Роберт Силверберг

Странствия

© Перевод О. Зверевой

Имеет ли этот путь сердце? Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Это пути, ведущие человека через кусты или в кусты. Я могу сказать, что в своей жизни я прошел длинныедлинные дороги. Но я не нахожусь где-либо… Имеет ли этот путь сердце? Если он его имеет, то этот путь хороший. Если он его не имеет, то толку от этого пути нет. Оба пути ведут в никуда, но один имеет сердце, а другой — нет. Один путь делает путешествие по нему приятным столько, сколько ты по нему идешь, ты с ним одно целое. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь…

К. Кастанеда. Учение дона Хуана. Перевод Д. Боровик

1

Второе место, куда ты попал, — когда первое не подошло — это город, очень похожий на Сан-Франциско. Возможно, это он и есть — устроился на полуострове между океаном и заливом, и его белые здания карабкаются по невероятно крутым холмам. Он значит для тебя не менее, чем твой родной Сан-Франциско, пусть ты даже не знаешь его названия. Впрочем, скоро узнаешь.

Ты отправляешься бродить по городу. Поначалу знакомое кажется чужим, а потом наоборот: все непривычное, что попадается тебе на глаза, кажется до боли знакомым.

Например, автомобили. Их тут много, и все полугусеничные. Приземистые гладкие стильные седаны с броским детройтским дизайном: обилие хрома, обтекаемая форма, покатые, отражающие свет окна. А колеса всего два, оба спереди, а сзади непрестанно крутится пара гусениц. Удобно ли вот так ездить по городу? Кто его знает… Видимо, тут считают, что удобно.

А газеты? Формат привычный, узкие колонки, кричащие заголовки, целые мили черных букв на низкосортной сероватой бумаге, но имена и названия другие. Просматриваешь первую страницу газеты в окошке торгового автомата на краю тротуара. Большое фото председателя Де Грассе, принимающего посла Патагонии. Репортаж о межплеменной резне на Джунгарском нагорье. Подробный рассказ об опустошительной эпидемии в Персеполе.

Когда полугусеничные застревают на склонах холмов, что случается нередко, другие машины мелодично сигналят, вежливо выражая свое нетерпение. Люди, смахивающие на индейцев навахо, распевают на перекрестках что-то похожее на сутры. А огни светофоров — синие и оранжевые. Одежда большей частью будничная — серая и темно-синяя, но покрой мужских курток придает ей чопорность, официальность, чуть ли не напыщенность восемнадцатого века.

Поднимаешь с тротуара блестящую монету: она вроде бы и металлическая, но ее можно сжать пальцами, как резину. На ее широком ребре выбита надпись: «Богу вверяем мечи свои».

Кварталом дальше полыхает приземистая двухэтажная контора, а вокруг бестолково мечутся взбудораженные служащие. Пожарная машина ярко-зеленого цвета, ее помпа выглядит как некая причудливая дьявольская пушка. Пушка извергает блестящую желтую пену, которая пожирает огонь и, окислившись, тонкой синей струйкой медленно стекает в канаву.

И все тут носят очки, буквально все.

В уличном кафе под открытым небом белые официантки подают кружки с горячим молоком, и молчаливые, погруженные в себя посетители добавляют туда корицу, горчицу и что-то похожее на острый соус табаско. Ты отдаешь монету, делаешь такую же смесь — и все окружающие катятся со смеху. Девушка за стойкой подталкивает тебе сдачу — толстую пачку купюр. На каждой значится: «Соединенная Федеральная Колумбийская Республика. Для одного размена». Неразборчивые подписи. Изображение первого руководителя республики, настолько известного, что имя его не указано; он в парике, глаза косят, лицо восторженное. Ты, дуя на молоко, прихлебываешь из кружки. Там уже образуется пенка. И вдруг — вой сирен. Люди, пьющие молоко рядом с тобой, нервно вздрагивают. Это приближается парад. Трубы, барабаны, отдаленное пение. Смотри! Четверка обнаженных мальчиков несет парчовый паланкин с раздвинутыми в стороны занавесками. Там покоится огромный кусок льда — заиндевевший куб, таинственный, непроницаемый.

— Патагония! — уныло восклицают зрители. В их возгласе слышится боль. — Патагония!

Следом, держась особняком, шествует епископ в митре, одетый во все зеленое. Он раздает поклоны направо и налево и осыпает толпу благословениями, словно цветами:

— Да забудутся грехи ваши! Да простятся долги ваши! Все обновилось! В мир пришло добро!

Ты с трепетом смотришь ему в глаза, когда он приближается, надеясь, что он заключит тебя в объятия. Он очень высок, седовлас, но почему-то кажется хрупким, несмотря на всю его подвижность и энергию. Он напоминает Нормана, старшего брата твоей жены. А возможно, это и есть Норман, Норман этих мест. Интересно, а может ли он рассказать об Элизабет, здешней Элизабет? Но ты молчишь, и он проходит мимо. Тут появляются огромные деревянные подмостки на колесах, настоящая колесница Джаггернаута[1]. Там высится черная каменная статуя полного мужчины со странно сложенными руками. Вид у мужчины умиротворенный, от него веет настоящим шумерским спокойствием. Судя по лицу, это статуя того самого председателя Де Грассе.

— Не выдержит и первой метели, — бормочет человек слева от тебя.

Другой, резко повернувшись, напористо возражает:

— Нет, все сделано как надо. Дотянет до конца, как и задумано, держу пари!

И вот они уже стоят лицом к лицу, меряются взглядами, а затем заключают пари. Это напряженный, сложный ритуал — тут и хлопки по ладоням друг друга, и обмен какими-то бумажками, и обязательные плевки, и громогласные призывы в свидетели.

Кажется, местные жители чересчур эмоциональны. И ты решаешь двигаться дальше. Осторожно покидаешь кафе и осматриваешься.

2

Еще до начала странствий тебе говорили, как важно определить собственный статус. Кем ты хочешь быть — туристом? Исследователем? Проникателем? Такой выбор стоит перед каждым, кто появляется в новом месте. И каждый выбирает свое.

Выбрать роль туриста — значит пойти самым легким, но и самым презренным путем. В конце концов он в каком-то смысле становится и самым опасным. Приходится принимать все неизбежные в таком случае эпитеты: тебя будут считать глупым туристом, невежественным туристом, вульгарным туристом… В общем, не более чем туристом. Ты хочешь, чтобы тебя принимали именно за такого? Тебя это устраивает? Неужели таким ты себя представляешь — сбитым с толку, смущенным, вечно всеми обманутым? Ты готов пуститься по определенному не тобой маршруту, таскать с собой путеводители и фотоаппараты, ходить по соборам, музеям и рынкам и всегда быть посторонним. Видеть много, но не познать ничего. Пустая трата времени! Ты думал, что это странствие пойдет тебе на пользу — но не тут-то было. Туризм опустошит и иссушит твою душу. Всюду одно и то же: гостиница, улыбчивый смуглый экскурсовод в черных очках, автобус, площадь, фонтан, рынок, музей, собор. Ты превратишься в слабое иссохшее существо, склеенное из туристических проспектов. У тебя нет ничего, кроме множества виз. Весь жизненный опыт, что ты приобретешь в таких странствиях, всего лишь коробка с какой-то мелочью из множества потусторонних стран.

Стать исследователем — это выбрать путь мачо. Ты ходишь по новому миру, нацеленный на победу, ведь любое открытие — это своего рода победа. Как и обыкновенный турист, ты остаешься далек от постижения сути здешней жизни, но не стыдишься этого. Турист, по сути, инертен, он идет туда, куда его ведут, а исследователь действует сам; исследователь намерен докопаться до сути, ухватить ее за хвост, стиснуть обеими руками. Выбрав роль исследователя, ты должен выглядеть самоуверенным типом с кучей денег и кредитных карточек. И извлекать выгоду из своего положения — местных всегда пленяют чужеземцы.

Любопытство твое безмерно — ты беззастенчиво выпытываешь о самом сокровенном, глядя прямо в глаза собеседнику. Взламываешь двери и включаешь свет в темных комнатах. Ты Магеллан, ты Малиновски, ты — капитан Кук. Ты многое обретешь, но — всему своя цена! — тебя будут ненавидеть и бояться, и ты никогда не доберешься до самой сути. Но это еще не самое худшее. Вспомни, что Магеллан и капитан Кук расстались с жизнью на далеких берегах. Бывает, что местным надоедают исследователи.

А как насчет роли проникателя? Она самая трудная, но и стоит того. Итак, в проникатели? Подумай. Ты должен быстро освоиться в новых краях: разобраться в здешних законах, изучить окрестности не хуже старожила, разузнать, где находятся магазины, шоссе и гостиницы, выяснить, что за деньги в ходу и как туг общаются друг с другом. Все эти сведения надо добывать тайком, наблюдая за местной жизнью в одиночку, молча, не привлекая внимания, и никогда не просить ни у кого подсказки. Ты должен стать частью этого мира, и задача тут одна: внушить всем, что ты ему принадлежишь и всегда принадлежал. Куда бы ты ни попал, ты должен помнить, что жизнь текла здесь уже миллионы лет, и будет так же течь — с тобой ли, без тебя… Ты здесь чужой и, чтобы не чувствовать себя инородным телом, должен приспособиться к новому месту.

