Василий Васильевич Герман

Аркай

Люда вошла в класс, когда первый урок уже кончался. Ребята дружно повернули головы в её сторону: опоздание в школу считалось на Береговой событием. Не то чтобы все тут отличались такой уж безупречной дисциплинированностью, — просто самый крайний дом был от школы самое большее в трёх минутах ходьбы, и, чтобы опоздать, следовало уж очень постараться.

Зоя Николаевна делала запись в классном журнале, у доски томился Сенюков Вениамин, лучший на Береговой лыжник и скалолаз. Увидев застывшую в дверях Люду, он заметно приободрился, так как понял, что маете его пришёл конец.

— Ты сегодня немного задержалась, Иванова Людмила, — отметила Зоя Николаевна. — Надо полагать, тому есть веские причины.

— Да, Зоя Николаевна, — ответила Люда, вглядываясь в каракули на доске, ибо знала точно: Сенюков Вениамин сейчас будет отпущен с миром, а решать задачу дальше придётся ей.

— Об этом после, а пока попытайся покорить барьер, на котором повис твой сосед по парте.

Люда положила на пол сумку со школьными принадлежностями и, подойдя к доске, написала ответ задачи.

— Правильно и без колебаний, — одобрила Зоя Николаевна. — Объясни ошибку Сенюкова Вениамина.

— А в знаках ошибка, — прогудел с места «повисший на барьере» Сенюков. — Там скобки последовательно раскрыть, перемена знаков — и все дела.

— Вот именно, — сказала Зоя Николаевна. — Ты хорошо соображаешь, Сенюков Вениамин, но на этот раз с некоторым опозданием.

Ребята засмеялись и громче всех сам Сенюков Вениамин. Тут как раз прозвенел звонок, и Зоя Николаевна закрыла журнал:

— Слушаю тебя, Иванова Людмила.

С места, понятное дело, никто и не подумал сдвинуться.

— Я из-за Аркая опоздала, — сказала Люда чуть поспешнее, чем хотела. — Его утилизировать хотят и сшить из него унты или рукавицы.

Объяснение было не очень внятным, зато кратким, а уж краткость Зоя Николаевна ценила высоко.

— Не совсем понятно, что такое «аркай», — заметила она, поправляя большие квадратные очки. — Объясни, пожалуйста, более доходчиво.

— Как, вы не знаете, Зоя Николаевна?! — вскричал, приподнявшись, Сенюков Вениамин. — Аркай же мировецкий пёс! В базовской упряжке вожаком ходит. Рыжий такой, а над глазом чёрное пятнышко.

— Тогда, конечно, другое дело, — сказала Зоя Николаевна вполне хладнокровно. — И кто же решил делать рукавицы из живого вожака?

— Метальник решил, — ответила Люда, чувствуя, как у неё быстро сохнут губы, а это значило, что она может не удержаться и заплакать. — Только не из живого. Его утилизируют сначала, пристрелят то есть.

Зоя Николаевна смутилась при этом известии. Судить о делах, досконально в них не разобравшись, она себе не разрешала. А новость была очень уж неожиданной. Учительнице не верилось, что кто-то способен на столь нелепый и жестокий поступок: убить хорошую собаку, чтобы сшить из неё рукавицы. С другой стороны, Иванова Людмила лукавить не умела, и по математике она успевала отлично, что, по убеждению Зои Николаевны, было явным признаком правдивости.

— Метальник — это кто такой? — спросила наконец Зоя Николаевна.

— Есть тут один, — опять высунулся Сенюков Вениамин, которого удивляла слабая осведомлённость учительницы в обстановке на Береговой. — Он хозяйством распоряжается. Только с чего это он расходился — из Аркая унты шить?

И Вениамин вопросительно уставился на Люду, будто это она сама приняла такое чудовищное решение.

— У него лапа сломана, задняя левая, и он работать теперь не сможет, — тихо сказала Люда. — А у Метальника приказ: собак-дармоедов не держать. Раз не работает, значит, сделать унты или рукавицы и… это… оприходовать вместо пса.

Выговорив это, Люда опустилась на место. Из глаз её одна за другой побежали слёзы. Она старалась незаметно вытирать их, пыталась успокоиться, но ничего у неё не получалось. Ребята молчали, стараясь не смотреть в её сторону; Зоя Николаевна не знала, что сказать. И только Сенюков Вениамин снова нарушил тишину, сдержанно прогудев:

— Чего ты, собственно говоря, раскисла, Иванова Людмила? Унты-то из Аркая ещё не сшиты?

Вот когда в классе стало по-настоящему тихо.

— Он живой ещё, — успокаиваясь, сказала Люда. — Мы с бабушкой перевязку ему сделали и спрятали в надёжном месте. Только Метальник всё равно его отберёт, так и каюр Онолов Андрей говорит.

Тут в классе словно светлее стало, все вздохнули облегчённо, а Зоя Николаевна подвела итог:

— Вот и хорошо. Я полагаю, ты чего-то не поняла, Иванова Людмила. Не может быть, чтобы из такой собаки, как этот Аркай, сшили унты и рукавицы, а не вылечили её.

— Ещё как может быть! — заверил Сенюков Вениамин. — Если есть такой приказ, то Савелий Метальник, собачий начальник, чётко его выполнит.

Получилось в рифму у Сенюкова Вениамина, и шестой класс дружно хлопнул в ладоши. Но Зоя Николаевна заметила довольно сурово:

— О старших так не говорят, Сенюков Вениамин. Это бестактно. Ты меня понял?

— Понял, Зоя Николаевна, — с готовностью отозвался Сенюков Вениамин, который, хотя и не показывал выдающихся успехов в математике, по части такта от прочих не отставал.

Ибо все шестиклассники давно уже и прочно усвоили, что, отвечая на вопрос учительницы, следовало непременно вымолвить её имя и отчество. Именно так: «Понял, Зоя Николаевна!» Краткое «понял» никуда не годилось. Не годилось также, по мнению Зои Николаевны, вольное взаимное обращение: мальчишки, девчонки, всякие Валерки, Светки, Людки, Веньки. Это была дикость недопустимая. В пределах класса существовали мальчики и девочки, Саликов Валерий, Грушина Светлана, Иванова Людмила, Сенюков Вениамин. Мороки было поначалу с этим полным титулованием! Особенно у мальчишек. Но Зоя Николаевна если уж за что-то бралась, то поворота на обратный курс не предвиделось. И такой прилипчивой оказалась эта система, что скоро вся Береговая именовала школьников не иначе как по имени-фамилии. А малявки-дошколята ухватили её на лету, и забавно было, когда едва выучившийся держаться на лыжах слаломист наставлял приятеля:

— Ты, Сенюков Олег, плохо ноги держишь в коленях, вот и пашешь снег носом.

Вообще Зою Николаевну Вениамин сильно уважал. На лыжах она держалась лучше всех учителей и лучше всех учеников, включая самого Сенюкова Вениамина, который как-никак имел взрослый разряд. И в волейбол играла наравне с лучшими забивалами Береговой, и директору школы могла сказать: «Я с вами не согласна, Игорь Семёнович!»

И, если уж откровенно, Иванову Людмилу Вениамин тоже уважал примерно по тем же причинам. Правда, на лыжах она ему уступала, зато среди остальных школьников, даже восьмиклассников, соперников у них не было.

Собирая сумку после уроков, он тихо спросил:

— Так где замаскирован твой Аркай?

— Третьему никому! — шёпотом потребовала Люда.

— Как в электронном сейфе! — заверил Сенюков. — Считай, что я обиделся.

— В кладушке у ключа.

— Подходяще. Я проведаю его под вечер и харчишек отволоку.

— Только не напрямик! — встревоженно попросила Люда.

— Учи учёного, — отозвался Сенюков Вениамин. — Я таких петель накручу, что Метальникова агентура сама себе на хвост сядет и ничего не унюхает.

* * *

Случилось это в конце предыдущей зимы. Последним уроком в тот день была физкультура. Все обрядились в лыжные доспехи и отправились на сопку с двумя одинаковыми вершинами, напоминающую верблюда, чтобы оттуда стартовать на пять километров по склонам и увалам.[1] Это замечательное упражнение, вроде как с собачьей упряжкой вскарабкаться на перевал, только что нарту толкать не нужно.

Люда резво взяла подъёмчик, и вдруг что-то кольнуло её легонько в правый бок. Она не обратила на это внимания, но минуту спустя кольнуло ещё раз, и тугой комок образовался в том месте. Он шевелился, увеличивался и мешал двигаться. Люда присела, и боль немного утихла, но едва разогнулась, в бок ударило так, что потемнело в глазах. Зоя Николаевна тут же подкатила:

— Тебе нехорошо, Иванова Людмила? Думаю, надо зайти в амбулаторию.

— Это сейчас пройдёт, — попыталась протестовать Люда.

— Никаких разговоров! У тебя лицо от снега не отличить. Сенюков Вениамин, быстро Иванову к врачу!

До амбулатории Люда добралась с трудом. Склянки на кораблях у причала отбили шестнадцать ноль-ноль. Вокруг потемнело, погода ухудшалась на глазах. Тугой ветерок прошёлся, будто с вершины сопки упал, закрутил, завьюжил снежные бурунчики. Похоже, приближалась пурга.

На Береговой всегда так получалось. В конце февраля стояла замечательная звонкая погода. Немного подмораживало, сияли вершины заснеженных сопок, солнышко всё выше поднималось и пригревало днём очень чувствительно. Казалось, вот-вот весна нагрянет. Ан нет! В начале марта, почти всегда к восьмому числу, задували ветры, и дня три, а то и неделю гремела и выла пурга, которую так и называли «женской». И снегу приваливало так, будто зима ещё только начиналась. Таял он потом до конца мая, а в распадках так и до середины лета.

Доктор Пенкалис не возвратился из города, и дожидаться его не имело смысла, потому что с началом пурги всякое сообщение Береговой с окружающим миром прекращалось. Каждый обязан был остаться там, где его застигла непогода.

Дежурная сестра уложила Люду на белый топчан и принялась её прощупывать, выспрашивая, где болит. А боль как раз утихла, сделалось Люде хорошо и покойно, нигде не болело. Но стоило пошевелиться — ударило в боку так, что она вскрикнула.

— Лежи спокойно, девочка, — сказала медсестра. — Сейчас я сделаю укол, и тебе станет легче.

Она вышла в соседнюю комнату, где дожидались мама с бабушкой и даже папа: его корабль, к счастью, только что ошвартовался у причала. Сенюков Вениамин, естественно, тоже никуда не отлучился, поскольку считал себя обязанным выяснить обстановку до конца и оказать помощь, какая потребуется.

— Похоже на приступ аппендицита, — сообщила сестра. — И довольно острый. По-моему, несомненно аппендицит.

— Так несомненно или только похоже? — строго спросила бабушка.

— Извините, я волнуюсь. Думаю, несомненно аппендицит. Можете убедиться сами, если у вас, конечно, имеются навыки.

— Имеются, — сказала бабушка и прошла к Люде. Через несколько минут она вышла и сказала: —Похоже, вы правы, сестра. Федя, срочно раздобывай транспорт, Людочку надо немедленно госпитализировать.

Мама при этом охнула, побледнела и опустилась на стул. Сестра дала ей понюхать из пузырька, мама побледнела ещё больше и решительно заявила:

— Я еду вместе с Людочкой!

— Куда в такую погоду? И зачем? — сказала бабушка. — Предоставь это мужчинам.

Из мужчин в тот момент присутствовал только Сенюков Вениамин, так как папа ушёл раздобывать транспорт. Но достоинство сильного пола было надлежащим образом поддержано.

— Не пройти вам в такой ветер, — сказал Вениамин. — Только зряшной обузой повиснете. Вездеход в Посёлке застрял, я узнавал у дежурного. Значит, везти придётся на собачках. А это такое дело…

— Всё равно, — перебила его мама. — Пусть на собачках, я буду помогать. Мало ли что приключится в пути!..

Тут появился папа и велел одеть Люду потеплее и приготовить одеяла, чтобы хорошенько её укутать.

— Господи, неужели нельзя вызвать вертолёт или хотя бы катер?! — всхлипывала мама.

— Вертолёт ветром унесёт в океан, — ответил папа. — И не сядет он, видимости никакой. А про катер и говорить нечего. Ветер по прогнозу сорок метров в секунду, волна в губе[2] такая, что у здорового душу вытряхнет. А время не терпит. Вездеход в Посёлке, дорога вокруг залива занесена, машина не пройдёт. Придётся нартой через лёд. И, пожалуйста, возьми себя в руки.

Люду тепло одели и запаковали в одеяла. Ветер свистел уже так, что с трудом можно было расслышать человеческие голоса. Стало совсем темно, грохотала где-то железная крыша. Снежные заряды наваливались упругой стеной, собачки зябко перебирали лапами, смаргивая с ресничек липкий снег. Их тревожила предстоящая тяжёлая дорога. Андрей Онолов наклонился к Люде, подмигнул слезящимся глазом:

— Не трясись, Иванова Людмила, держи хвост пистолетом. Команда включает скорость. Полный комплект на потяге[3] — десять собачек, впереди твой приятель Аркай. Две собачки сверх расчёта.

Это он себя и папу имел в виду.

Приволокли ещё тулуп, накрыли Люду, подоткнули полы и крепко приторочили её к нарте широкими ремнями, словно мешок с почтой. Люде было жарко и знобко одновременно, клонило в сон, чувствовала она себя слабой и беспомощной. Хотелось, чтобы всё это скорее кончилось.

Немного легче стало, когда нарта наконец тронулась в путь. Это была совсем не та езда, что когда-то, в солнечное воскресенье, когда упряжка вышла на перевал. Пурга набирала силу, напрессованный снегом ветер проникал под одеяло, по лицу текли холодные ручейки, сбивалось дыхание. Тропу уже порядком замело, нарта, тяжело переваливаясь, ползла среди сугробов. Папа налегал на дужку, Онолов Андрей шёл впереди, удерживал собачек на тропе, ориентируясь по удаляющимся огням Береговой. В пургу всё наружное освещение включали на полную мощность, чтобы те, кого в пути застигла непогода, могли по ориентиру добраться до жилья.

Вскоре огни Береговой исчезли. Люде казалось, что нарта, лениво скрипя стыками, спускается куда-то вниз. Сквозь вой пурги к ней прорывались голоса папы и каюра, но слов нельзя было разобрать. Прерывисто лаяли собачки.

Папу, между тем, тревожили сильные сомнения. Нарта определённо отклонялась к невидимым в снежной кутерьме сопкам. Папа сверялся с ручным компасом, подсвечивая карманным фонариком, и командовал Онолову Андрею держать левее. Собачки выполняли команду неохотно, шли боязливо и всё время норовили взять прежнее направление. Папу выводило из себя поведение собак, и он сам встал в голове упряжки. Каюру это было не по душе, но возразить он не решился: папа был старший, командир корабля, к тому же у него имелся хороший ручной компас.

Папа намотал на руку ремешок, закреплённый на ошейнике Аркая, и принялся торить тропу. Занятие это было каторжное. Ноги в тяжёлых морских сапогах увязали в снежном крошеве, глаза забивало тающим снегом, свирепый ветер рвался в лёгкие. Несколько раз папа падал, и его сразу приметало сугробом. К тому же Аркай резко замедлил ход, а потом и вовсе упёрся и стал. Он уселся, прочно застопорив передние лапы, и двигаться дальше отказался.

— Что же ты, собачуля! — закричал папа. — Отдыхать будем после. Поднимайся, полный вперёд!

