Роберт Силверберг

Раз солдат, два солдат…

Наверное, он оказался на небесах. Во всяком случае, уж точно не в Испании и вряд ли — в Перу. Он как будто парил, плыл в пустоте. Высоко над ним раскинулось золотистое небо, а далеко внизу колыхалось туманное море белых облаков. Его руки и ноги свисали в бездонную пропасть, словно он был безвольной тряпичной куклой. От такого зрелища к горлу подступила тошнота, но в желудке было пусто. Он вообще чувствовал себя совершенно пустым, словно сотканным из воздуха. И не было застарелой боли в колене, и прошло постоянное жжение в руке, куда угодила короткая индейская стрела — еще давно, на берегу жемчужного острова к северу от Панамы.

Было такое ощущение, что он родился заново: хоть ему все те же шестьдесят, но тело освободилось от всех болезней и бесчисленных ран, да и сам он почти освободился от тела.

— Гонзало? — позвал он. — Эрнандо?

Ему ответило лишь неясное слабое эхо. А потом вновь стало тихо.

— Матерь Божья, я умер?

Нет. Нет. Он никогда не мог представить, что такое смерть. Конец всех стремлений? Место, где ничто не движется? Безбрежная пустота, бездонная пропасть? Значит, вот это место, где он сейчас оказался, и есть смерть? Он не мог ответить на собственный вопрос. Нужно было спросить у святых отцов.

— Эй, слуга, где мои священники? Слуга!

Он поискал глазами мальчика-слугу. Но увидел только ослепительные световые спирали, со всех сторон убегающие в бесконечность. Это было красиво, но жутковато. Тяжело отрицать, что ты умер, если вот так паришь в царстве воздуха и света. Умер и попал на небеса. Да, это небеса, конечно же, конечно! А что же еще, если не Царствие Небесное?

Значит, и вправду, если не пренебрегал мессой, и преданно хранил Христа в своем сердце, и верно Ему служил, то избавишься от грехов, будешь прощен и очистишься. А раньше он в этом сомневался… Но все-таки он еще не был готов умереть! Мысль об этом была отвратительной и приводила в ярость. Столько еще надо сделать. Он даже не мог припомнить, что болел.

Он осмотрел себя в поисках ран. Да нет, никаких ран. Ни одной царапины. Странно. Он снова обвел взглядом окружающее. Он был здесь один. И никого другого — ни слуги, ни родного брата, ни Де Сото, ни священников. Вообще никого.

— Брат Маркос! Брат Висенте! Вы меня слышите? Черт возьми, где вы? Матерь Божья! Пресвятая Дева, благословенная среди жен! Черт возьми, брат Висенте, скажи мне… скажи мне…

Его голос был каким-то странным: слишком искаженным, слишком зычным, совсем чужим. Слова давались с трудом, и с губ его слетало что-то искореженное и изувеченное. Это был не хороший испанский, на каком говорили в Эстремадуре, а нечто смехотворное, напоминающее щегольское лопотанье Мадрида, а то и мягкий говорок Барселоны. А его речь сошла бы даже за португальский — так жестко и грубо он привык бросать слова.

Он произнес осторожно и медленно:

— Я правитель, генерал-капитан Новой Кастилии.

Получилось ничуть не лучше — жалкое бормотание.

— Наместник… Верховный судья… Предводитель конкистадоров…

Из-за странного нового говора его титулы звучали как оскорбления. Он стал каким-то косноязычным и даже взмок от усилий правильно выговаривать слова. Он прикоснулся ко лбу, чтобы вытереть пот, пока тот не залил глаза, и ему показалось, что лоб совершенно сухой. Хотя он вообще не был уверен в том, что почувствовал собственное прикосновение.

Он набрал в грудь воздуха и прокричал:

— Я Франсиско Писарро! — Слова вырвались из него, словно поток, проломивший непрочную дамбу.

И эхо вернуло слова, гулкое, грохочущее, насмешливое:

«Франтитко… Питарро…»

Ну вот, снова. Его собственное имя было по-дурацки искажено.

— О великий Боже! Святые и ангелы!

Новый поток искаженных звуков. Он ничего не мог произнести так, как надо. Он никогда не был сведущ в искусстве чтения и письма, а теперь, похоже, его лишили и умения правильно говорить. А действительно ли это небеса, озаренные божественным сиянием? На язык его наложили заклятие. Наверное, какой-то бес вцепился в язык своими когтями. Значит, это ад? Такое красивое место — но все-таки ад?

Он пожал плечами. Рай или ад — какая разница? И начал постепенно успокаиваться, смиряться и приглядываться. Он уже давным-давно понял, что ничего не добьешься злобой на неизбежное и еще меньше — паникой перед неизведанным. Он оказался здесь, и только это было важно. Какая разница, где именно, главное — найти тут себе пристанище. Но только не висеть в пустоте.

Ему уже доводилось бывать в преисподних, преисподних поменьше, на земле. На голом острове Галло, под палящим солнцем, где из еды были только крабы, чей вкус похож на собачье дерьмо. В жутком болоте в устье Виру, где дождь лил рекой, а острые ветки деревьев могли проткнуть насквозь, как шпаги. В горах, по которым он шел со своим отрядом, где снег был обжигающе холоден, а воздух при каждом вдохе резал горло, как кинжал. Он выжил там, где было гораздо хуже, чем здесь. Тут не было боли и не было опасности. Только успокаивающий свет и непривычное отсутствие каких бы то ни было неприятных ощущений.

Он двинулся вперед. Он шел по воздуху.

«Вот, полюбуйтесь, — подумал он, — я иду по воздуху!»

И повторил вслух:

— Я иду по воздуху!

И засмеялся над собственным странным произношением.

— Сантьяго! Иду по воздуху! Почему бы и нет? Я же Писарро!

Он крикнул что есть мочи: «Писарро! Писарро!» — и подождал, пока отзовется эхо.

«Питарро… Питарро…»

Он засмеялся и продолжил путь.

Таннер сидел, подавшись вперед, в большой сверкающей сфере — лаборатории визуализации на девятом этаже и смотрел, как в центре расположенной поодаль голокамеры степенно вышагивает и прихорашивается маленькая фигурка. Лу Ричардсон согнулся рядом. На руки он натянул информационные перчатки для передачи команд в сеть. Казалось, он даже не дышал, чуть ли не полностью слившись с сетью.

«Это на него похоже, — подумал Таннер. — Полное погружение в поставленную задачу».

Таннер мог только позавидовать Ричардсону — они были очень разными. Ричардсон буквально жил программированием и ничего другого не замечал. Программирование было его всепоглощающей страстью. Таннеру никогда до конца не удавалось понять людей, ведомых великими страстями. Ричардсон был чем-то наподобие мостика в прошлую эпоху, когда все в мире действительно имело значение, когда верилось в то, что твои стремления действительно к чему-то приведут.

— Как тебе латы? — спросил Ричардсон. — Думаю, хороши. Мы создали их по старинным гравюрам. У них и впрямь особый стиль.

— В самый раз для тропического климата, — ответил Таннер. — Чудесный жестяной костюм и шлем под стать.

Он закашлялся и раздраженно поерзал в кресле. Демонстрация длилась уже полчаса, и пока не появилось ничего хоть сколько-нибудь стоящего — только крохотное изображение бородатого человека в испанских латах, расхаживающего туда и обратно по светящемуся полю. Таннер начинал терять терпение.

Казалось, Ричардсон не заметил ни резкости в голосе коллеги, ни его нетерпеливых движений. Он продолжал вносить коррективы. Ричардсон был невысок, аккуратен и щепетильно относился к одежде и тому, как он выглядит. У него были светлые, словно выцветшие, волосы, бледно-голубые глаза и тонкие, как ниточки, губы. Таннер чувствовал себя неуклюжей громадиной рядом с ним. Теоретически Таннер руководил исследовательскими проектами Ричардсона, а на практике позволял тому делать все по собственному разумению. Но на этот раз, пожалуй, придется его немного обуздать.

Это была уже двенадцатая или тринадцатая демонстрация Ричардсона с того времени, как он начал свои забавы с историческим моделированием. Все предыдущие так или иначе окончились неудачей, и Таннер полагал, что та же учесть постигнет и эту. И вообще, Таннер начал разочаровываться в проекте, который сам же когда-то одобрил. Все сложнее было поверить, что вся эта возня принесет хоть какую-то пользу. Почему группе Ричардсона вот уже несколько месяцев позволяют тратить на нее столько времени и средств из бюджета лаборатории? Какую ценность этот проект может составить хоть для кого-нибудь? Где можно применить его результаты?

«Это же просто игра, — подумал Таннер, — Еще один отчаянный и ненужный технический трюк, еще один бесцельный пируэт в бессмысленном балете. Трата больших средств на изобретение ради изобретения — вот и все. Точно: мы живем в период упадка».

Крошечная фигурка в голокамере внезапно начала терять цвет и очертания.

— О-ох, — вздохнул Таннер. — Вот и приплыли. Как всегда.

Но Ричардсон помотал головой:

— На этот раз не так, Гарри.

— Думаешь?

— Мы его не теряем. Он движется по собственной воле и выходит за пределы нашего обзора. А значит, мы добились высокого уровня автономии, чего и добивались.

— Воля, Лу? Автономия?

— Ну да. Мы же ставили именно такую цель.

— Я знаю, какую мы ставили цель, — с некоторым раздражением произнес Таннер. — Только не уверен, что потеря фокусировки — это доказательство свободной воли.

— Хорошо, — кивнул Ричардсон. — Подключаю программу стохастического слежения. Пусть он идет куда угодно, а мы последуем за ним.

И добавил в компьютерный рецептор на лацкане, ткнув пальцем в индикатор уровней:

— Усилить картинку.

Фигурка в богато украшенных латах и остроносых сапогах снова обрела форму. Таннер видел самые мелкие детали облачения, шлем, украшенный пером, конические наплечники, шарниры на локтях, изысканный эфес шпаги. Воин размеренно шел слева направо, высоко поднимая нош, как человек, который взбирается на самую высокую гору в мире и не желает остановиться, пока не доберется до вершины. То, что передвигался он по воздуху, его, кажется, ничуть не смущало.

— Вот он, — торжественно произнес Ричардсон. — Мы вернули его, не так ли? Завоеватель Перу прямо перед тобой. Во плота, так сказать.