Конечно, это непросто. У проникателя нет возможности жить спокойно, прикидываясь дурачком. Ты не спросишь: «А сколько стоит проехать на фуникулере?» Не скажешь: «Я оттуда-то, и вот эти деньги, что я с собой захватил: доллары, четвертаки, пятицентовики, пенни — они у вас в ходу?» Ты ни за что не назовешь себя человеком не из этого мира. Если ты не используешь местные идиомы или не так ставишь ударение, то можешь сказать, что вырос за городом, — но не больше! Правда — это твоя вечная тайна, даже когда ты в беде. Особенно — когда ты в беде. Когда тебя припрут к стенке, ты не станешь говорить: «Погодите, я вообще не из этого мира, я просочился из другого места, так что простите-извините-пощадите!» Нет-нет, такое ты не скажешь. Они не поверят, а если и поверят, то это только усугубит твое положение. Коль решил стать проникателем, Кэмерон, то придется постоянно прикидываться здешним. Ты ведь это знаешь. Выбора-то нет.

Да, проникновение чревато опасностями. Они возникнут, как только тебя раскусят, а тебя раскусят в любом случае. Здешние, глубоко уязвленные таким обманом, с яростью набросятся на тебя. Если же повезет, то ты скроешься до того, как они узнают о твоей волнующей маленькой тайне. До того, как найдут разговорник, который ты бросил в комнате пансионата, до того, как наткнутся на вырванные странички из твоего дневника. Они тебя раскусят. В любом случае. Но к тому времени ты надеешься оказаться там, где тебя не настигнут их гнев и обида, где-то далеко-далеко…

3

Покажу вам для первого примера реакцию Кэмерона на чрезвычайную ситуацию. Можете поставить себя на его место и проверить собственную способность быстро восстанавливать душевное равновесие.

То, что ощутил Кэмерон, было похоже на гибель Вселенной: громовой удар, все чернеет, пустота — и больше вообще ничего. Затем свет возник вновь, он захлестнул Кэмерона, как прилив на небесном берегу. Это был неодолимый поток всепоглощающего сияния…

Кэмерон, застигнутый врасплох, ошеломленный, стоял на высоком голом склоне холма под лучами теплого утреннего солнца. Его дом — доски из красного дерева, венецианское окно, деревянные скульптуры, картины, книги, пластинки, холодильник, бутыли с красным вином, ковры, черепица, кусты авокадо в деревянных кадках, навес для автомобиля, дорога — все исчезло. Исчезли и соседние дома. И извилистая улица. И эвкалиптовый лес, который должен был начинаться за спиной Кэмерона и подниматься к вершине холма. Внизу больше нет Окленда, нет Беркли, лишь разрозненные неказистые лачуги колонистов сбегают к чистому голубому заливу. Не видно над водой моста Бэй-бридж, а на другом берегу нет и Сан-Франциско. Мост Золотые ворота не соединяет город с мысом Марин.

Кэмерон был поражен. Не то чтобы он не был готов к переменам, но не представлял, что все изменится до такой степени. Как там сказал старик? «Если тебе наскучил этот мир, просто брось его. Освободись от него, оставь позади. Разве тебе это не по силам?»

Конечно, по силам. Вот Кэмерон и освободился. Теперь он в совершенно другом месте. И каким бы оно ни было — это не его дом. Все города и городишки, рассыпавшиеся вокруг залива, исчезли, как будто и не существовали никогда. Прощайте, Сан-Леандро, Сан-Матео, Эль-Церрито, Уолнат-Крик. Перед ним — пологие голые холмы, широкие луга, сухая бурая летняя трава. Лишь кое-где видны следы присутствия человека.

Он начал привыкать к новому месту. В конце концов, он получил именно то, чего больше всего хотел. И хотя перемещение стало основательной встряской, Кэмерон быстро пришел в себя. Он знал, что нормально устроится в новом мире, и уже чувствовал себя его частью. Он начнет изучать эти места и, если они придутся ему по душе, найдет здесь уголок для себя.

Воздух так сладок. Небо безоблачно. А он и в самом деле перенесся в новый мир или остался на месте — только то, что было здесь раньше, исчезло?

Все просто. Он исчез. И все остальное исчезло. Вселенная стала меняться. Нет больше ничего устойчивого. С этой минуты само существование Кэмерона весьма спорно и может измениться в любой момент. Что говорил старик? «Иди куда хочешь. Вообрази мир по душе и иди туда. А если он тебе не по нраву или не нужен — ступай в другое место. Вся Вселенная — бесконечные странствия. Что в ней еще? Ничего, кроме странствий. Только странствия. Вот то, что тебе нужно, друг мой. Новые горизонты, новые миры! Новые!»

4

Слева раздался звук, похожий на треск сухой ветки под ногой. Кэмерон повернул голову и увидел, что к нему со стороны восходящего солнца приближается всадник. Кажется, он был высок и строен, так же как сам Кэмерон, разве что чуть пошире в плечах. И волосы у него были тоже золотистые, но намного длиннее; они ниспадали на плечи и спускались до груди. Мягкая курчавая пышная борода выглядела неухоженной, но чистой. Широкополая шляпа, штаны из оленьей кожи и легкая темно-желтая кожаная куртка с бахромой. Солнце светило прямо в глаза, и Кэмерон поначалу не смог разглядеть лицо всадника. А чуть позже определил, что оно очень похоже на его собственное: тонкие губы, длинный, с горбинкой нос, ямочка на подбородке, спокойные голубые глаза под густыми бровями. Разумеется. Твое лицо — это мое лицо. Ты и я, я и ты очутились в одном и том же месте в одно и то же время по ту сторону множества миров. Кэмерон не ожидал этой встречи, но сейчас ему казалось, что она была неизбежной.

Они смотрели друг на друга. Ни один не говорил ни слова. Пока они молчали, Кэмерон представил, что может произойти дальше.

Двойник спешится, с удивлением будет рассматривать его, ходить вокруг, всматриваться в лицо, изучать черты, хмуриться, качать головой. Наконец усмехнется и скажет:

— Чтоб мне провалиться! Никогда не знал, что у меня есть брат-близнец. И вот — ты… Я словно смотрю в зеркало.

— Мы не близнецы.

— У нас одинаковое лицо. Все одинаковое! Чуть подрезать волосы — и никто не отличит нас друг от друга. Если мы не близнецы, то кто же?

— Мы ближе, чем братья.

— Не пойму, о чем ты, дружище?

— Дело вот в чем. Я — это ты. Ты — это я. Одна душа, одна личность. Как тебя зовут?

— Кэмерон.

— Конечно. А имя?

— Кит.

— Сокращенно от Кристофер. Я тоже Кэмерон. Крис. Сокращенно от Кристофер. Говорю тебе, мы один и тот же человек, из двух разных миров. Мы ближе, чем братья. Ближе, чем кто бы то ни было.

Однако ничего этого не было сказано. Человек в кожаном медленно подъехал ближе, приостановился, пристально, но без интереса взглянул на Кэмерона и проронил:

— Приветствую. Погожий день.

И поехал дальше.

— Подождите, — сказал Кэмерон.

Всадник остановился. Оглянулся.

— Что?

«Никогда не проси ни у кого подсказки. Постоянно прикидывайся здешним. Веселая улыбка, твердый прямой взгляд».

Да. Кэмерон помнил об этом. Вот только почему-то в городе легче быть проникателем. Там можно слиться с толпой. А здесь, в безлюдном месте, такое невозможно.

Кэмерон начал в небрежной манере, надеясь, что его произношение достаточно нейтрально:

— Я из центральных штатов. Проделал долгий путь.

— Хм… Я и не думал, что ты местный. Твоя одежда…

— Так у нас одеваются.

— И говор у тебя… Не такой. Ну и?

— Я здесь новичок. Может, подскажете, где можно снять комнату на первое время?

— Ты что, пешком оттуда пришел?

— У меня был мул. Только он потерялся в долине. Я вообще потерял все пожитки.

— Хм… Индейцы опять распоясались. Только дай им немного джина, как они тут же сходят с ума.

Всадник слегка улыбнулся, но улыбка сразу исчезла, и он снова невозмутимо застыл в седле, положив руки на бедра. Лицо его превратилось в маску, изображающую терпение, но под ней могло скрываться не только нетерпение, но и что-нибудь похуже.

«Индейцы?»

— Ну и задали они мне жару, — начал фантазировать Кэмерон.

— Хм…

— Обчистили меня и отпустили.

— Хм… Хм…

Кэмерон ощущал, как тает чувство родства со встречным. Ничем его не проймешь.

«Я — это ты, ты — это я, однако ты до сих пор не заметил, что у меня твоя внешность. Кажется, я тебя вообще не интересую. Или же ты искусно скрываешь интерес».

— Так где можно найти жилье? — спросил он.

— Тут его раз, два и обчелся. По-моему, по эту сторону залива поселенцев совсем немного.

— Я крепкий. Могу работать кем угодно. Может, пригожусь вам для…

— Хм. Нет. — В холодных глазах блеснул отказ, и Кэмерон спросил себя: а часто ли люди в мире его прежней жизни видели такой же взгляд у него?

Всадник дернул поводья. Твое время вышло, чужеземец. Конь повернул и начал грациозно удаляться по тропе.

— Еще пару слов! — в отчаянии крикнул Кэмерон.

— Хмм?

— Тебя зовут Кэмерон?

В глазах мелькнул интерес:

— Допустим.

— Кристофер Кэмерон. Кит. Крис. Так?

— Кит.

Всадник сверлил его взглядом. Губы сжались в тонкую ниточку — нет, он не сердился, а изучал прохожего и размышлял. И напряженно сжимал поводья. Наконец-то Кэмерон почувствовал, что пробил стену отчуждения.

— Да, Кит Кэмерон. А что?

— Ваша жена… Ее имя Элизабет?

Напряжение усиливалось. Здешний Кэмерон не говорил ни слова, и это молчание было чревато взрывом, там нарастало что-то ужасное. И — взорвалось! Всадник сплюнул, нахмурился и ссутулился в седле.

— Моя жена умерла, — тихо сказал он. — Кто ты такой, черт тебя побери? Чего ты от меня хочешь?