Он рванул за ремешок, сделал широкий шаг и провалился сквозь снег. Ему удалось выхватить ногу, и он повалился на лёд перед носом вожака. Аркай ухватил его за воротник шинели и, упираясь всеми четырьмя лапами, потащил назад. Подоспел Онолов Андрей, помог подняться на ноги. Папа посветил фонариком: у его ног шевелилась и вспухала буграми тёмная масса мокрого снега.

— Лёд, однако, унесло в океан, — прокричал каюр. — Собачки и не хотели сюда идти. Надо назад возвращаться.

— Да нет у нас дороги назад! — рассердился папа.

— Обойдём это место, — предложил каюр. — Аркай дорогу в темноте хорошо держит. Тут до Посёлка ближе, на Береговую он не поведёт.

Задыхаясь от бешеного ветра, папа толкал медленно ползущую нарту и думал, что до беды оставался, собственно, один шаг. Если бы вожак послушно выполнял его команды и упряжка шла чуть резвее, все они мигом ухнули бы в ледяную воду, из которой никаким чудом не выбраться на мокрое снежное сало. Все ушли бы под лёд: он сам, каюр, собаки, привязанная к нарте Люда. От этой мысли ему стало холодно. Вожак, упрямый рыжий пёс, предугадал беду, не допустил её. И ещё папа думал, что об этой истории рассказывать никому ни под каким видом не стоит.

Аркай медленно выбирал дорогу, порой замирал на месте, раздумывал. Один раз папа не удержался, подал команду, и вся упряжка вдруг забастовала. Собачки сидели взъерошенные, с набитыми снегом шубками, опустив морды, и тяжело дышали.

«Они не верят мне, — подумал папа. — Я их крепко подвёл».

— Не мешай, однако! — рассердился Онолов Андрей. — Аркай разберётся сам. А так собачки понапрасну из сил выбьются, тогда всё!

Аркай поднялся, коротко тявкнул, и нарта двинулась по снежной целине, по рыхлому, сыпучему снегу. Сквозь метельную свистопляску папа различал только двух коренников. Собачки брели, прокладывая в снегу узкую траншею, по которой, как лодка, тяжело переваливаясь, волоклась нарта. Аркай шёл впереди, по неутоптанному снегу, и ему приходилось тяжелее всех. Неровный ход упряжки сбивал его из стороны в сторону, он сваливался вбок и лаял хрипло и зло, как не лаял никогда. Он злился на спотыкающихся ведомых, на собственные дрожащие лапы, на кручёный ветер с удушающим мокрым снегом, на человека, который своими нелепыми командами сбивал его с толку. Ему бы сейчас рухнуть в снег, расслабить спину, совсем немного отдохнуть. Но этого не предвиделось. Встревоженные люди не напрасно двинулись в путь по такой лихой погоде. И Аркай налегал на алык,[4] напрягая готовые треснуть мышцы, ощупью продвигаясь через кромешный белый мрак. Может, он, как люди, знал слово «надо»?

Который уже час они блуждали в пурге. У папы подкашивались ноги и слезились избитые ветром глаза. Иногда он откидывал ворот тулупа и подсвечивал фонариком. Люда слабо улыбалась и успокаивала его:

— Всё в порядке, папуля, мне тепло и хорошо.

Ей и в самом деле было тепло. Но не очень хорошо. Нарту качало и трясло, и тряска отзывалась в боку тонкой болью. Люда терпела. А что ещё оставалось ей делать! Сказал же Онолов Андрей: держи хвост пистолетом.

Когда терпение у папы кончилось и он уже готов был снова нашуметь на собачек, упряжка неожиданно пошла ровнее. Заметно легче стало толкать нарту, а потом папа просто зашагал рядом, держась за дужку, чтобы не отстать. Ветер дул теперь в спину. Натянулся туже потяг, впереди залился лаем Аркай, под ногами стало твёрже, пробились сквозь снежные завесы огни Посёлка. Тропа пошла под уклон, каюр завёл свой призыв:

— Кхх-арр! Подь-подь! — И они с папой повалились на нарту.

Повинуясь этому заклинанию, упряжка рванулась вперёд и понеслась по улице Посёлка к невысокому крылечку больницы, над которым раскачивался большой фонарь. Тут Андрей Онолов и вонзил в снег свой остол.

Дальнейшее Люда помнила смутно. Её перенесли в приёмное отделение, распаковали. Пахло лекарствами и прохладой. Доктор сказал, что прибыли они в самый раз, каждый лишний час осложнил бы дело.

Андрей Онолов перевернул нарту прямо у крылечка, устроил закуток. Собачки сбились в кучу, упали в снег, пристраивались друг к дружке, залегая на отдых. У них даже не хватило сил сгрызть брошенную каюром рыбу. Аркай сидел похудевший, в мокрой обвисшей шубке, и видна была его тяжкая усталость. У него зудели израненные лапы, мелко и больно дрожала спина. Его тянуло упасть в снег и заснуть мёртвым сном, но он упрямо сидел, всем своим видом показывая, что сил сохранил больше, чем остальные, что он ещё может работать. Что он — вожак. Такой он был самолюбивый, Аркай.

Онолов Андрей, обхватив его голову, прижал к себе и долго почёсывал за ухом, лаская.

Папа тем временем поговорил по телефону с Береговой, успокоил домашних. Он доложил им, что Люду довезли до Посёлка в полном порядке, спокойно и без всяких происшествий. Чтобы они не волновались и не переживали.

Утром, повидав Люду и убедившись, что дела её пошли на поправку, папа с Оноловым Андреем наладились в обратный путь. Пурга унялась начисто, будто и не было её, вовсю сияло мартовское солнышко, искрились свежие сугробы, и чернел стылой водой оголённый залив.

— Нда-с, — произнёс папа в заметном смущении. — Лёд-то унесло весь, под метёлку. Не поверни мы назад, плыли бы сейчас на льдине по океану. Понятное дело, если бы в живых остались.

— Эх-хей! — воскликнул Онолов. — Аркай это знал. Он опасность хорошо чует, не то что некоторые.

— Ладно, согласен, — сказал папа. — Только звонить об этом резона нет. Ты понял меня? Лишние волнения, разговоры и всё такое… А пёс, конечно, молодчина, что говорить. Ты молодчина, Аркай! — сказал папа псу. — Молодчина, и слов других нет! Ты, брат, заслужил награду. Не знаю только какую, просто придумать не могу, чем бы тебя наградить.

А ему и не надо было никакой награды, рыжему Аркаю. Он хорошо отоспался за ночь в пушистом сугробе, сгрыз утреннюю пайку рыбы и чувствовал себя весьма бодро. Ночные тревоги отлетели прочь, сумасшедший рейс в пургу через лёд завершился благополучно, люди были доброжелательны и спокойны. Всё обстояло как нельзя лучше. На израненных лапах красовались мягкие сапожки, припасённые заботливым каюром. Можно было жить дальше. И Аркай, прижмурив раскосые глаза, с охотой принимал ласку: папа бережно прочёсывал ему голову меж ушей. Не так часто выпадает ласка ездовым собакам, поэтому доброе отношение они очень ценят.

* * *

Береговая, где жили Ивановы, прилепилась к скалам в маленькой бухточке внутри большой камчатской губы. На карте это место имело другое название, а в повседневности издавна повелось: Береговая да Береговая.

Деревянный дом их, как в шутку предполагал папа, ставили ещё первопроходцы, казаки атамана Атласова. Скрипеть ему оставалось недолго: на южной оконечности бухты поднимались новенькие пятиэтажки. А в новой школе ребята учились уже два года.

Первая камчатская осень Ивановых выдалась необыкновенно славной. Сопки пылали пожелтевшей листвой, солнышко светило неярко, ровно, все предметы вокруг виделись отчётливо, выпукло. И тишина стояла такая, что слышно было, как за увалами шелестят сухим травостоем куропатки, а слово, негромко сказанное у причала, поднималось к вершинам сопок, переливалось, звенело и не таяло. За дальними мысами громыхал в скалах океанский прибой.

Позже на смену тишине пришёл неторопливый ветерок бриз, прохладный и мягкий. К началу ноября облетела листва, обнажились крученные жестокими ветрами камчатские берёзы. После праздников медленный снежок прикрыл землю пушистой шубой, выровнял распадки и ямы, пригладил земные неровности. И скоро всё вокруг засияло нестерпимой белизной.

Ещё позже пожаловали ветры настоящие. Задул свежачок, подкрутил позёмку, метель вихрастую завёл. А там и пурга камчатская ударила, укатала снежок, отвердила. Сугробы воздвигла с двухэтажный дом, укрыла деревья и кусты, а строения помельче так упаковала, что не сразу и отыщешь. Засвистели ветры ураганные, загрохотали в прибрежных скалах океанские волны, сокрушая земную твердь, стены домов задрожали. Скрылась под снегом старая баня Береговой и маленький домишко рядом с нею, в котором обитал Метальник Савелий. Даже труба домика утонула в сугробе. И снова наступила тишина. Недолгая, до следующей пурги.

Так и жила Береговая, укутавшись в белый тулуп, и жизнь на ней никогда не замирала. Корабли от причала уходили в океан, радиоузел связь держал, посты на скалах наблюдение вели за водной поверхностью, ребята в классах занимались — все при деле, праздных нет.

В школу Люда бегала напрямик, через распадок, называемый собачником. Летом распадок зарастал трёхметровыми стеблями шеломайника[5] и выглядел как дремучая тайга, в которой терялась приземистая сторожка об одном кривом оконце. Когда же полёгшие дебри буйной растительности придавило снегом, стало тут холодно и неприютно. Сторожка одиноко чернела на пологом склоне, а вокруг неё, привязанные к шестам, тихонько поскуливали собаки. Вид у них был скучный. Тут и сообразила Люда, кто это так жалобно тявкал и подвывал среди ночи на разные голоса.

— Ай-ай! Как вас, бедненьких, обидели! — сказала Люда. — За какие провинности голодными на привязь посадили?

Достала она приготовленные бабушкой пирожки и давай разламывать их на кусочки. Псы, конечно, с интересом на неё воззрились и приподняли уши. Ломтики пирожков они заглатывали с лёту и нетерпеливо ёрзали хвостами по снегу.

Приотворилась дверь сторожки, вышел парень — высокий, с раскосыми глазами на смуглом лице, обутый в какие-то мохнатые бахилы. Обувка его выглядела громоздко, а ступал он легко, немного враскачку.

— Привет тебе, Людмила Иванова! — немного торжественно сказал парень, потрясая какой-то дребезжащей деревяшкой. — Известно ли тебе, как называется этот инструмент?

— Обыкновения палка с железкой, — пожала плечами Люда.

— Это не палка, — сделал вид, что обиделся, парень. — И вовсе не обыкновенная. Это специальный прибор, называемый остолом. Можно им нарту притормозить, коль шибко с горки побежит, или собачку ленивую приласкать, чтобы резвее пошевеливалась. Можно, однако, пощекотать того, кто собачек портит.

— Никто собачек не портит, это вы сами их мучаете, — упрямо сказала Люда. — Они на холоде голодные всю ночь плакали.

— Эх-хе! Мучаю! Я тренирую их. Понятно? Собачки за лето лишний вес нагуляли. А толстяки работать не любят, их в сон клонит. Не замечала? Такими они нарту с места не сдвинут, повалятся на снег — жирок их с ног собьёт. Надо его подрастрясти. Значит, диета нужна — одна рыбина сушёная в день.

— Им очень холодно поодиночке, — жалостливо сказала Люда. — Пусть бы хоть погрелись в кучке.

— Нельзя. Они в зимний порядок не втянулись, по летней обильной пище скучают. Передерутся со злости. Им закалка нужна. Это не комнатные пёсики, а ездовые, рабочие собаки. Зимой в снегу спят, мягкие подстилочки им не положены. Не привыкнут постепенно, простужаться станут, болеть.

— А почему летом пища обильная?

— Эх-хей! Непонятливая! Летом каникулы, беззаботная жизнь. Скитаются по побережью, свежей рыбкой у рыбацких станов лакомятся, шерсть меняют, щенков воспитывают.

— А вот рыжий пёс не привязан, — заметила Люда. — Он работать не собирается?

— За него не переживай. Это лучший работяга, вожак. Он сам сознательный, лишнего не ест. Вообще талантливый пёс. Мы с тобой, к примеру, беседуем, а он уже знает, что про него говорим. Морду отвернул, а уши куда навострил? А?

Ярко-рыжий пёс и правда глядел в сторону, а уши держал странным образом — развёрнутыми к говорящим. Такого Люда ещё не видела.

— Эй, Аркай, не хитри, — сказал ему парень. — Подойди сюда и познакомься.

Пёс не спеша встал, подошёл ближе, снова сел и уставился на Люду, наклонив лобастую голову. Шевельнул носом, вроде улыбнулся, и вывалил розовый язык, подмигнув при этом правым глазом.

— Хорош? — спросил парень.

— Славный, — сказала Люда. — Его, наверное, и дрессировать не надо.

— Я их и не дрессирую. У нас не цирковые потешки. Просто в порядке их содержу. Кое-чему обучаю, — парень засмеялся весело. — А кое-чему сам у них учусь. Это совсем не глупый народ — собаки. Бывает, грузы раскидываю по побережью. Будет охота, приходи — проведаем посты.

— Сейчас мне в школу надо, — сказала Люда.

— Так это не сразу. Когда снег сядет и тропа выстелется.

Люда помахала собачкам варежкой, они взвизгнули тихонько, заелозили хвостами по снегу. А рыжий Аркай сидел спокойно, наклонив голову и внимательно глядя ей вслед. Люда и крикнула ему со склона:

— До свидания, Аркай, не скучай без меня!

Пёс приподнялся и пролаял звонко: «Тяв-тяв!»

На всю Береговую разнёсся его лай.

После этого и в школу, и домой бегала Люда только через собачник. Даже тропка в снегу образовалась, и наблюдательный Сенюков Вениамин нарёк эту тропку Ивановской. А в сумке Люды всегда лежал лакомый кусочек для Аркая и прочих обитателей собачника. Каюр Андрей Онолов, конечно, замечал, что она подкармливает собак, и всегда по этому поводу немного ворчал. И бабушка с некоторых пор стала недоумевать:

— Больно много еды Людочка в сумку набивает. Дома ест мало, а в школу неподъёмные пакеты тащит. Хорошо ли? Так и растолстеть недолго.

— Не стоит расстраиваться, мама, — успокаивал бабушку папа. — Лыжники не толстеют.

Он-то давно уже эту загадку раскусил. Когда корабль в гавани стоит, поднимется папа на свой командирский мостик, нет-нет да и глянет в бинокль в сторону дома. А бинокли на кораблях сильные. Так что все Людины манёвры были папе хорошо известны.

* * *

Онолов Андрей, корабельный радиотелеграфист, на сторожевике почти не служил. Не сложилась у него дружба с океаном. Укачивался он даже на малой волне, и медики списали его на берег. Так тоже бывает, и ничего в этом обидного нет. Пока начальство решало, как быть с ним дальше, Андрей некоторое время слонялся по Береговой, чувствуя себя сконфуженным и бесполезным. Тут как раз оказалась без надзора упряжка: опекавший её парень ушёл в запас. Без каюра собачки бездельничали, некоторые хворали, — в общем, без хозяйского глаза пришла упряжка в расстройство. И Онолов Андрей, стараясь быть подальше от глаз людских, забрался в сторожку на собачнике и принялся наводить там порядок. Для него, коренного камчадала, в этих делах секретов не было. Хозяйственник Метальник Савелий довольно хмыкал: попробуй человека сыскать, который сверх своей основной работы с собачками возился бы, а тут он сам объявился, работяга-парень, знает дело. В скором времени все собачки встали в строй, шлейки да алыки-посторонки были образцово подогнаны, каждая сбруйка кличкой собачьей помечена. Смешила иногда Метальника Савелия дотошная Андреева возня, да он помалкивал.