Таннер кивнул. Да, перед ним был Писарро. И ему оставалось признать, что зрелище было впечатляющим и даже несколько трогательным. Настойчивость, с которой фигурка в латах шла сквозь сияющее перламутровое пространство голо-камеры, вызывала симпатию. Человечек был всего лишь движущимся образом, но, кажется, этого не знал. А если и знал, то не считал уважительной причиной для того, чтобы остановиться хоть на миг. Он упорно шел вперед и вперед, как будто намеревался и в самом деле куда-нибудь прийти. Увлеченный наблюдением Таннер вдруг с удивлением обнаружил, что в Нем просыпается интерес к проекту.

— А можешь его увеличить? — спросил он. — Хочется увидеть его лицо.

— Могу сделать в натуральную величину, — ответил Ричардсон. — И даже больше. Каким хочешь. Вот.

Он сделал движение пальцем — и голограмма Писарро мгновенно выросла до двух метров. Испанец замер на полушаге, как будто знал, что размеры его тела меняются.

«Это невозможно, — подумал Таннер. — Он же не обладает сознанием. Или все же?..»

Писарро стоял в воздухе, сердито щурясь, как будто всматривался в ослепительное сияние. Вокруг него плавали яркие полосы света, подобные утренней заре. Это был высокий худощавый пожилой мужчина с седеющей бородой и суровым угловатым лицом. У него были тонкие губы, острый нос и холодные проницательные глаза. Таннеру показалось, что взгляд испанца остановился на нем.

«Господи, — вздрогнув, подумал Таннер. — Да он ведь настоящий!»

Изначально это была французская программа, разработанная в Лионе, в Мировом центре программирования, в 2119 году. Тогда во Франции было немало действительно блестящих компьютерщиков. Они создавали поразительные программы, которые потом никто не использовал. Это было одним из проявлений периода упадка, наступившего в XXII веке.

Французские программисты задумали использовать голограммы исторических личностей — одетых в костюмы тех эпох и разговаривающих, — для того чтобы привлечь туристов к великим памятникам своей культуры. Они намеревались создать не просто запрограммированных роботов наподобие тех, что были в старом Диснейленде, которые, стоя у Нотр-Дам, Триумфальной арки или Эйфелевой башни, предложат туристам один и тот же заготовленный текст. Нет, речь шла о зримых воплощениях подлинных знаменитостей прошлых веков — они могли бы свободно расхаживать, разговаривать, отвечать на вопросы и даже острить. Представьте себе Людовика XIV, показывающего фонтаны Версаля, говорили программисты, или Пикассо, проводящего экскурсии по парижским музеям, или Сартра, сидящего в своем любимом кафе на левом берегу Сены и обменивающегося экзистенциальными остротами с прохожими! А Наполеона! Жанну д’Арк! Александра Дюма! И кто его знает, вдруг этим моделям удастся пойти еще дальше; может быть, они будут так совершенны, что сумеют приумножить и обогатить достижения оригиналов новыми свершениями, картинами, романами, философскими трудами и архитектурными шедеврами.

Суть этого замысла была достаточно проста. Создается саморазвивающаяся программа, которая способна воспринимать информацию, усваивать и перерабатывать ее и генерировать новые программы, основанные на исходной задаче. Ничего сложного. А потом в программу вводятся произведения — если таковые имеются — моделируемого человека. Это даст программе возможность усвоить не только общий смысл его идей и взглядов, но и то, что скрывается за ними: отношение к жизни, стиль мышления — а ведь, в конце концов, le style est l’homme meme[1]. Если же какие-то произведения безвозвратно утеряны, то можно найти письменные свидетельства современников и использовать их. Затем добавить множество исторических сведений о деятельности этой личности, включая все значительные последующие научные исследования — с учетом расхождений в трактовке, а то и используя такие несовпадения для создания более многогранного образа, полного неоднозначности и противоречий, присущих каждому человеку. Потом создать фон из общего культурного пласта соответствующего исторического периода, дабы модель обладала необходимым набором сведений для осознания своего положения во времени и пространстве и могла продолжать творить. Запуск. Et voila![2] Подключить сложные изобразительные программы — и получается модель, способная думать, общаться и вести себя как оригинал.

Разумеется, для этого требовалась мощная компьютерная техника. Но разве это проблема в мире, где стопятидесятигигафлопсовые сети входили в стандартное оборудование лабораторий и десятилетней давности переносные компьютеры размером с ручку обладали возможностями неизмеримо большими, чем их громоздкие прапрапрагцуры. Нет, не было таких проблем, из-за которых французский проект мог бы провалиться. Как только лионцы разработали основную саморазвивающуюся программу, оставалось написать дополнения — и все должно было пройти без сучка и задоринки.

Проект потерпел неудачу по двум причинам. Во-первых, из-за непомерного честолюбия первых программистов — может быть, таковы были особенности французского национального характера. А во-вторых, из-за неумения принимать поражения и делать из них выводы, что вообще было присуще всем великим нациям середины XXII века, французам в том числе.

Первым ударом стала губительное изменение направленности проекта уже в самой начальной стадии. В Париж с официальным визитом прибыл король Испании, и программисты решили по такому случаю создать Дон Кихота — он стал бы первой моделью. Хотя саморазвивающаяся программа была задумана для моделирования только реально существовавших личностей, никто не видел причины, по которой нельзя создать настолько тщательно выписанного персонажа, как Дон Кихот. Ведь был же толстенный роман Сервантеса, были точные сведения о среде, в которой «жил» персонаж, и великое множество литературы, посвященной роману и яркой, незаурядной личности Дон Кихота. Так почему возрождение Дон Кихота должно отличаться от моделирования, например, Людовика XIV, Мольера или кардинала Ришелье? Конечно, все они когда-то на самом деле жили, а рыцарь из Ла-Манчи — просто вымысел. Но разве Сервантес не рассказал о внутреннем мире Дон Кихота гораздо больше, чем известно о Ришелье, Мольере или Людовике XIV?

Конечно рассказал. Дон Кихот, подобно Эдипу, Одиссею, Отелло, Дэвиду Копперфильду, гораздо более реален, чем большинство действительно живших в те времена людей. Подобные персонажи уже не воспринимаются как литературные герои. И все-таки они не настолько реальны, чтобы компьютер мог создать по-настоящему убедительные модели. Он сотворил лишь подобие Дон Кихота — голографического костлявого чудака с безукоризненными манерами, фигуру, которая вела длинные витиеватые речи, поминая и Дульсинею, и Росинанта, и шлем Мамбрина.

Испанского короля модель впечатлила и позабавила. Но для французов это был крах. Они создали Дон Кихота, безнадежно застрявшего в Испании конца шестнадцатого века и в книге Сервантеса. Он не мог самостоятельно жить и мыслить, познавать новый мир, породивший его, не мог судить об этом мире или стать его частью. В модели не было ничего нового и интересного. С таким же успехом любой актер мог облачиться в латы, приклеить жидкую бородку и декламировать отрывки из Сервантеса. То, что смог сделать компьютер за три года, оказалось всего лишь предсказуемой обработкой введенной в него информации, обработкой сухой и банальной.

Это и заставило Мировой центр программирования сделать еще один пагубный шаг: от проекта попросту отказались. Р-раз — и проект закрыли и больше не делали попыток его продолжать. Никаких новых Пикассо, никаких Наполеонов и Жанн д’Арк. После провала с Дон Кихотом все как-то скисли и не решались работать дальше. Проект оказался неудачным, а Франции, так же как и Германии, и Австралии, и Коммерческой сфере Хань, и Бразилии, как и любому динамично развивающемуся региону современного мира, неудачи были ни к чему. Неудачи — удел отсталых или умирающих стран, таких как Исламский Социалистический Союз, СССР или этот сонный гигант — Соединенные Штаты Америки. Так что проекту пришел конец.

Собственно говоря, французы не особо печалились и, после того как программа пролежала без дела несколько лет, продали ее группе американцев. Те что-то слышали о проекте и решили, что с этим было бы интересно повозиться.

— На этот раз у тебя получилось, — сказал Таннер.

— Да. Думаю, вышло. После стольких неудач.

Таннер кивнул. Сколько раз он приходил в эту комнату, полный надежд, а видел только ерунду, безделицу, очередной тягостный промах! У Ричардсона всегда было наготове объяснение. Шерлок Холмс не удался, потому что он слишком книжный, просто необходимая перепроверка французского Дон Кихота. Она доказала, что литературные герои не обладают должной реальностью, чтобы их можно было использовать в программе. В них недостаточно глубины, не хватает противоречий, присущих человеческой натуре. Король Артур провалился по той же причине. Юлий Цезарь? Пожалуй, слишком давнее прошлое — недостоверные данные, граничащие с литературным вымыслом. Моисей? Ditto[3]. Эйнштейн? Может, слишком сложная натура для данной стадии проекта — сначала нужно набраться опыта. Королева Елизавета Первая? Джордж Вашингтон? Моцарт?

«Каждый раз мы узнаем что-то новое, — упорно повторял Ричардсон после каждого провала. — Мы же все-таки не черной магией занимаемся. Мы не некроманты, а программисты, и нам нужно понять, как ввести в программу необходимые данные».

И вот Писарро…

— Почему ты хочешь работать над ним? — спросил Таннер полгода назад. — Жестокий средневековый испанский империалист, это я помню со школьных лет. Кровожадный разрушитель великой цивилизации. Человек без принципов, чести, веры…

— Может, ты к нему несправедлив, — возразил Ричардсон, — Многие столетия о нем говорят только дурное. Но в нем есть черты, которые меня восхищают.

— Например?

— Напористость. Смелость. Абсолютная уверенность в себе. Обратная сторона жестокости, ее хорошая сторона — это полнейшая преданность своему делу, неприятие любых преград. Можно не одобрять то, что он совершил, но как не восхищаться человеком, который…

— Ладно. — Таннер внезапно почувствовал, что устал от этого проекта. — Делай Писарро. Делай вообще кого хочешь.

Прошли месяцы. Ричардсон в весьма расплывчатых фразах извещал его о том, что дело движется, но особой надежды эти слова не вызывали. И вот сейчас Таннер взирал на самоуверенного Писарро в голокамере и все больше убеждался в том, что Ричардсон добился наконец от программы желаемого результата.

— Выходит, ты его заново создал? Человека, жившего пятьсот лет назад?

— Он умер в тысяча пятьсот сорок первом, — заметил Ричардсон.

— Значит, почти шестьсот.