— Я… я… — Кэмерон запнулся. Его переполняли страх и сострадание. Плохое начало, прискорбное начало.

Его била дрожь. Он не думал, что столкнется с чем-то подобным. С трудом взяв себя в руки, Кэмерон с нажимом сказал:

— Я должен знать! Ее звали Элизабет?

Вместо ответа всадник яростно впился шпорами в бока скакуна и помчался прочь, как будто столкнулся с самим сатаной.

5

«Иди, — сказал старик. — Ты знаешь, что к чему. Вот так и устроен мир: все случайно, и нет ничего непреложного, кроме того, что мы хотим сделать непреложным. Но даже тогда мир не остается таким постоянным, неизменным, как мы полагаем. Так что иди. Иди».

«Иди», — сказал он, и, конечно, услышав эти слова, Кэмерон пошел. Что он еще мог сделать, когда обрел свободу, но оставил свой родной мир и прибыл в другой? Заметьте, я не сказал «в лучший», просто — «в другой». Или в два, три, пять других миров. Настоящая авантюра! Можно потерять все самое важное и не получить ничего стоящего. Ну и что? Каждый день полон таких азартных игр: ты рискуешь жизнью, выходя из дому. Ты никогда не знаешь, куда ведет тебя дорога, — и все равно выбираешь игру. Как можно рассчитывать, что достигнешь всего, на что способен, если всю жизнь провести в собственном дворе? Иди. Путешествуй. Время разветвляется снова, и снова, и снова. Новые миры появляются от каждого твоего шага. Поворот налево, направо, сигналишь, мчишь под светофор, нажимаешь на газ, тормозишь — и каждое действие порождает мириады возможностей. Мы движемся сквозь гущу бесконечностей. И если даже каждый наш чих порождает иную реальность, то что тогда говорить о действительно весомых поступках — об убийствах и зачатиях, обращении в иную веру и отречениях? Иди. И в странствиях своих хорошо поразмысли над этим. Отчасти игра состоит в том, чтобы разгадать, какие факторы сделали мир, в который ты попал, именно таким. Что туг за история приключилась? Грязные дороги, телеги с ослами, сшитая вручную одежда. Здесь не было промышленной революции — так, что ли? Изобретатель парового двигателя, как там его — Сэвери, Ныокомен, Уатт, — умер в младенчестве? Никаких шахт, фабрик, сборочных конвейеров, никаких мрачных дьявольских заводов. Воздух столь чист, что уже из этого можно сделать вывод: мир туг попроще.

Отлично, Кэмерон. Ты быстро схватываешь общую картину. Но взгляни на это по-другому. Здесь тебя отвергла твоя же собственная личность; кроме того, в этом мире нет Элизабет.

Закрой глаза. Призови молнию.

6

То, что творилось вокруг из-за парада, все больше походило на неистовство. Марширующие люди и платформы заполонили проспект и прилегающие улицы, и некуда было скрыться от исступленного восторга толпы. Транспаранты развевались в окне каждой конторы, огромные фотографии председателя Де Грассе в мгновение ока прорастали на стенах, как темные пятна лишайника. Какой-то мальчишка придвинулся к Кэмерону, разжал кулак: на его ладони лежала блестящая яйцевидная шкатулка для ювелирных изделий, с ноготь величиной.

— Споры из Патагонии, — сообщил мальчуган. — Десятка — и они ваши.

Кэмерон вежливо отказался.

Женщина в сине-оранжевом платье дернула его за руку и затараторила:

— Знаете, слухи оказались истинной правдой! Только что все подтвердилось! И что теперь собираетесь делать? Что собираетесь делать?

Кэмерон пожал плечами, улыбнулся и высвободился.

Мужчина с переливающимися пуговицами спросил:

— Как вам праздник? Я продал все и в следующий богодень пойду к шоссе.

Кэмерон кивнул и пробормотал поздравления, надеясь, что они придутся к месту.

Он свернул за угол и вновь увидел епископа, так похожего на брата Элизабет. И подумал, что епископ и есть ее брат.

— Да забудутся грехи ваши! — продолжал восклицать епископ, — Да простятся долги ваши!

Кэмерон просунул голову меж двух толстушек, стоявших у края тротуара, и попытался окликнуть епископа. Но голос подвел, превратившись в хрип, — и тот пошел дальше.

«Идти дальше, перемещаться — хорошая мысль», — подумал Кэмерон.

Он устал от этого мира. Он слишком рано сюда попал, и ему больше не хотелось иметь дело с этой безумной суматохой.

Кэмерон отыскал тихий переулок и прижался щекой к прохладной кирпичной стене. Постоял, глубоко дыша, пока не почувствовал себя достаточно успокоившимся для того, чтобы уйти.

Все в порядке. Вперед!

7

Голая степь простиралась до самого горизонта. Это могла быть Гоби. Тут не видно ни больших городов, ни городков, ни даже деревень — только шесть-семь приземистых черных палаток устроились широким кругом в седловине между двумя серо-зелеными пригорками в нескольких сотнях ярдов от того места, где стоял Кэмерон. Он продолжал оглядывать слегка всхолмленную равнину и на самом пределе зрения различил темные силуэты. С десяток коней стояли в ряд, голова к голове, бок о бок. Десяток коней с седоками. Или это стадо кентавров? И такое возможно. Но Кэмерон все же решил, что это индейцы; возможно, вооруженный отряд юных смельчаков, разбивших лагерь посреди этой голой степи. Они ею видят. Вероятно, заметили еще раньше, чем он их. Всадники, ломая строй, поскакали к нему.

Он не тронулся с места. С чего бы ему спасаться бегством? Да и где тут можно укрыться?

Кони перешли с рыси сначала в легкий галоп, а потом понеслись стремглав, приближаясь с пугающей поспешностью. Всадники в кожаных куртках нараспашку и грубых штанах из сыромятной кожи были вооружены копьями, луками, алебардами и длинными кривыми мечами. Они скакали на маленьких проворных лошадках ростом чуть повыше пони — этаких неутомимых сгустках энергии. Всадники окружили Кэмерона, остановились, а их норовистые лошадки начали тихо ржать и вставать на дыбы. Воины разглядывали Кэмерона, показывали на него пальцами, смеялись, что-то грубо и насмешливо говорили на своем непонятном языке. Потом принялись степенно кружить вокруг него. Это были плосколицые бородатые люди с маленькими носами и широкими выступающими скулами. Макушки у них были выбриты, но на уши и затылки падали длинные черные пряди. Из-за тяжелых складок на верхних веках казалось, что все они косоглазы. К медному цвету кожи примешивался какой-то золотистый оттенок, как будто это были совсем не индейцы, а… кто? Японцы? Корпус самураев? Нет, наверное, не японцы. Но и не индейцы.

Они продолжали кружить вокруг него, все быстрее и быстрее, переговариваясь друг с другом, а иногда бросая и Кэмерону какие-то фразы, похожие на вопросы. У него создалось впечатление, что они хоть и в восторге от такой встречи, но относятся к нему с пренебрежением. Внезапно, демонстрируя искусство верховой езды, один из всадников выскочил из круга, галопом промчался мимо Кэмерона, наклонился и ткнул его пальцем в предплечье. Потом то же самое проделал еще один и еще. Воины поочередно выскакивали из круга, толкали его, дергали за волосы, щипали, чуть ли не сбивали с ног. Со свистом рассекали мечами воздух прямо над его головой. Угрожали ему копьями — или только делали вид, что угрожают. И, проделывая все это, не переставали смеяться. Кэмерон продолжал стоять на месте, подозревая, что это испытание на смелость. В конце концов он прошел такую проверку. Безумная скачка закончилась, и несколько воинов спешились.

Они оказались невысокими, ему по грудь, но шире в груди и плечах. Один из них взял кожаный бурдюк и вполне понятным жестом предложил: бери, пей. Кэмерон осторожно глотнул густую сероватую кисло-сладкую жидкость. Сквашенное молоко? Он с усилием, внутренне содрогнувшись, сделал еще один глоток. Воины внимательно наблюдали за ним. Во второй раз напиток уже не показался таким неприятным. Третий глоток дался без труда, и Кэмерон с надлежащей неторопливостью вернул бурдюк. Все вновь засмеялись, уже не насмешливо, а одобрительно, и воин, предложивший питье, с восхищением похлопал Кэмерона по плечу. Затем бросил ему бурдюк, вскочил в седло — и всадники помчались прочь.

«Это монголы», — понял Кэмерон.

К горизонту удалялись воины Чингисхана.

Мировая империя? Да, и эти края для них — Дикий Запад, фронтир, где юноши превращаются в мужчин. В Европе, за семь веков монгольского господства, они осели в городах, обзавелись хозяйством, превратились в выпивох и театралов, стали садоводами — но здесь шли по стопам своих предков-завоевателей.

Кэмерон повел плечами. Здесь ему делать было нечего. Он еще раз глотнул молока и бросил бурдюк в высокую траву.

Вперед!

8

А в этом месте травы не было. Он видел руины домов, обугленные стволы деревьев, груды битой черепицы и кирпичи. В воздухе витал запах смерти. Все мосты были разрушены. С залива тянулся густой маслянистый туман, он был подобен экрану, на котором двигались какие-то фигурки. Да, среди этих руин теплилась жизнь. Там копошились люди. Живые мертвецы.

Кэмерон вглядывался в туманную мглу и как будто сам oщущал ударную волну и бьющий по коже град альфа-частиц. Он представлял, как оставшиеся в живых выбираются из разрушенных домов и бродят по тлеющим улицам, голые, оглушенные. Их тела обожжены, глаза остекленели, волосы в огне. Ходячие мертвецы. Никто ничего не говорит. Никто не спрашивает, почему так случилось.