Онолов Андрей был зачислен вскоре оператором на береговой узел связи, встал на вахту по штатному расписанию — связь с кораблями в океане держать. Времени свободного у него поубавилось, но собачек оставить он уже не смог. Не захотел.

В разгон упряжка уходила частенько, и если Онолов Андрей не на вахте был, то он и гнал собачек, успевших отдохнуть. Так в ушах у него и пели: писк морзянки, голоса радистов, доносившиеся сквозь шум помех из дальних океанских далей, да свист нартовых полозьев, прерывистое собачье дыхание и визг остола на плотном снегу. Пыхтел двигатель в десять собачьих сил.

Приятели иногда заглядывали в сторожку на собачнике, шутили, глядя, как Андрей старательно ушивает собачью упряжь:

— Развёл собачье ателье, будто псам не всё равно, куда шеи совать.

Но упряжка теперь в пути не путалась, стычки между собачками прекратились. Из меховой рвани Андрей смастерил собачью обувку. На тропах наледи попадались, острые сколы ранили собачкам лапы, псы болели, «бюллетенили». Дело оказалось морочливым до крайности. Работать в сапожках собачки не привыкли, норовили их скинуть. Пришлось изобрести специальную шнуровку, чтобы собачьи зубы не могли её распустить, приходилось сапожки не раз перешивать.

С Аркаем было легче. Он удивился обновке, долго рассматривал её и обнюхивал, но избавиться не пытался.

Метальник Савелий только посмеивался в усы, но критики на всю эту мороку не наводил: понимал, что затеи Онолова не пустые.

До Аркая, которого Онолов Андрей терпеливо натаскивал почти два года, вожаком ходил Катай, угольно-чёрный, белогрудый красавец, исключительно сильный и столь же редкостно упрямый. Когда он шёл головным, мощно налегая на шлейку широкой грудью, коротким злым лаем взвинчивая собачек, все им любовались. А когда Катаем восхищались, он не жалел сил: любил Катай порисоваться. Но если зрителей вокруг не было, он часто работал вполсилы, «скидывал» груз на других собачек. Те, понятно, перемену в поведении вожака сразу замечали и в свою очередь начинали прохлаждаться. Тут уж требовательный рык вожака на них не действовал. Иногда у Катая вообще пропадала охота трудиться, и пёс на глазах превращался в изобретательного и лукавого лентяя.

Как-то воскресным утром Люда наладилась пробежаться на лыжах и завернула в собачник. Упряжка дружно грызла юколу.[6] Аркай ярким пламечком светился на снегу, поджидая Люду, свесив на бок лобастую голову. Всегда он Люду так встречал: сидел рыжим столбиком, щурил раскосые глаза и перебирал лапами. Ни разу не кинулся навстречу. Даже обидно бывало — гордец какой! Он и сейчас лапами семенил и башку свою то вправо, то влево клонил, будто улыбался, подмигивая чёрным пятнышком над правой бровью. А с места — ни-ни!

— Здравствуй, пёс, привет, Аркай! — сказала Люда. — Как ты тут без меня поживаешь?

Аркай уши прижал, глаза продолговатые прищурил и отозвался негромко:

— Тяв-тяв!

Настроение у него было отличное. Люда угостила его конфетой и, глядя, как он неторопливо её прожёвывает, сказала с обидой:

— Почему ты, пёс, никогда не бежишь мне навстречу? Я же вижу: хочется, а сидишь как прикованный!

— Эх-хе! — иронически проворчал Онолов Андрей. — Разве это пудель? Это ездовой пёс, понимаешь? Ез-до-вой! Он знает своё место. И не перекармливай, ему работать сейчас. На побережье бежим.

— Прокатимся вместе, — обрадовалась Люда. — Ты давно обещал.

— Так уж и прокатимся, — остудил её Андрей. — Под горку может статься, а на тягунец[7] сами собачками припряжёмся. Самая крепкая собачка в упряжке — человек. На лёгкую прогулку расчёт не держи.

— Не держу, не держу, — заверила его Люда. — Я только дома отпрошусь, чтобы не беспокоились.

Когда она вернулась к сторожке, нарта уже была снаряжена. Собачки расположились вдоль потяга-корды, каюр поправлял им обувку. Солнышко из-за сопки вынырнуло, а с ним и Сенюков Вениамин возник на своих хвалёных лыжах.

— Привет, — сказал ему Онолов Андрей. — Молодец, что проводить выбрался, дорожка глаже будет.

— Я вас за самый перевал провожу и дальше, — заверил Сенюков Вениамин. — Если командование не возражает.

— Командование не возражает, — сказал каюр. — Однако не погорячился ли ты? Дорожка неблизкая, по сопочкам. Как тебе это?

— Там поглядим, — ответил Сенюков Вениамин. — Погоняй свою карету, а то барбосы уже хвосты друг у дружки грызут.

— Грубишь? Ну, поглядим. На нарте прохлаждаться не рассчитывай. Иванова Людмила, прилепись на передок, хватайся за дужку. Поднялись, милые! Эх-хей! Вперёд!

Каюр сильно подтолкнул нарту, уцепился за дужку и, разгоняясь, взмахнул над головой дребезжащим остолом:

— Подь-подь, кхха-аррр! — И плюхнулся на передок нарты рядом с Людой.

Собачки взяли под уклон свободный аллюр, свистнули полозья, нарта легко ринулась вниз по тропе меж сугробов, вздымая снежную пыль и поскрипывая на поворотах. Люда приникла к дужке, чтобы не вывалиться в снег. Подпевал ветерок в ушах, легко стучали по щекам вылетавшие из-под собачьих лап снежные комочки, и чуть страшновато было поначалу — такой необыкновенной показалась скорость. Да ещё потому, что очень близко перед глазами проносились следы от нарт, отвесы сугробов и придавленные снегом деревца карликового кедрача. Страх вскоре испарился, и пришло такое радостное, лёгкое ощущение, что никакими словами его не передать. Нарта как будто летела над белыми снегами, покачиваясь и мягко приземляясь после бросков на не приметных глазу бугорках, и хотелось, чтобы длилось это бесконечно.

Сенюков Вениамин рванул напрямую и сразу оказался впереди. Лыжи, ускоряя бег, с ветром несли его под уклон, только голубая шапочка да красный свитер мелькали на виражах, которые лихо закладывал лучший в школе лыжник.

Дальше тропа понемногу выровнялась, пошла тундрочкой к склону сопки.

Онолов Андрей соскочил с нарты, побежал рядом, придерживаясь за дужку. Аркай свободно бежал позади — сегодня он был «подвахтенным». Скоро пошёл лёгкий подъём, Катай хрипло пролаял, подал свою команду. Напряглись собачьи спинки.

— Помогай! — крикнул каюр.

Люда соскочила с нарты, кувыркнувшись в снег, догнала упряжку и упёрлась руками в туго увязанный груз. Сразу стало жарко, застучало в голове.

На подъёме их поджидал Сенюков Вениамин: он отдыхал, опершись на палки.

— Недалеко ускакал, однако! — прокричал ему Онолов Андрей и подал команду упряжке: — Стоп, собачки! Привал десять минут! Ты, двенадцатая собачка по кличке Иванова Людмила, тоже отдохни. Язык, однако, не вываливай и воздух не хватай, как камбала на песке, это ещё цветочки. А ты, чемпион Береговой и окрестностей, коль намерен с нами дальше правиться, схорони свои причиндалы и пристраивайся тринадцатым номером.

Такой получился полный расчёт — десять собачек и трое людей. Каюр осмотрел упряжь, поправил, собачью обувку проверил. Сенюков Вениамин лыжи свои знаменитые пристроил у вершинки приваленной снегом берёзы. Нарта двинулась дальше.

Пошёл крутой подъём, собачьи спинки взбугрились, прервалось дыхание. Пролаяли коренники, шлейки врезались в мышцы собак. Каюр припрягся к вожаку, потащил его за шлейку, да Катай и сам старался изо всех сил, даже лаять перестал. Тяжёлая пошла работа. Ребята сзади налегли, толкая нарту, но она ползла на сопку медленно, и до перевала оставалось не меньше, чем прошли.

Казалось, конца не будет этому пути. Стало жарко, по лицу текло ручьём, сердце стучало так, словно собралось наружу выпрыгнуть. И ноги отвердели: ещё немного — и подломятся вовсе, рухнешь на тропу бездыханным.

— Невольничья работка, — прохрипел через силу Сенюков Вениамин. — Рабам в алмазных копях такая и не снилась.

— Насчёт алмазных копей не скажу, — прорычал в ответ Онолов Андрей. — А ты теперь в курсе дела, за что собачек юколой угощают. Учти, это ещё чуток работы, вся соль впереди.

Тут нарта почти встала: захромал вожак.

— Пропало у Катая настроение, — заметил каюр. — Чудить начинает артист. Так натурально припадает на лапку, прямо ступить не может.

Бормоча какие-то свои заклинания, он обследовал лапы Катая, отвернувшего в сторону морду. Упряжка присела, и было видно, что собачки сочувствуют заболевшему вожаку.

— Ничего мы, однако, не наблюдаем, никаких производственных травм, — сделал вывод Онолов Андрей. — Сапожки на месте. Не проходит номер. Эх-хей, Катай, берегись, станешь прикидываться — схлопочешь остола по закоркам!

Катай встал, вздохнул тяжело и натянул алык.

— Стоп-стоп! Не спешить. Приготовились, собачки! Дружно взяли, вперёд!

Навалились разом, стронули нарту. Узкая тропа ещё круче пошла на сопку. Сияющий на солнышке снег в этом месте не был утрамбован ветрами, в нём вязли соскальзывающие с тропы ноги.

— Опять! Опять самодеятельность! — возмутился вдруг Онолов Андрей и кинулся в голову упряжки. — На полшага нельзя отойти. Куда ты, пройдоха, нас повёл? Какую тебе команду дали?

Катай, как ни в чём не бывало, присел на снег и откровенно зевнул, широко раскрыв пасть. Каюр ухватил вожака за загривок и поволок на другую тропинку. За ним, разгребая рыхлый снег, побрела упряжка.

— Новый фокус! — не мог успокоиться каюр. — Вожак оглох, перестал команды распознавать. Не пройдёт и этот номер, не надейся, Катай. Ты от работы решил увильнуть? Чтобы Аркай в головку стал? Тогда и выздоровеешь враз! Эх-хей, Катай, кончай чудить, не то пощекочу! И без обеда оставлю, как дезорганизатора, имей в виду!

Все это Андрей Онолов говорил на бегу и смеялся при этом, вытирая лицо малахаем. А у Катая на морде было написано полное равнодушие ко всему, что о нём говорили.

С ним всегда было немало хлопот. Имел он, к примеру, привычку ни с того ни с сего налететь на какую-нибудь собачку, сбить её грудью, силу свою показать. И если та решалась постоять за себя, затевал свару, которая переходила в общую потасовку. Собачки после этого «бюллетенили», залечивали раны. Андрей держал задиристого вожака на короткой привязи и освобождал, лишь снаряжая упряжку. Катай, правда, и тут успевал поскандалить.

Аркая он никогда не задирал. Однажды, будучи уверенным в лёгкой победе, он наскочил было на спокойного рыжего пса и получил сдачи. Но сразу не смекнул, что коса нашла на камень. Наскочил ещё раз и попал в жестокую драку. Дружелюбный скромняга Аркай оказался кремешком, развлекательных стычек не признавал. На вид он казался мельче мощного Катая, зато был отнюдь не робок, а уж увёртлив, как обезьяна. Катаю никак не удавалось его подмять, он с хрипом рвался вперёд, стремясь сбить противника наземь и расправиться с ним. Аркай, напружинившись и вздыбив шерсть на загривке, выжидал рывка противника, ракетой взвивался вверх и отлетал в сторону, успевая нанести удар. Он был бойцом хладнокровным и расчётливым. Катай так рассвирепел, что подоспевший Онолов не мог его остудить даже при помощи остола. Драка прекратилась, когда Катай дошёл до полного изнеможения. Две недели он отлёживался в сторожке и в упряжке не ходил.

Второй привал сделали почти на самом перевале. Собачкам дали по юколке, но они не сразу принялись за еду. Без сил повалились в снег, вывесили языки, из распахнутых пастей валил пар. Онолов Андрей раскупорил термос и налил в бумажные стаканчики душистого да горячего чаю. Ребята в жизни ещё такого не пробовали. И по галете необыкновенно вкусной выделил. А сам — железный человек: пока ребята закусывали и руки на стаканчиках согревали, заново проверил упряжь, крепления подтянул, лапы у собачек осмотрел. В дороге работал он больше всех да ещё про Аркая на бегу рассказывал. А ребята едва на ногах уже держались.

— Измотал меня Катай до озноба и после той драки «на бюллетень» сел, — продолжил свой рассказ Онолов Андрей. — Тогда я и поставил в первый раз Аркая головным. Тут дело такое: собачки команд обычно не понимают, за вожаком идут. Есть вожак — случайных дворняг набери, он приведёт их к порядку, и будет упряжка. Аркай спокойный, всегда у него хорошее настроение, на любом месте работать умеет и со всеми ладит. Покладистый пёс, прилежный. Я его натаскивал почти две зимы.

— Воспитанник твой, потому и нахваливаешь, — подначил Сенюков Вениамин. — «Характер спокойный, к учению прилежный», — наша Зэ-эн так про учеников обычно говорит.

— Правильно говорит. Прилежный — это главное. Разве нет? Без этого способности ничего не стоят. А у собак, если хочешь знать, не только характер, но и причуды есть. Гляди, поставь Замарая впереди Амки, она ему хвост отгрызёт: не нравится ей, не тот фасон, видишь ли. Чёрный Жук по левой стороне плохо идёт, на потяг заваливается, путает порядок. Серый Рекс в серёдке плохо тянет, а рядом с вожаком цены ему нет. А Аркай везде одинаков и работает без показухи.

На самом перевале Катай снова присел, остановил упряжку. Онолов Андрей подскочил к нему, запричитал виновато:

— Ай-ай, беда какая, лапу поранил, бедолага. Где ты лапоток-то посеял? Эх, дела! Это я не усмотрел, проворонил. Давай аптечку, Иванова Людмила, и придержи его. Терпи, Катай, терпи.

Перевязали лапу вожаку, освободили от работы, а в головную шлейку обрядили Аркая. Он приналёг на алык и завёл тонким, чистым голосом: ав-ав-ав-ав-ав! Собачки «включили зажигание» и зашлись в ответном лае.

Этот участок пути был самый тяжёлый. Даже неунывающий Онолов Андрей, человек закалённый, приумолк. Только пыхтел, навалясь на груз. И тут усердный Аркай остановил вдруг упряжку, залаял сердито.

— Гляди, что будет, — переводя дыхание, сказал каюр. — Он лодыря сейчас отыщет и взбучку задаст. Это он один умеет, я и то не усёк, кто из собачек отлынивает.

Аркай между тем пошёл вдоль потяга, сбивая упряжку в клубок. Собачки потихоньку скулили, чёрный Жук морду отвернул, не выдержал взгляда вожака. Его-то и ухватил Аркай и с рыком принялся очень чувствительно тузить. Жук и не думал сопротивляться: прижимался к снегу, повизгивал виновато. Может, прощения просил.