— Он не похож на предыдущих — это не просто копия известной исторической личности, способная общаться с другими только в пределах того, что предусмотрено программой. Если я не ошибаюсь, то перед нами искусственный интеллект, способный мыслить вполне самостоятельно. Иными словами, он знает больше, чем мы в него вложили. Это весомое достижение! Это качественный скачок, на который мы и нацеливались, когда приступали к делу. Использование одной программы для создания новых, способных на действительно самостоятельные рассуждения. Получилась программа, мыслящая, как Писарро, а не на основе знаний Лy Ричардсона о каком-нибудь историке, который поведал о возможных мыслях, Писарро.

— Вот так, — сказал Таннер.

— А значит, мы получим не только ожидаемое и предсказуемое. Будут неожиданности. Сам знаешь, все познается именно благодаря неожиданностям, непредсказуемым соединениям известных компонентов во что-то совершенно новое. Именно это, сдается мне, нам и удалось получить. Гарри, нам, возможно, удался самый успешный в истории прорыв в сфере искусственного интеллекта!

Таннер задумался. Неужели все так и есть? Неужели у них действительно получилось?

А если получилось…

У него вдруг возникла новая тревожная мысль — гораздо позже, чем следовало бы. Таннер уставился на голографическую фигуру, парящую в центре камеры, на свирепого пожилого мужчину с суровым лицом и холодными жестокими глазами. Что это был за человек? Человек, пожелавший отправиться в Южную Америку в пятьдесят, шестьдесят или сколько-то там лет. Невежественный, безграмотный испанский крестьянин в панцире не по фигуре, с ржавой шпагой, отправившийся завоевывать великую империю с многомиллионным населением, что простиралась на тысячи миль. Таннер задавался вопросом, какому же человеку под силу такая задача.

А сейчас этот человек смотрел на него, и Таннеру было нелегко выдержать неумолимый взгляд Писарро.

Он не выдержал и отвел глаза. Левая нога задрожала. Он с беспокойством повернулся к Ричардсону:

— Посмотри на эти глаза, Лу. Боже, ужас какой-то!

— Знаю. Я сам создавал их по старинным гравюрам.

— Как ты думаешь, он нас видит сейчас? Он на такое способен?

— Гарри, это всего лишь программа.

— Похоже, он понял, что ты увеличил изображение.

Ричардсон пожал плечами и сказал:

— Это очень хорошая программа. Я же говорю, он стал самостоятельным, у него есть воля. Электронный разум. Он мог почувствовать мгновенный скачок напряжения. Но все же его возможности не безграничны. Не думаю, что он может видеть то, что находится за пределами голокамеры. Вот если бы в программу изначально вложили такую возможность… Но такого не было.

— Не думаешь? То есть ты не уверен?

— Гарри, успокойся.

— Этот человек завоевал огромную империю инков, имея под началом всего полсотни солдат.

— По-моему, их было сто пятьдесят.

— Пятьдесят, сто пятьдесят — какая разница? Кто знает, кого ты там создал? А вдруг ты добился даже большего, чем намеревался?

— О чем ты?

— О том, что мне как-то тревожно. Я долго полагал, что эта затея вообще ни к чему не приведет. А туг мне вдруг подумалось, что она может привести к такому, с чем мы не справимся. Мне совершенно не хочется, чтобы какая-нибудь твоя чертова модель выбралась из камеры и принялась завоевывать нас.

Ричардсон повернулся к нему. Он побагровел, но улыбался:

— Гарри, Гарри! Ради бога! Лишь пять минут назад ты думал, что у нас есть только маленькая картинка, да и та не в фокусе. А теперь вдруг ударился в крайность и вообразил, что…

— Я вижу его глаза, Лу. И боюсь, что он тоже видит меня.

— Но у него же нет настоящих глаз! Там, в голокамере, всего лишь демонстрируется графическая программа. У которой, понятное дело, нет зрения. Его глаза начнут видеть, только если я этим займусь. А пока он слеп.

— Но ты можешь сделать так, чтобы он меня увидел?

— Я могу сделать так, чтобы он видел все, что я захочу. Я создал его, Гарри.

— Со свободной волей. Самостоятельного.

— Мы столько времени этим занимаемся, и лишь теперь ты забеспокоился?

— Именно моя голова полетит, если что-то выйдет из-под контроля у вас, техников. Из-за этой его независимости у меня неспокойно на душе.

— Информационные перчатки пока на мне, — заметил Ричардсон. — Одно движение пальца — и он танцует. Помни, в камере не настоящий Писарро. И не монстр Франкенштейна. Это просто модель. Это просто некоторое количество информации, пучок электромагнитных импульсов, и я могу в любой момент вырубить ее.

— Давай.

— Что, вырубить? Но я только начал показывать тебе…

— Выключи его, а потом снова включи, — потребовал Таннер.

— Как хочешь, Гарри, — недовольно отозвался Ричардсон.

Он пошевелил пальцем — и образ Писарро исчез из голокамеры. На секунду в ней взметнулись серые вихри, а потом все заполнила белая дымка. Таннер почувствовал себя виноватым, как будто только что приказал казнить человека в средневековых латах. Ричардсон сделал еще одно движение — в камере вспыхнул свет, и Писарро появился вновь.

— Я просто хотел посмотреть, насколько он независим, — пояснил Таннер. — А вдруг бы он успел тебе помешать и сбежал по какому-то каналу до того, как ты отключил питание.

— Ты что, совсем не понимаешь, как это работает, Гарри?

— Я просто хотел посмотреть, — мрачно повторил Таннер. Й, помолчав, добавил: — Ощущаешь себя Богом?

— Богом?

— Ты вдохнул в него жизнь. Ну, в каком-то смысле жизнь. И наделил его свободной волей. Не к этому ли сводился весь эксперимент? Все твои разговоры о воле и независимости? Ты пытаешься воспроизвести человеческий разум, то есть создать его заново. Самостоятельный разум, способный по-своему реагировать на разные ситуации, — возможно, даже не так, как предполагалось… Да что там! Скорее всего, не так, как предполагалось изначально. Последствия могут оказаться самыми нежелательными и печальными, но ты пошел на риск, как пошел и Господь, наделяя людей свободной волей. Он знал, что наверняка увидит, как воля Его творений принесет много зла…

— Гарри, да прошу тебя…

— Послушай, а я могу поговорить с твоим Писарро?

— Зачем?

— Хочу понять, что он такое. Ужать из первых рук, чего мы достигли. Или, если угодно, просто хочу проверить качество модели. Выбирай любое объяснение. Я буду чувствовать себя более причастным к эксперименту, лучше разбираться в происходящем, если смогу пообщаться с твоим Писарро. Ничего не случится, если я попробую?

— Конечно, не случится. Попробуй.

— А говорить с ним на испанском?

— Да на каком хочешь. Это же компьютерная модель. Он все равно будет думать, что слышит родной язык, испанский шестнадцатого века. И будет отвечать тебе, думая, что говорит по-испански, но ты будешь слышать английский.

— Уверен?

— Конечно.

— Так ты не против, если я пообщаюсь?

— Да общайся на здоровье.

— Не собью какие-нибудь там настройки?

— Да не будет никакого вреда, Гарри!

— Прекрасно. Тогда дай мне с ним поговорить.

Воздух перед ним задрожал и завихрился, как маленький смерч. Писарро остановился и начал ждать, что будет дальше. Может, сейчас появится бес и начнет мучить его. Или ангел. Что бы там ни затевалось, он был готов ко всему.

И вдруг из смерча раздался голос. Слова на кастильском наречии звучали так же комически утрированно, как недавно и у самого Писарро.

— Вы меня слышите?

— Да, слышу. Но не вижу. Ты где?

— Прямо перед вами. Секундочку. Сейчас покажусь.

Из смерча возникло странное лицо, повисшее прямо в пустоте. Лицо без тела, худое, чисто выбритое, без бороды и усов, с короткими волосами и темными, близко посаженными глазами. Никогда в жизни Писарро не видел подобных лиц.

— Ты кто? Бес или ангел?

— Ни то ни другое. — В голосе и впрямь не было ничего бесовского. — Человек, как и вы.

— По-моему, не совсем как я. У тебя есть только лицо или еще и тело?

— А вы видите только лицо?

— Да.

— Секундочку.

— Я могу ждать сколько угодно. У меня времени хоть отбавляй.

Лицо исчезло. И снова появилось, но уже вместе с телом крупного широкоплечего мужчины. Мужчина был облачен в свободную серую одежду наподобие монашеской сутаны, но более нарядную, переливающуюся яркими искорками. Потом тело пропало, и перед глазами Писарро вновь осталось только лицо. Он ничего не понимал в происходящем и только теперь начал представлять, что чувствовали индейцы, когда на горизонте впервые показались испанцы на конях, с ружьями и в латах.

— Ты очень странный. Может, ты англичанин?

— Американец.

— А! — сказал Писарро с такой интонацией, словно это меняло дело. — Американец. И что это значит?

Лицо дернулось и на миг расплылось. Белый туман вокруг него снова непонятно почему пришел в движение. Затем лицо вновь стало четким.

— Америка — это страна к северу от Перу. Очень большая страна, там живет много людей.

— Ты имеешь в виду Новую Испанию, бывшую Мексику, где генерал-капитаном Кортес?

— На север от Мексики. Далеко на север.

Писарро пожал плечами:

— Мне ничего не известно об этих краях. Или почти ничего. Там есть остров Флорида. Поговаривают о городах из золота, но, думаю, это всего лишь легенды. Я нашел золото в Перу. Я нашел столько золота, что можно подавиться. Скажи мне, я сейчас на небесах?

— Нет.

— Тогда в преисподней?

— И не в преисподней. Вы… это очень трудно объяснить…

— Я в Америке.

— Да. В Америке. Именно.

— И я мертв?

На миг повисла тишина.

— Нет, не мертвы. — Это прозвучало как-то неуверенно.

— Думаю, ты лжешь.

— Как бы мы разговаривали, если бы вы умерли?

Писарро хрипло рассмеялся:

— Ты меня спрашиваешь? Я вообще не понимаю, где я и что я! Где мои священники? Где мой слуга? Пришлите ко мне брата! — Он пристально всмотрелся в туман. — Ну? Почему же ты не приведешь их ко мне?

— Их здесь нет. Вы здесь один, дон Франсиско.

— В Америке. Абсолютно один в твоей Америке. Так покажи мне твою Америку! Она существует? Или Америка — это только облака и круговерть света? Где Америка? Дай мне увидеть Америку. Докажи, что я в Америке!

И вновь наступила тишина, и длилась она дольше. А потом лило исчезло, белый туман вскипел и начал быстро вращаться. Писсаро вглядывался в него с любопытством и досадой. Лицо не появлялось. Он вообще больше ничего не видел.

Он стал чьей-то забавой. Его держали в плену в каком-то странном месте и обращались как с ребенком, как с собакой, как… как с индейцем! Может, это была расплата за то, что он сделал с правителем Атауальпой, с этим благородным наивным глупцом, который так просто дал себя схватить и которого он предал смерти, чтобы завладеть золотом инков.

«Что ж, — подумал Писсаро, — да будет так. Атауальпа принял свою судьбу без жалоб и страха, и я поступлю так же. Христос защитит меня, а если здесь нет Христа, то меня никто не защитит — и да будет так. Да будет так».

Внезапно из туманного вихря раздался голос:

— Взгляните, дон Франсиско. Это Америка.

На туманной стене появилось изображение. Никогда раньше Писарро не видел такого. Оно распахнулось перед ним, как врата, и увлекло внутрь, и перед ним возникли меняющиеся картины, нарисованные яркими блестящими красками. Он как будто мчался высоко над землей и видел внизу беспредельную череду чудес. Он видел огромные города без защитных стен, дороги, разворачивающиеся подобно нескончаемым клубкам белых лент, большие озера, полноводные реки, высокие горы — все пролетало под ним так быстро, что он едва мог разглядеть хоть что-то. Все смешалось у него в голове: здания выше шпилей самых высоких соборов, потоки людей, блестящие металлические повозки без лошадей. Изумительные картины, множество новых впечатлений… Вид этих чудес пробудил в нем хорошо знакомое чувство: ему хотелось завладеть этой странной огромной землей, вцепиться в нее, притянуть к себе и забрать все ценное. Мысль об этом не давала ему покоя. Взгляд его затуманился, а сердце забилось так сильно, что казалось, будто он почувствует стук, приложив руку к панцирю. Он отвернулся и пробормотал:

— Хватит. Хватит…

Ошеломляющие картины исчезли. Постепенно сердце успокоилось.

И тогда он расхохотался.

— Перу! — кричал он. — Перу ничто по сравнению с твоей Америкой! Перу просто дыра! Перу — грязь! Каким я был темным! Я отправился в Перу, когда была Америка, в тысячу раз богаче! Интересно, что бы я нашел в Америке? — Он причмокнул, подмигнул и издал довольный смешок. — Но не бойся. Не буду я завоевывать твою Америку. Я уже слишком стар. А может быть, Америка была бы мне не по зубам и раньше. Может быть.

Он с холодной усмешкой взглянул на озабоченное лицо коротковолосого безбородого человека, американца.

— Я на самом деле мертв, правда? Я не чувствую ни голода, ни боли, ни жажды. Я прикладываю руку к телу и не ощущаю его. Я словно во сне. Но это не сон. Я призрак?

— Не совсем.

— Не совсем призрак! Не совсем! Даже тупица с мозгами свиньи не скажет такого! Что это значит?

— Это нелегко объяснить понятными вам словами, дон Франсиско.

— Ну конечно! Все знают, что я непроходимо глуп и завоевал Перу только по своей непроходимой глупости. Ладно. Я не совсем призрак, но все-таки мертв, правильно?

— Ну…

— Итак, я мертв. Но каким-то образом не попал ни в ад, ни в чистилище, а все еще на земле, но в какие-то более поздние времена. Я спал, как спят мертвецы, а теперь проснулся в каком-то году далеко в будущем, и это эпоха Америки. Разве не так? Кто сейчас король? Кто Папа? Какой сейчас год? Тысяча семьсот пятидесятый? Тысяча восьмисотый?

— Две тысячи сто тридцатый, — немного поколебавшись, ответил американец.

— А… — Писарро задумчиво подергал нижнюю губу. — А король? Кто король?

Ответ последовал после долгой паузы:

— Альфонсо.

— Альфонсо? Так зовут королей Арагона. Отец Фердинанда был Альфонсо. Альфонсо Пятым.

— Сейчас король Испании Альфонсо Девятнадцатый.

— Вот как? А Папа? Кто Папа?

И опять возникла пауза.

Не сказать сразу, как зовут Папу? Странно! Демон или не демон, но уж точно дурень!

— Пий, — наконец сообщил голос. — Пий Шестнадцатый.

— Пий Шестнадцатый, — мрачно повторил Писарро. — Иисус и Дева Мария, шестнадцатый Пий! Что со мной случилось? Да я давно уже мертвец! И грехи мои до сих пор не отпущены! И сейчас я их чувствую, они присохли к коже, как грязь…

Американец, ты колдун, ты оживил меня! Да? Что скажешь? Так это или нет?

— Ну, что-то в этом роде, — признало лицо.

— Ты говоришь по-испански так странно потому, что уже не знаешь, как правильно произносить слова. Да? Даже я говорю по-испански не так, и голос кажется не моим. Никто больше не говорит по-испански, да? Правда? Только по-американски. Да? Но ты пытаешься говорить на испанском, однако звучит твоя речь по-дурацки. И меня заставил изъясняться так же, потому что думал — именно таков мой язык. Но ты ошибаешься. Согласен, ты можешь сотворить чудо, но, сдается мне, не все ты способен делать идеально. Даже в этой земле чудес в две тысячи сто тридцатом году. Да? Да? — Писарро вопрошающе подался вперед. — Что скажешь? Ты считал меня глупцом, потому что я не умею читать и писать? Но я, выходит, не так уж и глуп. Я быстро схватываю, что к чему.

— И правда, очень быстро.

— Но ты знаешь много такого, что мне неведомо. Например, ты должен знать, как я умер. Мне странно говорить о собственной смерти, но ты же знаешь, что там стряслось, да? Когда я умер? Как? Во сне? Нет-нет, это исключено. Во сне можно умереть в Испании, но не в Перу. Так как же это произошло? На меня напали трусы? Какой-нибудь братец Атауальпы подстерег меня, когда я вышел из дому? Раб, посланный Манко, или один из тех, других? Нет. Нет… Индейцы не напали бы на меня, даже несмотря на то, что я им устроил. Меня прикончил молодой Альмагро, не так ли? Он мстил за отца, Хуана де Эрраду, я прав? Или, возможно, даже Пикадо, мой секретарь… нет, не Пикадо — он всегда был мне верен… Может, Альварадо… Молодой Диего… Кто-то из них… Напали исподтишка, иначе я бы им показал… Я прав? Верно я говорю? Скажи мне. Ты знаешь. Скажи, как я умер.

Писарро не получил ответа. Он заслонился рукой от света и всмотрелся в ослепительную перламутровую белизну. Лицо американца пропало.

— Ты здесь? Куда ты подевался? Ты мне просто пригрезился? Американец! Американец, куда ты подевался?

Контакт прервался внезапно. Таннер сидел неподвижно, стиснув зубы и стараясь унять дрожь в руках. Писарро в голокамере превратился в маленькое пятнышко, не больше пальца. Он продолжал жестикулировать среди туманных завихрений. Его энергия, высокомерие, настойчивое любопытство, лютая ненависть и зависть, его сила, столь внезапно проявившаяся и приведшая к триумфу, все, что составляло Франсиско Писарро, что Таннер ощущал несколько секунд назад, — все исчезло после того, как Ричардсон пошевелил пальцем.

Вскоре Таннер пришел в себя и повернулся к Ричардсону:

— Что случилось?

— Мне пришлось вытащить тебя оттуда. Я не хотел, чтобы ты рассказал ему о его смерти.

— Я не знаю, как он умер.

— Вот и он не знает, и я решил не рисковать. Неизвестно, как такое сообщение скажется на его психике.

— Ты говоришь о нем как о живом человеке.

— А разве он не живой?

— Если бы я заявил такое, ты обвинил бы меня в невежестве и ненаучном подходе.

Ричардсон слегка улыбнулся:

— Ты прав. Но почему-то мне кажется, я знаю, о чем говорю. Разумеется, я не считаю его живым в полном смысле слова. А что ты думаешь по этому поводу?

— Он поразительный. Поразительный! Его сила… я чувствовал, как она накатывается на меня волнами. А как умен! Так быстро соображает… Догадался, что находится в будущем. Хотел знать, кто сейчас Папа Римский. Хотел посмотреть на Америку. А его самонадеянность! Сказал мне, что не будет завоевывать Америку. Он, мол, попытался бы это сделать — вместо Перу, — но только на несколько лет раньше, не сейчас. Сейчас он, мол, староват для этого. Невероятно! Он даже хотел узнать, как умер! — Таннер сдвинул брови. — А кстати, сколько ему? Какой возраст ты вложил в программу?

— Лет шестьдесят. Пять-шесть лет после завоевания Перу и год-два до смерти. Вершина власти.

— Полагаю, нельзя, чтобы он узнал о своей смерти. А то будет слишком смахивать на призрака.

— Так мы и решили. И смоделировали его таким, каким он был, когда уже сделал все главное в своей жизни, став тем Писарро, которого мы знаем. Но предсмертных впечатлений подлинного Писарро у смоделированного Писарро нет. Ему не нужно о них знать. Никому не нужно. Потому я тебя и отключил, понимаешь? А вдруг ты знаешь об обстоятельствах его смерти и собирался ему сказать.

Таннер покачал головой:

— Если и знал, то забыл. А как он умер?

— Именно так, как он и предполагал: от рук собственных соратников.

— Значит, он видел, к чему все идет.

— В том возрасте, в каком мы его создали, он уже знал, что в Южной Америке вспыхнула гражданская война, что конкистадоры ссорятся из-за дележа добычи. Мы вложили в него и эти знания. Он знает, что его сподвижник Альмагро выступил против него и он, Писсаро, разбил Альмагро в битве и казнил. А вот о том, что сторонники Альмагро намереваются ворваться в нему в дом и убить, он не знает — но наверняка предполагает такую возможность. Прикинул, как все могло случиться. Собственно, так оно и вышло.

— Невероятно. Какая проницательность!

— Конечно, он был негодяем. Но и гениальным человеком.

— На самом деле? Или это ты с помощью программы сделал его гениальным?

— Все, что мы в него вложили, — это факты из его биографии, схемы событий и реакций на них. Плюс информация современников Писарро и позднейших историков — чтобы углубить характер. Вложите достаточное количество таких сведений — и получится цельная личность. Это не моя личность, Гарри, и никого другого из тех, кто работал над проектом. Вложи в модель набор событий и реакций, присущих Писарро, — и получишь Писарро. Как с его жестокостью, так и с его гениальностью. Вложи другой набор — и получится кто-то другой. И на этот раз мы наконец убедились: если все делать правильно, то компьютер выдаст нечто большее, чем простая сумма вложенных данных.

— Ты уверен?

— Заметил, как он был недоволен тем испанским, на котором, по его мнению, ты говорил?

— Да. Он сказал, что язык звучит странно и что, кажется, больше никто не знает, как правильно говорить по-испански. Я особо не обратил внимание. А твой интерфейс говорит на плохом испанском?

— Конечно, на плохом испанском шестнадцатого века. Никто ведь не знает, как правильно звучал испанский язык в шестнадцатом столетии. Мы можем только предполагать. И, судя по всему, наши предположения не совсем верные.

— Но откуда он знает? Ведь это ты его создал! Если ты не знаешь, как звучал испанский в то время, то откуда знать ему? Все его знания об испанском — да и о чем угодно! — это лишь те знания, которые ты в него вложил.

— Совершенно верно, — подтвердил Ричардсон.

— Тогда как такое может быть, Лy?

— А еще он заявил, что и сам говорит не на правильном испанском и что голос у него тоже неправильный. Мол, мы заставили его разговаривать именно так, поскольку считали, что именно так он и говорил, — но ошибались.

— Откуда он знает, как звучал его голос, если это всего-навсего модель, созданная людьми, которые понятия не имеют, что же у него был за голос?..

— У меня нет ответа, — тихо сказал Ричардсон, — Но он знает.

— А знает ли? Может, он затеял какую-то дьявольскую игру в духе Писарро, чтобы заставить нас понервничать — потому что именно таким ты его создал.

— Думаю, он знает, — повторил Ричардсон.

— Ну и как он пронюхал?

— Из программы. Мы понятия не имеем, где там есть такое, а он раскопал. В тех данных, что мы закачали по сети. Мы не знаем, что это, и даже если захотим — не сможем найти. А он — может. Конечно, не создает такую информацию с помощью магии, а собирает по крупицам то, что нам кажется незначительным, анализирует — и делает собственные выводы. Это и называется искусственным интеллектом, Гарри. Наконец у нас появилась программа, которая работает, как человеческий мозг с помощью интуиции. Такие озарения приходят столь внезапно и бывают столь неожиданными, что их невозможно объяснить и вычислить. Просто невозможно. Мы загрузили уйму сведений* так что он может объединять их как угодно, даже если они как будто ничем не связаны друг с другом, — и тем самым создавать и усваивать новую информацию. В этой камере не просто кукла-чревовещатель. Там некто, считающий себя испанцем Писарро, думающий, как Писарро, и знающий то, что знал Писарро, а мы не знаем. А это значит, что мы вышли на качественно новый уровень в разработке искусственного интеллекта. Что и было целью проекта. Это здорово! У меня аж мурашки бегут по спине!

— У меня тоже, — сказал Таннер. — Но больше не от восторга, а от опасения.

— От опасения?

— Мы знаем, что его возможности выходят за рамки, предусмотренные программой. Есть ли полная уверенность в том, что он не подчинит себе твою систему и не сбежит?

— Технически это невозможно. Он весь состоит из электромагнитных импульсов, и в любой момент я могу его обесточить. Так что повода для паники нет. Поверь, Гарри.

— Стараюсь.

— Могу показать тебе схемы. Да, мы получили феноменальную модель. Но это всего лишь модель, не более. Не вампир, не оборотень — ничего сверхъестественного. Это просто лучшая в мире компьютерная модель.

— Она меня беспокоит. Он меня беспокоит.

— Так и надо. В нем столько силы, неукротимости… Как ты думаешь, почему я выбрал именно его, Гарри? Потому что в нем есть то, чего уже нет у нас. Нам нужно изучить его, попытаться понять природу этой настойчивости и решимости. Вот ты поговорил с ним, почувствовал силу его духа — и, ясное дело, он тебя поразил. Он излучает великую уверенность, колоссальную веру в себя. Такие люди могут достичь всего, чего пожелают, даже завоевать целую империю инков, имея под рукой всего полторы сотни солдат — или сколько их там было. Но я не боюсь того, что мы получили. И тебе не стоит бояться. Надо гордиться этим, черт побери! И тебе, и техникам. И ты будешь гордиться!

— Надеюсь, ты прав, — ответил Таннер.

— Вот увидишь.

Некоторое время Таннер рассматривал безмолвную голограмму Писарро.

— Ладно, — сказал он наконец. — Может, я слишком остро реагирую. Может, рассуждаю как невежда и дилетант — а в данном случае так оно и есть. Поверю на слово, что вы способны удержать джиннов в бутылках.

— Удержим.

— Будем надеяться. А что дальше?

Ричардсон озадаченно взглянул на Таннера:

— В каком смысле?

— Что делать с проектом дальше? Куда с ним пойдешь?

— Пока нет официальных предложений, — неуверенно ответил Ричардсон. — Мы думали, что надо подождать и получить твое одобрение на первом этапе работы, а уж потом…

— А как тебе такое? Я хочу, чтобы вы прямо сейчас занялись новой моделью.

— Ну… Да, да, конечно…

— А потом, когда создашь ее, Лу, сможешь поместить в эту же камеру к Писарро?

Ричардсон изумленно поднял брови:

— Ты имеешь в виду, чтобы они могли пообщаться?

— Да.

— Думаю, это возможно, — осторожно сказал Ричардсон. — Должно получиться. Да. Да. По правде говоря, очень любопытное предложение.

Он неуверенно улыбнулся. До сих пор Таннер держался в стороне, осуществлял только общее руководство, наблюдал, но ни во что не вмешивался. А теперь сам ставил задачу, и Ричардсон попросту не знал, как это принимать. Таннер молча смотрел, как коллега ерзает в кресле.

Наконец Ричардсон спросил:

— И чью именно модель ты бы хотел от нас получить?

— Вы уже готовы применить этот ваш параллакс? Который должен выправлять искажение времени и убирать всякие позднейшие мифологические наслоения?

— Почти. Но мы еще не пробовали…

— Отлично. Вот и попробуете. Как насчет того, чтобы создать Сократа?

Под ним простиралось белое море — со всех сторон, как будто весь мир был сделан из овечьей шерсти. А может, это снег? Снег ему доводилось видеть нечасто. Да, случалось такое иногда в Афинах, но то был легкий пушок, туг же тающий под утренним солнцем. Конечно, видел он и много снега, когда воевал на севере, в Потидее, во времена Перикла. Но это было так давно. И тот снег — он хорошо помнил — был совсем не таким, как сейчас. От белого моря, раскинувшегося внизу, не веяло холодом. Это вполне могли быть и облака.

Но как облака оказались под ним? Ведь они состоят только из паров, воздуха и воды, нет в них ничего твердого. Значит, место им вверху. Облака, которые образуются под ногами, не могут быть настоящими!

Снег, но не холодный? Облака, но не парящие в вышине? В этом месте, казалось, ничто не обладало обычными свойствами. Он куда-то шел, но под ногами не было никакой опоры. Он шел прямо по воздуху! Но как можно ходить по воздуху? Аристофан поиздевался над ним в своей комедии, послав парить в облаках подвешенным в корзине и изрекать: «Паря в пространстве, мыслю о судьбе светил»[4]. Хоть Аристофан и насмехался, но обижаться на него не стоило — а вот друзья оскорбились. Но то была всего лишь пьеса.

А здесь все выглядело вполне настоящим.

Может, он спит и видит сон, в котором действительно летает в облаках, как у Аристофана? Что там были за прелестные строчки?

Чрезмерно разум напрягать не должен ты,

Направь свободно мысль свою по воздуху…

…Бессильна мысль

Проникнуть в тайны мира запредельного,

В пространствах не повиснув и не будучи

Соединенной с однородным воздухом.

Старина Аристофан! Для него нет ничего святого! Разумеется, кроме поистине святых вещей: мудрости, истины, добродетели.

Нет, находясь внизу и взоры ввысь вперив,

Я ничего б не понял.

Сила земная

Притягивает влагу размышления.

Не то же ли случается с капустою?

Сократ рассмеялся.

Он выставил руки перед собой и начал их рассматривать: короткие крепкие пальцы, широкие сильные запястья. Да, это его руки. Его старые, натруженные руки, которые хорошо служили ему всю жизнь: когда он работал каменотесом, как и отец, когда воевал за свой город, когда упражнялся в гимнасии. Он притронулся к собственному лицу — но не ощутил его. Вот тут должен быть подбородок, тут лоб, и короткий толстый нос, и мясистые губы. Но ничего не было. Вместо лица — воздух. Руки его свободно прошли сквозь то место, где должно быть лицо. Он попытался обхватить голову, изо всей силы сжал руки — и ничего не почувствовал.

«Это очень странное место», — подумал он.

Возможно, он попал в мир чистых идей, о которых так любил рассуждать молодой Платон, где существуют только образы и нет ничего реального.

«Тут находятся идеи облаков, а не сами облака. Я иду по идеальному воздуху. И сам я — идеальный Сократ, свободный от своего грубого обычного тела. Возможно ли это? Видимо, да».

Он немного постоял, размышляя об этом. И подумал, что такой может быть жизнь после жизни. А значит, не исключено, что он встретит каких-нибудь богов, если туг есть боги и если он сможет их найти.

«Я был бы не прочь, — подумал он. — Может, они захотят поговорить со мной. Афина будет рассуждать о мудрости, или Гермес о быстроте, или Арес о природе храбрости, или Зевс о… ну, о чем пожелает. Конечно, я покажусь им полнейшим глупцом, но ничего страшного: любой, кто думает, что будет разговаривать с богами на равных, глуп. Я не питаю таких иллюзий. Если боги вообще существуют, они, несомненно, гораздо выше меня во всех отношениях. Иначе стали бы люди считать их богами?»

Безусловно, он сильно сомневался в самом существовании богов. Но если они есть, было бы разумно полагать, что их можно найти именно в таком месте.

Он поднял глаза. Небо сияло золотом. Он вздохнул полной грудью, улыбнулся и зашагал над белой пустотой, надеясь найти богов.

— А теперь что ты думаешь? — спросил Таннер. — Все еще сомневаешься?

— Пока рано о чем-то говорить, — хмурясь, ответил Ричардсон.

— Но он же выглядит как Сократ.

— Ну, с этим мы справились легко. У нас много описаний Сократа, оставленных людьми, знавшими его: приплюснутый широкий нос, лысая голова, толстые губы, короткая шея. Обычное лицо Сократа, знакомое каждому, как и внешность Шерлока Холмса или Дон Кихота. Мы ничего не выдумывали. Но это не главное. Только то, что происходит у него в голове, покажет, получился ли у нас настоящий Сократ.