Он смотрел немое кино. Здесь на землю пришел карающий небесный огонь, и земля запылала. Планета горела синим пламенем! Пришел день Страшного суда, день гнева…

Он слышал ужасную музыку, похоронный марш, хор виолончелей и басов, безнадежные звуки: «Оммм… оммм… оммм… оммм… оммм…» Темп нарастал, музыка превращалась в танец смерти, неровный и быстрый. Танец по-прежнему был мрачным, с траурными ритмами: «Оммм… оммм… оммм-де-оммм… де-оммм… де-оммм… де-омм-де-оммм…», танец был отрывистым и хаотичным, в нем чувствовалось веселье безумия и то и дело прорывалась искаженная мелодия «Оды к радости».

Умирающие люди протягивали к нему бесплотные руки. Кэмерон отрицательно качал головой. Чем он мог помочь? Он чувствовал себя виноватым, туристом в краю чужой скорби. В их глазах читался упрек. Он прижал бы их к груди — но боялся, что они превратятся в прах от прикосновения. И пропустил процессию мимо, не пытаясь преодолеть бездну, отделяющую его от живых мертвецов.

— Элизабет? — тихо позвал он, — Норман?

У людей не осталось лиц, только глаза.

— Чем я могу помочь? Я не могу ничем вам помочь.

Они даже не заплачут.

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы»[2].

Но в этом мире нет места для любви.

Кэмерон отвел взгляд.

Появилось солнце и туман рассеялся. Видения медленно исчезли. Перед ним только мертвая земля, прах, руины.

Ладно. Здесь нет города, но в другом мире мы его найдем.

Вперед. Вперед!

9

И вот, после череды коротких незначительных остановок, Кэмерон оказался в городе, который несомненно был Сан-Франциско. Не каким-то другим городом на месте Сан-Франциско, а настоящим Сан-Франциско, узнаваемым Сан-Франциско. Кэмерон обнаружил, что стоит на самой вершине Русского холма в разгар ослепительного безоблачного дня. Слева, внизу, находилась Рыбачья пристань, впереди возвышалась башня Койт. А вот и Ферри-билдинг, и Оклендский мост. Знакомые ориентиры — но как же странно выглядит все остальное! Где поражающий взор небоскреб «Трансамериканская пирамида»? Где громад ный мрачный перст Американского банка? В общем-то, понял Кэмерон, странность заключалась не столько в замене, сколько в отсутствии. Не видно ни большого района вдоль автострады Эмбаркадеро, ни отеля в Чайнатауне, ни жалких щупалец надземных трасс. Кажется, нет ничего построенного за последние двадцать лет. Это был старый приземистый Сан-Франциско из его детства, сверкающий миниатюрный городок, не ставший подобием Манхетгена, не разросшийся до горизонта. Судя по всему, он вернулся в город, каким тот был в сонных 1950-х, в тихие годы Эйзенхауэра.

Он спустился с холма и разыскал газетный киоск — ярко-желтую металлическую коробку на углу Гайд-стрит и Норт-пойнт. «Сан-Франциско кроникл», десять центов. Десять центов? Разве такие цены были в пятьдесят четвертом? Кэмерон опустил в автомат десятицентовую монетку с Рузвельтом.

Оказалось, что газета вышла во вторник, 19 августа 1975 года. В том мире, который Кэмерон считал подлинным — теперь уже с некоторой иронией, — и от которого он целый день удалялся, совершая скачок за скачком, сегодня тоже был вторник, 19 августа 1975 года. Так что он вовсе не попал в прошлое. Он попал в Сан-Франциско, где время, кажется, застыло на месте. Но почему?

Он начал в замешательстве просматривать первую страницу.

Заголовок размером в три колонки гласил: «Фюрер прибыл в Вашингтон». Слева под ним трое мужчин на фотографии обменивались ослепительными улыбками. Подпись поясняла, что это президент Кеннеди, фюрер Геринг и посол Японии Тогараши во время встречи в розарии Белого дома.

Кэмерон закрыл глаза. Исходя только из заголовка и подписи, он попытался состряпать правдоподобное предположение.

И решил, что попал в мир, где во Второй мировой войне победили страны Оси. Соединенные Штаты — колония Германии. И высотных зданий в Сан-Франциско нет потому, что американская экономика, подорванная поражением, не смогла даже за тридцать лет мира окрепнуть настолько, чтобы позволить себе их строительство. Или, может, под давлением финансовых министров Третьего рейха (Хьялмар Шахт? Имя всплыло из глубин памяти) американский капитал теперь идет в Европу. Но как такое могло случиться? Кэмерон отлично помнил военные годы, помнил всплеск патриотизма, широкую мобилизацию, помнил, как все силы страна отдавала борьбе. Помнил «Клепальщицу Рози» с военного плаката и надпись на сигаретных пачках, поменявших зеленый цвет на белый: «Зеленая „Лаки страйк“ ушла на войну». «Не забудем Перл-Харбор, как не забыли форт Аламо». Он не представлял, каким образом Германия могла поставить Америку на колени. Разве что…

«Бомба, — подумал он. — Нацисты создали бомбу в сороковом, Вернер фон Браун изобрел трансатлантическую ракету, и Нью-Йорк с Вашингтоном были уничтожены атомным оружием за одну ночь. Вот и все. Всего нашего патриотизма не хватило, мы отступили и капитулировали в течение недели. И поэтому…»

Он рассматривал фотографию. Улыбающийся президент Кеннеди стоял между рейхсфюрером Герингом и учтивым моложавым японцем. Кеннеди? Тед? Да нет, это Джек, тот самый Джек. У него двойной подбородок, тяжелые мешки под глазами, лицо в глубоких морщинах — ему, должно быть, уже под шестьдесят, и близится к концу его второй президентский срок. Жаклин нетерпеливо ждет его наверху. «Дорогой, заканчивай со своими япошками и нацистами, и пойдем немного выпьем перед концертом». Да… И Джон-Джон с Кэролайн где-то неподалеку, любимцы нации, пример для всей молодежи. Да… А Геринг? Действительно, тот самый Геринг! Ему уже далеко за восемьдесят, он безобразно разжирел, отрастил каскад подбородков. Широкая грудь сплошь увешана медалями, маленькие озорные глазки блестят — верно, вспоминает все удовольствия своей долгой жизни. Каким счастливым он выглядит! Каким добродушным! Геринга невозможно ненавидеть, как, скажем, Геббельса, Гиммлера или Штрайхера. У Геринга было обаяние, жестокое обаяние священного чудовища, Нерона, Калигулы. И вот эта бессмертная гора мяса живет в семидесятых. Он пережил Адольфа, чтобы стать, как предположил Кэмерон, вторым фюрером, которого с помпой принимают в Белом доме, никак не меньше. Может быть, завтра вечером состоится банкет на высшем уровне: рольмопс[3], зауэрбратен[4], свиные ребрышки, кенигсбергские клопсы[5] в совокупности с бутылками «Доктор Бернкастлер» урожая шестьдесят девятого года и «Шлосс Йоханнисберг» семьдесят первого. Или фюрер предпочитает пиво? У нас есть лучшие сорта: «лёвенбрау», «вюрцбургер хофбрау»…

Хотя стоп! Камерон почувствовал, что его построения не слишком правдоподобны. Он не мог представить Джона Ф. Кеннеди в роли приспособленца, согласного быть президентом-марионеткой в управляемой нацистами Америке, выполнять приказы какого-то прилизанного гауляйтера с жесткими глазами и прыгать на задних лапках при появлении фюрера. Бомба там или нет, но все равно возникло бы сильное движение сопротивления, десятилетия партизанской войны, нестерпимая ненависть к захватчикам и их прислужникам. Значит, Америка не капитулировала. Страны Оси победили, но Соединенные Штаты остались независимыми.

Кэмерон начал обдумывать другую версию. Допустим, подумал он, Гитлер в этом мире не порвал договор со Сталиным и не напал на Россию летом сорок первого, а направил войска через Ла-Манш, чтобы уничтожить Англию. А японцы оставили в покое Перл-Харбор, так что Соединенные Штаты не были втянуты в войну, которая завершилась довольно быстро — скажем, к сентябрю сорок второго. И теперь немцы правят Европой от Корнуолла до Урала, а японцы господствуют на всем Тихом океане к западу от Гавайев. Соединенные Штаты из-за своего недальновидного нейтралитета стали изолированной страной, этакой огромной Португалией — застойная экономика и практически полная оторванность от мировой торговли. Сан-Франциско остался без небоскребов, поскольку нет смысла что-либо строить в этой стране. Да? Именно так?

Он устроился на ближайшем крыльце и продолжал изучать газету. В этом мире был, пусть и слабенький, фондовый рынок. Индекс Доу-Джонса равен 354,61. В списке несколько хорошо знакомых названий — IBM, AT&T, «Дженерал моторе», — но о многих он никогда не слышал. Нет «Литгона», «Синтекса» и «Поляроида», как и «Ксерокса», но в газете упоминается предшественник «Ксерокса» — «Галоид». Есть две бейсбольные лиги, в каждой по восемь команд. «Бостон брейвз» перебрались в Милуоки, а в остальном список команд такой же, как в сороковых. «Бруклин» лидирует в Национальной лиге, «Филадельфия» — в Американской.

В разделе новостей тоже попадались знакомые имена: сенатор от штата Нью-Йорк — Рокфеллер, от Массачусетса — Кеннеди. (Очевидно, Роберт. Сейчас он в Италии. Вчера посетил величественный мавзолей Муссолини, сегодня у него аудиенция у Папы Римского Бенедикта.) Реклама призывала жителей Сан-Франциско летать в Нью-Йорк на великолепных новых «старлайнерах» компании «Трансуорлд эйрлайнз» — теперь всего лишь за двенадцать часов, с одной короткой остановкой в Чикаго. Посмотрев на рисунок, Кэмерон подумал, что самолет уже почти достиг уровня DC-4 — или это DC-6? С таким-то количеством пропеллеров?