— Видали! — торжествовал Онолов Андрей. — Я Метальнику об этом докладывал, а он: «Выдумываешь! Не бывает такого, потому что быть не может. Нашёлся, понимаешь, барбос-воспитатель. Кхе, мухи со смеху дохнут».

Сенюков Вениамин в снег повалился, до того похоже изобразил каюр своего начальника.

Аркай воспитывал Жука, остальные собачки в это не вмешивались. А ведь при смене вожака ездовые псы при случае не прочь устроить ему экзамен, проверку на прочность. Ездовые собаки самолюбивы, признают только по-настоящему сильного.

Про своего рыжего лобастого любимца Андрей готов был рассказывать часами. А тот слушал, наклонив башку и щуря раскосые глаза. И было что-то насмешливое в его позе, лукавое, будто он понимал каждое человеческое слово.

— Свернуть бивак! — скомандовал Онолов. — Подъём, собачки, четвероногие и двуногие, вперёд!

Неохота было подниматься. Расслабились на привале, разомлели. Да делать нечего, сами за упряжкой увязались, некому жаловаться. Да и весь класс бы от этого маршрута не отказался. Разве не так?

Тропа вскоре пошла под уклон, все трое пристроились на нарте и покатили вниз. Только ветерок морозный зашумел в ушах да заскрипел остол. У каюра теперь главная забота — нарту придержать, чтобы на собачек не навалилась. Они легко бежали, отдыхая. Помахивали хвостами-бубликами, хватали с обочин свежую порошу. Присыпанные снежком мордахи выглядели дурашливо, будто не эти собачки взяли только что тяжёлый подъём на перевал. Всем было хорошо — и людям, и собакам.

И тут на повороте их как ввысь подкинуло: ширь открылась невероятная, ровная, сверкающая отражённым солнышком.

— Океан! — обернулся Онолов Андрей. — Великий, или Тихий. Наше вам уважение! — И малахай свой сорвал с головы, подкинул. И ребята шапки подкинули, закричали «ура!». Море им не в диковинку, а такой величественной картины, да ещё с такой высоты видеть им не приходилось.

— Во-он корабли в губу заходят.

А их и не сразу разглядеть удалось, эти корабли: они маленькими игрушками казались и ползли медленно-медленно. Не торопились к берегу, не спешили расстаться с океаном.

Подкатили к маяку. Сгрузили мешки, увязали небольшую обратную поклажу. Собачки немного отдохнули, а Люда с Вениамином упали в снег и шевельнуться не желали. Онолов Андрей поднял их за шиворот:

— Вы не собачки, однако. Простудитесь, придётся перед вашей Зэ-эн держать ответ. Шагайте в домик, подкрепимся и двинем обратно.

Из окон домика отлично просматривалось побережье. Ребята пили чай, а смотритель маяка угощал их и о своей работе рассказывал:

— Маяк наш виден на сорок миль, а ночью огонь его мореходы и за пятьдесят открывают. Это почти сто километров. Задолго до подхода к губе корабли могут определить, где находятся, и проложить верный курс, чтобы не наскочить на рифы. Камни на входе шуток не допускают. Вылетит на них корабль — считай, погиб. Штиль у нас — гость редкий. Сейчас, скажем, вроде и ветра нет, а зыбь в скалы колотит так, что берег ходуном ходит.

В сильной зрительной трубе совсем не тихая картина открылась. Подходила с океана медленная зыбь, отголосок жестокого шторма, который ревел где-то очень далеко. Может, у Алеутов или у острова Пасхи, на другом краю океана. Длинная волна, гладкая, как стекло, наваливалась на риф, становилась на мелководье круче, вырастала до десятка метров, всё быстрее мчала к берегу, заворачивая вершину в белый водопад. Огромные камни на рифе переворачивались, как мячики, стена воды обрушивалась на отвесную скалу маячного мыса с такой силой, что вздрагивала земля и покачивался маячный домик.

— Как землетрясение, — заметил Сенюков Вениамин.

— Оно у нас не прерывается, — сказал смотритель маяка. — Видишь внизу под скалами домик? Там гидрологи живут, изучают океан, пытаются его силушку к делу приспособить. Туда сейчас напрямую не добраться, тропа опасная. А кружной путь далёкий. Приходите летом, можно будет спуститься.

Обратная дорога была намного легче. Нарта шла почти порожнём, собачки бежали легко. Все разместились на нарте, видами любовались: цепочкой заснеженных сопок, курящейся вершиной Авачинского вулкана да укутанными в снега редкими селениями в долинах, которые можно было обнаружить по лёгким вьющимся дымкам.

На самом перевале рванул вдруг ветер, метелицу закрутил, ослепил, сбил дыхание. Холодом пронзило до косточек. Собачки морды опустили, шубки распушили. Онолов Андрей мигом с нарты соскочил, перевернул её на ребро. Все к ней привалились, собачки прижались к людям, теплее стало.

— Не трясись! — велел Онолов Андрей Люде. — Это всего только верховик-ветер. Сердитый немножко, да недолгий. В этот час ветры направление меняют, вот на перевале и поднимается толчея. Подождём, однако, а то недолго тропу потерять да загреметь в ущелье.

Он и правда вдруг улёгся, ветер-верховик. Собачки поднялись, повытрясли снег из шубок, и пошла дорога под уклон, всё вниз да вниз. Одна забота у каюра — остолом нарту придерживать. Упряжка отдохнула на спуске, приободрилась и на Береговую влетела бодрым галопом, заливаясь лаем в предвкушении послепоходного угощения.

А как спалось Люде после этого рейса! Только головой к подушкам прилегла — и как в яму, без просыпу и без сновидений.

Люда обо всех этих приключениях рассказывала дома взахлёб. Когда до ветра-верховика дошла, мама не выдержала:

— Что же это такое! Какое легкомыслие! Так ведь замёрзнуть недолго вместе с собачками. Никогда себе не прощу, что разрешила тебе поехать. Думала, лёгкая прогулка, совсем недолгая, а этот каюр увёз детей за сорок километров. У Людочки вон щёки приморожены, ноги истёрты в кровь. Нет, больше это не повторится!

Бабушка помалкивала, а папа был даже доволен.

— Не надо паниковать. Какие там сорок километров! Если только туда и обратно. Ну, намучилась чуток, приустала, зато силёнки проверила. Разве не так?

— Так, так! И я хочу, чтобы вы все побывали на перевале. И ты, папа, и мама, и бабушка.

— Этого мне только не хватало — по сопкам тринадцатой собачкой пыхтеть, — отмахнулась бабушка.

Но Люда видела: кто-кто, а уж бабушка совсем не прочь испытать свои силы.

* * *

Этот несчастливый день хорошо начинался. Люда в школу бежала в отличном настроении. Правильно, хоть и не сразу, она решила две каверзные задачки, которые Зоя Николаевна задала ей отдельно. Повышенной трудности задачки, на сообразительность. Люда сообразила. Пересекая собачник, она представила, как в ожидании угощения псы повернут морды в её сторону, станут вилять хвостами и тихонько от нетерпения повизгивать. А рыжий Аркай со своей точёной мордахой останется сидеть у двери сторожки и в ответ на её зов шумно зевнёт, обнажая пасть, навострит уши и тихонько тявкнет. Выйдет Онолов Андрей из сторожки, если он не на своей радиовахте, и скажет: «Прошу не разбалтывать команду!»

Не так вышло. Собачки не пошевелились при её приближении. Аркай находился на своём постоянном месте, но не сидел рыжим столбиком, не встречал Люду взглядом насмешливых острых глаз. Он лежал на боку, странно вывернув заднюю лапу, и что-то на ней вылизывал. И Онолов Андрей не поднял лица, сидел на пороге широко распахнутой двери сторожки и смотрел на ту самую лапу, которую так бережно обхаживал пёс. Люда тоже посмотрела туда и чуть вздрогнула, потому что лапа Аркая выглядела непонятно кривой. Нижняя часть её висела, и виднелась там ранка, из которой выпирало что-то острое. И не сразу до Люды дошло, что лапа Аркая жестоко изломана. Она молчала, чувствуя, как внутри её закручивается и твердеет колючий комок.

— Такие дела, — сказал Онолов Андрей. — Такая обстановочка.

— Как это произошло? — бледнея, спросила Люда. — Как ты, Онолов Андрей, это допустил?

— Как это случилось, Иванова Людмила, я не знаю, потому что ничего не допускал. Неумеха один пожелал даму прокатить с ветерком. Метальник лично ему упряжку снарядил. Собачек плохо поставил, — Андрей помолчал, вздохнул. — Тот нарту не удержал, перевернулся на спуске и врезался в порядок. Собачек помял, Аркая искалечил. Так поступил. Нарту бросил, даму в санчасть повёл: она носик повредила.

— Лучше бы лобик, — мстительно пожелала Люда.

— Лобик целый, а носик распух вроде варежки. Очень привлекательно. Только не в этом дело. — Андрей помолчал и добавил тоскливо: — Аркая Метальник утилизировать приказал.

— Как это утилизировать? — не поняла Люда.

— Очень просто, — жёстко ответил Онолов Андрей. — Утилизировать — это, по Метальнику, значит пристрелить. Чтобы он дармоедом не был. Лечить его тут некому, нет поблизости специалистов.

— Не может этого быть! — не поверила Люда.

— Чего не может быть?

— Чтобы Аркая пристрелили.

— А это может быть? — спросил Андрей и разжал кулак. На ладони его, тускло поблёскивая, лежал патрон от карабина. — Ты просто ничего не знаешь. Метальник говорит: есть такой документ, чтобы больных собак и дармоедов не держать.

— И кто же его убивать станет? — всё ещё не веря Андрею, спросила Люда.

— Кто, кто! Недогадливая. Метальник мне велел. Патрон, видишь, выдал.

И Андрей потёр пальцами красноватую пулю, которой предстояло прервать жизнь рыжего Аркая.

— И ты, Онолов Андрей, сможешь его убить? — с неожиданным презрением спросила Люда. — Выбрось эту гадкую пулю!

— Пуля на учёте, её выбрасывать нельзя. И убить Аркая я не смогу, — отворачиваясь, сказал Андрей. — Да только видишь, как он мучается?

Эти самые слова сказал ему Метальник Савелий вчера вечером. Андрей на вахте был, когда всё приключилось, а когда на место прибежал, приятель Метальника уже был таков. Валялась перевёрнутая нарта, в перепутанной упряжи застряли взъерошенные собачки. Аркай сидел неуклюже, боком, с недоумением разглядывал свою изуродованную лапу, которая не давала ему встать. Метальник Савелий был на месте, пытался распутать, освободить собак. Это у него не получалось. Завидев приближающегося Андрея, он оставил беспомощную возню и мрачно уставился на Аркая:

— Хороший был пёс. Ничего не скажу, хороший. Жалко его.

До Андрея не сразу дошло, почему это Аркай «был». Потом он увидел лапу вожака, и ему самому стало больно. И такой гнев поднялся в нём на человека, который ухитрился так покалечить собаку, что и слов подходящих не нашлось. Попадись в эту минуту ему под руку Метальников приятель, уж он бы ему сказал…

— Жалко пса, — повторил Метальник. — Придётся его списать и, это… утилизировать.

— Как это утилизировать? — не понял каюр.

— Ну, как? — даже как-то грустно пояснил Метальник Савелий. — Прекратить его мучения. Пристрелить, чтобы не страдал понапрасну. А шкуру употребить, как вторсырьё. Рукавицы сшить или, например, унты. Всё-таки польза какая-никакая.

Так и сказал Метальник Савелий: пристрелить, чтобы прекратить мучения. И не было в голосе его ни жалости настоящей, ни раскаяния, хотя рыжему Аркаю предстояло расстаться с жизнью по его, Метальника Савелия, вине.

— Значит, по дури изуродовали собаку, и никто не ответит? — пытаясь унять дрожь в голосе, спросил Онолов Андрей. — Пристрелить — и делу конец. Кто же его будет стрелять?

— Ты, естественно, — твёрдо ответил Метальник Савелий. — Кто же ещё? Ты своей команде и учитель, и лекарь, ты в тяжёлую минуту и это… Помочь должен.

— Хорошая помощь — пулей! — гневно сказал Андрей. — Я вам не палач какой-нибудь.

— О чём ты говоришь, о чём? Палач — слово какое! Ты о том подумай, как ему жить теперь, твоему Аркаю. Перелом открытый, загниёт, пёс заболеет, других заразит. На людей может перекинуться, эпидемия начнётся. Так что жизнь его прекратить — не палачество вовсе, а, если хочешь знать, милосердие даже. И потом — ещё во время войны приказ был: бесполезной живности не держать!

Такую базу подвёл Метальник Савелий под своё решение. Таким он выставил себя милосердным.

Долго думал над его словами каюр Онолов Андрей, пока распутывал собак, нёс ослабевшего, беспомощного Аркая к сторожке. Выполнить приказание Метальника он не мог; он ещё верил, что решение не окончательное, что начальство одумается. На этого пса он столько души потратил, вожаком воспитал, и каким! Аркай выручал его не раз, сколько пользы людям принёс! И за это ему — пулю?! Чтобы не мучился. Что-то было тут не так.

— Не надо мучения прекращать, — решительно сказала Люда. — Я не позволяю! Понятно тебе? Может собака жить с тремя лапами? Пускай будет хромать, в упряжке теперь ему не ходить. Мучайся со своим Катаем. Верно, Аркаюшка?

Она осторожно обняла голову Аркая, и пёс слабо лизнул её в щёку.

— Видишь, он понимает, что ты от него отказался. Я заберу его и спрячу так, что никто не найдёт. Лечить буду. Мне бабушка поможет. А Метальнику скажи, что Аркай убежал. И всё.

— Кто этому поверит? Ездовые собаки от упряжки не убегают. Он спросит: как пёс убежал на трёх лапах?

— Как ты боишься этого Метальника Савелия! — язвительно сказала Люда. — Прямо дрожишь. Ты оператор на узле связи и собак казнить не обязан. Сам говорил, что упряжку в свободное время воспитываешь.

— Так оно и есть, — раздумывая, согласился каюр. — В самом деле, что он мне сделает? Ну, накажет как-нибудь, наряд даст. Так я же не ему подчинён.

— Теперь ты правильно рассуждаешь, — тоном Зои Николаевны одобрила Люда. — Теперь ты рассуждаешь логически.

Чтобы не попадаться никому на глаза, кружным путём они отвезли Аркая за скалы, в избушку-кладушку у родника. Люда сбегала за бабушкой. Аркаю перевязали лапу, положили мазь, да только бабушка сказала, что это полумеры, а настоящие меры должны быть радикальные. Может быть, даже отнять покалеченную лапу, а может, попытаться срастить её. Только этим должен заняться специалист, хирург. Инструменты нужны и лекарства. Это серьёзная работа.

Значит, нужно было найти специалиста, который сохранил бы секрет. Такая появилась у Люды срочная забота. Насчёт бабушки всё было в порядке, бабушка не проговорится.

Теперь про избушку-кладушку. В прежние времена, когда водопровода на Береговой не было, воду брали из родничка в скальной расщелине над заливом. Не такое было простое дело — добраться до родничка по обледеневшему обрыву, ждать на ветру, пока наполнятся вёдра, а затем карабкаться с ними по узкой тропинке в гору. Зато уж вода в родничке была отменная. Все, кто её пробовал, утверждали, что нигде больше на всём белом свете такой воды нет и быть не может. У родничка сложили небольшую хижину, чтобы прятаться от ветра, и назвали её кладушкой. Наверное, потому, что все, кто по воду ходил, клали в её стены по брёвнышку, по дощечке, так что со временем сложилось незамысловатое строеньице. А кто именно это делал, уже позабыли. Давно это было. Люди на Береговой поселились лет двести назад, а может, и раньше. Рыбу ловили, морского зверя добывали, на кита ходили.

