддина со множеством подарков и с двусмысленным ответом. «Я ведь, — объяснял он, — должен учитывать мнение людей. Если я отдам тебе Иерусалим, это может повлечь за собой не только осуждение моих действий со стороны калифа, но и религиозное возмущение, которое лишит меня трона». И для императора, и для султана речь шла о том, чтобы сохранить лицо. Фридрих чуть ли не умолял Фахреддина найти для него почётный выход. И тот бросил ему спасительный якорь по предварительному согласию султана. «Народ никогда не примет то, что мы отдаём Иерусалим, столь дорогой ценой завоёванный Саладином, без боя. Напротив, если соглашение относительно Святого Града позволит избежать кровавой войны…» Император всё понял. Он улыбнулся, поблагодарил своего друга за совет и потом приказал своему мизерному войску готовиться к битве. В конце ноября 1228 года, когда он с помпой маршировал к воротам Яффы, аль-Камиль велел известить все мусульманские страны, что нужно быть готовыми к долгой и изнурительной войне с могучим сувереном Запада.

Через несколько недель, не вступив ни в одно сражение, стороны подготовили текст договора: Фридрих получал Иерусалим, коридор, соединяющий его с побережьем, а также Вифлеем, Назарет, окрестности Сайды и мощную крепость Тибнин к востоку от Тира. Мусульмане сохраняли в Святом Граде своё присутствие в секторе Харам аш-Шариф, где располагались их главные святыни. Договор был подписан 18 февраля 1229 года Фридрихом и послом Фахреддином от имени султана. Месяцем позже император отправился в Иерусалим, мусульманское население которого было эвакуировано аль-Камилем за исключением нескольких служителей религии, которым было поручено присматривать за исламскими святыми местами. Императора встретил кади Наблуза Шамседдин, вручил ему ключи от города и препроводил его в качестве сопровождающего. Кади сам рассказывает об этом визите.

Когда император, король франков, прибыл в Иерусалим, я находился около него, как и просил меня аль-Камиль. Я вошёл с ним в Харам аш-Шариф, где он осмотрел малые мечети. Потом мы направились в мечеть аль-Акса, обликом которой он был восхищён также как и видом Церкви Гроба Господня. Он был очарован красотой кафедры и поднялся по ступеням на самый верх. Спустившись, он взял меня за руку и снова повёл к аль-Акса. Там он увидел священника, который хотел войти в мечеть с евангелием в руках. Разгневавшись, император стал ругать его. «Что привело тебя сюда? Клянусь Богом, если кто-нибудь из вас осмелиться сунуться сюда без позволения, я велю выколоть ему глаза!» Священник, дрожа, удалился. В эту ночь я попросил муэдзина не звать к молитве, дабы не портить настроение императору. Но когда я пришёл к нему на следующий день, он спросил меня: «О, кади, почему муэдзины не звали к молитве, как обычно?» Я ответил: «Это я помешал им из уважения к твоему величеству. — Тебе не следовало так поступать, — сказал император, — потому что я провёл эту ночь в Иерусалиме прежде всего, чтобы услышать ночной зов муэдзина».

Во время своего посещения Церкви Гроба Господня Фридрих прочитал надпись, гласившую: «Салахеддин очистил этот святой город от мушрикинов». Это слово, значившие «приобщатели» или даже «многобожники», относилось к тем, кто приобщал других божеств к культу одного Бога. В частности, в данном тексте оно обозначало христиан, приверженцев Святой Троицы. Сделав вид, что он не знает этого, император с удивлённой улыбкой спросил у встретивших его и смущённых его вопросом людей, кто такие эти «мушрикины». Через несколько минут, увидев решётку на входе в эту церковь, он также задал вопрос о её назначении. «Это чтобы сюда не залетали птицы», — ответили ему. И тогда Фридрих позволил себе перед своими ошарашенными собеседниками намёк, очевидно касавшийся франков: «А вот свиньям Господь разрешил сюда проникнуть!» Дамасский хронист, блестящий 43-летний проповедник Сибт-Ибн-аль-Джаузи [51]усмотрел тогда, в 1229 году, в таких высказываниях доказательство того, что Фридрих был ни христианином, ни мусульманином, а «по большей вероятности неверующим». Он прибавляет, полагаясь на свидетельства тех, кто бывал в Иерусалиме, что император «был рыжеволос, плешив и близорук; если бы он был рабом, он не стоил бы и двух сотен дирхемов».

Враждебность Сибта к императору отражала чувства большинства арабов. В других обстоятельствах следовало бы вне сомнения оценить дружеское отношение императора к исламу и исламской цивилизации. Но условия договора, подписанного аль-Камилем, возмутили общественное мнение. «Как только стало известно о передаче Святого Града франкам, — говорит хронист, — страны ислама потрясла настоящая буря. Ввиду пагубности этого события были устроены публичные траурные шествия». В Багдаде, Моссуле, Алеппо люди собирались в мечетях, чтобы изобличить предательство аль-Камиля. Но наиболее сильной была реакция в Дамаске. «Князь ан-Нассер попросил меня собрать народ в главной мечети Дамаска, — рассказывает Сибт, — дабы я поведал о том, что произошло в Иерусалиме. Я не мог не согласиться, ибо к этому меня обязывал мой религиозный долг».

В присутствии разгневанной толпы хронист-проповедник поднялся на кафедру; на его голове был тюрбан из чёрного шёлка: «Тяжкое известие, которое мы получили, поразило наши сердца. Наши паломники не смогут больше посещать Иерусалим, стихи Корана не будут больше звучать в школах этого города. Сколь велик ныне позор мусульманских правителей!» Ан-Нассер лично участвовал в шествии. Между ним и его дядей аль-Камилем началась открытая война. Её ускорило то, что в момент передачи Иерусалима Фридриху египетская армия подвергла Дамаск плотной блокаде. Для населения сирийской метрополии, тесно сплотившейся вокруг своего молодого суверена, борьба с предательством каирского правителя стала лозунгом мобилизации. Однако красноречия Сибта было недостаточно, чтобы спасти Дамаск. Располагая подавляющим численным превосходством, аль-Камиль вышел из этого противоборства победителем, он добился капитуляции города и восстановил в свою пользу единство империи Айюбидов.

В июне 1229 года ан-Нассер был вынужден покинуть свою столицу. Опечаленный, но отнюдь не отчаявшийся, он устроился к востоку от Иордана в крепости Крак, где он оставался в годы перемирия как бы символом твёрдости по отношению к врагу. Ему по-прежнему были верны многие жители Дамаска, и многие поборники религии, разочарованные слишком уж примирительной политикой остальных Айюбидов, сохраняли надежду благодаря этому пылкому князю, побуждавшего своих единомышленников продолжать джихад против захватчиков. «Кто кроме меня, — писал он, — положил все свои силы на защиту ислама? Кто ещё при всех обстоятельствах бился за дело Аллаха?»В ноябре 1239 года, через 100 дней после окончания перемирия, ан-Нассер в результате внезапного нападения овладел Иерусалимом. Это вызвало во всём арабском мире взрыв ликования. Поэты сравнивали победителя с его двоюродным дедом Саладином и воздавали ему хвалу за то, что он таким образом смыл позор, причинённый изменой аль-Камиля.

Однако те, кто восхвалял ан-Нассера, предпочитали не упоминать о том, что он помирился с правителем Каира незадолго до смерти последнего в 1238 году, надеясь, вне сомнения, что тот вернёт ему власть в Дамаске. Точно также поэты старались не говорить о том, что айюбидский князь не стремился защищать Иерусалим после его захвата: посчитав, что город не может противостоять нападению, он поспешил разрушить башню Давида и другие укрепления, недавно возведённые франками, и после этого ушёл со своими отрядами в Крак. Можно сказать, что религиозное рвение не исключает политический и военный расчёт. Дальнейшее поведение этого правителя-экстремиста не может не заинтриговать. В ходе неизбежной войны за престолонаследие, последовавшей за кончиной аль-Камиля, ан-Нассер не замедлил предложить франкам союз против своих двоюродных братьев. Чтобы прельстить иноземцев, он в 1243 году официально признал их права на Иерусалим, предложив даже убрать мусульманских служителей их Харам аш-Шарифа. Аль-Камиль никогда не заходил так далеко в своих компромиссах!

Часть шестая

Изгнание (1224–1291)

Атакованные татаро-монголами на востоке и франками на западе, арабы находились в наихудшем положении чем когда-либо. Только Аллах мог ещё прийти им на помощь.

Ибн аль-Асир

Глава тринадцатая

Монгольский бич

События, о которых я намерен рассказать, столь ужасны, что на протяжении нескольких лет я избегал даже намёка на них. Тяжело говорить о том, что на ислам и на мусульман обрушилась смерть. Увы! Я бы хотел, чтобы моя мать не произвела меня на свет или чтобы я умер, не успев стать свидетелем всех этих бед. Если вам однажды скажут, что Земля никогда не знала подобного несчастья с тех пор, как Аллах создал Адама, поверьте этому без промедления, ибо это сущая правда! Среди самых известных трагедий Истории обычно упоминают избиение сынов Израилевых Навуходоносором и разрушение Иерусалима. Но это ничто в сравнении с тем, что нам предстоит. Нет сомнения, что до конца света никто и никогда не увидит столь великую катастрофу.

На протяжении всей своей многотомной «Всеобщей истории»Ибн аль-Асир нигде не пишет в столь горестной тональности. Его печаль, его ужас и его пессимизм обнаруживаются теперь на каждой странице, предвосхищая как бы суеверно отсроченный момент, когда, наконец, должно быть произнесено имя этого бедствия: Чингиз-хан.

Завоевательная поступь монголов началась незадолго до смерти Саладина [52], но лишь четверть века спустя арабы почувствовали приближение этой угрозы. Прежде чем начать завоевание мира, Чингиз-хан постарался объединить под своей властью разные тюркские и монгольские племена центральной Азии. Наступление шло в трёх направлениях: на восток, где была сначала поставлена в вассальную зависимость, а затем захвачена Китайская империя; на северо-запад, где была опустошена Русь, а за ней Восточная Европа; на запад, где захвату подверглась Персия. «Нужно стереть с лица земли все города, — говорил Чингиз-хан, — чтобы весь мир снова превратился в огромную степь, где монгольские матери будут вскармливать свободных и счастливых детей». Действительно, славные города, такие как Бухара, Самарканд и Герат были разрушены, а их население истреблено.

Первый натиск монголов на страны ислама практически совпал с вторжением франков в Египет в 1218-21 годах. Арабский мир тогда чувствовал себя находящимся между двух огней, что, несомненно, отчасти объясняет примирительную позицию аль-Камиля в отношении Иерусалима. Но Чингиз-хан не рискнул идти на запад Персии. С его смертью в 1227 году в возрасте шестидесяти лет натиск всадников степей на арабский мир на несколько лет ослаб.

В Сирии этот ураган проявил себя косвенным образом. Среди многочисленных династий, разгромленных монголами на своём пути, были тюрки Хорезма, которые на протяжении предшествующих десятилетий вместе с тюрками Ирака и Индии вытесняли сельджуков. Разрушение этой мусульманской империи, находившейся до того в зените своей славы, вынудило остатки её армии бежать подальше от ужасных завоевателей, и поэтому более десяти тысяч хорезмийских всадников в один прекрасный день прибыли в Сирию, разоряя и грабя города и участвуя в качестве наёмников во внутренних раздорах Айюбидов. В июне 1244 года, почувствовав себя достаточно сильными для того, чтобы основать своё собственное государство, хорезмийцы бросились на приступ Дамаска. Они ограбили соседние города и разорили фруктовые сады Гуты, но, оказавшись неспособными вести долгую осаду ввиду оказанного сопротивления, переменили цель и направились прямиком к Иерусалиму, которым и завладели без труда 11 июля. Хотя франкское население по большей части пощадили, город был разграблен и сожжён. Новое нападение на Дамаск к большому облегчению жителей всех городов Сирии стоило хорезмийцам дорого: через несколько месяцев они были уничтожены коалицией айюбидских князей.

На сей раз франкские рыцари не смогли вернуться в Иерусалим. Фридрих, чьё дипломатическое искусство позволило иноземному флагу с изображением креста развеваться над стенами города на протяжении пятнадцати лет, потерял интерес к судьбе Святого Града. Отказавшись от своих восточных амбиций, он предпочёл поддерживать самые дружеские отношения с правителями Каира. Когда в 1247 году король Франции Луи IX стал подумывать об организации похода на Египет, император пытался отговорить его. Более того, он регулярно информировал Айюба, сына аль-Камиля, о ходе подготовки французской экспедиции.

В сентябре 1248 года Луи наконец прибыл на Восток, но не направился сразу к египетским берегам, решив, что начинать кампанию до весны слишком рискованно. Поэтому он обосновался на Кипре, стараясь в течение нескольких месяцев передышки реализовать мечту, не дававшую франкам покоя до конца XIII века и даже позже: речь шла о заключении союза с монголами с целью взять арабский мир в клещи. Теперь между захватчиками Востока и Запада регулярно циркулировали послы. В конце 1248 года Луи принял на Кипре делегацию, которая даже представила ему ослепительные перспективы возможного обращения монголов в христианство. Неимоверно тронутый этим, Луи поспешил направить ответное посольство с ценными и почтительными подарками. Но наследники Чингиз-хана не поняли смысла этого жеста. Сочтя короля Франции своим вассалом, они попросили его присылать столь же дорогие подарки каждый год. Это непонимание позволило арабскому миру избежать в тот момент совместного нападения двух его врагов.

Таким образом наступление на Египет начали 5 июня 1249 года только воины Запада. При этом, согласно обычаям той эпохи, не обошлось без громогласных объявлений войны обоими монархами. «Я уже направлял тебе, — писал Луи, — много уведомлений, с которыми ты не посчитался. Теперь моё решение твёрдо: я иду на твои земли, и даже если ты изъявишь преданность Кресту, я не отменю своего приказа армии, которая подчиняется мне, покоряя горы и равнины; она придёт к тебе с мечами судьбы». В подтверждение своих угроз король Франции напомнил своему врагу о нескольких победах, одержанных христианами в предшествующем году над мусульманами Испании: «Мы гнали ваших [единоверцев] перед собой как стада коров, мы убивали мужчин, делали женщин вдовами и брали в плен девочек и мальчиков. Неужели это не стало для вас уроком?»Ответ Айюба звучал в том же тоне: «Безумец, неужели ты забыл о тех землях, которые были захвачены вами и которые мы отвоевали в прошлом и даже совсем недавно? Неужели ты забыл, какие потери мы вам причинили?»Очевидно, осознавая свою численную слабость, султан нашёл в Коране воодушевившую его цитату: «Сколько раз малый отряд побеждал большой отряд по милости Аллаха, ибо Аллах с храбрыми». На этом основании он позволил себе предсказать судьбу Луи: «Твое поражение неотвратимо. Через некоторое время ты горько пожалеешь о том, что ввязался в эту авантюру».

Однако в начале своего наступления франки добились решительного успеха. Дамьетта, которая мужественно оборонялась против последней франкской экспедиции тридцать лет назад, на этот раз была оставлена без боя. Её падение, посеявшее смятение в арабском мире, открыто продемонстрировало крайнюю слабость преемников великого Саладина. Султан Айюб, обездвиженный вследствие туберкулёза и неспособный принять командование над своими войсками, предпочёл, дабы не потерять Египет, вернуться к политике своего отца аль-Камиля и предложил Луи обменять Дамьетту на Иерусалим. Но король Франции отказался вступать в переговоры с побеждённым и умирающим «неверным». Тогда Айюб решил сражаться и велел перевезти себя на носилках в город Мансура («Победоносный»), построенный аль-Камилем на том самом месте, где потерпело поражение предыдущее вторжение франков. К несчастью, здоровье султана быстро ухудшалось. Потрясённый наступлением того, что, казалось, нельзя было остановить, он впал в кому 20 ноября, когда франки, обрадованные спадом паводка на Ниле, вышли из Дамьетты в направлении Мансуры. Через три дня, к большому ужасу его окружения, он умер.

Как объявить армии и народу, что султан мёртв, когда враг находится у ворот города, а сын Айюба Тураншах — где-то на севере Ирака в нескольких неделях пути? Именно в этот момент вмешался в дело персонаж, посланный провидением: Шагарат-ад-дорр, «Драгоценное древо», рабыня армянского происхождения, красивая и коварная, являвшаяся на протяжении последних лет любимой женой Айюба. Собрав родных султана, она велела им помалкивать до прибытия наследника и даже попросила престарелого эмира Фахреддина, друга Фридриха, написать от имени султана письмо, призывающее мусульман к джихаду. Как сообщает один из помощников Фахреддина, сирийский хронист Ибн Вассиль [53], король Франции очень скоро узнал о смерти Айюба и решил усилить свой натиск. Но в египетском лагере тайна сохранялась достаточно долго, дабы избежать разложения войск.

Хотя сражение вокруг Мансуры продолжалось всю зиму, 10 февраля 1250 года в результате предательства франкская армия неожиданно проникла в город. Ибн Вассиль, находившийся в этот момент в Каире, рассказывает:

Эмир Фахреддин был в бане, когда ему сообщили о случившемся. Ошеломлённый, он прыгнул в седло без оружия и без кольчуги, чтобы поглядеть, что происходит. На него напали враги и убили. Король Франции вошёл в город и даже достиг султанского дворца; его солдаты растеклись по улицам, тогда как мусульманские воины и жители искали спасения в беспорядочном бегстве. Казалось, что исламу нанесено смертельное ранение и что франки сорвут плод победы, когда появились тюрки-мамлюки. Поскольку враги были рассеяны по улицам, наши всадники храбро бросились в атаку. Франки повсюду были застигнуты врасплох и погибали от ударов сабель и булав. В конце дня голуби принесли в Каир весть о нападении франков, но ничего не говорилось об исходе сражения, и потому мы были в страхе. Все жители города пребывали в печали до следующего дня, пока мы не узнали из новых вестей о победе тюркских львов. Тут на улицах Каира начался праздник.

На протяжении следующих недель хронист отмечает два ряда параллельных событий, связанных с египетской столицей и радикально изменивших лицо арабского Востока: с одной стороны — это победоносная борьба с последним большим франкским вторжением; с другой стороны — это уникальная в истории революция, ибо она привела к власти, и притом почти на три столетия, касту воинов-рабов.

После поражения в Мансуре король Франции понял, что его боевые позиции непрочны. Не имея возможность захватить город и подвергаясь со всех сторон атакам египтян в болотистой местности, пересечённой бесчисленными каналами, Луи решил начать переговоры. В начале марта он обратился к Тураншаху, только что прибывшему в Египет, с примирительным посланием, изъявляя готовность принять предложение Айюба об обмене Дамьетты на Иерусалим. Ответ нового султана был незамедлительным: щедрые предложения, сделанные Айюбом, нужно было принимать во время правления Айюба! Теперь это было слишком поздно. Действительно, самое большее, на что мог надеяться Луи, так это на то, чтобы спасти свою армию и покинуть Египет целым и невредимым, ибо натиск извне становился всё сильнее.

В середине марта нескольким десятками египетских галер удалось нанести франкской флотилии тяжёлое поражение: было уничтожено или захвачено около сотни судов разной величины, и захватчикам был отрезан всякий путь отступления к Дамьетте. 7 апреля армия вторжения, пытавшаяся прорвать окружение, была атакована отрядами мамлюков, к которым присоединились тысячи добровольцев. Через несколько часов франки оказались в безвыходном положении. Чтобы остановить гибель своих людей, король Франции сдался на милость победителей. Его отвели в цепях в Мансуру, где заперли в доме айюбидского чиновника.

Как ни удивительно, но эта блистательная победа нового айюбидского султана вместо того, чтобы укрепить его власть, повлекла за собой его падение. Дело в том, что между Тураншахом и главными мамлюкскими командирами его армии возник конфликт. Мамлюки посчитали, и не без основания, что Египет обязан своим спасением исключительно им, и потребовали руководящей роли в управлении страной, тогда как суверен хотел воспользоваться вновь обретённым престижем и назначить на ответственные должности своих людей. Через три недели после победы над франками, группа этих мамлюков под началом блестящего сорокалетнего тюркского офицера, арбалетчика Бейбарса, решила перейти к делу. Мятеж начался 2 мая 1250 года по окончании пира, устроенного монархом. Тураншах, раненный в плечо Бейбарсом, бежал к Нилу, надеясь спастись на лодке, но нападавшие поймали его. Он умолял их о пощаде, обещая навсегда покинуть Египет и отказаться от власти. Однако последнего из айюбидских султанов безжалостно прикончили. Посланцу калифа пришлось даже вмешаться, чтобы мамлюки согласились предать земле тело своего бывшего господина.

Несмотря на успех государственного переворота, командиры-рабы воздержались от прямого овладения троном. Наиболее мудрые из них постарались найти компромисс, который бы придал их новоиспечённой власти видимость айюбидской легитимности. Разработанная ими схема обозначила важную веху в мусульманской истории, что было отмечено Ибн Вассилем, изумлённым свидетелем этого уникального события.

После убийства Тураншаха, — рассказывает он, — эмиры и мамлюки собрались у султанского дворца и решили привести к власти Шагарат-ад-дорр, жену айюбидского султана, которая стала царицей и султаншей. Она взяла в свои руки государственные дела и велела изготовить царскую печать со словами «Ум Халил» (мать Халила). Халил был её ребёнком, который умер в раннем возрасте. В пятницу во всех мечетях произнесли проповедь и молитву во славу Ум Халил, султанши Каира и всего Египта. Такое дело было невиданным в истории ислама.

Вскоре после восхождения на трон, Шагарат-ад-дорр стала супругой одного из мамлюкских предводителей, Айбека, и тем самым дала ему титул султана [54].

Замещение Айюбидов мамлюками повлекло за собой крайнее ожесточение мусульманского мира по отношению к захватчикам. Потомки Саладина вели в этом плане более чем примирительную политику. Их слабеющая власть была уже не в состоянии противостоять опасностям, угрожавшим исламу, как с Востока, так и с Запада. Мамлюкская революция очень скоро стала средством военного, политического и религиозного возрождения.

Государственный переворот в Каире никоим образом не изменил судьбу короля Франции, по поводу которого ещё во время правления Тураншаха был заключён договор: Луи должен был быть освобождён при условии ухода всех франкских войск с территории Египта, в первую очередь из Дамьетты, и при уплате выкупа в миллион динаров. Через несколько дней после прихода к власти Ум Халил французский владыка был действительно отпущен. При этом участники переговоров с египетской стороны не преминули пожурить короля: «Как только такой мудрый человек как ты, находясь в здравом уме, мог подняться на корабль и отправиться в страну, населённую бесчисленным множеством мусульман? По нашему закону, человек, переплывший таким образом море, не может свидетельствовать в суде». — «И почему же?», — спросил король. — «Потому что он считается недееспособным».

Последний франкский воин покинул Египет в конце мая. Никогда больше западные чужеземцы не пытались захватить страну на Ниле. «Белокурая угроза» вскоре сменилась другой, более страшной опасностью, которую представляли собой потомки Чингиз-хана. После смерти великого завоевателя его империя была немного ослаблена из-за раздоров по поводу престолонаследия, и мусульманский Восток получил неожиданную передышку. Однако в 1251 году всадники степей вновь объединились под властью трёх братьев, внуков Чингиз-хана: Мунке, Хубилая и Хулагу. Первый считался неоспоримым властителем империи, имевшим своей столицей Каракорум в Монголии; второй правил в Пекине; третий, обосновавшийся в Персии, имел намерение завоевать весь мусульманский Восток вплоть до Средиземного моря и, может быть, до Нила. Хулагу был сложной личностью. Страстный поклонник философии и науки, предпочитавший общество образованных людей, он по ходу своих завоеваний превратился в свирепого зверя, жаждущего крови и разрушений. Не менее противоречивым было и его отношение к религии. Находясь под сильным воздействием христианства — его мать, его любимая жена и многие из его соратников были адептами несторианской церкви — он, тем не менее, никогда не отказывался от шаманизма, родной религии его народа. На управляемых им территориях, прежде всего в Персии, он в целом проявлял терпимость по отношению к мусульманам, но, обуреваемый стремлением подавить всякую политическую силу, способную противостоять ему, он вёл против наиболее славных исламских метрополий войну до полного уничтожения.

Его первой целью был Багдад. Сначала Хулагу потребовал от аббасидского калифа аль-Мутассима, тридцать седьмого представителя этой династии, признать сюзеренитет монголов так, как его предки приняли в прошлом власть сельджуков. Князь правоверных, слишком уверенный в своём авторитете, велел сообщить завоевателю, что любое нападение на столицу калифата вызовет тотальную мобилизацию всего мусульманского мира от Индии до Магриба. Ничуть не испугавшись, внук Чингиз-хана объявил о своём намерении взять город силой. В конце 1257 года он направился с несколькими сотнями тысяч всадников к столице Аббасидов и разрушил по дороге святыню ассасинов Аламут [55]. При этом погибла бесценная библиотека, что навсегда сделало затруднительным обстоятельное знакомство с доктриной и историей деятельности этой секты. Поняв степень угрозы, калиф решил пойти на переговоры. Он предложил Хулагу произносить его имя в мечетях Багдада и пожаловать ему титул султана. Но было слишком поздно: монгольский правитель окончательно выбрал силовой вариант. После нескольких недель мужественного сопротивления князь верующих был вынужден капитулировать. 10 февраля 1258 года он лично пришёл в лагерь завоевателя и взял с него слово, что все жители города получат пощаду, если сложат оружие. Но, увы: как только мусульманские защитники разоружились, их сразу же истребили. Потом монгольская орда заполонила чудесный город, разрушая здания, сжигая жилые кварталы, безжалостно убивая мужчин, женщин и детей; всего было уничтожено около сорока тысяч людей. Только христианская община города спаслась благодаря заступничеству жены хана. Сам князь правоверных был казнён посредством удушения через несколько дней после своего поражения. Трагический конец калифата Аббасидов поверг мусульманский мир в смятение. Теперь речь шла уже не о вооружённой борьбе за контроль над тем или иным городом, а об отчаянных усилиях, имевших целью сохранение ислама.

Татары тем временем продолжали своё победное продвижение в направлении Сирии. В январе 1260 года армия Хулагу осадила Алеппо и быстро захватила город, несмотря на героическую оборону. Как и Багдад, этот древний город был подвергнут кровавой бойне и разрушению за то, что посмел бросить вызов завоевателям. Через несколько недель пришельцы были у ворот Дамаска. Айюбидские царьки, правившие ещё в разных сирийских городах, не могли, разумеется, остановить этот вал. Некоторые из них решились признать власть Великого Хана, намереваясь даже, по недомыслию, присоединиться к захватчикам в борьбе против мамлюков Египта, врагов их династии. У христиан, восточных и франкских, мнения разделились. Армяне в лице их царя Гетума встали на сторону монголов, их примеру последовал и зять царя Боэмонд Антиохийский. Напротив, франки Акры заняли позицию нейтралитета, которая была более выгодна мусульманам. Но как среди жителей Востока, так и среди выходцев с Запада создалось впечатление, что монгольское нашествие очень напоминает священную войну против ислама, войну, подобную франкским походам. Это впечатление усиливалось тем фактом, что главный помощник Хулагу в Сирии, военачальник Китбука был христианином-несторианцем. Когда 1 марта 1260 года пал Дамаск, в него как завоеватели вошли именно христианские князья: Боэмонд, Гетум и Китбука, что вызвало возмущение арабов.

Докуда дойдут татары? До Мекки, уверяли некоторые, чтобы нанести последний удар вере Пророка. До Иерусалима, во всяком случае, и очень скоро. В этом была убеждена вся Сирия. Сразу после падения Дамаска две монгольские армии поспешили овладеть двумя палестинскими городами: в центре Наблусом и Газой на юго-западе. Поскольку последний город находился на границе Синая, этой ужасной весной 1260 года казалось неизбежным, что и сам Египет не спасётся от опустошения. Хулагу, даже не дожидаясь окончания сирийской кампании, направил в Каир посла с требованием безусловного подчинения страны на Ниле. Посла приняли, выслушали и потом обезглавили. Мамлюки не шутили. Их методы были совсем не те, что у Саладина. Султаны-рабы, правившие Каиром уже десять лет, выражали ожесточённость и непримиримость арабского мира, осаждённого со всех сторон. Они сражались всеми средствами. Без моральных ограничений, без великодушных жестов, без компромиссов. Но зато храбро и эффективно.

В любом случае только к ним были теперь обращены все взоры, ибо они представляли последнюю надежду задержать продвижение захватчиков. В Каире власть уже несколько месяцев была в руках тюркского военачальника Кутуза. Шагарат-ад-дорр и её муж Айбек, процарствовав вместе семь лет, кончили тем, что убили друг друга. По этому поводу долгое время циркулировали многочисленные версии. Та, что пользовалась особой популярностью, несомненно, смешивала любовь и ревность с политическими амбициями.

Рассказывали, что султанша однажды, как это было принято, прислуживала своему супругу в бане, и, пользуясь моментом расслабленности и интимности, упрекнула султана за то, что тот взял себе в наложницы прелестную четырнадцатилетнюю рабыню. «Неужели я тебе больше не нравлюсь?» — спросила она его ласково. Но Айбек грубо ответил: «Она молода, а ты уже нет». Шагарат-ад-дорр задрожала от ярости. Она залепила супругу глаза мыльной пеной, сказала ему несколько примирительных слов, чтобы усыпить его бдительность, а затем неожиданно схватила кинжал и вонзила ему в бок. Айбек упал. Султанша несколько мгновений оставалась неподвижной, как бы в оцепенении. Потом, направившись к дверям, она позвала нескольких верных рабов, чтобы убрать труп. Но, к её несчастью, один из сыновей Айбека, которому было пятнадцать лет, заметил, что вода, вытекавшая из бани наружу, окрасилась в красный цвет. Он бросился в хаммам и увидел за дверью Шагарат-ад-дорр, полуобнажённую и ещё державшую в руке обагрённый кровью кинжал. Она побежала по коридорам дворца, преследуемая своим пасынком, который поднял на ноги стражу. Султанша чуть было не ускользнула от них, но в последний момент оступилась и сильно ударилась головой о мраморную плиту. Когда к ней подбежали, она уже не дышала.

Хотя эта версия весьма романтизирована, она всё же представляет исторический интерес, поскольку, очевидно, воспроизводит то, что рассказывалось по поводу этой драмы на улицах Каира в апреле 1257 года.

Как бы то ни было, после гибели двух суверенов трон занял юный сын Айбека. Но ненадолго. По мере возрастания монгольской угрозы командиры египетской армии стали понимать, что юноша не сможет возглавить предстоящее решительное сражение. В декабре 1259 года, когда орды Хулагу обрушились на Сирию, произошедший переворот привёл к власти Кутуза, человека зрелого и энергичного. Он сразу заговорил языком священной войны и призвал к всеобщей мобилизации против захватчиков — врагов ислама.

С исторической точки зрения новый государственный переворот в Каире выглядит как явный всплеск патриотизма. Как следствие, страна перешла на военный лад. В июле 1260 года сильная египетская армия вошла в Палестину для противостояния нашествию. Кутуз, разумеется, знал, что монгольская армия утратит основу своей мощи, ибо после того, как умер Мунке, верховный хан монголов, его брат Хулагу должен был отбыть со своим войском для участия в неизбежной борьбе за трон. После взятия Дамаска внук Чингиз-хана покинул Сирию, оставив в стране только несколько тысяч всадников под началом своего полководца Китбуки.

Султан Кутуз понимал, что настал решительный момент для нанесения удара по агрессору. Египетская армия начала с нападения на монгольский гарнизон Газы, который, будучи захвачен врасплох, почти не оказал сопротивления. Затем мамлюки проследовали к Акре, зная, что франки Палестины оказались гораздо менее дружелюбными по отношению к монголам, чем франки Антиохии. Хотя некоторые бароны ещё радовались поражениям ислама, большая часть была напугана жестокостью азиатских завоевателей. Поэтому, когда Кутуз предложил им союз, их ответ не был отрицательным: хоть они не были готовы участвовать в сражениях, но ничего не имели против того, чтобы пропустить египетскую армию через свои земли и разрешить им запасаться продовольствием. Таким образом, султан мог двигаться внутрь Палестины и даже к Дамаску, не опасаясь за свой тыл.

Китбука готовился выступить навстречу египтянам, когда в Дамаске началось народное восстание. Мусульмане города, доведённые до исступления зверствами захватчиков и ободрённые уходом Хулагу, возвели на улицах баррикады и подожгли церкви, нетронутые монголами. Китбуке потребовалось несколько дней для наведения порядка, и это позволило Кутузу укрепить свои позиции в Галилее. 3 сентября 1260 года две армии встретились у города Айн Джалут («источник Голиафа»). Кутуз имел время спрятать большую часть своих войск и выпустил на поле боя лишь авангард под командой самого блестящего из своих офицеров, Бейбарса. Только что подошедший Китбука не разобрался в ситуации и попал в ловушку. Он бросился в атаку со всеми своими отрядами. Бейбарс изобразил бегство, но монгольский предводитель, преследуя его, неожиданно увидел себя окружённым египетскими войсками, причём гораздо более многочисленными.

Через несколько часов монгольская конница была уничтожена. Сам Китбука был взят в плен и немедленно обезглавлен.

Вечером 8 сентября мамлюкские всадники вошли освободителями в ликующий Дамаск.

Глава четырнадцатая

Да не позволит им Аллах придти сюда снова

Хотя и менее внушительная, чем при Гиттине, и менее изобретательная в военном отношении, битва при Эйн Галуте оказалась, тем не менее, одной из самых решающих в истории. Она, по-существу, не только позволила мусульманам избежать уничтожения, но и отвоевать все земли, которые у них отняли монголы. А вскоре потомки Хулагу, обосновавшиеся в Персии, сами приняли ислам, чтобы лучше укрепить свою власть.

Первым делом мамлюкский взрыв дал возможность свести счёты с теми, кто поддерживал агрессоров. Дело это было уже нешуточным. Вопрос о том, чтобы дать врагу передышку, будь то франки или татары, больше не стоял.

После взятия Алеппо в начале октября 1260 года мамлюки без труда отбили контрнаступление Хулагу и решили устроить карательные экспедиции против Боэмонда Антиохийского и Гетума Армянского, главных союзников монголов. Но внутри египетской армии разгорелась борьба за власть. Бейбарс хотел остаться в Алеппо в качестве полунезависимого правителя, но Кутуз, опасавшийся амбиций своего соратника, воспротивился этому. Он не хотел иметь в Сирии конкурента. Чтобы прекратить этот конфликт, султан собрал свою армию и отправился назад в Египет. Когда до Каира оставалось три дня пути, он согласился дать своим солдатам день отдыха 23 октября, а сам решил заняться своим любимым делом — охотой на зайцев в компании главных военачальников. Помимо прочих он был вынужден взять с собой и Бейбарса из боязни, что последний воспользуется его отсутствием, дабы устроить мятеж. Небольшая группа отделилась от лагеря чуть свет. Через два часа она остановилась на отдых. Один из эмиров приблизился к Кутузу и взял его за руку, словно бы намереваясь поцеловать её. В тот же миг Бейбарс вынул из ножен меч и вонзил его в спину султана. Тот упал. Не теряя ни минуты, два заговорщика вскочили на своих коней и во весь опор поскакали назад в лагерь. Они предстали перед эмиром Актаем, пожилым военачальником, которого уважала вся армия, и заявили ему: «Мы убили Кутуза». Актай, не слишком удивившись этому, спросил: «Кто же из вас убил его собственной рукой?» Бейбарс не колебался: «Это я!» Старый мамлюк приблизился к нему, препроводил в султанский шатёр и склонился перед ним в знак преданности. Вскоре вся армия бурно приветствовала нового султана.

Очевидно, что такая неблагодарность к победителю Эйн Галута, проявленная менее чем через два месяца после его великого деяния, не делает чести мамлюкам. Однако следует сказать в оправдание воинов-рабов, что большинство из них на протяжении долгих лет считало Бейбарса своим настоящим предводителем. Разве не он первый осмелился поднять свою руку на Тураншаха, выразив этим желание мамлюков самим осуществлять власть? И не он ли сыграл определяющую роль в победе над монголами? Вдобавок, ввиду его политической проницательности, военному искусству и чрезвычайной смелости он заслуживал того, чтобы его признали первым среди своих.

Родившийся в 1223 году, мамлюкский султан начал свою жизнь рабом в Сирии. Первый хозяин, айюбидский эмир Хамы, продал его из-за суеверного страха, который пробуждал в нём облик раба. Действительно, юный Бейбарс был очень смуглым гигантом с хриплым голосом, со светло-голубыми глазами, на одном из которых имелось большой бельмо. Будущего султана приобрёл мамлюкский офицер, включивший его в айюбидскую гвардию, откуда тот, благодаря своим личным качествам и, в первую очередь, ввиду полного отсутствия моральных устоев, быстро проложил себе путь к вершинам власти.

В октябре 1260 года Бейбарс победно вошёл в Каир, где его власть была признана незамедлительно. Напротив, в сирийских городах некоторые мамлюкские предводители воспользовались смертью Кутуза, чтобы провозгласить свою независимость. Но в ходе блестящей кампании султан овладел Дамаском и Алеппо и объединил под своей властью бывший домен Айюбидов. Очень скоро этот жестокий и необразованный воин стал великим государственным деятелем, творцом настоящего ренессанса арабского мира. В его правление Египет и в меньшей степени Сирия вновь стали центрами распространения культуры и искусства. Бейбарс, посвятивший свою жизнь разрушению всех франкских крепостей, способных оказать ему сопротивление, проявил себя при этом как великий строитель, украшая Большой Каир и сооружая на всей его площади мосты и прокладывая дороги. Он также организовал почтовую службу, голубиную и конную, ещё более эффективную, чем при Нуреддине или Саладине. Его правление было суровым, иногда грубым, но авторитетным и ни в коей мере не беззаконным. В отношении франков он с момента прихода к власти придерживался твёрдой линии, имея своей целью ликвидацию их влияния. Но он делал различие между франками Акры, которых он хотел просто ослабить, и франками Антиохии, виновных в содействии монгольским захватчикам.

В конце 1261 года он вознамерился организовать карательный поход на земли князя Боэмонда и армянского царя Гетума. Но он столкнулся с татарами. Хотя Хулагу уже больше не мог вторгнуться в Сирию, он ещё располагал в Персии достаточными силами, чтобы помешать наказанию своих союзников. Бейбарс решил благоразумно подождать более подходящего случая.

Такая возможность представилась в 1265 году, когда умер Хулагу. Тогда Бейбарс воспользовался раздорами, возникшими у монголов, чтобы сначала вторгнуться в Галилею и ликвидировать многие укреплённые места в содружестве с частью местного христианского населения. Потом он резко повернул на север, вошёл на территорию Гетума, разрушил один за другим все города и, в первую очередь, столицу Сис, в которой была убита большая часть народа и уведено в рабство более сорока тысяч пленных. Армянское царство больше никогда не оправилось от этого удара. Весной 1268 года Бейбарс вновь отправился в поход. Он начал с нападения на окрестности Акры, овладел замком Вофор, а затем повёл свою армию на север и 1 мая появился у стен Триполи. Здесь он застал правителя города, которым был никто иной, как Боэмонд, одновременно являвшийся князем Антиохии. Последний, хорошо зная враждебное к нему отношение султана, приготовился к долгой осаде. Но у Бейбарса были другие планы. Через несколько дней он взял путь на север и 14 мая достиг Антиохии. Самый большой из франкских городов, на протяжении ста семидесяти лет отражавший атаки всех мусульманских владык, сопротивлялся всего четыре дня. Вечером 18 мая была пробита брешь в стене неподалёку от цитадели; отряды Бейбарса растеклись по улицам. Это завоевание нисколько не напоминало победы Саладина. Всё население было или перебито или уведено в рабство; сам город был полностью разграблен. От гордой метрополии осталось небольшое заброшенное местечко, усеянное руинами, которые со временем покрылись травой и прочей растительностью.

Боэмонд узнал о падении своего города лишь благодаря памятному письму, которое ему прислал Бейбарс и которое составил официальный хронист султана Ибн-Абд-аль-Захир [56]:

Благородному и храброму рыцарю Боэмонду, князю, ставшему простым графом ввиду взятия Антиохии.

Сарказм на этом не заканчивался:

Покинув Триполи, мы сразу направились к Антиохии, которой достигли в первый день благословенного месяца рамадана. В час нашего прибытия твои отряды вышли, чтобы дать нам бой, но они были побеждены, ибо, хотя они и помогали друг другу, помощи Бога им недоставало. Представь же себе твоих рыцарей на земле под копытами лошадей, твои дворцы, подвергшиеся разграблению, твоих благородных дам, которых продавали в разных концах города и которых покупали всего за один динар, взятый, впрочем, из твоей же казны!

После долгого описания, в котором ни одна деталь не щадила самолюбие получателя послания, султан, в заключение, переходил к делу:

Это письмо обрадует тебя известием о том, что Бог явил к тебе милость, сохранив тебя целым и невредимым и продолжив твою жизнь, поскольку ты не был в Антиохии. Ведь если бы ты находился там, то теперь ты был бы мёртв, ранен или пленён. Но может быть Бог пощадил тебя лишь для того, чтобы ты смирился и изъявил свою покорность.

Будучи человеком рассудительным и, самое главное, бессильным что либо изменить, Боэмонд в ответ предложил перемирие. Бейбарс согласился. Он знал, что устрашённый граф не представляет больше никакой опасности, равно как и Гетум, царство которого было практически стерто с лица земли. Что касается франков Палестины, то они могли быть очень довольны, что получили передышку. Султан послал к ним в Акру своего хрониста Ибн-Абд-аль-Захира, чтобы скрепить договор печатью.

Их король хотел прибегнуть к увёрткам, чтобы получить лучшие условия, но я был непреклонен, как того требовал султан. Король франков, взбешённый, обратился к переводчику: «Скажи ему, пусть он посмотрит назад!» Я повернулся и увидел всю армию франков в боевом строю. Переводчик добавил: «Король говорит, чтобы ты не забывал о наличии такого множества воинов». Поскольку я не отвечал, король стал настаивать на ответе через переводчика. Тогда я ответил: «Могу ли я быть уверенным, что мне сохранят жизнь, если я скажу, что думаю? — Да. — Ну хорошо, скажи королю, что в его армии воинов меньше, чем франкских пленников в тюрьмах Каира». Король чуть не поперхнулся и закончил беседу, но вскоре он принял нас вновь, чтобы заключить перемирие.

Действительно, франкские рыцари больше не беспокоили Бейбарса. Он знал, что неизбежная реакция на взятие Антиохии последует не от них, а от их хозяев, королей Запада.

Ещё не закончился 1268 год, как упорные слухи возвестили о скором возвращении на Восток французского короля во главе могучей армии. Султан часто расспрашивал об этом купцов и путешественников. Летом 1270 года в Каир пришло известие, что Луи высадился с шестью тысячами людей на карфагенском побережье около Туниса. Бейбарс, не медля, собрал главных мамлюкских эмиров и сообщил им о своём намерении выступить с большой армией в направлении этой отдалённой африканской страны, чтобы отразить новое франкское вторжение.

Но несколько недель спустя, султан вдруг получил новое сообщение, подписанное аль-Мустансиром, эмиром Туниса, извещавшее, что король Франции умер в своём лагере, а его армия возвращается на родину, причём большая часть франков погибла в результате войны и болезней. После того, как эта угроза миновала, для Бейбарса настала пора развернуть против франков Востока новое наступление. В марте 1271 года он овладел грозной крепостью «Хусн-аль-Аркад» (Крак де Шевалье), которую не смог захватить сам Саладин.

В последующие годы франки и особенно монголы под руководством Абаги, сына и наследника Хулагу осуществляли ряд вторжений в Сирию, но все эти нападения неизменно отражались. И когда в июле 1277 года Бейбарс умер в результате отравления, франкские владения на Востоке представляли собой лишь цепочку прибрежных городов, окружённых со всех сторон империей мамлюков. Мощная сеть их крепостей была полностью разрушена. Отсрочка, которой они воспользовались во времена Айюбидов, закончилась навсегда; их изгнание стало отныне неизбежным.

Ничто, однако, не предвещало стремительного развития событий. Перемирие, заключённое Бейбарсом, было продлено в 1283 году Калауном, новым мамлюкским султаном. Он не выказывал в отношении франков никакой враждебности. Он изъявлял готовность гарантировать франкам присутствие и безопасность на Востоке при условии, что они перестанут при каждом новом нашествии помогать врагам ислама. Текст договора, предложенный им королевству Акра, представляет собой уникальную попытку этого искусного и просвещённого правителя «урегулировать» отношения с франками.

Если король франков покинет Запад, — гласил текст, — чтобы напасть на земли султана или его сыновей, правитель королевства и вельможи Акры обязаны сообщить султану о его прибытии за два месяца до этого. Если он высадится на Востоке по истечении двух месяцев, правитель королевства и вельможи Акры не будут нести никакой ответственности за это.

Если враг придёт от монголов или из другого места, та из двух сторон, которая узнает об этом первой, должна известить другую сторону. Если такой враг — упаси бог! — пойдёт на Сирию и войска султана отступят перед ним, правители Акры будут вправе начать с врагом переговоры в целях спасения своих подданных и своих земель.

Подписанный в мае 1283 года «на десять лет, десять месяцев, десять дней и десять часов», этот договор распространялся на «все прибрежные земли франков, а именно, город Акру с его садами, его владениями, его мельницами, его виноградниками и семьюдесятью тремя деревенями, которые к нему относятся; город Хайфа, его виноградники, его сады и семь деревень, которые ему принадлежат… Для Сайды, это — замок и город, виноградники и пригород, принадлежащие франкам, а также пятнадцать, относящихся сюда деревень с прилегающей местностью, с её реками, её ручьями, её родниками, её садами, её мельницами, с её каналами и плотинами, которые издавна служат для орошения её земель». Перечисление было долгим и детальным во избежание споров. В любом случае вся франкская территория казалась ничтожной: узкая и разорванная прибрежная полоска, никоим образом не напоминавшая прежнюю грозную региональную державу, созданную франками. Правда, упомянутые места не включили все франкские владения. Тир, не входивший в королевство Акра, заключил с Калауном отдельный договор. Города, расположенные далеко на севере, такие как Триполи или Латакия, были исключены из договора.

Договор не был заключён и с крепостью Маркаб, которую удерживал орден госпитальеров, «аль-осбитар». Эти рыцари-монахи приняли сторону монголов и даже дошли до того, что воевали на их стороне при попытке нового вторжения в 1281 году. По этой причине Калаун решил предъявить им счёт. Весной 1285 года, как рассказывает нам Ибн-Абд-аль-Захир, «султан приготовил в Дамаске осадные орудия. Они приказал привезти из Египта большое количество стрел и всевозможного оружия, которое он раздал эмирам. Он также велел приготовить огненные машины и трубы-огнемёты, каковых не было нигде, кроме как в «макхазин» (складах) и в «дар-ас-синаа» (арсеналах) султана. К делу привлекли также специалистов-подрывников и окружили Маркаб поясом катапульт, три из которых были типа «франк» и четыре типа «дьявол». 25 мая боковые крепостные сооружения были столь основательно разрушены, что защитники капитулировали. Калаун разрешил им уйти невредимыми в Триполи с личным имуществом».

Так в очередной раз союзники монголов были наказаны, и монголы не смогли этому помешать. Да и было ли у них такое желание, если пять недель, в течение которых длилась осада, оказались недостаточными, чтобы организовать экспедицию из Персии? Однако в том же 1285 году татары обнаружили большую, чем прежде, решимость возобновить свои атаки на мусульман. Их новый предводитель ильхан Аргун, внук Хулагу, взял на себя осуществление самой заветной мечты своих предшественников: создать союз с воинами Запада, чтобы взять мамлюкский султанат в клещи. В это время между Табризом и Римом установились регулярные контакты с целью организации общей или, по крайней мере, согласованной экспедиции. В 1289 году Калаун предчувствовал неотвратимую опасность, но его агентам не удавалось раздобыть точные сведения. Калаун не знал, помимо прочего, что детальный план кампании, разработанный Аргуном, был только что представлен в письменном виде папе и главным королям Запада. Одно из этих писем, адресованное французскому монарху, Филиппу IV Красивому, сохранилось. Предводитель монголов предлагал начать вторжение в Сирию в первую неделю января 1291 года. Он предполагал, что Дамаск падёт в середине февраля, а Иерусалим будет взят чуть позже.

Хотя Калаун и не догадывался об этом, он всё больше и больше испытывал тревогу. Он боялся, как бы агрессоры с Запада или с Востока не обрели во франкских городах Сирии плацдарм, который облегчит их продвижение. И всё же, хотя он был теперь убеждён, что присутствие франков представляет постоянную угрозу для безопасности мусульманского мира, он упорно не желал смешивать жителей Акры с обитателями северной Сирии, проявлявшими открытую симпатию к монгольскому завоевателю. В любом случае, как человек чести, султан не мог напасть на Акру, защищённую мирным договором ещё на пять лет, и поэтому он решил овладеть Триполи. Именно под стенами этого города, завоёванного сто восемьдесят лет назад сыном Сен-Жиля, и собралась могучая армия султана в марте 1289 года.

Среди десятков тысяч воинов мусульманской армии находился Абу-ль-Фида, молодой эмир шестнадцати лет [57]. Выходец из айюбидской династии, ставший вассалом мамлюков, он несколько лет спустя был правителем маленького города Хама, где посвятил большую часть своего досуга чтению и написанию книг. Труд этого историка, бывшего одновременно также географом и поэтом, особенно интересен для нашего рассказа о последних годах франкского пребывания на Востоке. Ибо Абу-ль-Фида, с его внимательным взглядом и с мечом в руке, лично присутствовал на всех полях сражений.

Город Триполи, — отмечает он, — окружён морем, и с суши на него можно нападать только с восточной стороны по узкому проходу. После начала осады султан установил напротив города большое число катапульт разной величины и организовал жёсткую блокаду.

После сражений, продолжавшихся более месяца, город 27 апреля попал в руки Калауна.

Отряды мусульман проникли в город силой, — добавляет Абу-ль-Фида, никоим образом не пытающийся замаскировать истину. — Население побежало в гавань. Там некоторые ускользнули на кораблях, но большинство мужчин было убито, женщины и дети попали в плен, и мусульмане захватили огромную добычу.

Когда завоеватели закончили убивать и грабить, город по приказу султана сравняли с землёй [58].

Неподалёку от Триполи в открытом море был маленький островок с церковью. Когда город был захвачен, туда бежало много франков с их семьями. Но отряды мусульман бросились к морю, переплыли на этот остров, поубивали всех бежавших туда мужчин и завладели женщинами и детьми вместе с добычей. После этой резни я сам доплыл до острова на лодке, но не мог оставаться там, поскольку зловоние от трупов было очень сильным.

Молодой Айюбид, проникнутый величием и великодушием своих предков, не мог не возмущаться этим бесполезным убийством. Но он знал, что времена изменились.

Любопытно то, что изгнание франков происходило в атмосфере, характерной для их прибытия почти два столетия тому назад. Казалось, что бойня в Антиохии в 1268 году повторила резню 1098 года, а неистовство завоевателей в Триполи представляло собой, по мнению арабских историков последующих веков, как бы запоздалый ответ на уничтожение города Бану Аммара в 1109 году. Но только во время сражения у Акры, последней большой битвы эпохи франкских войн, тема реванша стала по-настоящему главной темой мамлюкской пропаганды.

Сразу же после победы Калаун стал подвергаться натиску своих военачальников. Отныне ясно, утверждали они, что ни одни из франкских городов не сможет устоять против мамлюкской армии и что их следует атаковать немедленно, не дожидаясь, пока Запад, встревоженный падением Триполи, организует новый поход в Сирию. Не следует ли раз и навсегда покончить со всем, что осталось от франкского королевства? Но Калаун отказывался: он подписал перемирие и никогда не нарушит свою клятву. Но может быть тогда нужно, настаивало его окружение, обратиться к знатокам права и признать недействительность договора с Акрой; такие средства в прошлом часто использовали франки? Султану это претило. Он напомнил своим эмирам, что при подписании договора в 1283 году он поклялся не прибегать к юридической помощи для нарушения перемирия. Нет, полагал Калаун, он овладеет всеми франкскими землями, которые не были защищены договором, но не более того. Он отправил в Акру посольство, чтобы заверить последнего из франкских королей Акры, «владыку Кипра и Иерусалима», что он будет соблюдать свои обязательства. Более того, он решил продлить это знаменитое перемирие ещё на десять лет, начиная с июля 1289 года, и призвал мусульман использовать Акру для своих торговых обменов с Западом. Действительно, в последующие месяцы этот палестинский портовый город стал местом интенсивной коммерческой деятельности. Дамасские купцы приезжали сотнями, останавливаясь в многочисленных постоялых дворах около рынков и осуществляя выгодные сделки с венецианскими купцами или богатыми тамплиерами, ставшими главными банкирами Сирии. Кроме того, тысячи арабских крестьян, главным образом из Галилеи, стекались во франкскую метрополию, чтобы сбыть здесь свой урожай. Это процветание шло на пользу всем государствам региона и, особенно, мамлюкам. С тех пор, как на протяжении многих лет потоки торговых обменов с Востоком были нарушены монгольским присутствием, упущенная выгода могла быть компенсирована только за счёт средиземноморской торговли.

Для наиболее трезвомыслящих франкских вождей новая роль, доставшаяся их столице, роль большого торгового центра, обеспечивающего связь между двумя мирами, представляла собой неожиданный шанс выжить в регионе, где они уже никак не могли быть гегемонами. Но это мнение разделяли не все. Некоторые ещё надеялись поднять на Западе религиозное движение, достаточное для организации новых военных походов против мусульман. Сразу после падения Триполи король Анри отправил в Рим послов с требованием подкреплений и так преуспел в этом, что в середине лета 1290 года в гавань Акры прибыл внушительный флот, изливший на город несколько тысяч фанатичных франкских воителей. Жители с недоверием созерцали этих пришельцев, которые пошатывались от похмелья, имели повадки грабителей и никому не повиновались.

Прошло лишь несколько часов, и начались инциденты. На улице напали на купцов из Дамаска: их ограбили и едва не убили. Властям удалось с грехом пополам восстановить порядок, но к концу августа ситуация ухудшилась. После пира с обилием выпитого вина, новоприбывшие рассыпались по улицам. Всех, кто носил бороду, преследовали и беспощадно убивали. Погибло несколько арабов, мирных купцов и крестьян, как христиан, так и мусульман. Остальные бежали, чтобы рассказать о происходящем.

Калаун обезумел от ярости. Разве он думал о таком, продлевая перемирие с франками? Его эмиры настаивали на немедленных действиях. Но как ответственный государственный деятель, он не мог позволить гневу властвовать над собой. Он направил в Акру посольство с требованием объяснений и, прежде всего, с требованием выдачи убийц для их кары. Мнения франков разделились. Меньшинство советовало принять условия султана, чтобы избежать новой войны. Другие отказывались от этого и, в конце концов, эмиссарам Калауна ответили, что мусульманские купцы сами виноваты в том, что их убили: один из них якобы пытался совратить франкскую женщину.

Теперь Калаун не колебался. Он собрал своих эмиров и объявил им о своём решении раз и навсегда положить конец слишком затянувшейся франкской оккупации.

Приготовления начались немедленно. Из всех краёв султаната были собраны корабли, чтобы принять участие в этом последнем сражении священной войны.

До того, как армия покинула Каир, Калаун поклялся на Коране не опускать оружие, пока не будет изгнан последний из франков. Эта клятва казалась особо значимой, ибо султан тогда уже был немощным старцем. Хотя его возраст точно неизвестен, ему, вероятно, было далеко за семьдесят. 4 ноября 1290 года могучая мамлюкская армия пришла в движение. Сразу после этого султан занемог. Он позвал эмиров к своей постели, велел им поклясться в верность его сыну Халилу и попросил последнего довести до конца начатую им кампанию против франков. Калаун умер менее чем через неделю, почитаемый своими подданными, как великий правитель.

Кончина султана лишь на несколько месяцев задержала последнее наступление на франков. В марте 1291 года Халил во главе своей армии снова выступил в Палестину. Многочисленные сирийские отряды присоединились к нему в начале мая на равнине, окружающей Акру. Абу-ль-Фида, которому тогда было восемнадцать лет, участвовал в сражении со своим отцом; ему даже была доверена одна из грозных катапульт под названием «Победоносная», которую пришлось транспортировать в разобранном виде от Хусн-аль-Акрада до окрестностей франкского города.

Повозки были столь тяжёлыми, что перевозка заняла у нас более месяца, тогда как в обычных условиях для этого хватило бы восьми дней. По прибытии почти все быки, тянувшие возы, погибли он истощения и холода.

Битва началась тотчас же, — продолжает наш хронист. — Мы, люди из Хамы, были поставлены на самом правом краю. Мы находились на берегу моря, с которого на нас нападали франкские барки с установленными на них башенками. Эти сооружения были защищены деревянными щитами и коровьими шкурами, и враги стреляли из них в нас из луков и арбалетов. Нам приходилось таким образом сражаться на два фронта: против людей Акры, находившихся перед нами и против их флотилии. Мы понесли большие потери, когда доставленная одним из судов катапульта, стала обрушивать на наши шатры обломки скал. Но однажды ночью поднялся сильный ветер. Под ударами волн судно стало так раскачиваться, что катапульта разломилась на куски. В другую ночь отряд франков сделал неожиданную вылазку и дошёл до нашего лагеря. Но в темноте некоторые из них стали спотыкаться о верёвки, натягивавшие палатки; один из рыцарей даже упал в отхожее место и был убит. Наши воины успели придти в себя, напали на франков и вынудили их вернуться в город, оставив на месте боя много мёртвых. На следующее утро мой двоюродный брат аль-Малик-аль-Музаффар, правитель Хамы, велел привязать головы убитых франков к шеям лошадей, которых мы у них взяли, и отправил их в подарок султану.

И вот в пятницу 17 июня 1291 года, располагая подавляющим численным перевесом, мусульманская армия ворвалась в осаждённый город. Король Анри и большинство вельмож спешно погрузились на корабли, чтобы спасаться бегством на Кипр. Все остальные франки были или взяты в плен или убиты. Город был полностью стёрт с лица земли.

Город Акра был отвоёван, как уточняет Абу-ль-Фида, в полдень семнадцатого дня второй джумады 690 года хиджры. А ведь это в точности тот же день и тот же час, когда в 587 году хиджры франки захватили город у Саладина, пленив, а затем убив всех находившихся в нём мусульман. Любопытное совпадение, не правда ли?

Согласно христианскому календарю это совпадение не менее удивительно, ибо победа франков у Акры имела место в 1191 году, почти день в день через сто лет перед их окончательным поражением.

После завоевания Акры, — продолжает Абу-ль-Фида, — Аллах поверг в ужас сердца франков, ещё остававшихся на побережье. Они стали быстро покидать Сайду, Бейрут, Тир и все другие города. Султан, таким образом, имел счастье овладеть всеми этими местами, которые велел тотчас же снести.

Действительно, в своей триумфальной поступи Халил решил разрушить вдоль побережья все крепости, которые могли когда-нибудь помочь франкам, если бы они ещё раз попытались вернуться на Восток.

Благодаря этим завоеваниям, — заключает Абу-ль-Фида, — все земли побережья вновь вернулись к мусульманам, что оказалось неожиданным прежде всего для франков, которые до этого были готовы захватить Дамаск, Египет и много других земель, а теперь были полностью изгнаны из Сирии и прибрежных зон. Да не позволит им Аллах придти сюда снова! [59]

Эпилог

На первый взгляд арабский мир одержал блестящую победу. Если Запад пытался своими вторжениями сдержать натиск ислама, то результат получился совершенно обратным. Не только франкские государства Востока лишились за два века всех своих завоеваний, но и мусульмане столь окрепли, что смогли под знамёнами турок-оттоманов приступить к завоеванию самой Европы. В 1453 году они овладели Константинополем. В 1529 году их кавалерия уже была у стен Вены.

Но так дело обстояло только на первый взгляд. Ибо с исторической точки зрения картина представляется иной. В эпоху крестовых походов арабский мир от Испании до Ирака ещё являлся в культурном и материальном отношениях носителем наиболее передовой цивилизации на планете. Но затем центр мира решительным образом переместился на Запад. Явилось ли это следствием основополагающих причин? Можно ли утверждать, что крестовые походы стали началом взлёта Западной Европы — которой предстояло господствовать в мире — и возвестили об упадке арабской цивилизации?

Чтобы избежать ошибки, к такому выводу следует подходить с осторожностью. Арабы ещё до крестовых походов страдали определёнными «слабостями», которые присутствие франков высветило и, возможно, усугубило, но ни в коей мере не породило.

Народ Пророка в IX веке утратил контроль над своей судьбой. Его правители были практически все иноземцами. Какие из множества персонажей этой книги на протяжении двух веков франкского владычества были арабами? Хронисты, кади, несколько местных царьков — Ибн Аммар, Ибн Мункыз — и бессильные калифы? Но реальные правители и даже главные герои борьбы с франками — Зенги, Нуреддин, Кутуз, Бейбарс, Калаун — были тюрками; Аль-Афдаль — армянином; Ширкух, Саладин, аль-Адиль, аль-Камиль — курды. Конечно, большинство государственных деятелей было арабами по культуре и духу, но не будем забывать, что в 1134 году султан Массуд полемизировал с калифом аль-Мустаршидом с помощью переводчика, поскольку этот сельджук через восемьдесят лет после захвата его племенем Багдада не говорил по-арабски ни слова; хуже того: значительное число степных воителей, не имевших никакого отношения к арабским или средиземноморским цивилизациям, регулярно пополняли правящую военную касту. Арабы, которыми правили, которых угнетали, над которыми глумились, не могли продолжать культурный расцвет, начавшийся в VII веке. К моменту появления франков они уже топтались на месте, довольствуясь прошлыми достижениями. И хотя они ещё определённо опережали этих новых пришельцев в большинстве областей, их закат уже начался.

Другой «слабостью» арабов, несомненно связанной с первой, была их неспособность создавать стабильные государственные образования. Франки с момента их появления на Востоке преуспели в создании подлинных государств. В Иерусалиме престолонаследие происходило как правило без конфликтов; королевский совет осуществлял эффективный контроль за политикой монарха, а духовенство имело признанную роль в играх власти. Ничего подобного в мусульманских государствах не было. Любая монархия подвергалась опасности во время кончины монарха, каждая передача власти была чревата гражданской войной. Разве можно совершенно отвергать связь этого феномена с последовательными вторжениями, ставившими под вопрос само существование этих государств? Следует ли считать виной этому кочевое происхождение народов этого региона независимо от того, идёт ли речь о самих арабах, о тюрках или монголах? В рамках эпилога ответить на этот вопрос затруднительно. Отметим только, что эта проблема всё ещё стоит перед арабским миром конца XX века в условиях едва ли отличных от прежних.

Отсутствие стабильных и признанных институтов власти не могло не сказаться на свободе личности. У западных пришельцев власть короля в эпоху крестовых походов подчинялась принципам, которые было трудно нарушить. Усама, во время одного из посещений королевства Иерусалим, отметил, что «когда рыцари выносят решение, оно не может быть изменено или отменено королём». Ещё более примечательно свидетельство Ибн Джубаира о последних днях его путешествия на Восток: «Покидая Тибнин (около Тира), мы миновали непрерывную цепь хозяйств и деревень на ухоженных землях. Их жители — мусульмане, но они живут в согласии с франками — упаси нас Аллах от таких соблазнов! Их жилища принадлежат им, и всё имущество в их распоряжении. Все области Сирии, подвластные франкам, подчиняются тому же правилу: земельные наделы, деревни и хозяйства остаются у мусульман. И ведь сомнение закрадывается в сердце многих этих людей, когда они сравнивают свою судьбу с участью их братьев, живущих на мусульманских землях. Ведь последние страдают, по правде, от произвола своих единоверцев, тогда как франки поступают по справедливости».

Ибн Джубаир имел основания для беспокойства, поскольку он обнаружил на дорогах сегодняшнего Южного Ливана явление, чреватое последствиями: хотя понимание справедливости у франков сопровождалось некоторыми чертами, которые, как подчёркивает Усама, можно было охарактеризовать как «варварские», их общество обладало преимуществом «раздатчицы прав». Понятие «гражданин» ещё, конечно, не существовало, но феодалы, рыцари, духовенство, учебные заведения, горожане и даже «неверные» крестьяне имели прочно установленные права. На арабском Востоке судопроизводство было более рациональным, но оно, тем не менее, никак не защищалось от княжеского произвола. Это, конечно, замедляло развитие торговых городов и эволюцию идей.

Реакция Ибн Джубаира заслуживает особого внимания. Будучи достаточно честным, чтобы признать достоинства «заклятого врага», он тем не менее разражается проклятиями, понимая, что порядочность франков и их хорошее управление представляют серьёзную опасность для мусульман. Не повернутся ли они спиной к своим единоверцам и к своей религии, если обретут благополучие в обществе франков? Вполне понятная позиция путешественника тем не менее выражает симптомы болезни его единоверцев: в течение всей эпохи крестовых походов арабы отказывались воспринимать идеи Запада. И это, по-видимому, самый пагубный результат агрессии, жертвой которого они стали. Для захватчика овладение языком побеждённого народа является вопросом способности, для последнего же овладение языком победителя становится компромиссом и даже предательством. Действительно, было много франков понимавших арабский язык, тогда как жители этих стран, за исключением некоторых христиан, оставались невосприимчивыми к языкам западных пришельцев.

Можно привести множество примеров этого явления, поскольку во всех своих владениях франки учились у арабов: и в Сирии, и в Испании и на Сицилии. То, что они при этом получали, было необходимо для их дальнейшей экспансии. Наследие греческой цивилизации стало доступно Западной Европе лишь при посредстве арабов, которые были переводчиками и продолжателями греков. В медицине, астрономии, химии, географии, в математике и архитектуре франки обретали свои знания из арабских книг, которые они усваивали, которым подражали и которые превосходили. Об этом и поныне свидетельствуют слова: зенит, надир [60], азимут, алгебра, алгоритм и даже самое обиходное слово «цифра». В области производства европейцы сначала восприняли, а затем улучшили арабские технологии производства бумаги, выделки кожи, изготовления текстильных изделий, получения алкоголя и сахара — ещё два слова, заимствованные из арабского. Отнюдь не стоит забывать и о том, в какой степени европейская агрокультура обогатилась от восточных контактов: абрикосы, баклажаны, лук-шарлот, апельсины, арбузы… Список «арабских» слов нескончаем…

Но если для Западной Европы эпоха крестовых походов была началом подлинной революции, и экономической и культурной, то на Востоке эти священные войны закончились долгими веками упадка и мракобесия. Атакованный со всех сторон, мусульманский мир ополчился сам на себя. Он стал боязливым, оборонительным, нетерпимым, бесплодным, причём это положение ухудшалось по мере того, как продолжалась планетарная эволюция, от которой мир ислама чувствовал себя отстранённым. Прогресс был чужим. Модернизм был чужим. Следовало ли мусульманам утверждать свою культурную и религиозную идентичность, отвергая этот модернизм как символ Запада? Или следовало, напротив, решительно встать на путь модернизации, рискуя потерять свою идентичность? Ни Ирану, ни Турции, ни арабскому миру не удалось решить эту дилемму; и по этой причине мы и сегодня являемся свидетелями зачастую резкого чередования фаз насильственного приобщения к западным ценностям и фаз крайнего фундаментализма с сильным привкусом ксенофобии.

Будучи одновременно поражён и напуган этими франками, которые были известны как варвары, которые были побеждены, но которые затем сумели стать хозяевами Земли, арабский мир никак не может отважиться признать крестовые походы всего лишь простым эпизодом минувшей истории. Часто приходится удивляться тому, до какой степени отношение арабов и в целом мусульман к Западу остаётся и поныне под воздействием событий, которые, как полагают, закончились семь веков назад.

Действительно, в канун третьего тысячелетия ответственные политики и религиозные деятели арабского мира постоянно вспоминают о Саладине, о падении Иерусалима и о его возвращении. И в народном восприятии и в речах некоторых официальных лиц Израиль уподобляется новому государству крестоносцев. Из трёх подразделений Армии освобождения Палестины одно до сих пор называется Гиттин, а другое — Айн Джалут. Президента Насера во времена его славы постоянно сравнивали с Саладином, который, как и он, объединил Сирию и Египет — и даже Йемен! Что же касается Суэцкой экспедиции 1956 года, она воспринималась как аналогичная походу 1191 года, как крестовый поход, осуществлявшийся французами и англичанами.

В самом деле, схожесть событий заставляет задуматься. Как не поразмыслить о личности президента Садата, вспомнив о том, как Сибт Ибн аль-Джаузи клеймил перед народом Дамаска «предательство» правителя Каира аль-Камиля, который осмелился признать вражеский суверенитет над Святым Градом? Как отличить прошлое от настоящего, когда речь идёт о борьбе между Дамаском и Иерусалимом за контроль над Голанскими высотами и долиной Бекаа? Как остаться бесстрастным наблюдателем, читая размышления Усамы о военном превосходстве захватчиков?

В мусульманском мире, постоянно подверженном внешней агрессии, невозможно помешать появлению чувства загнанности, которое обретает в лице некоторых фанатиков форму опасной одержимости: разве мы не видели, как 13 мая 1981 года турецкий гражданин Мехмет Али Агджа стрелял в папу, до этого объяснив в письме: «Я решил убить папу Иоанна Павла II, главнокомандующего крестоносцев»? Даже если отвлечься от этого индивидуального акта, очевидно, что арабский Восток всегда видел в Западе своего естественного врага. По отношению к нему любое враждебное действие — политическое, военное или связанное с нефтью, — являлось лишь законным реваншем. И нельзя сомневаться в том, что раскол между двумя мирами начался именно с крестовых походов, ещё и сегодня переживаемых арабами как акт насилия.

Примечания

1

В современном арабском языке الافرنج (al-Ifranğ) — европейцы, قرنجة (firanğa) — страна франков, Европа ( прим. перев.)

2

قاد (qāda) — вести, предводительствовать ( прим. перев.).

3

ديوان (dīwān) — канцелярия правительства; государственный совет ( прим. перев.).

4

شعبان (ša‘bān) — восьмой месяц мусульманского календаря ( прим. перев.).

5

أمام (imām) — духовное лицо, которое руководит богослужением в мечети; главный мулла ( прим. перев.).

6

Главное произведение Ибн аль-Асира (1160–1233) «Полная история» (الكامل في التاريخ — Al-Kamel fit-Tarikh) существует на франузском языке лишь в фрагментах, а именно в Recueil des historiens des croisades, опубликованных в Париже между 1841 и 1906 годами Академией надписей и художественной литературы. Арабский текст Аль-Камиль фит-Тарих в 13 томах был переиздан в 1979 году (Садер, Бейрут). Франкскому вторжению помимо прочего посвящены тома X, XI и XII ( прим. авт.).

7

Больше об Антиохии и её регионе см.: C. Сahen: La Syrie du Nord à l'époque des croisades et la principauté franque d'Antioche, Geuthner, Paris, 1940 ( прим. авт.).

8

О секте ассасинов см. главу 5 ( прим. авт.).

9

Ссылка на цитату Ибн Джубаира о нефти: Voyages, édition française, p. 268; édition arabe, p. 209 ( прим. авт.).

10

Сообщения, касающиеся актов каннибализма, совершённых отрядами франков в Мааре в 1098 году, многочисленные и согласующиеся друг с другом, встречаются во франкских хрониках той эпохи. Вплоть до XIX века их детальное изложение можно было обнаружить у европейских историков. Например, в «L'Histoire des croisades» Мишо, опубликованной в 1817–1822 годах (tome I, pages 357 и 577), и «Bibliographie des croisades» (pages 48, 76, 183, 248). В XX веке, однако, эти сообщения — по соображениям цивилизаторской миссии — в основном замалчивались. Груссе в трёх томах своей «Histoire» о них даже не упоминает; Рансиман довольствуется намёком: «царил голод…, каннибализм казался единственным выходом» (tome I, p. 261) ( прим. авт.).

11

Относительно Усамы Ибн Мункыза см. главу 7 ( прим. авт.).

12

О тафурах см. J. Prawer: Histoire du royaume franc de Jérusalem. C.N.R.S., Paris, 1975 (tome I, p. 216) ( прим. авт.).

13

О происхождении названия Крак де Шевалье см. Paul Deschamps: La Toponomastique en Terre sainte au temps des croisades, in Recueil de travaux… Geuthner, Paris, 1955 ( прим. авт.).

14

Франки нашли письмо басилевса в шатре аль-Афдала после битвы у Аскалона в августе 1099 года ( прим. авт.).

15

Согласно мусульманской традиции Аллах отправил Пророка ночью в чудесное путешествие из Мекки к мечети аль-Акса, а потом вознёс на небеса. При этом имела место встреча с Иисусом и Моисеем, что символизировало преемственность «религий Святой Книги» ( прим. авт.).

16

Эдесса сейчас находится в Турции. Её название Урфа ( прим. авт.).

17

Об удивительном переходе Нахр-аль-Кальба см. P. Hitti, Tarikh Loubnan, Assaqafa, Beyrouth, 1978 ( прим. авт.).

18

После возвращения в Европу, Боэмонд попытается захватить Византийскую империю. Чтобы сдержать нападение, Алексий попросит у Кылыч-Арслана прислать войска. Побеждённый и пленённый, Боэмонд будет вынужден признать по договору права Рума на Антиохию. Это унижение заставит его никогда более не возвращаться на Восток ( прим. авт.).

19

Восточную баню ( прим. перев.).

20

Об ассасинах см.: M. Нodgson, The order of Assassins. Mouton, La Haye, 1955 ( прим. авт.).

21

О сражении у Тира и обо всём, что касается этого города, см.: M. Сhehab, Tyr à l'époque des croisades, Adrien-Maison-neuve, Paris, 1975 ( прим. авт.).

22

Житель Алеппо, Камаледдин Ибн аль-Адим (1192–1262) посвятил лишь первую часть своей жизни написанию истории родного города. Занятый политической и дипломатической деятельностью, а также многочисленными путешествиями по Сирии, Ираку и Египту, он прервал свою хронику в 1223 году. Оригинальный текст его «Истории Алеппо» («Histoire d'Alep») опубликован Французским институтом Дамаска в 1968 году. На сегодняшний день не существует никакого французского издания ( прим. авт.).

23

Место, где разыгралась битва между Ильгази и армией Антиохии, в разных источниках называется по-разному: Сармада, Дарб Сармада, Тель Акибрин… Французы назвали его «Ager sanguinis», кровавое поле ( прим. авт.).

24

Госпиталь, основанный в Дамаске в 1054 году, продолжал функционировать вплоть до 1899 года. После этого он был преобразован в школу ( прим. авт.).

25

Отец Зенги Ак Сонкор был правителем Алеппо до 1094 года. Будучи обвинён в предательстве Тутушем, отцом Рыдвана, он был обезглавлен. Юного Зенги тогда забрал Карбуга из Мосула, который воспитал его и дал возможность участвовать во всех своих битвах ( прим. авт.).

26

Княгиня Зоморрод была дочерью эмира Джавали, бывшего правителя Мосула ( прим. авт.).

27

Родившийся в 1095 году, через два года после франкского вторжения в Сирию, и умерший в 1188 году, через год после отвоевания Иерусалима, эмир Усама Ибн Мункыз занимает важное место среди арабских свидетелей крестовых походов. Писатель, дипломат, политик, он лично знал Нуреддина, Саладина, Муануддина Унара, короля Фулька и многих других. Амбициозный интриган и заговорщик, он был обвинён в том, что велел убить фатимидского калифа и египетского визиря, желая поставить на их место дядю Султана и даже своего друга Муануддина. В любом случае это был чрезвычайно образованный человек, обладавший проницательной наблюдательностью и глубоким чувством юмора. Главное произведение Усамы, его «Автобиография», была опубликована в Париже в 1893 году на средства А. Деранбура. Это оригинальное издание, объединяющее арабский текст и его французский перевод, перемежаемый парафразами и цитатами, а также множеством примечаний об Усаме, его эпохе и его взаимоотношениях с франками ( прим. авт.).

28

Перевод приводится по изданию: Усама ибн Мункыз. Книга назидания. Пер. М.А. Салье под ред. и с примеч. И.Ю. Крачковского М.: «Восточная литература», 1958 ( прим. перев.).

29

Однако Усама приводит также примеры успешного лечения ( прим. перев.):

Был я свидетелем и противоположного этому в отношении врачевания. У франкского короля был казначей из рыцарей по имени Барнад, да проклянет его Аллах, один из самых проклятых и отвратительных франков. Лошадь лягнула его в ногу, и с ногой приключилась какая-то болезнь; на ней образовались раны в четырнадцати местах, и как только рана закрывалась в одном месте, она открывалась в другом. Я молил Аллаха, чтобы он погиб, но к нему пришел франкский врач, который снял с его ноги пластыри и стал обмывать ее крепким уксусом. Его раны затянулись, больной выздоровел и поднялся, подобный дьяволу.

Еще удивительный пример их врачевания. У нас в Шейзаре был ремесленник по имени Абу-ль-Фатх. У его сына образовалась на шее свинка, и каждый раз, когда болячка проходила в одном месте, она открывалась в другом. Абу-ль-Фатх поехал в Антиохию по какому-то делу и взял сына с собой. Один франк, увидев его, спросил о нем, и Абу-ль-Фатх ответил: «Это мой сын». — «Поклянись мне твоей верой, — сказал ему франк, — что, если я опишу тебе лекарство, которое вылечит его, ты не будешь брать ни с кого платы за лечение этим лекарством. В таком случае я укажу тебе лекарство, которое его вылечит».

Абу-ль-Фатх поклялся, и рыцарь сказал ему: «Возьми нетолченого ушнана, сожги его, смешай с прованским маслом и крепким уксусом и смазывай этой смесью твоего сына, пока она не разъест болячку. Затем возьми пережженного олова, прибавь к нему жира и также помажь им болячки. Это лекарство вылечит твоего сына». Абу-ль-Фатх намазал своего сына этим составом, и тот выздоровел. Раны затянулись, и он стал таким же здоровым, как и прежде. Я советовал применять это лекарство всякому, кто заболевал такой болезнью. Оно приносило пользу, и страдания больных прекращались.

30

Германия ( прим. перев.).

31

Относительно рассказа о сражении у Эдессы см.: J. — B. Chabot. Un episode de l’histoire des croisades. Geuthner, Paris, 1924 ( прим. авт.).

32

Чтобы больше узнать о сыне Зенги и его эпохе, см.: N. Elisseeff, Nur-ad-Din, un grand prince musulman de Syrie au temps des croisades, Institut français de Damas, 1967. Разница в написании Нуреддин и Нур-ад-Дин заставляет в этом месте уточнить, если это вообще необходимо, что мы не приняли в этой книге, предназначенной для широкой публики, академическую арабскую транскрипцию ( прим. авт.).

33

Мусульманских богословов ( прим. перев.).

34

Главный законный источник дохода для князей — в том числе и Нуреддина — была их часть добычи, захваченной у врага: золото, серебро, лошади, проданные в рабство пленники. Цена последних существенно уменьшалась, когда они были слишком многочисленны, уточняют хронисты; доходило даже до того, что человека обменивали на пару стоптанных башмаков ( прим. авт.).

35

На протяжении всего периода крестовых походов Сирию опустошали мощные землетрясения. Хотя землетрясение 1157 года было самым грандиозным, не проходило ни одного десятилетия без больших катаклизмов ( прим. авт.).

36

Так искажено в арабских источниках «Prince Renaud» ( прим. перев.).

37

Семья Айюбов была вынуждена покинуть Тикрит в 1138 году вскоре после рождения в этом городе Саладина. Ширкуху, по его словам, пришлось убить человека, чтобы отомстить за поруганную честь женщины ( прим. авт.).

38

Ныне пересохший восточный рукав Нила называется «Пелузским рукавом», поскольку он проходил через античный город Пелуза. Он впадал в море около Сабхат аль-Бардавил, залива Бодуэна ( прим. авт.).

39

Фатимиды, происходившие из Северной Африки, управляли Египтом с 966 по 1171 год. Они основали Каир, аль-Кахира, «победоносный». Они вели своё происхождение от Фатимы, дочери Пророка и жены Али, вдохновителя шиизма ( прим. авт.).

40

О перипетиях удивительного сражения в Египте читай: G. Schlumberger, Compagnes du roi Amaury I er de Jérusalem en Egypte, Plon, Paris, 1906 ( прим. авт.).

41

Письмо из Алеппо, как и большинство посланий Саладина, содержится в «Livre des deux jardins» («Книга двух садов»), произведении дамасского хрониста Абу-Шама (1203–1267). Она является ценным сборником официальных документов, которые больше нигде нельзя найти ( прим. авт.).

42

Бахаеддин Ибн Шаддад (1145–1234) пришёл на службу к Саладину незадолго до битвы при Гиттине. Вплоть до смерти султана он был его доверенным лицом и советником. Его биография Саладина была недавно переиздана в оригинале и переводе в Бейруте и Париже (Méditerranée 1981) ( прим. авт.).

43

Так искажено в арабских источниках «Prince Renaud»( прим. перев.).

44

Хорошие манеры во время свадьбы в Краке проявлял не только Саладин. Мать молодого мужа посылала осаждающим заботливо приготовленные блюда, чтобы они таким образом тоже могли поучаствовать в празднествах ( прим. авт.).

45

Свидетельство сына Саладина о битве при Гиттине цитируется Ибн аль-Асиром, том IX, 583 год хиджры ( прим. авт.).

46

Имадеддин аль-Асфагани (1125–1201) перед тем, как поступить на службу Саладину, был соратником Нуреддина. Он написал много исторических и литературных произведений, в частности ценную поэтическую антологию. Его чрезвычайно витиеватый стиль несколько снижает ценность его свидетельств о пережитых событиях. Его повествование о завоевании Сирии и Палестины Саладином («Conquête de la Syrie et de la Palestine par Saladin») опубликовано Академией надписей и художественной литературы, Париж, 1972 ( прим. авт.).

47

Для восточных людей — арабов, армян или греков, — борода была символом мужественности. Бритые лица большинства франкских рыцарей казались забавными, а иногда и позорными ( прим. авт.).

48

Среди многочисленных западных сочинений, посвящённых Саладину, следует упомянуть труд С. Лейн-Пуля, опубликованного в 1898 под названием «Саладин и падение Иерусалимского королевства» («Saladin and the fait of the kingdom of Jerusalem»), которое к несчастью долгое время было предано забвению. Оно переиздано в Бейруте (Khayat, 1964) ( прим. авт.).

49

Возможно, что аль-Камиль принял в 1219 году святого Франциска Азизского, прибывшего на Восток в тщетной надежде установить мир. Он был выслушан с симпатией, и ему были предложены подарки, прежде чем отправить с эскортом в лагерь франков. По нашим сведениям никакой арабский источник не рассказывает об этом событии ( прим. авт.).

50

Относительно удивительной личности, коей являлся император, читай: Benoist-Méchin, Frédéric de Hohenstaufen ou le rêve excommunié, Perrin, Paris, 1980 ( прим. авт.).

51

Дамасский оратор и хронист Сибт аль-Джаузи (1186–1256) написал многотомную всеобщую историю под заглавием «Мираат аз-Заман» («Зеркало времён»), из которой опубликовано только несколько фрагментов ( прим. авт.).

52

Относительно истории монголов см.: R. Grousset, L'Empire des steppes, Payot, Paris, 1939. Об обмене письмами между Луи IX и Айюбом сообщается у египетского хрониста аль-Макризи (1364–1442) ( прим. авт.).

53

Дипломат и правовед Джамаледдин Ибн Вассиль (1207–1298) оставил хронику айюбидского периода и начала мамлюкской эры. По нашим сведениям, его труд никогда не публиковался, хотя цитаты и частичные переводы имеются у Мишо и Габриэли ( прим. авт.).

54

Излагаемая версия относительно Айбека и Шагарат-ад-дорр заимствована из популярной средневековой эпопеи Sirat al-malek az-zaher Baibars, As-sakafiya, Beyrouth ( прим. авт.).

55

После уничтожения Аламута секта ассасинов продолжила своё существование в более чем мирной форме: это были исмаилиты, адепты Ага-хана, о котором иногда забывают сказать, что он являлся прямым потомком Гассана ас-Саббаха ( прим. авт.).

56

Секретарь султанов Бейбарса и Калауна, египетский хронист Ибн Абд аль-Захир (1233–1293) имел несчастье увидеть своё главное сочинение «Жизнь Бейбарса» в сокращённом изложении, осуществлённом его невежественным племянником, который оставил нам усечённый и скучный текст. Несколько дошедших до нас фрагментов оригинального труда свидетельствуют об истинном таланте этого писателя и историка ( прим. авт.).

57

Среди всех арабских хронистов и историков, которых мы цитируем, лишь один Абу-ль-Фида (1273–1331) правил государством. Правда, это государство, эмират Хама, было крохотным и это позволяло этому айюбидскому эмиру посвящать большую часть времени своим многочисленным сочинениям и среди них «Краткой истории человечества» («Moukh-tassar tarikh al-bachar»). С этим текстом в оригинале и переводе можно ознакомиться в уже упомянутом «Recueil des historiens des croisades» («Сборник трудов историков крестовых походов») ( прим. авт.).

58

Хотя западное владычество в Триполи окончилось в 1289 году, соседние сёла и области сохранили многочисленные названия франкского происхождения до наших дней: Анжуль (Анжу), Дуэйхи (Дуэ), Декиз (де Гиз), Даблиз (де Близ), Шанбур (Шамбор), Шанфур (Шамфор), Франджех (Франк)… ( прим. авт.).

59

Чтобы завершить обзор источников, укажем ещё:

Z. Oldenbourg: Les Croisades, Gallimard, Paris, 1965. Рассказ о мягкосердечии восточного христианина.

R. Pernoud: Les Hommes des croisades, Tallandier, Paris, 1977.

J. Sauvaget: Historiens arabes, Adrien-Maisonneuve, Paris, 1946.

( прим. авт.)

60

Астрономический прибор ( прим. перев.).

Content

Амин Маалуф
«Крестовые походы глазами арабов»

Предисловие автора

Пролог

Часть первая Вторжение (1096–1100)

Глава первая Приход франков

Глава вторая Проклятый оружейник

Глава третья Каннибалы Маарры

Часть вторая Оккупация (1100–1128)

Глава четвёртая Две тысячи дней Триполи

Глава пятая Сопротивление носящего тюрбан

Часть третья Ответный удар (1128–1146)

Глава шестая Заговорщики Дамаска

Глава седьмая Эмир среди варваров

Часть четвёртая Победа (1146–1187)

Глава восьмая Святой князь Нуреддин

Глава девятая Дорога к Нилу

Глава десятая Слёзы Саладина

Часть пятая Отсрочка (1187–1244)

Глава одиннадцатая Несостоявшаяся встреча

Глава двенадцатая Справедливый и Превосходный

Часть шестая Изгнание (1224–1291)

Глава тринадцатая Монгольский бич

Глава четырнадцатая Да не позволит им Аллах придти сюда снова

Эпилог

Примечания