Зарубежные новости были пресными и скудными: ни словечка о конфликте между Израилем и арабами, перебранках африканских стран, о Китайской Народной Республике или войне в Южной Америке. Из прочитанного можно было предположить, что все выжившие евреи живут сейчас в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, Африка — огромная немецкая колония с небольшими зонами влияния Италии, в Китае правят японцы, а не преемники председателя Мао, народы же Южной Америки пребывают в спячке. Так?

Газета оказалась пока самым странным из всего, что увидел здесь Кэмерон. Вроде бы и страницы были обыкновенными, и стиль привычным, и вся газета представлялась вполне правильной, но все-таки присутствовали там некоторые нюансы, события преподносились в каком-то непривычном ракурсе. Она казалась сном, но никогда еще сон не был настолько реальным.

Кэмерон сложил газету и неторопливо направился к заливу. За квартал до берега он обнаружил филиал Американского банка — бывает кое-что, не подверженное переменам! — и решил разменять деньги. Рискованный шаг, но на что только не пойдешь из любопытства. Кассир без колебаний взял его пятидолларовую купюру и выдал взамен четыре по доллару и горстку мелочи. Оказалось, что доллары остались неизменными. И на монетах достоинством в один, пять и двадцать пять центов Линкольн, Джефферсон и Вашингтон занимали все те же знакомые места. Однако на десятицентовике был изображен Бен Франклин, а на пятидесяти центах — незнакомый Кэмерону добродушный человек, моложавый и круглолицый, с копной густых волос.

Он отправился дальше и, дойдя до угла, зашел в публичную библиотеку. Здесь можно будет проверить свои предположения. Вот справочник! Да, список президентов выглядел необычно. Кэмерон узнал, что Рузвельт ушел в отставку из-за слабого здоровья в сороковом. Кажется, именно там был начальный пункт расхождения этого мира с миром Кэмерона. Остальное оказалось вполне предсказуемым. На выборах в сороковом Уэндел Уилки победил Джона Нэнса Гарнера и придерживался политики строгого нейтралитета, в то время как — да, именно это Кэмерон и предполагал! — немцы и японцы быстро захватили большую часть мира. Уилки умер в своем кабинете во время президентской кампании сорок четвертого… Ага! Так это Уилки на пятидесяти центах! Некоторое время у власти находился вице-президент Макнери, который не собирался становиться президентом; поэтому срочно созванный съезд республиканской партии выдвинул кандидатуру Роберта Тафта, Тот победил Джеймса Бернса и оставался на посту президента два срока. За ним на два срока пришел Томас Дьювей. Долгое правление республиканцев закончилось наконец в шестидесятом, когда к власти пришел сенатор Линдон Д жонсон из Техаса. Вице-президентом при Джонсоне стал сенатор от Массачусетса Джон Ф. Кеннеди. («Занятная перестановка», — подумал Кэмерон.) После традиционных двух сроков Джонсон ушел в отставку, и в шестьдесят восьмом на выборах победил вице-президент Кеннеди. Естественно, его переизбрали в семьдесят втором; в этом бесхитростном мире всегда выигрывал тот, кто находился у власти.

Тут, разумеется, нет существовало Организации Объединенных Наций, не было войны в Корее, антиколониального движения и космических исследований. Из справочника Кэмерон узнал, что Гитлер прожил до шестидесятого, а Муссолини до пятьдесят восьмого… Мир, казалось, с удивительной легкостью приспособился к правлению стран Оси, хотя в Англии до сих пор находились немецкие оккупационные войска.

Кэмерону хотелось продолжать сравнивать историю, изучать изменившиеся судьбы Хьюберта Хамфри, Дуайта Эйзенхауэра, Гарри Трумэна, Никиты Хрущева, Ли Харви Освальда, Хуана Перона. Но тут им овладело любопытство иного рода. В вестибюле он просмотрел телефонный справочник Окленда (со всеми номерами графств Аламеда и Контра-Коста. Сам справочник был гораздо тоньше того, который в мире Кэмерона содержал только номера Окленда) и обнаружил две дюжины Кэмеронов. Однако ни один из них не проживал по тому адресу, где жил в своем мире Кэмерон. Среди этих двух дюжин не было не только Кристофера и Элизабет, но и ничего похожего на такие имена. Движимый предчувствием, он заглянул в справочник телефонов Сан-Франциско. Хотя результат также оказался отрицательным, Кэмерон решил поискать Элизабет под ее девичьей фамилией, Дадли. И точно! Элизабет Дадли жила по тому же знакомому адресу у лагуны.

Он затрепетал от такого открытия. Нашарил в кармане десятицентовик с Беном Франклином и бросил в щель телефона-автомата. Дождался длинного гудка, извещающего о том, что линия свободна, и набрал номер.

10

Квартира, насколько он мог разглядеть из-за ее плеча, была очень похожа на ту, что он помнил: старенькие бордовые кушетки и темно-зеленые стулья, белые стены, искусно вырезанные деревянные скульптуры — творения Элизабет, — большие папоротники в висячих горшках. При виде этих знакомых вещей в другом мире Кэмерон потерял ощущение реальности и на него нахлынула почти невыносимая ностальгия. Послеlний раз он был здесь (если слово «здесь» уместно в данном случае) в шестьдесят девятом году. Квартира настолько напоминала ту, сохранившуюся в его памяти, что он почувствовал себя попавшим в прошлое.

Она стояла в дверях и изучала его с некоторым любопытством и подозрением. Одежда ее была самой обычной — свободная белая блузка с вышивкой и короткая голубая юбка плиссе. И хотя ее золотистые волосы потускнели и были причесаны явно наспех, она оставалась именно той женщиной, с которой он прожил последние семь лет. Красивой женщиной, высокой женщиной, почти одного с ним роста — а иногда казалось, что даже выше, — с безмятежной улыбкой, спокойными зелеными глазами и гладкой упругой кожей.

— Да? — не очень уверенно произнесла она. — Это вы звонили?

— Да. Я Крис Кэмерон. — Он попытался отыскать в ее глазах хотя бы проблеск узнавания, — Вы меня не знаете? Совсем?

— Совсем. А должна?

— Вероятно. А может, и нет. Трудно сказать.

— Мы когда-то встречались? Да?

— Я не представляю, как описать наши отношения…

— Вы это уже говорили по телефону. Наши отношения? Какие могут быть отношения у незнакомцев?

— Это сложно. Мне можно войти?

Она нервно засмеялась, словно ее в чем-то уличили.

— Конечно, — Она окинула его быстрым взглядом, явно прикидывая, насколько это будет рискованно.

Квартира и правда осталась почти такой же, какой он ее помнил. Вот только вместо стереопроигрывателя стояла громоздкая древняя радиола, да и коллекция пластинок выглядела на удивление скудной. И книг оказалось меньше, чем было бы у его Элизабет.

Они стояли друг напротив друга и чувствовали некоторую скованность. Наконец Элизабет решила растопить лед, предложив выпить немного вина.

— Вам красного или белого? — спросила она.

— Красного, если можно.

Она подошла к низкому серванту и достала два дешевых неказистых стакана. Затем без усилий подняла с пола галлонную бутыль и отвинтила крышку.

— Вы были ужасно таинственны по телефону, — сказала она. — Да и сейчас тоже. Что привело вас сюда? У нас есть общие друзья?

— Думаю, можно сказать, что есть. По крайней мере, в некотором роде.

— Ваши ответы необычайно уклончивы, мистер Кэмерон.

— Пока ничего не могу с этим поделать… И пожалуйста, зовите меня Крис.

Она наливала вино, а он пристально смотрел на нее, думая о другой Элизабет, его Элизабет. Он так хорошо знал ее: играющие гибкие мышцы, гладкая кожа, упругое тело… Внезапно ему вспомнилась их первая — необычная и до смешного романтичная — встреча. В том июне он на неделю отправился в одиночку в горы Сьерра-Невада. Бродил там, минуя кучки камней, которые, как он ошибочно думал, указывают маршрут, и сошел с тропы. И очутился где-то на частной земле, возле холодного темного ледникового озера, окруженного искрящимися полянками позднего снега. Кэмерон решил устроиться там и вдруг увидел, что ярдах в тридцати от него лежит чей-то рюкзак, а по берегу разбросана одежда. А потом увидел ее. Она подплыла к берегу возле склонившейся сосны и начала выходить из воды, как обнаженная Венера. Заметила его и сначала испугалась, но тотчас же успокоилась и улыбнулась. Без тени смущения стояла в холодной воде и приглашала его поплавать вместе…

Воспоминания о первой встрече и обо всем дальнейшем ужасно взволновали Кэмерона. Ведь сейчас перед ним была та самая Элизабет, что он любил, родная, связанная с ним общим прошлым — и шесте с тем иная, совершенно незнакомая, от которой можно ждать свежих впечатлений, той восхитительной новизны, что уже не найдешь в его прежней Элизабет.

Он смотрел на ее плечи и спину с дикой, неодолимой страстью. Она повернулась к нему с наполненными стаканами в руках. Кэмерон не успел погасить взгляд — и она все поняла и туг же отпрянула от него. Нет, это была не та Элизабет с горного озера. Кажется, она не знала, что делать с таким неожиданным накалом. Элизабет судорожно протянула ему стакан. Ее руки так дрожали, что вино пролилось на рукав блузки. Кэмерон взял стакан и отошел, сам изумленный бешеным всплеском собственных эмоций.

Ему с трудом удалось успокоиться.

Они пили вино в неловкой тишине. Когда страсти улеглись, их место заняла этакая деловая учтивость.