Теперь из родничка воду брали редко, и Аркая вряд ли могли обнаружить. На это Люда и надеялась.

* * *

Из школы домой Люда ходила теперь вокруг распадка. Дорожка через собачник её больше не привлекала. Она поглядывала на сторожку сверху, а навестить собачек не отваживалась, как будто это могло навлечь на Аркая новое несчастье. У сторожки суетились пушистые комочки, невесёлый Онолов Андрей раздавал еду: видимо, предстояла пробежка по побережью. Собачки натягивали поводки, подпрыгивали, нетерпеливо тявкали, на лету хватали рыбу. Наблюдать эту бодрую картинку Люде было нестерпимо, и она отворачивалась.

Однажды, идя из школы домой, Люда нос к носу столкнулась с самим командиром Береговой, который следовал по делам в сопровождении постоянно озабоченного Метальника Савелия.

— Здравствуй, Иванова Людмила, — сказал командир, явно наслышанный о принятой в шестом классе форме обращения. — Это ты, значит, увела казённого пса?

— Увела, — призналась Люда и неожиданно для себя добавила: — И не верну.

— Хм, следовательно, установленный порядок ты нарушаешь сознательно. Не знал я, что у Фёдора Иванова такая самоуправная дочка.

— Аркая убить хотят, вместо того чтобы лечить. Он больной, покалеченный.

Тут вмешался Метальник Савелий. Нависнув над Людой своим внушительным носом, он строго заявил:

— Пёс по кличке Аркай есть казённое имущество, проведенное по книгам учёта материальных ценностей. И как с ним поступать, решают не школьники. По истечении срока пользования или по прихождении в негодность казённое имущество списывается по акту и утилизируется согласно циркуляру. А циркуляр всё равно что закон. Приказу равнозначен.

— Что-то, сдаётся мне, такого акта я пока не подписывал, — сказал командир в заметном сомнении.

— Так точно, пока не подписывали, — подтвердил, воодушевляясь, Метальник Савелий. — Но это совсем не значит, что какая-то девочка из шестого класса может игнорировать, понимаете, руководящие документы. Тебе известно, Иванова Людмила, чем грозит невыполнение приказа?

Что бывает за невыполнение приказа, Люда знала. А про книги материальных ценностей ей ничего не было известно. Она только хотела сказать, что Аркай — никакая не материальная ценность, а просто живая хорошая собака. Но она чувствовала, что, если начнёт объясняться, тут же и расплачется, а уж этого ей никак не хотелось.

Подошли ещё ребята из школы, молча окружили беседующих.

— А Мухтара — так вот не утилизировали, — сердито напомнил Сенюков Вениамин. — Ему даже пенсию назначили. Об этом кинофильм есть, называется «Ко мне, Мухтар!».

— Так то Мухтар! — протянул Метальник Савелий. — Заслуженный пёс. Он жуликов ловил, большие ценности вернул государству. И, между прочим, жизни человеческие спасал не раз.

— Аркай тоже спасал, между прочим, — не сдавался Сенюков Вениамин. — И упряжку водил. Это очень умный пёс, и вы не имеете права с ним так поступать.

— Права мои не тебе проверять. Ясно? Обыкновенный себе ездовой пёс, в данный момент покалеченный. Его из одного человеколюбия следует списать, чтобы зазря не мучился.

— Самого вас надо списать, — дерзко сказала Люда. — И употребить согласно циркуляру.

Люда хотела ещё что-то сказать и не смогла, пошла к дому, плохо различая прочищенную в глубоком сугробе дорожку, то и дело натыкаясь на её стенки. Позади топал Сенюков Вениамин и негромко бубнил:

— Слушай, Иванова Людмила, ты только, пожалуйста, не реви. Точно тебе говорю, ничего ровным счётом не будет. Аркая твоего пальцем никто не тронет. Это заскок у Метальника, и всё. А насчёт циркуляра я разберусь лично. У меня мама в архиве базы работает, я попрошу её, она узнает точно, что в том документе написано.

* * *

— Такие дела, благодетель человечества, — сказал командир Береговой. — Она возражает. Бесстрашная девчушка! Заварил ты эту собачью кашу, а я в результате расхлёбывай.

— Должен всё-таки быть порядок, — возмутился Метальник Савелий. — Раз есть документ — значит, закон! А тут пигалица из шестого класса идёт против порядка, и сладу с ней нет. А если каждый так? Анархия будет на Береговой!

— Сразу и анархия! Может, не надо никакого сладу с этой пигалицей? Пусть себе лечит пса и делу конец. А?

И командир пошёл к себе тоже весьма недовольный. Был он человеком корабельным, считай, всю жизнь плавал по океану. А тут медицина в оборот взяла: того нельзя, этого нельзя. В том числе командовать кораблём нельзя. А можно только нервы беречь и дышать свежим воздухом. И стал он командиром Береговой, где воздух, конечно, всегда был свежий, а вот что касается нервов, то как их тут беречь?

Хотя бы эта история с собакой. Ни с какой стороны она его не касалась. За сутки набегало достаточно дел посерьёзнее. Для хозяйственных забот существовал Метальник Савелий, человек служивый, в береговых делах многоопытный, обязанный избавлять командира от мелких делишек, решать их самостоятельно. И вот — не избавил, затеял собачью склоку.

Криво как-то повёл он это дело. Конечно, можно было просто сказать этой девочке, Ивановой Людмиле: пса вернуть, самовольство прекратить! Не сказалось. А ну, сказалось бы, и что? Из Посёлка уже звонила какая-то активистка, требовала прекратить издевательство над животным. Прямо движение народное ширится! Не хватает демонстраций под лозунгом: «Руки прочь от рыжего Аркая!»

Метальнику следовало бы унять эту возню, спустить на тормозах, а с бумажками уладить как-нибудь. Но не при детях же делать подобные замечания. Это как-никак подрывает авторитет. Гм, а чей, собственно, авторитет? На этот вопрос командир Береговой не смог себе ответить. Собой он тоже был очень недоволен.

Множество важных дел ждали решения, голова его была полна забот, но понимал командир, что об этой собачке забыть не сможет. Что-то он сам в этом деле пропустил, сделал не так.

Такие дела завертелись на Береговой, такая сложилась обстановка.

* * *

Аркая надёжно замаскировали, и, как считал Сенюков Вениамин, опасность ему пока не угрожала. В тихой избушке-кладушке поставили воду и еду, но что-то тревожило рыжего Аркая.

Непонятное существование вёл он взаперти, между четырёх стен. Приходила Люда, он вставал, поджимая перевязанную лапу, и глядел на неё тоскливо и обиженно. Он скучал по воле, по простору, по белому снегу и свежему ветру.

Жизнь потайная его тяготила, только объяснить это он не умел. Маялся в одиночестве, перестал за собой следить, шубку не чистил, — всё ждал, когда скрипнет дверь и войдёт Люда. Она перевязывала ему лапу, накладывала свежую мазь. Аркай подрагивал, следил настороженно за её руками, но не противился.

А Люда не могла придумать, что предпринять. Тоскливо было у неё на душе. Она и в школу теперь ходила без радости, как на постылую маету.

И вот на большой перемене её отвела в сторонку Зента Пенкалис, светлокосая, очень прилежная девочка.

— Я думаю, — тихо сказала она, — мой папа мог бы посмотреть твою собаку.

— Твой папа лечит людей, — возразила Люда, — а нужен ветеринар, специалист. К нему в город надо ехать, на катере через губу, а там Аркая на руках нести до ветпункта. Катер-то рано утром отходит, и Метальник обязательно на пирсе толчётся. Он с Аркаем на катер ни за что не пустит.

— Я всё понимаю насчёт ветеринара, — спокойно сказала Зента. — Только ты не волнуйся, пожалуйста, и дослушай. Папа говорит, что собаки — великие мученики, потому что испытали на себе всё, чем потом лечили людей. Даже есть небольшой памятник собаке — за её заслуги перед медициной. Что ты на это скажешь?

— Твой папа тоже обязан выполнять приказы…

— Мой папа обязан лечить моряков, — перебила Зента. — Кроме того, он не верит в эту Метальникову выдумку о циркуляре. Он говорит: это чушь дикая. А ещё мой папа умеет хранить военную тайну, это у него даже в характеристике записано, я сама читала. Но если хочешь, мы ему глаза завяжем, и он даже не догадается, что ходил в кладушку у родника.

Тут глаза Зенты Пенкалис прищурились, и она довольно лукаво улыбнулась.

— Откуда тебе известно про кладушку? — встревожилась Люда.

— Это, думаю, и Метальнику известно, — невозмутимо заявила Зента. — Мы всё-таки на Береговой живём. Какие тут могут быть тайны? Так что́ ты мне скажешь, Иванова Люда?

— Приводи своего папу в кладушку, — тихо ответила Люда. — Только глаза завязывать, наверное, незачем.

— Я тоже так думаю, — согласилась Зента, обняв Люду за плечи. — Значит, сразу после уроков мы и придём.

* * *

Доктор пришёл в кладушку с небольшим чемоданчиком. Аркай встал и молча ощерился при виде незнакомца, но доктора это нисколько не смутило. Он мягко повалил пса на бок и принялся ловко снимать повязку. Аркай не противился, следил за руками доктора острыми глазами, приподняв верхнюю губу и обнажив клыки.

— Открытый перелом, травма непростая, — говорил доктор. — Осколки, запашок, скажу, нехорош. Нехорош! Кое-что устраним на месте, подчистим в походно-полевых условиях, так сказать. Основательную работу придётся выполнить в стационаре, если мы хотим, чтобы пёс жил правильно. Лапу, не исключено, придётся отнять. А может быть, и нет. Может быть. Ты не тушуйся, Иванова Людмила, — бормотал доктор, споро управляясь с лапой Аркая. — Держи его чуть крепче, прижми немного, успокаивай. Видишь, он дрожит, волнуется. Понимает, что дела его не просты. И не бойся. Говорю тебе, никто твоего друга обидеть не посмеет. Это всё блажь Метальникова, циркуляры эти. Забурел человек, за бумажками солнышка не видит да и брякнул сгоряча: рукавицы сшить! Надо же додуматься до такой мудрости. Не дадим мы такого мужественного барбоса в обиду. Не дадим! Кто же это позволит? Это просто плохая шутка: из такого красавца — рукавицы… Редкостный экстерьер. И ты молодец. Молодец, Иванова Людмила!

— У него не только экстерьер, — сказала Люда. — Он умница.

— Наслышан, наслышан. Морда у него такая — только что не говорит.

— А он и говорит, только по-своему.

— Вот видишь, а ты говоришь: рукавицы. Проведём секретную операцию, — подмигнул доктор, перебинтовывая лапу Аркая. — Отвезём раненого в Посёлок, покажем моему приятелю Андрею Лукичу. Он отменный хирург и в собачьих болячках тоже разбирается хорошо. А мне на медскладе кое-что взять надо. Обстановка на данный момент сложилась такая, что машина не пройдёт: лёд на заливе пока слабоват, окружная дорога, как водится, не расчищена. Смекаешь, Иванова Людмила? Можем только воспользоваться дружбой Онолова Андрея. — Так говорил доктор Пенкалис, который — все на Береговой это знали — никогда не бросал слов на ветер и начатое дело всегда решительно доводил до конца.

Через час нарта уже пересекала тундровый перешеек. Собачек на потяге было ровно десять, и впереди шёл Катай, на этот раз исключительно прилежный. Он не пытался чудить, налегал на алык, подбадривая собачек звонким, чисто аркаевским тявканьем. И собачки, виляя мохнатыми хвостами-бубликами, дружно и заливисто ему отвечали. Рядом с передком нарты прискакивал Онолов Андрей, потрясая остолом под аккомпанемент собственных заклинаний:

— Крр-ххаа! Крр-ххаарр! — что обозначало на каюрском наречии: давай, ребятки, навались! Или что-то в этом роде.

Люда бежала за нартой на лыжах. Её куртка находилась под головой у Аркая, а он, спеленатый по всем четырём лапам, всё порывался встать с нарты. Ему непривычно было и неловко. Рыжий Аркай пребывал в полном недоумении, он никак не мог взять в толк, почему полёживает на той самой нарте, которую всегда обязан был возить. Наверное, совестно ему было бездельничать, когда остальные собачки усердно трудятся. А может, ему казалось, что Катай ведёт нарту не так, как следует.

Посвистывал снежок под полозьями нарты, вылетали из-под прытких собачьих лап комочки снега, падали на морду Аркая. Он отряхивал их и снова пытался встать. Его удерживал доктор Пенкалис, восседавший на передке нарты как почётный член экспедиции. Он ехал на нарте впервые в жизни и пребывал в превосходном настроении, испытывая мальчишескую радость от этого способа передвижения по земной поверхности, веселящего душу и приносящего непередаваемые ощущения. Доктор щурился на сияющие сугробы, растирал лицо свежим пушистым снежком и подавал команды немного отстававшей Зенте:

— Не терять темпа, держать дыхание! Ритмичный, сильный и плавный толчок! Работать палками!

Зента Пенкалис считалась неплохой лыжницей, хотя плохих лыжников на Береговой не было. Но угнаться за нартой — дело непростое.

Во всяком случае, подававший команды доктор находился в более благоприятной позиции.

Катай работал на совесть, собачки рвались из шлеек, нарта летела среди сугробов, не сбавляя скорости на пологих взлобках. Так и прибыли в Посёлок.

Люда с Зентой немного отстали. Несмотря на чёткие указания доктора, ровное дыхание они не удержали.

Притормозили у знакомого крылечка поселковой больницы. Собачки присели, вывалив языки, облачка пара вылетали из розовых пастей. Девочки оперлись на лыжные палки, чувствуя, как быстро-быстро отбивают звонкий ритм разогнавшиеся сердца. Они разогрелись и приустали, конечно, но могли бы ещё бежать и бежать. И сознание своей силы наполняло их радостью.

На крылечко вышел человек с бородкой на смуглом лице, приветственно поднял руку:

— С прибытием, полуостровитяне! Пациента в боковушку! Всё приготовлено, можем без промедления начинать.

Аркая перенесли в маленькую комнатку, уложили на покрытый клеёнкой стол. Включили яркую лампу, и обнаружился другой столик, а на нём множество щипчиков, пинцетов и других инструментов, от холодного блеска которых становилось как-то не по себе.

— Случай осложнённый, — говорил Андрей Лукич, осматривая лапу Аркая. — Процесс активный.

— Это, надеюсь, сумеем подавить, — заметил доктор Пенкалис. — А без спицы, пожалуй, не обойтись.

— Да, я велел приготовить на всякий случай. Лапа у него всё же будет несколько короче.

— Пусть будет короче, — поспешно сказала Люда, обрадованная тем, что лапу Аркаю удастся сохранить.

— В упряжке ему не ходить, а ковылять с укороченной приловчится, — сказал доктор Пенкалис. — Тут важнее аспект нравственный.

— Новый раздел медицины: собаки и нравственность, — заметил Андрей Лукич.

— Не медицины, а этики, если хотите! — горячо возразил доктор Пенкалис.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Андрей Лукич. — Давайте к делу. Надеюсь, не откажетесь ассистировать? Девочек за дверь! Аня, прошу шприц.

Люда с тревогой вслушивалась в этот разговор и старалась не смотреть на руки Андрея Лукича, которые бесцеремонно обращались с пораненной лапой Аркая. Она успокаивала пса, поглаживала его лоб; Аркай косил глазом на доктора и чуть постанывал, обнажая в уголках пасти крепкие коренные зубы.

— А можно, я останусь? — с надеждой попросила Люда. — Аркай волнуется, а я постараюсь его успокоить. Ему ведь очень больно будет.

— В этом нет необходимости, девочка, — Андрей Лукич ободряюще улыбнулся. — Я, помню, занимался тобой, и ты вела себя прекрасно. Не пикнула. Есть основания полагать, что твой дружок тоже не робкого десятка. Кроме того, после укола он будет спать, как суслик. Когда очнётся, лапка поболит немного, но он потерпит: больше ведь терпел. Правильно?

Андрей Лукич взял шприц из рук сестры и кивком головы указал девочкам на дверь.

Люда с Зентой вышли на крылечко. Погода выдалась на редкость хорошая. Ещё не прибитый поселковыми дымами снег неимоверно блестел, щекотал ноздри морозный воздух. А Люду тревожило что-то, и справиться с собой она не могла. Хотелось побежать куда-то, позвать, попросить помощи.

Зента заметила это, обняла подругу за плечи, встряхнула:

— Очнись, Иванова Люда, не развинчивайся. Теперь-то уж всё в порядке, Аркай в надёжных руках. Слышала, Андрей Лукич сказал, что лапа должна отлично срастись.

Подошёл Онолов Андрей, улыбнулся, прожонглировал остолом, махнул рукавицей в сторону нарты. Собачки отдыхали на снегу. Катай горделиво восседал на бугорке, озирая окрестности.

— Доволен, — сказал каюр. — Доволен, что в головке ходит. Самолюбивый, паршивец, не любит в порядке бегать. Характер ему не позволяет быть рядовым, образование не то. Теперь-то другого места ему не занимать.

Так сказал Онолов Андрей, и Люда на него даже обиделась. Он уже списал Аркая, не считал его вожаком. Она понимала, что вряд ли придётся Аркаю водить упряжку и что про Андрея думает она неправильно, несправедливо. А всё равно думала. Каюр будто её мысли разгадал, голову наклонил, улыбнулся немного грустно:

— Теперь рыжий Аркай твой, Иванова Людмила. Он уже не казённый пёс Метальника Савелия. Я его тебе отдаю насовсем.

Вышла на крылечко медсестра Аня, сказала бодро:

— Что носы повесили, борцы за собачью правду? Всё в порядке, можете забирать своего цуцика. Дело чисто исполнено, на высшем уровне. Можете гордиться: вашим барбосом, считайте, академики занимались. Будет лапка, как новая. — И Аня затормошила девочек: — Идите обогрейтесь перед дорожкой.

Аркай ещё только просыпался. Тёмная дрёма вязала ему глаза. Он признал Люду и попытался вильнуть хвостом.

Его опять устроили на нарте. Доктор Пенкалис отправился по своим делам, а упряжка двинулась обратно на Береговую. Девочки пристроились на передке нарты, накрывшись тулупом. Андрей бежал рядом вприскочку, подталкивая нарту. Аркай дремал, иногда пошевеливал хвостом. Его клонило в сон, и в то же время ему не спалось. Собачки его везли, вот что. Не привык Аркай к положению пассажира, не на своём оказался месте. Это его и беспокоило.

— Что-то он сейчас о нас думает? — спросила Люда. — Или собаки не умеют думать, совсем-совсем?

— Умеют, только не так, как мы, — уверенно сказала Зента. — А про нас он сейчас думает хорошо.

— Он думает про нас, что мы — люди, — подмигнул на бегу Онолов Андрей. — Просто люди и всё. Верно?

* * *

Метальник Савелий разбирался с документами в своей служебной каморке, громко именуемой кабинетом, когда раздался телефонный звонок:

— Слушаю, — сказал он, не отрывая взгляда от бумаг.

— Здравствуй, Савелий Тихонович, — голосом знакомого снабженца просипела трубка. — Такое дело: с юколой затор, ничего пока нет.

— Плохо, — сказал Метальник Савелий. — Запасу у нас осталось на две недели. Вся зима впереди.

— Неоткуда взять. Строгие лимиты введены. В газете было об этом.

— Собачки газет не читают, — заметил Метальник Савелий. — А юколу требуют. Между прочим, работу выполняют не мою. Мне от этой собачьей конторы одна канитель.

— Знаю, знаю, — поспешно заверила трубка. — Работа общая. За две недели постараемся что-нибудь придумать.

— Вот и ладно, — согласился Метальник Савелий. — Придумывайте.

Разговаривая по телефону, он посматривал в окно и видел двух мальчуганов, которые волокли довольно объёмистый тючок. Потом некоторое время у двери каморки слышалась приглушенная возня. Он не придал ей значения. Напротив через коридорчик располагался кабинет командира Береговой, куда входить никому не возбранялось.

Но, собравшись выйти, Метальник Савелий с трудом открыл дверь — мешал тот самый тючок. Он оказался набитым всякой меховой рухлядью: варежками, унтиками, шапочками. И, что было самое неожиданное, обнаружилась в тючке и шубка его, Метальника Савелия, внучки Татьянки. Совсем мало ношенная шубка, из которой, правда, Татьянка успела вырасти.

Настроение у Метальника Савелия упало. А тут ещё жена добавила свою долю, когда он пришёл домой обедать. Накрыв ему стол, она села напротив и безо всякой подготовки присоветовала:

— Послушай, Сева! — Она с юности так называла его с глазу на глаз. — Послушай, Сева, оставил бы ты эту собачку в покое. А то ведь по Береговой пройти нельзя. Все речи об этом. Ну, что она тебе сделала, эта собачка?

— И тут собачки! — возмутился Метальник. — Я обедать пришёл или нотации выслушивать?

— Обедать, — согласилась жена. — Только не заводись, пожалуйста. Мне кажется, ты крепко неправ.

— Пойми, это принципиальное дело. И не в собачке тут суть.

— Я понимаю. Но принципы разные бывают, Сева. Одни поднимают человека, другие, те, что от упрямства, имя доброе губят. Если не в собачке суть, так отстань ты от неё.

— Спасибо за беседу! — сказал Метальник Савелий и, грохнув дверью, вышел вон.

Он считал себя человеком дела. Служба для всякой там лирики времени не оставляла. О чём только голова не болела у Метальника Савелия! В котельной топливо на исходе, а танкер к сроку не прибыл. Тепло любят все, а обеспечить должен кто? Метальник! Без котельной на Береговой немыслима жизнь. Ни помыться, ни побриться. Дальше — вода. Без неё ни борща на камбузе не состряпать, ни тельняшек матросам постирать. А движки на водокачке древние, неизвестного происхождения движки, запчастей к ним не доищешься. Опять Метальнику задача. Пурга свистнет, тропки-дорожки завалит, как нынче — пять лет таких снегов не бывало. Всё исчезло под сугробами, по дороге к магазину люди о верхушки столбов спотыкаются на погребённой метелью волейбольной площадке. Смех! Из старого дома комсостава жильцы на волю выбираются прямо с лестничной площадки второго этажа. Расчистку должен обеспечить Метальник. В магазин товары припоздали, в общежитии стёкла снегом выдавило — Метальник! Метальник! Выходило, что жизнь на Береговой без Метальника невозможна. Замрёт она и кончится, если Метальник вдруг поденется куда-нибудь. Так о себе думал Савелий Тихонович Метальник, человек скромного служебного положения. И чтобы справиться со всем скопом забот, дать всем делам движение, нужна, понимаете ли, чёткость и определённость в действиях и мыслях. И каждое мероприятие должно быть доведено до конца, до полной ясности. Иначе завал, худо дело. Не будешь человеком твёрдых правил, начнётся ералаш, порядок рушится, одно на другое наползёт. Возникнет своеволие, враг порядка.

Взять хотя бы барбоса этого, из-за которого сыр-бор разгорелся. Его, Метальника, на Береговой в изверги зачислили, в живодёры. Сквозь зубы здороваются. А он и не хочет этого Аркая истреблять, может, он даже лечил бы его каким-нибудь способом. Той же девочке строптивой, что поперёк приказа идёт, отдал бы. Но на законном основании! Детишки наивные. Затеяли игру в добро и зло, в сыщиков-разбойников. Знает же он, где этот Аркай находится, может пойти и забрать пса. Не это ему нужно. Сами должны отдать, признать, что ведут себя неправильно. Не понимают: одно неповиновение тянет за собою другое, привычка возникает, разгильдяйство.

Так размышлял Метальник Савелий, следуя по узкой тропке к дому комсостава.

А сейчас анархия возникла потому, что матрос Онолов Андрей распоряжение насчёт пса выполнить отказался. Он так и заявил:

— Занимайтесь этим сами. И всё.

Метальник подивился тогда решительности отказа, а позже задумался: сам он, лично, способен на такое дело — пристрелить собаку? Нет, рука не поднимется. И понемногу точило Метальника Савелия изнутри сомнение, голос, что ли, какой-то: сам на это дело не пойдёшь, а человека заставляешь. Нехорошо становилось ему от этой мысли. Ну, ладно, говорил он себе, погорячился. Не следовало так распоряжаться, не подумав толком. Тем более, дети тут замешаны.

И всё-таки Метальник Савелий считал себя обязанным пресечь своеволие. В этом вопросе отступления он не признавал.

Он постучал в оббитую дерматином дверь, и звук получился глухой, едва слышный. В квартире могли и не расслышать этого стука. Дверь, однако, неслышно распахнулась, и на пороге возникла женщина, худенькая и немолодая. Метальник Савелий хорошо её знал. Это была мать Фёдора Николаевича Иванова, командира сторожевика. Они встречались не раз на территории Береговой. Выдержанная женщина, тихая, даже робкая вроде. Имени-отчества её Метальник Савелий не знал, поэтому, откашлявшись, обратился неопределённо:

— Дело, стало быть, такое, гражданка…

— Иванова я, — подсказала женщина, и в глазах её наблюдательный Метальник Савелий уловил явную лукавинку.

— Так, гражданка Иванова, значит, — подтвердил он. — В данной квартире проживает девочка, имя я запамятовал…

— Людмилой её зовут, девочку. Внучка она мне, а я ей, стало быть, бабушка.

Не подал Метальник Савелий виду, что крепко на себя осерчал. Неправильный он в разговоре тон взял, дубовый какой-то. А эта бабушка Иванова, оказывается, непроста, немедля это усекла и отвечала ему тем же, — ну, как деревенщине какой-то.

— У внучки вашей казённое имущество находится в виде ездового пса по кличке Аркай, которого она незаконно увела, — косноязычно продолжал Метальник Савелий, будучи не в силах избавиться от принятого тона. — И я обязан его изъять по силе приказа.

— Вот как, — сказала бабушка. — Она, значит, незаконно увела, а вы изъять обязаны по силе приказа. Присядьте, уважаемый, я мигом обернусь.

— Вам хоть известно, где этот Аркай упрятан? — спросил Метальник Савелий.

— Как же! Как может быть неизвестно!

И бабушка вышла, оставив Метальника Савелия в полной уверенности, что вернётся она уже с рыжим Аркаем, с которым он в настоящий момент не знал, что делать, ибо к подобному повороту событий подготовлен не был.

Бабушка появилась минуты через три без Аркая, но тем не менее видавший виды лихой мичман Метальник взлетел с табурета, будто под ним взорвалась граната среднего калибра.

На бабушке Ивановой красовались флотская парадная тужурка с погонами старшего лейтенанта медицинской службы и белая рубашка при чёрном галстуке. Обувь, правда, на бабушке была не уставная, но глаза Метальника Савелия зацепились за другое: огнём горели на тужурке ордена и медали. И среди них ордена Красного Знамени, Отечественной войны, а всего столько, что сукно тужурочное по левой стороне укрыто было начисто. Ни у кого на Береговой такого количества боевых отличий Метальнику видеть не приходилось. И цену этим наградам Метальник Савелий знал не понаслышке.

— Давай твою бумагу! — потребовала бабушка.

— Какую бумагу?

— Этот твой приказ, по силе которого раненого пса, труженика честного, ты казнить намерен.

— Такой бумаги на руках я не имею, — пробормотал Метальник Савелий. — Циркуляр — он в делах подшит. И не намерен я вовсе…

— На руках, значит, не имеешь, — тихо сказала бабушка. — Что же ты голову мне морочишь? Законом беззаконие прикрываешь, внучушке моей сердчишко рвёшь! И детишкам всем. Мичман боевой! Не совестно? Ты же не в собаку — в ребятишек выстрелить нацелился. Понимаешь хоть это? Давай-ка, милый, налево круу-гом! Маршируй за своим циркуляром. Принесёшь — потолкуем. Шагом марш!

И мичман Метальник Савелий против своей воли чётко исполнил «налево кругом», пребывая в смятении чувств и слабо в данный момент контролируя своё поведение. Оказавшись на улице, вздохнул глубоко, покрутил головой и вместо того, чтобы идти по своим хлопотам, побрёл через сопку к обрыву. Стояло у него перед глазами строгое лицо гражданки Ивановой, и слова её бередили ему душу: мичман боевой! В ребятишек выстрелить нацелился! В самом деле, куда это его занесло? Мозги, что ли, закисли на бумажках? Мысли его двоились между циркуляром, пылившимся где-то в канцелярских папках, и боевыми наградами на тужурке скромной бабушки Ивановой. И оказаться в глазах такой бабушки дубом беспросветным было горько Метальнику Савелию.

Так, размышляя невесело, оказался он на самом обрыве, откуда за входными мысами открывалась неоглядная ширь океана. Очнувшись от размышлений, мичман определил своё местоположение и решил, раз уж он здесь оказался, испить родничковой водицы, от которой ломило зубы и поднималось настроение.

Дверь избушки-кладушки была приотворена, к покатой крыше прислонились лыжи, хозяина которых можно было определить без труда. Эти лыжи являлись собственностью соседского парнишки Сенюкова Вениамина. И первым движением Метальника Савелия было спуститься вниз и уточнить, чем занимается Сенюков Вениамин в то самое время, когда ему надлежит прилежно трудиться над заданиями учителей. Что-то, однако, внутри Метальника Савелия воспротивилось этому намерению, удержало. Он постоял на тропке и повернул обратно.

* * *

Появился наконец-то папа. В необычное, надо отметить, время — в середине дня. Он не был на берегу более трёх недель, плавал по дальним далям на своём корабле и очень соскучился по дому.

Как только сторожевик ошвартовался к длинному пирсу Береговой, командир решил сразу наведаться домой, узнать, как там идут дела. Он даже не снял походного альпака, источавшего запах океана.

Широкий в плечах, весёлый и немного насмешливый, папа выпил стакан крепкого чаю бабушкиной фирменной заварки, внимательно оглядел Люду и сказал мрачным голосом:

— Что-то я не вижу торжества, уважаемые бояре. Капитан, можно сказать, обветренный, как скалы, прибыл в родную гавань, а орудийного салюта не слыхать, почётный караул не марширует! Наоборот, явственно ощущается дух заговора. Что произошло за время моего отсутствия? Команда недовольна капитаном? Назревает мятеж, бунт?

— А ничего такого, Федя, не произошло, — сказала бабушка. — Тут одну собачку хотели изничтожить, а Людочка и заступилась, не позволила.

— Поступок в высшей степени благородный, — одобрил папа. — И я почтительно снимаю шляпу. Но откуда такое напряжение и тревога? Выкладывайте, почтенные, что вы тут натворили.

— Ничего особенного я не натворила, — пустым голосом сказала Люда. — Просто нарушила какой-то приказ.

— Всего-навсего! Очень мило, — сказал папа. — Действительно, ничего особенного. Просто нарушила приказ, притом какой-то неизвестный. Такой пустяк. А как ты словчилась столь блистательно отличиться? Раньше в нашем доме этого не водилось — приказы нарушать. Это новая страница в нашей жизни. Или нет?

— Ты, Федя, её не ругай, — сказала из кухни мама. — Она по справедливости поступила.

— Вот как? Даже по справедливости, — удивился папа. — Что-то не слыхивал я о справедливых нарушениях приказов. Очень любопытно. Ну-с, так я готов заслушать ваш доклад.

Тут папа поёрзал на стуле, уселся, положил ногу на ногу, и Люда поняла, что настроение у него просто отличное.

— Понимаешь, Федя, — сказала мама. — Есть такая собака — Аркай. Людочка к нему очень привязана. Это такой рыжий вожак, очень милый. Ты его, конечно, знаешь.

— Нет, не знаю, — сказал папа. — Меня с этим милым рыжим вожаком никто не знакомил.

Всем стало понятно, что папа только притворяется строгим. На Береговой все знали Аркая, а уж папа-то! Как он мог позабыть рыжего вожака?

— Ну, всё равно, — волнуясь, сказала мама. — Тут вот что случилось с этим Аркаем: упряжкой управлял неопытный наездник…

— Каюр, мама, — поправила Люда.

— Хорошо, пусть будет каюр. Это Метальник Савелий позволил. Так этот неумёха не справился, сани на горе опрокинул. Они покатились, а полозья наехали и сломали ему лапу. И тогда он распорядился его пристрелить и сшить из шкуры унты.

— Понятно, — сказал папа. — Этот рыжий вожак не удержал сани, сломал лапу каюру-наезднику, вследствие чего последний требует пристрелить Метальника и сшить из его шкуры унты.

— Да нет же, — оторопело сказала мама. — У каюра ничего не сломано. Это, наоборот, пёс пострадал, из него и хотят шить.

— Это уже куда ни шло, — сказал папа. — Метальник Савелий, следовательно, вне опасности.

— Вне, вне, — подтвердила бабушка, глядя из-под очков. — Являлся уже сюда этот законник. Ходит, землю роет, покоя ему нет, что псину не извёл. Тут я ему указала разворот.

— Даже разворот! Хорошенькие делишки творятся в этом доме! Сначала умыкают казённое имущество в виде пса, нарушают приказ. В заключение оскорбляют должностное лицо при исполнении служебных обязанностей. А кому за это отвечать, я вас спрашиваю? Прямо чудеса творятся в этом неуправляемом семействе. Стоит человеку на минутку отлучиться в океан — и на тебе: уголовное дело!

— Ты не причитай, Федя, не причитай, — сказала бабушка. — Ответ мы как-нибудь держать сумеем.

— Ой ли! Не уверен, — усомнился папа. — В сложившейся ситуации я должен отбыть на свой командный пункт для принятия решения. Так что, как говорили древние греки, бонжур, то есть до вечера.

— Папуля, древние греки так не говорили! — вскричала тут Люда. — Бонжур по-французски значит «здрасте»!

Но папы уже не было в доме. Нахлобучив свою просоленную фуражку, он решительно шагал в сторону причала.

— Решение принимать пошёл, — покачала головой бабушка. — Твоему Аркаю теперь некоторые деятели по стойке «смирно» козырять будут.

* * *

В субботу после уроков Зоя Николаевна попросила Люду подождать её на выходе из школы. Надо, сказала она, завершить кое-какие дела.

Погодка в тот день стояла швейцарская, — так папа иногда говаривал. Вспыхивала искорками свежая пороша, безветрие и тишина царили над сопками. Стар и млад стали на лыжи. Хотя, правда, какие же старики на Береговой? Бабушка, например, когда надевала голубой свитер и полосатую шапочку, совсем молодо выглядела на лыжах с яркой наклейкой. На лыжах выбиралась на прогулку и мама. У Люды тоже бережно хранились беговые, стремительно-узкие, с белой маркой «Вызу».

На Береговой лыжи берегли и холили, гордились ими. И в отпуске, будучи на материке, старались раздобыть лыжи последней марки.

Сенюков Вениамин пуще глаза берёг свои гоночные «Оулу», но всё равно предметом его мечтаний являлись принадлежащие Зое Николаевне пластиковые лыжи фирмы «Эстния» — невыразимо прекрасные и почти невесомые. На таких бегала сборная Союза. Будь у Сенюкова Вениамина такие лыжи, он никому не оставил бы малейших надежд на победу. Глядя, как маховым, широким шагом накатывает на лыжню классная руководительница, мягко и сильно отталкиваясь тростниковыми палочками, он испытывал лёгкую зависть. На Береговой у Зои Николаевны на лыжне соперников не было, и это являлось предметом гордости шестого класса.

В субботу только одна вахта оставалась на местах, сопки расцвечивались куртками и свитерами. Лыжники забирались на вершины, неслись, лавируя, вниз по склонам. Раскатиться места хватало. Все неровности, кочки и пни исчезали под снегом, лишь кое-где выглядывали из сугробов вершинки искривленных ветрами берёз. Пологие склоны с мягкими перепадами так и манили ринуться вниз, чтобы свистело в ушах да обжигало щёки упругим морозным ветерком. Случалось, падали лыжники, но это никого не пугало — катись, кувыркайся хоть до самых причалов. А ломаные лыжи да разбитые носы считались на Береговой признаком отваги.

Зоя Николаевна вышла на крыльцо, и следом за нею возник и Сенюков Вениамин, знающий точно, что без его участия никакое толковое дело не сладится. И Зента Пенкалис оказалась тут же.

— Почётный эскорт, — улыбнулась Зоя Николаевна. — Все готовы. Настроение решительное?

— Готовность номер один, — подтвердил Сенюков Вениамин. — В случае чего, запросим подкреплений.

Последние два дня он в школе не появлялся, и, удивительное дело, Зоя Николаевна не обратила на это внимания. Случай невиданный: ведь в шестом классе по списку числилось всего девять учеников. К тому же на памяти Люды Сенюков Вениамин не пропустил ни одного урока.

— Отлично, — сказала Зоя Николаевна. — Я полагаю, никаких «в случае чего» не предвидится. Мы просто окончательно расставим точки над i.

* * *

В кабинете командира Береговой наблюдалась необычная картина. Около командирского рабочего стола возвышалась кучка меховых вещей. Командир, заложив руки за спину, вышагивал из угла в угол. Метальник Савелий примостился на табурете у окошка и вид имел плачевный.

— Раскрутил ты это дело, Савелий Тихонович, — говорил командир, — а расхлёбывать приходится мне. Тут вот Иванов Фёдор явился, изложил разные свои гм… соображения. Звонки, понимаешь, телефонные, вопросы, требования. Движение общественности за свободу и жизнь рыжему Аркаю. Так? Причиндалов наволокли: рукавицы тут, унты, шапки, даже полушубок пожертвовали. Всё тебе подарки, чтобы оприходовал по своим святцам и от барбоса отвязался. Смекаешь, в какую историю мы влипли? Насмешка и издевательство. Я этот меховой инвентарь дарю тебе, разбирайся с ним сам.

— Спасибо за щедрость, — пробормотал Метальник Савелий. — Только у меня своя доля уже имеется.

— Да? Оперативно работают сторонники собачьей справедливости, — насмешливо сказал командир.

— Да не собачья она, человечья, — возразил Метальник.

Дверь в кабинет открылась без стука, и на пороге появилась молодая учительница, а за нею трое ребят.

— Вы, можно сказать, с группой прикрытия? — заметил командир. — У меня и рассадить всех негде.

— Ничего, мы можем постоять, — с достоинством сказал Сенюков Вениамин. — Мы не гордые.

— Добро, — согласился командир. — Разговор, я думаю, недолгий. Всё, собственно говоря, уже ясно.

— Нет, не всё ясно, — решительно не согласилась Зоя Николаевна. — Просим нас выслушать, чтобы не оставалось никаких сомнений. Прошу вас уточнить, что означает слово «утилизировать»?

— Ну, что означает, — помедлил Метальник Савелий. — Прекратить мучения этому Аркаю. Пристрелить то есть.

— Вот как. И вы говорите это при детях! Послушайте, вы обдумываете слова, которые произносите? Утилизировать, то есть пристрелить! При том во имя человеколюбия. Вам памятник следует воздвигнуть при жизни, как выдающемуся гуманисту!

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — попросил командир Береговой. — Савелий Тихонович, конечно, неудачно выразился, тем более при детях…

— Я спокойна совершенно, к вашему сведению, — отчеканила Зоя Николаевна. — Но дети волнуются, они думают только об этом Аркае и о благодетелях человечества, которым в порыве служебного рвения неймётся убить собаку. Я прошу показать этот изуверский циркуляр!

— Не ношу я с собой канцелярию, — сказал Метальник Савелий. — Циркуляров много, всех номеров не упомнишь.

— Номера не помните, а животное намереваетесь уничтожить. Хорошее человеколюбие — психику детей травмировать, души им ранить.

— У меня других забот хватает, кроме как о психике ваших детей горевать! — сказал Метальник Савелий.

— Грубо! Очень грубо! Хотела бы напомнить: это наши дети. В том числе и ваши. И это просто удивительно, что у таких хороших детей находятся такие бессердечные родители. Вы недобрый человек, Метальник Савелий.

Тут выступил вперёд Сенюков Вениамин и, достав из-за отворота куртки несколько листков, внушительно откашлялся:

— Дело в том, что вопрос, по которому возникла эта… ситуация, можно сказать, прямой, как весло, никакой сложности не представляет. Документ, о котором толкует товарищ Метальник, существовал и выполнялся. Вызван он был суровым временем, — тут Сенюков Вениамин строго оглядел присутствующих и, убедившись, что никакой иронии на их лицах не наблюдается и что все слушают его с надлежащим вниманием, продолжал: — Война шла, обстановка была тяжёлая. Это сейчас автомобили, вездеходы и вертолёты даже. А тогда транспорт в таких закутках, как Береговая, на собачках держался. Техника уходила на фронт. И с продовольствием туговато было. Не только собачкам, людям не так уж сытно жилось. Многие теперь о том подзабыли, — с укором констатировал Сенюков Вениамин. — И рукавички тёплые нашим бойцам на фронте очень нужны были. Так что тот документ ко времени был. Только давно уже он отменён. Вот здесь дата отмены, — потряс он листком из тетради. — Такие дела.

— Так вот, закончилась война, и циркуляр отменили, — уточнила Зоя Николаевна.

— И не только поэтому, — ответил Сенюков Вениамин, заглядывая в свои бумажки. — Техника стала поступать, и упряжки упразднили вообще, исключили из этих… из штатов.

— Минуту, — сказал командир. — На Береговой упряжка тоже упразднена?

— Обязательно! — отрубил Сенюков Вениамин. — В соответствии с общим положением.

— А она у нас жива и здорова, нарту таскает и юколу трескает, — вроде даже с сожалением отметил командир.

— Содержится за счёт внутренних резервов, — пояснила Зоя Николаевна. — Ресурсы на неё давно уже не отпускаются. Упряжка существует на энтузиазме преданных делу людей.

В этот момент Метальник Савелий заметно приободрился, потому что выходило: преданный делу энтузиаст — это он и есть. И вопрос, который задала далее учительница, прозвучал, по его мнению, совершенно некстати:

— Известно ли всё это товарищу Метальнику?

— Теперь это всем известно, — сказал командир. — Картина складывается любопытная: собачки у нас имеются, и в то же время они как бы не существуют. Наличие их незаконно, они ничьи.

— Никак нет, — твёрдо заявил Метальник Савелий. — Наши. Нештатные только, а наши.

— То есть, вы имеете право их истреблять? — спросила Зоя Николаевна.

— Не будем обострять, — сказал командир. — Этот стародавний циркуляр отменён; теперь мы знаем об этом.

— А не знали, так и скроили бы из Аркая унты, — сердито проворчал Сенюков Вениамин.

— А ты бы позволил? — поинтересовался командир. — Давайте прекратим спор. Чепуха получилась, ничего более. Что же вы, товарищ Метальник, не знали, что циркуляр отменён?

— Виноват! — смутился Метальник Савелий. — Очевидно, в госпитале в это время отлёживался, когда новый приказ вышел. Я после войны года два по госпиталям кочевал. В японскую кампанию ранение тяжёлое получил.

— И я тут виноват, — добавил командир. — Вопрос встаёт: к чему возиться с нештатной упряжкой? Ликвидируем это подразделение, псов передадим тому, кому без них не прожить, и дело с концом.

Вот когда Метальник Савелий всех удивил! Поднялся он и с большим жаром заявил, что ликвидировать упряжку невозможно. Береговая без неё не обойдётся. Например, снабжение той станции, где океан изучают, на кого возложено? На Береговую. А снабжение маяка, а постов? Летом на машине с горем пополам добираются или на катере к берегу подойти можно. А зимой кто дорогу расчистит? Специальный парк бульдозеров нужно содержать. И не пройдут они через сопки.

Командир возразил: зимой можно снабжение доставлять вертолётом. Но Метальник и на это имел свои доводы: в какую же копеечку такая доставка обойдётся — из-за сотни килограммов груза вертолёт гонять! И погода зимой для вертолёта не всегда подходит. А собачки — они всепогодные, ни ангара им, ни гаража не надо. И в техобслуживании, в смазке там всякой да в бензине они не нуждаются, спят себе в снегу и всегда сохраняют готовность к походу.

Разошёлся Метальник Савелий, не поверишь, что это именно он на рыжего Аркая беду накликал.

— Ты прямо поэму о собачках сложил, Савелий Тихонович, — сказал командир. — Однако возьми в рассуждение: атомоходы океан бороздят, космические корабли к иным планетам направляются, а у нас допотопный транспорт процветает, как при атамане Атласове.

— Атомоходы пускай бороздят, — разрешил Метальник Савелий. — Бельишко да харчи на посты они не подкинут. Надо рассуждать по-хозяйски. А собачки ещё и пейзаж оживляют. Без них Камчатка не Камчатка. Промчат по Береговой — душа веселится.

— Веселится, а на Аркая замахнулись, — снова пробурчал Сенюков Вениамин.

— Ладно, — мичман потёр щёку и устало согласился: — Уволюсь вскорости на пенсию, возите муку космическими кораблями.

— А ресурсы как же? — поинтересовался командир.

— Что ресурсы? До сих пор не вставал этот вопрос. Что надо, добываем. Никого собачки пока не объели.

— Не объели! — возмутилась Люда. — А моего Аркая записали в дармоеды.

— А ты с перчиком, девочка, — сказал командир. — Никак не успокоишься. Сказано уже: получилась ошибка. Барбоса можешь считать своим. Владей, лечи и выхаживай.

— Он давно уже мой, — сообщила Люда. — Мне его Онолов Андрей отдал. Вот как.

— Ну, новость за новостью! — удивился командир и похвалил Сенюкова Вениамина: — Фундаментально ты проштудировал эту собачью проблему. Молодец, хвалю за настойчивость!

— Да уж пришлось понюхать архивной пыли в соответствующих инстанциях, — сказал не без важности Сенюков Вениамин. — И люди добрые помогли, ясное дело. Так и проштудировал.

* * *

Аркай теперь обитал у Ивановых. Поначалу Люда привела его в кухню, покормила и устроила на подстилочке у тёплой печки. Аркай лизнул её в щёку, чего раньше не делал, совсем недолго пролежал на месте и, оберегая перевязанную лапу, заковылял в коридор, к наружной двери. Люда вернула его на подстилочку, и он не противился. А поутру оказалось, что пёс всё же провёл ночь у наружной двери. Он выглядел усталым и дышал с натугой.

Люда побежала за советом к Онолову Андрею, а тот только головой покачал:

— Неладно поступаешь, однако. Кто держит ездового пса у тёплой печки? Ну, сама подумай! Говорил тебе: это не болонка и не пудель! Рабочая собака, закалённая. Он на снегу привык спать, потому и шуба такая густая. Выпусти на двор, он сам себе место определит.

— Хорошо, я так и сделаю. Скажи, Аркай назад смотреть умеет?

— Как это — назад смотреть?

— Ну, оглядываться: не свалился ли каюр с нарты.

— Понял тебя. Это каждый вожак умеет: за упряжкой смотрит и за каюром. А если нет, то он не вожак, случайный пёс, недоучка. Знаю, это ты в книжке прочитала. Там пишет один: раз вожак оглядывается, значит, исключительный. Неверно, ничего в этом особенного нет. Каждый вожак должен оглядываться, его этому учат специально. И я Аркая обучал. Вспомни, как он Жука прищучил: увидел, что плохо тянет, и дал ему нахлобучку. Выпусти его на двор, не держи дома, он развинтится, болеть будет.

На дворе Аркай отряхнулся, повалялся в сугробе, хватанул пастью добрую порцию снега, облизнулся и звонко пролаял — вернулся в свою стихию. Люда обняла его за шею и виновато попросила:

— Не обижайся, пёс, я как лучше хотела.

И Аркай лизнул её в нос. Люде это нравилось, и мама постоянно ей выговаривала. Нельзя позволять собаке такое проявление симпатии, у неё на языке скопище микробов.

— Не переживай, — смеялась бабушка. — Моя внучка закалённая, около неё микробы не выживают, киснут.

* * *

Что ещё рассказать об Аркае? Жил он дальше спокойно, а в собачник не заглянул больше ни разу. Приходил на склон, усаживался и подолгу наблюдал издали за жизнью у сторожки. Навострив уши, смотрел, как Онолов Андрей раздаёт корм, закладывает нарту, осматривает собачьи лапы. А на зов каюра не шёл. Не шёл ни в какую. Когда нарта срывалась вниз по тропе, он привставал, упруго перебирая лапами, весь напрягался и звонко лаял, как прежде, призывая упряжку работать дружнее. Собачки откликались на его призыв дружным заливистым лаем и мчались мимо, увлекаемые Катаем. Аркай оставался на месте, повизгивая от возбуждения. В нём жила сила, и в то же время он словно бы понимал, что упряжку вести уже не может.

Место обитания он выбрал себе под окном кухни. Там, прислонённые к стенке, стояли лыжи семейства Ивановых. За ними был тихий закуток, из которого сквозь просветы хорошо просматривались окрестности. Это ему и нужно было. Как только Люда выходила из дома, он выбирался из своего убежища и пристраивался её сопровождать. Папа говорил, что Аркай теперь как опознавательный знак: где он, там и Люду ищи. Пока она была в школе, пёс, свернувшись рыжим калачиком, подрёмывал под окнами класса, а к последнему звонку дежурил у школьного крыльца. Иногда ему казалось, что хозяйка слишком задерживается. Тогда он садился, переступал лапами и звонко лаял. Зоя Николаевна, если шёл её урок, говорила:

— Иванова Людмила, у твоего воспитанника неважно с ощущением времени. Объясни ему, что до конца урока ещё четыре минуты и десять секунд.

Все, конечно, смеялись, а Люда выходила, чтобы успокоить Аркая.

После уроков он провожал её домой. Но вот удивительно: такой умница, Аркай не желал носить сумку с учебниками. Отлично соображал, чего добивается от него хозяйка, брал ремешок в зубы и клал сумку на снег. Решительно не хотел Аркай рядиться в носильщики. Вилял пушистым хвостом, улыбался виновато и отводил морду, кося зеленоватыми хитрыми глазами. Превращаться в прислугу не соглашался, не его это было занятие.

А ходил он за Людой по пятам. Терпеливо ожидал в сторонке, пока она разговаривала с ребятами. Если же кто-нибудь повышал на хозяйку голос, медленно поднимался и пересаживался поближе. От его острых раскосых глаз деться было некуда. Становилось ясно: попробуй кто обидеть эту девочку — и пёс без промедления ринется на выручку. Ничего хорошего обидчику это не сулило: про историю с Катаем знали все, о решительности и стойкости Аркая на Береговой ходили легенды.

Однажды в субботу Люда с мамой на два дня ушли на катере в город. Аркай норовил запрыгнуть на палубу, но мама сочла, что неловко брать его с собой. Домой пёс не пошёл, остался на причале, зорко следя за подходившими суднами.

Пришла бабушка, увела его. Аркай не стал грызть предложенную рыбу, повернулся и потрусил обратно на причал. Улёгся у швартового устройства и стал следить за рейдом Береговой — не появится ли катер. Сошли моряки с папиного корабля, попытались забрать его к себе, покормить. Аркай беззвучно ощерился, и от него отстали.

Так и пролежал он двое суток на причале. Ничего почти не ел, похудел заметно, но своего поста не покинул.

Когда подошёл долгожданный катер и Люда с мамой спустились по сходне, он не бросился им навстречу, не принялся прыгать и визжать от радости. Подождал, пока Люда подошла к нему, пощекотала за ухом и спокойно направился за нею к дому. И Люда чувствовала себя перед ним неловко.

А бабушка на Аркая и вовсе разобиделась:

— Что за псина такая окаянная, — пожаловалась она. — Жить на свете без Людмилы не хочет. Два раза от причала уводила — удирал обратно. Третий раз не дался. Упёрся, даже рычать на меня начал. И лопать, паршивец, ничего не хотел. Сидит и сверлит море своими глазищами. Извёлся весь.

Что делать, пришлось Люде опять повиниться перед Аркаем. Она обняла его тихонько:

— Не обижайся, пёс, никогда больше тебя не оставлю, всегда будешь со мной.

Аркай уткнулся ей в руки, затих ненадолго. Любил он ласку человеческую, только сам на неё никогда не напрашивался.

А через несколько дней в ночь ударила пурга, неожиданная и злая. Зазвенели стёкла оконные под напором стихии, встала за ними белая мгла. В трубах завыло, свистнули сквозняки, выдувая тепло. Люда намерилась Аркая в коридор забрать, да не тут то было: дверь снаружи сразу снегом так привалило, что открыть её не удалось. Страшно стало за Аркая, долго не спалось в эту ночь.

И мама с бабушкой уснуть не могли, ходили из кухни в комнату, перекладывали что-то, места себе не находили. Известное дело: о папе тревожились. Каково ему в океане с этим жестоким штормом управляться!

Тревожная ночь была в доме Ивановых, да и на всей Береговой мало кто мог уснуть. Ураганный ветер да ещё зимой — плохой подарок морякам. И тем, кто на берегу, не бывает покоя. Знают они, как тяжело на кораблях в лихую погоду. И звонят дежурному, на причал, на радиоузел: всё ли в порядке, не просит ли кто помощи в озверевшем Тихом океане, не поступал ли сигнал бедствия. Не спит Береговая, вслушивается в рёв урагана, готовая прийти на помощь тем, кто штормует вдали от берегов.

Непросто и помочь, когда из дому не выйдешь. Наступила пурга — каждый замри на месте, где она тебя застигла. А если вне дома накрыли порывы тайфуна — укройся в ближайшем помещении и опять же жди. Таков закон Камчатки.

Утро, в какой уже раз, оглушило тишиной. И не поверишь, что ночью ветер крыши срывал, волны рушили причалы. Будто во сне это было. Так оно живётся на Береговой. Ни одна веточка не шелохнулась, только под скалами у родничка грохотал прибой.

Радовались люди, что всё минуло. В океане полный порядок, выстояли моряки, не поддались урагану.

Люда в окошко на кухне выглянула — его до половины снегом замело. Блестела ровная поверхность сугроба, носочки лыж торчали у стенки. Аркая видно не было, и стало Люде нехорошо. Неужто замёрз рыжий? Или ветром унесло его в залив, и он утонул в ледяной воде? Люда открыла форточку и позвала отчаянно:

— Аркай! Аркай, где ты?

— Не шуми, — остановила её бабушка. — Спит твой Аркай и сны голубые видит.

— Ты в дом его впустила! — обрадовалась Люда.

— Так уж и впустила, — усмехнулась бабушка. — Нас и не откопали ещё. На улице он, в своём закутке. Или не видишь?

Люда пригляделась: меж носочков лыж, почти у стенки, маленькое отверстие в сугробе и лёгкая струйка пара вьётся — Аркай дышит. Она закричала громче прежнего:

— Аркай, ну, Аркай, проснись же, лежебока!

Сугроб под окном зашевелился, осел немного, а потом как будто взорвался. И выстрелился из-под него Аркай огненно-рыжей ракетой. Отряхнулся, метнул в стёкла комочки снега, зевнул во всю пасть, лапами постучал по стеклу и пролаял прямо в кухню: тяв-тяв! И Люду в нос лизнул через форточку.

И так заразительно он резвился, весело и бодро, что вместе с ним прыгать захотелось, на лыжи встать да слететь с вершины сопки. И чтобы этот пёс мчался рядом рыжим пламенем на белом снегу и кувыркался через голову, как он всегда делал, заходясь в беззаботном лае.

* * *

Вот и всё. По весне Ивановы покидали Береговую, уезжали с Камчатки. Радовалась мама предстоящему путешествию, собиралась в дальнюю дорогу. Только бабушка не очень была весёлой. Полюбилась ей Береговая, уезжать отсюда не хотелось.

— По мне — так не трогаться бы с места, — говорила она, пакуя чемоданы. — От добра добра не ищут, да делать, видно, нечего. А может, я здесь останусь, а, Федя? Буду к вам на материк в гости приезжать. А вы там послужите да и обратно на Береговую. Смотри, дома́ сдают со всеми удобствами, как в столице. И прямо на берегу бухты. Красота какая! Нигде такого не увидишь.

Папа отмалчивался. Не просто давалось ему расставание с Береговой. Да и Люду не очень веселил предстоящий отъезд. Тут ребята дружные оставались: встретятся ли ещё такие? Одно её с расставанием мирило: надеялась, что Аркай с нею поедет, будет памятью о Камчатке.

Но когда зашёл об этом разговор, папа присел, задумался.

— Не решался я говорить об этом, дочка. А рано или поздно надо. Человек ты уже взрослый, должна понять: вряд ли стоит забирать Аркая с Камчатки. Запросто можем погубить собаку.

— Почему это мы его погубить можем? — ошеломлённо спросила Люда.

— Твой Аркай — пёс северный. Все его родичи и предки здесь родились и жили. В нём поколениями выработалась привычка к этому климату. Как он вынесет переселение в тёплые места? Он даже в комнате находиться не может, задыхается. Шубка у него густая, полярная, ему прохлада необходима. Аркай, конечно, твой пёс, тебе и решать. Но подумай хорошенько. Полагаю, надо оставить его здесь, на родине. И Ян Янович так говорит, и Андрей Лукич.

— Знаю, знаю! — перебила Люда. — Ян Янович нарочно так говорит, чтобы Аркай Зенте достался! А я не дам. Я и сама отсюда никуда не поеду, останусь на Береговой с бабушкой.

— Не говори глупостей, дочка, — сказал папа. — Доктор Пенкалис — славный человек, и Зента — хорошая девочка и верный друг. Аркая им доверить можно.

— Можно, можно, — заплакала Люда. — Только не хочется же, не хочется, папуля, с Аркаем расставаться.

— Кому хочется? — сказал папа, прижимая Люду к себе. — Разве мне? Или бабушке? Все мы твоего Аркая полюбили. А расставаться надо, если мы хотим твоему другу добра.

Невесёлые предстояли проводы. Люда ночь спала плохо. Снились ей урывками разные картины: нарта, летящая под уклон, клич Онолова Андрея и визг остола, лай упряжки, запыхавшийся Сенюков Вениамин в погоне за упряжкой. Далее пурга на заливе, встревоженное лицо отца. И Аркай — чёрное пятнышко над бровью, умная мордаха с внимательными раскосыми глазами.

Провожали Ивановых большой гурьбой: доктор Пенкалис и Зента, Онолов Андрей, Зоя Николаевна во главе шестого класса. На Береговой, если кто насовсем уезжал на материк, так провожали всегда. Народу на пассажирском причале толклось много, все сновали, суетились. Раздавались слова напутствия.

Аркай спокойно сидел, смотрел на Люду без тревоги. Она уже со всеми попрощалась, передала поводок Зенте. Обняла Аркая, пощекотала ему за ухом, поцеловала в нос и побежала по трапу на теплоход.

Аркай сначала ничего не понял: он ещё не знал, что расстаётся со своей хозяйкой насовсем. Навострил уши, привстал. Зента Пенкалис натянула поводок.

Стали убирать трап. Аркай просеменил лапами и пролаял тревожно и просяще. Теплоход отходил, уже довольно широкая полоса воды отделяла его от причала. Аркай задрал голову и снова пролаял сердито и долго — на широкую воду, на чёрный борт, уносивший милую его сердцу Люду. Ничего не помогало.

Тогда он подобрался и свечой взвился кверху. Зента Пенкалис не удержала поводок, Аркай в три прыжка преодолел расстояние до уреза воды, без остановки сиганул вперёд и повис передними лапами на краешке нижней площадки теплоходного трапа, которая медленно поднималась на лебёдке вверх.

Стоявший на трапе матрос не растерялся, поймал зацепеневшего в напряжении пса за ошейник и втащил его на площадку. Аркай, волоча поводок, пламенным колобком взметнулся по трапу вверх, и через несколько секунд его мордаха показалась над фальшбортом рядом с Людой.

Вот так рыжий Аркай сам решил свою судьбу. Он плыл на юг, в тёплые края, и ничего с этим уже нельзя было поделать. Не станет же теплоход швартоваться обратно к причалу, чтобы высадить собаку, проникшую на борт зайцем! Люда ликовала, обнимая своего дружка за шею, бабушка откровенно смеялась: ей нравился такой оборот событий. Папа хмурился, не зная, что сказать, а мама растерянно улыбалась.

А на причале вопил «урр-раа!» шестой класс. Прыгал и подбрасывал шапку Сенюков Вениамин, славный парень и верный друг. Зоя Николаевна посмеивалась, протирая очки; доктор Пенкалис, согнувшись, хохотал в изнеможении. Зента стояла, разведя в недоумении руки, не понимая, как это произошло.

Так и запомнилось Люде расставание с Камчаткой. Она долго ещё стояла на палубе и смотрела в сторону берега, пока не растворились в дымке очертания причала, фигурки провожающих — учительницы и ребят, — оставшихся в этом краю снегов и сверкающего солнышка, свирепых ураганов и замечательно звонких штилей, океана и сопок. В краю, который забыть нельзя.

Примечания

1

Увал — косогор.

2

Губа — морской залив, далеко вдающийся в сушу.

3

Потяг — основной ремень, к которому крепятся собачьи поводки.

4

Алык — поводок, который крепится к потягу.

5

Шеломайник — однолетнее камчатское растение, похожее на подсолнечник.

6

Юкола — вяленая без соли рыба.

7

Тягунец — длинный подъём.

Content

Василий Васильевич Герман
Аркай

Примечания