— Он там преспокойно бродит, и настроение у него, по-моему, хорошее. Как и должно философу.

— Писарро выглядел таким же философом, когда мы запустили его в камеру.

— Может, Писарро и был таким же философом, — сказал Таннер. — Подобные люди не будут паниковать, если окажутся в непонятном месте.

Скептицизм Ричардсона начинал действовать ему на нервы. Они как будто поменялись ролями: теперь Ричардсон не верил в возможности собственной программы, а Таннер толкал его к новым достижениям.

— У меня все еще есть сомнения, — бесцветным голосом сообщил Ричардсон. — Да, мы использовали новые параллакс-фильтры. Но, боюсь, столкнулись с той же проблемой, что и французы с Дон Кихотом. Да и у нас было нечто подобное при разработке Холмса, Моисея и Цезаря. Данные слишком загрязнены мифами и домыслами. В нашем Сократе столько же выдуманного, сколько и реального; а может, его личность вообще целиком выдумана. Платон мог нафантазировать о нем все, что угодно, — таким же образом Конан Дойл сотворил Холмса. И, боюсь, мы получим что-то вторичное, безжизненное, без малейшего проблеска самостоятельных мыслей, которые нам хотелось бы получить.

— Но новые фильтры…

— Возможно. Возможно…

Таннер упрямо мотнул головой:

— Холмс и Дон Кихот — полностью выдуманные фигуры. Они существуют только в одном измерении, созданном авторами. Можно пробиться сквозь искажения и фантазии, внесенные через какое-то время читателями и комментаторами, но под ними обнаружится только вымышленный персонаж. Платон мог, по каким-то своим соображениям, многое о Сократе придумать — но и оставить многое от реального Сократа. Сократ-то на самом деле жил! Активно участвовал в общественной жизни Афин пятого века. И упоминается в произведениях многих других современников, не только в диалогах Платона. Что и дает нам тот самый параллакс, на который ты надеешься, не правда ли? Мы в состоянии представить Сократа не только с точки зрения одного автора.

— Возможно, так оно и есть. А может, и не так. С Моисеем у нас ничего не вышло. Он тоже выдуманная фигура?

— Кто может сказать? Тебе пришлось руководствоваться только Библией. Ну и тоннами комментариев к ней, если они хоть чего-то стоят. Как видишь, не так уж и много.

— А Цезарь? Ты же не скажешь, что никакого Цезаря на свете не было. Но то, что мы знаем о нем, несомненно, забито всякими выдумками. Когда мы его сотворили, у нас вышла карикатура, да и только. И думаю, помнишь, как быстро вся его речь скатилась к абсолютной тарабарщине.

— Это ничего не значит, — возразил Таннер. — Цезарь был одной из первых моделей. Сейчас ты гораздо больше знаешь о том, что делаешь. Думаю, с Сократом все пойдет как надо.

Таннер решил, что устойчивый пессимизм Ричардсона служит тому защитой, созданной, чтобы отгородиться от возможной новой неудачи. В конце концов, не Ричардсон выбирал Сократа. Кроме того, от впервые использовал параллакс — последнее новшество в программе создания моделей.

Таннер взглянул на него. Ричардсон молчал.

— Давай, действуй, — сказал Таннер. — Вводи Писарро и дай им пообщаться. Тогда и поймем, что за Сократ у тебя получился.

Вдали снова завихрился воздух, и на перламутровом горизонте показалось маленькое темное пятнышко, словно какой-то изъян в ослепительной белизне.

«Еще один демон, — подумал Писарро. — А может, все тот же, американец, предпочитающий показывать только свою голову, без бороды и с короткими волосами».

Но когда демон приблизился, Писарро обнаружил, что это другой, невысокий и крепко сбитый, с широкими плечами и грудью. Незнакомец был почти лысым, но с бородой — густой и неухоженной. Выглядел он лет на шестьдесят — шестьдесят пять и внешность имел безобразную: глаза навыкате, приплюснутый нос с широкими ноздрями, а шея была так коротка, что непомерно большая голова росла, казалось, прямо из туловища. Вся его одежда состояла из тонкой рваной коричневой рубахи, а на ногах ничего не было.

— Эй ты, — позвал Писарро. — Ты! Демон! Ты тоже американец, демон?

— Извиняюсь. Ты сказал: «Афинянин»?

— Я сказал: «Американец». Тот, что был перед тобой. Ты тоже оттуда, демон? Из Америки?

Незнакомец пожал плечами:

— Нет. Думаю, не из Америки. Я из Афин. — В глазах демона мелькнули насмешка и любопытство.

— Грек? Ты — демон-грек?

— Я из Афин, — повторил безобразный старик. — Меня зовут Сократ, сын Софрониска. Я не знаю, кто такой грек, а потому вполне могу им оказаться. Но я так не думаю, разве что греком ты называешь жителя Афин.

Говорил он медленно, с трудом подбирая слова, словно тупоумный. Писарро приходилось иметь дело с такими людьми, и он знал по собственному опыту, что подчас они не так глупы, как прикидываются. С ними нужно держать ухо востро.

— К тому же я не демон, а простой смертный, — продолжал незнакомец. — Как видишь, очень простой.

Писарро фыркнул:

— Ты любишь играть словами, да?

— Друг мой, это не худшее развлечение, — сказал незнакомец и, непринужденно заложив руки за спину, начал спокойно раскачиваться на пятках, с улыбкой глядя вдаль.

— Ну? — нарушил молчание Таннер. — Разве это не Сократ? По-моему, самый настоящий Сократ.

Ричардсон поднял глаза и кивнул. Похоже, у него отлегло от сердца, и он повеселел.

— Должен признать, пока все идет хорошо. Он выгладит реальным и действительно самым настоящим Сократом.

— Именно.

— Вероятно, мы таки справились с проблемой информационного загрязнения, из-за которого не удались ранние модели. Сейчас такого искажения нет.

— А у него есть характер, да? Без всякого смущения подошел прямо к Писарро. Совсем не боится.

— Почему он должен бояться? — поинтересовался Ричардсон.

— А ты бы не боялся? Если бы очутился бог весть где, в каком-то необычном месте, не зная, где ты и как сюда угодил, — и вдруг увидел перед собой свирепого вояку типа Писарро, в латах и при шпаге… — Таннер покачал головой. — Хотя он, может, и не испугался. В конце концов, это Сократ, а Сократ не боялся ничего, кроме скуки.

— Писарро всего лишь модель. Не более чем программа.

— Слышал от тебя уже не раз. Но Сократ-то этого не знает.

— И то верно, — согласился Ричардсон и задумался. — Возможно, это и опасно.

Таннер недоуменно хмыкнул.

— Если наш Сократ похож на описанного Платоном, — начал пояснять Ричардсон, — а он просто обязан быть таким, то может нарваться на неприятности. А вдруг Писарро не по нраву придутся его словесные игры? Не примет он эти игры и, теоретически, может отреагировать весьма агрессивно.

Пораженный Таннер резко повернулся к Ричардсону:

— Ты хочешь сказать, что он способен прирезать Сократа?

— Кто знает? — ответил Ричардсон, — В реальном мире одна программа уж точно может уничтожить другую. А если то же самое касается и моделей? Для всех нас это совершенно новая область, Гарри. Включая тех, кто в камере.

Высокий седеющий мужчина сказал, нахмурившись:

— Ты говоришь, что ты афинянин, но не грек. Как прикажешь это понимать? Я мог бы спросить у Педро де Кандии, он грек, но не афинянин. Но его здесь нет. Так, может, ты просто глупец? Или меня считаешь глупцом.

— Я понятия не имею, кто ты. Может быть, ты бог?

— Бог?

— Да, — кивнул Сократ, невозмутимо разглядывая человека с суровым лицом и холодными глазами, — Может быть, ты Арес. У тебя свирепый, воинственный вид, и на тебе лага, но таких я раньше не видел. Думаю, это место настолько странное, что вполне может оказаться обителью богов и на тебе могут быть доспехи бога. Если ты Арес, то я приветствую тебя с должным почтением. Я Сократ из Афин, сын каменотеса.

— Ты несешь чепуху. Я не знаю твоего Ареса.

— Ты что, это же бог войны! Все это знают. Конечно, кроме варваров. Так значит, ты варвар? Должен отметить, говоришь ты, как они. Правда, я и сам говорю, как варвар, хотя всю жизнь говорил на языке эллинов. Действительно, тут какое-то загадочное место.

— И снова проблема с языком, — отметил Таннер. — Ты что, не сумел вложить в него правильный древнегреческий? Или они общаются на испанском?

— Писсаро полагает, что на испанском, а Сократ — что на греческом. И конечно, греческий неправильный. Мы не знаем, как звучал любой язык, когда не было звукозаписи. Можем только предполагать.

— А разве ты не можешь…

— Тсс, — оборвал его Ричардсон.

— Может, я и негодяй, но не варвар, — заявил Писарро. — Так что попридержи язык, приятель. И чтоб я больше не слышал от тебя богохульства.

— Если я богохульствовал, проста. Это по неведению. Скажи, где я перешел черту, и я больше так не буду.

— Твои бредовые речи о богах. Меня назвал богом. Такое может говорить язычник, но не грек. Или ты греческий язычник? Тогда тебя нельзя винить. Язычники всюду видят богов. Я кажусь тебе богом? А я — Франсиско Писарро из Трухильо в Эстремадуре, сын знаменитого солдата Гонсало Писарро, полковника пехоты; он служил в войсках Гонсальво де Кордовы, которого называли великим капитаном. Я и сам не раз участвовал в войнах.

— Значит, ты не бог, а просто солдат? Хорошо. Я тоже был солдатом. Мне больше по душе общаться с солдатами, чем с богами, как, думаю, и большинству людей.

Писарро усмехнулся:

— Солдат? Ты?

Этот невзрачный старикашка, более грязный, чем любой мало-мальски уважающий себя конюх?

— И где же ты воевал?

— Я участвовал в войнах, которые вели Афины. Сражался в Потидее, когда у нас возникли трудности с коринфянами — они отказались платить нам полагающуюся дань. Там было очень холодно, а осада оказалась долгой и унылой, но мы исполнили свой долг. Еще через несколько лет я снова воевал — против беотийцев, у Делии, под командованием Лaxeca. Удача отвернулась от нас, и мы с боем отступили. А потом, — продолжал Сократ, — когда Бразид захватал Амфиполис, а Клеона послали выбить его оттуда, я…

— Хватит! — Писарро нетерпеливо махнул рукой. — Эти войны мне неизвестны.

Перед ним, несомненно, был солдат, обычный солдат.

— Что ж, наверное, это место, куда отправляют мертвых солдат, — сказал он.

— Значит мы мертвы?

— Давным-давно. Король здесь Альфонсо, а Папа — Пий, и ты не поверишь, какие по счету. Кажется, демон сказал — Пий Шестнадцатый. А еще американец говорил, что сейчас две тысячи сто тридцатый год. Последний год на моей памяти был тысяча пятьсот тридцать девятый. А у тебя?

Человек, назвавшийся Сократом, снова пожал плечами:

— У нас в Афинах другой счет времени. Но давай считать, дабы продолжить беседу, что мы мертвы. По-моему, это вполне правдоподобно, учитывая, какое странное тут место и каким бесплотным представляется мне собственное тело. Итак, мы умерли и сейчас у нас жизнь после жизни. Интересно, а сюда посылают добродетельных людей или наоборот? Или после смерти все попадают в одно и то же место, независимо от того, каков ты был при жизни? Как ты считаешь?

— Пока не понял, — сказал Писарро.

— Так… Ты вел добродетельную жизнь или нет?

— То есть грешил ли я?

— Да, можно использовать и это слово.

— Он хочет знать, грешил ли я! — поразился Писарро. — Спрашивает, был ли я грешником? Вел ли добродетельную жизнь? Да какое ему дело?

— Сделай милость, ответь, — попросил Сократ. — И ради нашей беседы позволь задать еще несколько вопросов…

— Начинается, — сказал Таннер. — Видишь? У тебя получилось! Сократ втягивает его в диалог!

Глаза Ричардсона сияли.

— Именно! Гарри, это же чудесно!

— Сократ его запутает.

— Не уверен, — возразил Ричардсон.

— Я стараюсь не оставаться в долгу, — начал Писарро. — Если меня бьют, я даю сдачи. Разве это грех? Это здравый смысл. Мы делаем то, что нужно, чтобы выжить и сохранить свое место под солнцем. Да, случается мне и забыть о постном дне, и поминать имя Господа всуе — полагаю, что это грешно, ведь брат Висенте всегда меня корил. Но разве это делает меня грешником? Как только у меня находится время, я каюсь. Наш мир греховен, и я ничуть не хуже других — так за что же меня винить? А? Бог создал меня таким. Я сотворен по образу Его и подобию. И верю в Сына Божьего.

— Так значит, ты добродетельный человек?

— Уж во всяком случае, не грешник. Я же сказал, что если и грешил, то каялся, и мое покаяние очищало меня от греха, словно того и не было.

— Согласен. Значит, ты добродетелен, и я попал в хорошее место. Но хочу окончательно убедиться. Скажи еще раз: твоя совесть совершенно чиста?

— Ты кто, исповедник?

— Всего лишь невежда, стремящийся к пониманию. И ты мне поможешь его обрести, изучая это место со мной. Если я попал в мир добрых людей, то и сам был добродетелен при жизни. Так что облегчи мою задачу, расскажи, есть ли на твоей совести что-то такое, в чем ты раскаиваешься?

Писарро неловко повел плечом:

— Ну, я убил правителя.

— Злого? Врага твоего города?

— Нет, он был мудрым и добрым.

— Тогда у тебя есть причина раскаиваться. Действительно, это грех — убить мудрого правителя.

— Но он был язычником.

— Кем?

— Он не верил в Бога.

— Он не верил в своего бога? — спросил Сократ. — Тогда, возможно, не так уж грешно было его убить.

— Нет. Он не верил в моего. Поклонялся своим богам. А значит был язычником. Как и весь его народ, коль разделял веру правителя. С этим нельзя было мириться. Из-за того что подданные разделяли его веру, они могли быть осуждены на вечные муки. Я убил его ради спасения душ его людей. Я убил его из любви к Богу.

— А ты согласен с тем, что все боги — отражение одного?

Писарро задумался:

— Похоже, что в чем-то так оно и есть.

— А разве служение Богу само по себе не праведно?

— Как же может быть иначе, Сократ?

— А ты не считаешь, что тот, кто служит верой своему богу согласно учению этого бога, поступает праведно?

Писарро сдвинул брови:

— Ну… при таком подходе — да…

— Тогда, думаю, убитый тобой правитель был праведным человеком, и, убив его, ты согрешил перед Богом.

— Подожди-ка!

— Подумай сам: служа своему богу, он тем самым служил и твоему. Ведь каждый такой человек служит Богу истинному, который заключает в себе всех наших придуманных божков.

— Нет, — угрюмо отрезал Писарро. — Как он мог быть слугой Господа? Он ничего не знал об Иисусе. Он не понимал Троицу. Когда священник дал ему Библию, он с презрением швырнул ее на землю. Это был язычник, Сократ! Как и ты. Ты вообще не разбираешься в таких вещах, если называешь Атауальпу праведником. Или если считаешь, что сможешь меня в этом убедить.

— Безусловно, я очень мало знаю. Но ты говорил, что он был мудрым и добрым?

— Для язычника — да.

— И хорошим правителем для своего народа?

— Похоже, да. Они процветали, когда я к ним пришел.

— Но все-таки он не был праведником.

— Я же объяснил. Он никогда не принимал причастия. По правде говоря, отвергал до самого дня смерти. И только тогда принял крещение. И вот тут-то и стал праведником. Но его уже собирались казнить, и было поздно его спасать.

— Крещение? Расскажи мне о нем, Писарро.

— Это таинство.

— Что такое таинство?

— Священный обряд. Он проводится священником с помощью святой воды. Человек тогда приходит в лоно Святой Матери-Церкви и обретает прощение всех грехов — и первородного, и своих собственных — и приобщается к Святому Духу.

— Потом ты мне расскажешь об этом побольше. Итак, благодаря крещению, ты сделал этого доброго правителя праведником? А потом убил его?

— Да.

— Но он же был праведником, когда ты убил его. Так что, несомненно, это убийство было грехом.

— Он должен был умереть, Сократ!

— А почему? — спросил афинянин.

— Сократ доиграется, — сказал Таннер. — Писарро его убьет. Ты только посмотри!

— Смотрю, — откликнулся Ричардсон. — Только никто никого не убьет. У них слишком разные воззрения.

— Вот увидишь.

— Ты думаешь?

— Я тебе уже объяснил, почему он должен был умереть, — продолжал Писарро. — Потому что его народ разделял его верования. Они поклонялись солнцу, потому что правитель сказал: «Солнце — Бог». Если бы мы позволили им и дальше вытворять то же самое, их души попали бы в ад.

— Но если они во всем следовали ему, то обязательно тоже приняли бы крещение и стали праведными, что порадовало бы и тебя, и твоего бога! Разве не так?

Писарро запустил пальцы в бороду:

— Нет!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что правитель согласился принять крещение только после того, как мы приговорили его к смерти. Он стоял у нас на пути, разве не понимаешь? Он нам мешал! И мы от него избавились. Сам он никогда бы не обратил свой народ в истинную веру. Вот почему мы убили его. Но мы не хотели убивать его душу, как собирались убить тело, а потому сказали: «Послушай, Атауальпа, мы собираемся казнить тебя, но если ты примешь крещение, то мы тебя просто быстро задушим, а если нет, то сожжем живьем и смерть твоя будет медленной». Конечно, он согласился на крещение, и мы задушили его. А что поделать? Он должен был умереть. Конечно, мы знали, что он не обрел истинной веры и в душе остался таким же язычником. Но все-таки он умер христианином.

— Кем?

— Христианином! Христианин! Тот, кто верит в Иисуса Христа, Сына Божьего!

— Сын Божий. — Сократ казался озадаченным. — А христиане верят и в Бога тоже или только в его сына?

— Ну ты и глуп!

— Не буду отрицать.

— Есть Бог Отец, Бог Сын, и еще Святой Дух.

— Ага, — кивнул Сократ. — И в которого из них верил твой Атауальпа, когда вы его задушили?

— Ни в одного.

— И все же он умер христианином? Не веря ни в одного из твоих трех богов? Как это понимать?

— Он же был крещен, — Писарро начал раздражаться. — Не все ли равно, в кого он верил? Священник окропил его водой! Священник произнес нужные слова! Если обряд проведен правильно, то душа спасена независимо от понимания и веры! А как крестят детей? Младенец ничего не смыслит и ни во что не верит — но становится христианином, когда вода касается его!

— Многое из твоих слов загадка для меня, — сказал Сократ, — Но я понимаю, что ты считал убитого правителя не только мудрым, но и благочестивым, потому что он был омыт водой, как того требуют твои боги. Значит, ты убил доброго правителя, которого после крещения приняли твои боги. Мне это кажется дурным поступком. И значит, здесь вовсе не то место, куда добродетельных людей посылают после смерти. Так что или я и сам недобродетелен, или не понимаю ничего в этом месте и в причинах нашего здесь появления.

— Черт побери, ты хочешь свести меня с ума? — рявкнул Писарро. Он выхватил шпагу и яростно рассек воздух. — Если ты не заткнешься, я покрошу тебя на кусочки!

— О-о, — протянул Таннер. — Это уже чересчур для диалектической беседы.

— Друг мой, у меня и в мыслях нет раздражать тебя, — мягко сказал Сократ. — Я просто пытаюсь разобраться.

— Ты глупец!

— Несомненно, так оно и есть, я уже признавал это несколько раз. Что ж, если хочешь пустить в ход свой меч — давай. Но не думаю, что у тебя получится.

— Катись ко всем чертям, — проворчал Писарро. Он посмотрел на шпагу и покачал головой. — Нет. Ничего не выйдет. Пройдет сквозь тебя, как сквозь воздух. А ты будешь стоять и смотреть, как я пытаюсь тебя проткнуть, и даже глазом не моргнешь. Правильно? — Он вновь покачал головой. — Нет, ты не глуп. Ты споришь как самый умный монах из всех, кого я когда-либо знал.

— Я действительно глуп, — сказал Сократ. — Я знаю ничтожно мало. Но всегда стремлюсь глубже познать мир или хотя бы постичь что-то в себе самом.

Писарро пристально посмотрел на него:

— Нет. Меня не проведешь. Старик, я немного разбираюсь в людях. Я понял твою игру.

— Что же это за игра, Писарро?

— Я вижу твое высокомерие. Вижу, что ты считаешь себя величайшим мудрецом в мире, призванным ходить и поучать жалких драчливых дурней вроде меня. Ты выставляешь себя глупцом, чтобы обезоружить своих противников, а потом унизить их.

— Один — ноль в пользу Писарро, — сказал Ричардсон. — Он таки заметил уловки Сократа.

— Может, он читал Платона, — предположил Таннер.

— Писарро не умел читать.

— То было раньше. А мы говорим о сейчас.

— Невиновен, — тоном судьи провозгласил Ричардсон. — Дело только в его крестьянской проницательности, и ты это прекрасно знаешь.

— Да это я так… — Таннер подался вперед, вглядываясь в голокамеру. — Боже, как удивительно наблюдать за их спором! Они кажутся совершенно настоящими.

— Так оно и есть.

— Нет, Писарро, я отнюдь не мудр, — сказал Сократ. — Но даже при всей своей глупости я могу быть не самым последним из мудрецов.

— Так ты думаешь, что умнее меня, да?

— Откуда мне знать? Сначала расскажи о своей мудрости.

— Я достаточно умен, чтобы начать жизнь свинопасом, а закончить наместником Перу.

— О, тогда ты, должно быть, очень мудр.

— Думаю, да.

— Но ты все же убил мудрого правителя, ибо он был недостаточно мудр, чтобы поклоняться Богу так, как ты хотел. Мудро ли ты поступил, Писарро? Как народ воспринял известие об убийстве своего правителя?

— Они подняли мятеж против нас. Разрушили собственные храмы и дворцы, и спрягали от нас золото и серебро, и сожгли мосты, и ожесточенно бились с нами.

— Как ты думаешь, а не лучше ли было не убивать его? Он мог быть полезным.

— В конце концов мы покорили их и обратили в христианство. А именно этого мы и добивались.

— Но этого же можно было добиться и другим, более мудрым способом?

— Возможно, — нехотя признал Писарро. — Но у нас, так или иначе, все получилось. А это главное, согласен? Мы справились с задачей, пусть даже был лучший способ. Это ангелы делают все идеально. Мы же не ангелы, но добились того, чего хотели, и да будет так, Сократ. Да будет так.

— Похоже, ничья, — заметил Таннер.

— Согласен.

— Великолепная игра!

— Интересно, кого бы пустить в нее играть следующим? — промолвил Ричардсон.

— Интересно, как это можно использовать, если отбросить в сторону игры? — откликнулся Таннер.

— Позволь мне рассказать один случай, — попросил Сократ. — Однажды Дельфийский оракул сказал моему другу: «Нет никого мудрее Сократа». Но я очень сомневался в справедливости этого утверждения. Меня удивили эти слова, которые, как я знал, были очень далеки от истины. И я решил поискать человека намного умнее меня. Жил в Афинах политик, известный своей мудростью, и я пришел к нему и задал множество вопросов. Послушав его, я пришел к выводу: хотя многие люди, и особенно он сам, считали этого политика мудрецом, он отнюдь не был мудр. Он только мнил себя мудрецом. И я понял, что, вероятно, более мудр, чем он. Ни он, ни я не знали ничего действительно стоящего. Но он не знал ничего и думал, что знает. Я тоже ничего не знал, но не считал себя сведущим. И хотя бы в этом я был мудрее: я не думал, что знаю то, чего не знал.

— Ты хочешь осмеять меня, Сократ?

— Друг Писарро, я испытываю к тебе лишь глубочайшее уважение. Но дай мне договорить. Я пошел к другим мудрецам. Они тоже были уверены в собственной мудрости, но не смогли дать ни одного вразумительного ответа. Те, кто слыли величайшими мудрецами, вовсе таковыми не оказались. Я пошел к знаменитым поэтам и драматургам. В их произведениях была мудрость, потому что их вдохновили боги, но сами поэты и драматурги не были мудры. Я пошел к каменотесам, гончарам и прочим ремесленникам. Они были искусны в своем деле, но большинству из них казалось, что это делает их мудрыми во всем. Однако они заблуждались. Я продолжал поиски, но не мог найти ни одного настоящего мудреца. Так что оракул, может, и был прав: хоть я и невежда, но нет человека мудрее меня. Оракулы зачастую правы, хотя их слова не всегда важны. Думаю, пифия имела в виду, что среди людей вообще нет мудрецов, а мудрость присуща только богам. Что скажешь, Писарро?

— Скажу, что ты большой дуралей, да и настоящий урод к тому же.

— Ты говоришь правду. Значит, все-таки ты мудр. И честен.

— Честен, говоришь? Я на это не претендую. Честность для дураков. Я лгал, когда было нужно. Я мошенничал. Я не держал слова. Учти, я этим не горжусь. Просто иначе в этом мире ничего не достичь. Думаешь, я хотел всю жизнь убирать за свиньями? Я жаждал золота, Сократ! Я жаждал власти над людьми! Я жаждал славы!

— И ты получил все это?

— Получил.

— Ты удовлетворен, Писарро?

Писарро пристально поглядел на Сократа, а потом скривил губы и сплюнул:

— Все это оказалось никчемным.

— Ты так думаешь?

— Да, никчемным. У меня нет иллюзий на этот счет. Но все же лучше, когда они есть, чем когда их нет. Вся наша возня тщетна, старик. Чего бы мы ни добились — все равно умрем, честные и негодяи, короли и шуты. Жизнь — обман. Нам говорят: борись, завоевывай, хватай — а для чего? Зачем? Чтобы несколько лет пускать пыль в глаза. А потом все уходит, будто никогда и не было. Говорю тебе — обман.

Писарро помолчал. Посмотрел на свои руки так, словно никогда их раньше не видел.

— И что я тут наговорил? Разве я это имел в виду? — Он расхохотался. — Что ж, думаю, именно это. Но как бы там ни было, жизнь — это все, что у нас есть, так что пытаешься получить от нее как можно больше. То есть золото, власть и славу.

— Что у тебя и было. И очевидно, больше нет. Друг Писарро, где мы находимся?

— Хотел бы я знать.

— И я, — сдержанно сказал Сократ.

— Он настоящий! — восхитился Ричардсон. — Они оба настоящие. Теперь система налажена, и мы получили захватывающее зрелище. И оно будет пенным не только для ученых. Думаю, мы создали потрясающее развлечение, Гарри!

— Гораздо больше, — загадочно сказал Таннер.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пока не уверен. Но тут, несомненно, кроется что-то значительное. Это пришло мне в голову только сейчас и пока до конца не оформилось. В твоей затее есть нечто, способное изменить весь наш постылый мир.

Ричардсон был поражен и озадачен.

— Да какие, к черту, изменения, Гарри?

— Может, это новый способ улаживать политические разногласия. Как тебе идея этакого единоборства между двумя странами? Что-то наподобие средневекового турнира. Стороны используют бойцов, которых мы для них создадим: величайшие умы прошлого вновь оживут и будут состязаться… — Таннер неопределенно повел рукой. — Что-то в этом роде. Я знаю, тут работы еще невпроворот. Зато какие перспективы!

— Средневековый турнир… Единоборство моделей… Так ты выразился?

— Словесное единоборство. Не настоящий турнир, боже упаси!

— Я пока не представляю себе, как… — начал было Ричардсон.

— Я пока тоже. Зря я вообще завел этот разговор.

— Но…

— Потом, Лу. Потом. Мне нужно все обмозговать.

— У тебя есть хоть какие-то догадки насчет этого места? — спросил Писарро.

— Никаких. Но уверен: это не тот мир, в котором мы жили. Выходит, мы мертвы? Откуда нам знать? Мне ты кажешься вполне живым.

— И ты мне.

— Но, думаю, мы живем теперь какой-то иной жизнью. Дай-ка руку. Чувствуешь мою?

— Нет, ничего не чувствую.

— И я тоже. Но вижу, как наши руки сомкнулись. Два старика стоят на облаке, пожимая руки, — засмеялся Сократ. — Ну ты и плут, Писарро!

— Конечно. Но скажу тебе кое-что, Сократ. Ты тоже. Болтливый старый плут. Ты мне нравишься. Подчас твоя болтовня просто сводит с ума, но ты меня и развлекаешь. Ты и в самом деле был солдатом?

— Когда это нужно было моему городу.

— Должен сказать, для солдата ты слишком наивен относительно того, как все устроено в мире. Но, думаю, я смогу тебя кое-чему научить.

— Научишь?

— С удовольствием.

— Буду перед тобой в долгу.

— Вот возьмем Атауальпу, — начал Писарро. — Как тебе растолковать, что его необходимо было убить? Нас было менее двух сотен, а их — двадцать четыре миллиона! Его слово было законом, и когда он умер, некому стало командовать. Так что, конечно, мы должны были от него избавиться, если хотели их покорить. Так мы и сделали и в результате добились победы.

— Как у тебя все просто.

— Не у меня, а на самом деле просто. Послушай, старик, он бы все равно умер, рано или поздно, правильно? А так я сделал его смерть полезной всем: Богу, Церкви, Испании. И Франсиско Писарро. Можешь это понять?

— Думаю, да. А вот понял ли правитель Атауальпа?

— Любой правитель поймет такое.

— Тогда он должен был убить тебя, как только ты ступил на его землю.

— Да, если бы Богу не было угодно, чтобы мы их завоевали, и Он позволил бы Атауальпе это понять. Но случилось именно так, как случилось.

— Если он тоже попал сюда, мы могли бы с ним поговорить, — сказал Сократ.

Глаза Писарро сверкнули:

— Матерь Божья, конечно! Отличная мысль! И если он не понял, то я попытаюсь ему объяснить. Может, с твоей помощью. Ты знаешь, как говорить, как играть словами. Ну, что? Поможешь?

— Если мы встретим его, я с удовольствием с ним побеседую. Очень хотелось бы узнать, согласен ли он с тобой, что его смерть была полезна.

Писарро ухмыльнулся и сказал:

— Ну, ты и скользкий тип! Но ты мне по душе. Очень по душе. Пошли. Будем искать Атауальпу.

Примечания

1

Стиль — это сам человек (фр.). (Примеч. перев.)

2

И вот! (фр.) (Примеч. перев.)

3

То же самое (лат.). (Примеч. перев.)

4

Здесь и далее перевод А. Пиотровского. Что касается контекста цитаты, то на самом деле в комедии Аристофана «Облака» Сократ не летает по небу в корзине, а лежит в гамаке, в доме.

Content

Роберт Силверберг
Раз солдат, два солдат…

Примечания