После второго стакана Элизабет произнесла:

— Так. Откуда вы меня знаете и что вам нужно?

Кэмерон на миг закрыл глаза. Что ей сказать? Как объяснить? Он не готовил заранее никаких объяснений. Если один только неосторожный взгляд так ее взволновал, то как же она отнесется к тому, что представляется полнейшим бредом? Но он никогда не прибегал к каким-то ухищрениям в отношениях с Элизабет, никогда не использовал иного приема, кроме абсолютной искренности. А перед ним — именно Элизабет.

И он медленно начал:

— В другой жизни мы с вами муж и жена, Элизабет. Мы живем на холмах Окленда и безумно счастливы.

— В другой жизни?

— Да, в мире, отличном от этого, где три с половиной десятка лет назад история пошла другим путем, где страны Оси проиграли войну, где Джон Кеннеди был президентом в шестьдесят третьем и его убили, где мы с вами встретились у озера Сьерре и полюбили друг друга. Элизабет, нас окружает бесконечное множество миров, в которых сбываются все возможный варианты всех событий. Есть миры, где мы с вами счастливы в браке, есть другие, где мы поженились и развелись, есть и такие; где нас с вами вообще не существует, или где вы существуете, а я нет, или где мы встретились и возненавидели друг друга, где… где… В общем, Элизабет, для любого варианта событий есть свой мир. А я путешествую по этим мирам. Я видел дикую степь на месте Сан-Франциско, и встречал монгольских конников на истбейских холмах, и видел, как вся эта местность разрушена ядерной войной, и… Вам это кажется бредом сумасшедшее го, Элизабет?

— Чуточку, — улыбнулась она. Да, это была та же Элизабет, невозмутимая, рассудительная, обладающая чудесным качеством принимать невероятное ради занятной беседы. — Но продолжайте. Вы прыгаете из мира в мир. Даже не буду спрашивать как. И от чего вы бежите?

— Никогда не рассматривал свои путешествия с такой стороны. Я бегу навстречу.

— Навстречу чему?

— Бесконечному множеству миров. Навстречу бессчетным впечатлениям.

— Ну, это чересчур. Неужели одного мира недостаточно?

— Нет, недостаточно.

— У вас бесконечное множество миров. Однако же вы пришли именно сюда, ко мне. Предположим, я единственная, кого вы знаете в этом ином, непривычном для вас мире. Но зачем вообще было идти сюда? В чем смысл ваших блужданий, если вы ищете знакомое? Если вам всего лишь нужно вернуться к своей Элизабет, то зачем было ее покидать в том, первом мире? Так ли вы счастливы с ней, как говорите?

— Я могу быть с ней счастлив, но все же хочу обладать ею в разных мирах.

— Вы кажетесь одержимым.

— Нет. Не более, чем Фауст. Я считаю поиск образом жизни. Не поиск чего-то, а просто поиск. Я не могу остановиться. Остановиться — значит умереть, Элизабет. Возьмите Фауста, который двигался вперед и вперед, дошел до самой Елены Троянской, изведал все, что можно, но всегда искал что-то новое. И когда Фауст наконец воскликнул: «Вот оно, вот то, что я искал, и здесь я хочу остановиться», Мефистофель выиграл.

— Но это был для Фауста момент высшего счастья.

— Верно. Но когда он достиг его, то проиграл свою душу дьяволу, помните?

— Итак, вы идете вперед и вперед, из одного мира в другой, ищете сами не знаете что, просто — ищете и не можете остановиться. И еще говорите, что не одержимы.

Кэмерон отрицательно покачал головой:

— У машин нет выбора. У животных нет выбора. А я — свободный человек и действую по собственной воле. Я странствую не потому, что надо, а потому, что сам того хочу.

— Или думаете, что хотите.

— Меня ведут чувства, а не расчеты и четкие планы.

— Звучит как хорошо продуманное обоснование.

Кэмерона уязвили эти слова, и он перевел взгляд на свой пустой стакан. Элизабет жестом показала, что он может налить еще вина.

— Извините. — Ее тон немного смягчился.

— Как бы то ни было, я заглянул в библиотеку и нашел вас в телефонном справочнике. В моем мире вы жили здесь же, до того как мы поженились. — Он замялся. — А можно вас спросить?..

— О чем?

— Вы не замужем?

— Нет. Я одна. И не жалуюсь.

— Вы всегда были независимы.

— Вы говорите так, будто хорошо меня знаете.

— Я женат на вас уже семь лет.

— Нет. Не на мне. Вовсе не на мне. Вы вообще меня не знаете.

Он кивнул:

— Вы правы. Я на самом деле не знаю вас, Элизабет, как бы ни говорил себе, что знаю. Но хочу узнать. Меня тянет к вам так же сильно, как тянуло к другой Элизабет в тот день, в горах. Что может быть лучше начала, когда два незнакомых человек| тянутся друг к другу, когда между ними проскакивает искра.

Он помолчал и осторожно спросил:

— Можно остаться у вас на ночь?

— Нет.

Почему-то он не удивился.

— Когда-то вы мне ответили иначе…

— Не я. Другая.

— Простите. Мне сложно отделять вас от нее, Элизабет. Но прошу, не прогоняйте меня. Я пришел из такой дали, чтобы быть с вами…

— Вы пришли без приглашения. Да и я чувствую себя с вами как-то неловко… Зная, что вы все время думаете о ней, сравниваете нас, ищете различие, сходство…

— Почему вы так решили?

— Потому что знаю.

— Не слишком-то веская причина для того, чтобы меня прогнать.

— Тогда вот вам другая. — Ее глаза озорно блеснули. — Я никогда не связываюсь с женатыми.

Она поддразнивала его. Он засмеялся, уверенный, что она готова уступить.

— Элизабет, это самый надуманный довод, какой я только слышал!

— Да? Но я чувствую какое-то особое родство с вашей женой. Я всей душой за нее. Зачем мне помогать вам ее обманывать?

— Обманывать? Какое старомодное слово! Думаете, она против? Она и не ожидает от меня целомудренного поведения в этих странствиях. И будет польщена и рада, когда узнает, что я вас тут разыскал. Ей будет страшно интересно услышать обо всем, что между нами произошло. Ну как ее может обидеть то, что я был с вами, если вы и она…

— И тем не менее я хочу, чтобы вы ушли. Будьте добры.

— Но вы не назвали ни одной убедительной причины…

— А этого и не нужно.

— Я люблю вас. Я хочу провести с вами ночь.

— Вы любите женщину, похожую на меня. Я постоянно об этом твержу. Так или иначе, я вас не люблю. Вы мне не нравитесь. К сожалению.

— Да? Ей нравлюсь, а вам… нет… Понимаю. И какой же я, по-вашему? Некрасивый? Властный? Отталкивающий?

— Вы возмутитель спокойствия. Немного пугающий. Слишком настойчивый, слишком зацикленный. Быть может, даже опасный. Не мой тип. Да и я, наверное, не ваш. Не забывайте, я не та Элизабет, которую вы встретили у горного озера. Может, в противном случае я была бы счастливее, но я не она. И больше сюда не приходите. Прощайте.

11

Вперед.

Вокруг сияли башни и возвышались ажурные мосты, и город был похож на яркую фантазию. Высоко над головой Кэмерона проплывали блестящие пузыри — этот беззвучный транспорт перевозил двух-трех пассажиров, сидящих в расслабленных, полных изящности позах. Обнаженные юноши и девушки с телами цвета бронзы лежали у фонтанов, из которых била в небо бирюзово-алая пена. Гигантские орхидеи с тропическим сладострастием обвивали стены исполинских отелей. Мелкие механические птички со сладким щебетом мелькали в теплом воздухе, как золотистые пули. С крыш самых высоких зданий доносилась музыка помрачнее: остинато нарастающих басов, обрамляющих настойчивый рокот.

Этот мир был по крайней мере лет на двести старше мира Кэмерона. Здесь вряд ли удастся стать не то что проникателем, но даже туристом. Единственная доступная роль — это роль дикаря, этакого Джемми Баттона[6], оказавшегося в Лондоне. И какая же, в конце концов, постигла его участь? Отнюдь не счастливая.

«Патагония! Патагония! Этот билет больше не годится здесь.»

В небе плясали разноцветные лучи: красные, зеленые, голубые — они распускались, как цветы, и проливались на город причудливыми узорами.

Кэмерон улыбнулся. Нет, его не ошеломит это зрелище, пусть оно и похлеще, чем мир полугусеничных машин. Он беззаботно расположился в небольшом парке, который с двух сторон обтекали бесшумные потоки уличного транспорта. Это был типичный «английский парк», поросший зубчатыми оранжевыми папоротниками и колючими башнями кактусов. Тут и там, держась за руки, прогуливались парочки. Они то предлагали друг другу сделать глоток из блестящих запотевших зеленых бутылок, похожих на цилиндры из отполированного нефриту то изящно помахивали перед губами партнера гроздьями черного винограда; партнер игриво улыбался, вытягивал шею внезапно хватал приманку губами. А потом они весело смеялись, обнимались и падали в густую влажную траву, которой тут же начинала колыхаться и тихонько бренчать.

Это место ему нравилось. Он бродил по парку, думая о Элизабет, думая о молодости… И наконец вышел к извилистом) ручью. Перевернутые отражения самых высоких городских башен казались в нем иголками. Кэмерон опустился на колени, чтобы напиться. Вода была прохладной, сладкой, терпкой, почти как молодое вино. Но едва он сделал глоток, как из рыхлой земли выскочило какое-то устройство, состоящее из пяти тонких металлических колонок. На трех из них во все стороны торчали видеосенсоры, одна была оснащена решеткой, а на пятой мигали разноцветные огни. Из-за решетки послышались непонятные слова, и тон был явно угрожающим. Кэмерон догадался, что перед ним полицейский робот, требующий предъявить удостоверение личности.

— Извините, — сказал он. — Я не понимаю, что вы говорите.

Тут же прямо из деревьев, из-под дна ручья, из гущи папоротников выскочили и другие механизмы.

— Все в порядке, — успокоил их Кэмерон. — Я не замышлял ничего дурного. Просто дайте мне выучить язык, и обещаю, что стану полезным обществу.

Одна из машин выпустила в него густое лазурное облачко. Вторая уколола тонкой иголкой в руку и взяла каплю крови. Вокруг собиралась толпа. Люди показывали на него пальцем, хихикали, подмигивали. Музыка с вершин небоскребов стала громкой и зловещей; она сотрясала напоенный ароматами воздух и угрожала лично ему.

— Позвольте мне остаться, — начал упрашивать Кэмерон, но музыка подталкивала его, выдавливала сильной неодолимой рукой, непреклонно выдворяла из этого мира.

Он, Кэмерон, был слишком примитивен для них. Второй сорт, да еще напичканный всякими давно исчезнувшими у них микробами. Ладно. Если им так хочется, он уйдет — не из страха, не потому, что они так его напугали, а всего лишь из вежливости.

Он картинно попрощался — согнулся в поклоне, достойном Рэли[7], послал воздушный поцелуй металлическим колонкам и улыбнулся, пританцовывая.

Прощайте. Прощайте.

Музыка взвилась в неистовом крещендо. Он услышал небесные трубы и далекий гром.

Прощайте.

Вперед!

12

Это был какой-то восточный базар времен Средневековья, с отвратительными запахами и толкотней. Смуглые седобородые старцы в просторных плотных серых одеждах терпеливо сидели возле развязанных мешков с пряностями и зерном. Повсюду бродили прокаженные и калеки, назойливо выпрашивая милостыню. Стройные голенастые краснокожие мужчины в узких набедренных повязках, позвякивая яркими медными серьгами, обособленной группой пробирались сквозь толпу. Они ничего не покупали и ни к чему не приценивались. Их узкие красивые лица казались выточенными из камня. Они шествовали, как принцы инков. Возможно, это и в самом деле были принцы инков.

В шуме и гаме базара Кэмерон не мог уловить ни одного знакомого слова. Он видел блеск золотых монет, которыми расплачивались за покупку. Женщины несли на головах огромные тюки и ослепительно улыбались, блестя зубами. Здесь ходу были лоскутные юбки, закрывающие лодыжки, зато груда оставалась обнаженной. Некоторые бросали на Кэмерона нескромные взгляды, но он не решался отвечать на эти соблазнительные знаки внимания — сначала нужно было разобраться, что здесь дозволено, а что нет.

В дальнем конце грязной площади он увидел женщину, похожую на Элизабет. Она стояла спиной к нему, но эти выразительные плечи он бы узнал где угодно, как и прямую осанку и длинные золотистые волосы. Он направился к ней, с трудом прокладывая себе дорогу в толпе, и, преодолев полпути, увидел, что рядом с ней стоит мужчина в свободном черном халате, примерно одного с ним роста и сложения. Нижнюю часть его лица закрывал темный платок. Глаза у мужчины были мрачными, а левую щеку до самых волос рассекал ужасный шрам со следами ниток. Он что-то шепнул женщине, которую Кэмерон принял за Элизабет, и та кивнула и повернулась. Теперь Кэмерон видел ее лицо: да, похоже, это была именно Элизабет, но с таким же, как у мужчины, воспаленным уродливым шрамом на правой щеке.

У Кэмерона перехватило дыхание. Мужчина в черном вдруг показал на него и что-то крикнул. Краем глаза Кэмерон уловил какое-то движение сбоку от себя, повернул голову и увидел, что к нему несется невысокий толстяк, бешено размахивая ятаганом. Камерону вдруг представилось, что он рассматривает фотографию: у него было достаточно времени, чтобы обстоятельно изучить умащенную бороду нападающего, его крючковатый нос с торчащими из ноздрей волосками, желтые зубы, дешевые тусклые камни на рукояти сабли. Потом убийца осыпал Кэмерона какой-то бранью — возможно, арабской, — и страшное лезвие начало опускаться.

Мрачное получалось приветствие. Оно не оставляло никакой возможности продолжить знакомство с этим миром. За миг до того, как быть рассеченным надвое, Кэмерон с сожалением покинул его.

13

Вперед. В мир, где не было ничего твердого, где не было и самой Земли, так что он просто плавал в космическом пространстве, парил в пустоте. Все вокруг заливал яркий зеленый свет, он исходил отовсюду сразу, как послание от Вселенной.

Кэмерон, охваченный величайшим спокойствием, погружался в это радующее душу сияние дни напролет — если можно говорить здесь о днях, — медленно плыл, поворачивал, подправляя свой курс легкими движениями локтей и коленей. Впрочем, направление не имело значения: все здесь было одинаковым. Зеленое сияние поддерживало и питало его и служило для него развлечением. Кэмерон играл с ним. Из этой лучистой субстанции он творил образы, лица, орнаменты, создавал для себя Элизабет, лепил собственные резкие черты, наполнял небеса легионом марширующих китайцев в конусообразных соломенных шляпах, а потом вычеркивал их резкими диагоналями. По его желанию река серебра текла через все небо и низвергала свои сверкающие воды на склон горы высотой в тысячу миль.

Он кружил. Он плавал. Он скользил. Он давал волю всем своим фантазиям. В этом неземном мире царила абсолютная свобода. Но этого было недостаточно. Ему наскучила пустота. Ему наскучила безмятежность. Он выжал из этого мира все возможное — но слишком быстро! Он не знал, в нем ли тут дело или в здешнем мире, но чувствовал, что должен уйти. А потому — вперед!

14

Когда Кэмерон возник среди крестьян, те с испуганными криками бросились врассыпную. Он оказался в какой-то деревне на восточном берегу залива: вокруг зеленели ухоженные поля, от центральной площади лучами расходились ряды низких плетеных хижин, плакали голые малыши, едва научившиеся стоять на ногах, группами бродили деловитые козы, гуси и куры. Был полдень, и в оросительных канавах отражалось солнце.

Люди трудились тут в поте лица. Разбежавшись от него поначалу, они теперь осторожно, пригнув головы, возвращались, готовые дать стрекача при новых чудесах. Это был еще один из тех буколических миров, где никто и не слыхивал о Сан-Франциско.

Кэмерон не мог понять, к какому народу принадлежат эти поселенцы и каким ветром их сюда занесло. Они не были ни индейцами, ни китайцами, ни перуанцами — скорее уж, европейцами, какими-нибудь славянами… но что славянам делать в Калифорнии? Может, это русские крестьяне, пришедшие заселять здешние земли, как когда-то заселили Сибирь? Такое; предположение показалось ему вполне правдоподобным — они были крепкими и коренастыми, с темными грубыми лицами. Однако выглядели на удивление первобытно — полуголые, в меховых штанах, а то и вовсе без штанов, — словно не подданными царя они были, а, скорее, скифами или киммерийцами, перебравшимися сюда из доисторических болот у Вислы.

— Не бойтесь, — сказал он и простер к ним руки.

Казалось, они потихоньку одолели страх и робко приблизились, рассматривая его большими темными глазами.

— Я вас не обижу. Я просто пришел в гости.

По толпе прошел приглушенный шум голосов. Женщина храбро подтолкнула к нему ребенка, девчушку лет пяти, голенькую, с черными засаленными кудряшками. Кэмерон подхватил ее на руки, погладил, пощекотал и легко опустил на землю. Тотчас все племя окружило его. Они больше не боялись: трогали его за руку, опускались на колени, гладили его ноги. Мальчик принес ему кашу в деревянной миске. Старуха протянула кружку сладкой медовухи. Стройная девушка набросила ему на плечи темно-рыжую шкуру. А потом они начали петь и танцевать — страх обернулся любовью, и Кэмерон стал их почетным гостем. И даже более того — богом.

Они повели его в свободную хижину, самую большую в деревне. Почтительно поднесли дары — пахучую смолу вроде ладана и желуди. Когда стемнело, поселенцы разожгли на площади большой костер, так что Кэмерон забеспокоился: уж не им ли они намерены полакомиться, когда чествование завершится? Но дело ограничилось козами, и ему подносили лучшие куски.

Позже все они стояли у него под дверью и нестройно, но с чувством пели ему хвалу. А на ночь прислали трех девушек — несомненно, самым красивых в селении девственниц…

Утром Кэмерон обнаружил на пороге охапки свежих цветов. Потом два местных мастера — один хромой, а другой слепой — взялись за инструменты и принялись вытесывать огромную и замечательно похожую на него статую из стоящей в центре площади колоды калифорнийской секвойи.

Так он был обожествлен. На миг он представил себя Фаустом, что живет среди этих трудолюбивых людей, обучает их новейшим методам сельского хозяйства и в итоге приводит к технике, к современной медицине, ко всем преимуществам высокоразвитого общества, но без его недостатков. Ведет их к свету, лепит, создает их. В этом мире, в этом селении хорошо было бы остановить свой бег через бесконечность, если он хочет такой остановки. Бог, пророк, король в мирной стране, учитель, основатель цивилизации… Его существование обретет подлинный смысл!

Но останавливаться ему просто нельзя. Он знал это. Превращать счастливых первобытных земледельцев в многомудрых фермеров двадцатого века в конечном счете такое же бесполезное занятие, как обучать блох прыгать через обруч. Хоть и заманчиво жить как бог, но даже божественностью можно пресытиться. Да и опасно привязываться к удовольствиям иных миров, как и к чему бы то ни было. Важен сам путь, а не прибытие. Всегда.

Так что Кэмерон оставался божеством не так уж долго. Хотя такое положение было приятным и вполне его удовлетворяло. Он наслаждался своей божественностью до тех пор, пока не почувствовал, что восхваления становятся для него слишком важны. И тогда он торжественно отрекся от божественности.

А затем — вперед!

15

А это место он узнал сразу. Вот его улица, дом и сад, вот его зеленый автомобиль под навесом и желтый автомобиль Элизабет. Кэмерон не думал, что так скоро вернется в родной мир. Однако он знал, что каждое его перемещение каким-то образом подчинено его выбору. Судя по всему, некий скрытый в нем механизм, управляющий этими перемещениями, решим отправить его домой.

«Ладно, вернулся — значит, вернулся, — сказал он себе. — Нужно обдумать свои похождения, проанализировать, переварить впечатления, а для этого как раз и полезна короткая остановка. А потом можно снова уйти».

Он вставил ключ в дверной замок.

Из проигрывателя звучал квартет Моцарта. Элизабет, свернувшись калачиком на диване у окна гостиной, листала журнал. День клонился к вечеру, и небоскребы Сан-Франциску по ту сторону залива сияли в лучах заходящего солнца. На cтoлике из красного дерева стояли в хрустальной вазочке свежие цветы, и в комнате витал аромат гардений и жасмина. Она неторопливо подняла голову, взглянула на него с теплой улыбкой и сказала:

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй, Элизабет.

Она подошла к нему:

— Я не ожидала, что ты вернешься так быстро, Крис. Собственно говоря, даже не знаю, ожидала ли, что ты вообще вернешься.

— Так быстро, говоришь? И сколько же я, по-твоему, отсутствовал?

— С утра вторника по вечер четверга. Два с половиной дня. — Она окинула взглядом его отросшую жесткую щетину и поношенную, выгоревшую рубашку. — Для тебя прошло больше времени, да?

— Несколько недель! Точно не знаю. Я побывал в восьми или девяти мирах, а в последнем немного задержался. Там живут крестьяне, земледельцы, какое-то примитивное славянское племя. У залива. Я был у них богом, но мне надоело.

— Тебе все быстро надоедает, — сказала она, и засмеялась, и взяла его за руки, и притянула к себе. Прикоснулась губами к его губам, легонько, играючи, это было у них обычным первым приветствием. Потом их поцелуй стал более страстным, они прижались друг к другу, и языки их соприкоснулись. Сердце Кэмерона учащенно забилось, он чувствовал такое знакомое волнение…

Когда их объятия разомкнулись, у Кэмерона слегка кружилась голова. Он отступил на шаг и сказал:

— Элизабет, я скучал по тебе. Даже и не подозревал, что способен на такое, пока не понял там, в других мирах, что могу тебя больше не увидеть.

— Тебя это на самом деле тревожило?

— Очень.

— А вот я и не сомневалась, что мы снова будем вместе, так или иначе. Милый, ведь бесконечность — это такая штука, где может быть все, что угодно. Ты бы нашел путь ко мне или к другой, очень на меня похожей. И кто-то похожий на тебя нашел бы путь ко мне, даже если бы ты не вернулся. Как думаешь, сколько Крисов Кэмеронов путешествуют сейчас между мирами? Тысяча? Триллион триллионов?

Она повернулась к серванту и без всякой паузы спросила:

— Хочешь вина?

И начала наливать красное вино из полупустой бутыли.

— Расскажи, где ты был.

Он подошел и положил руки ей на плечи. Потом провел вниз по спине, обтянутой шелковой блузкой. Обнял за талию. Поцеловал в затылок.

— Я был там, где разразилась атомная война, а еще там, где у Ливермора до сих пор рыщут индейцы, и там, где полным-полно фантастических роботов и невиданных вертолетов, где Джонсон был президентом перед Кеннеди, а Кеннеди до сих пор жив и теперь ходит в президентах и где… А! Поподробнее расскажу потом. Сначала надо прийти в себя.

Он убрал руки с талии Элизабет, поцеловал в ушко и взял у нее бокал. Они отсалютовали друг другу бокалами и залпом выпили вино.

— Как хорошо быть дома, — расслабленно сказал он. — И уходить в другие миры хорошо, и возвращаться…

Она снова наполнила его бокал. Знакомый домашний ритуал: красное вино было их особым напитком, дешевое красное вино в галлонных бутылях. Символ, более дорогой его сердцу, чем дым жертвоприношений его недавних поклонников.

Наполовину опорожнив второй бокал, он предложил:

— Пойдем в спальню.

Простыни на кровати были свежими и прохладными. На тумбочке лежали три толстые книги: в его отсутствие Элизабет взялась за серьезное чтение. Здесь тоже были свежие цветы, их благоухание разливалось по комнате.

Они медленно разделись. Элизабет потрогала его щетину и издала смешок: колючая! Кэмерон поцеловал ее гладкое прохладное бедро и легонько потерся о него щекой, ласково щекоча кожу. Потом она притянула его к себе, и их тела слились, и он вошел в нее.

Дальнейшее произошло быстро, слишком быстро. Он так долго не был с ней, что теперь в ее теле, ее движениях чувствовалось что-то незнакомое. И это ускорило наступление момента его высшего наслаждения. Он тут же почувствовал легкое сожаление, но не более: все это было поправимо, и они оба это знали.

Не произнося ни слова, они расслабленно обнимали друг друга, пока наконец желание не вспыхнуло с новой силой — на этот раз все было так, как и должно быть. А потом они задремали…

Когда Кэмерон открыл глаза, над городом растекался великолепный закат. Они поднялись с постели и вместе приняли душ, вовсю хихикая и резвясь.

— Давай махнем через залив и устроим себе отменный ужин, — предложил он. — «Трианон», «Голубой песец», «У Эрни» — куда угодно. Выбирай. Хочу отпраздновать возвращение.

— Я тоже, Крис.

— Хорошо быть снова дома.

— Хорошо, что ты здесь, — Она принялась искать сумочку. — А когда собираешься снова уйти? Нет, я тебя не подгоняю, но…

— Ты думаешь, я уйду?

— Конечно.

— Да. Ты правильно думаешь.

Она никогда не сомневалась в том, что он не прекратит своих странствий. Каждый из них старался считаться с желаниями другого; они всегда были на равных и могли делать что хотели.

— Я не знаю, сколько еще буду здесь, — сказал Кэмерон. — Вероятно, недолго. Я же вернулся так быстро по чистой случайности. Намеревался-то идти все дальше и дальше, из одного мира в другой. Никогда не планировал каждый следующий скачок; во всяком случае, сознательно не планировал. Просто прыгал. И почему-то последний прыжок перенес меня прямо к порогу собственного дома. Вот я и вошел. И ты меня встретила с радостью.

Она сжала его руку и произнесла с легкой грустью:

— Ты не дома, Крис.

— Что?!

Он услышал, как входная дверь открылась. В прихожей раздались чьи-то шаги.

— Ты не дома, — повторила она.

Его охватило смятение. Он подумал о том, что было между ними этим вечером.

— Элизабет! — позвал из гостиной низкий голос.

— Я здесь, милый. У нас гости.

— Да? Кто же?

Мужчина вошел в спальню, остановился и улыбнулся. Он был гладко выбрит и одет так же, как во вторник был одет Кэмерон. Во всем остальном они выглядели близнецами.

— О, привет! — доброжелательно сказал мужчина, протягивая руку.

Элизабет объяснила:

— Он пришел из мира, который, должно быть, очень похож на наш. Он тут с пяти, и мы как раз собирались отправиться поужинать. Хорошо провел время?

— Отлично провел, — ответил второй Кэмерон. — Потом расскажу. Ну, идите, не буду вас задерживать.

— Вы могли бы к нам присоединиться, — беспомощно пробормотал Кэмерон.

— Да Все в порядке. Я только что подкрепился. Грудка странствующего голубя — еще не везде они вымерли. Жаль, что нельзя прихватить с собой — и в холодильник! Так что отправляйтесь вдвоем и хорошо проведите время. Еще увидимся. Надеюсь, что вернетесь вы оба. Погостите у нас? Можем сравнить наши впечатления.

16

Он поднялся перед рассветом, когда за окном стояла тишина и землю окутывал легкий туман. Кэмероны оказались на редкость гостеприимными людьми, но ему надо было двигаться дальше. Он быстро написал слова благодарности и просунул записку под дверь их спальни.

«Давайте встретимся еще. Где-нибудь. Как-нибудь».

Они хотели, чтобы он остался на неделю-другую. Однако он все равно чувствовал себя незваным гостем — да и вся Вселенная ждала его. Надо идти. Важен сам путь, а не прибытие. А иначе зачем все эти странствия?

Уходить оказалось неожиданно больно, но он знал, что это пройдет.

Он закрыл глаза. Он поднял якоря. Он снова отдался знакомому высокому беспокойству.

Вперед. Вперед.

«До свидания, Элизабет. До свидания, Крис. Увидимся».

Вперед.

Примечания

1

Символ непреклонно надвигающейся слепой колоссальной силы. (Примеч. перев.)

2

I Кор. 13:1–3. (Примеч. перев.)

3

Сельдь под маринадом, блюдо немецкой кухни.

4

Тушеная говядина под изюмным соусом с яблочным пюре.

5

Биточки, приготовленные из жирного говяжьего и телячьего фарша. Здесь и выше перечислены традиционные блюда немецкой кухни.

6

Житель Огненной Земли, захваченный в заложники во время картографирования острова в XIX веке и привезенный в Англию. (Примеч. перев.)

7

Сэр Уолтер Рэли — английский авантюрист, поэт, драматург и историк XVI–XVII вв., фаворит королевы Елизаветы I. (Примеч. перев.)

Content

Роберт Силверберг
Странствия
© Перевод О. Зверевой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания