Александр Карпенко

Грань креста

(дилогия)

Александр Карпенко

Грань креста

От автора

Я писал эту историю анальгином, аминазином и магнезией на оборотной стороне вызывных карт и нарядов на перевозку, немилосердно пачкая кровью и чернилами полы казённых халатов.

Она рождалась не в тиши писательского кабинета — в стылой кабине машины и закопчённой курилке базы, на трудовых вызовах и пред грозными очами старшего врача, от которого я регулярно получал многочисленные нахлобучки.

Все персонажи, которые вам в ней встретятся, — вымышленные, включая меня самого, но вымышленных событий здесь почти нет. Большая часть рассказанного когда-либо произошла со мной, некоторое — с моими коллегами, а то, что не происходило, — произойдёт обязательно, ибо «Скорая помощь» — место, где может случиться всё, что угодно.

Пользуюсь случаем выразить свою благодарность тем, кто помогал принимать роды этой книги:

моей первой настоящей читательнице, убедившей меня в том, что эти каракули могут быть кому-то интересны;

другу, чья техническая помощь была неоценимой, а терпение безграничным;

моей жене, не верившей в целесообразность моих писаний, но безропотно всё сносившей.

Низкий поклон и вечная признательность Инне Андреевне Шароновой — человеку, за чью руку я держался, придя в психиатрию.

Удачи всем, кто сейчас получает вызов!

НИКОГДА НЕ ВИДЕННОЕ (jamais vu) — психическое расстройство, заключающееся в том, что знакомые предметы, лица, обстановка воспринимаются как впервые увиденные.

НИКОГДА НЕ ПЕРЕЖИТОЕ (jamais vecu) — психическое расстройство, заключающееся в том, что привычное явление (ситуация) осознаётся как впервые возникающее.

(Справочник по психиатрии)

Глава первая

Городской станции «Скорой помощи» принадлежат мой халат, моё тело (во всяком случае, одни сутки из каждых трёх) и, в значительной степени, моя душа. Принадлежит ей также автомобиль, на котором я транспортирую себя — от одного больного к другому. На автомобиле, как и положено, нарисованы красные кресты. Но надписи «Скорая помощь» на нём нет. Вместо этого на его грязных бортах запечатлено: «Санитарный транспорт». Я — бригада психиатрической перевозки. Причём именно я, так как кроме меня в неё входит только водитель, а он, хоть и получает заработную плату преизрядно больше моей, во всех медицинских бедах помощник никакой. Если только беспокойного клиента связать или носилки помочь донести, и то с жалобами. Итак, «Скорая помощь».

Начало нынешних суток извечной толкотнёй и суетой не предвещало ничего необычного. Досыта набегавшись по всяким бестолковым поводам из машины в подъезд и обратно и совсем было собравшись попросить дать мне время пообедать, я получил наряд на перевозку аж шести клиентов в областную психиатрическую больницу. Должен вам заметить, это ни много ни мало сто четырнадцать вёрст в один конец. В обед уехал — к полуночи как раз на базу воротишься.

С одной стороны, перевозка больных не подарок — за пару часов перегона и столько же неизбежного ожидания в приёмном покое шестеро психов из кого хочешь душу вынут. А с другой стороны, это прекрасная возможность дрыхнуть всю оставшуюся дорогу. Убедившись в том, что мой пилот уже успел чего-то похлебать, я постановил не тянуть с выездом. Пожевать можно и по пути, а время на обед возьму по приезде на базу, что подарит мне возможность поспать ещё часок. Кто знает, что за ночь Бог пошлёт?!

Посему, подхватив пакет с харчами, я побрёл через просторный гараж к своему автомобилю — побитому зелёному вездеходу, торчащему между красно-белыми линейными машинами, как ворон на пруду среди лебедей.

Не буду живописать путь туда — он ничем не отличался от сотен таких же рейсов. Кто бормотал несуразицу, кто орал, связанный, кто просто молчал, погружённый в свои депрессивные мысли. Важна дорога обратно. До сих пор задаю себе вопрос: почувствовал ли я тогда хоть что-нибудь необычное, кольнуло ли где, замутило ли, привиделось ли что — и не могу вспомнить ровным счётом ничего. Я банально спал, положив голову на тёплую крышку капота, с которого сбросил валявшиеся там нужные и ненужные бумаги, путевой лист и сумку с так и не съеденным обедом. Спал с того момента, как мы выехали за ворота скорбного заведения, где остались на временное жительство наши пассажиры, и до приезда…

Один только раз я поднял голову, услышав какое-то замечание водителя.

— Что, Игорёк? — сонно спросил я.

— Туманище, гляди, какой!

Действительно, шоссе перегораживала колыхающаяся стена плотного белого тумана. Через минуту мы въехали в него, словно в густой кисель. Видимость тут же упала до нуля. Фары не только не помогали, но, напротив, казалось, заставляли это месиво становиться ещё плотнее. Быстренько сообразив, что от такого явления природы мне никакого убытка нет, а лишь возможность поспать подольше, я уронил голову обратно, надвинул воротник шинели на ухо и объявил:

— Приедем — толкни.

Засим отключился надолго.

В тумане мы заблудились или всё равно волею судьбы попали бы туда, куда попали? Кто знает…

Проснулся я оттого, что автомобиль стоит на месте. Открыл осторожненько один глаз. Светло и тихо… Гараж! Злодей Игорёк доехал до базы и, не разбудив, бросил меня в машине. Ну, я его! Будем надеяться, что никто ещё из гаража не выезжал и не застал меня в столь позорном виде — не мог я находиться здесь слишком уж долго.

Собрав рассыпавшиеся листочки нарядов на перевозку, я потрусил к переходу в помещение станции, на ходу проверяя правильность заполнения бумажек. Краем глаза отметил копошащуюся на водительском сиденье какую-то мелкую букашку, но возвращаться, чтобы прихлопнуть её или смахнуть на пол, поленился.

Пробежав коротенький коридорчик, отделяющий гараж от собственно станции, поднялся на три ступеньки, повернул налево и оказался у застеклённой двери в диспетчерскую. Я не стал совать документы в круглую дырку, прорезанную в стекле для того, чтобы мы, грешные, меньше шлялись по залу приёма вызовов, отвлекая диспетчеров от сплетен, чая с пирожками и обсуждения последней серии какой-нибудь очередной любовной телеэпопеи. Вместо этого, прикинув, что в гараже свободных мест вроде бы мало (а стало быть, большинство народа на базе) и есть в запасе неизрасходованное обеденное время, я рассудил, что обладаю немалыми шансами провести в сладком безделье дополнительно часок-другой. Оплата почасовая: сплю я или вкалываю — деньги одни и те же. Но для того чтобы не вылететь на вызов через пять минут после приезда, нужно поклониться диспетчерам лично. И я, решительно толкнув дверь диспетчерской, ступил внутрь.

За время моего отсутствия кое-что изменилось. На большом столе, занимающем центр комнаты, потеснив телефоны приёма вызовов, громоздились два сложных аппарата, с виду напоминающих профессиональные радиостанции. Мудрёная техника переливалась разноцветными огоньками и что-то глухо бормотала. Желая полюбопытствовать, зачем попала сюда эта штуковина, я поздоровался и начал:

— А это что ещё за…

Поднял глаза и осёкся. Ни единого знакомого лица. Всех, кто сидел за столом, я видел первый раз в жизни. Более того, из шести присутствовавших человеческий облик имели лишь пятеро. Рукоятки аппарата, вызвавшего моё любопытство, крутило существо, напоминающее волка, с такими же острыми клыками и когтями, но имевшее вместо серой шерсть золотисто-коричневого цвета и облачённое в туго накрахмаленный белый халат с торчащей из нагрудного кармана авторучкой!

— Здравствуй, Шура, — молвила сидевшая с краю полная седая женщина, — что это ты так поздно?

— Туман сильный… — ответил я машинально и ухватился за край стола, чтобы не упасть от внезапно возникшего головокружения.

— Ладно, иди отдыхай, — доброжелательно сказала незнакомая дама, вынимая из моих судорожно сжатых пальцев бумаги и пододвигая к себе какой-то толстый журнал.

Я бессильно привалился к стене и затряс головой, отгоняя наваждение.

Что случилось с родной «Скорой помощью»? Или со мной? Куда я попал? Может быть, не туда заехал? Но почему же тогда меня здесь знают? Ждут моего приезда? А, я, наверное, ещё сплю в машине! И я сильно ущипнул себя за руку. Не жалея ущипнул. С вывертом. Ничего не изменилось. Я теряю рассудок? Всплыла мысль — горькая, но всё объясняющая: «Не зря говорят, что шизофрения тоже заразна… Вот и мой черёд пришёл…»

Очевидно, вид у меня был совсем плохой, так как разговаривавшая со мной женщина забеспокоилась:

— Эй, Шура, что с тобой? Лизка, не сиди ты пнём, дай воды — видишь, худо парню!

Волкообразное существо оторвалось от своих таинственных упражнений с бормочущим прибором, вскочило на задние лапы, показав волочащийся по полу пушистый хвост, шустренько набулькало из чайника водицы в эмалированную кружку и любезно протянуло её мне.

Это простое действие оказалось последней каплей, переполнившей чашу моего разума. Вид обыденного белого сосуда с аляповатым цветочком, сжатого мохнатой когтистой лапой, исторг из моего нутра даже не вопль, а какой-то нечеловеческий вой, под стать волчьему.

В ответ на этот крик моей истерзанной непонятностями души дверь смежной с диспетчерской комнаты старшего врача распахнулась и явила моему взору мужика в не слишком чистом, коротковатом и тесном халате с закатанными по локоть рукавами. Огромная ручища его, густо заросшая седым волосом, держала дымящуюся сигарету.

Мужчина приблизился ко мне, схватил свободной лапищей за плечо, встряхнул пару раз и повлёк в свой кабинет, густо заполненный табачным дымом. Прикрыв за собой дверь, он уронил меня на стул, плюхнулся напротив и толкнул через стол сигареты. Я судорожно вцепился в красно-белую пачку «Лаки страйк», как в последнюю ниточку, соединяющую меня с привычным миром.

— Ну, будем знакомы, — пробурчал хозяин кабинета, — я есть старший врач этой смены, как, впрочем, и всех остальных. Звать меня Павел Юрьевич, как тебя зовут, уже знаю, предупредили.

— Кто? — прохрипел я.

— Знать бы кто… В общем, это вопрос сложный, не здесь его решать. Предупредили, короче. Будешь, стало быть, у нас работать.

— Где у нас, то есть у вас?.

— Здесь.

— Да где же здесь-то, в конце концов?!

— Хм… Ну ты и вопросы задаёшь. Сам поймёшь со временем. Здесь, и всё тут. На «Скорой». Службу ты знаешь, почти ничего нового делать не придётся, успокойся. Коллектив нормальный, думаю, сработаешься.

— Как нормальный?! — возопил я. — А это чудовище в диспетчерской?!

Тут же промелькнула мысль: «Боже, что я несу? Зачем мне вообще здесь находиться? Меня на моей настоящей работе, наверное, обыскались». Но вопрос был уже задан.

— Кто чудовище? Лизка-то? Это ты зря. Чудовище здесь я, хе-хе, бойся и дрожи. Мне по должности им быть положено. А Лиза отличная баба и работник, каких поискать. Район знает, как собственный кошелёк, в любую погоду до места доведёт, если радиосвязь нормальная, понятно? Побольше бы таких диспетчеров! Один только недостаток есть: что у всех других баб вдоль, то у ней поперёк, хе-хе.

— Правда? — оторопел я, купившись на старую как мир шутку, в ужасе от того, что кто-нибудь и впрямь мог это проверить на практике.

— Конечно нет. Честно говоря, не знаю. Но дежурить с ней — одно удовольствие. Впрочем, мы отвлеклись. Значит, так. Сейчас немного отдохни с дороги, приди в себя, а с утра покажешься начальству — и впрягайся. Ящик можешь не сдавать, оставь в машине. Работать на своём рыдване будешь, оно тебе привычнее. Водитель с тобой имеется?

— А как бы я иначе приехать мог?

— У нас по-всякому бывает. Где он?

Я растерялся. Откуда мне знать, куда в этом странном месте может деться мой водитель? Да и прибыл ли, в самом-то деле, он со мной сюда? Припомнилось, что с того момента, как очнулся в гараже, Игорь мне на глаза не попадался.

— Ладно, сейчас разберёмся. — Медведеобразный Павел Юрьевич высунул голову в диспетчерскую. — Рая, объяви-ка нового водителя.

По всем закоулкам здания страшно прогрохотали динамики: «Водитель тридцать второй бригады, зайдите в диспетчерскую!» Снова. И снова.

— Нет его, — заглянула в комнату толстушка Рая.

— Хорошо, мы сами поищем. — И старший врач, не выпуская из зубов дымящегося окурка, направился быстрым шагом в гараж. Я, как бобик, покорно побежал следом.

В гараже было тихо и безлюдно, яркие лампы под потолком заливали светом грязный истоптанный пол и две шеренги застывших в молчании белых машин. Вездеход на новом месте казался таким же чужеродным, как и дома. Впрочем, здесь у него имелся ещё более страховидный родственник. Почти напротив моего автомобиля, у распахнутых дверей гаража, за которыми чернел непроглядный мрак, припал к полу гусеничный бронетранспортёр, испещрённый жёлто-серыми пятнами пустынного камуфляжа. При виде направленных прямо на меня стволов спаренного башенного пулемёта по спине пробежал неприятный холодок.

— Это ещё зачем? — не удержался я от вопроса, кивнув в сторону бронированного монстра.

— А чем плоха «Скорая помощь» на гусеничном ходу? Будь моя воля, я бы все бригады на такие штуки пересадил, по нашим-то дорогам… Можно подумать, у вас там дороги лучше! (Трудно было с этим не согласиться — сам сколько раз ворчал: «Тут-де на танке только и ездить».) А пулемёты нужны, чтобы скандальных клиентов отстреливать.

Непонятно было, шутит он или нет, отчего стало ещё неуютнее.

Капот родного вездехода ещё дышал невыстывшим теплом издавна работавшего мотора. Павел Юрьевич распахнул левую дверцу и заглянул внутрь.

— Вот он, родимый! Никуда не делся.

Я приблизился к кабине и снова чуть не упал. Суетившаяся на водительском сиденье букашка и была Игорьком, только невероятным образом уменьшившимся до размера мизинца.

— Это не беда, — прогудел мой новоявленный начальник, аккуратненько смахивая бедолагу в подставленную ладонь, — это случается. Скоро подрастёт, не бойся. А пока тебе другого водителя дадим.

Пред моими глазами возник образ огромного волка в рабочем комбинезоне, с оскаленной пастью яростно крутящего баранку. И так живо и ясно он представился, что, с трудом сдерживая рвоту, я через боковую дверь вылетел во двор. Холодный ночной воздух несколько отрезвил меня. Я опустился на скамеечку и огляделся. Двор мало чем отличался от такого же на родной станции. Бетонированная площадка, по краям окаймлённая газонами и кустиками. Пара чахлых деревьев вроде бы яблоньки. Скучные цветы, посаженные вместо вазонов в старые автопокрышки, наполненные землёй. Высокий кирпичный забор. Вот только нет за забором привычных огней большого города. Не слышно шума машин, голосов загулявших граждан. Нет ничего. Только мрак и клубы серого тяжёлого тумана, чавканье и стук мокрых капель. С тяжёлым сердцем вернулся я в помещение и побрёл по гулкому коридору мимо диспетчерской… угадайте, куда? Ну конечно же в столовую.

Столовая на «Скорой» — место особое. Здесь не просто едят. Работники стекаются сюда в перерывах между вызовами, чтобы чуточку расслабиться за чашкой крепкого чая, обменяться новостями, посплетничать, рассказать или выслушать анекдот, поругаться, посоветоваться с коллегами по поводу тяжёлого больного, заполнить карточки вызовов. (Кстати, для писанины существует ординаторская, но почему-то там целыми днями пусто, почти все предпочитают отписываться в едальне.) Или просто уронить перед сном в истерзанный профессиональным гастритом желудок бутерброд, чтобы с голодухи цыган с кнутом не приснился. Такой вот своеобразный клуб. Здесь можно подойти к столу, стащить, не спрашивая, чужой кусок, пододвинуть стул и, усевшись, влезть в разговор. Это нормально. Никто не обидится, воспримут как должное. Сами такие. С полуночи холодильник общий. Кто чего не доел — не обессудьте. Утром можете и не найти. И это тоже в порядке вещей. Не нами заведено, не с нами и сгинет.

В тёплой светлой столовой у зашторенного окна жевала и болтала немалая компания. Завидев меня, сидевшие у стола потеснились. Откуда-то взялась кружка с чернющим чаем, в руку мне сунули бутерброд неведомо с чем. Я благодарно жевал, лениво думая, что следовало бы приволочь и высыпать сюда свои прибывшие издалека харчи, но вставать с места было неохота… Вполуха я слушал очередную рассказку, ожидая её окончания, с тем чтобы расспросить этих симпатичных коллег, куда же меня угораздило попасть и как мне дальше поступать. Должен же быть выход!

Рассказывал высокий парень со светлой бородкой, не забывая одновременно прихлёбывать и откусывать:

— …А там, понимаешь ли, не сидеть, там работать надо. Так он, злодей, что удумал: чтоб на работу не идти, взял гвоздь и прибил мошонку к табурету. Ну, вызвали нас. Мы, ясен пень, гвоздь вынимать не стали, с табуретом его в машину — и к хирургу. В приёмном народу — тьма. Ждём. Бабка-санитарка шмыгает, полы протирает. Ворчит: «Ну, вы вообще озверели! Уже с мебелью возить начали. Слышь, ты, дай сюда табурет!» И за ножку…

Громовой хохот покрыл последние слова. Едва затихли смешки, как откуда-то снизу, чуть ли не из-под моей кружки, раздался тоненький голосок:

— А вот у нас был случай…

Я опустил глаза и поперхнулся. На столе, между развёрнутыми пакетами с едой, чашками с чаем и подмокшими кусками сахара, суетилось существо, как две капли воды похожее на большую мышь, но облачённое в крошечный халатик, который, по-видимому, не далее чем полсуток назад являлся ослепительно белым. Сейчас же, впрочем, был он мят, несвеж и перепачкан пятнами крови, анальгина и кофе, один карман болтался полуоторванный, и оттуда норовил выпасть потрёпанный блокнотик.

Из воротника халата торчала вполне мышиная серая головка с умными глазками-бусинками, подвижными жёсткими усами и огромными розовыми ушками. На нагрудном кармане красными нитками вышиты крестик и имя «Люси». Голенький хвостик возлежал на свёрнутом фонендоскопе, чашка которого, с выцарапанным тем же именем, едва ли не превышала по размеру саму его обладательницу.

Сидящие за столом устремили вниз глаза и вполне серьёзно приготовились было слушать очередную историю, нимало не удивляясь, что она исходит из столь необычных уст, но тут столовая наполнилась смрадом и дымом, раздался оглушительный рёв. Я вскочил. В двери с трудом протискивалось невообразимое чудовище — зелёное, чешуйчатое, с высоким гребнем по хребту. Страшные когти его скребли коричневый кафель пола, из разверстой пасти стекали капли кипящей слюны. Кошмарное создание обнажило саблеподобные клыки и извергло из утробы новый клуб дыма вместе с душераздирающим рыком.

Ноги мои стали ватными. Сердце провалилось вниз и затрепыхалось в кроссовках. Никто из сидящих за столом, впрочем, не подал признаков паники.

— Кто сюда впустил Зинку? — недовольно спросил один из собравшихся. Пусть двор идёт сторожить.

Чудовище ловко поймало ужасающей пастью брошенный кем-то кусок колбасы и, изрыгая зловонный пар, ретировалось.

— Что это? — заплетающимся языком спросил я.

— Кто? Зинка-то? А, малый дракон.

— А что, ещё и большой есть?

— Большой? Есть и большой. Начмедом у нас. Завтра познакомишься.

Коллеги усмехнулись неведомо чему.

Забыв о чае, я, шатаясь, побрёл в курилку. Станция, судя по всему, абсолютно стандартная, и расположение помещений ничем не отличается от ставшего привычным мне на родном месте службы.

Так и оказалось. Курилка обнаружилась неподалёку от столовой. Она пустовала. На столе тосковали смятая газета, банка из-под кофе, наполненная окурками, и разбросанные костяшки домино. За приоткрытой дверью на зарешеченную терраску клубился всё тот же ночной туман. Обессиленно я опустился на обшарпанную лавку, в прежней жизни явно служившую кушеткой в процедурной, и тоскливо закурил. Моё положение час от часу становилось всё безысходней. Перегруженная непонятками голова тупо гудела, не производя ни единой мысли.

Сигаретный дым мягкими кольцами поднимался к негорящей лампочке и таял, как мои надежды на возвращение в привычную реальность.

— Что, сумеречничаем, коллега? — раздался от двери бодрый голос, щёлкнул выключатель. Когда я открыл глаза, зажмуренные сперва от яркого света, то увидел перед собой доброжелательную улыбку очередного местного медика. После всех сегодняшних ужасов его оливково-зелёная кожа и заострённые уши не выглядели так уж дико — всё остальное было вполне человеческим.

— Не тоскуйте, коллега. Всем нам пришлось через это пройти в своё время. Ничего, живём. Идите-ка спать. Утро вечера мудренее.

— Мне сейчас не до сна, право слово.

— Идите, идите. Сами знаете, спать нужно, пока время есть. А то потом некогда будет. Вот, сглотните на ночь. — Он выкатил из пузырька на шестипалую ладонь небольшой коричневый шарик. Я покорно слопал таблетку безо всякой воды, погасил в банке окурок и потащился наверх.

Ночлежка гостеприимно встретила меня храпом и вонью немытых ног. Разыскавши в шкафу бесхозное рваное одеяльце, я, не пытаясь уже найти подушку, рухнул на ближайший свободный топчан и забылся тяжёлым сном.

Глава вторая

Я не понял, отчего проснулся. Не то солнечный лучик глянул сквозь щель в плохо задёрнутой занавеске прямо мне в глаз, не то слишком громко кликнули очередную бригаду на вызов. Ночлежка была пуста, на топчанах валялись скомканные одеяла разъехавшихся коллег, да забытый кем-то впопыхах фонендоскоп приютился на спинке стула.

Я тряхнул головой, прогоняя прочь остатки нелепого сна, мучившего меня этой ночью, подойдя к зеркалу, причесался пятернёй. Улыбаясь доброму солнечному утру, раздвинул занавески и широко распахнул раму, впуская в протухшее за ночь помещение свежий воздух…

Это был не сон!! За окном до горизонта расстилалась однообразная болотистая равнина, кое-где перемежаемая кучками кривых деревцов или зеркальцами открытой воды. На краю вставали в небо два столба белого дыма — там что-то горело. У меня тяжко заныл затылок, защемило сердце. Господи, за что? Тут же припомнился анекдот про еврея, получившего на такой же вопрос конкретный ответ: «Ну не нрависся ты мне, не нрависся!» Усмехнулся невесело. Да уж, если Бог есть, то он на меня явно прогневался.

На станции было тихо, очевидно, большая часть дежурной смены отправилась по вызовам. Знать, и здесь всё население, едва проснувшись, хватается за телефон и начинает накручивать «03» или что тут вместо этого.

Высмолив утреннюю цигарку, я приволок из машины свои нехитрые харчи, позаимствовал чью-то кружку, без зазрения совести насыпал чужой заварки квантум сатис и сел жевать. Почему-то сегодня приключившееся со мной воспринималось легче. Оптимистичнее, я бы сказал. Ну не может это быть навсегда, в конце концов! Рано или поздно смена заканчивается, люди идут домой. Уйду и я, должно быть. Только вот где я и где дом? А, что ломать голову! Оглядимся, разберёмся. Трудно удержать человека там, где ему не хочется находиться. Из тюрьмы и то сбегают.

Едва я приподнялся со стула, чтобы помыть опустевшую кружку, как дверной проём заслонила огромная фигура старшего врача, по-прежнему с сигаретой в руке.

— Заправился, Шурик? Добре. Доктор поел, и больному веселей, хе-хе. А теперь дуй наверх. Начальство пришло и тебя хочет.

Смысл вчерашних шуточек, вызванных появлением чудовищной Зинки в столовой, стал мне ясен, как только я поднялся на административный этаж. Табличка на двери, соседствующей с закрытым ещё кабинетом главврача, гласила: «Заместитель главного врача станции Скорой и Неотложной медицинской помощи по лечебной части, д-р А. Кон».

Дверь была приоткрыта, оттуда слышалось шелестение бумаг и скрип стула. Я осторожно постучал и просочился внутрь. Большой Дракон оказался грузным элегантным мужчиной с красиво причёсанной серебристой шевелюрой. Он сунул мне через стол вялую ухоженную ладошку и принялся вещать:

— Мы рады приветствовать в своих рядах нового перспективного сотрудника. Коллектив нашей станции на протяжении длительного времени успешно решает…

Жужжание его хорошо поставленного голоса плавно втекало в моё правое ухо и, не оставляя ничего в голове, медленной струйкой сочилось из левого. От скуки принялся рассматривать кабинет. Внимание моё привлекла неизвестного назначения приставка к персональному компьютеру.

Над плоской тарелочкой, наподобие развёрнутой в зенит спутниковой антеннки, парил шар, напоминающий глобус, сшитый из лоскутного одеяла. Реки, озёра, города и дороги окрашены в разные цвета, хаотично расположенные крупными пятнами по всей поверхности, подобно странам на политической карте.

Я сделал было шаг в сторону глобуса, чтобы рассмотреть его повнимательнее, но в этот момент раздался мелодичный звон и земля начала уходить у меня из-под ног. Вцепившись в спинку стула, я переждал неожиданный приступ дурноты и, придя в себя, услышал:

— Подробности вы можете узнать у старшего фельдшера станции. А сейчас попрошу на пятиминутку.

Выходя из кабинета, я ещё раз бросил взгляд на глобус, заметив, что расположение цветных пятен на нём изменилось. Интересно, что бы это значило?

Пятиминутка в конференц-зале шла полным ходом. На помосте за начальственным столом представительная дама не первой молодости вперила гневный взгляд в стоящего посреди зала уже знакомого мне зеленокожего доктора, с которым мы общались накануне в курилке. Вид у медика был понурый.

— Таким образом, доктор Айно доставил пациента в больницу, не проведя адекватного обезболивания, что могло привести к тяжёлым последствиям. Напоминаю, что при переломе любой конечности…

Знакомая картинка. Послушаем, что скажет Айно. Как пить дать, что больница была всего через дорогу от места происшествия, и привезти туда пациента казалось много быстрее, чем зашинировать и обезболить. Нет, что-то другое:

— Но у них же совершенно иная физиология! Мы не знаем, что им можно применять, а что нет и каково будет действие на них человеческих лекарств. Я такого могу натворить с этим обезболиванием…

— Не вижу, какое отношение имеет физиология к работе «Скорой помощи». У нас существует определённый порядок экстренных мероприятий.

Существо вопроса мне было непонятно, но определённо видно, что дело стремительно катится к вынесению выговора. Да, так и есть:

— И безусловно, администрация сделает соответствующие выводы. Спасибо, все свободны.

Народ дружно потянулся к выходу, переговариваясь:

— Навязались на нашу голову! С людьми забот мало, так тут ещё и эти…

— Вы как хотите, а я буду лечить обычным порядком, а там хоть трава не расти…

— Ага, полечишь, а он у тебя помрёт в машине!

Я пошёл следом, приглядываясь к сотрудникам этого странного заведения. Большинство из них являлись простыми людьми, помятыми и уставшими после отработанных суток. Но попадались и необычные. Трое или четверо таких же оливковых ребят, как Айно, темнокожий гигант с жёлтыми круглыми глазами, лишёнными век, и несколько пушистых, поросших золотистым мехом лемуро-образных симпатяг. На плече у кого-то важно восседала мышевидная Люси. К своему несказанному облегчению, ни волков, ни каких-нибудь вовсе невероятных монстров я не заметил.

Спускаясь, я обратил внимание на странную деталь: совершенно не видно закончивших дежурство коллег. Никто не торопится в раздевалку, нет людей без халатов, в уличной одежде, не толпится народ у заправки, сдавая ящики. Когда же успела уйти домой отработавшая смена?

Старшим фельдшером станции оказалась маленькая седая женщина со сморщенным, как печёное яблоко, добрым лицом старой китаянки. Компьютер в её кабинете бездействовал на окне, покрытом толстым слоем пушистой пыли. На развёрнутом задом мониторе приютилась плошка, заполненная растениями, похожими на миниатюрных ёжиков. Дисковод украшал кувшин с водой для поливки оных. Впрочем, приставка-глобус функционировала исправно, радужно переливаясь изобилием красок.

Бабушка-китаянка оторвалась от заполнения длиннющей бумажной простыни.

— Садитесь, Александр. Вот, в график вас вставляю. Вы ведь на полторы ставки работали?

— Ну а как по-другому? На ставку кушать нечего, на две — некогда.

— Это хорошо. Давайте я вам объясню кое-что. Специфика нашего района такова, что его география не является постоянной. Некоторые участки стабильны, но большинство регулярно перемещается, и перемещение это абсолютно непредсказуемо…

Голова категорически отказывалась что-либо понимать. То есть как это география непостоянная? Как участки земли могут перемещаться? Куда? Зачем?

Не то я задал эти вопросы вслух, не то они были написаны на моей глупой физиономии уж очень крупным шрифтом.

— Мы не знаем, почему и как это происходит, но дважды в день, в девять ноль-ноль и в двадцать один ноль-ноль, география изменяется. Грубо говоря, сейчас здесь лес, через полсуток — город, затем — озеро, а потом — ещё что-нибудь. На самом деле перетасовываются очень значительные куски суши, и всегда в одних и тех же границах. Нам известны эти участки и их очертания, только неизвестно, где они следующий раз окажутся. Со спутников слежения информация передаётся сюда, — жест в сторону глобуса, — так что мы всегда имеем полную картину происходящего, в том числе и при внеплановых перемещениях.

— Внеплановых?

— Да, при тех, что происходят не в девять утра или вечера. К счастью, они бывают редко и доставляют неприятности в основном тем, кто в пути. А вот нарваться на серию перемещений — удовольствие ниже среднего. Благо это совсем уж уникальные случаи, которые по пальцам можно счесть. Но мы отвлеклись.

Так вот, существует шесть стабильных участков. Их положение друг относительно друга никогда не меняется. В основном все административные и медицинские учреждения располагаются именно там, но есть исключения. Жители Озёрного края построили свою больницу на движущемся месте и нипочём не желают переносить её. И, что касается непосредственно вас, на нестабильном участке расположена психиатрическая клиника. Поэтому доставка больных туда сопряжена с известными трудностями. Для решения этого вопроса наша администрация постановила организовать бригаду психиатрической перевозки. Ты и приглашён на эту работу.

— Ох, ничего себе приглашеньице!

Старушка лукаво улыбнулась:

— Здесь свои методы найма. Или ты полагаешь, что я всю жизнь мечтала быть действующим лицом в ненаучно-фантастическом триллере? Столько прожив на свете, думала, заслужила покой на старости лет, так на ж тебе… Вопросы есть?

— Есть. Как домой попасть?

— А много ты свой дом видел-то? Сутки работаешь, сутки отсыпаешься, не успел пообедать — опять на службу собирайся. Нет?

— Да. И всё-таки?

— Поговаривают, что некоторым якобы удавалось. Но достоверных случаев мне лично неизвестно. Должно быть, такое всё же невозможно.

— А вы сами давно здесь?

Китаянка вздохнула:

— Давно, милый, ох как давно! По делу вопросы задавай, у меня нет времени с тобой тетёшкаться.

— Скажите, а во сколько начинается дежурство?

— Твоё уже началось.

— А заканчивается?

— Так ты ещё не понял? Оно никогда не заканчивается. «Скорая помощь» должна работать кругловечно. Смиряйся. Это действительно навсегда.

Сжав зубы, я переждал, пока растает ледяное шило, пропоровшее сердце насквозь, и задал ещё вопрос:

— А велик ли наш район?

Старушка постучала авторучкой по основанию компьютерного глобуса:

— А вот, милый. Это всё и есть наш район, а других здесь и вовсе нету. А теперь иди, родной, иди. У меня писанины немерено.

Как на плаху, побрёл я к выходу, насилу переставляя ноги и бормоча:

— Господи, куда же я попал?

Услышав мои стенания, хозяйка кабинета окликнула меня:

— Постой, дорогой. Знаешь, мы все здесь гадаем о том же. Хочешь знать моё мнение, не старшего фельдшера, а просто бабушки Иль, немало пожившей и повидавшей на своём веку?

Я кивнул.

— Мы все на том свете, сынок. Не знаю, рай это или ад, но уверена, что предписано нам Великим Главным Врачом всего сущего до скончания века слышать: «Бригада, запишите вызов…»

Глава третья

— Ну, полечил я её, значит, как Гиппократ Авиценыч завещал, ото всей души. Раз, думаю, говорит «отблагодарю», сколько-нибудь даст. Всякое даяние благо, особенно за неделю до получки. А она, чтоб ей икалось каждую ночь, и заявляет: «Ну, пособил ты мне, золотой мой, сказочно. Стану теперь шибче молодой прыгать. А за это я тебе гороскоп составлю. Будешь, мол, всю свою судьбу знать». «Хрена ли мне, бабка, с твоего гороскопа, — грю. — Ну нет у тебя денег, так ты хоть яиц дай или там с огорода чего. Тебя ж за язык никто не тащил, сама отблагодарить сулила. А каким там раком звёзды повёрнуты, мне и знать-то ни к чему». «Ах ты, — грит, — хам неблагодарный! Я к нему со всем сердцем, а ему, значится, и знать ни к чему! Вот ужо погоди, так звезда поворотится, что не раз меня вспомнишь!»

Плюнул я, братцы, свернул ящик, да и отбыл восвояси. А утром уже Большому Дракону представлялся. Права, выходит, карга старая была. Что ни день, то её, сволочь, поминаю!

Рассказчик ткнул окурок в заплёванную банку и пошёл вон из курилки. Развалившийся на стуле у окна Павел Юрьевич отхлебнул дымящегося чаю из фантастических размеров кружки, выпустил сиреневое облачко и поманил меня к себе.

— Заключаю по твоему обалделому виду, что историю с географией ты уже выслушал, хе-хе. Теперь дозаправь ящик — и вперёд. Для начала поездишь немного на врачебной бригаде, приглядишься к местным хитростям. Как освоишься, перейдёшь на перевозку. Двигай!

Окошечко заправки было прорезано в толстенном броневом листе и забрано прутьями в палец толщиной. Над окошечком красовалась надпись: «Не забудьте проверить соответствие боеприпасов калибру оружия». И действительно, по одну руку от заправщицы (официально именуемой ответственной за комплектацию медицинских укладок) стоял короб с флаконами различных растворов для капельного введения, а по другую — несколько открытых цинок с патронами. Уложив в ящик недостающие медикаменты и расписавшись вместо врача, которого ещё не видел, за коробочку с наркотиками, я услышал:

— Тебе патронов к чему и сколько? — Заправщица бодренько пододвинула к себе гроссбух, на обложке которого значилось: «Журнал учёта выдачи боеприпасов».

— Да мне и стрелять-то не из чего… — растерялся я.

— Ты что, новенький? Вместо кого на психбригаду?

Я объяснил ситуацию.

— Понятно. Валяй к сестре-хозяйке, получи себе что-нибудь, заодно спецодежду, одеяло там, ну и другое-прочее.

На лице сестры-хозяйки, лемурообразного пушистого существа, читалось явное отвращение к моей персоне и нежелание снабдить меня хотя бы драным лоскутом. Вслух, однако же, своих мыслей не высказывала, напротив, любезна была до приторной слащавости.

Завернув в жиденькое байковое одеяльце, застиранное до невозможности, полученные здесь же тёплую куртку и зелёный хирургический костюм, великоватый в плечах и коротковатый в длину, я перебрался к стеллажу, заваленному всевозможным виданным и невиданным огнестрельным оружием. Не сильно разбираясь во всяких стреляющих штуковинах, я вытянул из кучи привычный по давней армейской службе надёжный автомат, к которому прилагался слегка заржавевший штык-нож и несколько пустых магазинов.

Сестра-хозяйка, слегка оттаяв от моей неприхотливости в выборе казённого добра, сама предложила дополнить арсенал лёгкой пневматической винтовкой, помимо пулек заряжающейся стрелками-шприцами, дюжина которых лежала тут же, упакованная в прозрачный мешочек.

— Ты ведь с психами будешь ездить? С психами. Возьми, пригодится. Ваши любят такие брать. Заливай в шприц что хочешь и лечи своих дураков издалека.

Я не стал пренебрегать добрым советом, но неприятно кольнуло, что больше таких винтовок на стеллаже не было заметно. Где же остальные? Успокоил себя тем, что множественное число хозяйка употребила случайно, но уточнить поостерёгся. Поблагодарив мохнатый гибрид кастелянши и оружейника, вернулся к заправочному окошку, где мне щедро отсыпали масленых жёлтых патронов, не забыв взять с меня подпись.

— В ординаторской журнал учёта расходования боеприпасов, — предупредила заправщица, — списывать, как наркотики, — где, кому и по какой причине. Не забудь указать количество и точное время.

В изрядном обалдении я уселся заполнять тяжёлыми смертоносными цилиндриками автоматный магазин, размышляя над парадоксальностью ситуации. Я, медик, которому (во всяком случае, так предполагается) по должности положено бороться за человеческую жизнь, сижу и заряжаю автомат, выданный мне медицинским учреждением! Если это не нонсенс, то я — королевский пингвин!

Вездесущий Павел Юрьевич углядел меня за этим занятием.

— Вооружаемся, коллега?

— Вооружился уже. Только вот не пойму зачем.

— Что тут непонятного? Спрашиваешь: давно болеешь? Давно. Отстреливаешь, а родственникам говори: гильзы, мол, на блюдце соберите, завтра участковому покажете, хе-хе.

У меня отвисла челюсть.

— Ну не пугайтесь, коллега. Шучу я, ей-богу, шучу. Нельзя же всё так всерьёз воспринимать, в самом-то деле.

— Да кто ж разберёт, что у вас тут всерьёз, а что нет! — в сердцах брякнул я.

— Всерьёз один совет. Вы мне все здесь нужны работоспособными и, по возможности, живыми. Если для того, чтобы вернуться на базу, тебе будет нужно стрелять — стреляй и не комплексуй. Отписаться помогу. А вообще-то, в зону боевых действий без нужды не лезь. Пусть без нас воюют.

Так. Час от часу не легче. У них тут ещё и война. Что я ещё узнаю?

— Работаешь пока с доктором Рат. Врач серьёзный, с большим опытом. Познакомишься поближе с нашей спецификой. А доктора береги. Она у нас дама ценная, нам без неё — никуда. Последний психиатр остался!

— Где ж другие?

— На вызове, Шура, на вызове. — И старший доктор удалился, оставляя за собой шлейф табачного дыма.

Диспетчеры занимались раскладыванием странного пасьянса. На подоконнике лежало шесть кучек квадратов из разноцветного пластика. На каждом изображался фрагмент географической карты. Заглядывая в некий список, дамы прилепляли их к магнитной доске сообразно с неведомой мне логикой. Работа спорилась и вскоре завершилась созданием подобия креста, изукрашенного в беспорядке белым, синим, зелёным, жёлтым, ярко- и тёмно-красным цветами. Я догадался, что пёстрая конструкция представляет собой плоскостную развёртку виденного у начальства глобуса. Новый порядок расположения квадратов соответствовал загадочным перемещениям.

Волчица Лиза ещё раз оглядела своё творение и объявила мне:

— Пока у тебя нет своего водителя, возьми Нилыча с психбригады. Иди сразу выкорчуй его из машины, она прямо у входа в гараж. Белый «форд», номер 67–70.

Дверца пыльного «форда» со стороны водителя, скрипнув, отворилась. Нилыч, крестьянского вида мужик с тёмной, дублённой ветром и солнцем кожей, восседал в кабине, уперев в баранку сцепленные натруженные руки. Пальцы его, перепачканные чем-то специфически автомобильным, были корявы и узловаты.

Я вежливо поздоровался, представился, объяснил существо дела, не забыв упомянуть о том, что я здесь новичок. Нилыч согласно кивнул и молвил:

— Что ж, можно. Рат у нас хозяйкой?

— Рат.

— Можно.

Но ни единого движения, чтобы вылезти из кабины, не сделал. Я хотел было поторопить его, но тут взгляд мой упал ниже обтянутого синей замасленной майкой торса Нилыча, и мои челюсти лязгнули, прикусив язык. До меня дошла суть выражения «выкорчуй».

Работая на «Скорой», насмотришься на всё, что только можно сделать с человеческим телом. Раздробленные конечности с торчащими сахарными обломками костей. Желе мозгов, дымящееся на сыром асфальте. Сизо-синие зловонные бурдюки вывернутых кишок. Рваные раны, из которых лезут ошмётки зернистого жёлтого жира. И всё это обильно полито тёмной, кисло пахнущей кровью.

Вскоре проходит тошнота. Потом начинаешь взирать на растерзанное мясо вполне холодно, с профессиональным спокойствием выполняя все необходимые манипуляции. А уж многочисленные уродства почти и не замечаются. Но вот такого видеть не приходилось.

Ниже пояса у Нилыча не было ничего, чему положено быть у человека. Взамен тело водителя разделялось на несколько крупных узловатых отростков, которые, в свою очередь, дробились на более и более мелкие, разветвлённой корневой сетью, сотканной из человеческой плоти, оплетая водительское сиденье. М-да…

— Налюбовался? — буркнул Нилыч. — Теперь взваливай на горб и тащи в свою помойку.

Так и пришлось поступить.

Глава четвёртая

Что ж, пора хлеб отрабатывать. Динамики рявкнули мою фамилию со столь знакомым дополнением: «На выезд!» Подхватил я с окошечка диспетчерской бумажку с адресом, фамилией и поводом к вызову, и колыхнулось в душе нечто, казалось бы, уже прочно потерянное — ожидание чего-то нового, неизведанного.

Первый вызов! Как забыть его! Пришёл я когда-то давным-давно на «Скорую» совсем юным ещё, зелёным мальчишкой, вчерашним санитаром в психушке. Инструктировала меня перед выездом моя первая начальница — огромных размеров разбитная казачка:

— Ты, Саня, не дрейфь. Если видишь, что с психом не справляешься, сбивай его с ног. Я сверху задом сяду, он никуда и не денется.

Помню и первого больного — длинного, тощего словно жердь шизофреника Диму, разговаривавшего на никому, кроме него, не ведомом птичьем языке и плевавшегося, аки стадо верблюдов.

Много воды утекло с тех пор. Я заматерел и отрастил бороду. Не выезжает уж сколько лет на линию та моя начальница, обосновавшись в диспетчерской. Теперь у неё есть прекрасная возможность отомстить за все обиды, скопившиеся за годы линейных тягот и лишений. Помер Дима, подавившись сухой хлебной коркой пару годков назад. А я вот здесь. И сейчас мой первый вызов на этой диковинной станции. И вновь я волнуюсь, почти как в тот канувший в Лету день. Что ждёт меня сегодня?

Оказалось, ещё один сюрприз. Покуда я бестолково озирался вокруг, ожидая прибытия доктора, вдруг нестерпимо защекотало в левом ухе. Помотав головой, я увидел на переднем сиденье своего вездехода ту самую мышку, что уже встречал на пятиминутке и за вечерним чаем. Сегодня она облачилась в ослепительно-белый брючный костюмчик, не иначе как позаимствованный у детской куколки. Мышка вполне по-человечески звонко рассмеялась и объявила:

— Я тебя знаю. Ты Шура, новый фельдшер. А я — Люси, при больных «доктор Рат» или «госпожа доктор», а так — можно и на «ты».

«Рат» — это и значит «крыса», — мрачно подумалось мне. Мог бы и догадаться. Мышь-психиатр — это даже для здешних чудес крутовато. Ну и компания! Получеловек-полурастение, врач-грызун и слепой котёнок (я) в стажёрах!

— Не бойся, напарник, — молвила мышедоктор Рат, — чую, тебя мысли мрачные терзают на предмет, каково тебе мной работаться будет? Можешь не верить, только пока что не просто никто не жаловался, а, наоборот, все фельдшера сами ко мне на бригаду просятся. Поладим как-нибудь. Дальше вызова не пошлют. Кстати, где он, вызов?

Я передал ей бумажку.

— Ага. «Неправильное поведение». А в чём неправильность?

— Ой, не спросил. Сбегать?

— Не стоит. Диспетчер небось и сама не спросила. Поехали исправлять. Нилыч, заводи!

— Далеко? — поинтересовался наш пилот.

— Деревня Третьи Выселки, это Озёра, квадрат Д-2.

— Люська, не морочь мне голову. Я сам знаю, какой это квадрат. Скажи лучше, как туда ехать.

— Диспетчеры пишут рекомендуемый маршрут. От нас в квадрат (ничего для меня не значащие цифры), потом (ещё что-то), и через реку Левую выезжаем к Выселкам почти напрямую.

— Это твоё «напрямую» за семь десятков вёрст. Что ж, кроме нас, никого не нашли?

— Кто-нибудь, может, и есть, да на наш вызов не поедут. Это нас можно на всё подряд гонять.

«Всё как дома, — подумалось мне, — набери на работу хоть волков с мышами, хоть крокодилов с удавами, порядки везде одинаковые».

— Это ты про линейных? Они-то, ясно, не поедут. Ты мне другое скажи, Люська. Какой у тебя цифир на бригадном жетоне написан?

— Знаешь сам, ПБ-19.

— То есть девятнадцатая психбригада. Погиб у нас на моей памяти только этот, зеленокожий… как его… Стёпка, что ли?

— Сеппо.

— Ну да, я и говорю, Стёпа. Это который сожжённые поля с пустыней перепутал. А водитель у него молодой был, дороги не знал. Вот и занесло их прямо под обстрел. Засадили в борт из гранатомёта, так от них и запчастей-то не осталось.

Тем временем машина выехала за ворота гаража, развернулась на заваленном ржавыми автомобильными агрегатами пустыре и, набирая скорость, покатила по проложенной через болота гати. Я устроился на переднем сиденье, а Люси восседала на приборной доске, зацепившись хвостом за рукоятки настройки радиоприёмника.

— Так я о чём толкую, — продолжал Нилыч, — твоя бригада девятнадцатая, минус Стёпа, а ещё семнадцать-то где? Что-то я давным-давно на базе никого из психиатров не встречал. Они что же, всем скопом на Потерянную подстанцию работать нанялись?

— Тёс! — злобно зашипела на него Люси. — Замолчи! Думай, что говоришь. Работают где-то. Двадцать одна с половиной тысяча квадратных миль — не шутка! Можно за всю жизнь ни разу не встретиться.

Я не совсем понял, почему озлобилась доктор при упоминании какой-то потерянной подстанции, но спросить решил после. Сейчас имелись более насущные проблемы.

— А что, ездить на вызов за семьдесят миль у вас в порядке вещей?

— Бывает и подалее, — отозвался водитель, — здесь по окружности двести сорок вёрст. Это если прямо ехать. Только не получится — у нас не вертолёт, напрямки-то летать. Так и будем кататься, покуда рядом с базой не окажемся или у тебя ящик не опустеет. Другой раз и месяц блукаем, бывает.

— А есть-пить что?

— Что наживёшь, то и есть-пить будешь. Кто ж тебя родной, кормить станет? Как потопаешь, так и полопаешь.

Я примолк, обдумывая мрачные перспективы своём будущности.

Нет, не выдержать было бедной голове такого количества непонятного! Покуда я мотал ею, переваривая услышанное, Люси шустренько пробежалась вверх по рукаву халата, цепляясь крошечными коготками (на них у этой фантастической мыши темнел аккуратно нанесённый маникюр!), недолго посидела у меня на плече, задумчиво глядя на однообразную дорогу, не слишком поспешно глотаемую колёсами вездехода, и соскользнула в нагрудный карман моей рубашки, бесцеремонно отстегнув клапан.

Повозившись немного, Люси удобно устроилась, высунув симпатичную головку с беспрестанно шевелящимся блестящим кругленьким носиком. Всё-таки она значительно превосходила размерами обычную мышь — ёмкий карман плотно заполнился, оттягивая ворот на сторону. Тельце Люси приятно согревало грудь, специфического «мышиного» запаха я не ощущал — то ли он был несвойствен моей странной новой начальнице (я всё ещё не мог заставить себя всерьёз воспринимать её как доктора), то ли она просто была очень чистоплотной.

От нечего делать я вытащил почти опустевшую пачку сигарет из кармана, примерился щёлкнуть зажигалкой и тут же почувствовал, как в тело впились острейшие коготки.

— И охота же вам вечно травить себя всякой гадостью! — негодовала мышка. — Что за народ такой! Хочешь травиться — делай это вне машины! Удивляюсь я людским талантам — сколько разной дряни на собственные головы напридумывали. Пушки ваши с пулемётами, водку, наркотики, эту вонючую мерзость! Понимаю, пиво. Вот действительно замечательное изобретение. Кстати, — Люси кокетливо взглянула на меня тёмными глазками-бусинками, — будем через город проезжать, можете даму пивком угостить.

Это напомнило мне ещё об одном серьёзном деле.

— А наши деньги тут в ходу?

— Смотря какие.

Я вытащил бумажник и расстегнул его. Люси сноровисто перебрала его содержимое удивительно ловкими лапками. Толстенькую пачку отечественных купюр (недавно выдавали зарплату) она вежливо предложила мне отправить в помойку за полной ненадобностью. А вот пара стодолларовых банкнот оказалась вполне пригодной к употреблению. Воистину доллар — он везде доллар! В общем, как мне стало известно, здесь действовали три общепринятые денежные системы, а также местные оккупационные боны, имеющие хождение только в секторах зоны военных действий.

Мышка замерла, внимательно разглядывая выловленную из бумажника семейную фотографию, сделанную прошлым летом в день рождения моей старшей дочери. Жена, обе дочки и сын, празднично одетые, весело улыбались в объектив, стоя на ярко зеленеющей лужайке перед домом.

— Твои дети? — Люси бережно провела лапкой по снимку. Я невесело кивнул, соображая, что могу больше и не увидеть их.

В глазах мышки вдруг родилось выражение такой страшной тоски, что я не осмелился задать вопрос о её семье. Нахмурился, упёршись тяжёлым взглядом в шершавые плиты гати, и Нилыч.

Глава пятая

Тем временем у близкого горизонта показались дома. Гать оборвалась, колёса почавкали немного в болотной грязи и зашуршали по чистой утренней брусчатке. Вездеход прибавил скорость. По сторонам — неширокие улочки, над лавочками — вывески на непонятном мне языке. Город как город, провинциальное местечко. Сотни таких же найдутся и в наших краях. Как сообщила мне Люси, ныне это — часть колоссального мегаполиса, суммарно занимающего девять секторов (заметил себе: разузнать, что это за постоянно употребляемая в разговорах территориальная единица — сектор), общей площадью до трёх тысяч шестисот квадратных миль (!) с многомиллионным населением.

Нилыч не слишком утруждал себя соблюдением правил, благо движение на улицах было небольшое, а маяк на крыше он включил сразу же, выйдя на городской асфальт. Несколько раз навстречу попадались машины «Скорой помощи», некоторых наш водитель приветствовал, мигая фарами.

По моей просьбе притормозили около симпатичного магазинчика, украшенного гигантской пивной бутылкой над крылечком. Внутри царил полумрак. На широком прилавке, рядом с блестящим кассовым аппаратом, развалился в ленивой дрёме огромный полосатый котяра. Хозяин заведения клевал носом на стуле в уголке. При нашем появлении в дверях оба несколько оживились и синхронно открыли по одному глазу — хозяин левый, а кот — правый.

Не успел я шагнуть к стойке, как от дальней стены отделилась пошатывающаяся тень.

— Снова ты меня преследуешь, мерзкий грызун! — раздалось злобное шипение.

Я резко развернулся на звук. Люси выпрыгнула из кармана на столик и встала на задние лапки. Кот вскочил, выгнув спину. Один лишь хозяин остался на месте, открыв, правда, второй глаз.

— Сколько раз я просил перестать меня терроризировать! — надвигался на Люси неизвестный мне пьяница. — Когда ты меня оставишь в покое?!

— Возьми его, эта тварь опасна! — завопила мышь тоненьким голосом.

Натренированные многолетней практикой рефлексы сработали моментально. Я прыгнул, сбивая пьянчугу с ног, вывернул ему руку за спину, одновременно переворачивая его лицом вниз. Наручники, совершившие вместе со мной путешествие из другого мира, словно сами собой выскочили из заднего кармана брюк и защёлкнулись на запястьях супостата. Не прошло и минуты, как клиент был надёжно упакован.

Отирая трудовой пот со лба, я собрался было извлечь из кармана сигаретку, но Люси заверещала ещё истошнее:

— Да не его, идиот! Кота возьми!

Пушистый красавец, урча, приближался к ней. В его жёлтых глазах читался определённый интерес к питательным свойствам моей напарницы. Пришлось перехватить его поперёк серого брюха и вручить хозяину, немедленно уволокшему куда-то от греха подальше своё сокровище.

— А с этим что делать? — пнул я ногой местного жителя.

— Ой, да не знаю я! Делай что хочешь.

— Кто он есть-то хоть?

— Почём мне знать?

— Что ж он тогда к тебе обращался?

Маленький доктор призадумалась было, но тут же ответила вопросом на вопрос:

— А что у вас людям с перепоя мерещится?

Да, действительно. Мыши, крысы, змеи и пауки — наиболее распространённая тематика алкогольных галлюцинаций.

Помню, в юности, в психбольнице, где я трудился санитаром, морили мышей. Те, нажравшись отравы, средь бела дня бродили по коридорам как пьяные, не слишком обращая внимание на кишащих вокруг людей. Впрочем, и не дохли. Знать, отрава слабовата была. Я дежурил в приёмном покое. Ночью привезли вот такого же пьянчугу, бледного, в холодном поту.

— Мыши, мыши! — кричал тот. — Мыши везде! Кусают, в рот лезут, мыши, сотни, тысячи мышей!

Мы, печально усмехаясь, начали оформлять документы на госпитализацию. И тут — свершилось! На середину помещения неустойчивой походкой выбрела полуотравленная мышь, села и невозмутимо принялась чистить усы.

— Глядите! — завопил алкоголик. — Глядите! Они и сюда за мной пришли!

Я немедленно пересказал эту историю доктору, совершенно упустив из виду, что в ней с её сородичами обращаются столь, мягко говоря, негуманно. Люси, впрочем, нимало не обиделась, напротив, расхохоталась так, что упала на спину и долго подёргивала пушистыми лапками. Отсмеявшись, она вспомнила о работе.

— Ну и где обещанное пиво? Мы на вызове, ты не забыл?

Купив бутылку тёмного пива неизвестной мне марки и пачку не менее незнакомых сигарет (я долго шарил по прилавку глазами, но глупо было бы надеяться, что в чужом мире, полном странных вещей, отыщутся знакомые этикетки), я подхватил со стола свою маленькую начальницу и прошествовал в автомобиль, волоча за собой алкаша.

Аллеи, перекрёстки, мосты через каналы, площади и узкие старые улочки наматывались на колёса. Город был похож и одновременно не похож на наши города. Виделось в его лабиринтах, несмотря на гигантские размеры этого конгломерата, какое-то невыразимое очарование провинциальной старины, не нарушаемое даже электрической рекламой и стадами автомобилей.

Люси, с удобством рассевшись на приборной доске, прихлёбывала пиво из стеклянной мензурки с делениями и разглагольствовала:

— Может, планета. Может, и не планета. Точно знаю, что, если ехать прямо в одну сторону, рано или поздно приедешь в то же место, только с тылу. Если сумеешь доехать, конечно.

…А кто его знает, отчего меняется. Знать бы отчего, может, поняли бы систему. Нет, безо всякого порядка. Нет, ничего не рушится. Как по волшебству. Да сам увидишь, перемещения можно и не заметить.

…Все такие, как мы. Местные никто не работает. А у них и нет медицины-то. Знахари есть, иногда очень толковые, а врачей нет.

…Не знаю, просили или не просили. Медицинскую службу организовывали так, как медицинскому начальству удобнее. Что население? А кто его спрашивает? Нас и то не спросят, а ты — «население»…

…Здесь точно ничего не производят. Ну, доставляют откуда-то. Мне почём знать? А ты у себя дома знал, откуда лекарства берутся?

…Есть инструкции, как не быть. Бензину могут не дать, анальгину могут не дать, а уж инструкцию всегда дадут. Да зачем они тебе? Ну, ты даёшь. Действовать по инструкции — вернейший шанс, что тебе голову оторвут. Их кто писал-то? Кто сам живого психа в глаза не видел. И не говори мне, что там, откуда ты, по-другому. На клиенте-то что? Браслеты. У вас так принято? То-то же. Нет, ну ты настырный. Какая разница? Главное, карточку грамотно отписать. На лучше, допей пиво.

Я прикончил густой тепловатый крепкий напиток и выбросил бутылку в окно. Немедленно раздался свисток полицейского.

— Господин офицер! — закричала Люси так радостно, будто лицо полисмена было самым желанным зрелищем для нас. — Господин офицер! Вот этот тип нас оскорблял и угрожал физической расправой. Заберите его, бога ради, а то у нас в машине такой дух, что закусывать впору! Его бутылка, его! Хулиганит, злодей, ну ужас как! А у нас вызов, мы не можем с ним кататься. Нет, нам не нужен. Шура, выкинь его из салона.

Я убрал сложенные наручники на место, в задний карман, и проводил взглядом несчастного пьянчужку, влекомого твёрдой рукой полисмена по направлению к ближайшему околотку.

— Надолго запомнит, как со «Скорой» воевать! — удовлетворённо пискнула моя фантастическая начальница. — Поехали!

Город всё продолжал набегать на нас и растворяться позади, ведя свою обычную жизнь. Молодые мамаши, взмётывая длинными ногами короткие юбочки, катили перед собой яркие коляски. Чинно прогуливались по парку престарелые джентльмены. Кивал ветвями густой траве тенистый сад. Нарядный постовой ловко дирижировал гудящим перекрёстком.

Я не принадлежал этому миру. Не для меня курился дымок над уличными жаровнями с мясом. Не мне улыбалась девушка в светлом платье. Не в мой дом нёс письмо усатый почтальон в огромной чёрной сумке. Я, отгороженный от кипения жизни стеклом автомобиля, был и не был здесь, наблюдал, но не участвовал. Мы не нужны на празднике. Нас зовут, когда приходит беда. Мы — «Скорая помощь». Они население.

— А ты ничего, могёшь! — прокомментировала мышка мои действия по захвату бедолаги алкаша.

— Намекаешь, что такие бы способности да по назначению?

— Боже упаси! Ну, ошибся. С кем не случается. В конце концов, все живы и даже целы. Зло побеждено, а добро пьёт пиво и транспортируется постепенно в сторону вызова. И не такое ещё случается. Вон у нас на базе раз новая бригада появилась, тоже психиатрическая. Спят они себе ночью, спят, и привиделось что-то доктору во сне профильное. На служебную тему Хрипит: «Томас, держи!» Томас проснулся, вскочил. А кто-то к выходу шёл, не то на вызов, не то в туалет. Фельдшер хвать его за шею «на хомут» да и придавил. Доктор тоже на шум выскочил, тянет вязку из кармана, локти тому к лопаткам прикручивает. Связали. Вздохнули. Поглядели. А кого это мы взяли? Э, да это наш! Ну, извини, брат, ошиблись. Сам понимаешь, служба такой.

— Да, впопыхах чего не бывает! Брали раз мы одного буйного. Я его уронил, ручонки пакостливые за спину завернул, держу. Шеф мой берёт верёвочку и начинает родимого вязать. Завязал не спеша, основательно, одну конечность, другую и начинает мою туда же приматывать. Стой, говорю, это моя рука! Извини, отвечает, я думал, клиента, А сколько у больного рук-то?

Люси весело смеялась. А я понял, что для меня уже не имеет значения её малый размер, и необычный вид. Я их не замечаю. Мы — бригада.

А не взять ли нам ещё по пиву?

Глава шестая

Кончился город. Машина влетела на узкую лесную колею и резко сбавила ход, запрыгав по мокрым скользким ухабам. В лесу недавно прошёл дождь. Его границы отсекались чертой городской застройки, словно невидимой стеной. Резко похолодало. Столь же резко оборвали свою болтовню на полуслове и Нилыч с доктором, сразу посерьёзнев. Нилыч запустил руку за пазуху и извлёк из-под майки колоссальных размеров револьвер на длинном кожаном шнурке, будто попавший сюда из дешёвого вестерна, крутнул барабан и положил на колени.

— Серебро! — веско произнёс он, неизвестно к чему.

— Шура, приготовь-ка пушку! — скомандовала Люси. Я послушно извлёк из-за сиденья автомат, примкнул магазин. Держась за рукоять затвора, глянул на маленькую начальницу, не зная, готовить оружие к бою или как.

— Досылай, досылай! — поторопила мышка. Лязгнула затворная рама, на секундочку приоткрыв золотистый бочок гильзы. Отпущенная пружина распрямилась, причавкнув, отправляя на место патрон. Щёлкнул предохранитель. Я пристроил ствол на опущенном стекле окна и начал тихонько дрожать в ожидании неведомых напастей.

— У вас здесь война?

— Во-первых, не «у вас», а «у нас». А во-вторых — нет. Это не зона боевых действий. Это Лес. Только неизвестно, где ещё хуже. У нас многие предпочитают по краешку военной зоны проскочить, лишь бы в Лес не соваться.

— Что ж тут опасного? Звери? Так они в машину-то не влезут.

— Ха! Не влезут! Да здесь такие милые зверушки есть, что нас вместе с машиной заглотят и добавки попросят! — встрял в разговор Нилыч.

— Это точно, — подтвердила Люси, — но звери — пустяки. Ты страшные сказки читывал?

— Как не читывать, читывал.

— Ну вот, представь себе, что всех страшилок из этих сказок собрали в одно место. Драконы, людоеды, ведьмы с колдунами, привидения, лешие… Что ни выдумаешь, всё найдётся. Да плюс к этому — беглые бандиты, что пострашнее любых колдунов. По нашей специальности вызовов сюда немного, в основном потому, что в здешних местах любой бред и галлюцинации сложно отделить от реальных ужасов. Зато нам Лес поставляет немало работы в других зонах. Кто отсюда переселился, частенько потом страхами мучается. А здешние пужастики, слава богу, локальные. В других местах не приживаются, за границы Леса не лазают…

— Не скажи, — заметил Нилыч, — в Озёрном крае тоже кое-какая нечисть водится. Да и в Песках, говорят…

— Говорят, говорят… Языки-то без костей, вот и мелют чёрт-те что.

— Про Лес тоже, сдаётся мне, болтовни разводят много.

— Может, и разводят. Но и достоверных случаев не так уж мало. Что говорить, сама попервости как-то накололась. Дали какой-то соматический вызовок сюда попутно. Лечу его, а он мне про призрака толкует. Глаза безумные, зубы от страха лязгают. Я давай ему сопроводильничек в дурку рисовать. Глаза от бумаги отрываю, а призрак-то тут как тут. Колышется себе над столом, когти ко мне тянет и подвывает потихоньку… Я, извиняюсь, мужики, там на месте чуть не обгадилась.

— Всё равно, трёпа больше. На одного твоего настоящего сорок сказок наплетут. Бандам выгодно, чтобы поменьше народу в лес совалось.

— Кому ж охота жить в таком страшном месте? — спросил я.

— Живут… Места тут богатые. Травы, птица, зверь, пушнина, драгоценные камни… Немало и кладов закопали разбойнички по тайным местам. Вот и не нужны им лишние люди, оттого страхов понагородили выше крыши, один другого кошмарней. Но ездить здесь впрямь опасно. Благо, что медиков почти никогда не трогают…

Машина резко затормозила. Я пребольно стукнулся головой о стойку двери. Негодующе заверещала мышка, вылетевшая из моего кармана на приборную доску.

— Сглазили… — мрачно протянул Нилыч и взвёл курок револьвера.

— Попали конкретно, — согласилась Люси.

Поперёк колеи, загораживая проезд, стояли три добрых молодца в живописных одеяниях, с оружием в руках. Винтовки они держали уверенно. Профессионально держали. Я тихонечко приоткрыл замок дверцы, прикидывая, успею ли откатиться в придорожную канаву и открыть огонь раньше, чем сам схлопочу пулю в брюхо. Особой убеждённости в том, что успею, как-то не испытывал.

Знатных успехов в стрельбе у меня отродясь не было, да и где гарантии, что за кустами не скрывается ещё десятка два-три вот таких же бравых ребятишек, взявших нас на мушку?

Стоявший посередине здоровенный лоб в замшевом жилете поверх пятнистого комбинезона не иначе как прочитал мои мысли и гнусно захохотал:

— Писаешь, докторёнок? Не боись, мы тебя зарежем совсем не больно!

Я перехватил автомат поудобнее и, стараясь не производить шума, опустил переводчик огня на автоматический, решив дорого продать свою шкуру. Бандюга вновь проявил телепатическую способность:

— Ты, докторенок, пукалку-то не тереби. У тебя в ней пулек, один бес, меньше, чем наших ребят за деревьями (ну, точно!). Да ты не бледней, мы сегодня добрые, докторей на ужин жарить не будем. Вы нам по специальности нужны. Подранило, вишь, командира-то нашего.

— Что ж вы своих медиков не вызвали? — мрачно поинтересовался Нилыч.

— Каких таких своих?

— С Потерянной подстанции, — пояснил Нилыч, не обращая внимания на злобное шипение требовавшей заткнуться Люси.

— Они такие ж мои, как и твои. Да и себе дороже у них лечиться… В общем, трёп закончили. Берём манаточки и вытряхаемся из машины. — И бандит сделал недвусмысленное движение стволом винтовки.

Я вылез… Вынул из салона ящик. Сунул на место, в карман, свою миниатюрную начальницу. Захватил мешок с растворами и пошагал в лес за встретившей нас троицей.

Командир (атаман?) разбойничков лежал на куче сухих листьев, прикрытой дорогой меховой шубой. Не менее роскошный мех укутывал его сверху. Лицо атамана было бледно, на лбу крупные капли пота. Увидев нас, он выпростал наружу замотанную окровавленным бинтом руку, выше локтя перетянутую умело наложенным жгутом с закруткой. Его, судя по всему, наложили давно — рука уже посинела.

По команде Люси я разрезал бинт, открыв небольшую ранку чуть ниже локтевого сгиба. Её размер отнюдь не должен был вызвать такой паники. Обилие крови, вероятнее всего, объяснялось наличием жгута.

Зачастую, прослышав о том, что при кровотечении нужно пережать повреждённый сосуд, люди накладывают закрутку по делу и не по делу. Между тем когда задета вена, жгут прилаживается не выше, а ниже раны. В противном случае кровотечение только усиливается.

Люси, бормоча себе под нос что-то в том же роде, повелела мне снимать закрутку. Я развязал узел и начал потихонечку отпускать жгут. Тут же мне прямо в лицо, залепляя глаза, ударил шипящий фонтан алой горячей крови. Артерия! Нужно признать, разбойники, оказывая помощь, не ошиблись. Зря я на них грешил. Впрочем, оно и неудивительно. В чём в чём, а в ранениях они, при их-то профессии, соображать должны.

— Вашему командиру — срочно нужно в больницу! — заявила Люси.

Тот еле заметно качнул головой.

— Нет! — перевёл стоявший ближе к нам бандит. — Лечите здесь!

— Это невозможно!

— Вы очень постараетесь, — приподнял тяжёлую винтовку говоривший, — и сделаете всё возможное. И не дай бог…

Мы переглянулись. Выхода не было. Очевидно, что в случае отказа живыми нам отсюда не выбраться. Если клиент при нас склеит ласты — тоже.

— Чем же это его так?

— Арбалет…

Зашипела и полезла из раны бело-розовая пена перекиси водорода. Промокнув её, я легко нашёл хвостик перерубленной артерии и наглухо перекрыл его, защёлкнув хирургический зажим.

Нормального шовного материала — шёлка или капрона-у меня, конечно, не было. «Скорой помощи» в принципе запрещено заниматься подобной практикой — на это есть больницы и травмопункты. Но нашёлся моточек тонкой рыболовной лески у кого-то из бандюг — будучи промытой в спирте, она оказалась вполне пригодна для наших целей.

— Пусти-ка меня! — потребовала мышка. Усевшись на руке пациента, она залезла в рану лапками и ловко наложила лигатуру на сосуд.

Разбойнички тихо дивились нашей хирургии. Отпущен зажим — артерия не кровит, ура!

Зашили рану той же леской. Люси аккуратно совмещала краешки раны безо всякого инструмента, а я накладывал швы обыкновенной швейной иголкой. Главарь стойко терпел наши манипуляции, не издав ни звука. Только побледнел ещё сильнее да зрачки расширились до невероятного размера.

Зажурчал раствор в капельнице — ну, вот и всё.

— Снять капельницу сами сумеете?

— Чего там не суметь, невелика хитрость. Можете быть свободны. К машине вас проводят.

— А заплатить? — нахально вопросила Люси.

— Вам уже заплатили. Разве ваши жизни — недостаточная плата? Спасибо ещё должны сказать, — начал было разоряться тот из разбойников, что толковал с нами на дороге, но замолчал, повинуясь жесту главаря.

— Дай денег врачам, — прохрипел атаман.

— Но… — начал было бандюга.

— Как следует дай, слышишь!

Разбойник с недовольным видом извлёк из жилета несколько золотых монет и протянул нам. Я аккуратно ссыпал их в карман и собрался отчаливать.

— Эй, а где тут у вас умыться можно? — окликнула молодцев Люси, недовольно разглядывая окровавленные лапки.

— Нет, ну ты нагла, крысюка, до беспредела! — изумились лесные обитатели, — Может, ты ещё и жрать попросишь?!

— Вообще-то совсем не мешало бы. Кстати, что у нас сегодня на обед? — невозмутимо поинтересовалась моя начальница.

Бандиты разинули рты, поражаясь такому невиданному доселе хамству.

Главарь, ворохнувшись на своей импровизированной постели, зашёлся хриплым смехом. Смех, впрочем, оборвался лёгким стоном — видимо, потревожил раненую руку. Он поманил нас к себе и, пошарив здоровой конечностью под шубой, извлёк откуда-то тяжёлую бляху, тускло блеснувшую жёлтым металлом.

— Молодцы, медицина! Сам нахал, потому нахалов люблю. Возьмите, вам может пригодиться. Эй, Клешня! Накорми врачей и дай им чего попросят с собой.

Я опустил весомую бляху в карман и прошествовал с Люси на плече за колчеруким членом банды на обширную поляну, где толпа пёстро одетых лесных братьев жарила на костре нечто, сильно смахивающее на целую бычью тушу.

Вымыв руки и лапки в ручейке с ледяной кристально чистой водой, мы с начальницей получили приглашение присоединиться к пиршеству Однако его пришлось отклонить — сколь ни велик был соблазн перекусить в тенёчке на изумрудной траве, не след сразу забывать о том, что нас ждёт несделанная работа. Разбойнички завернули нам в скатёрку несколько больших, аппетитно зажаренных кусков, истекающих коричневым соком, и десяток румяных пышных хлебцев.

К угощению были присовокуплены горшочек с приправой и объёмистая фляга с самодельным тёмным пивом, благоухание которого привело Люси в состояние совершенного восторга. Нагруженные снедью, мы умиротворённо убыли к своему автомобилю.

Лопать пришлось на ходу, но делали мы это долго и с большим аппетитом, похрустывая поджаристой корочкой и выбрасывая в окошки неисчислимое количество обрывков бинта, которыми вытирались жирные рты и конечности. Острейший зелёный соус из неведомых, но замечательно душистых трав был изумителен.

Сыто рыгая, извлекли на свет божий приманчиво булькающую баклажку. Люси кушала пиво всё из той же мензурки. Нилыч, решив присоединиться к выпивке, затребовал стакан. Такового в наличии не оказалось, что вызвало недовольное ворчание: «И какая это зараза неукомплектованную машину в рейс выпускает?»

Фляга переходила из рук в руки. Густое крепкое пиво прекрасно дополнило трапезу.

Глава седьмая

За столь приятным занятием мы и не заметили, как пролетело время. Лесная колея кончилась, не принеся более приключений, и автомобиль ворвался в лабиринт рек, речушек, ручейков, стариц, протоков, больших озёр и крохотных лужиц. Дороги в прямом смысле этого слова здесь не было. Колёса то шуршали по сухому камышу, то скользили по светлым луговинам поймы, то вязли, прокручиваясь с визгом, в речном песке.

Нилыч закладывал умопомрачительные виражи, неведомым образом уверенно определяя направление.

— Озёрный край, — молвила мышка, — скоро будем на месте.

То там то сям виднелись свайные деревушки, прилепившиеся к урезу воды, с рыбацкими лодками у причалов и растянутыми для просушки сетями. Флотилии парусных судёнышек бороздили озёрную синь. Белые чайки падали из поднебесья и резко взмывали вверх с добычей в клюве, роняя с оперения хрустальные капли. Солнце отражалось от многочисленных водяных зеркал, ослепляя рыжими бликами. А над всем этим великолепием вставали один за Другим дрожащие мосты радуг.

Деревня Выселки представляла собой лезущее на взгорок скопище домишек, со стенами, плетёнными из тростника и обмазанными глиной, с тростником же крытыми крышами. Не хотел бы я зимовать в таком сооружении! Лачугами, впрочем, их тоже назвать нельзя, ибо были высоки и казались просторными.

Дом, куда нас вызывали, нашёлся без малейших затруднений, несмотря на полное отсутствие нумерации. По Деревням — испокон веку так. Даже если и есть номера, их никто не знает. Нужно просто высунуть голову в окно и спросить ближайшего аборигена, где живёт такой-то. Соответственно мы и поступили.

Прежде чем постучаться в циновку, натянутую на раму, которая заменяла дверь, взглянул на часы. Четыре с лишним часа с момента Получения вызова! Ох, ни фига ж себе фига! Прибывай я дома на вызов с такой скоростью, меня бы начальство выперло с треском через пару дежурств. Люси, однако, к констатации сего факта отнеслась абсолютно равнодушно. Надо полагать, тут это было в порядке вещей. И вновь погладил меня по спине морозной лапкой страх — да, конечно! Здесь со службы уходят только ногами вперёд, куда ж спешить? Интересно, а увольняют ли со здешней «Скорой» вообще? Ну, хотя бы за грубые проступки? И если да, то что делать в этом мире пришельцу из чужих краёв, лишившемуся не только земли, где он родился, но и единственной (скорее всего) работы, которую он умеет делать?

Ладно, ненужные мысли прочь. Дверь. За дверью больной. Что за больной неизвестно. Подтянулись. Собрались. Настроились. Наручники из заднего кармана брюк — в боковой халата, слева, под руку. Лишнее добро из халата — в брюки, чтоб не рассыпалось, в случае если начнётся борьба. Карман рубашки, где кошелёк, застёгнут? Не выпадет? Газовый баллончик на месте. Что ещё? Ах да. Часы. Туда же-в брюки. Всё. Пошли.

Нельзя угадать, что ожидает за дверью. А ожидать может всё что угодно, но что ничего хорошего — совершенно точно.

Нож. Топор. Ствол в упор. Или без хитростей — просто стоит клиент за косяком, занеся над головой табуретку, готовый вдарить ей по первому, кто зайдёт.

Я встал со стороны дверных петель, чуть сбоку, одна нога впереди. Если бы нас было двое людей, то другой занял бы место с противоположной стороны. Но у меня в напарницах маленькая мышка, от которой в драке никакой пользы. Наоборот, ещё придётся отвлекаться, смотреть, как бы её не затоптали.

Сама же мышка избрала необычную диспозицию. Цепляясь коготками за шершавую стену, она ловко взобралась наверх и устроилась посредине дверной притолоки, опустив головку. Глянул: она тоже в напряжении. Подобралась. Изготовилась к прыжку Ладно, будем надеяться, мой доктор хорошо представляет себе, что делает.

Стучу. Шаркающие шаги. Дверь приоткрылась. Резким рывком за ручку — на себя. Слева за дверью… никого. Справа… никого. На пороге — древняя старушка.

— Вызывали?

— Вызывали, вызывали, милой. Посмотри деда мово. Совсем плохой стал дед-то. Ещё внучка моя… У ней тоже с головой чегой — то…

— Вызывала к чему, бабуля? Они что, буянят?

— И-и, милой, ну где им буянить? Тихаи они, тихаи, только чудять малость.

— Как чудят, родная?

— Да ты, милой, заходи, сам посмотри. Что ж через порог-то гутарить…

Я несколько расслабился. Непосредственной угрозы вроде бы пока не наблюдается. Однако быть начеку, всё равно следовало: оружие в руках старика подействует ничем не хуже, чем в молодых. Начальная скорость пули от возраста стрелка, как известно, не зависит. А уж сколько за свою долгую психиатрическую карьеру я получил травм от женского пола — не счесть. Мужик опасней, но и предсказуемый. Его возможные действия можно просчитать и упредить.

Но вот чего ждать от баб… Они пускают в ход всё, что мыслимо и немыслимо, — зубы, когти, шпильки, каблуки, маникюрные пилочки — всего не перечесть. А уж скользки, а уж вёртки… Одним словом, за ними нужен глаз да глаз.

Переступил порог. Бабка показывает, в какую комнату идти. Люси, услышав наш разговор, уже отцепилась от притолоки и приземлилась у меня на плече, немало напугав старуху.

— Не надо бояться, бабуля. Это мой доктор.

Бормоча себе что-то под нос об упадке нравов у молодых, не стесняющихся якшаться со всякой… а в их-то время всё, безусловно, было по-другому… бабка плелась за нами.

Вошли в комнату. Всё тихо. У окна, на шатком стуле с прямой спинкой старик. Напротив, на старом, протёртом диванчике, молодая, довольно симпатичная женщина с распущенными по плечам чёрными волосами держит в руках большую ярко наряженную куклу.

Обращало на себя внимание поведение старика. Он, уставив застывший взор в одну точку, находившуюся где-то далеко за противоположной стеной, совершал руками постоянно повторяющееся движение — не то что-то заплетал, не то выдёргивал. Раз за разом его пальцы с нечеловеческой точностью возвращались в исходную позицию и беспрерывно продолжали совершать сложные манипуляции по невидимо нарисованной траектории. Двигательная стереотипия. Симптом серьёзного поражения психики.

Люси, однако, не слишком заинтересовалась действиями больного. Бросив на него взгляд, как на нечто уже неоднократно виденное, а потому примелькавшееся, спросила бабулю:

— Давно из военной зоны?

— Три дня, милая. Три дня, как добрые люди помогли мне их оттуда вывезти. Он мало что не полгода в плену у нелюдей был. А мне до них никак было не добраться, ихний лагерь в другой стороне, далеко обретался. Я ж старая, ездить-то никуда сил нет. Вот и ждала, пока рядом окажутся. Я ж всё продала, только б их повыручить. Есть не ела, пить не пила, всё на деньгах сидела. Одну ночку-то Бог и даёт, а сколько другого случая ждать? Смилостивился Господь, услыхал мои молитвы, дал их забрать-повывезти. А старый-то мой, как привезли его, всё так и плетёт, так и плетёт. День плетёт и ночь плетёт. В рот кусок не положишь — сам не возьмёт. Ходит под себя…

Молодая женщина тем временем играла со своей куклой, баюкала её, шептала кукле что-то на ухо. Я подошёл поближе и встретил серьёзный взгляд широких серых глаз.

— Здластуй, — сказала она голосом маленькой девочки, — ты доктол Айболит?

— Я не Айболит, но лечить могу. Говорят, неплохо.

— А это волсебная мыска?

— Да, эта мышка волшебная. И она тоже умеет лечить. Она доктор.

— Доктол? Ой, как интелесно! Я есё никогда не видела мысыного доктола. А как её зовут?

— Доктор Рат.

— Госпоза Лат, госпоза Лат!

— Не надо её беспокоить, моя хорошая. Она занята. Видишь, с бабушкой разговаривает.

Люси, действительно понизив голос, о чём-то расспрашивала старушку.

— Ты моей кукле смозешь помочь?

— А что с твоей куклой?

— Она лучку усибла. Видишь, плачет? Полечи мою куклу, позалуйста!

Пришлось осмотреть игрушку. Основания утверждать, что она больна (если бы у куклы взаправду могла болеть рука), были. Шарнир, дающий возможность сгибать ручку в локте, выскочил из гнезда.

— Да, плохо дело. Ну, ничего. Сейчас мы ей ручку вправим, станет как новая.

— Ей будет осень больно?

— Ну, я думаю, минуточку потерпит.

Шарнир, щёлкнув, встал на место. Я, присев около диванчика на корточки, извлёк из кармана бинт (один мой знакомый высказывается в таком роде: «Бинт в кармане есть? Нет?! Херовый ты фельдшер!») и наложил на локоть куклы фиксирующую повязку, как настоящему больному. Завязал узел бантиком. В голове щёлкали шестерёнки, подбирая медицинское определение поведению женщины. На истерический пуэрилизм, когда дама, капризничая, «малютится», пытаясь привлечь к себе внимание, не похоже. Здесь явно всё глубже, серьёзнее. Это не игра в маленькую девочку, а тяжёлое заболевание.

Люси тем временем закончила беседу со старушкой.

— Всё ясно, бабуля. Внучку мы забираем с собой, пусть полечится.

— А деда-то мово? Что с дедом делать?

— Деду уже никакая больница не поможет. Вот, возьми таблеток, чтобы спал. Если не будет спать, помрёт скоро. Терпи, бабуля, он теперь таким до гроба останется.

— Ай, милай! Что ж делать таперича, буду ходить за дедом. Знать, крест мой такой. А внучку-то вылечите?

— Постараемся, обязательно постараемся.

— Уж постарайтесь, милаи. Одна она у меня осталась, сиротинушка. Всех же нелюди побили-то. Езжай с докторами, внученька, езжай.

Женщина ударилась в слёзы:

— Не по-е-ду-уу! Никуда от бабы не поеду!

Видя, что уговоры здесь не помогут, я сгрёб её в охапку и вместе с куклой оттащил в автомобиль. Она продолжала оглушительно рыдать, брыкалась и махала руками. Люси, вскарабкавшись на спинку переднего сиденья, заглянула к нам в салон и вынесла вердикт:

— Всю дорогу слушать? Вкати-ка ей дозу покрепче. Не связывать же её, в самом деле, и так девке несладко.

Я призадумался, как бы лягающейся и крутящейся пациентке сделать инъекцию. Решение нашлось быстро:

— Постой, постой, не рыдай. У меня к тебе серьёзный вопрос.

Слёзы приостановились.

— Какой воплос?

— Понимаешь, у меня проблема.

— Какая плоблема?

— Твоей кукле нужно обязательно сделать укол, а она не хочет. Говорит, что очень боится всяких уколов.

— Боится-боится. Она вообще бояка. Но ты её не лугай. Она зе есё маленькая.

— А ты большая? Ты не бояка?

— Я не бояка. Я узе давно больсая и взлослая девочка, — ответила дама с серьёзностью, которая была бы убийственно смешной при менее трагичных обстоятельствах.

— Ну, раз ты большая и взрослая, — торжественно произнёс я, — ты должна подать своей кукле пример. Мы поступим так: сперва сделаем укол тебе. Кукла увидит, что ты не боишься и не плачешь, и тоже даст мне себя уколоть. Хорошо?

— Холосо! — согласно кивнула наша больная и, повернувшись ко мне задом, начала решительно стаскивать трусики.

Я быстренько нацедил в шприц почтенную дозу седатива и всадил ей.

— И вовсе не больно! — громко возгласила женщина, совлекая с куклы кружевные панталоны.

Укололи и куклу. Тронулись с места.

Минут пятнадцать пациентка с интересом смотрела в окошко, потом мало-помалу начала клевать носом. Я уложил её на носилки и прикрыл припасённым для приличных больных одеялком. Для неприличных у меня под лавкой лежало забытое кем-то старое пальто без левого рукава. Вовсе уж грязных, вшивых и блохастых я с удобствами никогда не клал — на полу покатаются. Не графья. Мне ихних насекомых не надо. Сам, бывает, на тех носилках отдыхаю. Спит? Спит крепко, родимая. Перебрался в кабину, не останавливая машину, через окошко в перегородке. Телом я не грузен, сделать мне такой фокус не трудно. У моей сменщицы дома таким образом больная сбежала, вдвое старше меня, между прочим!

Умостился на сиденье, встряхнул флягу — булькает! Похлебал пивка, расслабился.

— Госпожа доктор! Что там бабка рассказала-то?

— Саш, это страшно. У этой женщины в военной зоне были на службе отец, муж и брат. Несколько месяцев о них не приходило известий, и она, беспокоясь, отправилась их разыскивать, когда тот сектор оказался рядом. Сама беременна была. Дед взялся её сопровождать — с одинокой бабой в зоне всякое случиться может. Нашли родных. Место считалось достаточно спокойным, основная линия фронта вообще была в другом секторе, так что она решила побыть с ними недельку Осталась. И за эту неделю лишилась всех. Сперва убили мужа — страшно убили, пытали, изуродовали всего. Не успела оплакать — подорвался на мине отец. Знаешь, такие маленькие мины, небольшой мощности, — отрывают руки, ноги, калечат. Вот и ему ногу оторвало до колена. Он долго полз — не дополз, умер от кровопотери. И тут же новый удар. Брат попытался угнать у нелюдей вертолёт. Ему удалось поднять машину в воздух и почти довести до места. Но кто-то, из своих же, не предупреждённый о проводимой операции, засадил в него ракету Упал и сгорел, бедняга, в нескольких верстах от лагеря.

С лихвой хватило бы происшедшего, чтобы помешаться от горя, но немилостивая судьба взялась её ещё добивать. Дед пошёл к сгоревшему вертолёту хоронить останки и сгинул без вести. Это уж потом стало известно, что он в плен попал, а думали — погиб. Впрочем, неизвестно, что лучше. Ты видел, что с ним сделали. У самой от переживаний случился выкидыш. Вот и результат… Измученная душа убежала в детство прятаться от страхов взрослого мира.

— Ну, у нас подобные реактивные вещи, в принципе, лечатся.

— Здесь тоже лечатся. Но вот как не призадуматься — стоит ли человеку в таком положении возвращать его боль?

— Положено…

— Положено, положено… Сам-то как её бреду подыгрывал? Ну, для нас это, допустим, вполне профессиональный подход — не насильно же её госпитализировать. А вот в больничке за такие штучки выговор приказом выносят. Нельзя душевнобольного на его бредовых переживаниях фиксировать. Нельзя. Как бы ни было жалко. Каждый должен жить в своём личном маленьком аду. А мы приставлены стеречь, чтоб люди из своего ада не сбегали…

Грунтозацепы шин с хрустом мяли белый песок пляжа. Все примолкли, вглядываясь каждый в мрак собственной преисподней. Несчастная женщина сладко посапывала на носилках, уютно свернувшись в клубочек. Мышка не замечала дыма сигареты, тянувшегося мимо её носа в щёлку приоткрытого окна. «Каждому — своё». Надпись на воротах Бухенвальда.

— Люси, а как ты с порога сообразила, что они из зоны боевых действий?

— Опыт. Я их столько уже перевидела… Да и у дедка поведение специфическое. Эти военнопленные все вот так руками сучат. Ты небось об органическом поражении подумал? Нет, здесь что-то другое. Ходят слухи, что их нелюди зомбируют, чтобы они на каких-то тайных заводах работали, без сна и еды. Так ли это, не скажу. Только подобное состояние ничем не вылечишь, проверено. Максимум, что можно сделать, — кормить полунасильно да спать заставлять, чтоб не так быстро сгорали. Больница их уже давно не принимает, а психинтерната у нас нет…

— А если ухаживать некому?

— Значит, недолго мучиться будут.

— Пристрелить гуманней…

— А ты возьмёшься? Пристрели, у тебя есть из чего. Пристрелишь?

Я почёл за благо промолчать.

— А коли не можешь, не кидайся словами зря. За них отвечать нужно. Ладно, проехали. Давай о приятном. Ну-ка, посмотри, что там нам бандюки надавали?

Я выгреб из кармана увесистые золотые кругляши.

— О-о-о! — хором выразила удовольствие моя бригада. — Всегда бы так!

— Это много?

— Это очень прилично. Один двойной империал равен примерно… Как тебе объяснить… Ну, на привычные тебе деньги примерно долларов триста. У нас по два на рыло. Шесть сотен — твоя зарплата этак мало что не за квартал.

— Так много дали?

— Нет, так мало родная «Скорая» платит. А где медик на свою зарплату прожить может? Из всех, кого я на нашей станции знаю, от силы десяток человек, попав сюда., в деньгах потеряли. Правда, кое-кто у себя дома деньгами вовсе не пользовался, но это разговор особый.

Я проглотил просившийся на язык вопрос: есть ли в мире, откуда прибыла мышедоктор, деньги. Полез в другой карман вынуть снятые от греха подальше перед вызовом часы и наткнулся на непонятный предмет. Извлёк. Да это же бляха, подаренная нам главарём разбойников! Ну-ка, посмотрим.

Тяжёленькая жёлтая штуковина в форме щита. Явно золотая. Сзади винт с закруткой — прикреплять к одежде. Какая-то награда? На лицевой стороне изображение раскрытой ладони. На ладони — шестиконечный крест, изрядно смахивающий на кладбищенский, только коротенькая нижняя перекладина не наклонная, а прямая. Ниже стилизованное изображение скальпеля, на лезвии выгравировано «СВ 4» и в самом низу — «ПС СМП 13».

Люси и Нилыч охнули восхищённо-испуганно:

— Ох и наглы же разбойнички! Надо же, не побоялись!

— Что такое?

— Шура, это уникальная вещь. Ты держишь в руках бригадный жетон Потерянной подстанции. Да не просто бригадный — личный жетон старшего врача смены. Как он к бандитам попал — ума не приложу. С Потерянной подстанцией вступать в конфликт все боятся, даже разбойники и нелюди. Так что грабёж исключён.

— Не понимаю. Я за неполные сутки уже третий раз слышу о Потерянной подстанции. Что же это всё-таки такое?

Люси и Нилыч стали переглядываться и озираться, будто подозревали о наличии вражьих шпионов в нашей машине. Наконец мышка решилась:

— Ладно, слушай. Но учти, даже разговоры на такую тему опасны. Видишь ли, система медицинского обслуживания этого мира не всегда выглядела так, как сейчас.

Когда-то, не столь уж и давно, тут была разветвлённая сеть поликлиник и диспансеров. А «Скорая помощь» имела почти два десятка филиалов в разных секторах. Шли даже разговоры о том, чтобы каждый сектор имел свою подстанцию. В условиях здешней странной географии это было бы вполне разумно. Кстати, и на работу тогда нанимались добровольно. Потом что-то случилось. Так и непонятно, что именно, но всё начало сворачиваться. Сперва исчезли амбулаторные учреждения, а затем и подстанции стали сокращать одну за одной, а персонал переводить на Центр. Тогда и родилась сегодняшняя система бессменного дежурства, так как народ начал дезертировать пачками — по секторам-то обжились, домами, семьями обзавелись многие, а в местных диковинных условиях, всю жизнь проводя на колёсах, можно ни разу рядом с домом не проехать. Кто ж захочет оставаться на такой собачьей работе? Вот и начали сюда на «Скорую» не приглашать, а затаскивать. Как нас с тобой.

— И тебя?

— И меня… Слушай дальше. Многие старожилы с подстанций до сих пор работают. Нилыч, например, с шестой. Выселки как раз входили в их зону обслуживания, я не путаю, Нилыч?

— Не путаешь, Люся. Там, верстах в десяти, до сих пор брошенное здание стоит. Машины пустые на площадке ржавеют… Проезжал я там пару раз, всё бурьяном зарастает.

— А дальше?

— Дальше вот что. Когда оставшийся персонал начали на Центр эвакуировать, одну подстанцию потеряли. Тринадцатая находилась в лесном секторе, а в Лес, как ты знаешь, не особенно-то сунешься. На запросы с Центра они сперва отвечали, что эвакуироваться не намерены, потом и вовсе отвечать перестали. Попытались организовать поиск с вертолётов — у нас есть два. Искали-искали, ничего не нашли. Подстанция как сквозь землю провалилась. Дорога туда хорошая была, безо всяких вертолётов легко доехать можно было, так сгинула дорога, словно и не прокладывали её. Начальство посуетилось-посуетилось, крыльями похлопало-похлопало да и отступилось. Решили, что без снабжения и финансирования сами вымрут. А они живы до сих пор и работают.

— Что ж страху вокруг них столько? Работают себе, ну и на здоровье. Нам вызовов меньше.

— Ну, то, что я тебе до сих пор рассказывала, более-менее достоверно. Если и соврала, то немного. Кто пришёл с филиалов, об этом периоде нет-нет да обмолвится. А вот дальше сплошные легенды начинаются.

Говорят, что там работают медики высочайшей квалификации. Нет задачи, которая бы поставила их в тупик. Только со всеми, кому они оказывали помощь, потом происходили какие-то страшные несчастья. Кто с ума сходил, кто погибал лютой смертью, кто самоубийством кончал. Эмблема у них теперь другая, — Люси кивнула в сторону жетона, — видишь, крест-то как на кладбище. Рассказывают, бывало так: попала наша бригада в острую ситуацию. Нужно спецов вызывать кардиологов там или реанимацию, не справиться самим. А возможности вызвать нет. И тут появляются эти — в самый нужный момент. Лечат быстро, грамотно, аппаратура у них, какой мы и не видывали. То же и у населения. Стряслось что-то серьёзное — жди тринадцатую подстанцию. Не хуже воронов беду чуют. А от их помощи одни слёзы потом…

Говорят, они себе наших ребят на работу вербуют. А ещё есть слухи, что кое-кого из тех, кто на том свете давно, в составе их бригад видели…

В общем, тема эта как бы запретная. Про Потерянную подстанцию даже шёпотом стараются не поминать… Но вот откуда у лесных братков жетон их старшего врача? Tы, Шура, эту штучку храни получше да не показывай никому. Не могу тебе объяснить, только у меня предчувствие, что может она когда-нибудь крепенько пригодиться… Всё, базары кончили. Дурдом на горизонте.

Нилыч припарковал машину около нарядного бревенчатого домика с высоким резным крылечком. На столбике крыльца висела эмалированная табличка «Приёмный покой». Множество подобных домиков было разбросано по тенистому парку со скамеечками для отдыха в живописных местечках. Кое-где я заметил решётки на окнах и огороженные высокой металлической сеткой площадки для прогулок. Буйные отделения. Нарядно, уютно вокруг. Жужжат над пышными клумбами насекомые. Жёлтый песок дорожек манит в укромные уголки. Дармовой рабочей силы в психиатрических лечебницах не то что в достатке-в избытке.

Дверь распахнула толстая санитарка в нечистом халате, так знакомо ворча:

— Возют всё, возют. День возют, ночь возют, не уймутся никак. Когда ж конец-то этому будет?

— А на том свете, — весело откликнулась Люси, выглянув из окна, — вот помрём, и всему конец. Шура, сдавай больную.

Подхватив бланк сопроводительного листа, я выгрузил полусонную женщину из салона и проводил в прохладный полумрак приёмного покоя. Заполнение привычных граф не отняло много времени. Перезнакомившись с санитарами и медсёстрами, тут же нашедшими в новеньком фельдшере благодарного слушателя жалоб на тяжёлых больных, скверное начальство и маленькую зарплату, я вручил бумаги и больную дежурному врачу. Врач, абсолютно лысый носатый мужчина при пышной бороде, взглянув в сопроводительный усталым взором тёмных печальных глаз, констатировал:

— Рат зря не привезёт. Грамотная крыса. Оформляйте в третье отделение. Ты новенький? Значит, своих навещать не будешь?

— Каких своих?

— Ну, наших. Много их тут лежит — и медиков и немедиков. Так не будешь?

— Некого мне навещать. Я свободен?

— Вполне.

Я спросив фамилию принимавшего больную доктора, собираясь записать её, чтоб не вылетела из головы, и откланялся.

— Мазлтов, дорогой. Привет крысе.

Я вышел на крыльцо, чихнув от весёлого солнышка.

— Будь здоров!

— Спасибо. Тебе привет от доктора Райзмана.

— А, Борух Авраамыч! Знала бы, зашла. Опять крысой обзывал?

— Обзывал.

— Значит, в хорошем настроении. Ну, да будь он в плохом, ты бы ещё два часа там возился. Ладно, звони.

— Как звонить-то?

— Позывной базы — «Зенит». Наш — «Зенит ПБ-19», по номеру бригады. Если вызов «Зенита» не пройдёт, проси передать с машины на машину. Это обычная практика — мало у кого с больших расстояний рация достаёт до базы, а на самом Центре передатчик мощный, его, как правило, слышно.

Вызов не прошёл. С одной машины на другую покатилось по эфиру наше «освободились», постепенно пропадая из зоны слышимости. Я положил трубку рядом с рацией и поднял голову.

На капоте была разложена нехитрая закуска, стояли кружки с остатками пива. В опустевшей пивной баклажке — маленький букетик.

— Поднимай, Шура, стакан — поздравляем тебя! — широко улыбались мой удивительный доктор и водитель.

— С чем? — не понял я.

— С первым вызовом, Шура. С боевым крещением. За тебя!

— За тебя!

— Спасибо, родные, — растрогался я, — за нас, за нашу бригаду!

Сдвинулись две облупленные кружки с полустёртой надписью «Психоневрологический диспансер» и маленькая стеклянная мензурка. Какая удача, что мне выпало работать с такими славными ребятами!

Ожила рация. Из далёкого далека послышался искажённый помехами голос диспетчера:

— Зенит Пауль-Борис один-девять, Зенит Пауль-Борис один-девять, запишите вызов…

Глава восьмая

Автомобиль стоит накренившись на краю светлого перелеска. Дальше стелется просторное поле высокой травы, колышущейся на тёплом ветру. Пахнет цветами и сеном. Я нежусь на нагретой солнцем кочке, жуя травинку Люси расположилась недалеко от меня на шляпке диковинного сиренево-лилового гриба размером с добрый поднос и время от времени откусывает от него по кусочку. Нилыч спит в кабине, уронив седую голову на усталые руки. Тишина невероятная, до звона в ушах. Хорошо…

Мало таких минут в рабочее время, оттого они особенно дороги. Обострённо воспринимаешь прелесть окружающего мира в краткие мгновения, когда не нужно лететь куда-то, напряжённо ожидая встречи с неведомыми сложностями.

Прожужжало мохнатое насекомое, похожее на шмеля.

Спокойно-то как… Третий день колесили мы по дорогам, не возвращаясь «домой». Нескончаемая череда бредовых больных, алкоголиков, возбуждённых психопатов… Господь милостив, обходилось без драк. За это время я успел проникнуться глубоким уважением к профессиональным качествам Люси. Больные раскрывались перед ней, делились своими переживаниями охотнее, чем с людьми.

— Люси, а как вышло, что у тебя специальность человечьего психиатра?

— А у меня её нет. Я и вовсе не врач.

— Как так?

— А очень просто. Меня вообще занесло сюда чисто случайно. Я специалист по психологии человеческого сообщества. Дело в том, что из-за перенаселённости нашего мира учёные рассматривали различные возможности эмиграции в другие места. Твой родной мир считался наиболее вероятным объектом для переселения, поскольку мы очень похожи на обитающих рядом с людьми животных. Начни мы замещать их — никто не заметил бы подмены. Вам даже лучше бы стало, мы ведь не собирались, подобно тем созданиям, портить продукты и разносить болезни. Мышеловок нам не надо…

Вот я и попала в одну из исследовательских групп. Работала на станции «Скорой помощи», изучала принципы, на которых строится ваша медицина. Ох… А в один прекрасный день решила поездить с линейной бригадой по вызовам. И даже не сразу поняла, что угодила в какой-то другой мир. А когда поняла, то нашла себе вот такое занятие. Неплохо получается, а?

Я заверил её, что получается отлично. Оно и неудивительно: психиатрия и психология — дисциплины родственные, специалисты говорят на одном языке. Психиатрия — наука не столько медицинская, сколько наполовину полицейская, наполовину оккультная. Нет объективных методов для исследования человеческой души — не моча, на анализ её не возьмёшь. Весь осмотр — беседы, беседы, беседы… Основная часть нашей работы — разговоры разговаривать. Ну, воюем иногда, не без того.

Для столь специфического дела нужно иметь особое душевное устройство. Сторонний человек, придя работать в психиатрию, либо убежит в ужасе в ближайшее время (лично мне известней такой «рекорд» — студент уволился, отработав одни сутки), либо запьёт по-чёрному. Кто ж останется?

Говорят, что человек с криминальными наклонностями станет либо вором, либо полицейским. Я считаю, у нас то же самое. Для того чтобы человеку нормально прижиться в психиатрии, в нём изначально должна таиться некая сумасшедшинка. Иногда она становится явной, потому люди и говорят, что психиатры сами такие. Такие, такие. Ответственный фельдшер смены, под начало которой я попал, нанявшись в психбольницу санитаром много лет назад, отличалась от больных только цветом халата. О чём, впрочем, она знала и относилась к этому философски. «Для меня в больнице уже койка застелена», — говорила она всегда. Женщина, кстати, была умнейшая. Сколько знаний я у неё почерпнул — не книжных, а практических, выстраданных! Чему удивляться — она с душевнобольными всю жизнь провела в буквальном смысле слова. Её родители работали в дурдоме, жили на его территории. Там она родилась, там училась, туда и трудиться пошла. То, чего она о наших больных не знала верно, и знать-то не стоило. Благодарность к ней я пронесу через всю свою жизнь.

Так вот, о наших баранах. Я и говорю: от постоянного общения с клиентами, от необходимости вникать в их бредовые переживания у самого крыша потихоньку начинает съезжать. Крайний случай из моей практики: работавший у нас врач, очень хороший врач, понял, что всё. Приехали. Взял бланк путёвки, сам на себя заполнил, сам подписал, сам себе перевозку в психлечебницу заказал. А там повесился. Придёт, верно, и мой час. Проводят меня санитары под белы рученьки в надзорную палату, привяжут к коечке… Интересно, а мыши сходят с ума?

— Люси, скажи, какой он, твой мир?

Рат мечтательно зажмурилась.

— О, это прекрасный, удивительный мир. Представь себе сплошную степь, полную дивных трав и хлебных злаков, над которой никогда не заходит солнце. Дождь идёт только тогда, когда нам это нужно. А живём мы под землёй. Видел бы ты наши города! Это сказочное зрелище даже для ваших грубых людских глаз, уж извини…

Мышка закрыла глазки лапками. Похоже, она плакала. Как её утешишь? Где мой мир, мир моего дома и моей семьи, где весёлая возня расшалившихся детей, которые так радостно визжат, встречая папу с дежурства? Дежурство-то бесконечно…

Рация забулькала, захрипела и объявила:

— Зенит Пауль-Борис один-девять, ответь Зениту.

Я нехотя оторвался от насиженного места и поднял трубку:

— Слышит вас один-девять.

— Зенит Пауль-Борис один-девять, для вас работы пока нет. Возвращайтесь, будьте на рации.

— Возвращаемся! — радостно вскричал я. Спать урывками и жрать всухомятку надоело. Хоть на какое-то время кости на топчан бросить, чайку горячего попить.

Люси, слезая с гриба, скептически бормотала под нос невесть кем сложенный стишок:

Отвечал диспетчер сразу:

«Возвращаемся на базу».

Рано ржать довольным смехом

— До неё далёко ехать,

По дороге целый пуд

Вызовов тебе дадут.

Общее настроение поднялось. Нилыч очнулся и включил зажигание. Я вскочил в кабину. Мышка запрыгнула на становящееся привычным для неё место — в карман рубашки. Скрежетнув сцеплением, машина бодренько побежала в сторону базы. Нилыч радовался:

— Нам всего-то один сектор проскочить, городской. Сейчас быстренько с мигалкой пройдём — и, считай, дома.

— Ох, не сглазь!

— Молчу, молчу!

Старенький вездеход торопился изо всех сил, распугивая транспорт и пешеходов огнями проблескового маяка и подвыванием сирены. Кварталы домов сливались в сплошную серую стену.

— Зенит Пьер-Богдан один-девять! — зарокотала рация. — Ответь Зениту! Завизжали тормоза.

— Чёрт тебя за язык таскал! — хором объявили мы Нилычу. — Хрен глазливый!

— Один-девять, попутно обслужите вызовок.

Наш общий тяжкий вздох долетел до Центра безо всякой рации.

— Там констатация смерти, дел на минуту, — диспетчер почти извинялась, полиция уже выехала.

Нам полегчало действительно на минуту. По не известным никому причинам полиция не имеет права забирать труп с места происшествия, пока медики не подтвердят факт смерти. То есть мера, конечно, разумная — человека без сознания, в коме, наконец просто глубоко пьяного можно подчас перепутать с покойником. Но нельзя же доводить до абсурда! Тело, пробывшее на дне реки несколько дней, сожжённое до костей, прошитое пулемётной очередью, безголовое, упавшее с тридцать седьмого этажа, нередко лежит на месте, покуда не приедет сонный медик и не бросит полицейским: «Забирайте».

Ехать пришлось недолго. Судьба явно к нам благоволила.

Люси подниматься отказалась:

— Тебе и одному там делать нечего. Данные только на него уточни, если они известны.

Прихватив ящик (положено — вдруг клиент ещё не совсем помер и требует реанимационных мероприятий), я вознёсся на лифте на двенадцатый этаж узкого кирпичного дома. Двери открыл невысокий испуганный мужичонка средних лет.

— Доктор, скорее, сюда, сюда!

Я прошёл в комнату. Ничего похожего на труп там не наблюдалось.

— Кто умер-то?

— Да я его не знаю совсем, я его раньше и не видел. Пришёл с прогулки, а он лежит. Я полицию вызвал, я вас вызвал. Думал, он совсем мёртвый, а сейчас, перед тем как вы пришли, вроде пошевелился. Посмотрите, может, он ещё жив?

— Где он, не вижу.

— Да вот же, доктор. — Мужичок бросился к дивану и затеребил аккуратно сложенное одеяло. — Вы гляньте, может, ему ещё можно чем помочь? Вдруг удастся спасти?

Он продолжал горевать перед пустым диваном. Так. Приехали. Псих? Вряд ли. Что тогда? А-а, вон батарея пустых бутылок под радиатором отопления. Пьян? Нет. Запаха не слыхать.

— Как попил-погулял, друг?

— При чём тут это? Вы посмотрите, он точно умер?

— Умер, умер. Ему уже не поможешь. Помогать теперь тебе надо. Долго пил?

— Недель с пару. Но я уже три дня во рту капли не держал!

Всё точно. Делирий, а в просторечии «белая горячка», развивается вовсе не в моменты страшного перепития, как полагают многие. Она начинается на третий день воздержания (плюс-минус денёк в зависимости от здоровья), обыкновенно в сумерках — когда вечереет или под утро. Данный кадр либо отклоняется от нормы, либо просто не проявил ещё себя в должной степени. Ах ты, чёрт! Браслетки-то в машине! Где была моя голова, когда я, почистив их, назад в карман не положил?!

Я обшарил взглядом комнату, пытаясь обнаружить что-либо подходящее для того, чтобы связать алкаша. И ничего не нашёл. Мужик-то хоть и маленький, да жилистый. Если начнёт сопротивляться, в одиночку до машины дотащить его будет проблематично. Глянь-ка, понял, что что-то не так.

— Друг, слышь, ты не думай, что это я его убил. Я его знать не знаю. Меня не обвинят? Ответь, кто сказал, что я убил?

— Никто ничего не сказал. Я тебя ни в чём не обвиняю.

Ага, вот выход! Сейчас я его в автомобиль-то и заманю.

— Брат, оно тебе надо, чтобы у тебя в квартире труп лежал?

— Да вы что! Деньте его куда-нибудь.

— А ты поможешь носилки нести? Если поможешь, увезу.

— Помогу, помогу, только заберите. А то вон за стеной говорят: «У него в квартире труп».

— Тогда я пошёл за носилками.

План прост: принести носилки, погрузить на них одеяло, и пусть клиент помогает тащить до машины. А остальное уже дело техники. Заручившись согласием клиента, двинулся к выходу В дверь постучали. На пороге стоял молодой офицер полиции. Слава богу!

— У вас наручники с собой? — спросил я, понизив голос.

— Нет, а в чём дело?

Я сжато обрисовал в чём.

— Ну, вдвоём-то мы его и так дотащим.

Пьяница заметил наши перешёптывания и занервничал:

— Почему вы меня обвиняете? Я не убивал его!

Сообразительный офицер тут же сориентировался в ситуации:

— Никто тебя не обвиняет. Нужно просто проехать с нами, дать показания.

— Проехать? На расстрел?!!

— Не переживай, просто так у нас не расстреливают. Мы тебя будем судить справедливым судом. С присяжными, с адвокатом. Как по закону положено.

— Правда? — Алкоголик подуспокоился.

— Правда, правда, — заверил офицер, с видимым трудом подавляя смех.

Мы прошествовали к машине стандартным строем — впереди я, потом больной, сзади полицейский, — так, чтобы по возможности предупредить попытку к бегству. Такое построение отработано годами, если не веками. Надо же, другой мир, другая жизнь, а полицейский понимает меня без слов. Есть, видимо, вещи, не меняющиеся нигде.

У автомобиля клиента поджидало жестокое разочарование. Вместо желанной доставки пред очи справедливого суда он стал жертвой совершеннейшего произвола. Не успел бедолага сказать «мяу», как оказался крепко перехваченным выше локтей прочнейшей парашютной стропой. Я легонько потянул за конец, и локти связуемого сошлись чуть ли не у лопаток. Парочку узлов увенчал сверху кокетливый бантик, и офицер, поняв, что здесь уже справятся и без него, молодцевато козырнул и отправился по своим нелёгким делам.

Попытки протеста со стороны родимого были пресечены демонстрацией оному внушительной резиновой палки, извлечённой из-под сиденья. Мужичок заткнулся, погрузившись в тяжкие думы о несправедливости жизни. От алкогольного делирия его, безусловно, излечат. Но я сильно подозреваю, что за помощью к полиции он обращаться теперь не станет, что бы там с ним ни произошло. Равно как и к «Скорой».

Люси, восседая на приспущенном стекле кабины, заинтересованно наблюдала за нашими телодвижениями. Хлопнула дверца салона, лишённая изнутри ручек, и мышка полюбопытствовала:

— У тебя не чрезмерно ли шустрый труп?

— Да есть такое дело.

— И что же теперь, в морг его?

Алкоголик застонал, окончательно уверившись в самых страшных своих подозрениях, но вслух протестовать не решился, памятуя о дубинке.

— Да нет, в роддом.

— Роддом?

— Ну да. Род. Дом. Родной дом. Где ему, болезному, дом родной?

До водителя дошло.

— Это что ж, опять в психушку? — взвыл Нилыч.

— А счастье было так близко! — подытожила Люси, карабкаясь по рукаву на своё место.

Автомобиль выписал на асфальте замысловатую петлю и лёг на обратный курс.

Глава девятая

Гараж полупуст. Народ трудится помаленьку. В диспетчерской притушены лампы, диспетчер дремлет, подперев щёку рукой, под успокаивающее потрескивание радиостанции. Под дверью старшего врача-полоска света, придающая ползущим через неё клубам табачного дыма причудливый вид. Там, за дверью, Павел Юрьевич, должно быть, приканчивает неисчислимые кружки крепчайшего чая с целью промывки усталых мозговых извилин, засорённых всей той чушью, что понаписали линейные.

Ему, несчастному, по скупым и подчас малограмотным описаниям требуется уяснить, что же было с больным, соответствует ли случившемуся поставленный диагноз, а поставленному диагнозу — лечение. Да своевременно вставлять пистон за все огрехи — дабы учились работать и не чудили сверх меры.

Шлёпаю на стол диспетчеру толстую пачку отписанных карт — наши отчёты за несколько проведённых на колёсах суток. Диспетчер со вздохом тянет к себе журналы регистрации вызовов — вносить в них время, диагнозы и сведения о том, куда дели больных.

Люси уже куда-то ускакала по своим мышиным делам. А может, не по мышиным. Может, просто отдыхает или чай пьёт. Пойду-ка и я, пожалуй, чайку похлебаю.

Удивительно, но едальня пуста. Зато со стороны курилки шум происходит изрядный — оттуда несутся отголоски громкого спора. Надо послушать, что там не поделили.

Свободный от вызовов народ обосновался на террасочке, стащив туда разнокалиберные стулья. Э, да тут пьянка налицо!

На шаткой конструкции, родившейся когда-то журнальным столиком, имел место быть внушительный бочонок с напитком непонятным, но явно превышающим крепостью кефир. Огрызки закуски валялись на газетах.

— Что празднуем, коллеги?

— А День медика.

Я хлопнул пару раз глазами. Что, здесь тоже есть День медицинского работника, что ли?

— Да вот как получку выплатят, то и есть День медика. А не нравится празднуй столетие открывалки для ампул. Кружка есть? Тащи сюда. Ты с кем работаешь? Тоже зови. Здесь ещё много. Аптека получила на месяц вперёд, а мы как раз помогали коробки с лекарствами туда таскать. Ну, на недельку-то там ещё, наверное, после нас осталось. Хор-рош, зараза, с вареньицем! Не спи, не спи, коллега. Дуй за кружкой и напарником.

— Он с Рат ездит, она непьющая.

— Как это непьющая? В тебя вот сколько пива за день влезет? Ведро? Это при том, что сам весишь семьдесят кило. А уважаемая доктор Рат откушивает пивка втрое больше собственного веса. Легко. Мы специально замеряли.

— Но крепкого-то не пьёт.

— Не пьёт.

— Значит, непьющая.

— И то правда.

Я сбегал в машину за кружкой, прихватив попутно кое-какую закусь. Спящий Нилыч открыл один глаз и, поняв существо моих хлопот, потребовал:

— В клюве принеси.

Я посулил и припустил обратно.

В углу кто-то бренчал струнами, настраивая старенькую гитару. Семидесятиградусный спирт упал в желудок горячим комом, расслабляя тело. Мытарства последних дней потихоньку отходили в сторону. Пожевал какой-то овощ, закурил… Гитара был настроена, и не лишённый приятности голос повёл:

Я тебе не дарил букетов

Алых роз, голубых фиалок,

Георгинов, пышно расцветших

В украшенье осенним садам…

Всех цветов нашей бедной планеты,

Вероятно, было бы мало,

Чтоб букет получился достойным

Возложенья к твоим ногам.

Любовь, цветы, свидания… Сочная, крупная, как апельсин, луна над тёплым морем… Как всё осталось далеко, как безнадёжно далеко! А скрытый в тени певец продолжал щемяще:

Я с тобой не гулял по паркам

Томной Вены, Варшавы вольной,

По бульварам шального Парижа,

Заметённым потоком листвы.

Миг не видеть тебя мне жалко,

Час не видеть тебя мне больно,

День не видеть тебя мне горе,

Но об этом не знаешь ты.

Стихли разговоры. Народ примолк. Кто-то судорожно прихлёбывал из кружки, запивая ком в горле.

Каждый день прихожу я к морю,

И оно мне покой возвращает

Лишь наутро случайный прохожий,

Подошедший к солёной воде,

Коль знаком хоть немного с любовью,

По следам на песке прочитает

Те слова, что я вновь не решился

Предложить не волне, а тебе.

И с надрывом, с болью:

Я хочу подарить тебе слово,

Что дороже всех бриллиантов,

Я хочу подарить тебе песню,

От которой заплачет песок.

Я хочу подарить тебе сердце

Но тебе ведь не этого надо.

В самом деле, зачем тебе сердце?

Для чего тебе мяса кусок?

Все, не сговариваясь, потянулись зачерпнуть из бочонка. Пили молча, думая каждый о своём, закусывали чем попало или просто сигаретным дымом. Певец красивым переходом переключился на другую мелодию:

В майский день мне в жизни счастье выпало

В майский день тебя я повстречал.

Отчего же это слово выбрали

Обозначить бедствия сигнал?

Всех садов душистое сплетение,

Вишен подвенечная кипень…

Страх, отчаянье, изнеможение,

Боль вложили в слово «майский день».[1]

Так что тот, кто сжал закоченело

Микрофон у смерти на краю,

Вспоминает звёзды мая спелые,

Девушку любимую свою…

— Кого хороним-то? — закричал, вскочив, молодой парень в расстёгнутой до пупа цветастой рубахе. — Утомили уже погребальными маршами! Что проку хныкать, если назад всё равно дороги нет? Мы живы, живы, чёрт побери!

Он вырвал из рук у певца гитару.

— А ну-ка, давай нашу, профильную!

Поставил на стол ногу, спихнув на пол пару кружек, картинно выщелкнул на улицу окурок и, взяв пару аккордов, объявил:

— Гимн Потерянной подстанции!

Кто-то поперхнулся. Инструмент громко зазвенел:

Нас называют нечистью,

Плюются через плечо,

Но у нас с удовольствием лечатся

И хотят лечиться ещё.

О нас поминают шёпотом,

Желают гореть в аду.

А мы выезжаем безропотно

Ко всем, кто попал в беду.

И припев:

Три-три-тринадцать, чёртово число…

— Опа-на! — тяжёлый кованый ботинок выбил гитару из рук певца. Незаметно вошедший плечистый мужчина в старой тельняшке под халатом, абсолютно седой при смоляно-чёрных усах, ловко на лету поймал несчастный инструмент за гриф и аккуратно прислонил к стенке.

— Ты что, Рой, в натуре! Совсем очумел? Хамишь беспредельно!

Мужик, названный Роем, склонив набок голову и засунув руки в карманы видавших виды камуфляжных брюк, спокойно наблюдал за подпрыгивающим от возмущения парнем. Тот покипел-покипел, да и успокоился.

— Неприятностей хочется? — поинтересовался Рой. — Думай, что поёшь. Или тебе две жизни намерено?

— Да бабьи сказки это всё! Болтают невесть что! Работают люди и работают, никому не мешают. Если она вообще существует, эта Потерянная подстанция. Кто её видел?

— Ох, молодёжь… — покачал головой Рой, нацедил себе выпивки из бочонка и стал прихлёбывать мелкими глотками, будто не спирт это был, а молоко.

Он поднял со стола хлебную корочку, пожевал неспешно.

— А знаешь ли ты, попрыгунчик, что стряслось с девятой подстанцией? Почему у нас никто с неё не работает и не работал никогда?

— Что-то припоминаю… Там вроде пожар был, да?

— Нет, взрыв, — подсказал кто-то, — там у них кислород, что ли, жахнул. Наверное, кто-нибудь из шофёров маслеными руками за вентиль схватился.

— Ага, и взрыв был, и пожар был. Да только не с кислорода.

Народ наперебой загомонил, требуя от Роя подробностей.

— Во, насели! Что, как дети малые, без страшной сказочки на ночь уснуть не можете? Ну ладно, слушайте. Вы небось думаете, что, кроме тринадцатой, все либо разбежались, когда собирали народ на Центр, либо крылышки сложили и ждали, что начальство скажет?

Ошибаетесь. Была ещё девятая. Они по рации объявили об отделении от Центра и о том, что дальше намерены работать самостоятельно. Потом отключили связь и на запросы отвечать перестали. Администрация туда ездила — её и на порог не пустили. Позакрылись, забаррикадировались. К ним на подмогу ли, для моральной ли поддержки ещё пара машин с тринадцатой подъехала. Ни на какие переговоры не идут. Свой сектор сами обслуживать будем — и баста! В народишке брожение началось. Многие открыто заявили, что не худо было бы рассмотреть вопрос о замене руководства на Центре. Несколько бригад окольными путями ухитрились пробраться к девятой. Их приняли. В общем, раскол и развал. Вызова на наколке копятся, диспетчеры охрипли, телефоны добела раскалились. Персонал выезжает через пень-колоду Зато митингуют круглосуточно.

Что, вы думаете, сделала администрация? Созвонилась, договорилась, согласовала? Ничего подобного. Штурмовой вертолёт «Касатка» знаете? Это такая дура размером с товарный вагон. Со всех сторон бронированная, а ракет и артиллерии как на добром крейсере. Ежели над тобой «Касатка» в чистом поле зависнет, можешь не стыдиться ни грамма, что в штаны навалил.

Вот повечеру две такие штуковины из зоны боевых действий поднялись — и прямиком к мятежной подстанции. Никаких переговоров больше не вели. Сделали круг, выпустили ракеты — один по корпусу, другой по гаражу. Со второго круга из пушек прочесали развалины. Потом приземлились, высадили десант. Он выживших «зачистил». Вот и всё. Была девятая — нет девятой, только кучка кирпича осталась.

— Ты так рассказываешь, как будто своими глазами всё видел!

— А я и видел.

— Ты что ж, Рой, хочешь нам сказать; что в это время на подстанции находился?

— Нет. Я находился в десантном подразделении. Нас там было двое медиков. На случай, если девятая окажет сопротивление и появятся раненые. Только некому там сопротивляться оказалось. Так мы в основном проверяли, чтобы никто случайно не выжил.

— Как проверяли?

— А обыкновенно. Ножичком. — Рой вразвалочку подошёл к бочонку, зачерпнул новую порцию спирта и так же не спеша продолжил прихлёбывать его из кружки.

На какое-то время вокруг него образовался как бы вакуум. Вдруг кого-то, во имя собственного спокойствия никак не желавшего верить рассказу, осенило.

— Ну и трепло же ты, Рой, — объявил тот с облегчением, — какие вертолёты у местного населения? Они только у нелюдей есть, да у нас два. Но наши не боевые.

— Верно. У населения вертолётов нет и отроду не было.

— Так что же, ты хочешь сказать, что наша администрация с нелюдями сговорилась?

— А кто такие «нелюди»? — вопросом на вопрос ответил Рой. Никто не отозвался. Рой криво усмехнулся и продолжил: — Простота, сынок, она хуже воровства. Ты небось думаешь, что население героически борется с нелюдями-захватчиками, а мы ему помогаем?

— А разве нет?

— Нет. Это мы воюем с населением.

— Как?

— Просто. Кто с вертолётом, кто с пулемётом, а кто со шприцем. Только войну эту мы проигрываем, если уже не проиграли.

Метким броском Рой отправил опустевшую кружку на столик и направился к выходу. На пороге задержался на секунду.

— Что я тогда понимал, пацан сопливый! Погоны ещё на плечах не обмялись, думал — царь и бог, десантничек вшивый. Знай то, что сейчас знаю, лучше б сгорел с девятой подстанцией вместе! — И удалился, чётко повернувшись через левое плечо.

Я забрёл в тёплое зловоние ночлежки, спотыкаясь о края топчанов. Динамик селектора зашипел гремучей змеёй, собираясь сказать кому-то пакость. Я громко взмолился: «Только не меня». Динамик послушно изрёк другую фамилию. Обрадованно благословляя Господа Бога и диспетчерскую, я завернулся в чьё-то драное байковое одеяло и провалился в сон.

…Девочки накрывают свежей скатертью стол в саду, дурачась, перетягивают её с одной стороны на другую. Сын терпеливо дожидается рядом с вазой в руках. Жена, наклонившись над клумбой, лёгкими движениями срезает огромные яркие гладиолусы для букета. Собаки резвятся на лужайке, играя золотыми монетками осенней листвы. В тёплом небе плывут неведомо куда тонкие прозрачные паутинки…

Из призрачного счастья сна меня вырвал оглушительный вопль селектора:

— Немедленно покинуть территорию «Скорой помощи»!!!

Станция наполнилась шумом и топотом. Народ, похватав пожитки, ссыпался из спален на улицу, сталкиваясь сонными головами и наступая друг другу на ноги. Столпились во дворе, ёжась от ночной свежести. Переглядывались, не понимая, что стряслось. Признаков пожара или землетрясения вроде бы не наблюдалось.

В дверях возник давящийся от смеха старший врач.

— Ребята, тревога ложная. Тут какой-то дурак к нам за ограду забрёл, а Лизавета спросонок не ту кнопку на селекторе нажала.

Действительно, в углу двора обнаружился лядащий мужичонка в стёганом колпаке. Он переминался с ноги на ногу, держа в поводу скучное животное, сильно смахивавшее на тапира в последнем градусе кахексии. Во рту скотины-дистрофика торчал цветок, выдернутый из ближайшей клумбы.

— Тебе что здесь надо? — набросились озверелые сотрудники на незваного гостя.

— Да я чего… Заблукал я, дорогу хотел спросить…

Мужичка выкинули за ворота, слегка поколотив предварительно, чтоб не мешал добрым людям спать. Горемыка подобрал из пыли колпак, взгромоздился на свою четвероногую скелетину и канул в ночь, потирая ушибленные бока и тоскливо вопрошая:

— Куда же задевалась эта проклятая станция «Скорой помощи»?

Я высмолил сигаретку, потряс ушами и побрёл наверх досыпать.

Глава десятая

О, чудо! До утра нас не трогали. После коротких эпизодов дремоты на тряских носилках вездехода жёсткий топчан и замызганное одеяло базы казались сказочной роскошью. Кружка крепкого чая окончательно разогнала лёгкую муть в голове. Павел Юрьевич выпустил несколько аккуратных колец дыма, нанизал их с ловкостью профессионального фокусника на последовавшую затем тонкую струйку, произвёл беглый осмотр моей внешности.

— Свеж и готов к трудовым подвигам, — удовлетворённо заключил он, виден солидный стаж. А то тут некоторые штатские с утра пораньше пытались к доктору-опохметологу на приём записаться, хе-хе. Все на линии уже, однако. Ну, ты цигарку-то из кармана не тяни, не тяни. Давай-ка бегом на пятиминутку.

На родной станции, оставшейся теперь невесть где, любили разгадывать кроссворды. На столе в курилке расстилалась очередная газета, и все оказавшиеся рядом подбирали вперегонки нужные слова. Однажды кроссворд оказался юмористическим, шуточным. Записывающий нашёл следующий вопрос и зачитал: «Битый час». Все присутствующие не задумываясь хором заорали:

— Пятиминутка!

Отчёт старшего врача повисал в спёртом воздухе конференц-зала почти осязаемым жужжанием:

— Всего по району выполнено… Перевозок…. Родов…. Задержек выезда по вине автотранспорта…

Начальство с умным видом помечало что-то в блокноте. Сотрудники дремали, отписывали карточки, читали лежащие на коленях романы. Кто-то тайком жевал прихваченный с собой бутерброд, прячась за спиной впереди-сидящего. О, что-то по делу:

— Взяв больного в машину, доктор Селли произвёл стандартный набор мероприятий по борьбе с шоком, включая местное и общее обезболивание. Однако следует учитывать, что физиология этих существ значительно отличается от человеческой и действие наших лекарств на них подчас парадоксально. Таким образом, применение анальгетиков могло принести непоправимый вред…

Стоявший у всех на виду доктор Селли переминался с ноги на ногу, предчувствуя грядущее вынесение выговора.

— …помнить о заповеди великого Гиппократа: «Primo no noceri». И безусловно, администрация сделает соответствующие выводы в отношении упомянутого Селли. Вниманию психбригад! Кстати, почему доктор Рат считает для себя возможным не посещать утренние конференции?! — Гневный начальственный взгляд в мою сторону, явно в ожидании объяснений.

Я благоразумно промолчал, сделав вид, что не понял намёка.

— К нам поступили сведения о том, что по указанию врача психбригады Сейфулл-оглы фельдшером Джонсом был расстрелян ни в чём не повинный мирный житель. Подняв из архива карту вызова, мы обнаружили запись следующего содержания: «В связи с невозможностью приблизиться к больному, находящемуся в состоянии острого психомоторного возбуждения, представляющем опасность для окружающих, сделано: — Soluto Aminasini 2,5 % — 4,0 (100 mg) внутримышечно, дистанционно».

Объяснительную от врача Сейфулл-оглы и фельдшера Джонса получить пока не удалось, но проведённым расследованием установлено, что под словом «дистанционно» подразумевается выстрел из пневматической винтовки инъектором с психотропным препаратом….

Попали коллеги под раздачу. Вам бы, сударыня, самой хоть раз попробовать с возбуждённым психом пообщаться! А начальство никак не унималось:

— Не нашли общего языка… Выглядим в глазах населения… Врачебный долг… Душевнобольной — несчастный человек, а не преступник… Честь белого халата…

Я глядел на главврача и никак не мог поверить, что по её приказу боевые вертолёты сожгли две сотни ни о чём не подозревавших медиков, вина которых состояла лишь в том, что они просили не мешать им лечить население своего района. Настолько, несмотря на явное лицемерие речей, не вязалась эта мысль с обликом представительной начальницы, что невольно подумалось: «Может быть, ночной рассказчик Рой большой шутник? Или мой клиент? Нет, не похоже. Он произвёл на меня вчера впечатление человека прямого и честного. Чёрт, и поговорить-то не с кем». Я уже усвоил, что разговоры о здешних странностях, мягко говоря, не приветствуются.

На десерт нас угостили длиннейшей лекцией о холере. Учёный муж увлечённо повествовал о грязных руках и неукротимых поносах. Светлые завитки его кудрявой бороды поразительно напоминали вид из микроскопа на холерный вибрион Эль-Тор. Когда пыл оратора начинал угасать, начальство подбрасывало провокационные вопросы, вызывавшие всё новые и новые потоки словоблудия. Завершив наконец лекцию кратеньким упоминанием о том, что в этом мире ещё ни одного случая холеры не зарегистрировано, воспеватель диареи полюбопытствовал, всё ли понятно. Вопль «Всё!», исторгнутый множеством глоток, чуть не разбил люстру. Главврач мрачно оглядела зал.

— Ну, раз вам всё ясно, — объявила она не без садистской нотки в голосе, — в ближайшие дни будет организован зачёт по холере. Со своей стороны могу гарантировать, что не сдавшие зачёт сильно огорчатся, получив зарплату. Спасибо, все свободны.

Может быть, Рой рассказал правду?

Глава одиннадцатая

Спирт, получаемый мной на заправке, издавал резкий запах хлоргексидина и образовывал при взбалтывании густую радужную пену, не хуже иного шампуня.

Спичка, брошенная в лужицу это субстрата, незамедлительно загасла. Заведующий здешней аптекой явно не собирался закупать новый продукт взамен использованного нами на промывку деталей желудочно-кишечного тракта. Вылезшая откуда-то Люси взобралась на крышку медицинского ящика и с сомнением подёргала подвижным носиком:

— А ежели в вену вводить?

Павел Юрьевич в очередной раз подтвердил свой удивительный талант оказываться в нужное время там, где следует, возникнув у меня за плечом.

— А вы, доктор Рат, позаботьтесь о том, чтобы ваш помощник перед вызовом в сортир, простите, не ходил.

— Это через почему?

— Вот вам как в вену спирт при отёке лёгких вводить кому потребуется, попросите его в скляночку пописать. Судя по успехам в уничтожении казённого добра, он должен сейчас вместо мочи чистый спирт выделять, хе-хе. А вам, кстати, вызов. Шура, держи бумажку. У тебя дома это, должно быть, называлось «помогите линии».

— А здесь?

— Здесь это называется точно так же. Повод: «Задыхается». Бабушка сердечница и гипертоник, возраст уже почти подземный. Так что не исключено, что от разрыва мочевого пузыря у нас Шура не помрёт, хе-хе.

Глаз у старшего доктора был дурной, не иначе. Как сказал, так и случилось. Диагноз не вызывал сомнения — бабушка булькала, что кипящий самовар, роняя с губ клочки пены.

Пустые ампулы градом сыпались из-под ловких лапок мышки. Я только успевал закачивать в вену содержимое одного шприца за другим. Перепуганные родственники робко жались дрожащей кучкой в углу, боясь помещать процессу. Процесс был долог и пугающ. Пытуемая нами бабка уже перестала даже охать, лишь тягостно вздыхала и бессмысленно таращила глаза.

Желаемый эффект был достигнут не скоро. Семь потов сошло с нас, покуда старушка просохла, не без помощи дедовских методов — кровопускания и засовывания её заскорузлых пяток в ведро с горячей водой. Родственники наперебой взялись выказывать нам свою благодарность за избавление любимой матушки, тётушки и бабушки от лютой погибели. В материальном выражении, однако, их благодарность равнялась нулю.

— Не знаю таких денег — «Спасибо!», — злобно фыркнула Люси, отработанным движением опускаясь задом наперёд в мой нагрудный карман.

— Люди так надеялись, поди, что старушка на тот свет приберётся, а вы им праздник испортили, — предположил Нилыч.

Воистину, не каждый набирает «03» (кстати, какой телефон вызова «Скорой» в этом мире? Так до сих пор и не разузнал), чтобы родственника спасли. Зачастую это делается просто для соблюдения приличий.

Крайний случай: крупная купюра на стол и заявление: «До больницы она доехать не должна». Вспомнить приятно, как мы того «любящего сына» били.

Пример номер два: вызов, сходный с нашим сегодняшним. Лечение закончено. Врач с облегчением направляется к выходу, но некий инстинкт заставляет его ещё раз обернуться, чтобы взглянуть на больную. Видит: судорожный последний вздох и остановка сердца. Делает рывок обратно, ан не тут-то было. Родственнички берут врача под локоточки и выставляют на лестничную клетку. Медицинский ящик следом.

— Спасибо, доктор, спасибо. Вы нам очень помогли.

И — купюру опять же в карман, для улучшения понятливости. Всё. Дверь захлопнулась. Даже в морду дать некому.

Но такое — редкость. А вот лицемерных вздохов; «Бог дал, Бог и взял. Отмучился, бедный», — с тщетно скрываемым облегчением, а то и радостью, сколько угодно. Недовольство на лице: ждали конца, а он отложился на какое-то время. Это — сплошь и рядом.

Потел врач, старался. Не сложилось. Помер клиент. Жена — в истерику: «На кого ж ты меня оставил! Как мне жить! Возьми меня с собой!» На пол пала, бьётся, кричит. Слёзы не ручьём — фонтаном, волосы рвёт. Врач стоит, мнётся, прикидывает, не нужно ли самой укольчик от лишних нервов сделать.

Вдруг — остановка.

— Я вам мешаю, доктор? — совершенно спокойно. — Проходите, пожалуйста.

Отошла в сторону, освобождая проход. Протиснулся медик аккуратненько к двери. А за спиной вновь страшный крик: «Не могу! Не пережить мне!» И — в слёзы. И — головой о пол. Каково?

Прав Нилыч или нет, только по мере увеличения стажа растут у каждого выездного работника «Скорой» мизантропические настроения. Этакий профессиональный пессимизм. Упрекните нас, если можете.

Глава двенадцатая

Не устаю любоваться, как мой доктор пишет карточки. Во-первых, мне доставляет искреннее удовольствие наблюдать за самим процессом. Заниматься писаниной на ходу дело даже в удобной машине, едущей по городскому асфальту, не самое приятное. А уж в тряском вездеходе, прыгающем по ухабам просёлка, и вовсе номер почти цирковой. Здесь основная хитрость — не пытаться наклониться над писаниной. Напротив, прижмись к сиденью поплотнее, слейся с автомобилем в одно целое. Тогда лежащая на коленях папка сохранит относительно него неподвижность. С годами навык возрастает, становясь безусловным рефлексом. У человека. А как быть мышке?

Люси приспособилась замечательно. Папка кладётся на капот. Карточка вызова — на папку. Мышка — на карточку вызова. Она берёт в одну лапку авторучку, которая по сравнению с её миниатюрной фигуркой выглядит огромной, словно копьё. Твёрдо стоя на трёх других лапках и упираясь хвостиком, бочком-бочком быстро перемещается вдоль строчки, закончив, перебегает к следующей. Почерк красив и довольно разборчив. У меня получается хуже.

Во-вторых, меня восхищает её стиль. Чтобы грамотно оформить карту вызова, требуется немалое умение. Каждый читающий её и мало-мальски смыслящий в медицине человек должен из этих каракулей непреложно вывести тот диагноз, который вы и выставляете, и непременно понять, что только проведённое вами лечение правильно и единственно возможно в данном конкретном случае. И не имеет никакого значения то, что больному были введены совершенно другие препараты, а нужно было и вовсе не то, что сделано, и не то, что написано, а нечто третье. Я надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы оставить у него дома пустые ампулы?

Да он, может, и болезнью-то страдает другой? Не исключено. Но это не важно. Важно — правильно отписать. Пишешь — помни: следующим читателем, вполне вероятно, станет прокурор.

У Люси в этом плане всё получается просто великолепно, придраться не к чему Ну а уж для тех особо докучливых, которые смогут и объяснений потребовать, остаются крошечные, незаметные постороннему глазу лазеечки. Ходы, так сказать, к отступлению. Ноу-хау я выдавать, конечно, не стану. Маленький пример наиболее распространённой уловки, которой пользуются почти все (я в том числе), всё же приведу. В медицинской документации не должно присутствовать слово «нет»: «Переломов нет», «Отёков нет», «Хрипов в лёгких нет». Подобные заявления не стоит делать. А вдруг всё же есть? А ты не увидел. Или возникнет через десять секунд после твоего ухода.

Значительно лучше применять более осторожные формулировки: «Не выявлено», «Не определено», «Не обнаружено». Особое значение придавать следует точности высказываний тогда, когда ты и не подумал поглядеть на то, о чём пишешь. Нашим дурацким бригадам всё же проще. Всегда можно сослаться на невозможность проведения общего осмотра из-за психического состояния больного. Желающие могут сходить и проверить. Бога ради!

При работе на линии более распространены крупно написанные и жирно подчёркнутые надписи: «Осмотр производится в условиях недостаточной освещённости», «Доступ к больному затруднён» и т. п. Как упрекнуть доктора, что он не смог пощупать живот, стоя на голове?

Пример грубой отписки: «От осмотра отказался». Так лучше не писать. Даже если это правда. Утром, протрезвев, всё равно во всех бедах клиент будет винить врача. А вот более профессиональный подход: «Родственники больного оскорбляют бригаду, бестактно вмешиваются в проведение осмотра и лечения».

Одним словом, писать карты — искусство. И Люси им владеет вполне.

Раз уж разговор зашёл о картах вызова, не могу удержаться от рассказа о многозначности нашего слова. Там, дома. Прихожу с утра на службу, наблюдаю такую картину. Отработавшая свою смену психбригада в полном составе восседает за чайным столом. Помимо чашек, там стоит ёмкий пузырёк с зелёнкой. Доктор заполняет карту вызова, диктуя сам себе: «Ведёт себя вызывающе… Оскорбляет… Обильная нецензурная брань…» Водитель и фельдшер (за большую доброту души и неизбывную любовь к больным носящий кличку Пиночет) согласно кивают.

«Проведена психотерапевтическая работа», — завершает написание карты старшой. Члены бригады гнусно и долго ржут и возвращаются к прерванному занятию — смазыванию зелёнкой ссадин на кулаках.

Удивительно, как быстро я привык к своей необычной начальнице. Временами ловлю себя на том, что думаю о ней и воспринимаю её просто как женщину. Даже когда она сидит непосредственно перед моими глазами на приборной доске. Сомнения, которые я испытывал в её профессиональной пригодности, за эти несколько дней развеялись совершенно. Трудно не проникнуться уважением к существу, помещающемуся на ладошке, способному спокойно беседовать с разъярённым чудовищем, превосходящим размером и силой в сотню раз, если не больше. Вы, вот лично вы, станете общаться со взбесившимся слоном?

Э-э, похоже, приехали. Снова город. Основную часть работы поставляет город. Что, в общем-то, и неудивительно: и плотность населения здесь выше, и жизнь более нервная, беспокойная. На селе дурачка накормят, пожалеют. Он уже примелькался, стал привычной деталью пейзажа. Даже и не смеются особенно над убогим. Живёт себе, никому не мешает.

Не то в городе. Тесно, скученно. Соседи и родственники быстро устают от вполне даже безобидных выходок несчастного умалишённого. И того хуже — место занимает? Занимает. Кусок ему положи? Положи. А если он бабу приведёт? Ну как такое потерпеть! И начинаются жалобы: «Он же сумасшедший! А вдруг он чего сделает? А если он газ не выключит? У нас дети, мы за них боимся!» и т. д.

Несчастные создания наши больные. Бесправные. Каждая вша над ними может изгаляться. Скажи соседу слово недостаточно вежливо — в дурдом! Вынеси мусорное ведро в неурочное время — вызвать к нему психбригаду! И вызывают. И командуют с порога: «Его нужно немедленно изолировать! Отвезите его в психушку!» Вас бы туда на денёк! И — бегут следом, до самой машины, возмущённо голося: «Как вы можете его оставлять! Мы будем жаловаться! Если что-нибудь случится, виноваты будете вы!»

Будем, будем. Жалуйтесь. Чем громче кричат, тем меньше, скорее всего, было причин для вызова.

Милые, он же не бегает за вами с топором! Оставьте вы его в покое. Поймите, он тоже человек.

Так. Кипит возмущением толпа соседей перед подъездом. Что там?

— Она орёт, из окон по детям пустыми бутылками кидается!

Действительно, осколками разбитых бутылок усеян весь двор. Вот, сопровождаемая залпом брани, летит ещё одна.

— Что, пьяная? Так это не к нам. Полицию вызывайте.

— Да вызывали, не берут. Говорят, проверили, она сумасшедшая. В дурдоме лежала раз пять. А это, мол, не по их части.

— Ладно, разберёмся.

Дверь, естественно, заперта. Хорошая дверь, прочная. Похоже, ещё и изнутри чем-то подпёрта. Ломать? Лень. Стоп. Это первый этаж. Окно. А, так тут ещё и лоджия есть. Ну, вообще сказочно. Пошли. Прыг. Подтянулись. Люси, ты куда? Люси, не падай из кармана! Молодец, Люси. Хвостиком зацепилась. Влезешь? Тогда я продолжаю. Локтем — в стекло. Задвижку — аккуратненько, не порезаться. Двери открываются внутрь? Тогда — пинком. Хотя бы с одной стороны безопасно будет. Сам — в ту же сторону. Слева что? Ах ты бес!

Из-за занавески на меня — с трубой. Солидная труба, газовая. Поздно, милая. Давай-ка инструмент сюда. Чёрт, куда б её деть, чтоб ещё раз не схватила? Что ты делаешь, сука! Куда мне пальцы в рот суёшь! Пасть мне рвать хочешь? Нет, такого ещё никто себе со мной не позволял. Ну, получи. Заслужила. Не клади палец в рот, откушен не будет. Сожму-ка я зубки ещё посильнее. Не нравится? А мне твои грязные лапы облизывать нравится? Кусну-ка ещё разок для вящей внятности, и пора ручонки блудливые за спину закручивать. Чем же это таким скользким ты намазалась? Люси, ты ещё куда?! Я её не удерживаю, не дай бог, тебя раздавит.

— Шура, бери вторую руку. Я эту подержу.

Как же ты держать-то будешь, маленькая мышка? Гляди-ка, зубками впилась в запястье, коготками за кровать зацепилась. Правда, держит. Вырваться можно, но очень больно. Чуть ворохнётся, зубки впиваются глубже. Плачет, сволочь, от боли. А не хватайся за струмент! На свободную руку — браслет. Подтянул к удерживаемой мышкой, закрыл вторую половинку. Уфф.

Хнычет, дурочка. Кровь с обеих рук течёт — из прокушенного мной пальца и из порванного Люси запястья. Вольно ж тебе было, глупая, с психбригадой войну устраивать! Не права. Вперёд, на выход!

Соседи аплодируют. Дверца машины открылась.

— Налево назад!

Сломленная духом дурочка безропотно лезет, куда велено. Дверца захлопнулась. Поехали.

— В роддом?

— А куда ж ещё?

Отдышались. Просох пот. Унялась дрожь, вызванная избыточным выбросом адреналина в кровь. Попили химически-малиновой тёплой газировки. Курю, с милостивого дозволения начальницы. Молодец, мышка. Понимает, когда мне без этого не обойтись.

— Нет, ну ты прикинь, как мы в больнице выглядеть будем? Врачи больную покусали!

— Не бери в голову. Никто не поверит. Это она по болезни. Бредовые идеи преследования.

Глава тринадцатая

На краю городской застройки Нилыч притормозил, огляделся, затем остановился совсем. Не впервые я изумляюсь. Всё-таки границы секторов поразительная штука. Улица обрывается, словно обрезанная лезвием. Я не удивился бы, увидав разрезанную пополам городскую квартиру. Но этого конечно же нет. Просто заканчиваются дома, столбы фонарей, дорожная разметка. И начинается дождь. Равнина перед нами мокнет, потонув в туманной серой мороси. Сумерки. Сизые, холодные, неприятные. Мрачная колея, в которую переходит улица, пузырится красноглиняным киселём. Плачет от тоски, свесив коричневые шапочки над мутно-зелёными оконцами, жёсткий неприбранный камыш. Интересно, дорога в одном секторе обязательно совмещается с дорогой в другом или это искусство пилота? Косым ломаным полётом перечеркнула небо какая-то непромокаемая сумеречная гадость. Резанул по барабанным перепонкам судорожный визг.

А у нас асфальт сухой. Брызги летят в городской сектор от силы на полметра. Медлит Нилыч. Знать, неохота в грязь залезать. Насколько хватает глаз, гати не видно, одно сплошное месиво.

Ухнула вдалеке трясина. Наружу выбралось грязного цвета создание помесь кенгуру с крокодилом. Огромное, бронированное, маленькие злобные глазки под нависшим лбом. Прошлёпало, волоча на хвосте ошмётки тины, кануло в следующее оконце. Не иначе, местная квакушка. Она нас с комариком не попутает? Не-е, роль Ивана-царевича я здесь играть не согласен. Но стрела-то у нас всё равно в болото упала. Стоим.

— Слышь, Нилыч, ты в прошлой жизни не медведем, часом, был?

— С чего это?

— А вот похолодало слегка, ты и в спячку впал.

— Не мельтеши, Шура. На часы глянь.

Гляжу. Двадцать пятьдесят пять.

— Не понял? Через пять минут перемещение. Какой толк лезть в трясину, которая скоро окажется невесть где. Переждём, может, Бог получше дорогу пошлёт. А то, глядишь, и вовсе разворачиваться придётся.

— Усвоил. Стало быть, курю.

Вылез, оставив Люси в кабине. Присел на бетонный поребрик тротуара. Не спеша пускаю дым, любуясь сумеречной жизнью болот. Ничего жизнь, интересная. Особенно когда в это болото лезть не надо. Уж больно в нём неуютно.

Замутило, затошнило, поплыла голова. Замелькали перед глазами цветные пятна, как в неисправном телевизоре. Мгновение — и всё закончилось. Я зажмурился от ударившего по глазам ослепительного света. На месте болотных топей перед нами расстилалось бескрайнее море белого песка. Сумерек как не бывало. В лицо дышал жар раскалённой пустыни.

— От занесло! — крякнул Нилыч. — Аж на противоположную сторону!

— Почём знаешь?

— По свету вижу. Там смеркалось, а здесь рассветает.

— Это хорошо или плохо?

— А кто ж его знает. До сих пор нам везло, дальше ста вёрст от базы не отходили, военной зоны не пересекали, дурдом родимый тоже рядом был. Что сейчас произошло, никому не ведомо. Где есть мы, где психушка, где что. Но что до базы как до луны — точно. Некоторым, правда, нравится. Так и норовят оказаться от начальства подальше и не заезжать домой подольше. Спокойнее им так.

— А что сейчас не едем?

— Скажи куда, раз ты такой умный.

— Давай диспетчера запросим.

— А он-то откуда знает?

— Ну, это… Спутники слежения там, компьютер.

— С утра, может, и компьютер. Только у нас-то сейчас ночь. Начальство давным-давно ушло.

Трудно было поверить, глядя на выцветшее от яркого солнца небо пустыни, что на дворе ночь. Здесь что, нет часовых поясов? Ах да, планетка, или что это там, слишком мала. Любопытно, куда уходит после работы начальство?

Я немного поразмышлял на эту тему, а Люси и Нилыч тем временем объяснили мне, каким образом выясняется реальная карта здешней местности повечеру.

Сейчас, после перемещения, все свободные от вызова машины, находящиеся вблизи от границ секторов, приближаются к этим границам. Это действо, по причине его ежедневности, стало столь привычным, что выполняется без каких-либо специальных указаний.

Там, на границе, происходит визуальное опознание прилегающей территории. Город, скажем, опознать легко. Достаточно прочитать название близлежащей улицы. Хватает легко узнаваемых ориентиров в Озёрном крае да и на равнине. Хуже с лесом. Деревья — они везде одинаковы. Правда, и тут нашли выход. На главных дорогах, ведущих через лес, поставили различные метки вдоль границ. По ним и узнают, что это за территория. Вот пример такой лесной придорожной метки.

Принесли медики потерянную кем-то старую автомобильную дверцу, прибили к стволу, написали ярко: «Налево пойдёшь — шины пропорешь. Направо пойдёшь — ящик уронишь. Прямо пойдёшь — репу открутят. Сектор С-2». Или ещё: «Добро пожаловать на ужин в сектор А-3. Вы будете самым желанным блюдом на нашем столе». Резвятся коллеги.

Совсем плохо с секторами, в которых идёт война. Не будешь же тормозить ближайший танк и выяснять, в каком он конкретном районе этого мира собирается в тебя снаряд всадить. Лучше держаться от греха подальше. А не то влепит в борт, не глядя на красные кресты, ещё на подходе к границе. Если уж, паче чаяния, кто-нибудь захочет «ОЗ» в зоне военных действий (а это бывает предельно редко людям не до глупостей, все делом заняты), пусть сами объясняют диспетчеру, как к ним попасть. И сопровождение высылают.

А уж пустыня… Какие там ориентиры! Песок он и есть песок. И любые знаки этот песочек позаметёт-позанесёт, не найдёшь, где и было. Дюны трактор схоронить могут. С лёгкостью. Нет, есть в пустыне и колодцы, и тропы, и города даже — частью мёртвые, частью населённые. Но так уж сложилось, что на границах один песочек голимый. Каковой сейчас наблюдаем. Хороший такой, чистый. Много его. Можно бы в куличики поиграть, да рассыплются без воды.

Диспетчеры полученные от машин данные суммируют и пасьянс раскладывают. Он неполон, основан наполовину на догадках. В процессе работы уточнится. А что кому-то придётся несколько десятков лишних миль прокатиться — что с того? Клиент до прибытия помощи уже не помереть — остыть успеет, так все претензии к бригаде. Пошто вовремя не приехали? Ничего не знаем, обязаны.

Включена рация. Машины перекликаются с диспетчерской и между собой.

— Зенит, я Рашид-восьмой. У меня улица Старых Вязов, это хрен его знает какой квадрат. Я стою в Эф-первом, берег Чернушки.

— Машины, кто слышит линейную сто тринадцать? Я недалеко от базы, внешний угол Джей-три. Справа война, а слева не пойму что. Лес, ориентир — два ржавых бензовоза. Подскажите, где я есть.

— Сто тринадцатый, как слышишь? Роберт, это Би-третий, заезд со стороны Дурнихи. Как шёл от базы? Я Пионер-одиннадцать.

— Педиатры, шёл нормально, от базы по равнине. Зенит-Центральная, Лиза, всё поняла?

— Зенит понял вас, сто тринадцать. Запишите температуру высокую в Дурнихе. Поосторожней там, в лесу. Диктую…

Многоголосье эфира помалу идёт на убыль. Слышимость сегодня безупречная.

— Прохор-Белла один-девять, ответь Зениту!

— Отвечаем.

— Вы с больной? Что у вас там?

— У нас — песочек…

Больная устала; жалуется, что затекли руки. Клянётся вести себя хорошо. Отстёгиваю железки. Сидит, и правда, тихонько. Наручники — прекрасное воспитательное средство. Люси перепрыгивает в салон и начинает негромко беседовать с женщиной, разбираясь в существе её бредовых переживаний.

Душно. Тёмная жестяная коробка кузова раскалилась под яркими лучами. Открытые окна не спасают от жары. Тронуться бы с места — хоть немного ветерком протянет.

Помню, раз дома выдалось очень жаркое лето. Градус в тени переваливал за тридцать пять. Асфальт тёк. Мозги в черепе варились вкрутую. Системы охлаждения двигателя не справлялись с работой, приходилось включать печку в салоне, чтобы вода не закипала в радиаторе. Перегон из города в областную психбольницу дальний (не по здешним меркам, конечно) — два часа в один конец. Несчастная клиентура не нуждалась в уколах и связывании: самые буйные, поварившись в такой бане, пулей летели по прибытии под гостеприимные своды приёмного покоя, рады-радёшеньки оказаться в тени и прохладе. О, дождались!

— Психи-Безумные один-девять!..

— Спасибо за комплимент.

Впрочем, не одна Лизавета отпускает подобные шуточки. В сознании чуть ли не всех коллег мы прочно отождествились с нашей клиентурой. Стандартный вопрос, без всякой задней мысли: «Психи на базе?» Про педиатров не скажут «Дети», про реаниматологов «Трупы», а?

— Рекомендуемый маршрут… — Вроде бы недалеко. И то хлеб. Приморились уже, неохота долго кататься. Может, Бог даст капельку посачковать?

— Как поняли, Придурки-Бешеные один-девять?

— Утомила, шутимши…

Ещё чуток задержались. Вернувшись на пару кварталов назад, залили все ёмкости, нашедшиеся в машине, водой. По утверждению Нилыча, если срезать уголок по песку, получится совсем близко. Что ж, ему виднее. География этого странного мира не переставала меня озадачивать.

Вот, например, здесь, у водоразборной колонки, приятная прохлада. И раскалённые пески в трёх сотнях метров — вон они, видны в конце улицы. Яичницу на камнях можно жарить. Свободно. Как так?

Налились водой по уши сами. Не забыли про больную. И — вперёд.

Ревёт натужно двигатель. Шины вязнут, закапываясь в песок. Воет раздаточная коробка — включён передний мост. Вездеход передвигает наши сбитые жёсткими сиденьями задницы в нужную сторону. Потеем.

Люси выбралась из моего насквозь промокшего кармана, недовольно почистилась и принялась развлекать меня местными легендами о сокровищах мёртвых городов и невероятных приключениях охотников за ними. Нилыч вносил дополнения. Через некоторое время встретилась старая дорога, ведущая приблизительно в нужном нам направлении. Ехать по ней было значительно легче, несмотря на то что её полузанесло песком.

— Уфф. Хорошо-то как! А то всё вверх-вниз, вверх-вниз. Так и до морской болезни недолго.

Подтверждая мои слова, больная высунула позеленевшую физиономию в форточку. По борту хлынула обильная рвота. Подняв перепачканное лицо, женщина завопила:

— Господа санитары! Господа санитары!

— Что тебе? — недовольно просунулся я через перегородку. — Зачем орёшь, как больная кобыла? И где ты увидела санитаров?

— Не бейте меня, господа профессора! Взгляните в окно, пожалуйста! — Она тыкала рукой в форточку, показывая куда-то немного сзади.

— Да кому нужно бить тебя, уродина, — проворчал я и перевёл взгляд в ту сторону.

Действительно, за окном громоздилось нечто непонятное. И как это никто из нас не заметил?

— Эй, краса, ты в дурку сильно торопишься?

Женщина отрицательно потрясла редкими засаленными лохмами.

— Тогда посмотрим, что бы это значило. Нилыч, сможешь встать поближе?

Я выбрался из кабины, усадив своего доктора на плечо, и побрёл к странной штуковине, казавшейся абстрактной металлической скульптурой. Из рваной кучи жёваного металла торчала вверх бликующая на ярком солнце косая плоскость.

Заинтересовавшийся Нилыч, не будучи в состоянии ходить, попытался подъехать ближе, разбрасывая кучи песка и скрежеща передачами. Невесть как выбравшаяся из машины дурочка оказалась рядом с нами, опасливо поглядывая на сюрреалистическую конструкцию.

Шаг, ещё шаг, поворот за пологую дюну…

— Боже мой! — Теперь, увидев всё целиком, мы поняли наконец, что находится перед нами.

Зарывшийся в песок, искорёженный до неузнаваемости самолёт. Кабина сплющена, хвост и стабилизаторы изорваны в лоскутья, одно крыло пропало неведомо где, другое, надломившись, торчало прямо в зенит. Четырехлопастной пропеллер, оторванный при падении, воткнулся в дюну крестом — памятником жертвам катастрофы.

— Как же он сюда попал? — прошептала возбуждённо дышащая мышка мне в ухо.

Я прикинул возможный ход аварии. Сильно походило на то, что пилот пытался совершить посадку на дорогу, по которой мы только что ехали. Не то он промахнулся, сажая машину, не то не удержал её на бетоне, возможно, из-за неисправности управления или же сильного бокового ветра. Съехал на песок, поломав на высокой скорости шасси, и машина закувыркалась, превращаясь в металлолом, убивая находившихся внутри. Сомнительно, чтобы кто-то мог уцелеть.

Я изложил свои соображения бригаде. Нилыч покачал головой, Люси, соглашаясь с ним, пискнула:

— Нет, Шура. Это невозможно. Дело в том, что здесь нет самолётов. В этом мире их просто не существует. Есть боевые вертолёты там, где воюют, и вертолёты линейного контроля нашей станции. А самолётов нет и никогда не было. Многие живущие здесь даже не слышали о них и ни разу не видели даже на картинке. Здесь не могло оказаться такой штуки, никак не могло.

За разговорами мы подошли вплотную. Больная заглянула сквозь отверстие в дверце кабины, отпрянула в испуге и понеслась прочь, крича:

— Смерть, смерть, там смерть!

Я попытался было догнать её, но ноги вязли в сыпучем песке, и я рухнул мордой вниз, залепив скрипучей пылью глаза, нос, рот. Покуда поднимался с земли, отплёвывался и протирал глаза, больной уже и след простыл. Оставалось только безнадёжно махнуть рукой и понадеяться, что жажда и жар пустынного пекла заставят её вернуться обратно по собственным следам.

— Если догадается. Если хватит сил. Если следы не заметёт, — шипела Люси, плюясь и вытряхивая песок из одежды. При моём падении она отлетела ярдов на пять, изрядно ушибив хвост.

Мы немного поругались из-за того, что дверца салона оказалась плохо закрытой и дурочку не водворили обратно сразу после того, как она выбралась наружу, и постановили, что после драки кулаками не машут.

— Чёрта с два она вернётся, — пробурчал Нилыч, — она же сама объявила, куда направляется. Я глянул непонимающе.

— Ну, она, убегая, смерть звала? Вот за ней и пошла, — пояснил водитель, — коли сама дотемна без воды не крякнет, то уж ночь-то точно не переживёт. Глорзы потемну вылезут, к утру и косточки-то не все уцелеют.

Глорзами, как я уже успел узнать, именовались милые здешние зверушки нечто вроде бесхвостой гиены размером с добрую упряжную лошадь, только трошки порезвее. Манеры у них были самые что ни на есть очаровательные — всё, что не успевало с наступлением сумерек попрятаться, подъедалось с поверхности пустыни начисто.

— Вам, господа, хиханьки, а мне за больную отписываться. Ты, Шурка, у меня ещё по мозгам получишь, — мрачно пообещала мышка, — надо же, дверь в салон толком захлопнуть не может!

Чтоб не затевать раздоры по второму кругу, я промолчал. Все дружно попили водички и вновь обратили свои взоры к самолёту, которого здесь не должно было быть.

Он, однако ж, был. И пребывал здесь, по всему судя, давненько. Металл фюзеляжа источило песком, кое-где до состояния тонкого белого кружева. Шина на единственном уцелевшем колесе высохла настолько, что осыпалась с диска хлопьями. Сохранившиеся стёкла помутнели от секущих частичек песка до полной непрозрачности.

Просунув голову в рваную дыру со всеми предосторожностями, чтобы не порезаться о лохмотья обшивки, я понял, что же так напугало нашу несчастную дурочку. Для медицинского глаза зрелище было в общем-то не особенно жуткое.

В пилотских креслах скалили бодро зубы два скелета, облачённые в остатки лётной формы. На костях черепа явственно виднелись следы зубов той живности, что их обгладывала. Высыпавшиеся из сгнивших карманов бытовые мелочи валялись нетронутые на полу. Люси, пробежавшись по моему плечу, заскочила внутрь. Немного осмотревшись в кабине и отпустив пару танатофилических шуточек, мышка изо всех сил налегла на внутренний засов дверцы. Тот не сразу поддался её усилиям, но в конце концов, противно скрипя, дверца полуоткрылась-полуотвалилась. Поймав в воздухе мою маленькую напарницу, которая выпала из кабины, повиснув на дверной ручке, я полез внутрь.

Осмотрев внимательно кабину, вернее, то, что от неё осталось, и прихватив массивные золотые часы, обнаружившиеся под одним из кресел, я выкопал из нанесённого на пол песка планшетку. Расстегнул, заглянул. Полётные карты очень подробные, хорошие. Пригодятся. Под прозрачный целлулоид заткнута фотокарточка, порыжевшая в пустынном пекле. У лёгкого самолёта (может быть, того, в котором мы находились) весёлый чубатый парень в кожаной куртке обнимает хохочущую девчонку. Расстёгнутые часы, те самые, что лежат у меня сейчас в кармане, болтаются на сильном запястье. Им хорошо вдвоём. Они молоды, счастливы, влюблены. Предстоящее — праздник. Небо огромно и светло. Полёт радость. Жизнь — полёт.

Какой стала сейчас эта девчонка? Покачал ей на прощанье парень крыльями авиетки, и бесконечное небо поглотило его, не оставив даже могилы на той земле, откуда он взлетел.

Долго ли ты ждала его, милая?

А долго ли будут ждать меня?

Дверь из пилотской кабины в грузовой отсек открылась неожиданно легко. Из замкнутого пространства вырвалась невообразимая вонь. Человек без медицинского стажа наверняка сбежал бы тотчас, не рискуя заглянуть внутрь без противогаза.

Но я-то не раз нюхал вонь кала и блевотины, разлагающихся трупов, сладко-тошнотный аромат гнойных ран и липкий жирный дух горелой плоти. Чем меня удивить? Люси тоже отнеслась к амбре, доносящемуся из отсека, абсолютно спокойно.

Поглядим, от чего же так разит? Источников запаха было несколько. Первое, что бросилось в глаза, — ящики, выглядевшие так, будто в них взорвалось по гранате. Развёрнутые металлические лепестки, заляпанные высохшими бурыми волокнами. Когда-то это были мясные консервы, не стерпевшие жары.

А ещё имелся труп. Скрюченный человек валялся на полу в хвостовой части отсека. Рядом лежал металлический кейс, пристёгнутый к его запястью наручниками.

Крышка «дипломата» от удара открылась. Всё вокруг усеяно клочками обгоревшей бумаги. Видимо, при открывании сработал механизм ликвидации содержимого, но часть документов, разлетевшись, уцелела.

Труп выглядел не страшно. Всё, что могло гнить, сгнило уже давно. Остальное высохло, превратив человека в мумию. Воняло лишь потому, что в ограниченном герметичном пространстве запахи разлагающегося человеческого и говяжьего мяса въелись, должно быть, даже в металл.

Из чистого любопытства я собрал обугленные клочки бумаги, на которых можно было прочитать хоть какие-то связные отрывки текста, сложив в благоприобретённую планшетку. Люси, шустренько пошарив по карманам трупа, сыскала ключи от наручников.

— Отцепи, пригодятся.

— В добром хозяйстве любое дерьмо сгодится.

— Во-во. Глянь-ка, что там в целых ящиках. Может, что полезное найдёшь.

Я сходил в машину за монтировкой, попутно напившись там от души — в раскалённом фюзеляже пот с тела лился вёдрами, высыхая белёсой коркой. Вернувшись, начал отрывать крышки ящиков. Так, ничего путного. Какое-то геодезическое оборудование. И ещё. И ещё.

— А здесь что? Э, да это же настоящий клад!

В ящике, аккуратно переложенные пластмассовой стружкой, находились бутылки с виски такой знакомой марки — «Джонни Уокер». Не меньше трети из них остались целы. И ещё находка целый ящик сигарет! Полевой армейский паёк — «Кэмел» без фильтра.

— Ага, тебе радость. Будешь теперь на халяву дымить целыми сутками. А мне что — из машины бежать? — возмущённо запищала Люси.

— Погоди, может, тут и пиво найдётся.

Пиво не обнаружилось, но полезного было немало. Перевязочные средства. Инструменты. Крупы и макароны. Растворимые супы и сублимированное мясо. Даже оружие — десять армейских автоматических винтовок. Правда, патронов к ним не было. Судя по всему, планировалась доставка необходимого снаряжения какой-то автономной геологоразведочной партии. Не самолёт — клад для Робинзона. На всех вещах — маркировки с такими до боли знакомыми названиями городов и стран.

— Самолётик-то из наших мест прилетел.

— Действительно, из ваших. Только как это ему удалось?

Грузили добро в машину чуть ли не дотемна. Каждая упаковка в отдельности весила немного, но её следовало выволочь через узкий люк, спустить вниз и дотащить до вездехода. Переставленный в салон Нилыч, как мог, помогал укладывать барахло. Из-за тяжёлой работы на жутком солнцепёке наши запасы воды стремительно уменьшались.

— Куда ж мы больных денем?

— А сверху, Шура, сверху Не баре, потерпят.

Мы сами толком не знали, к чему нам всё это, но жадность превозмогла, и ящики заполнили салон до половины его объёма. Люси ещё после этого долго осматривалась в самолёте, не забыли ли что стащить. Вроде всё.

— Похоронить бы их… Ну, хотя бы в благодарность за всё это.

— Не до похорон, ехать нужно. Да и вода на исходе, Пьёте-то вы, мужики, как два жеребца.

Что ж поделать, перспектива заночевать посреди пустыни и впрямь не прельщала. Я, вспомнив о глорзах, поёжился. Опять же, неизвестно, куда очередным перемещением забросит.

— Добро, поехали.

— Стой, послушай, что это там пищит? — насторожила Люси чуткие ушки.

Мы замолкли и прислушались. Из-за недальней дюны доносился не то писк, не то стон. Тихонько так, слабо.

Я поднялся на гребень дюны и увидел распластанную на песке несчастную душевнобольную. Испугавшаяся скелетов бедная дурочка ползла назад по своим следам, но сил ей не хватило. Отчаль мы на пару минут раньше — ей конец. Я спустился вниз и ужаснулся — что же может сделать жестокое солнце с человеком за считанные часы! Организм обезводился настолько, что обгоревшая докрасна кожа обвисла складками, словно стала ей велика. Из пересохшего рта с лопнувшими губами, обмётанными чёрной коркой, свисал растрескавшийся до крови язык. Глаза запали. Одежда стояла колом от соли, вышедшей с потом. Подхватив глупышку на руки, я отнёс её в машину и поудобнее устроил там на ящиках. Состояние выражение тяжёлое.

— Капельницу ладить надо.

— Капай, но работать на ходу будешь. Уезжать нужно срочно. Сможешь на ходу-то?

— Обижаешь, начальница.

Тяжело гружённый автомобиль увязал в песке по самые оси. Нилыч с натугой вертел баранку, заклиная радиатор не кипеть. Я, устроившись поудобнее на ящиках рядом с пострадавшей от солнца и собственной глупости женщиной, оказывал ей помощь. Люси пособляла, подавая то то, то это, придерживая, закрепляя.

Ковырнув несколько раз толстой иглой от капельницы локтевые сгибы, я с четвёртого или пятого раза попал в вену. На ящики пролилась струйка тёмной крови. Жгут отпущен, в иголку аккуратно введена леска-проводник внутривенного катетера. Игла вынута так, чтобы леска осталась на месте, и по ней аккуратно вкручивается в вену сам катетер — длинная лавсановая трубочка.

— Правильно, — одобрительно шепчет мне в ухо мышка. — Игла на ухабе вылетит, не найдёшь вену по новой. Это ты хорошо с катетером придумал. Идёт?

— Идёт.

Катетер действительно шёл вперёд легко, свидетельствуя о том, что двигается по кровеносному сосуду, а не под кожей. Люси тем временем не без натуги подкатила литровый флакон физиологического раствора и собрала капельницу. Раствор в вену не шёл — высота от потолка, где мы подвесили на бинте флакон, до руки больной была явно недостаточна, чтобы обеспечить нормальное давление в системе. Кровь медленно поднималась вверх по трубке капельницы розовой мутью.

— Шприцем закачивай! — запищала моя мышка.

— Вот ещё глупости!

Я, быстренько заменив воздушную трубку капельницы на длинную иглу для внутрисердечных инъекций, подсоединил к ней резиновую грушу, снятую с тонометра. Качнул несколько раз, и раствор полетел в вену мало что не струйно.

— А ты говоришь, шприцем!

— Да, Шура, мастерство, знать, не пропьёшь.

— А то!

Вслед за литром физраствора отправились пол-литра глюкозы, затем четвертинка раствора соды. Больная разлепила запёкшиеся губы:

— Пить…

Это завсегда пожалуйста, милая. Пей на здоровьичко, только помирать больше не вздумай. Вольно ж тебе, дуре, бегать было!

— А всего-то ты, Шура, дверь не закрыл. И пожалуйста — забот всем на полночи. Неужели нельзя повнимательней!

Я не желал вновь затевать бессмысленный спор. Воду вливали дурочке в рот по ложечке. Иссушенные слизистая и язык впитывали её, словно губка. Мало-помалу, она смогла уже глотать, а там и присосалась к горлышку пластикового баллона с тёплой водицей, да так, что отбирать пришлось.

— Чем бы ей губы смазать?

Смазали завалявшимся в пакете с харчами кусочком прогорклого сала. Пациентка выглядела уже почти хорошо.

— Давление?

— О, не зря поработали!

Сняли капельницу. Катетер на всякий случай оставили в вене, плотно забинтовав локтевой сгиб, чтобы больная сдуру его не вырвала.

— Нилыч, скоро эта клятая пустыня кончится?

— Ну вы даёте! Уж больше часа, как оттуда выехали. И перемещение уже было. Скоро в дурку приедем.

Мы с Люси переглянулись. Теперь волей-неволей придётся рассказывать всю историю.

— Ох, Шура! Ну, ты нас и подставил…

— М-да… А может, её в терапию сдать? По соматическому состоянию? Тепловой удар, обширный солнечный ожог, гиповолемический шок…

— Когда это наших больных туда брали?

— Нет, я думал, что всё, что можно услышать, мне уже рассказали! Таки здрасте! Нет, крысюка, я помру из-за таких рассказок! Уже не только больную загрызли, но и зажарили! — Борух Авраамович рыдал от смеха. Его внушительный нос дрожал и всхлипывал. Катящиеся из глаз слёзы падали на сопроводительный лист, превращая номер наряда в неразборчивое пятно.

Должно заметить, что хорошему настроению дежурного доктора нашего приюта для скорбных умом в немалой степени способствовала бутылка виски, приложенная нами к сопроводительному листу. В полной аутентичности содержимого учёный муж уже убедился.

— Нет, вы пропадите уже с глаз моих долой, кошмарные изверги, пока я не умер от смеха! Пулемёта на вас нет!

Очевидно, нас с Люси одномоментно поразила одинаковая мысль. Мы переглянулись. Люси кивнула.

— Извините, господин доктор, — начал я осторожна, — пулемёта мы вам предоставить не можем, но десяток М-16 есть.

— Так… — Психиатр посерьёзнел.

— «Так», к сожалению, не годится, — объявила мышка, — сугубо за наличный расчёт.

— Ха, крыса. Кто бы мог заподозрить в тебе такие таланты! И что стоит?

— Ну, во-первых, у нас есть не только оружие. Список достаточно большой. А во-вторых, мы готовы обсудить любые разумные предложения. Только не объявляйте два цента.

— Ай, ну кто говорит о такой смешной цене? Три с половиной! А что там ещё?

Рат объяснила.

— Крыса, тебя завскладом назначали, или уже где? Ладно, пошли смотреть товар.

Не более чем через три часа торг закончился. Райзман протянул нам толстую пачку денег. Я демонстративно пересчитал. Десятки не хватало. Психиатр запричитал, что мы отбираем у него последние штаны, и, прежде чем отдать недостающее, попытался получить за эти деньги что-либо в придачу. Автомобиль, скажем. Или хотя бы носилки плюс медицинский ящик. Мы остались тверды, и уважаемый доктор со слезами на глазах расстался с десяткой, несомненно играющей определяющую роль при общей сумме сделки в несколько тысяч. Появился народ в больничных пижамах — ящики мигом сгинули неведомо куда. Только тогда я понял, что коварная Люси вместе со всем остальным продала и сигареты. Виски, впрочем, оставила. Для смазки трений, возникающих между коллегами.

Борух Авраамович долго махал нам вслед руками, выкрикивая:

— Мазлтов, коллеги! Заезжайте почаще! Больных при этом привозить не обязательно!

Судя по столь сердечному прощанию, его нажива сулила быть безмерной.

— Так, сердешные. Мы разбогатели. Что делать будем?

— Отзваниваться, естественно.

— А не спросят ли нас, где это вы, родные, полсуток шлялись? И что на это отвечать?

— Шура, ну ты как ребёнок, право слово. Неужели ты всерьёз полагаешь, что диспетчер в состоянии удержать в голове, чем занимаются четыреста с лишком бригад? Да это физически невыполнимо.

— Ага, а журнал вызовов на что?

— Кто его читает?

— Уговорила. — Я поднял трубку рации.

— Машины, кто слышит ПБ-19! Передайте на Центр, что мы освободились.

Что доброго нам в этот тихий вечер скажет диспетчер?

Глава четырнадцатая

— Не нравится мне, куда мы едем, — молвил Нилыч, — не признаю что-то дороги.

— Заблудился, что ль?

— Да не должен бы вроде… Если только перемещение внеплановое прозевали…

Машину резко тряхнуло, уши заложило от грохота. По крыше забарабанили комья земли.

— Эй, сзади! — заорал пилот. — Погляди назад! Задние окошки салона в моей машине закрашены, дабы народ не пугался, глядя на чудеса, творимые в автомобиле. Так что пришлось приоткрыть дверцу и высунуться. Мимо морды вжикнуло, я быстренько втянул головёнку обратно, но успел разглядеть выползающее из кустов нечто длинное, железное, пятнистое. Лязгая гусеницами, оно разворачивалось, наводя в нашу сторону огромное жерло орудия. Дружественных чувств сей представитель бронетехники к нам определённо не питал.

— Гони, Нилыч, гони! — вскричал я дурным голосом. — Танки!

Тот немедленно вдавил педаль газа в пол, автомобиль резким рывком одёрнулся с места. Завизжала раздаточная коробка, через заболоченную обочину мы заскочили в лес, завиляв между деревьями. Бронированное чудище приотстало, не успевая маневрировать среди стволов. То слева, то справа вспыхивали разрывы снарядов, ударяя по барабанным перепонкам. Осколки косили ветки. Изрядный кусок зазубренного железа пробил боковину и упал на излёте мне на колени, подпалив брюки.

Мало-помалу мы оторвались от неуклюжего преследователя, который, потеряв нас из виду, прекратил стрельбу. Нилыч не снижал скорости.

— Может, притаимся и как-нибудь замаскируемся?

— Да ты что, мы здесь пол-леса перепахали. Этот гад нас по следам враз вычислит.

— Кто это был?

— Да бог его знает. Кому твоя шкура нужна, тот и был. Нам бы ноги унести, думать потом будем.

Найдя нечто вроде трелёвочного волока, Нилыч выбросил машину на него. По накатанному она пошла легче и не оставляла следов.

Впереди забрезжил прогал, по мере приближения оказавшийся изуродованным рытвинами лугом. Далеко справа виднелась кучка полуразрушенных бревенчатых строений, разворошённый стог. Из-за домишек в небо вздымался могучий столб густого чёрного дыма. Нилыч, выйдя на открытое пространство, притормозил невдалеке от опушки.

— Уфф… Кажись, ушли.

Люси никак не, комментировала наше избавление. Она озабоченно шарила в карманах, приговаривая:

— Беда-то какая, ох, беда…

— Что случилось, Люська? — обратил внимание на её причитания наш пилот.

— Да пилку для ампул потеряла…

— Тьфу, холера! — плюнул Нилыч в сердцах. — Еле живы остались, а ей пилка!

Мы рассмеялись с неподдельным облегчением. Как вскоре оказалось, смех был преждевременен. Только-только я потянул из кармана сигаретку, как небо заполнилось металлическим клёкотом и на лобовое стекло упала хищная тень. Над лугом, неспешно вращая лопастями, зависла поджарая боевая машина. Она была так близко, что в кабине различался силуэт пилота. На коротеньких плавничках, торчащих из чёрно-зелёных боков, серебрились рыбьи тела ракет. Из-под острого носа выглядывала крайне неприятного вида пушечка — шесть немалых стволов, собранных в круглый пакет.

Нилыч дёрнул рычагом переключения передач. Автомобиль начал было отползать назад, но пакет орудий на носу вертолёта закрутился и выплюнул толстую тугую струю предупредительной очереди. Земля перед радиатором нашего вездехода вздыбилась. Вертолёт качнулся, на секунду обнажив светло-серое брюхо, и переместился вправо от нас, предупреждая поползновения вернуться — под защиту деревьев. Всем стало неуютно.

— Слева! — зашипела мне в ухо Люси.

Я тотчас посмотрел, куда сказано. Ещё веселей! Там, на краю луга, завис другой вертолёт — транспортный. Из его скособоченного жирного пуза, покрытого мерзко-коричневой краской, один за одним выскакивали вооружённые люди. Пригибаясь, отпрыгивали от люка, давая место для выгрузки следующему, и разбегались по сторонам, разворачиваясь в цепь. Судя по тому, что врагов у них на лугу не наблюдалось, их действия со всей определённостью были направлены на отлов наших скромных персон. Причём именно на отлов. Для того чтобы уничтожить наш невооружённый автомобиль, таких трудов прилагать явно не стоило.

— Нам остаётся одно из двух — либо поднять лапки и ждать, что с нами будут дальше делать, либо рвануть вперёд внаглую — авось да проскочим. Если мы им зачем-то нужны, могут и не подстрелить.

— А ну, да вдруг? Вот просто от досады?

— М-да…

Молчавший до сих пор водитель повернулся в нашу сторону:

— Есть и третий вариант. Вы дуйте в лес, а я останусь. Люське спрятаться несложно, а ты, Шура, уж как-нибудь. Во всяком случае, шансов больше. Были б ноги, я б и сам попробовал.

— Подыхать-то вместе веселей, поди.

— Подыхать, может, и веселей. А ты уверен, что подохнешь? Деда из Выселок помнишь?

Меня передёрнуло. Я снова глянул в окно. Десантная цепь приближалась. Крепкие парни двигались мягкой неспешной поступью хищников, уверенных, что добыча загнана в угол и деться ей некуда. Нилыч извлёк из ящика бутылку виски.

— Давай, сынок, на посошок дёрнем…

Нож, подсумок, автомат. Люси — в один карман. Деньги-в другой. Пожрать? Здесь только мухе на закуску. Наручники на месте? На месте. Да на кой чёрт они мне! Просто рефлекс, будь он неладен. А что это я в халате-то? В нём бегать несподручно. Виски — в рот. Утёрся рукавом. Патрон — в ствол. Зачем это Нилычу револьвер? От такой армии не отстреляться.

— Ясно, не отстреляться. Самому маслинкой закусить.

Молодец, Нилыч. Чуть не в гробу, а шутить пытается. Может, остаться?

— Не дуркуй, Шура. Хлебни ещё — и пошёл. Хлебнул. Горькая, падла!

— Ну, давай, Нилыч. Я не прощаюсь. Бог даст, свидимся.

— Ага, свидимся. На том свете — обязательно.

— Ты там местечко потеплей забей, я скоро. Вот только пробегусь сперва.

— Да ты не спеши. Туда не опаздывают.

Хлопок по подставленной ладони. Прыжок в дверцу, кувырок. На ноги — и ходу к спасительным деревам. Сзади клочьями летит взорванный очередью с вертолёта дёрн. Кто кому место занимать будет?

Парус сорванный над водой

Белой чайкою.

В синем воздухе пахнет бедой

Мы отчаялись.

Не грусти, мой дружок, не грусти

Ветер ласковый.

Что кого-то удастся спасти

Это сказки всё.

Никакой не поможет святой,

Ни вся троица.

Гладь сомкнётся над головой,

Успокоится.

Что горит огонёк родной?

Зря он светится.

Забросают холмик землёй

Вот и встретимся.

Рывок в сторону. Пробежка. Кувырок. За взгорок — притаиться. Что? Хрустят ветки под чьими-то ногами. Туда — короткую очередь. Откатиться. Вскочить на ноги. Снова бегом. Грохнуло слева. Упасть на бок. На карачках — в овражек. Ссыпаться на дно. Притихнуть. Снова хруст совсем близко. Очередь на звук. По овражку — ползком. Быстрее. Ещё быстрее. Глина на брюхе. Глина на морде. Автомат скользит в руках. Норка. Не влезть, не спрятаться. Высунуться над краем. Прямо-сапоги. За сапог — рукой. Рывок на себя. В нору головой родимого. Прикладом по шее. Бегом, пока другие не подошли. Вон из оврага — и в папоротники. Снова ползком, за гнилое бревно. По бревну — тупой стук. Труха в морду. Откатился. Затаился. Шепоток на ухо:

— Сань, я, пожалуй, тут останусь.

— Что такое, начальница?

— Ты меня убьёшь, к чёрту. Всё время катаешься, валяешься, кувыркаешься, и всё на меня упасть норовишь. У меня, похоже, уже пара рёбер сломана. Я здесь схоронюсь как-нибудь. Живы будем, встретимся.

— И правда. Тебя здесь не найдут, а я мишень удобная. Дуй, Люси.

Мышка выскользнула у меня из кармана, забежала на плечо. Задержавшись на мгновение, пощекотала щёку усиками. Нежно, аккуратно. Поцеловала?

— Я пошла. Не сердись, Шура.

— Счастливо, Люси. Привет нашим. Спасибо за всё, мне хорошо с тобой работалось.

— Аналогично. Удачи.

Моя маленькая начальница исчезла в траве. Через мгновение её светлый костюмчик уже было невозможно различить в переплетении сочных стеблей. Господь тебя храни, Люси. На том свете… Впрочем, кто его знает, есть ли у мышек рай? Хотя душа у них точно есть.

Недовольные голоса совсем рядом. Потеряли? Нет, топают в моём направлении вполне уверенно.

Ползком. Бегом. Кувырком. На четвереньках. И снова ползком и бегом, бегом и ползком. Сердце разбухло, распирая грудную клетку. В селезёнке — шило. Лёгкие раздираются, хватая огрызки воздуха. Лицо иссечено ветками. В волосах зелень клоками. Пробежка. Очередь. Нырок. Откатился. Перевернулся на брюхо. Вскочил. Побежал. Споткнулся. Лицом — в колючки. Не задерживаться. Вперёд! Быстрее! Ещё быстрее! Быстро, как только возможно! И ещё быстрее!

Одежда — в лохмотья. Губы спеклись. На теле — сплошные синяки. Кто это всегда подкладывает камушки да сучки именно туда, куда я падаю? Волосы слиплись от пота. В глазах темно. Куда бегу? Вперёд, вперёд! Споткнулся об очередную корягу. Лечу головой в какую-то впадину. Лбом — обо что-то твёрдое. Из глаз искры. Присел, потряс ушами.

Я находился в премиленькой котловинке, шагов пятидесяти в диаметре. Края её окружали заросли кустарника — округлые серебристо-голубые растеньица, пушащиеся мохнатыми лапками, украшенными крошечными красноватыми шишками. Крутые берега, покрытые густым ковром травы, опускались к озерку, звенящему под струйкой миниатюрного водопадика, выпрыгивающего из-под нагромождения замшелых валунов, увенчанного раскидистым деревцем с тёмными кожистыми листочками.

На воде покачивались заякоренные пятнистыми стеблями жёлтые лодочки цветов с вишнёвыми язычками-парусами. Шестикрылая стрекоза завершала разворот над огромным сердцевидным листом, заходя на посадку.

Продолжая сжимать в руках заляпанный грязью автомат с последним магазином, я прислонился спиной к жёсткому коврику лишайника, наброшенному на валун. Сил не было даже проползти пару шагов к воде — смочить пересохший до трещин рот. К чему-то вспомнилось четверостишие бессмертного Хайяма:

Гонимый роком, ты опять упал.

Беги. Терпи. Не плачь, что ты устал.

Где в этой гонке финиш, знает только

Один лишь тот, кто дал на старт сигнал.[2]

Не, ну её к бесу, эту беготню. Прилягу-ка я лучше за валунчик да встречу загонщиков здесь. Коли суждено мне сдохнуть в чужом мире, так пусть это случится хотя бы в приятном месте. Не то в спину на бегу подстрелят.

Я передёрнул затвор, поймал на лету выскочивший патрон и сунул его в карман рубахи. Это — себе. Жить охота ужасно, но чем так, как тот дедулька… Остальными угощу преследователей. За Нилыча. За себя. За всех, кто окочурился под этим небом, вдали от дома. За деда из Выселок.

Металл патрона холодом обжигал грудь. Раньше в этот карман любила залезать Люси. Эх, мышка! Может, хоть ты доберёшься до своих?

Затрещали ветки кустов. Кто-то ломился в котловину. Я шустренько перекатился за валуны. Прилёг, удобно раскинув ноги. Умостил автомат на камне, уперев поплотнее в выступ. Жду гостей.

К бережку из зарослей сбежали трое солдат. Совсем молодые ребята в светлой форме, исчерченной ломаными камуфляжными линиями. На спинах и под мышками расплываются тёмные пятна пота. Летят к воде, радуясь, как дети. Отбросили оружие в сторону, зачерпывают воду ладонями, умываются. Льют из рук на коротко стриженные головы, пьют, пьют…

Следом из кустов вышел ещё один. Этот изрядно старше… Лицо обветренное, ёжик волос сед. Форма на нём сидит ладно, вид такой, словно не носился за мной по лесу — чист, свеж, почти и не запыхался. Над обоими нагрудными карманами разноцветные нашивки в несколько рядов. Награды? Знать, опытный вояка. Тёртый. Не спешит сломя голову напиться. Присел на корточки, оглядывает котловинку цепким взглядом из-под выгоревших бровей. Тяжёлая автоматическая винтовка в сильных руках поворачивается стволом вслед за глазами, готовая к выстрелу Чем-то напомнил он мне Роя — та же уверенная, неспешная сила в мягких, ловких движениях. Этот — опасен. Ему — первая пуля.

Я тихонечко направил ствол автомата, направив его на пожилого воина, проверил, снят ли предохранитель. Тот, почувствовав взгляд, резко развернулся в сторону моего укрытия, приподнял оружие. На секунду мне показалось, что он заметил меня за камнями и вот-вот выстрелит. Я напрягся в готовности открыть огонь, но враг уже расслабился, дуло опустилось. Он сошёл вниз, к ребятам. Присел на бережку спиной ко мне, снял кепи. Намочил носовой платок, обтёр им лицо. Набрал воды в объёмистую флягу, напился не торопясь. Снова наполнил флягу, закрутил плотно, привесил на ремень. Могло показаться, что он полностью спокоен и чувствует себя в безопасности. Но я-то видел, что одна рука постоянно поглаживает ложе винтовки и схватит его при малейшем шорохе.

Подведём мушку под лопатку сидящего. Совместим её с планкой прорези. И плавненько тянем за спусковой крючок…

— Господин сержант, — позвал один из парней. — У вас огоньку не найдётся?

Спина старшего ушла с линии прицела. Он повернулся и привстал, шаря в кармане брюк.

— Лови! — Брошенная зажигалка заблестела, вертясь в полёте.

— Спасибо! — Парень ловко перехватил её в воздухе. Дым сизыми кольцами поплыл над водой. Эх, закурить бы и мне! Перед смертью вроде как даже положено. И сигареты, хоть и поломались, в кармане есть. Но не курю. Пытаюсь растянуть отпущенное мне время хоть на чуть-чуть. На пару минут или секунд. Сидит всё же в глубине дохленькая надежда на избавление. Бессмысленная. Глупая. И я таюсь. Не курю. Не шевелюсь. Дышу через раз. Боюсь себя выдать раньше времени. Жду удобного момента. Открыть стрельбу? Уползти? Сам не пойму. Жду.

Коленчатая трубка антенны сложилась и была спрятана обратно в сумку. Туда же сержант бросил наушник.

— Покурю и я. Похоже, мы упустили этого паскудника. Пока отдыхаем. Скоро придёт вертушка.

— А что столько шума из-за одного человека? Целую роту на ноги подняли.

— Неспроста же он так нагло, в открытую пёр в глубь нашей территории. Местные в этом квадрате давным-давно так не борзели. Знают, скоты, чья тут власть. А этот, видишь, затеял что-то. Вот капитана и припекло его живым взять да повыспросить, каких это мерзостей он, сволочь, учудить собрался. Только прыток, гад, оказался. Ушёл. Лучше б врезали по нему с вертушки, и проблем бы не было. Нам опять же ноги зря не бить.

— Господин сержант, а то не медики были? К нам иногда с диких территорий «Скорая помощь» заезжает, так мы с ней вроде в мире. У этого на борту тоже крест нарисован.

— Ох, не смеши меня. По лесу бегает, как лось, из автомата палит. Тоже мне — медик. А машина, видал, какая? Это ж армейский вездеход. Я такие ещё по той жизни помню. А что кресты намалевали для маскировки, так и что? Вон у нас на двери каптёрки тоже слово из трёх букв нарисовано. А за дверью одеяла лежат. Хоть бы в белый цвет, уроды, перекрасили, так и то поленились. Эх, мы раньше там, дома, так ли маскировку наводили!

Прикинь, идёшь ты по дороге, а на дороге велосипед новый лежит. Или там магнитофон классный. Или авторучка с золотым пером. Ты вещичку — хвать! А она бу-бух! И тебя — в клочья. Вот это маскировка! У нас такие примочки сотнями лепили. Это здесь начальнички гуманисты, не позволяют. Мы бы местных макак быстренько проредили.

А за «Скорую» я так вам скажу, сынки. Мир-то у нас мир, но ушки востро держите. Потому, кто врагов лечит, тот и сам враг. Никого из бойцов за раздолбанную медицинскую машину под суд ещё не отдали. Ну, виноваты, не разобрались в горячке. С кем не бывает! Не ошибается тот, кто ничего не делает. Извинится наше начальство перед ихним, да и все дела. А какие у них наркотики! Не чета местной дряни!

Сержант блаженно зажмурился. На текущий момент ясно было одно: гонялись за мной по ошибке. Добрых надежд, однако, данный факт вселял мало. Судя по словам седого вояки, от неприятностей это меня не ограждало. Но со стрельбой повременю пока. Может, ещё что-нибудь интересное услышать удастся.

— Сэр, а правда, что вы сюда добровольно завербовались? — несмело поинтересовался один из солдат и тут же смутился. — Извините, сэр!

— Ничего, сынок. Правда. Я и там, дома, в армии служил. Воевал за южной границей — усмиряли соседей. Усмиряли-усмиряли, да и ушли ни с чем, несолоно хлебавши. Потом армию сокращать взялись. Я за воротами оказался. Попил-погулял, деньги кончились — куда пойти? Что я умею? Как о куске хлеба задумался — а эти тут как тут. Нам, говорят, такие люди нужны. Напели сладких слов в оба уха, насулили золотых гор, я и подписал контракт. Кто ж знал, что это дорога в один конец?

— А нас вовсе не спрашивали, сэр. Как закончили Учебку, выдали нам полевую форму, оружие, патроны. Слух был, в горы отправляют, локальный конфликт какой-то гасить. Везли-везли куда-то в темноте, привезли, в казармы выгрузили. Отдыхайте, мол, обживайтесь сутки, а потом — в бой. Мы не скоро-то и узнали, куда нас занесло.

Сержант ухмыльнулся невесело:

— Начальство полагает, что нам должно быть безразлично, где подохнуть. А тебе, Килька, что за дело? Что, приятней пулю от ваших горцев схлопотать, чем от здешних макак?

— А зачем мы здесь, сэр?

— Ха, Килька! Ты при капитане так не спроси. Враз в ночной патруль на границу сектора пойдёшь. Солдат не вопросы должен задавать, а выполнять приказ. Согласно устава и со всем рвением.

Но мирная обстановка зелёной котловинки, видимо, настроила сержанта на неофициальный лад. Докурив и аккуратно присыпав землёй чинарик, он снизошёл до ответа.

— Сынки, вы о Зеркале слышали?

— Слышали, сэр.

— А я даже видел как-то издали, когда в штаб ездил.

— Кто ж это тебя в штаб пустил, сопляк?

— Да мы овощи для штабной кухни разгружали.

— Ясно. Так вот, это Зеркало и есть та штуковина, при помощи которой мы сюда попали. Поэтому необходимо жёстко удерживать район вокруг него. Прикинь, что будет, если через Зеркало к нам домой хлынут орды макак?! Ты здесь, воин, не груши околачиваешь — выполняешь священный долг! Оберегаешь свой дом от вторжения врага!

— Почему ж тогда через то Зеркало мы домой попасть не можем?

— Мы не можем. А начальство может. Есть там какой-то секрет, нам не докладывают. А раз это возможно, то всегда существует потенциальная опасность нападения. Понял?

— Так точно. То есть никак нет, сэр. Откуда взялось само Зеркало?

— Ты, парень, этот вопрос яйцеголовым из лаборатории задай. Только тебя к ним на версту не подпустят. Они же секретней генеральской зарплаты! Похоже, они сами его и придумали.

— Зачем?

— Как зачем, тупая твоя башка! Чтоб завоевать этот мир, в котором мы сейчас.

— Да на кой он нам сдался?

— Р-разговорчики! Ты, солдат, не рассуждать должен, а службу бдить. Плохо устав помнишь. Будем вспоминать. Вечером, на спортплощадке. Вопросы?

— Никак нет, сэр. То есть ещё один. Зеркало тут. А мы контролируем ещё восемь секторов. Там тоже зеркала?

— Нет, сынок. Зеркал там нет. А что до контроля, то мы здесь для того, чтобы не девять секторов, а весь мир стал нашим. Следующий, кто задаст вопрос, отправляется в кухонный наряд.

Невдалеке застрекотали вертолётные лопасти.

— Эй, хорош валяться, вылетаем! Разлеглись, как ежи супоросные! Встали, подтянулись! Не солдаты, а черепахи полосатые!

Из открытого бортового люка высунулась чья-то пунцовая рожа.

— Грузитесь живей! Всех собрали, вы одни остались! Ужин сожрут!

Салазки вертолёта зависли в паре сантиметров от грунта. Пригибаясь и прикрывая согнутым локтем лицо от летящих в потоке воздуха от винтов мелких камушков, четверо вояк заскочили в машину. Вертолёт развернулся, сбивая хвостом зелень с деревца, и с треском растаял в небе. Я остался один.

Непосредственная опасность миновала, и я вспомнил, что хочу пить. Покуда я прятался за камнями, трясясь от напряжения и пытаясь раздавить побелевшими пальцами сталь автомата, жажда куда-то отступила. Поняла, верно, 'no не до неё сейчас. Зато теперь вернулась с удвоенной силой. Я слетел к озерку, упал лицом в воду и хлебал её до тех пор, пока не почувствовал, что скоро лопну.

Пропитавшаяся потом одежда задубела фанерой, высохнув на теле, и воздуха определённо не озонировала. Извлекши из карманов их содержимое, я простирнул барахлишко и развесил его по веточкам. Затем искупался сам. Жить стало несколько легче.

Ночь упала внезапно, будто в котловинку уронили каплю чернил. Набравши сучьев, я сложил из них костерок на бережке, неподалёку от загадочно мерцавшей в темноте воды. Сырое дерево гореть отказывалось категорически. Я без жалости пожертвовал на растопку пару купюр из толстой пачки денег, результата нашей коммерции. Еле тлевший огонёк обрадовался взятке и, как записной мздоимец, принялся её бодренько отрабатывать, через пару минут запылав уже вполне весело. Одежда вскоре просохла на теплом ветру, я облачился в неё и вернулся к огню. Лежал рядом с ним на песочке, время от времени подкармливая его парой веточек. Курил неспешно и с удовольствием. Дымок сигареты мешался с горьковатым дымом костерка. Закрой глаза — и ты дома.

В туманной вечерней дымке расплывается вот такая же горечь осенних костров. Протяжно стонет электричка. На деревянном перроне шуршит под ногами разноцветная листва. Тает вдалеке красный фонарик последнего вагона.

Стою, облокотившись на скрипучие потрескавшиеся перила, глядя на дотлевающий у пальцев табак. Уроню на рассохшиеся ступеньки и неспешно пойду через пряно пахнущий прелью лес к старому домику с облупившейся краской на ставнях, где можно зажечь лампу на круглом чайном столе, завернуться в огромный овчинный тулуп и долго глядеть на летящих от заросшей заводи мошек, пытающихся забраться под зелёный абажур.

Почему ты опять не осталась у меня, милая? Я не обижу тебя, я буду с тобой ласков… Мягко поскрипывает старое плетёное кресло, и звёзды пахнут антоновскими яблоками…

Лёгкий шорох вернул меня к текущей реальности. От озерка ко мне скользнула хищная гибкая тень. Сильное кошачье тело. Упругие лапы, к круглой голове прижаты небольшие уши. Короткий, мохнатый, не совсем кошачий хвост чуть на отлёте. Двумя бездонными сапфирами пламенеют безудержно-синие глаза.

Испугаться я не то не успел, не то не захотел. Продолжал спокойно лежать, глядя на ночного гостя. Тот приблизился, остановился возле ноги. В сиянии ночного светила переливающаяся при движении короткая шерсть отблёскивала серебром.

— Пожалуйста, продолжай, — услышал я негромкую просьбу.

— Продолжать что? — Насмотревшись на этот вывернутый мир, я и не подумал удивиться поведению хищника. Если бывают говорящие мышки, то почему не быть говорящим кошкам?

— Ты так хорошо думаешь — тихо, нежно, немного грустно. Это стихи?

— Нет, милая. Это воспоминания.

— А ты не мог бы вспомнить ещё что-нибудь? Такое же.

— Я не умею по заказу, моя хорошая (почему-то я был совершенно уверен, что это существо женского пола), но, если хочешь, я могу почитать тебе настоящие стихи.

— Красивые? Почитай…

Я пересказывал ей стихотворение, недавно услышанное мной, — песня, звучавшая в курилке в ночь всескоропомощной попойки. Оно удивительно сочеталось с настроем моих недавних мыслей, подслушанных пришелицей:

Я тебе не дарил букетов…

Хищница замерла, вслушиваясь в музыку строк, окаменела так, что ни единый волосок не шевелился на её серебряной шкуре. Лишь глаза то затухали, то вновь вспыхивали синим огнём в такт поэтическому ритму.

Повисла в воздухе последняя строка. Гостья тихо вздохнула и вытянулась рядом со мной на песке, положив изящную голову на лапы.

— Действительно красиво…

— Кто ты?

— Я — Та, Которой Принадлежит Ночь. — В её словах вовсе не звучало ненужной выспренности. Всем нутром я чувствовал, что это имя действительно выражает подлинную сущность великолепной хищницы.

— Откуда ты взялась?

— Я была всегда и всегда буду. Я прихожу в сумерках и ухожу с рассветом. Обо мне слышали даже в твоём мире, чужак, — такова моя сила и власть! Ничто прежде не могло твориться во тьме без моего благоволения!

Бездонные озёра её зениц полыхнули надменно и властно. От меня, однако, не ускользнуло словечко «прежде».

— Что же изменилось теперь, владычица?

Дивная шкура её передёрнулась. Перламутровая волна прокатилась от загривка к хвосту, постреливая электрическими искрами.

— Не смейся, чужак! Мне ничего не стоит лишить тебя жизни! — Из бархата приподнявшейся лапы выскользнули, сверкнув алмазным блеском в лунном свете, четыре отточенных кинжала. Удивительно, но абсолютно никакого страха я не испытывал.

Смертоносные когти спрятались бесшумно. Пришелица отвернулась и нехотя ответила на вопрос:

— География…

Я протянул руку и коснулся шелковистой шерсти. Та, Которой Принадлежит Ночь, напряглась. Моя рука неспешно скользнула от загривка вниз, нашла ложбинку между лопаток. Тихие поглаживания и почёсывания понравились хищнице. Она расслабилась и снова прилегла на песок.

— Ты странный… Ты пахнешь кровью и смертью, но в тебе нет зла. Ты дружишь с безумием, а руки у тебя ласковые. Я лишила бы жизни любого, кто посмеет коснуться меня, а ты делаешь это, и мне нравится. Словно ты имеешь право… Почему ты не собираешься трепетать предо мной? Я поняла. У тебя в сердце столько боли, что для страха места не осталось. А воины, пришедшие из твоего мира, переполнены страхом, потому и жестоки. Они пытаются залить его кровью и вином, не зная, что ими-то страх и питается. Он молчит, только пока сыт, а проголодавшись, снова требует вина и крови…

И с чисто женской логикой попросила:

— Прикоснись ко мне ещё…

Я положил руку на изящное горлышко хищницы, ощущая трепетание жил под тонкой кожей, погладил, почесал тихонько под подбородком. Владычица ночи прикрыла глаза, посветлевшие от удовольствия. Казалось, она вот-вот замурлычет, подобно простой кошке.

— Моя сила не безгранична. Воды и болота мне не подвластны, пески тоже, хотя в пустыне я могу кое-что. Город живёт по своим законам, которых он сам же не в состоянии постичь. Но я была хозяйкой под пологом леса и на равнинах. Когда же пришли чужие из твоего мира — перепуталось всё. Я выхожу в сумерках в свои владения и не могу понять, куда идти. Где была роща — стал город, где река — пески. Твои соплеменники заполонили мир насилием и ужасом. Но там, где я нахожусь, ночь пока ещё принадлежит мне. Что бы ты хотел от меня, странный чужак?

— Не зови меня чужаком, пожалуйста. У меня есть имя. — Я представился.

— Хорошее имя. Са-ша… Будто волна, откатываясь, шуршит по камушкам.

— А как тебя зовут, мягкая? Ведь Та, Которой Принадлежит Ночь, — это не имя, правда?

— В разные времена и в разных мирах у меня было много имён. В твоём мире меня именовали Баст и почитали, как богиню.

— Ты что же, живёшь во многих мирах одновременно?

— Конечно нет. Просто я люблю путешествовать. Мой дом и не здесь, кстати. Это было когда-то одно из моих любимых мест. Я зашла сюда однажды и не смогла выбраться. Теперь и рада бы, но это пока невозможно.

Прикинув, что земным именем её звали древние египтяне, я невольно задался вопросом о возрасте моей новой знакомой. Цифра получилась внушительная. От комментариев я предпочёл воздержаться (всё-таки особа женского пола!) и вернулся к началу разговора.

— Все эти имена, которыми тебя называли, не могут быть настоящими. Их для этого чересчур много. Как же тебя зовут на самом деле?

— Назвать кому-либо своё подлинное имя — значит дать власть над собой. Назови меня сам. Это имя будет моим только для тебя, никто иной не посмеет его произнести.

Гибкая спина упруго прогибалась под моей ладонью.

— Ты не будешь возражать, если я назову тебя Линой?

Глаза ярко вспыхнули, удивлённо раскрывшись.

— Я не знала, что ты колдун!

— Да я и сам не знал. А почему?

— Ты почти угадал… Это не может быть совпадением. Нельзя в сотнях тысяч имён нечаянно найти столь похожее, не обладая тайным знанием! Не случайна власть твоих рук надо мной, чужак с именем прибоя. Приказывай. Теперь я обязана тебе служить.

— Ещё чего не хватало! В жизни ни к чему не принуждал женщину. У меня совершенно другие методы добиваться.

— Я не поняла тебя. Ты не хочешь, чтобы я была покорна тебе во всём?

— Даже если б хотел, то мне была бы отвратительна мысль, что это делается по обязанности.

— Ты не можешь просто так оттолкнуть меня! Если не хочешь видеть меня у своих ног, то должен освободить от своей власти. Но я не могу понять, чем я не угодила тебе?

— Милая, мне не нужно угождать. Ты очень нравишься мне, моя тёплая, но зачем тебе находиться у моих ног? Это некрасиво и унизительно. Будь рядом со мной, если хочешь, то будь выше меня. Той, Которой Принадлежит Ночь, не пристала роль служанки!

— Я должна принять это как освобождение?

— Безусловно, Лина. Я и в мыслях не держал ничего иного.

Сильное горячее тело на мгновение благодарно прильнуло ко мне. Я почувствовал его необычный резковатый, но приятный запах.

— Ты благороден и великодушен, носящий имя, что шепчет волна. Многие соблазнились бы благами, которые может дать обладание властью надо мной, а ты так легко расстаёшься с ней, словно она не нужна тебе ничуть. Что я могу сделать для тебя? Хочешь, я заберу те воспоминания, что причиняют тебе боль?

— Нет, моя хорошая. Без них я не буду собой. — И, вспомнив, процитировал слова своей маленькой начальницы: «Каждый должен жить в своём персональном аду».

— Наверное, мне никогда не понять тебя… Скажи, тебе дорого то странное крошечное существо, о котором ты только что подумал?

— Да. Очень.

— А тебе известно, что оно сейчас здесь?

— Где? — Я, присев, заозирался вокруг.

— Я имела в виду, в этом лесу, — поправилась хищница, — точнее сказать затрудняюсь, так как оно ушло под землю, где я не властна. Но если хочешь, могу помочь тебе его разыскать.

— Очень хочу. А ещё неплохо бы вернуться к моему автомобилю, если это безопасно.

— Автомобиль? Это тот уродливый транспорт, на котором ты приехал? Да, я могу провести тебя к нему. С чего начать?

— С поисков Люси, если не трудно.

— Сейчас.

Мгновение — и гибкое тело взлетело в воздух, подобно отпущенной пружине. Лина подскочила к нагромождению камней, поскребла валун лапой и коротко не то взвыла, не то пропела что-то. Вскоре из-под валунов выбрался странный человек. Ростом приблизительно мне по плечо, с могучей грудью, кряжистый и, кажется, невероятно сильный. Широкие ладони его коричневых рук свисали ниже колен.

Владычица ночи негромко потолковала с человеком о чём-то, и тот снова исчез в камнях. Хищница вернулась ко мне.

— Всё в порядке. Её доставят к твоему автомобилю не позже, чем мы туда прибудем.

— Кто это был?

— А ты не знаешь? — удивилась Лина. — Твои соплеменники сталкиваются с ними не так уж редко. Спроси у них, они много интересного расскажут. А у меня с этим народцем что-то вроде вооружённого нейтралитета. Те, Кто Пришёл Раньше, сами по себе, а я сама по себе. Они — внизу, я — наверху. Почти не пересекаемся. Ну что, пошли?

— Пошли.

Я поднялся с остывшего песка, подобрал автомат и двинулся за Той, Которой Принадлежит Ночь, в чёрную гущу леса.

Глава пятнадцатая

Путешествие сквозь ночную чащобу казалось позаимствованным из сказок. В неверном свете ночного спутника этого мира лес обрёл удивительный вид. Вершины гигантских стволов горели серебряными свечами, и это пламя жидкими языками стекало вниз по переплетающим их лианам, распадаясь на брызги, пачкающие пушистый подлесок. Трава под ногами чернела густой шуршащей сплошью. Неведомые грибы тлели на пнях причудливыми бирюзово-пурпурными лампами. Вскрикивали и ухали летучие твари, безошибочно находя дорогу в колдовском лабиринте.

Лина неслась рядом призрачно-бесшумными прыжками, изредка забегая вперёд, чтобы указать мне дорогу. Её грациозные движения порождали переливы жемчужных теней на блистающей шкуре. Ей воистину принадлежали и эта ночь, и этот лес!

У всякого пути есть конец. Впереди показалась прогалина, на которой угадывался тёмный силуэт моего вездехода.

— Вот ты и пришёл, странный колдун, не жаждущий власти. А моё время истекает. Скоро рассвет.

Край неба вдалеке начинал чуть-чуть сереть. Я обернулся к своей спутнице, положил, прощаясь, руку меж коротких упругих ушей.

— Иди, Са-ша. Мужчины всегда спешат, они так устроены. Иди.

Я сделал несколько шагов вперёд, но тут в моём мозгу возник отчётливый образ…

Смята постель, скрежещет дверной замок, слёзы на глазах женщины. Тот, чьи объятия были так горячи, торопясь на службу, даже не поцеловал её на прощанье.

Столь ярко было и живо это видение, что я метнулся обратно и, упав на колени, обнял обеими руками сильную кошачью шею, прижался к ней лицом. Лина уткнулась холодным мокрым носом мне в ухо, замерла.

Господи, до чего же беззащитна любая женщина! Даже если она Владычица Ночи.

— Я запомню тебя, Са-ша. Может быть, ты тоже не забудешь меня или даже захочешь увидеть. А теперь всё-таки иди. Солнце встаёт.

И — исчезла. Не ушла, не отпрыгнула, не спряталась среди деревьев. Просто её не стало, словно растаяла в воздухе.

В несколько затяжек кончилась сигарета, отгоняя наваждение. Пошли, Шура, посмотрим на транспорт.

Мой автомобиль являл собой весьма плачевное зрелище. Дверцы распахнуты настежь, части стёкол не хватает. В салоне всё перевёрнуто вверх тормашками и разбросано как попало. Пол истоптан. Из грязи блестят осколки порушенных ампул. Медицинский ящик валяется у порога на боку, с открытой крышкой. Содержимое высыпалось, часть была расколота. Серпантин размотанных бинтов белеет вокруг. Ноги липнут в лужах полупросохшей глюкозы. Водительское место пустует. Люси, вопреки заверениям Лины, тоже ещё не видно. Что ж, нужно наводить порядок.

Выудив из хаоса ведро, я выбрался наружу и принялся оглядывать местность, где бы найти воды. Под уклоном блестела изрядная лужа, я двинулся в том направлении. Отойдя на несколько шагов от машины, едва не споткнулся о торчащую из травы руку.

Тело сильного немолодого мужчины лежало лицом вниз. Одет просто — старая клетчатая ковбойка, замызганные рабочие штаны, грубые ботинки. Причина смерти вопросов не вызывала — поперёк спины шла строчка круглых отверстий с опалёнными краями. Расстрелян. Знать, местный житель попал под раздачу. Что-то побудило меня перевернуть мертвеца на спину. Грудная клетка разворочена выходными дырами пулевых ран в клочья. Глянул на лицо — и отпрянул в испуге. Это был Нилыч!

Почему-то страшнее всего мне показался не сам факт ужасной смерти знакомого мне хорошего человека. Испугали меня ноги. Обычные, кривоватые, мужские. Левая штанина задралась, обнажая часть несвежего носка и седоватые волоски на холодной бледной голени. Но у него же не было ног!

Я настолько успел привыкнуть к необычному устройству нашего водителя ниже пояса, что меня потрясло их внезапное обретение после смерти.

Бережно прикрыв глаза Нилыча, которым не суждено было больше смотреть на дорогу, я спустился всё-таки вниз, набрал ведро воды и принялся за уборку.

Разложены по местам пожитки, вымыт пол. Заклеено лейкопластырем разбитое стекло. Убытка было значительно меньше, чем показалось сначала. Правда, вояки выпили спирт и упёрли всё сколько-нибудь похожее на снотворное или успокоительное — стрескать с целью изловления кайфа, — но разбито не так уж много, больше рассыпано и перепутано. Я позволил себе позлорадствовать, увидев отсутствие упаковки галоперидола — препарата, применяемого при галлюцинациях. При приёме его без специального корректора он вызывает крайне неприятные последствия — человека сначала сковывает, затем начинает крючить. Выпучиваются глаза, сжимаются до того, что крошатся, зубы, выворачивается шея, чуть ли не свинчивая голову лицом к спине, наступает удушье.

Корректор лежал на месте нетронутый.

Пошли Господь всю пачку в рот тому, кто стрелял в спину Нилычу!

— Нет, ну тебя, Шура, без присмотра нельзя оставлять, — раздался сзади знакомый голосок, — не успела отойти — вон во что машину превратил!

Я резко обернулся. В паре шагов стоял человек, похожий на виденного мной у озерка. Ростом с десятилетнего ребёнка, но бородатый, с могучими руками взрослого мужчины и соответствующим торсом. Под надетым на голое тело кожаным жилетом кудрявилась буйная чёрная поросль.

Он стоял недвижно и молча, словно каменный, протянув в мою сторону вытянутую ладонь, посверкивая из-под косматых бровей глубоко посаженными красными глазами. На ладони его весело прыгала моя маленькая начальница, рискуя упасть. Я подхватил её, тискал, гладил, тыкался носом в пушистый мех. Радости моей не было предела.

В отличие от меня, Люси выглядела ничуть не измотанной и пребывала в добром здравии. От неё исходил стойкий запах хорошего пива. Знать, покуда я бегал по кустам, моя мышка отдыхала и расслаблялась.

Начальница заметила движение моего носа и благодушно пробурчала:

— Славный народец эти Пришедшие Раньше!

Представитель означенного народа продолжал стоять всё так же неподвижно, только уронил освободившуюся руку вдоль тела. Нарадовавшись встрече, мышка притихла, подняла на меня глазки-бусинки:

— Нилыч?

Я отнёс её к месту, где обнаружил тело водителя. При виде того, что сделали с Нилычем, Люси словно затвердела в моих руках. Острые зубы оскалились, выражение мордочки стало страшно. Хвост то свивался в спираль, то резко выпрямлялся. Так человек, наверное, сжимает и разжимает в бессильном гневе побелевшие кулаки. Наконец она с трудом вытолкнула из стиснутого рта:

— Ноги…

За нашими спинами прозвучал глухой, хрипловатый голос подземного жителя:

— Он искупил свою вину, потому после смерти ему дарован его настоящий облик.

Люси взметнулась ко мне на плечо серой молнией, впившись когтями в кожу. Из оскаленной пасти вылетел клок пены.

— Какая вина, ты, ублюдочный гном!

Человечек стойко выдержал взгляд её налившихся кровью глазок.

— Вы все виновны перед нашим миром, незваные гости. Вы тащите сюда свою культуру, свои дикие обычаи, грязные машины, лекарства, лечащие одно и губящие другое. Вы принесли войну. Вы превратили города в рассадники безумия. Даже земля нашего мира взбесилась, не в силах носить вас на себе! Мы терпим тех, кто не убивает, потому что они сами рабы здесь, но не думайте, что нам это нравится.

И, отвернувшись, побрёл прочь тяжёлым шагом много работавшего человека.

Задний люк вездехода открыт. Носилки стоят наклонно, одной парой колёсиков на салазках-направляющих, рукоятками с противоположной стороны упираясь в землю. Чтоб носилки не сдвинулись с места, они подпёрты камушками.

Мёртвый человек всегда тяжелее живого. Эта закономерность установлена не мной и не сегодня. Убедившись в бесплодности попыток переместить тело Нилыча в машину пристойным путём, я закатил его на «мягкие носилки» — кусок брезента с пришитыми по бокам ушками для переноски — и транспортирую волоком. Поднатужившись, затаскиваю мёртвого водителя на носилки, ставя почти вертикально, поднимаю их за край и вдвигаю внутрь.

Закреплены ручки резиновыми петлями. Запахнут брезент, закрыто лицо. Наш пилот готов к последней дороге на базу. Прости меня, Нилыч!

— Что делаем, Люси?

— Ты первый день работаешь? Ответа не знаешь? Отзваниваемся.

В эфире — молчание. Снова и снова. База не отвечает.

— Бросай это занятие. Неровен час, запеленгуют — греха не оберёшься. Уезжаем.

— Люси, а ведь я машину водить не умею.

Немая сцена.

Деваться некуда. Что ж, однажды я уже попадал в такое положение, когда у моего пилота на трассе вдали от жилья начался приступ почечной колики. Приступ-то я ему снял, да он после этого выбыл из строя надолго. А на дворе зима, мороз, снег. Включил я всю иллюминацию, какая есть на машине, да и поехал по краешку как можно тише, чтоб ни на кого не наткнуться. Всё ж сколько лет рядом с водителем сижу, имею общее представление о том, как заставить автомобиль двигаться. Заставил. Доехал. Нормально, без происшествий. Правда, автомобиль потом долго ремонтировали. Надеюсь, по второму разу легче пойдёт.

— А говорил — «не умею»…

— Отстань, не мешай процессу.

Глава шестнадцатая

Изуродованная вчера нашими шинами растительность чётко указывала путь, которым нам следовало выбираться из зоны военных действий. Вот и канава, которую мы перескочили, спасаясь от преследования, съезд на дорогу. Подпрыгнули раз, другой — и вот уже граница сектора невдалеке. Сегодня за границей равнина. По дороге, перпендикулярной к нашей, небольшое движение машин из посёлка, находящегося поблизости.

Загрохотал за спиной танковый дизель. Скосивши глаза в боковое зеркало, я узрел аппарат, как близнец походивший на тот, что так негостеприимно встречал нас намедни. Хобот орудия двигался, нащупывая наш зад. Я втоптал педаль газа до пола в мгновение ока. И передачу бы переключил, да не был уверен, что сделаю это правильно.

Вездеход дёрнулся, пришпоренный, и вылетел на безопасную территорию. Преследователь пустил вдогонку один снаряд, благополучно пролетевший мимо и разорвавшийся где-то вдалеке. Затем он с досадой крутнулся на одной гусенице, прекращая погоню у края зоны, и сгинул — ожидать в засаде очередную жертву. Люси дрожала мелкой дрожью.

Я извлёк из пачки измятую сигаретку, сунул её обратной стороной в рот, принялся добросовестно раскуривать фильтр.

— Посмотри, что ты делаешь! — зашумела Люси, разглядев мои манипуляции.

— А что? — невинно поинтересовался я.

— Ты ж сигарету не с той стороны зажигаешь!

Отломив оплавленный фильтр и закурив как положено, я не удержался от вопроса:

— Чем моя сигарета хуже твоей пилки для ампул?

Начальница глянула на меня было с недоумением, но, быстро сообразив, что имелось в виду, хохотнула:

— Психолог хренов!

Я свернул налево, направив машину к посёлку.

Далеко мы не уехали. За ближайшим же поворотом нашим глазам открылось невесёлое зрелище.

Дорога на несколько метров была усыпана кубиками битого стекла. Один ботинок, через три-четыре метра — другой, ещё дальше — сломанной тряпичной куклой с вывернутой неестественно шеей — их обладатель. Под головой — алая лужица.

Поперёк дороги взрывом развернуло их малолитражку. Удар был страшен — он уничтожил всю переднюю часть автомобиля вплоть до самых сиденьев, оставив лишь днище, чудом держащееся на порванных колёсах. Капота, двигателя, приборного щитка и руля просто не существовало.

Ещё один труп болтался на скрученных лонжеронах рамы. Срезанная половина черепной коробки валялась на земле. В неё, как в чашу, стекало тягучее гнойно-жёлтое месиво мозга.

То, что осталось от задней части машины, было сплюснуто, зажав, как в тиски, находившихся на заднем сиденье. Остаток крыши, загнувшись, перекрыл возможность извлечь их со стороны отсутствующего передка. Оттуда слышен стон.

Мы подошли поближе. Живая женщина находилась внизу, на полу. Что с ней — понять невозможно. Нам видна была только смятая каштановая коса. Над ней громоздилось тело старухи с полуоторванными руками, обильно присыпанное — мне сначала показалось, что сахарной пудрой — мельчайшими осколками стекла. Увенчивала пирамиду мёртвая овчарка. Её открытый, отливающий тусклой рыбьей чешуёй глаз взирал на меня с немым укором. По всему выходило, что их настиг снаряд танка, предназначавшийся нам.

Люси не упустила случая уколоть меня:

— Ну что, сигаретку с фильтра прикурим или пилочку поищем?

— Задача… Ведь не вынуть её, однако. Кузов резать нужно.

— Чем? Зубами грызть?

— Грызун здесь не я, а ты. Тебе и знать лучше. Позвонить, чтоб подмогу прислали?

— А где ты находишься?

— Чёрт его знает…

Задача, похоже, становилась неразрешимой. Или съездить в посёлок, поискать инструмент по металлу? На худой конец, пару грузовиков — растянуть кузов. Там пока найдёшь, пока обратно — беспокоиться не о ком будет.

— Что стоишь?

— Жду руководящих указаний.

— Ну, стой…

Послышалось урчание хорошо отрегулированного мощного двигателя, шорох шин по асфальту. Снова из ниоткуда возник и мягко встал рядом с нами великолепный, ослепительно снежный фургон со знакомой надписью на бортах и вертящимися на крыше проблесковыми маяками.

Дверцы его широко распахнулись, и оттуда выскочили подтянутые крепкие ребята в голубых комбинезонах.

— Добрый день, коллеги. Припухаете? Что тут у нас?

— Три трупа, в самом низу женщина жива. Осмотреть не смогли — не подлезешь.

— Не беда.

Повинуясь жесту старшего, один из медиков установил маленькую фырчащую машинку, оказавшуюся чем-то вроде портативного компрессора, и присоединил к ней шланг с механическими ножницами на конце. Захрустел металл кузова, легко поддаваясь усилиям инструмента. Другие члены бригады в это время уже приволокли жёсткие носилки, воротничок на случай травмы шейных позвонков, развернули ящик, приготовили шины. На крышке ящика в нужном порядке выстроились флаконы с растворами, капельницы, шприцы и бинты.

Ножницы на конце шланга сменил пневматический домкрат. Ещё пара минут и разрезанный кузов заскрипел, раскрываясь коробочкой. Мертвецы отнесены в сторонку и аккуратно уложены на траву. Под спину и шею пострадавшей подведён жёсткий ворот-подкладка, застёгнут на груди ремешками.

Больная подхвачена тремя парами сильных рук, бережно перемещена на носилки. Умело подогнана и наложена на сломанную ногу шина, одновременно установлена капельница. Носилки бесшумно скользнули внутрь фургона. За матовыми стёклами загорелся свет. Старший опустил видеокамеру, при помощи которой он документировал слаженные действия своей бригады.

— Счастливо, коллеги. Полицию на место происшествия мы вызовем сами, можете ехать.

Вся операция заняла от силы десять минут. Мы поблагодарили избавителей за помощь и уселись в свой побитый вездеход, ощущая себя нищими родственниками на купеческой свадьбе.

Я тихонько объехал роскошный реанимобиль слева и двинулся далее. Начальница взялась было комментировать:

— Умыли…

И вдруг больно, с размаху вцепилась мне зубами в мочку уха.

— Охренела?!!!

— Обернись!

В боковом зеркале медленно удалялся выручивший нас реанимобиль с нарисованным на капоте красным шестиконечным крестом…

Глава семнадцатая

Узнав, где мы находимся, и подрядив водителя из местных за довольно грабительскую сумму перегнать наш горемычный транспорт на базу, мы наконец-то сумели отзвониться. Голос диспетчера выражал недовольство:

— Пауль-Борис один-девять, слышу вас. Где столько шлялись? Записывайте…

Я, не слушая, бросил трубку на капот.

— Как поняли, один-девять?

— Мы не можем выполнять вызов.

— В чём дело?

— У нас человеческие жертвы.

— Кого убили? Полиция в курсе?

— Не мы. Нас.

— Не поняли вас, один-девять.

— Бригада неполная. Один убит.

— Врач?

— Нилыч.

Вскрик. Тишина. Только через пару минут всхлипнула не вовремя включённая рация.

— Зу… Предлагаемый маршрут…

Захлопнулась левая дверца. Молодой кудрявый парубок швырнул кепку на капот.

— Как поедем, господа? — Он обернулся в салон. — Эй, а это что? Я трупы возить не подряжался! Цену давали — перегнать машину, а такого уговора не было. И вообще, я не знаю, от чего он сдох. А ну, зараза какая… Э-э, ты чего, ты брось… — забормотал, увидев наши глаза, затеребил дверную ручку, тщась вылезти.

Не успел. Мой удар вышвырнул его из кабины. Парень с трудом встал на ноги, шатаясь, зажал рукой разбитый в кровь рот.

— Да я что… Я ничего… — залепетал он растерянно, — так-то можно бы…

— Отдай деньги и убирайся! — прошипела Люси злобно.

Потрясённый ненавидящим выражением в её маленьких глазах, водитель дрожащими руками положил деньги на капот и поспешил исчезнуть. По-моему, он так и не понял, что случилось.

— Ничего, Шура, сами доедем как-нибудь. Ты потихонечку, полегонечку, и не переживай — всё у тебя получится.

Я перебрался на водительское место, отправил в окно чужую кепку и включил зажигание.

До станции добрались только к исходу дня, несмотря на небольшое (как выяснилось) расстояние. У меня никак не получалось развить сколько-нибудь сносную скорость. Только лишь стрелка начинала приближаться к сорока, машина в моих неумелых руках тут же принималась петлять от одной обочины к другой. Благо, что из-за включённых средь бела дня фар, габаритов и маяка полиция не обращала внимания на наши странные эволюции. В общем, наше перемещение в сторону Центра проистекало со скоростью погребального катафалка, каковым в настоящий момент мы и были.

Скрипя замученными сочленениями, вездеход полз на базу и замер посреди двора. Посадив мышку на плечо, я вывалился из кабины. Со всех сторон стекался народ. Кто-то выволок из машины носилки, поставил на скамейку, открыл лицо Нилыча. Коллеги окружили его. Огромная фигура старшего врача возвышалась в головах. Подходили всё новые и новые сотрудники. Многие, не стесняясь, плакали. Я опустился на землю, прислонился спиной к грязному колесу. Силы иссякли. Завод кончился.

Чьи-то ноги заслонили обзор. Человек присел рядом со мной на корточки и заглянул мне в лицо. Я узнал Роя.

— Досталось, братан? Не отвечай, вижу. На-ка, хлебни, — Он сунул мне в руку армейскую металлическую фляжку.

Я механически поднёс её ко рту и сделал большой глоток, надеясь глотнуть спирта или водки. Но это оказался просто холодный крепкий кофе с щепоткой соли. Рой закинул мою руку себе на плечо и помог встать.

Тело убитого водителя подняли на руки, медленно понесли ко входу в станцию. Толпа следовала за ним. В это время во двор влетела машина. Двое ребят весело выпрыгнули из неё, громко хлопнув дверцами. Автомобиль отправился в гараж, а парни, пересмеиваясь, подошли к толпе. Процессия привлекла их внимание. Будучи явно не в курсе происходящего, один из них поинтересовался у нас:

— Что там несут, коллеги?

— Груз двести, — бросил Рой.

Вчера я был слишком измотан, чтобы испытывать хоть какие-то чувства. А вот с момента, как проснулся, хожу смурной. Умом-то понимаю, что, останься я тогда с Нилычем, в лучшем случае стало бы одним покойником больше. В худшем же… Об этом даже думать не хочется. Понимать-то понимаю, а ощущение вины не проходит.

Я прячу глаза — мне кажется, что во взглядах коллег я читаю упрёк. Слоняюсь бестолково по станции, не зная, куда приткнуться. На пороге курилки возник Павел Юрьевич, поманил меня коричневым от никотина пальцем. Бреду, как на казнь.

Старший доктор шумно прихлебнул из своей колоссальной кружки, выпустил облако дыма и вынес приговор:

— Сегодня ты до работы не допускаешься.

Сердце моё упало.

— Служебное расследование?

— Сдурел? Просто ты, гляжу, небоеспособен. После пятиминутки отдыхай, приходи в норму. Да, и переодеться не забудь. Ходишь, как оборванец.

После вчерашних приключений вид у меня и впрямь был непрезентабельный.

— Похороны Прохора Нилыча вечером. Я скажу Лизавете, она тебя разбудит, если заспишься.

— А я не знал, что его звали Прохором…

Пятиминутка сегодня закончилась на диво быстро. После отчёта старшего врача слово взяло верхнее начальство:

— Двадцать четвёртого числа текущего месяца психиатрическая бригада в составе врача Закариаса и фельдшера Бадри прибыла к больному в деревню Расплюево. Повод к вызову — неправильное поведение. Больной находился в состоянии острого психомоторного возбуждения, был агрессивен, вооружён заряженным арбалетом и топором. Бригада в течение двадцати минут ожидала прибытия полиции, не заходя в избу. За это время больной, запершийся в доме соседей, изрубил в щепки мебель, отсёк хвост домашнему коту и выпил все имевшиеся алкогольные напитки, в связи с чем поступила жалоба от хозяев дома на нерешительные действия бригады. Следует заметить, что на вооружении психбригад имеются пневматические винтовки, позволяющие дистанционно производить инъекции подобным больным… Наш долг — оградить население… Быстрота принятия решений… Честь медика… Безусловно, администрация сделает надлежащие выводы в отношении…

Как мне это всё надоело!

Глава восемнадцатая

Вереница автомобилей «Скорой помощи» тянулась бесконечной лентой. До самого горизонта не кончалась белая река, сверкающая синими волнами работающих проблесковых маяков. Стон десятков включённых сирен вдавливал барабанные перепонки в мозг. Брошенное на произвол судьбы население тщетно пыталось получить медицинскую помощь, неизменно слыша в ответ: «Извините, все врачи заняты. Пару часов придётся потерпеть». Станция прощалась с Нилычем.

Я приехал на кладбище с бригадой зеленокожих коллег, чья машина двигалась сразу за возглавлявшим процессию вместительным джипом администрации, на крыше которого был закреплён гроб.

На дне отрытой в топком грунте могилы стояла лужа зацветшей мутной воды. Меня поразили размеры кладбища — десятки рядов одинаковых бетонных плит. На каждой — эмалированная табличка с красным крестом в верхнем правом углу. Сколько ж наших ребят осталось навеки в земле чужого мира?

Автомобили подъезжали один за другим, разворачивались передом к могиле, образовывая полукруг. Ещё один, ещё и ещё, они заполняли поле за кладбищем неровными рядами. Вскоре к могиле стало невозможно подойти, и медики начали влезать на крыши ближайших к ней машин. Водитель джипа протянул главному врачу трубку рации.

— Все собрались? Машины «Скорой помощи», есть кто-нибудь отставший?

Отсутствие ответа было сочтено за общее согласие начать похороны.

Администрация заняла место у лежащей на земле серой плиты — такой же, как и на других захоронениях. Без халата, в тёмном платье, с чёрным платком на голове, главврач лишилась своего неприступного вида и стала похожа на обыкновенную немолодую усталую бабу. Её лицо, утратив обычную надменность, приобрело вполне человеческое выражение печали, тушь на ресницах расплылась.

— Сегодня мы провожаем в последний путь замечательного человека…

Один за другим выступило всё начальство.

— Прекрасный работник…

— Добрый и отзывчивый…

— На протяжении многих лет мы знали его как…

— Не забудем…

— …спокойно, дорогой товарищ…

Пустые, ничего не значащие, не стоящие слова, какие говорят о каждом. «Аут бене, аут нихиль». Ничего, не узнать из бестолковых казённых фраз о седом спокойном мужике в замасленной майке. Народ не вслушивается в трескотню, переговаривается. Им вовсе не безразлично происходящее. У них — свои некрологи:

— …у бронетранспортёра накрылся. Сам прикинь, эту дуру на буксир не возьмёшь. А тут, на счастье, Нилыч мимо…

— …двух с ногами стоил. А уж какие теперь водилы — лучше не говорить…

— …в жизни не напомнит. Наживёшь — отдашь…

И то тут, то там хлеставшее, как пощёчина:

— А где ж бригада была?

Я стараюсь сжаться, сделаться как можно мельче и незаметней. Вот и начальство начало искать бригаду — сказать слово. Меня, слава богу, пронесло. А Люси отловили и, передавая из рук в руки, доставили к могиле, поставили на холмик выброшенного грунта.

Мышка прыгала, бессильно размахивая лапками, пищала что-то. За гулом толпы не было слышно ни единого слова.

Сообразив это, Люси, цепляясь за чью-то одежду, влезла наверх — на плечи коллег, пробежалась по ним и заскочила через открытое стекло в кабину высокого реанимобиля. Коротко мяукнула ошибочно включённая сирена, провернулся маяк. Наконец мышка нашла нужную кнопку, заставив работать внешний громкоговоритель:

— Не буду повторять сказанное. Все знали Нилыча — доброго и честного человека. Я… я никогда, никогда не забуду, кому мы с Шурой… кому мы обязаны жизнью. Если бы… — Тонкий голосок мышки пресёкся, раздалось несколько скрипучих звуков, потом она заговорила вновь, справившись с собой. Голос её внезапно окреп, набрал силу. — Не нужно винить в его смерти только того одураченного мальчишку, что спустил курок. Будь отсюда дорога домой, Нилыч давно бы нянчил внуков в Айове или Тамбове, не помню точно… Он стал бы хорошим дедом, я знаю. Вспомните, как вы сюда попали и почему финал ваших жизней — под этими серыми плитами. Кто помолится за ваши души?

Люси выскочила из кабины, бросив невыключенный микрофон, оставшийся болтаться на длинном шнуре, подобно маятнику, из стороны в сторону, ударяясь о стойку кузова. При каждом ударе над толпой проплывал неприятный скрежещущий звук.

Начальство поторопилось поскорее свернуть церемонию. По жесту главврача гроб закрыли и опустили в яму. На дне хлюпнуло.

— Прощай, Нилыч, — И она первой бросила горсть земли. Комья гулко ударились о крышку гроба.

Люди подходили друг за другом, склонив головы, говорили что-то, бросали свои пригоршни сырого грунта. Кинул и я, прошептав: «Прости», отошёл, освобождая место следующему. На ладони остался мокрый след болотной зелени.

В лопатах не было нужды. Народа было столько, что могила заполнилась, вырос холмик. Водрузили плиту, помолчали немного, разошлись по машинам.

Начальница вновь взяла рацию:

— Выезжаем, начиная с внешнего ряда, слева направо. Центр, диктуйте.

— Белая Топь, улица-Болотная, восьмой дом. Плохо с сердцем. Время приёма… Передачи… Рекомендуемый маршрут…

— Линейная сто двенадцать, вас поняли, Центр. Выполняем.

— Город, улица… Время, маршрут…

— Линейная девяносто семь, принято, поехали.

— Время… Маршрут…

— Поняли…

— Поняли…

Машины, бригады которых получили вызов, разворачивались и, включив на прощанье последний раз сирены и маяки, уходили от кладбища по чавкающей под колёсами гати одна за одной выполнять свою работу. Сегодня. Завтра. Ежедневно.

— Нет, нет! — раздались вблизи душераздирающие вопли. — Я не хочу! Не буду, не поеду! Мы все, все погибнем здесь! Нет спасения! Нет спасения!

Я протиснулся между пыльными кузовами, влекомый профессиональным любопытством. У распахнутой дверцы автомобиля на краю площадки билась, металась по земле молодая женщина, почти девочка. На запылённом лице — дорожки, проложенные слезами. Из прокушенной губы течёт на подбородок струйка крови. Перепачканный зеленью халат распахнулся, сбился, обнажая исцарапанные до самых штанишек ноги, из-под которых выглядывал краешек казённого бинта. Тело женщины сотрясали судороги, выгибали его дугой. Рядом растерянно переминался с ноги на ногу немолодой водитель в роговых очках.

Я с размаху залепил ей пару хлёстких пощёчин — без эффекта. Забыв, где нахожусь, требовательно протянул руку назад, щёлкнув пальцами. Кто-то, чей ход мыслей был сходен с моим, истолковал жест адекватно и сунул мне в ладонь набранный шприц.

— Что там?

— Реланиум.

— Два?

— Четыре.

— Годится. Держите руку.

Полностью ввести лекарство не удалось — при очередном рывке игла вылетела из вены, но сделанного хватило, чтобы истерика мало-помалу угасла. Вот уже женщина начала успокаиваться. Перестала дёргаться, замолчала. Затем присела, обвела нас глазами так, словно видела впервые. Спохватившись, стыдливо одёрнула халат. Встретившись со мной взглядом, покраснела.

— Извините меня, пожалуйста… Поймите, у меня там ребёнок остался.

— У меня — трое…

Я помог ей влезть в кабину. Материализовавшийся возле нас Павел Юрьевич выдрал из её пальцев скомканную бумажку с вызовом, через голову протянул следующей бригаде.

— Ты — в конец очереди, — жёстко объявил он, — чтоб через десять минут в порядке была.

— Я ей реланиума вкатил, — попытался заступиться я, — может, дадите полежать?

— Пока доедет, выспится. Задержки выезда на три часа уже. А с тобой, голубь, мы ещё побеседуем.

— Да я-то что… — начал было я, но тут раздался хлёсткий выстрел, за ним другой. Я даже не представлял себе, до какой степени можно выдрессировать человека — тем более меня самого! — за такой короткий срок. Прежде чем голова успела что-либо сообразить, мускулы самопроизвольно сработали, бросив моё тело наземь и перекатом переместив под днище ближайшего автомобиля.

Боязливо выглянул из-под бампера. Руки мои пытались нащупать отсутствующее оружие.

Пьяная в дым троица: высокий мускулистый водитель, седой унылый доктор с трясущимися руками, коренастый фельдшер азиатской наружности. В руках последнего — карабин. На земле, у колеса — открытая ёмкая бутыль с белёсо-мутным содержимым, огрызки хлеба. Судя по вываливающимся из кармана водителя наручникам — коллеги-психиатры. Фельдшер передёрнул затвор и пальнул в воздух. Павел Юрьевич надвинулся на него.

— Вы что, ироды, творите?!

Водитель засунул пудовые кулаки в карманы широких порток, качнулся с пяток на носки…

— Дык… Нилыча провожаем. Во мужик был!

Фельдшер снова выстрелил. Карабин дёрнулся, едва не выпав из неверных рук. Из дула тянулся сухой беловатый дымок. Резко пахнуло горелым порохом.

— Отдай пушку! — Старший врач уверенно и властно протянул руку.

— А ты забери! — злобно ощерился узкоглазый смуглый парень, опуская ствол на уровень его груди. Палец с коротко обгрызенным ногтем танцевал на спуске.

Снулое лицо водителя оживилось. Руки он вынул из карманов. На кулаке правой блеснули кольца наручников, взятых, как кастет.

— Шёл бы ты, Юрьич, — ласково посоветовал он, — не мешал бы. Завтра ж нам тут лежать.

Врач не принимал участия в конфликте. Его тихо рвало в сторонке.

— Чёрт с вами! — Старший доктор сплюнул досадливо, махнул рукой, взвесил на ладони бутыль и неожиданно приложился к грязному горлышку. Вновь цикнул тягучей слюной и, сгорбившись, поплёлся к джипу администрации. Пьяный салют продолжался. Остро и пряно пахнущие тёплые гильзы одна за одной отлетали, выброшенные отражателем затвора. Пиф-паф. Пиф-паф.

Кукушка, кукушка, сколько лет мне жить?

Глава девятнадцатая

— Ты ночевать здесь собрался? Не советую, — услышал я голос водителя.

Последний автомобиль собирался отчаливать с кладбища.

— Садись, парень. До базы подбросим.

Дважды повторять мне не нужно. Перспектива остаться на ночь среди болот вряд ли кого обрадует. Я скоренько вскарабкался в салон, просунул голову через окошко перегородки. Девчонка, которую я лечил недавно, сидела в кабине, демонстративно отвернувшись в сторону, и боролась со сном. Борьба, похоже, была неравная.

— Как тебя зовут, слышь, красивая?

— Вам-то что? — буркнула та, не отводя взгляда от унылого заоконного пейзажа. Я выудил из кармана бинт, заложил конец толстенькой салфеточкой. Наклонившись, пошарил в чужом ящике. Найдя спирт, обильно намочил её. Протянул вперёд.

— Эй, красивая! Локоток перевяжи. Я там напортачил маленько.

Она посмотрела на свою руку. У локтевого сгиба расплылось неэстетичное синее пятно — следствие моих манипуляций. Перевела взгляд на меня, видимо ища в моём лице осуждение или насмешку. Не найдя ни того, ни другого, смягчилась:

— Меня зовут Дженифер. Дженни.

И в знак примирения, протянула ко мне «подпорченную» руку:

— Сделай, пожалуйста.

Я аккуратненько приспособил компресс на локтевой сгиб, завязал, стараясь не затягивать слишком туго. Улыбнулся, попытавшись сделать это как можно дружелюбнее. Представился.

— Спасибо, Шура. — И, не сдержавшись, широко зевнула. — Что ты мне там вколол? Спать хочется — сил нет.

— Ну так и спи. На меня внимание обращать необязательно.

Дженифер отвернулась, прислонилась светлой головкой к боковой стойке, закрыла глаза. Я откинулся на спинку вертящегося кресла салона, тупо глядя на бесконечную гать в бесконечных топях.

Безветрие. Мягкие редкие хлопья снега вертятся, как отпущенные в полёт пёрышки, оседают неслышно. Вечер сиренев и тих. Ветки яблонь сверкают длинными иголками стеклянных кристаллов. Тёмные еловые лапы согнулись до земли под толстыми мягкими подушками. Наст хрустит, как целлофан. Скатерти на крышах окаймлены стеклянной бахромой сосулек. Русло реки съела лиловая тень. Над пропадающей в поле лыжнёй встаёт низкая луна в двойном круге света. Ранняя, ещё не запылившаяся звезда заглядывает в печную трубу, жмурясь от пышного белого дыма, прямым столбом уходящего ввысь. Чурки лопаются под топором и брызжут щепочками. В воздухе запах мёрзлой берёзы.

Высыплю свежую охапку на некрашеный пол, швырну телогрейку в угол. Скрипнет закопчённая задвижка. Огонёк сначала робко скручивает бересту в рулончик, скручивает и вдруг вспыхивает бело и ярко, охватывая поленья. И вот уже накалилась чугунная дверца, набравшее силу пламя шкворчит и постреливает угольками. Медный чайник свистит, суля закипеть. Смородиновая настойка, недавно выуженная из снега, обтекает крупными слезами на хрусткие огурчики в глиняной миске. Ворошу кочергой уголья, отворачивая лицо от алого жара. Чуть прикрываю вьюшку.

Когда ты успела войти, милая? Я не слышал скрипа двери. Твои щёки красны от холода и в ресницах запутались снежинки. От тебя пахнет морозом и хвоей. Замёрзшие пальцы не справляются с пуговицами серой шубки. Дай я помогу тебе её снять. Какие у тебя холодные руки… Щёки… Губы… Протяни ноги к печке. У меня есть немного клубничного варенья к чаю. Какой холодный вечер… Ты останешься у меня? Пожалуйста…

Тряхнуло машину на неровно уложенных плитах. Как там говорила Владычица Ночи? Это стихи? Нет, это бестолковые мысли. Водитель что-то бубнит себе под нос, странным образом в согласии с моим воображением:

— А здесь и зимы-то никакой нет совсем… Господи, я бы каждую снежинку расцеловал, каждую сосулечку обнял! И Новый год тут не празднуют. Вот у нас, бывалоча… Э, здеся на базу поворот, а моя, вишь, разоспалась. Будить, что ли?

Я потряс Дженни. Голова девчонки беспомощно перекатилась с одного плеча на другое, упала на грудь. Открылась хрупкая беззащитная шейка с крупной родинкой у основания. Перелечил…

— Что делать-то? — забеспокоился водитель.

— Что-что… Куда у неё вызов? — Погонщик скоропомощной телеги завозился, зашебуршился и, чертыхаясь, выудил откуда-то огрызок бумаги с координатами вызова.

— «Плохо». Что плохо? Где плохо? Диспетчеры напринимают хрен знает чего, не спросивши! Ровница. Это далеко?

— Да не-е. Соседний сектор, вёрст двадцать по прямой.

Я покрутил носом, в который раз бесцельно удивляясь здешним понятиям о «близко» и «далеко».

— Поехали, я обслужу Всё одно безлошадный пока. Но чтоб потом на базу!

— А где ж твой транспорт?

— На базе.

— А водила где?

— В могиле.

Охота разговаривать у пилота пропала. Он сгорбился над баранкой, упытрившись на косые трещины в мокром бетоне дороги.

Сзади раздалось шуршание, скрипение, хруст и несколько погодя сонный писк:

— Проблемы, коллега?

Мятая и взъерошенная со сна Люси выбралась из внутреннего кармана моей куртки, брошенной на носилки. И как это она там оказалась?

— Есть некоторые, — я передал ей бумажку с вызовом.

— Ха, тоже мне, проблема! Эту дуру здесь все знают как облупленную. Она каждый день вызывает.

— Что, такая больная?

— Здоровей тебя.

— Так зачем?

— А на белый халат посмотреть.

Есть такая категория больных, каких в районе обслуживания любой станции «Скорой» двое-трое найдётся. Вряд ли существует разумное основание тому, почему они ежедневно хотят видеть медиков, которые со временем начинают их тихо ненавидеть и испытывать на их организмах самые изуверские лекарства в надежде отучить от скверной привычки хвататься за телефон. Их задубелым задницам, однако, всё нипочём. Дикие разумоотшибающие коктейли и зверские смеси снотворного с мочегонным благополучно усваиваются их организмами, не принося желаемого результата. В борьбе клиентов со «Скорой» неизменно побеждают клиенты, и многострадальная бригада, исчерпав все возможные поводы к проволочке, вновь обречённо тащится на вызов, проклиная бабку или деда на чём свет стоит.

Были такие и на той станции, где я волок службу в течение большей части своей убогой карьеры: бабка с идиотической лягушечьей рожей Дуремара, утверждавшая, что «весь организм болить»; другая, имевшая полный набор таблеток от своей полувымышленной хворобы, ежедневно требующая объяснить, как их правильно принимать; дед-астматик, желавший получать бронхолитики внутривенно при полном отсутствии одышки. И каждую смену раздавался тоскливый вой очередного неудачника, получившего вызов: «Ну почему, почему мы не имеем права послать их на…»

— Чем она замечательна?

— Ничем. Дура дурой. Вроде как радикулит у неё. Померяешь давление, уколешь тем, что под руку попадёт, и все дела. Зачем такой вызов взял?

— Да я и не брал. — В двух словах обрисовал ситуацию.

— Что ж, сам себе работы надыбал, сам и расхлёбывай, — зевнула мышка, — а я ещё присплю, раз есть возможность.

И полезла обратно в куртку. Логично. На «Скорой» есть и спать нужно, когда дают, а не когда хочется. А не то так и останешься не жрамши да не спамши.

— Что болит, родимая?

— Ой, милок, всё болить!

— Давно болит-то, бабка?

— Ой, давно, я и не упомню скольки.

— Ясно…

Я озадаченно искал в дряблом заду место, куда бы всадить иголку. Обнаружение оного представлялось делом почтенным и требующим трудозатрат, достойных лучшего применения. После длительного изучения мне примерещился участок помягче. Замах был могуч. Раздался громкий стук вколачиваемого в доску тупого гвоздя. Игла согнулась пополам. Я выждал приличествующую случаю паузу, спрятал в карман полный шприц, объявил:

— Вот и всё, отдыхай.

— Ай, спасибо, милок. Мне уже легче.

Облезлое домашнее животное обошло вокруг меня, с сомнением глядя на промокающий анальгином карман, роняя мне на брюки клоки линючей шерсти. Я ретировался со всей возможной скоростью.

Протирающая слипшиеся глазки измятая Люси встретила меня ехидным вопросом:

— Ото всех болезней вылечил?

— Безусловно. — Полный шприц полетел в кусты.

— Поздравляю. А нас тут ищут.

Рация и впрямь булькала, видимо вопрошая, где мы находимся. Ответил.

— Девятнадцатая, как вас туда занесло?

— С линейной шестьдесят три.

— Не очень поняли, но вызов пишите. Вызов срочный, клиент вооружён, агрессивен, адрес… Маршрут… Записали?

— Записали, выполняем.

Водитель в ужасе схватился за голову:

— Вы что же, психи?

— Ага. Буйные. Езжай давай.

— А Дженни?

— Спит себе и пусть спит. Меньше шума будет.

Бедолага включил передачу, проклиная свою горькую судьбу распоследними словами.

— А если ты думаешь, что ты для нас подарок, так мы тебя сейчас, как подарку положено, ленточкой перевяжем, — утешила пилота Люси, выкатывая из моей куртки свёрнутую в моток парашютную стропу. С тем и поехали.

Глава двадцатая

Облупившийся дом под ржавой крышей стоял на отшибе в зарослях могучих сорняков. Тощая домашняя птица мрачно восседала на оглобле разбитой телеги, отчаявшись обнаружить во дворе что-либо съестное. На солнцепёке перед гнилым крыльцом бестолково топтались двое ражих детин в полицейской форме, с лицами деревенских увальней. Из дома доносился монотонный женский крик. На мой вопрос о существе происходящего полисмены синхронно, как по команде, открыли рты, издали звук «э-э-э» и захлопнули их. Мысленно перекрестившись, я двинулся в дом. Люси на ходу заскочила ко мне на плечо. Орлы-правоохранители топали сзади, не особенно торопясь.

Влетаю с размаха в горницу. У стены на полу сидит белая как полотно женщина, держа одной рукой другую — с отрубленным под корень большим пальцем, воет. Кровь, пузырясь, капает на шершавые доски. В угол жмётся напуганный до смерти мальчуган лет десяти.

За скоблёным столом, со стаканом в руке — здоровенный, голый по пояс бугай. Под рукой — длинный тяжёлый преострейший нож.

Подавляя неимоверным усилием воли дрожь в коленках и непроизвольный позыв к мочеиспусканию, направляюсь прямо к столу, надеясь, что со стороны кажусь достаточно уверенным в своих силах. Маленькие свинячьи глазки мужика остановились на мне. Ручища поставила стакан и потянулась к ножу. Подбрасываю на ходу ногой табуретку, ловлю за ножку.

Конечность детины меняет траекторию, перехватывает мебель за другой конец, легко вырывая её у меня из рук, отправляет в окно. Грохот бьющегося стекла и рушащегося дерева. И вновь движение к оружию.

Нет, не успел! Серый вихрь слетел с моего плеча, метнулся под страшную лапу, и нож зазвенел, ударившись о пол. Люси горделиво вернулась на своё место, довольная собой. Я несколько приободрился, нашариваю в кармане газовый баллончик, прикидывая свой следующий ход. Повеселели и полисмены, завозились, извлекая на свет длинные дубинки.

Бугаина сообразил, что расстановка сил меняется не в его пользу. Глазёнки его забегали по сторонам. Внезапно он вскочил, издавая звериный рёв, отпрыгнул от стола, сгрёб в охапку мальчонку и выхватил из кармана обыкновенную пластмассовую расчёску Затрещали, выламываясь, зубья, и в доли секунды из мирного предмета обихода сделался пилящий инструмент с острым иззубренным краем. Вжавшись спиной в угол, бандит, брызжа слюной, рычит, прижимая расчёску к горлу ребёнка:

— Ещё шаг, и я пацана кончаю!

Мы растерялись. Как не растеряться?! Блюстители порядка мнутся с ноги на ногу. Я подбираю с пола нож, тупо верчу в руках.

— Слышь, тебе чего вообще-то надо?

Детина щерится, обнажая гнилые корешки съеденных зубов.

— Денег. Водки. Машину.

Здесь тоже дурные боевики показывают, что ли?

— И чтоб поскорее! А не то…

Угрожающее движение рукой. Пила сломанной расчёски сильнее прижимается к детскому горлу. В глазах мальчонки стынет ужас. Изувеченная женщина кучей тряпья валится на пол — не то от кровопотери, не то от непереносимого страха.

Я, вздрогнув, порезался. Нож был отточен до бритвенной остроты. Тяжёлая синяя сталь, переливающаяся поперечными полосами. Баланс почти идеален — центр тяжести там, где рукоять переходит в хищное лезвие. Такой нож метать хорошо. А что, если… Шестерёнки в голове закрутились быстрее и быстрее. Полтора оборота на три ярда или около того… До бугая — ярдов семь… Если рукоятью да в лоб мало не покажется. По крайней мере, пацана бросит. А там — посмотрим…

Кидаю резко, почти без замаха. Оружие летит точно в цель, но я внезапно в ужасе понимаю, что рука меня подвела. Бросок неверен. Нож сейчас воткнётся.

Чпок. Сочный звук вошедшей в дерево стали. Бог милостив, я не стал убийцей. Бандюга дёрнул башкой, увидя летящую смерть, и лезвие, скользнув по морде, прошило дублёную шкуру пониже уха, приколов его к стене.

Мальчонка опрометью кидается вниз по ступенькам крыльца. Бугай, побледнев, нашарил у щеки рукоятку, попытался качнуть. Остриё задевает шею. Хрипит:

— Ваша взяла, суки… Вяжите.

Иду к нему качаясь. Голова кружится, колени предательски подгибаются. Наручники отзванивают в трясущихся руках. Щёлк. Щёлк. Закрылись. Теперь аккуратненько вынуть нож, не зарезать ублюдка. Отошёл. Опустился на стул, обессилев. Отстранение гляжу, как неизвестно откуда взявшаяся и невесть кем вызванная другая бригада оказывает помощь женщине, как вспомнившие о своих обязанностях полисмены волокут бандюгу вон. Краем уха улавливаю, что это, оказывается, вовсе даже не наш клиент, а беглый преступник по кличке Кабан. Подходящее имечко… Поднялся. Сошёл во двор, присел на порожек автомобиля. Дышу. Все живы. Господь милостив.

Незаметно появившаяся Люси дёргает меня за штанину:

— Уважаемый господин фельдшер!

— Э?

— При всём моем почтении к вашим талантам, я попросила бы вас впредь… как бы это сказать… фиксировать больных не столь экзотическими способами. Доступно?

— Так то больных…

— И тем не менее… Ну что смотришь на меня, как ушибленный кролик?

— Люсь, можно тебя попросить о личной услуге?

— Чего тебе, рейнджер непутёвый?

— Поищи пилочку, а?

Глава двадцать первая

Автомобиль грелся на солнышке во дворе дурдома. Водитель, поминутно роняя с носа очки, увлечённо читал газету, попавшую сюда за месяц до того, как меня угораздило здесь оказаться. Чтение сопровождалось оживлёнными комментариями, вроде: «Ну, чехи против Мадрида явно не потянут», или: «Глянь-ка, американский президент обратно в Израиль наладился». Оторванность мастера баранки от текущей реальности могла сравниться разве с похожим состоянием у клиента скорбного заведения, близ которого мы пребывали. Или его непосредственной начальницы Дженни, всё ещё продолжающей почивать от непомерной дозы снотворного. Она вконец утратила вертикальное положение, улёгшись блондинистыми кудряшками на чехол капота и причмокивая во сне пухлыми губками. Аж завидно!

Должно заметить, что не все клиенты обретают место в жёлтом доме из-за утраты связи с внешним миром. Некоторые, напротив, попадают сюда из-за слишком ясного осознания его прелестей. Вот как эта бабулька, которую мы прихватили сразу после того вызовочка, где я чуть не взял на душу грех смертоубийства.

Про бабульку. Кто не знает, что такое одиночество, тот вряд ли поймёт. Нескончаемая череда серых, однообразных дней, которые нечем заполнить. Отсутствие не просто родной души рядом, но вообще живого человека, к которому понадобилось бы обратиться, хотя бы и с пустяком. Немощь, насилу дающая обслужить самое себя, плюс — нищета… Старушка вешалась трижды. Два раза её успешно вынимали из петли случайные люди, на третий, справедливо решив, что прослеживается определённая тенденция, захотели познакомить её с психиатром. Люси долго не разговаривала:

— Ведь грех это, бабушка. Ты ж веруешь, поди.

— Грех, как не грех, — с достоинством отвечала та, подслеповато, щурясь понять, с кем беседует, — а жить так, как я, не грех? Кому я нужна?

— И не страшно ж тебе было руки-то на себя накладывать?

— Вперёд страшно, а потом я привыкла.

— Ну, поехали…

Борух Авраамыч отсутствовал. Приём вела пожилая высокая дама с благородной осанкой и шикарной седой косой, уложенной короной вокруг головы. Она внимательно оглядела странгуляционный рубец на шее старушки и, пренебрегая нашим сопроводительным листом, увлекла её в глубь приёмного покоя, поближе к чайнику и накрытой кружевной салфеточкой тарелочке с чем-то румяным и аппетитным.

Мы убыли во двор ожидать вердикта на свежем воздухе. Люси развлекала меня местными рассказками:

— …как покойник. Только дух сивушный кругом. Алёнка давай его глядеть, не в коме ли. Зрачки смотрит, давление меряет, ну и прочее. Хлопочет, а этот сидит у ящика, на неё таращится. Девчонка ладная, а погода жаркая, халатик коротенький на голое тело. Она так повернётся, сяк наклонится. Глазёнки-то у него поразгорелись, похоть взыграла, он ручонку-то шаловливую ей под халат и запустил. Больной вмиг ожил, хвать за топор и ну их по дому гонять! «Ах вы, изверги, — кричит, — я тут с ангелами уже беседую, а вы у моего смертного одра блуд учинили!» Насилу ноги унесли да давай нашу бригаду на помощь кричать, белая горячка, мол… А сходи-ка ты, Шура, посмотри, что там с больной, — спохватилась моя маленькая начальница.

Я нырнул в прохладу приёмного покоя. Беседа нашей старушки с доктором неспешно текла к обоюдному удовольствию. Дрожал янтарный чай в высоких стаканах, блестела на блюдечке горка колотого сахару. Бабулька прихлёбывала мелкими птичьими глоточками и погружалась всё глубже в дебри своей генеалогии. Похоже, перебирались уже четвероюродные заборы старушкиного плетня. Врач, согласно кивая, жевала пышный пирожок. Надолго обосновались.

Выбрел обратно, щурясь на дневное светило. Мышка вопросительно глянула на меня.

— Беседуют, — махнул я рукой, — толкуй, что там дальше было.

— Дальше-то? Да всё просто. Приехал Равиль. А фельдшером у него Гоша Грузило. Ежели четверых таких, как ты, сложить, навряд ли один Гоша получится. У Гоши стиль бесхитростный: вместо «здрасте» — кулаком в душу. А уж потом «зачем вызвали». Как они там беседовали, неведомо. Только вылез больной через сколько-то времени, на коленях к Алёнке ползёт и кланяется: «Извините, госпожа, Христа ради».

— Госпитализировали?

— Ага. В травму с сотрясением мозга. А девчонке позор на всю «Скорую», хоть беги.

— И вот вы, доктор, врёте всё, — вмешался неожиданно в разговор водитель.

— Ха, а я думала, ты там в газете вконец поселился и между строчек бегаешь. А уши-то, оказывается, снаружи остались!

— И всё равно врёте, — упрямо заявил пилот, — там и впрямь горячка была. Они шли на «плохо с сердцем», а тот на них — с топором. Всей и правды, что извиняться его заставили. А остальное Грузило, пустозвон, натрепал. Осрамил, дуб, деваху ни за что.

— Ты-то почём… — начала было моя начальница, но развитию спора помешало появление на крыльце привезённой нами старушки. Вид её был благостен, чистое маленькое личико светилось, будто вышла из храма. Она обернулась и истово поклонилась обшарпанной больничной двери, словно иконе.

— Благослови тебя Господь, госпожа доктор! — с чувством произнесла самоубийца-неудачница и направилась в нашу сторону. — Благослови и вас Господь, что привезли меня, скудоумную, сюда!

Мы разинули рты в немом удивлении.

— А и просветила меня госпожа доктор, а и на путь понаставила, возвышенно вещала бабка, — и от мыслей моих глупых рецепт выписала. Сделай, говорит, как написано, всё плохое отойдёт. Уж какая доктор душевная! Ну чисто андел Господен! — И, несколько сменив тон, попросила: — А вы, господа, не прочитаете ли мне, что за лекарство прописано? Я ить глазами слаба, самой не видать.

Мы оторопело приняли из слабых рук бумажку, развернули. На бланке с угловым штампом психиатрической лечебницы значилось:

«Felici domestici № 1

D.S. Для постоянного применения.

Подпись. Личная печать».

Наши рты уже не закрывались. Мы глядели то на бумагу, то друг на друга. Наконец Люси вымолвила:

— Я вижу то, что вижу, или меня сюда пора? — Жест в сторону приёмного покоя. Я покивал:

— Похоже, я вижу то же самое. Может, это у нас коллективное?

Бабулька занервничала:

— Что там, милые? Скажите, не томите старуху!

— Бабуль, — объявила мышка, — мы в латыни не сильны, прости. Вот мы сейчас профессора разбудим. Она тебе скажет.

— Молода чтой-то она для профессора, — засомневалась старушка.

— Профессор, профессор, бабка. Это тебе сослепу кажется. Шура, буди.

Мы невежливо, в две руки и две лапы, растолкали Дженифер и сунули под её мутные со сна глазки рецепт.

— Читай и переводи! — хором приказали мы с Люси. Дженни зевнула и, ничего не понимая, зачитала: — «Возьми. Кошку домашнюю одну. Выдай. Обозначь. Для постоянного…»

Старушка засияла радостно:

— Ай и правда. Вот уж дело так дело! Заведу себе котёночка, будет хоть с кем поговорить. Всё душа живая!

И заторопилась прочь, сияя и прижимая к сердцу драгоценный рецепт.

— Ну, хоть кого-то вылечили…

— Шура, — неожиданно заявила мышка, — а та история и впрямь Гошкины враки. Но ведь враньё — смешно, а правду скажешь, никто и не улыбнётся.

— Вот приедем когда-нибудь на базу, расскажешь чистую правду про рецепт.

— Да кто же поверит?!

Глава двадцать вторая

Те же. Перекрёсток. Автомобиль — на обочине. Мы — на травке. Жуём, что бог послал. Послано от души — пышный богатый каравай, головка нежнейшего сыра, изрядный мешок колючих жёлтых овощей с запахом и вкусом отменного огурца. Овощи конфискованы у впавшего в слабоумие алкоголика, который готовил их к засолке на закуску. Я иезуитски заставил бедолагу волочь их в машину, а при выгрузке клиента овощи, само собой, забыл. К дружному удовольствию бригады.

Поглаживая наполненное брюхо, обращаюсь к основательному ломтю сыра, из которого торчат задние лапки и хвостик начальницы:

— А меня вроде на перевозку поставить собирались…

Хвост покачался из стороны в сторону, из сырных глубин раздалось глухо и недовольно:

— Тебе плохо со мной работать?

— Да нет, что ты!

— Ну и помалкивай.

Люси прогрызла кусок насквозь и явилась с другой стороны.

— А что есть перевозка? — философски вопросила она, очищая элегантными движениями усики. — Перевозка, если вдуматься, есть перемещение ненужного тебе груза из одного места в другое. Нет?

— Ну, можно и так определить.

— Так чем ты не перевозка?

— Вон Дженифер третьи сутки катаем, а проку? Объесть она нас не объест, но, — скупердяйски сощурилась мышка, — взятку ведь дадут, делиться придётся.

Деваха обиженно надула губы:

— Это вообще-то моя машина, между прочим. Вы у меня в гостях, а не наоборот.

— Все мы на этом свете в гостях, — отмахнулась Люси, — а транспорт казённый.

И вновь принялась трудиться над сыром не хуже землеройного снаряда.

— За что она со мной так? — недоумевала Дженни.

— Не обращай внимания. Думаю, она просто ревнует.

— Ну и целуйся со своей мышью! — отвернулась та.

Ещё этого мне не хватало! Бабьи дрязги на бригаде!

— Не, ну ты послушай, что в ихнем парламенте творят! — возгласил водитель.

Рат снова вылупилась из сыра, значительно возрастя в поперечном объёме и став несколько благодушней.

— Если в сыре много дыр — значит, вкусный этот сыр, — возвестила она народу, — если в ем одна дыра — значит, вкусным был вчера!

— Ну, дыр-то ты насверлила от души, — не удержался я от замечания.

— В здоровом теле — здоровый дух, крепкий сон и аппетит за двух!

— Ой, насчёт духа и сыра, — оживилась Дженифер, — там, в психушке, один чудак есть, так он постоянно рассказывает, что мы все на сыре живём.

— Идея-то не глупа, — раздумчиво протянула Люси, ковыряя былинкой в зубах, — только как тебя в дурку занесло?

— Я прежде с доктором ездила — объяснила Дженни, — так он туда попал. Не знаю, как это по-вашему называется, а по-моему, просто с тоски по дому умом повредился. Он не один там такой. Ну, я раньше иногда заходила его проведать. А тот чудик сырный с ним рядом лежал.

— Интересный бред… А он землю по этому поводу не кушал?

— Нет, он по-другому объяснял, не как гастрономию. — Девчонка на минутку задумалась. — Вроде так: у нас тут под ногами ходов, мол, каких-то полно, только их не видно. А через те ходы можно попасть в другие миры, которые больше внешнего. Или, наоборот, из них сюда… И якобы не так, что залез в них и попал, куда хочешь, а ключ нужен или вроде того… Я не помню точно, не слушала особенно…

— Занятно. Хороший бред. Нестандартный, развёрнутый, систематизированный. Никогда с подобными идеями не сталкивалась, — размышляла вслух мышка, — а сыр-то тут при чём?

— Ну как же? Дырки там, ходы.

— Ага… Кто он есть вообще-то?

— Я слышала, учёный какой-то. А он сам говорил, вроде зеркала делал.

У меня в мозгу что-то щёлкнуло.

— Зеркала?

— Зеркало, что ли, строил… Ой, да не помню я!

Я ощутил странное чувство, будто услышал что-то очень важное, но не могу понять что извилины мои потрепыхались, побарахтались да и улеглись на место в ленивой дрёме. Недурны, однако, местные огурчики! Почищу-ка, пожалуй, ещё один.

— Психи девятнадцатые, где находитесь?

— Эль-два, повторяю, Леонид-второй. Перекрёсток дорог на Свирю и Лагунки, — ответил я по подсказке водителя.

— Смайли у вас?

— Кто-кто? Не понял вас, база.

— Фельдшер Дженифер Смайли.

— У нас.

— Вот хорошо, а мы её чуть не потеряли. Ждите на месте, скоро ваша машина с новым водителем подойдёт. Смайли пусть отзвонится, когда вы пересядете. Загулялась. Работы гора, в Озёрном крае эпидемия. Как поняли, девятнадцатая?

— Поняли вас, ждём.

— …дитё.

Сколько-то времени спустя рядом с нами встал, качнув вперёд носом, до боли родной, побитый и пыльный зелёный вездеход. Я погладил рукой тёплый грязный радиатор.

— Соскучился по кормилице? — ухмыльнулась начальница.

Я не постеснялся признаться, что да, соскучился. На привычном месте уютнее. Да и не надо подпирать перед каждым вызовом задний люк деревяшкой, чтоб клиентура не вылезла!

Дженни помахала нам на прощанье.

— Счастливо, Смешинка! — крикнул я.

Та широко улыбнулась, оправдывая каламбур своей фамилии, запрыгнула в кабину и убыла куда-то. Работы, говорила диспетчер, у линейных много.

Новый водитель был молод, веснушчат и коротко стрижен. Покуда я определял, всё ли цело в салоне, Люси с ним знакомилась.

— Я тебя знаю. Ты с бронетранспортёра. А вот имя прости, забыла. Самая большая и толстая начальница здесь я, Люси Рат. Он — Шура, начальник помельче.

— Патрик.

— Что ж тебя к нам или провинился в чём?

— Да я вообще-то не водитель, а башенный стрелок. Это когда броня сюда попала, я случайно за рычагами сидел. А теперь они настоящего водителя где-то нашли.

— Воевал?

— Нет, бог миловал.

— С нами не помилует. Жить охота?

— А… э…

— Коли охота, учти. Здесь думать некогда. Скажу «кошка» — мяукай, скажу «лягушка» — прыгай. Это тебе не в твоём танке за бронёй посиживать. Вопрос следующий очень важный.

— Слушаю вас.

— Пиво пьёшь?

— Я за рулём алкоголя не пью.

— Не наш человек. Зато мы пьём. Вот там деревня, а в деревне магазин. Задача ясна?

Вспотевший водитель двинул транспорт в указанном направлении. Я тихонько поинтересовался:

— Не слишком пугаешь парня? Сбежит ещё.

— Коли сбежит, туда ему и дорога. Нам пугливые не нужны. Они мрут быстро.

— К-ха… А на пиво ты всех новеньких раскручиваешь?

— Всех. Вдруг кто не приживётся, так всё какая-то польза.

— Ну ты и корыстна!

— От мздоимца слышу!

Автомобиль перемещался в сторону вызова, а пиво перемещалось из посуды в наши организмы. Вдумчиво перемещалось. Со смыслом. Люси сдула густую пену с мензурки и объявила:

— В следующий раз тёмного покупай. Портер желательно.

Патрик затравленно покосился на начальницу.

— Шеф! Патрик как будто имя ирландское. Я слышала, что ирландцы выпить не дураки. Откуда ж ты такой взялся? Ну-ну, ты не дёргайся. За дорогой следи.

— Господа доктора! Разрешите обратиться?

— Буль-буль-щайся.

— А вы психов не боитесь? Они же буйные бывают!

— Ха! Чего нас бояться!

Пилот некоторое время помолчал, переливаясь всеми цветами радуги — от бледно-зелёного до ярко-пунцового. Судя по всему, он силился осмыслить, шутка последнее заявление или нет. Неизвестно, к какому выводу он в итоге пришёл. Боюсь, что к нелестному для нас.

Получасом позже:

— Госпожа Рат, мэм! А вот этот сумасшедший, к которому мы едем, очень опасный?

Люси подслеповато уставилась в бумажку с вызовом, пытаясь разобрать текст сквозь пивные пары. Не без усилий разглядев написанное, она посуровела.

— Очень. Он не местный, ваш земляк. Один из самых крутых преступников, каких только видели Сан-Квентин или сибирские лагеря. Одних доказанных убийств на нём больше, чем на собаке блох. А уж подозревают… Джек-потрошитель перед ним младенец. Гнить бы ему за решёткой до самой смерти, но исхитрился как-то попасть сюда. Отошёл от дел, живёт тихо-мирно, но иногда находит на него бзик. Тогда он достаёт свой нож и начинает его точить. Точит, точит, точит, а сам звереет постепенно. Кончается дело тем, что выходит на улицу и кромсает на куски первого попавшегося.

— И ему разрешают находиться на свободе?

— Немало, должно быть, золота перекочевало в чей-то карман. Так-то, вне обострения, он мирный, подобные приступы с ним случаются всё реже и реже. Да и стар уже. Но! Ребята! Максимум внимания! Опасен по-прежнему хуже клубка гремучих змей. Твёрдо, с соблюдением всех правил вежливости, препроводить в машину. Не пытайтесь обезоружить — вмиг вас на ленточки распустит. В машине он, как правило, фокусов не выкидывает. Но если сбежит — не сносить нам голов. Пока кого-нибудь не зарежет, не успокоится. Вопросы?

Вопросов мы не задавали. Я мысленно прикидывал свои возможные действия как бы и больного взять, и целым остаться. Патрик же, по-моему, просто проглотил язык от ужаса. Посинел он окончательно, предчувствуя скорый конец своей молодой жизни.

Я заботливо осмотрел пневматическое ружьё, заправил несколько стрелок-шприцев убойной дозой снотворного, вложил одну в ствол. Водитель белыми губами пролепетал:

— Вы не промахнётесь, если что, сэр?

— Знать бы…

Прибыли. Патрик на заплетающихся ногах волочится в дом, добросовестно стараясь не опередить нас. Бог с ним, мне не привыкать. Не ему первому хочется спрятаться за моей хилой спиной.

Маленький сухонький старичок любезно встречает нас в прихожей. Одет он весьма претенциозно: ядовито-зелёный пиджак, малиновые брюки, бабочка в горошек. Руки затянуты в шёлковые чёрные перчатки. Правая чуть на отлёте. В пальцах вытанцовывает невиданную пляску до блеска отполированная сталь. Такого мне видеть сроду не приходилось! Нож то вертится пропеллером меж указательным и средним пальцами, то бабочкой порхает вокруг кисти. Только что лезвие выглядывало из кулака вниз — и вдруг оказалось сверху или щучкой выглядывает из-под мизинца. Виртуоз. Отступаю на шаг, держа ружьё стволом вверх, палец на спуске. Выстрел мне ничего не даст — лекарство всасывается далеко не сразу. Клиент может и впрямь меня на ленточки успеть порезать, при таких-то талантах! Люси на моём плече, однако, сидит спокойно, не нервничает. Ей, конечно, легче, при её размерах. Патрик подпёр стену, чтоб не упасть, но героически бормочет:

— Сэр! Вы не окажете нам честь пройти в автомобиль?

Румяные щёчки старика, окружённые белоснежными бакенбардами, недовольно шевелятся:

— Вы убеждены, что это необходимо?

— Совершенно необходимо, сэр!

— Как же не хочется мне в ваше заведение! Ну да что ж делать, я уж и сам чувствую — пора пришла.

Блеск стали в руке сливается в сплошное кольцо.

— А может быть, не стоит?

— Мы убедительно просим вас, сэр! — Патрик подаёт очередную реплику голосом, способным растрогать и нетопыря. Эк старается парень с перепугу!

— Что ж, если это неизбежно…

Старик семенящей походкой выходит из дома, аккуратно запирает левой рукой замок, двигается к автомобилю. Нож в правой не перестаёт вращаться ни на секунду. Вот мы уже у раскрытой дверцы салона. Патрик быстренько побежал в кабину, вскочил за руль, радуясь, что сохранил шкуру в целости.

О, чёрт! Старикан неожиданно ловким движением юркнул под днище машины и, проскочив под ним как белка, трусит мимо противоположного борта. Не успеть! Уходит! Уходит!

Такой прыти от Патрика не ожидал никто. С высоты кабины он с силой опустил кулак на лысину старца, выглядывающую из благородных седин. Дед упал, а наш орёл обрушился на него сверху всей тяжестью своего молодого тела. Как-то в полёте ухитрился ещё и верёвку с капота прихватить! Не успели мы обежать автомобиль к нему на подмогу, как он уже сам взялся связывать виртуоза ножа. Делал он это крайне непрофессионально, но качественно — просто обмотал верёвкой вокруг тела, прибинтовав к нему руки, благо длина позволяла, и затянул узлы с такой силой, что сам чуть не лопнул от натуги. Закончив это мероприятие, Патрик отволок супостата к двери и зашвырнул на носилки. Тот лежал недвижно, тихо постанывая.

Мы аплодировали и громко пели хвалу нашему герою.

— Ты уж прости, бога ради, Патрик. Недооценила я тебя. Такого волчару взять! Это не всем дано!

Красный, вспотевший водитель отдувался и вытирал лицо огромным клетчатым платком. Руки его ходили ходуном, ему было не до похвал. Взгромоздившись на своё место, он выдернул из нашей сумки бутылку пива, открыл зубами пробку и шумно осушил сосуд до дна единым махом.

— Шура, ты посмотри на торжество генетики! Ирландская кровь не может себя не проявить, это несомненно. Нет, Патрик, ты не безнадёжен. Мы из тебя ещё сделаем настоящего психиатрического работника!

С таким кадром на борту лучше ехать в салоне, к нему поближе — не дай бог, развязываться начнёт. Перед тем как влезть внутрь, я наклонился и подобрал очередной боевой трофей. Скоро можно будет торговлю ножами открывать. Дома я, вообще-то, этак частенько и поступал.

Что-то не так! Я озадаченно рассматривал то, что подобрал с земли. Где там на ленточки распустить! Это же обычный столовый нож, каким и масло-то резать нельзя без усилия. Гнётся, что твой картон, и тупее, чем я спросонок. Взглянул на врача. Люси каталась по полу салона, дрыгая лапками в неукротимом приступе смеха:

— Не-е-ет, я не могу! Как он его по лысине! Нет, я сейчас умру!

До меня начала доходить странность происходящего.

— Стой, стой! Это что же, он никакой не убийца?

— Ой, лопну! Ну какой он убийца! Фокусник он, цирковой жонглёр в отставке. Когда от пьянства ему начинает казаться, что белые лошади по потолку ходят, он сам нас вызывает. Нет, как он на него! А ты-то, с пушкой, — как только не пальнул!

Лицо водителя вытянулось. В глазах его занимался серый холодный огонь обиды.

— Значит, это всё была ложь? Вы меня разыграли?

Люси прекратила смеяться, запрыгнула в кабину и взялась своими маленькими лапками за ручищу Патрика.

Она внимательно посмотрела ему в лицо и строго произнесла:

— Да, брат. Это розыгрыш. Но ты об этом не знал. Для тебя это была настоящая схватка. И этот первый бой в твоей жизни окончился твоей победой. Неподдельной победой, понимаешь! И я уверена, что теперь ты и в реальной боевой обстановке не испугаешься и не растеряешься. Так ведь? Ведь так?!

— Притом ты не зря старался, — счёл нужным вставить словцо и я, — он же на самом деле ушёл бы от нас. Пусть он и не опасен, но последнее дело, когда от психбригады больные убегают!

— Так что сердиться не надо. Хуже было бы, если б ты сробел, и я тебя под настоящий нож подставила. На тебе ж не написано, какой ты орёл! Мир?

— Мир! — объявил Патрик уверенно.

— А как насчёт пивка для закрепления дружеского союза? — осведомилась мышка.

Пилот махнул рукой и принялся откупоривать бутылки — теперь цивилизованно, ножом.

— Нет, у парня положительно хорошие задатки, — негромко заметила мне в ухо Люси, — их только развить надо.

— А мои?

— ?!

— Ну я-то зачем с винтовкой, как чучело, бегал?

Люси отхлебнула из мензурки, подумала и объяснила серьёзно:

— А чтоб служба мёдом не казалась.

Глава двадцать третья

Гора с горой, а психиатр с психиатром… На узком просёлке — две машины лоб в лоб. Съезжать на топкий луг никому неохота. Либо им пятиться сотню метров до перекрёстка, либо нам столько же до сухого места. Кричу:

— Вы на или с?

— С вызова.

— А мы на вызов, так что давай назад.

— У тебя вездеход, тебе легче. Если что, не застрянешь.

Люси решительно полезла из кабины наводить порядок. Вдруг — радостный крик:

— Да это же моя любимая мышка!

Оказалось — коллеги. Пара жилистых ребят моих лет, тёртого вида. Не успел с ними познакомиться, на перекрёстке тормозит ещё один автомобиль и суровой внешности дама машет рукой, направляясь к нам. С ней мужичок постарше, ладони — что лопаты. Повылезали и водители.

Три психиатрические бригады на столь малом пространстве — тяжёлый клинический случай. Самопроизвольно возникла не то конференция, не то банкет. Словом, клуб по интересам. Вот уже и солнышко вроде засветило ярче, и луг не такой уж сырой. Присесть поговорить, во всяком случае, можно.

У мадам Натали и её фельдшера Хосе в машине, правда, груз. Груз время от времени начинает голосить, и Хосе прерывает на минутку разговор, чтобы заглянуть в салон. Его визита туда хватает минут на двадцать тишины, потом приходится повторять. А в целом душевно. Бригада, с которой мы не могли разъехаться, оказалась понаслышке мне знакома: врач Сейфулл-оглы и фельдшер Джонс, до сих пор не подозревающие о недовольстве начальства их методами работы. Это сколько ж они на базу не заезжали?

— А что там делать? Мы лекарств почти не трогаем. Вот когда отписанные карточки весь салон заполонят, тогда, может, заедем сдавать, — смеются, — а кто недоволен, сам пусть повоевать попробует.

Люси немедленно изложила страшную рассказку о пленении достопамятного Кабана, привирая безмерно.

— Послушать начальницу, так Рэмбо передо мною просто котёнок. А я до сих пор как вспомню, коленки подгибаются.

— Не бери в голову, бери в рот, — отмахивается Хосе и суёт мне в руку наполненный стакан.

Девять человек долго не в состоянии поддерживать общую беседу. Жидкостей и харчей ещё не сильно убыло, как компания распалась на три группки. По должностям — интересы.

Водители:

— И вдруг как заскрежещет!

— Ясно, опять коренной…

Врачи:

— Да не признаю я МДП как самостоятельную нозологическую единицу! Это просто один из шизофренических синдромов…

— Разные психиатрические школы по-разному подходят…

Фельдшера:

— Ну не мог я такого стерпеть! Раз уронил поганца, другой, а моя и говорит…

— Ты прав, хамьё лечить нужно…

— Господа доктора! Предлагается тема для диссертации: «Клиническое применение оплеух при лечении психопатии».

Народ смеётся.

— А что, некоторым и впрямь показано. В терапевтических дозах, разумеется.

Хорошо сидим!

После Люсиной рассказки о троекратно давившейся бабусе и невиданном рецепте разговор плавно сполз на суициды. Самоубийства то бишь. Незаконченные, естественно. Кто это дело до конца довёл, к тем труповозку вызывают, а не психбригаду. Один мой знакомый санитар из дурдома с многодесятилетним стажем на слово «суицид» презрительно махал рукой и непререкаемо заявлял:

— Суицид на кладбище лежит. А это всё показуха. Ну, не совсем так. Бывают у людей и осечки. Так, один кадр проворовался по-крупному. Рассудив, что ему один чёрт до могилы за решёткой куковать, а с семьи взыскивать не будут, решил быстренько издохнуть. Своя логика в этом есть — срок расхитителям обычно дают вместе с конфискацией неправедно нажитого, а наворовано было столько, что не детям — внукам хватит.

Обставил всё серьёзно. Влез на перила балкона немалого этажа, на шейку петлю добротно намыленную приладил, да в лоб себе — пулю. Не застрелится — удавится. Не удавится — всмерть разобьётся. Триста процентов гарантии. Ан нет, не вышло! Пуля, скользнув по лобной кости, обогнула череп и застряла под шкурой за виском. Рука, что ль, дрогнула. Верёвка обрывается, и клиент, сломав два ребра, приземляется парой балконов ниже. Так и завернули полисмены миляге ручонки за спину, в «воронок» поволокли. Сгинул в тюряге, болезный, семья по миру пошла.

Рассказов о самоубийцах и самоубийствах припасено у каждого немало. А уж я-то тут — король! Чай, не один год в профильном отделении для самоубийц при столичном Институте «Скорой помощи» напрягался! У меня даже собрана была объёмистая коллекция предсмертных записок. Жаль, жена ими печку растопила. Решила, что на мою психику плохо влияют. Бог её знает, может, и права была.

Словом, разговор продолжается. Уровень жидкости в имеющихся ёмкостях неуклонно падает. Всем интересно. Всем есть что поведать друг другу.

— …карбофос лакал. Целый пузырёк сожрал. А чтоб проскочило легче, черемшой закусывал. Прикинь, каково нам желудок промывать было! Зонд этой дрянью засоряется поминутно. Мы его туда-сюда, туда-сюда. То засунем, то вынем, то обратно засунем. Дух стоит убийственный. Мы в тазик с промывными водами поблюем, побьём дурака с досады и дальше моем…

— …охранники молодые попались. Ретивые. Ну буквально всё поотбирали! Вот лежит он на нарах и думает, как жить дальше. А картинка-то мрачная: всем известно, каково в тюрьме насильникам. Тем паче тем, кто детей насиловал!

Слышит охрана чавканье. Громкое такое, аппетитное. Сперва не обратили внимания. Продолжается. Озадачились: что бы это ему кушать?. Ведь нет ничего. Глядь — а он локтевой сгиб себе грызёт. Я приехал — ужаснулся. Дыра в кулак, и все вены уже снаружи. Чуть-чуть догрызть не дали, а то ещё бы пара укусов…

— …смирный такой дедулька. Тихий, безобидный. Сидит-посиживает у окошка, газетку читает. Палату свою прибирает, за всеми посуду моет, лежачих кормит. Чуть ли не на выписку уже готовили. А он, злодей, подобрал где-то от расчёски зубок, наточил на батарее и шизофренику с переломом ноги в ухо всадил со всей дури.

В отделении крик, шум, все сбежались. Пока то да сё — исчез дедулька. Уж как он через три двери прошёл — до сих пор загадка. Только через пару дней нашли его в парке за старым корпусом. Висит на каштане, посинел, уже попахивает.

Ну, я, как бобик, и пошёл за выговор расписываться. Начальству по барабану, что я вообще в приёмном дежурил — всей смене по выговору, а ответственному — строгий…

— …и хирурга не беспокоили. Такое дерьмо сами как-нибудь зашьём. Царапины неглубокие, как правило, штопать несложно. А анестезии в нём и так пол-литра минимум….

— …не скажи. Тоже так думал, а глянул — там концы сухожилий торчат. Уж тут хочешь не хочешь…

— …коллега хренов. И не с чем-нибудь капельницу, а с такой дозой ганглиоблокаторов, что неясно, где и спёр-то столько. А внутрь — для верности спирта стакан и полную пачку…

— Что там про спирт? У меня в стакане сухо.

— А вот я, коллеги, видел суицидальную попытку отравления коньяком.

Дружный гогот. Деревья ходят ходуном, и автомобили качаются на рессорах.

— Зря гогочете. Абсолютно непьющая дама, чья максимальная доза спиртного не превышала полбокала шампанского на Рождество и день рождения, стрескала литр коньяка. Молодой любовник, видите ли, бросил. Ну, жизнь кончена. Так ведь впрямь чуть цели не достигла! Кома хорошая была, возились с ней полночи, да и потом не в дурку повезли, а в реанимацию.

— Коньяк-то хоть добрый был?

— «Реми Мартин», ни больше ни меньше!

— О-о, — застонали все коллеги, — нас бы кто отравил!

Люси потребовалось отдельно пояснить:

— Ну, это как для тебя «Гиннес».

— Насчёт смеха. Представьте: суицидальная попытка отравления слабительным. Девять упаковок.

— Гы-ы! Га-а!

Трава ложится плашмя, и ампулы скачут в ящике. Зверьё тикает со всех ног, подозревая землетрясение.

— Вот и мы так ржали. И Абрамыч икать со смеху начал. А персонал в родном заведении от веселья на полсуток работоспособность потерял. Заезжаем через пару дней — как там засранец? Помер, говорят. Как так? Да обыкновенно. Так его несло, что кишечное кровотечение открылось.

— Бр-рр… Такой смерти не позавидуешь. Коньячком-то травиться слаще!

Лужок вновь огласил вопль. На сей раз его интенсивность была особенно велика. Создавалось впечатление, что клиента пытает бригада гестаповцев.

— Ох, я тебя… — мечтательно бормочет Хосе, направляясь к автомобилю, открывает дверцу. Клиент, выпучив глаза, стремглав вылетает из транспорта и, завывая нечеловеческим голосом раненой гиены, несётся неведомо куда.

Куда ж ты собрался, родной? Не въезжаешь в ситуацию! Все дружно повскакивали на ноги, в руках, как по волшебству, возник инструмент — дубинки, баллончики, наручники. Незавидна твоя участь, дурашка. Бегать — это больно.

Родимый подлетел к чахлым кустам, повозился что-то. Мы услышали плеск изливающейся под солидным напором жидкости, стенания:

— Нет сил, господа, нет сил, простите! Столько часов взаперти, не могу больше…

Не застегнув порток, побрёл обратно, на казнь. Казнь отменили, ограничившись направляющим обратно пинком. Всё ж порядок должен соблюдаться.

— Коллеги, засиделись мы что-то. Пора и честь знать. Работа стоит. Вон Люси на вызов собиралась.

— Да он рассосался уже, поди.

— Вот бы так в нерабочее время, в спокойной обстановке…

Все замолчали, на минутку взгрустнув. Не будет у нас ни свободного времени, ни спокойствия. Только вот такие ворованные, краткие мгновения — если повезёт…

— «До свидания» не говорить! — предупреждает кто-то. Ага, плохая примета.

Хлопки мужских ладоней. Поцелуи в щёчки дам. Щелчки дверных замков. Моргание фар. Мяуканье сирен. И — разошлись кто куда.

Стой, стой, мы ведь разъехаться целый час не могли — как же это сейчас за мгновение вышло?

Полусонная верёвка трассы петлями наматывается на ось вездехода. Впереди столб света от фар, а слева и справа — две сумеречные молчаливые стены. Белые палочки разметки защёлкиваются монотонно под левое колесо. Дремотно. Взгляду не за что зацепиться, голове нечем заняться. В сонные мозги лезет постороннее:

Колючую грань бокала

Тревогой красит рассвет.

Сегодня ты всё мне сказала,

Спасибо за честный ответ.

Не знаю, быль или небыль,

Просто ль вообразил,

Но было распахнуто небо,

И мир ослепителен был.

Смеялись берёзы весело,

Плясали в твоих глазах,

Падал в болото месяц,

Путался в камышах.

Кони бродили за речкою,

Вечер — для нас двоих…

Краткими были встречи.

Не стало теперь и таких.

Только выглянул лучик

И спрятался между туч.

Если судьба — наручники,

То есть ли к наручникам ключ?

— Совсем ты, Шура, раскис.

— Да сердце болит что-то.

— А оно у тебя есть?

— Должно быть.

— Эт ты зря. С этим органом на «Скорой помощи» лучше не работать. Тем более здесь.

— Люсь, а ты вспоминаешь что-нибудь? Ну, хоть иногда?

— Что именно?

— Свой дом, свой мир, жизнь…

Ну что ты плачешь, маленькая мышка? Не надо, не плачь, прошу тебя. Прости, я не хотел сделать тебе больно…

А как же сердце?

Глава двадцать четвёртая

Сон не сон, явь не явь. Так, дремота, морок. Мышка, наплакавшись досыта, влезла в перчаточный ящик и спит, зарывшись в чистую ветошь. Моя башка клонится на капот неудержимо. Патрик периодически клюёт носом, при этом автомобиль выписывает на асфальте дуги. Пытаясь бороться с одурью, он начал насвистывать что-то бравурное, но выходил вместо желаемого протяжный грустный блюз.

— Ты это прекращай, — ругаюсь лениво, — денег на бригаде не будет. Хватит мучиться, становись в сторонку и кемарь. Неча гореть на работе. Пара часов сна ещё никому не вредила.

Патрик обиженно побурчал что-то на тему, что он-де вполне свеж и ещё может, но на обочинку отъехал с видимой радостью. Уронил стриженую голову на баранку и выключился тут же. Пора и мне. Перебраться, что ли, в салон, вытянуться на носилках? А, лениво. И так сойдёт…

Вялые мысли перемешиваются причудливым калейдоскопом. Удивительным образом во сне всему находится своё место. Ревущий Кабан, приколотый к стене, вырывает из щеки окровавленный нож, роняет его на пол. Гномик в цирковом костюме подхватывает оружие, сияющей бабочкой клинок танцует вокруг перчатки. Бабочка взлетает, перепархивает к плачущему лицу Дженни, вонзается ей в грудь. Она падает, и я вижу, что это Нилыч со страшными ранами лежит на тёмной траве.

Проснулся в поту. Утёрся. Бормочу: «Сон страшон, да Бог милостив», проваливаюсь обратно. Кошмары последних дней смыкаются в нечто уж вовсе фантастическое.

Вездеход стоит на поверхности огромного сияющего зеркала. Нет, не льда, но на настоящем зеркале гигантских размеров из отполированного металла. Кажется, даже различаются вдали завитки резной рамы. Я бьюсь, пытаясь вырваться из стального захвата, но тщетно — мои кисти крепко прикованы наручниками к дверце автомобиля, короткая цепь пропущена через ручку.

Неожиданно на поверхности зеркала рождается из ниоткуда грациозная кошачья фигура — Владычица Ночи тихо приближается ко мне, вкладывает в мою ладонь маленький ключик и вновь исчезает. Я ковыряюсь в замке неловко, ключ выскальзывает из рук и летит, летит вниз, разбивая зеркало пополам. Мой вездеход, вместе со мной, болтающимся на ручке, рушится на глыбу мягкого сыра. Я проваливаюсь в неё и погружаюсь в пористые недра, глубже, глубже — к царству полного мрака.

— Господи! — закуриваю трясущимися руками. Вот уж воистину: подольше поспится — корова в лаптях приснится! Бригада сопит во все носовые завёртки. А тут уж и не до сна. Привидится же, тьфу-тьфу! Выбрался наружу немного поразмять затёкшие члены, тихонько прикрыв за собой дверь.

Ночь тепла и влажна. Тьма вокруг нема и загадочна. Небо беззвёздно. В переплетении черноты можно вообразить себе всё, что угодно. Есть нечто первобытное в таком ночном безлюдье.

Занятый собственными переживаниями, я вдруг понял, что совершенно не представляю себе нашего местонахождения — что это вокруг? Лес, равнина, озёра? Ежу ясно, что не город и не пустыня, а в остальном — загадка. Что там толковал Нилыч, покойник, о лесных напастях? Не прихватить ли из машины автомат? А много он мне прошлый раз помог? О неприятном думалось почему-то в сослагательном наклонении, настоящего страха темнота не вызывала. Билось, не отпуская, назойливым рефреном в висках стихотворение:

Если судьба — наручники,

То где от наручников ключ?

— странным образом ассоциирующееся со сном, примерещившимся мне только что.

Я повторил его от начала до конца мысленно, затем прочитал вслух, обращаясь к густому мраку. И даже не вздрогнул от мягкого голоса, прошептавшего мне прямо в ухо:

— Какие у тебя всё-таки грустные воспоминания, Са-ша…

Ответил, точно зная, с кем разговариваю:

— А это не воспоминания, милая. Это как раз стихи.

— Разве? А мне показалось…

— Да, пожалуй, ты права. Разницы никакой. Где ты, Лина? Я бы хотел взглянуть на тебя.

— Это невозможно. Здесь не моя территория. Но я тебя вижу прекрасно. Что за задачу задал ты себе, колдун с именем волны? Для чего искать ответ, который тебе прекрасно известен? Дверей-то полным-полно, и не все плотно закрыты. Щели в любой двери есть. Но даже в приоткрытую не зайти без ключа… Существуй такая возможность, я бы не оказалась тут взаперти. Великое множество миров один прекраснее другого ждут меня, а я сижу у порога, словно кошка, надоевшая хозяевам. Ключ! Вся сила в ключе! Иначе двери открываются только внутрь впускают, но не выпускают. Наружу никак не получается.

Я вдруг представил себе дорогу, по которой мы ехали, но по бокам её не полотнища темноты, а вполне осязаемые высокие стены со множеством дверей или даже ворот. За каждой — свой мир. Где-то есть проход и в мой?

— Я же говорила, что ты и без меня знаешь ответ на все свои вопросы. И знал всегда. Странный ты всё-таки колдун, Саша. До такой степени пренебрегать данной тебе силой! Всё равно что сидишь голодным на мешке с едой. Я буду счастлива, если тебе чем-нибудь поможет это знание. Мне не помогает… Жаль, что нельзя оказаться сейчас рядом. Я часто думаю о том, как ты прикасался ко мне…

Мне вспомнилась гибкая сила грациозного тела, упругость ушей, бархат играющей серебряным огнём шерсти. Мысленно я провёл рукой от выемки между лопаток до основания хвоста, почти физически ощущая под тонкой шкурой кости позвоночника.

— Спасибо, Са-ша, — прошелестел голос Владычицы Ночи, — мне очень сладко. Но я мечтаю, чтобы ты дотронулся до меня на самом деле. А теперь прости. Я вынуждена покинуть тебя. Удачи тебе, носящий имя прибоя.

— Счастливо, Лина! — воскликнул я и почувствовал, что она пропала.

Ночь остыла, мрак загустел. В кабине зажёгся свет.

— Эй, Шура! Что это с тобой? Ходишь взад-вперёд, бормочешь что-то. Чем за? В смысле, зачем?

— С голосами разговариваю.

— А, ну это дело серьёзное. Таблеточку от голосов поискать? — участливо поинтересовалась маленькая начальница.

— Обойдусь! — буркнул я и полез в тепло кабины.

— Фу, невежа какой! — Видя моё нежелание беседовать, Рат взялась за писанину, благо что машина стояла, писать удобнее.

Патрик очнулся с рассветом, когда первые лучи восходящего солнца уткнулись ему прямо в физиономию. Он открыл глаза и неожиданно громко чихнул, потешно сморщив нос.

— Куда едем? — немедленно по пробуждении осведомился наш пилот.

Мышка огляделась с преувеличенным вниманием.

— Да вроде никуда не едем. Стоим пока.

— А куда ехать надо?

Мы пожали плечами.

— Отзванивались?

— Не, ну мы, конечно, психи, но не до такой же степени! Не завтракамши, за куст не сходимши, еле глаза продрамши — какой отзвон? У тебя с головой как?

— Виноват, госпожа Рат, мэм. Больше не повторится.

— Слушай, здесь не армия. Нет тут мэмов и сэров. Я — Люси. Он — Шура. И всё тут! Так и зови. Вопросы?

— Никак нет, госпожа Рат, мэм.

— Тьфу!

Остатки припасов убраны в желудки. Кустик обильно полит.

— Звоним или не звоним?

— Давай.

— А где мы находимся?

— ??

— Ox… — Я так привык к превосходному знанию местной географии у здешних шофёров, что видеть недоумение Патрика было мне дико. Вот ещё забота на мою голову!

— Слышь, Патрик, ты что, вообще не выезжал на своём танке из гаража, что ли?

— Ну почему, сэр… Только не часто, это правда. Я в основном начальство в зону военных действий возил.

— Они-то что там забыли?

— Так они же с тамошним командованием вот так (показал как), водку пьют и к какому-то Зеркалу шастают. Одна шайка, словом.

Я был так раздосадован потерей ориентировки в пространстве, что не отреагировал на очередное упоминание о Зеркале, хотя оно не потерялось, а ушло куда-то внутрь, присоединившись ко всем прочим непоняткам с дверями, ключами и остальным безумием.

— А кроме этого ты что-нибудь делал?

— Так точно, сэр. В остальное время я — дежурный тягач. Кто где застрянет, так меня туда — выдёргивать.

— А добирался как?

— Диспетчер подсказывал, сэр.

— Горе ты моё…

Люси наскучили бесцельные вздохи, и она внесла конкретное предложение:

— Значит, так. Перемещайся прямо по дороге, покуда не найдём, к чему привязаться. Ориентир какой-нибудь. Вперёд!

— Есть! — вскричал Патрик, радуясь ясности задачи, и двинул несчастный аппарат, куда сказано.

Вышедший откуда-то приземистый шестилапый зверь с постной мохнатой мордой внимательно прочитал украшающую нашу машину надпись «Санитарный транспорт» и, не найдя в ней ничего для себя интересного, уныло зевнул нам вослед, демонстрируя устрашающие жёлтые клыки.

По прошествии некоторого времени дорога вывела нас в просторную долину, со всех сторон окружённую пологими зелёными холмами. Шоссе пересекало её, теряясь где-то на горизонте. Центр долины занимало почти идеально круглое озеро невозможного в природе густо-оранжевого цвета. У ближнего к нам берега поднималась вверх исполинским указующим перстом голая скала, протыкая остриём вершины облака.

— Замечательное место для суицида, — заметила начальница, — взобраться на макушку — и башкой в озеро. Тем паче цвет у него такой приманчивый.

— Одна загвоздка — как туда попасть. По такому столбу ни один альпинист не залезет.

— Ну и замечательно. Раньше сорвётся — раньше цели достигнет. А?

— Ага. Только вот жилья поблизости не наблюдается. Как узнаем, где мы?

— А ты карту ещё не пропил? Столь приметный столбик не может там не обозначаться. Да и водоемчик… Спорим на пиво, что он будет обзываться озеро Оранжевое? Если да, то я за твой счёт угощаюсь, если нет, то ты мне за пивом бежишь. Замётано?

Я не сразу оценил словопостроение мышки, а когда осознал смысл сказанного, то мог лишь покрутить носом:

— Ловка!

— Стою на том! Так что там с картой?

Я пошарил за сиденьем. Планшетка из самолёта нашлась сразу Открыл, ловя на лету выпавшие из неё листочки с обгорелыми краями. А я и забыл про них! Должно быть, немаловажные были документы, если их перевозили в таком дорогом и хитроумном кейсе, да ещё и пристёгивались к нему. Ладно, на досуге почитаю. Если он будет, этот досуг. Развернём-ка то, за чем лезли. Хорошие карты, подробные. Даже отдельные строения обозначены.

— Шура, я что-то не пойму.

— В чём дело, начальница?

— Не такие они, как должны быть. Где, скажи на милость, здесь сектора? Поверхность изображена так, словно она цельная, координатная сетка абсолютно произвольная. Как можно определиться по карте, если граница сектора лежит так. — Люси пристроила хвост наискосок листа, иллюстрируя свои слова. — Вот произойдёт перемещение и что получится? Полсектора на этой странице, полсектора — незнамо где.

— Я не настолько хорошо представляю себе этот мир, чтобы спорить с тобой. Поэтому вынужден согласиться. Но скажи, доктор, а тебе не приходило в голову, что эту карту и рисовали с нормальной неподвижной земли? Ведь в моём родном мире, в твоём, да, поди, и во всех прочих, земная кора не движется по пять раз на дню, а? По-моему, как раз все эти перемещения — дело абсолютно ненормальное. Я, когда первый раз услыхал о них, долго в себя прийти не мог. И до сих пор дико.

В разговор вмешался Патрик:

— Я полагаю, это справедливо, мэм. Осмелюсь заметить, честный кусок земли не должен бегать туда-сюда. Если бы наше картофельное поле там, дома, в Ирландии, так себя вело, то нам бы никак не прокормиться было, госпожа Рат, мэм. Я, к примеру, иду его поливать, а оно сбежало в другое графство. Ужас!

Люси почесала задней лапкой за ухом.

— А ведь вы правы, ребята. Я так давно здесь торчу, что вовсе мозги набекрень съехали. Что ж получается, здешний мир не всегда был таким?

— Выходит, так.

— Интересно, с чего бы он взбесился? Это не по нашей части? Может, ему успокоительного прописать покруче, так он и дёргаться прекратит, а? Ну, хорошо. Тогда кажите, где на этой карте мегаполис? Он-то куда испарился?

— Наверное, карта старая, мэм. Может, его в то время ещё не построили. Вот же, видите, городки небольшие есть.

— Да, парни. Уели. Что-то я сегодня не в разуме, соображаю туго. Два: ноль в вашу пользу. Раз такое дело, то пиво с меня. Заслужили честно. Остаётся надеяться, что скала не выросла здесь после создания данного шедевра картографии.

— Не должна бы вроде.

— Тогда ищите.

— Зенит, ответь Зениту Прокоп-Бенедикт один-девять!

— Слышим вас, один-девять.

— Свободны.

— Где вы находитесь, девятнадцатая?

— Зенит, мы стоим приблизительно в двух милях к востоку от озера Кирпичного (Люси, ты проспорила).

Диспетчер очень долго соображала, где такое озеро может находиться, наконец родила:

— Пауль-Борис один-девять, как слышите Зенит?

— Слышим вас.

— Один-девять, мы тут всей сменой гадаем, помогите решить задачку: как вы там оказались?

— Дать трубку Патрику?

— Ах да, чёрт, забыли. Нам всё ясно, девятнадцатая. В вашем районе жилья нет, так что вызовов тоже нет. Выезжайте из долины, уходите направо (следует подробное описание дороги, явно рассчитанное на Патрикову бестолковость), у Лучков отзвонитесь повторно. Как поняли нас?

— Выполняем.

— Им всё ясно. А вам, глубокоуважаемый погонщик сего почтенного тарантаса? — уколола пилота Люси.

— Так точно, мэм. Виноват, мэм.

— Шура, а почему ты строем не ходишь? Вот, бери пример с Патрика. И вообще мне, кажется, пора присваивать звание «генерал от психиатрии», раз у нас вместо бригады казарма.

— Я могу со всей определённостью из списка возможных причин вашей, госпожа генерал, смерти одну исключить.

— Докладывай.

— Скромность.

— Р-разговорчики! Как насчёт пары нарядов вне очереди? По мытью салона, скажем?

Глава двадцать пятая

А почему бы мне не посмотреть горелые документы, покуда есть время? Может, их давно пора в окошко отправить, а может, наоборот, что-нибудь полезное вычитаю.

Хрупкие, пожелтевшие от времени и огня листочки норовили рассыпаться в руках, опадая бумажной трухой на брюки. Люси к моему занятию интереса не проявляла, коротая время традиционным образом — глядя сны в перчаточном ящике. Неизбежные в любой машине гаечки и сломанные ручки, пребывавшие там, она давно уже повыбрасывала, натащила ворох тряпочек и отдыхает с комфортом. На особо тряских дорогах мышка требует закрыть крышку отсека, чтоб не выпасть ненароком.

«…достаточно цивилизованны. Немногочисленность коренного населения позволяет предположить, что больших проблем с колонизацией не будет. При несовершенстве туземной военной техники гипотетические очаги сопротивления подавить не составит труда. В то же время полное истребление местных жителей нецелесообразно, ввиду природного знания ими различных форм и явлений «просачивания», обусловливающих своеобразие местной фауны и флоры, если данные термины здесь уместны.

В связи с невозможностью однозначного отнесения многих встречающихся образцов жизни к группам традиционной классификации, мы для описания их предложили бы термин «демонология»… (выгорел большой кусок)

…как «драконов», «русалок», «гномов», «призраков» и т. п. Не следует отождествлять указанные формы разумной, неразумной и полуразумной жизни с соответствующими сказочными персонажами или тем более приписывать им аналогичные этим персонажам свойства. Наименования даны условно, в связи со значительным внешним сходством… (горелая дыра) … безусловно, не местного происхождения, о чём прекрасно осведомлено коренное население, научившееся сосуществовать с таковыми и избегать их опасной деятельности, одновременно используя полезные свойства.

С высокой степенью вероятности мы допускаем, что явление «просачивания» происходит из нескольких разных миров (количество нуждается в уточнении), о чём свидетельствует огромное многообразие вышеуказанных форм жизни, не могущих совместно…» (далее всё сгорело, конец фрагмента).

«…объект поклонения местного населения — кристалл, именуемый ими «Ключ Богов». Вращение данного кристалла обеспечивает возможность проникновения в то или иное измерение с последующим переносом в один из сопредельных миров либо из такового. Предположение, что «Ключ» является не более чем индикатором, указывающим, которые из «проходов» открыты в настоящий момент, опровергается многочисленными документальными свидетельствами, каковыми располагает коренное население, о попытках, предпринимавшихся в разное время с целью остановить вращение кристалла. Из указанных свидетельств следует, что, несмотря на то что кристалл всегда разрушал установленные на его пути препятствия, в период этих кратковременных задержек всегда фиксировалось временное изменение параметров открытия и закрытия «проходов»… (бумага обуглилась, сделав часть текста нечитаемым) …сравнить с транзитным вокзалом, на который прибывают и откуда убывают поезда в строго определённое время. За исключением «работников вокзала» (т. е. коренного населения и местных форм жизни), всё остальное — не более чем «транзитные пассажиры». Данная аллегория, как нам кажется, достаточно хорошо описывает основные характеристики этого мира… (обгорело) …задачей является обеспечение возможности произвольного перемещения кристалла в соответствии с имеющимися требованиями и неподвижность его в остальное время. Основные силы должны быть направлены на решение именно этой задачи.

В заключение мы считаем уместным упомянуть о бытующей в отдельных местностях легенде, восходящей к отдалённым историческим временам. В её основе лежит обладание неким перстнем, в который вмонтирован фрагмент вещества, аналогичного веществу кристалла «Ключ». С его помощью возможно свободное проникновение в данный мир и обратно, но лишь для обладателя и тех, кто находится с ним в момент проникновения в одной повозке, если таковая имеется. Иные объекты перемещать якобы нельзя. Достоверность реального существования перстня не доказана, но сам принцип использования подобного фрагмента для транспортных… (далее сожжено) …не представляется возможным изъять образцы вещества кристалла без нарушения его свойств. Поэтому не следует подвергать столь ценный артефакт риску, но, безусловно, надлежит приложить усилия к поиску других (дырка) с аналогичными сво…» (конец фрагмента, оставшаяся часть листа чёрной сажей оседает на пол кабины).

Патрик настойчиво теребит меня за рукав. Похоже, давно уже теребит. С сожалением отрываюсь от увлекательного чтения.

— Сэр, нас вызывают.

Смотрю на него тупо, никак не могу включиться.

— База ищет ПБ-девятнадцатую, сэр!

Снимаю трубку рации.

— Ну, наконец-то. Мы вас обкричались. Где находитесь, девятнадцатая?

Озираюсь, ориентируюсь, соображаю.

— Зенит, мы вас только услышали. Должно быть, рация барахлит. Мы почти на месте, с полмили до въезда в Лучки. Что, работа образовалась?

— Записывайте: Озёра, посёлок… Ах да. Ладно. Поедете так (длинно объясняет как): от первого перекрёстка налево, потом вдоль реки, там свайный посёлок. Это и есть Фишеч. Как поняли, один-девять?

— Поняли, а что в посёлке?

— Как понял ваш водитель?

Патрик уныло кивает, приходя к правильному выводу, что диспетчер считает его законченным идиотом.

— Понял он, понял. Что за вызов, объясните. Фамилия, адрес, повод?

— Не сомневайтесь, фамилий и поводов будет выше крыши. Срочно дуйте туда и стойте в посёлке на виду. Все проблемы по вашей части решайте на месте. У старосты телефон есть, прибудете — позвоните, проинструктируем подробнее. Вам всё ясно, Пауль-Борис один-девять?

— Приняли, выполняем.

Вдогонку в эфире прорезался голос взявшего рацию старшего врача:

— И если сказано «срочно», значит — «срочно». А то знаю я вашу психиатрическую расторопность!

Глава двадцать шестая

Патрик пришпорил скакуна. Стрелка спидометра послушно переползла с отметки «сорок» на «шестьдесят». Он определённо мыслил бронетанковыми категориями скорости. Взъерошенная начальница, зевая, вылезла из своего тряпья, повисела вниз головой, обмотав хвост вокруг ручки над ящиком, почистилась. Перепрыгнув ко мне на колени, она полюбопытствовала:

— Далеко послали?

— Шефа далеко, а всех нас — в Озёра.

— И кто там нас хочет?

Я пересказал услышанное, добавив:

— Когда мы Дженифер высаживали, там что-то толковали об эпидемии в Озёрном крае. Может, с этим связано?

— Ага. Вирусная шизофрения, — насмешливо фыркнула начальница, — летучий штамм шизококка. Приедем — увидим. Нечего голову ломать! Съестное какое-нибудь есть?

Я отрицательно покачал головой.

— Так. Бригада не выполняет основную из своих функциональных обязанностей. Не кормит доктора! Совсем уже обленились, мышей не ловите.

Я приподнял Люси за лапки, подбросил в воздух и подхватил, спрятав в ладонях так, что только умная мордочка осталась снаружи.

— Обижаешь, начальница. Ловлю, как видишь.

— Лучше поймай что-нибудь на обед.

Патрик молча изумлялся этой явно неуставной форме наших взаимоотношений.

Когда-то, много лет назад, только придя на «Скорую», я и сам этому дивился. В психиатрической больнице, где я служил долгое время перед этим, существовала строгая иерархическая лестница.

Санитары почитали медсестёр за высших существ, чьи веления не только не обсуждались, но даже исполнение оных без должного благоговения греховно.

Ответственный фельдшер смены являлся, вне всякого сомнения, наместником Господа Бога на земле. Сколь сложный вопрос ни требовалось бы решить, шли к нему (вернее, к ней — в моей смене эту должность занимала дама, о которой я уже упоминал как-то), без тени сомнения в его компетентности и правомочности окончательных суждений.

Дежурный врач — о, тот выше самого Вседержителя! Бели имя Божье ещё можно упомянуть в сердцах, то попробуй разбудить дежурного врача.

— Что-о? — грозно вопросит он.

— Да, понимаете ли, такое дело… Извините, пожалуйста, но небо на землю упало… — робко пролепечет разбудивший.

Неминуемо воспоследует грозная начальственная брань, и в заключение ворчание:

— Совсем одурели, меня по таким пустякам трогать! Быстро поставить на место!

И — поставят. И-не увидишь, что падало. А за доктором утром уберут постель, и он, выкушав чаю, пойдёт жаловаться заведующему, что за тяжёлое дежурство ему досталось.

А уж заведующий! Нужно было видеть его обход. Больных выстраивают у тумбочек по стойке «смирно», старшая сестра записывает в блокнотик каждое высокое «кхе», а рядом свита лечащих врачей… Неописуемо!

Процесс шёл, все проникались значимостью заведённого порядка — к общей пользе больных и персонала. Такой порядок можно было не любить, но невозможно было не уважать. В нём есть свой глубокий смысл — когда роли чётко распределены… короче, «по уставу жить — легче служить».

От простоты нравов на «Скорой» сначала я обалдел. Водитель, который, по моим представлениям, должен пребывать в служебной иерархии ниже санитара, может во всеуслышание сказать доктору: «А не пошла бы ты, Манька, туда-то! Мне надо в одно место (вёрст за десять) по своим делам заехать». Фельдшер объявляет врачу непосредственно у постели больного: «На черта ему это делать? С него и магнезии хватит! Дурак ты, Ванька, что на всякую хрень дефицит расходуешь».

Ну, положим, это крайности, свидетельствующие о слабости позиции начальника, умеющего навести порядок у себя на бригаде. Но тем не менее обращение на «ты» и обсуждение лечебной тактики в произвольных выражениях (что значит — не слишком их выбирая) было в порядке вещей. Конечно, толковый фельдшер в присутствии пациента не позволит себе критики в адрес доктора, но после — в машине, курилке либо за чаем — выскажет всё, что думает. При наличии такой свободы в обращении снизу вверх про обращение сверху вниз и говорить нечего.

Не сразу приходит понимание причин. А всё просто.

Первое. Коллектив, выполняющий конкретное задание — полученный вызов, невелик. Водитель, врач или фельдшер — три, редко четыре человека. Долгое сохранение формальных отношений в столь тесной группе работающих и живущих рука об руку людей, как бригада «Скорой», говорит скорее всего о скрытой (в лучшем случае) неприязни друг к другу Если её нет, то тёплые дружеские связи вырастают очень быстро. Хорошая, слаженная бригада — почти семья.

Второе. На «Скорой помощи» нет такого чёткого разграничения обязанностей, как в стационаре. Как правило, у кого руки свободны, тот и делает то, что нужно. Покуда фельдшер вводит больному одно, врач набирает в шприц другое. Пока один накладывает шину, другой собирает капельницу. И так далее.

Третье, и главное. Каждый должен суметь заменить любого, не только шерудя руками, но и работая головой. Фельдшер поедет один на вызов и станет оказывать там помощь точно так же, как врач безо всяких скидок на недостаток образования. Не только больной, которым они занимались, но и врачи в стационаре, если он не проявляет совсем уж запредельного тупоумия, будут вежливо именовать его «доктор». Больным — кивнёт. Коллегам — пошутит: «За «доктора» — спасибо». И поедет дальше трудиться.

Поэтому подчинение фельдшера врачу на бригаде зависит более не от субординации, а от уважения к знаниям и опыту коллеги. Есть оно — бригада дружна и работоспособна. Нет — ну что ж… Там, дома, сутки можно и гремучую змею перетерпеть и постараться больше с ней на одну машину не попадать. А как подобные вопросы решаются здесь, в этом мире, я пока ещё не успел узнать.

Патрику хуже. Не знаю, как давно он угодил сюда, но, насколько я понял, до сих пор ему приходилось общаться преимущественно с представителями администрации. А это не та форма белохалатной жизни, с которой можно фамильярничать. Ничего, обтешется со временем.

Глава двадцать седьмая

— А что это наш пилот такой грустный? — заинтересовалась Люси. — Или болит чего?

— Так в Озёра ж едем, мэм.

— Ну и что?

— Там же нечисти всякой под каждым кустом по три штуки.

— Да ну?

— Точно. Мне про этот Озёрный край чего только слышать не приходилось!

— А про Лес не приходилось?

— Про Лес тоже, госпожа Рат, мэм.

— А про Пески?

— Само собой…

— Ну а про болота?

— У-у! Не только слышал, я там такое видел! Не приведи господь, мэм. Думал, меня черти за грехи прямо в ад уже утащили!

— А вот теперь объясни мне, ирландец чёртов, где ж тебе хорошо? Сидеть на базе и за ворота без танка носу не казать? Так, что ли?

Патрик надулся и замолчал, оскорблённый в своих лучших католических чувствах. Губы его беззвучно шевелились, шепча что-то. «Живые помощи», не иначе.

— Начальница, а почему ты спросонок такая ругливая? Спать мы тебе не мешали.

— Не спросонок, а с голодухи. Уровень сахара в крови упал, а злобность компенсаторно повысилась.

Благополучно удовлетворив своё раздражение, мышка перебралась ко мне в карман и принялась созерцать дорогу. Я же возобновил прерванное чтение.

«…не может оказаться удачной, ввиду почти полного отсутствия у туземцев систематизированных религиозных представлений, замещаемых обожествлением реально существующих явлений «просачивания». Поэтому практика религиозного миссионерства представляется нам бесперспективной.

Преимущественные шансы на успех имеет создание сети медицинской помощи населению, до настоящего времени пользующегося услугами различного рода целителей и знахарей, обладающих недостаточными познаниями в области практической медицины, что приводит к повышенной смертности от заболеваний, не представляющих сложности для развитых медицинских технологий… (обуглился большой кусок) …прибегая к медицинской помощи, одновременно приобщаться к новым для них культурным ценностям. Такая постепенная инфильтрация нашей культуры реально способна подготовить почву для последующей эмиграции больших масс на свободные территории с целью их колонизации (см. Приложение 1). Возможное перемещение в другие миры из данного будет, таким образом, впоследствии иметь надёжный опорный плацдарм с развитой инфраструктурой… (выгорело) …использовать также как учебно-тренировочную базу для сил вторжения, чему создают удобные предпосылки явления «просачивания», предоставляющие образцы жизненных форм, с которыми могут сталкиваться в иных мирах вышеуказанные силы…» (обгоревший лист, конец фрагмента).

— Я не замечала в тебе склонностей к чтению дешёвой фантастики, — сморщила носик Люси, просмотрев вместе со мной текст.

— А я не замечал в себе желания стать персонажем таковой, — парировал я.

— Если хочешь скоротать дорогу, возьми лучше справочник по психиатрии. Уснёшь через пять страниц — всё лучше, чем глупости читать.

— Ты полагаешь? — Я вкратце объяснил, чем занимаюсь. Глазки мышки загорелись, и она потребовала предыдущие документы, каковые я и разложил перед ней на капоте. А сам взял следующий кусок — клок в обгорелом конверте, похоже, личное письмо.

«…не так глупа, как кажется на первый взгляд. Половина переселённых даже не заметит, что их местожительство изменилось, а остальным нужно дать чуть лучшее, чем дома, жильё и заработную плату на пару монет больше. Они сами выстроятся в очередь на эмиграцию! У нас ещё и выбор будет. Что пугает потенциального эмигранта? Необходимость учить чужой язык, жилищная неустроенность, неизвестность — какую работу придётся делать, чтобы прожить. А тут вопросов нет! Только подпиши… (эта часть письма сильно обгорела, но от неё отделился ещё один клочок — видимо, лист был сложен).

…не переселять промышленных рабочих. Всякие партии, профсоюзы, забастовки — хлопоты лишние. Нам больше придётся их утихомиривать, чем дело делать. А вот конторские служащие — самое то. Мы вполне можем поддерживать существование ненужных учреждений, покуда не сложится независимое самообеспечивающееся поселение. Думаю, сфера обслуживания сформируется сама собой — семьям клерков тоже нужно чем-то заниматься. Если возникнет нужда в создании местной промышленности — просто прикроем белым воротничкам их кормушки, и жёны их сами на фабрики работать выгонят. Так что Приложение 1, в целом…» (дальше ничего, кроме пепла, конец фрагмента, ни адреса, ни имени на конверте разобрать не удалось).

Далее шла целая стопка почти не порченых листов, испещрённых непонятными знаками и цифрами, — явно какие-то физико-математические расчёты. Я, как закоренелый гуманитарий, перед всякими формулами испытываю ужас. В моём представлении, человек, посвятивший жизнь копанию в этих закорючках, вполне заслуживает почётной койки в надзорной палате дурдома. Ничего, кроме означенной каббалистики, на протяжении страниц пяти не наблюдалось, потом моё внимание привлекло краткое замечание в середине шестой страницы:

«Особое мнение проф. Еггерта о том, что остановка кристалла «Ключ» может привести к возникновению нестандартных тектонических явлений, ввиду тесной связи свойств кристалла со свойствами геологической коры, следует решительно отвергнуть. Ошибочность данного мнения доказывается…» — и вновь страница за страницей невообразимая цифирь.

Всё же не нужно выбрасывать и их. Не все такие бестолковые, как я. Кто-то, наверное, в состоянии это расшифровать — ведь не для себя писали отчёт его неизвестные авторы!

Завершались бумаги служебной запиской без начала, но с чёткой подписью: «бригадный генерал К.Р. Зак». Она представляла собой расчёт потребного для захвата и последующей обороны некоего плацдарма количества живой силы и техники, с подробным рассмотрением всех тонкостей снабжения войск — от ракет до портянок. Судя по нему, требовалось плотно обосноваться на ограниченном участке и удерживать его в течение длительного срока. Что же это за участок?

НЕУЖЕЛИ ТОТ, ГДЕ НАХОДИТСЯ ЗЕРКАЛО?

Через полчаса завершила чтение и моя начальница. Что меня поразило — она с огромным вниманием изучала математические выкладки, шевеля подвижным носом и совершая непонятные пассы хвостом. Поняла ли она, о чём говорилось в учёных трудах, осталось неясным, а спросить я поостерёгся. Впрочем, чему я так удивляюсь? Привыкнув к Люси и вконец очеловечив её в своём сознании, я невольно подхожу к ней с той же меркой, что и к своим коллегам по работе дома. Медик, понимающий в высшей математике, — вещь непредставимая. Но Рат всё же не человек и даже не говорящая мышка. Это существо иномирное, вроде марсиан. Кто знает все её возможности? Вот возьмёт сейчас и левитировать начнёт… А что?

Я сам рассмеялся своим мыслям. Доктор подняла маленькие чёрные глазки:

— Что здесь смешного? Говори, вместе посмеёмся.

Ответ мой был честен:

— Я представил себе, что ты марсианка и сейчас летать начнёшь. Вот своим глупостям и смеюсь.

Люси протянула капризным тоном знатока обсуждаемого предмета:

— Марс — это такая скука… — Помолчала. — Шура, а ведь это дело у ваших высоколобых и яйцеголовых наперекосяк пошло.

— Почему?

— А вот поэтому. — Мышка хлопнула лапкой по бумагам. По кабине полетела сажа, мы все трое дружно чихнули.

— Видишь, правильно. Что мы здесь имеем? — Небрежный жест в сторону документов. — Победные реляции. Так? Сотворим, мол, посему, и почнётся сплошное благорастворение и во человецех благолепие. Как мы зрим воочию, сотворили. И что? Ты где службу тащишь? Это же задыхающийся, умирающий мир, мир без будущего. Разве ты сам этого не ощущаешь?

Я вынужден был признаться, что да, ощущаю, только не пытался никогда своих чувств сформулировать.

— Вот-вот. Должен был быть сияющий вокзал для пересадки на транспорт следующий в великолепные дали. А есть догнивающая деревня, да ещё обложенная осадой вдобавок. Знать, не срослось что-то. Не склеилось.

— Есть, что есть. А вот чего поесть — нет. Каков бы ни был этот мир, нам тут жить. И работать. Ты видишь вон ту вывеску?

— Трактир! — радостно завизжала Люси.

Глава двадцать восьмая

Харчевня представляла собой унылую длинную комнату с крошечными подслеповатыми окошками, изрядно замусоренную. На потемневших от времени и грязи потолочных балках болтались целые занавеси паутин. Стол был один, во всю длину заведения, нечистый, с лавками по бокам. Из приоткрытой двери на кухню несло запахом горелого масла. Трактир пустовал. Глядя на его интерьер, становилось ясно, что от процветания он дальше, чем я от дома.

Из кухни, пряча руки под засаленный фартук, вышла, громко шаркая, хозяйка — неопрятная женщина с унылым лошадиным лицом. Безразлично осведомилась:

— Что господа желают?

Мы переглянулись. Вид заведения внушал сомнения в съедобности предлагаемых здесь блюд. Люси полюбопытствовала негромко:

— Интересно, далеко ли до инфекционного отделения сегодня?

Патрик не понял юмора:

— А зачем нам туда ехать, мэм?

— Куда ж ещё деваться с кишечной инфекцией?

Я пресёк пересуды:

— Бросьте. Нашего брата так просто не уморишь. Я в родном городе неоднократно в диетической столовой жрал — и жив! Хозяйка! Нам полный обед из всего самого лучшего, что есть на кухне.

Трактирщица обречённо кивнула и спросила с тоской:

— Вы своё животное тоже кормить будете?

Люси оскорбилась. Пришлось вступиться:

— Это не животное. Это наша начальница.

Новый кивок, и замызганная дама исчезла за дверцей. Там что-то зазвенело, упав.

Выбрав кусочек стола почище, мы с пилотом уселись друг против друга (а мышка — рядом со мной), томимые самыми мрачными предчувствиями. Хозяйка выглянула в зал:

— Ничего, если я вашему животному подам чайные блюдца? Оно, кажется, у вас не очень большое.

Мы с Патриком хором закричали:

— Это не животное! Это наша начальница!! Госпожа Люси Рат!!!

Женщина мрачно склонила голову и отошла ненадолго, чтобы возникнуть с новым вопросом, исполненным печали:

— Какого вина подать господам — белого или красного?

Потакая вкусам нашего маленького доктора, мы потребовали пива.

— Светлое?

— Тёмное. Лучше портер. — Патрик хорошо усваивал руководящие указания.

— И вашему животному тоже?

Наш гневный вопль сотряс потолок, на стол полетели клочья паутины. В ответ мы получили очередной депрессивный кивок.

Наконец появилась пища. Хозяйка поставила перед нами по шершавой миске из простой красной глины — нам с водителем довольно ёмкие, а мышке — кривую плошку, не то глубокое блюдце, не то пепельницу. Вслед за этим на стол было брякнуто грубо слепленное из той же глины блюдо, прикрытое мятой жестяной крышкой, и кособокий серый кувшин со щербатым горлышком. Сервировку дополнили два мятых оловянных стакана, не иначе как побывавшие в камнедробилке, и пара кривых столовых ложек плюс одна чайная — все самого антисанитарного вида.

— Из чего пить животному, я не нашла. Напоите сами, — вымолвила неряха и пропала раньше, чем мы успели разораться.

Я выловил из нагрудного кармана халата пластиковую мензурку для Люси. Та подозрительно принюхалась:

— Из неё больные не пили?

— Ты за кого меня держишь?

— А что же оттуда валерьянкой разит?

Спорить я не стал. Вместо этого отправил Патрика в машину за стеклянной посудинкой, из которой мышка обыкновенно заливала в свой организм напитки. Сам же извлёк кусок бинта и взялся добросовестно протирать ложки.

— Не поможет, — мрачно заявила начальница, — их надо стерилизовать кипячением не менее сорока минут. С предварительным замачиванием на сутки в какой-нибудь дезинфекции покруче.

Патрик вернулся со стаканчиком для Люси, и мы приступили к трапезе.

— Предлагаю начать с пива, — внесла идею доктор Рат, — в состоянии опьянения та отрава, которой нас здесь попотчуют, проскочит, не вызывая рвотного рефлекса. Возможно.

— Вы меня всё время вынуждаете пить за рулём, — слабо запротестовал Патрик, — а ведь это не дело, мэм.

— Кто кого заставляет пить за рулём? Что за чушь? Руль в машине, а ты здесь. Или ты сюда баранку под курткой приволок?

Водитель тихо вздохнул и принялся разливать пиво по стаканам.

Оно было чёрным и тягучим, в стаканах встала красивая шапка густой желтоватой пены. Над столом поплыл упоительный аромат. Мышка оживилась, зашевелила носиком, хвост её забавно вздёрнулся вверх стрелкой. Первые же глотки привели всех в восторг. Напиток оказался чуть горьковатым, бархатистым на вкус, умеренно — в самый раз — охлаждённым.

— Не всё так плохо, — констатировали мы, — с этаким пивом, пожалуй, что угодно слопать можно.

И сняли крышку с блюда.

Перегородки из струганых лучинок делили посудину на четыре части. В одной из них лежала горка тончайше нарезанной слезящейся ветчины. Полосатые бело-розовые ломтики обрамляла тёмная каёмка специй. Другую занимало крошево из ярких маринованных овощей. Кубики, в которые был нарезан салат, были столь малы, что определить первоначальные ингредиенты не представлялось возможным. Запах же вызывал такое слюнотечение, что все дружно сглотнули.

Третью секцию доверху заполняли мельчайшие, длиной в полспички, копчёные рыбёшки без голов. Их золотисто-коричневые тушки истекали прозрачным нежным жиром. Наконец, в четвёртой пребывали аккуратные треугольнички ноздреватого тёплого хлеба, пахнущего солнцем и тмином.

За ушами у бригады громко затрещало от дружной работы челюстей. Поданное исчезло со скоростью кошачьих консервов в рекламном ролике. Мы переглянулись.

— А здесь не так уж скверно! — постановили все, с надеждой поглядывая на косую кухонную дверцу в ожидании следующего блюда. Появление кривого, засаленного и закопчённого чугуна встретили с энтузиазмом. К чугуну прилагалась сучковатая доска с чем-то закрытым обрывком тряпки.

Из непредставительных недр явился душистейший в свете крепкий прозрачный бульон. А под тряпкой… О, таких пирожков я давненько не едал! Слоёные крохотульки — их не требовалось откусывать никому, кроме Люси, — таяли во рту, обнаруживая внутри рассыпчатую мясную начинку, обильно сдобренную пряностями. Кувшин пива быстро опустел, мы затребовали другой, доставленный нам незамедлительно.

Вместе с пивом прибыл керамический горшок, залепленный обугленным блином. Внешность этой посудины, безусловно, могла свести с ума всю местную санэпидемслужбу, если бы таковая здесь имелась. Но нам уже было всё равно. Мы нетерпеливо сорвали блин и полезли черпаком в благоухающие глубины.

Тоненькие ленточки тушёного мяса трёх различных сортов, сплетённые в крошечные косички плавали среди овощей, частью знакомых, как зелёная фасоль и сладкий перец, частью мне неизвестных. Мясо не приходилось разыскивать в этом рагу — его там имелось больше, чем всего прочего. Тушение производилось в какой-то красной густой подливке, напоминающей томатную, совершенно божественных вкусовых свойств.

К пожираемому нами блюду придавалась очередная доска с пирожками — на сей раз начинкой служили жареные грибы.

По мере увеличения нашего толстопузия скорость перемещения пищи в наши желудки падала, но и рагу съедено оказалось подчистую. И это было не всё! Нас ещё ожидал десерт.

При виде песочного торта, прослоённого пластами холодного дрожащего желе всех цветов радуги и увенчанного искусно выполненной конструкцией из свежих ягод и взбитых сливок, Патрик издал стон, а я украдкой расстегнул пуговицу на брюках. Люси бросила на нас испытующий взгляд и провозгласила, осушая мензурку:

— Пузо лопнет — наплевать! Под халатом не видать.

К десерту мы получили чай. Точнее, горячий настой чего-то терпкого и душистого, с оттенком весеннего мёда. Осоловело таращились мы друг на друга, не в силах вылезти из-за стола. Приплелась трактирщица, промямлила, не вынимая рук из-под загаженного передника:

— Господам не угодно ли коньяку для завершения обеда?

Мне было угодно. Я умоляюще глянул на начальницу. Та вздохнула:

— Что с тобой поделать! Жри свою отраву!

На столе возникли чарочки, до краёв налитые вязкой зеленовато-янтарной жидкостью. Я пригубил. Слов для описания моих чувств нет в лексиконе! Крайне приблизительно испытанные мной ощущения могут быть описаны термином Летики из гриновских «Алых парусов»: «Улей и сад!»

Мягкое, обволакивающее дрожание несравненного аромата долго держалось во рту.

Нарисовалась хозяйка — за расчётом. Заявленная цена показалась нам удивительно скромной. Я протянул ей банкноту вдвое крупнее, махнув рукой — мол, сдачи не надо. Даже прижимистая Люси одобрительно кивнула.

— Вот только непонятно, почему при ваших талантах, хозяюшка, заведение столь убого. Таким поваром может гордиться любой ресторан!

— Видите ли, господа, — уныло промямлила женщина, — раньше моя харчевня находилась на тракте у городской заставы. Ко мне съезжались кутить богатейшие люди Тайра. А нынче… — Она досадливо сморщилась. — Лучше скажите, уважаемые, вам действительно понравился обед? Я ведь готовлю теперь только самое простое не для кого стараться.

Мы заверили её, что обед понравился. Горячо заверили. Искренне.

— И животное ваше довольно?

Терпение лопнуло. Мы заорали дурноматом:

— Какое животное, бестолочь! Это врач, доктор Рат! Сколько можно повторять!

Кобылье усталое лицо несколько оживилось.

— Врач? То есть настоящий доктор?

— Самый что ни на есть настоящий!

— Что ж вы сразу не сказали? Я-то, глупая, не поняла. Извините меня, пожалуйста, госпожа доктор!

Люси прошептала мне на ухо:

— Не нравится мне что-то её поведение. Не к добру это. Сейчас начнёт просить осмотреть её и полечить от какой-нибудь хронической хвори, которой страдает лет сорок.

Мышка оказалась недалека от истины:

— Я прошу прощения у многоуважаемых господ, — сказала женщина, — но у меня есть проблема по вашей части. Не согласитесь ли вы милостиво помочь мне?

— Куда ж от тебя деваться…

Мы без охоты побрели вслед за хозяйкой по расшатанной лестнице в глубины погреба, отчаянно воняющие плесенью, и попали в ледник. Тяжёлая дверь отворилась с надсадным скрипом. Нашим взорам предстал возлежащий на присыпанных опилками глыбах льда заиндевевший труп пожилого мужчины.

— Так…

— Господа, это мой свёкор. Он приехал ко мне в гости месяц назад, да через день и помер. Денег, чтобы похоронить его, у меня нет, отвезти к его родне — тем более.

— А от нас-то что требуется? — не поняли мы.

— Сделайте так, чтобы он пожил немного. Долго не надо. Пусть только до дому доедет, а там опять помирает.

— Как же мы это сделаем? Ведь он скончался давным-давно!

— Это уж вам виднее. Может, укольчик какой-нибудь… — Женщина умоляюще глядела на Люси.

— Не бывает таких уколов, милая.

Та недоверчиво осмотрела нас:

— Я бы вам деньги за обед вернула.

— Не выйдет ничего, понимаешь, не выйдет.

— Что, мало? Ну… я вам окорок ещё хороший добавлю.

— Ну пойми ты, женщина! Это же невозможно!

Глаза хозяйки неприятно сощурились:

— Значит, не хотите помочь?

— Не то чтобы не хотим. Не можем. Не в наших это силах.

— Сволочи вы. Не желаете выручить бедную женщину. А я-то, дура, для них старалась…

Пора было уносить ноги. Мы припустились к выходу, сопровождаемые воплями:

— Люди в белых халатах, называется! Только карман свои набить! А если я не могу дать столько, чтобы ваша жадность нажралась, так и помощи никакой! Я ещё разузнаю…

Вездеход резко взял с места и полетел прочь со всей скоростью, на какую был способен. Стоя на пороге трактира, хозяйка изрыгала проклятья. Она ещё долго махала руками, выкрикивая гадости нам вдогонку.

Реанимобиль стоял задом к дороге. Бригада тоскливо бродила вокруг, плюясь, переругиваясь и скучно куря. Люси приветливо помахала им из окошка:

— Салют, коллеги! Какие сложности в жизни?

— А, клиента везли. Расслаивающаяся аневризма аорты, кандидат на тот свет. Помереть он, конечно, обречён был, но зачем же делать это у нас в машине?! Полдня полицию ждали, да пока они ещё туда-сюда… Теперь вызов на контроль ЭКГ хрен знает куда, в Пески, а мы не жравши. Какие Пески на пустой желудок?

— Ну, это беда поправимая. Вы же прямо на дороге к злачному заведению стоите!

И Люси не пожалела красок, описывая кулинарное искусство конеобразной трактирщицы.

— Дорого, небось?

— Да вы что, задаром. За всю бригаду двадцатку отдали.

— Не врёшь?

— Помереть мне на этом месте. — Начальница препотешно осенила себя крестным знамением, используя вместо пальцев кончик хвоста.

Реаниматологи повеселели, дружно попрыгали в машину и отбыли в указанном направлении. Рат сияла, как начищенный пятак. Патрик кривился недовольно:

— Осмелюсь заметить, госпожа, делать своему ближнему пакости грешно, а уж радоваться этому и вовсе. Господь не одобрит вашего поступка, мэм.

— Разве тебе не понравился обед? — с невинным видом спросила мышка.

— Обед был замечательный, что правда, то правда, мэм. Мы дома такого и на Рождество не едали. Только от этой фурии на десерт может получиться несварение желудка.

— С таким нежным желудком на «Скорой» не фига делать, — авторитетно заявила начальница, — а что до ваших, сударь, беспочвенных обвинений, то я их решительно отметаю! Категорически! Личностью трактирщицы никто не интересовался. Пусть пообщаются, — заключила Люси злоехидно и, сложив лапки на животе, погрузилась в дрёму у меня на коленях.

Я переложил её на спальное место в тряпочки и последовал доброму примеру. Закрывая глаза, я про себя пожалел Патрика. Ему-то не видать послеобеденного отдыха. В Озёрах ждут.

Мы проскочили границу сектора. И тут же сзади захрустело, задвигалось, ударило по вискам головной болью перемещение. Мышка ворохнулась в постели и сонно пробурчала:

— Зря не послушали профессора Еггерта…

— Что?

Но Люси уже сопела, отвернувшись.

Глава двадцать девятая

— Тьфу, зараза! Не чай, а писи сиротки Аси! — Войцех выплеснул остатки содержимого кружки прямо в пыль.

— Всё, заварка кончилась. Кофе тоже. Придётся на местную бурду переходить.

Уже сутки стояли мы в Фишече. Кроме нашей бригады здесь же обретались линейная — две смуглые дамы с непроизносимыми именами (охотно, впрочем, откликавшиеся на Бетти и Сару) — и инфекционная перевозка — фельдшер, с которым мы гоняли сейчас чаи, сидя на порожке его машины. Водители составили автомобили задними люками друг к другу, образовав на берегу обрыва, под которым лежал посёлок, трехконечную звезду.

— Что, связи так и нет?

— Нет и не предвидится.

Вопреки уверениям диспетчера, к нам за помощью никто не торопился. Как и к коллегам, получившим распоряжения, полностью аналогичные нашим.

— Может, рассосалось? — предположил Войцех. — Простоим до восстановления связи, да и отзовут.

— Это вряд ли. Что-то здесь назревает, и, судя по всему, серьёзное. Иначе бы этих здесь не было. — Я показал рукой в сторону.

Там, на противоположных друг другу холмах, господствовавших над местностью, стояли две машины с шестиконечными крестами на бортах. За всё время, что мы торчали здесь, из машин ни разу никто не выходил.

— Стервятники, пся крев! — плюнул Войцех. — Не к добру это, Шура, помяни моё слово.

Я поднялся с подножки и направился к своему вездеходу за сигаретами. По пути меня вновь остановил великолепный вид на долину.

Возвышенность шла широкой дугой, завершавшейся округлой скалой, называемой местными жителями Вратами Реки. Имя весьма точно характеризовало вид этого старого красного камня: он изгибался крутой аркой над низкой пещерой. Река брала своё начало где-то там, в тёмных глубинах скалы. Её воды за годы работы пробили в граните пологое ложе, обрывающееся в огромном природном бассейне у подножия. Оттуда река плавной излучиной изгибалась по равнине, неспешно унося свою волну вдаль. Берега её обильно поросли тростником, где гнездились целые стаи шумливых птиц. Местами вода подмыла рощицы кривоватых раскидистых деревьев, и те, из последних сил цепляясь корнями за прибрежные камни, старались удержаться на суше. С нависших над полотнищами серо-зелёной ряски плакучих ветвей ныряли вниз головой изумрудные зимородки с белыми щёчками и тяжёлыми клювами.

Из Фишеча были видны ещё две деревни — такие же свайные посёлки с плетёными хижинами, длинными остроносыми лодками и сушащимися снастями в обрывках тёмных водорослей. Одна из них располагалась выше по течению, почти у самых Врат Реки, другая — намного ниже, между холмами у выхода из долины, на которых несли свой дозор реанимобили Тринадцатой подстанции.

Люси пригласила меня послушать, что рассказывают Бетти и Сара об эпидемии. Непосредственного участия в работе в её очаге они пока не принимали, но несколько дней ночевали на базе и присутствовали на пятиминутках, где докладывалось положение дел. Заинтересовался и Войцех. Рассказка получалась такая.

Заболевание непонятного происхождения, тяжёлое, с высокой смертностью. Начинается общей слабостью, разбитостью, головной болью. Потом присоединяется сильнейшая ломота в суставах, рвущий кашель, ручьём течёт из носа, прогрессивно нарастает температура, достигая ужасающих цифр — с помрачением сознания, бредом. В отдельных поселениях Озёрного края заболевало до девяноста процентов жителей. И вот что интересно: заражение касалось только коренного населения. Выходцы из нашего мира, судя по всему, обладали стойким иммунитетом к неизвестной хворобе.

Добрая половина «Скорой помощи» стеклась в озёрные сектора. Лекарств от напасти подобрать не удавалось — вся помощь ограничивалась общим дезинтоксикационным лечением да жаропонижающими. То тут, то там среди наших автомобилей мелькали бригады Потерянной подстанции. На них почти не обращали внимания — не до разгадывания дурных примет.

Самое печальное, что обречённость положения и страх перед недугом привели к возникновению массовых психозов. Этим, очевидно, и объяснялось наше присутствие здесь. И хуже того — неизвестно откуда родился слух, что именно пришедшие из нашего мира распространяют заразу. Медиков не трогали, согласно известному принципу «не плюй в колодец», но были зафиксированы набеги на городские окраины и особенно высокая активность в зоне военных действий.

Заболевшие, покуда в силах стоять на ногах, десятками пёрлись туда, предпочитая умереть в бою, прихватив с собой на тот свет пару-тройку виновных в их беде «нелюдей». Несомненно, значительная часть сложивших буйны головы благополучно выздоровела бы, но… Разумные аргументы в таких случаях бессмысленны.

— Кстати, вы обратили внимание, что весь Фишеч населён только местными?

До сих пор мне как-то не приходилось задумываться о таких вещах. Больные есть больные, я не пытался делить их на местных и пришлых. Но, присмотревшись, можно было заметить в лицах здешних жителей какую-то инакость, непохожесть. Разрез ли глаз, рисунок ли скул чуть другой. А в общем люди как люди. Мы лечим всех, без различия пола, веры и цвета кожи.

В раздумье я поглядел вниз, на селение. Там происходило непонятное. Все жители, собравшись на площади в ярких одеждах, ритмично взмахивали руками и, глядя вверх по течению, дружно выкрикивали что-то. Насколько можно было разобрать, они обращались к некоему высшему существу с просьбой о защите и покровительстве.

— Кому они молятся?

— Хозяйке вод, — ответила мне смотрящая туда же, на толпу, начальница, она, по их мнению, обитает в той пещере, где берёт начало река. Примитивный, в общем-то, культ.

Какая-то из смуглянок (я их всё время путал) отправилась прогуляться в сторону Врат Реки. Войцех взялся подавать глупые советы водителям, втроём увлечённо копавшимся в замасленных кишках его автомобиля. А я вернулся к прерванному занятию — хлебать мочевидный чай — заваренные по третьему разу спитые остатки. Толпа на площади унялась, начала разбредаться по домам. Пока в Фишече ещё никто не заболел. Будет ли дальше оберегать своих подданных Хозяйка вод?

От людей на улицах отделилась маленькая фигурка, побежала в нашу сторону. Когда человек поднялся приблизительно до середины склона, мы узнали в нём поселкового старосту.

— Связь! — звал он. — Телефон заработал!

— Сходи, Шура, узнай, чего от нас хотят, — повелела Люси.

Я спустился вниз и проследовал за старостой в общественное здание огромное, возведённое из тростника строение, одно из немногих, стоявших на берегу. Большая часть домов посёлка забегала в реку, опираясь на высокие сваи. Между постройками перебрасывались плетёные мостки для ходьбы.

Окна в здании местной мэрии отсутствовали. Свет просачивался мелкими лучиками сквозь дырочки в стенах из лёгких циновок, создавая причудливую игру теней. Телефон был прикреплён к столбу, подпирающему высокую крышу.

Слышимость была омерзительной. Голос старшего врача с трудом продирался сквозь шорохи и помехи на линии:

— …Нападения слишком участились… заявление военной администрации… подвергнет показательной бомбардировке десять приграничных… если население немедленно… входит Фишеч и две близлежащих… ультиматума уже истёк… ф-ф-р… Как поняли?

— Что мы должны делать?

— Буль-буль-буль…

— Что, не расслышал?

— Шур-фур-фурр…

— Что?!

— Убирайтесь все оттуда как можно скорее!

— Понял, уезжаем немедленно.

Я поспешно отправился к машинам.

— Бросаем всё к чёртовой матери и срочно уматываем!

— Что случилось?

— Точно не понял, но похоже, нас сейчас бомбить будут.

Все зашевелились, разбегаясь по своим местам.

— Господи! Сара!

— Где она?

Крошечный силуэт виднелся у самых Врат Реки. Я помчался туда изо всех сил.

Отделявшее нас от Сары расстояние я преодолел со скоростью, достойной олимпийского чемпиона. Подлетев к женщине, схватил её за руку и, не вдаваясь в объяснения, поволок к автомобилям. Но было уже поздно.

Откуда-то сбоку вывернулся, разрывая небо треском пропеллеров, боевой вертолёт. Заложил, снижаясь, широкую дугу Его разворот завершился в двух шагах от нас. Я швырнул Сару наземь, сам навалился сверху, прижимая её к камням, чтоб с перепугу не побежала, став мишенью для бортовых орудий.

Люк в брюхе вертолёта распахнулся, и оттуда, крутясь, рухнули в воду две жёлтые бочки. Сам аппарат тут же отвалил в сторону и завис поодаль, наблюдая за результатом. Бочки раскрылись, затянув поверхность маслянистой жёлтой плёнкой, немедленно вспыхнувшей бездымным ярким пламенем. Увидев огонь, пилот повёл машину прочь — к другим целям, возможно.

В оцепенении смотрели мы с Сарой, как огонь медленно отплывает по течению к первому посёлку. Вот уже начали загораться одна за одной сваи и площадки, на которых стояли дома, лодки, привязанные под ними. Селение охватила паника. Люди, толкая друг друга, бежали по мосткам к спасительному берегу. Одна из лёгких плетёных перемычек не выдержала тяжести, и десяток человек, истошно крича, рухнули прямо в огонь. Они ныряли с головой, пытаясь сбить с тела пожирающее их пламя. Бесполезно. Напалм водой не смывается. Кто-то протянул с берега одному из горевших руку, очевидно намереваясь потушить его на суше песком, но тут же его собственная одежда полыхнула, и он покатился по земле вопящим комом огня. Остальные уже не пытались никому помочь, отскакивали в стороны, чтобы не вспыхнуть самим. Дальше по течению находился Фишеч. Через несколько минут пламя принесёт течением и туда.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Мы непроизвольно обернулись в ту сторону, подозревая разрыв бомбы или ракеты. Но нет, источником шума стала скала — Врата Реки. Вместо спокойного, неспешного плеска струй из-под каменной арки вырывался колоссальный столб воды, которая с рёвом низвергалась в бассейн, круша его стены и растительность вокруг. Река завыла, зарычала, колотясь в ставшем тесным для неё русле.

Мгновение — и она широко разлилась по окрестностям, сметая рощицы, затопляя тростниковые заросли. Озеро горящего напалма унесло далеко в сторону, туда, где прежде зеленел сочной травой луг.

Буйство воды продолжалось недолго. Врата Реки резко прекратили извергать неукротимые фонтаны, будто там внезапно перекрыли кран. Из-под арки не вытекало более ни капли — словно Хозяйка вод, чтобы спасти Фишеч, выплеснула весь свой запас до конца. Река мало-помалу возвратилась в своё русло, а затем начала мелеть. Реанимобили Тринадцатой подстанции снялись с холмов и ходко направились к сожжённой деревне на противоположном берегу. Работы там им хватит. Напалм штука жуткая.

От Фишеча бежали люди, выкрикивая слова благодарности спасшему их от огня божеству.

Мы с Сарой расслышали со стороны входа в арку слабый стон. Скорее не услышали даже, а почувствовали — настолько он был тих. Повинуясь инстинкту медика, мы решили посмотреть, что там стряслось. Звук исходил из глубины самой пещеры, где только что бурлила вода. Мы осторожно заглянули внутрь.

В полумраке на каменном полу различалась фигура совершенно нагой девушки с разметавшимися длинными волосами. Я поднял её и выволок наружу, удивляясь неожиданной лёгкости ноши. Великолепная тёмная грива волос спадала почти до земли, мешая идти. На свету, умостив пострадавшую на травке, мы произвели беглый осмотр.

Дыхание редкое, поверхностное. Зрачки на свет реагируют вяло. Пульс на периферии не определяется. Плохи дела! Мы с Сарой подхватили безжизненное тело на руки и бегом потащили в сторону лагеря.

Патрик, разглядев издалека наши усилия, правильно сориентировался, завёл машину и подогнал её по каменистой возвышенности прямо к нам. Раскрыв задний люк, выдернул носилки. Больная помещена внутрь, а мы влезли за ней, в салон. Люси, прибывшая на вездеходе вместе с Патриком, принимала во всём деятельное участие.

— Сухая, шершавая кожа. Обмётанные губы. Высохшая, потрескавшаяся слизистая рта. Глаза запали. Ногти бледные. Шура, тебе это ничего не напоминает?

— Напоминает. Ту дуру, что от нас посреди пустыни бежала.

— Вот-вот. Выраженные признаки гиповолемического шока. Следствие глубокого обезвоживания.

— Ты знаешь, откуда мы её вынули?

— И тем не менее.

— Как могло такое случиться посреди Озёрного края? Ведь здесь кругом вода!

— Понятия не имею. Не наше дело. Ладь капельницу — это в любом случае необходимо. Сара, что это у тебя?

Смуглянка вертела в руках искусной работы перламутровый гребень, весь изукрашенный затейливой резьбой.

— Там, в пещере, подле неё лежал. Наверное, ей и принадлежит.

— Красивая вещичка… Шура, что ты копаешься?

— Вен на локтевом сгибе нет.

— Ищи на кисти.

Я положил безвольную ладонь девушки себе на колено. На белом мраморе синих прожилок не определялось. Осторожно раздвинул тонкие пальцы, щупая, не затрепыхается ли где венка. Что-то странное мелькнуло между фалангами. Я развёл их пошире. Замер остолбенело. У девушки между пальцами находились перепонки! В растопыренном виде её ладонь очень напоминала бы гусиную лапу, если б не холодная белизна кожи. Во рту пересохло.

— Люсь, дай-ка попить и подойди сюда.

Люси подкатила ко мне по полу пластиковую бутыль с водой и запрыгнула на край носилок.

— Никогда не видела ничего подобного. Атавизм какой-то.

Сара перебралась в заднюю часть машины, повозилась там. Точно такие же перепонки обнаружились и меж пальцами ног пациентки.

Заинтересовавшийся нашими движениями Патрик перевесился через окошко перегородки в салон. Вдруг лицо его побледнело, глаза расширились, челюсть нелепо отвисла. Он быстро-быстро начал креститься, шепча одну молитву за другой.

— Ты что, привидение увидел, — насмешливо пропищала Люси, — или на тебя голые женщины всегда так действуют?

— Вы, вы… Знаете, кто это?

— Призрак твоей бабушки?

— Это же русалка!

— Ну, русалка она там или вовсе баба-яга, а капельницу ставить нужно. Шура, ты не уснул там?

— Сейчас, только водички попью.

Я скрутил крышку и поднёс к губам горлышко бутылки. Несколько капель скатилось у меня по бороде и упало на высокую девичью грудь. Грудь пострадавшей чуть приподнялась, веки дрогнули.

— Интересно…

Уже умышленно я плеснул немного воды на светящееся белизной тело. Девушка задышала чаще, губы шевельнулись, глаза открылись, мутно глядя широкими зрачками.

Сомневаться не приходилось — каким-то загадочным образом красавица усваивала попавшую на её кожу жидкость. Я решительно перевернул бутылку кверху дном, так, чтобы вода стекала на нашу удивительную пациентку. С поверхности тела она исчезала неизвестно куда. Даже носилки намочить не успевала.

Больной между тем, вопреки медицинским прогнозам, становилось всё лучше. Вот только бутыль опустела. Схватив мятое синее ведро, из которого мы обычно мыли салон, я выскочил наружу. У автомобиля плотно, плечом к плечу, стояли жители посёлка, окружив нас широким кольцом. Я швырнул кому-то ёмкость, приказав:

— Воды, быстро!

Ведро поймали и убежали. Буквально через минуту оно вернулось уже полным до краёв. Комментарий Люси отличался завидной простотой:

— Ненаучно, но помогает. Лей, не жалей. Струйка с лёгким звоном устремилась вниз. Вот уже девушка разлепила губы и прошептала:

— Волосы…

— Что?

— Намочи волосы…

Я сгрёб в горсть её роскошную шевелюру и затолкал в ведро. Больная окончательно пришла в себя, завозилась, присела на носилках, потянулась к воде. Она напилась прямо из грязной посуды, а остаток вылила себе на голову. По окончании этих необычных реанимационных мероприятии девушка выглядела совершенно здоровой. Нежная кожа расправилась, обретя упругость, зелёным глазам вернулся живой блеск. Она, нимало не стесняясь своей наготы, сладко потянулась, колыхнув чашами грудей. Обратилась ко мне:

— Благодарю тебя, колдун из другого мира. Я думала — уже всё…

Патрик больше не высовывался из кабины, продолжая креститься и мелко дрожа. До меня донеслись из-за перегородки слова:

— Ведьмы не оставляй в живых…

Пациентка бросила в сторону кабины ненавидящий взгляд.

— Как ограниченны эти верующие в Распятого! Если что-то не соответствует их ложным представлениям о мире, то оно — греховно. Какая чушь! Что дурного в той реке, что берёт от меня начало? На ней живут и кормятся сотни людей.

— Так ты что… Ты и впрямь русалка?

— Я — Хозяйка вод! — гордо вскинула голову наша гостья.

Везёт же мне на знакомства со всякими потусторонними силами! И каждый притом колдуном назвать норовит. Я, чего доброго, сам в это скоро поверю!

Исцелённая наяда взяла меня за руку, отворила дверь И твёрдо ступила на землю, прикрывая глаза ладонью от яркого света. Движения её были исполнены непередаваемой грации.

Люди, окружавшие наш автомобиль, не приближаясь, склонили головы в приветствии, потом опустились на колени и наконец легли ниц, простёрши руки в сторону Хозяйки вод. Та сделала жест, позволяющий им встать. Народ поднялся, оглашая округу криками хвалы за избавление их от огненной погибели. Речная нимфа стояла в своей ослепительной наготе, опершись рукой о пышное бедро, и благосклонно принимала восхваления. Насытившись ими, попросила внимания.

— Вы должны поблагодарить за то, что видите меня вновь, этого колдуна, — она показала на меня, — и его свиту, — жест в сторону Люси и Сары, — без их помощи меня уже не было бы в живых. Слишком много воды требовалось, чтобы отвести от деревни плавучий огонь.

Русалка, вычесавшая свои волосы досуха, обречена на смерть.

Вновь хвалебные крики, теперь уже в наш адрес. Когда они стихли, по толпе поползли шепотки, переходящие местами в споры. Наконец к ногам Хозяйки вытолкнули напуганного старосту. Он поозирался по сторонам, ища подмоги, и робко начал:

— Мы все несказанно рады твоему чудесному спасению, о пресветлая! Но скажи нам, убогим, как мы теперь будем жить? Гибельное пламя не коснулось наших жилищ, но реки-то больше нет. К вечеру, если не раньше, остаток воды уйдёт из неё. Чем же нам прокормиться? Не можешь ли ты вернуть воду обратно, чтоб нам не пойти по миру?

Красавица задумалась.

— Я не знаю, не утратила ли теперь свою силу. Будь со мной гребень, я могла бы это легко проверить.

— Этот? — протянула перламутровую диковину Сара. — Я подумала, что он твой, и прихватила его из пещеры.

Наяда склонила голову набок, колыхнув тяжёлую волну тёмных волос, тихонько провела по ним сверху вниз гребнем. Тут же по их концам заструилась, сбегая на землю, чистая прозрачная влага. Жители Фишеча завопили от радости:

— Праздник! Праздник! Празднуйте наше чудесное спасение и возвращение реки! Все на праздник! — И они хлынули в деревню, где тут же на берегу начали зажигаться костры и заиграла музыка.

— Проводи меня, — попросила русалка. Я подал ей руку, и мы неспешно двинулись к Вратам Реки. Как бы не заработать косоглазие, дивясь на её прелести!

У подножия красного камня мы расстались.

— Ты всегда будешь желанным гостем здесь, — заверила Хозяйка вод, — я не забуду того, кто спас меня.

И нимфа ступила на дно бассейна, начиная на ходу расчёсывать волосы. Вода струилась с них всё быстрее и быстрее. Взмахнув последний раз на прощанье рукой, наяда исчезла в глубине пещеры. Поток хлынул оттуда, заполняя каменный жёлоб, как встарь. За судьбу реки можно было не беспокоиться.

Глава тридцатая

По возвращении я застал Люси горюющей над пустой вызывной картой.

— Спросил? — с ходу задала мне вопрос начальница.

— Что? — оторопел я.

— Фамилию, имя, отчество.

— А что, у русалок бывают фамилии? Я полагал, ничего такого у них нет.

— У русалок много чего бывает. Например, рыбьи хвосты вместо ног. Оч-чень скользкие. Все вы, мужики, одинаковые. Увидел смазливую мордашку да вертлявую попку, весь разум и отшибло. Как вот теперь графу заполнять?

— Люсечка, не беспокойся, моё солнышко. Ты у меня всё равно самая лучшая. Честное слово! А карточку так и так отписать нельзя. Ну ты сама подумай: «Русалку в состоянии гиповолемии полили водой. Состояние улучшилось». Нас к нашим же коллегам на консультацию не отправят?

— Не отправят. Те ещё хуже. Сеппо, покойник, царство ему небесное, писал: «Больная проживает с сыном и с двумя кошками. Одна из кошек белая». Джонса без врача к алкоголику отправили. Сдаёт карточку, которая начинается: «На момент прибытия «Скорой» тело стоит качаясь и выражается нецензурно». А у Ольгерта Полли вообще шедевр творчества: «После проведённой терапии. Двоеточие. Дыхание отсутствует. Пульс не определяется. АД ноль на ноль. Констатирована биологическая смерть». Знать, неслабо полечил!

На звуки музыки сходился народ из окрестностей. Жители Рилса, лежащего ниже по течению, даже толком испугаться не успели, настолько быстро всё завершилось. Подходили, перебравшись через реку на уцелевших лодках, и погорельцы, оставшиеся в живых. Сверху нам хорошо было видно, как выносили на берег чаны с брагой, жарили на угольях рыбу, тащили огромные корзины фруктов. Молодёжь собиралась поближе к музыкантам, там кружились в быстром танце пары.

— Немногого же стоит их благодарность, — желчно заметила Люси, — даже к столу не пригласят.

— Ты ещё не отвыкла от этих глупостей — ждать чего-то от нашего населения? «Спасибо» сказали — и будь довольна.

— На хлеб мне мазать то «спасибо»? — мрачно процедила начальница. — Так в нём калорий ноль.

Вверх по склону в нашу сторону двинулась небольшая группа.

— Зря вы, пани Рат, на население грешили, — обратил на них внимание Войцех, — вот, похоже, и приглашающие.

— Пока ещё не пригласили, — пессимистично буркнула мышь.

Пессимизм оказался оправданным. К нам прислали пострадавших из сгоревшего посёлка.

— А я что говорила?

— Ну… Хочется всё-таки думать о людях хорошо.

— Когда б мы с Шурой от своей клиентуры хорошего ожидали, наши гробы давным-давно в болоте бы гнили.

— У вас — специфика…

— У нас у всех специфика. «Скорая помощь» называется. Чем лучше для них постараешься, тем вернее на тебя жалобу напишут.

Бетти и Саре достался высокий худой старик с буквально измолотыми в крошку рёбрами справа. Насколько мы поняли, он, споткнувшись, упал, а обезумевшая от страха толпа пробежала прямо по его телу. То, что он дошёл до нас на своих ногах, было просто удивительно.

Войцех увёз женщину, свалившуюся с мостков, — у неё наличествовал сложный перелом плеча.

Рядом с нами остался паренёк, на вид лет четырнадцати. Он бережно поддерживал левую руку на весу правой. Больное место было туго замотано грязной тряпкой.

— Показывай.

Под тряпкой обнаружилось почти здоровое с виду предплечье, на котором просматривалось лишь одно маленькое чёрное пятнышко. Мы вгляделись. Крошечная с виду ранка с обугленными краями уходила в глубь тканей, словно в руку ткнули раскалённой спицей. Маскирующая повреждение краснота отёка ещё не успела нарасти вокруг. Одна-единственная капелька той пылающей мерзости, которой полили реку наши соплеменники!

Я попытался измерить глубину раны чистой иглой от шприца. Игла провалилась до канюли, не найдя дна. Меня передёрнуло. Щёки залила краска стыда за свою принадлежность к обществу, где не только производят подобные вещи, но и экспортируют, чтобы заливать ими волшебные миры, превращая их в безрадостные подобия собственного.

Морфий под кожу. Стерильный бинт. Перевязь, чтобы подвесить руку.

— Зенит, нам номер наряда и маршрут до Озёрной больницы. Замену в Фишеч, если нужно. Здесь ни одной бригады не осталось.

— Поняли вас, девятнадцать. Записываем…

Двигатель вездехода покашлял пару минут, громко чихнул и заглох. Стрелка уровня топлива прочно обосновалась на нуле.

— Послал господь пилота! Сколько в посёлке стояли, не удосужился у соседей канистру бензина спросить! Что, толкать теперь до самой больницы?

Патрик бестолково переминался с ноги на ногу, разводя руками. Оправдываться было бессмысленно.

— Звони, Шура. Вот позор на наши головы! — Люси злобно сплюнула и отправилась проведать пациента. Морфий сработал, боль отступила, паренёк измученно забылся прямо на жёсткой лавке салона. Сожжённую руку он, выпростав из подвески, откинул далеко в сторону, оберегая во сне.

— Прозевавшие Бензин один-девять, к вам сейчас подойдёт четвёртая кардиологическая, отольёт немного.

— Спасибо, Зенит.

Патрик заметно обрадовался. Благо, что подмога поблизости нашлась. Могли бы припухать долго.

— Господь к убогим милостив, — пояснила начальница, в упор глядя на нашего бездарного водилу.

За кустами показалась высокая крыша реанимобиля. Вскоре он притёрся бортом к борту нашего обшарпанного транспорта. Патрик отправился за ведром и шлангом, а я, посадив мышку на плечо, вылез поприветствовать коллег. Дверцы машины распахнулись. Сердце моё ёкнуло. Интересно, побьют меня или удастся свалить вину за такую трапезу на начальницу?

Медики обрадованно замахали руками. Похоже, морда лица останется цела. Я осмелился подойти, поздоровался.

В ответ парни рассыпались в благодарностях. Они горячо клялись, что вкуснее не едали если не в целой жизни, то уж, во всяком случае, в этом мире. А дешевизна обеда привела их в такое изумление, что до сих пор деньги пересчитывают, не в силах поверить, что отдали так мало.

— Как вам хозяйка понравилась? — сделала наивную мордочку Люси.

Врач бригады отгрыз кусок от вдохновляюще пахнущего огромного бутерброда, прожевав, ответил:

— Весёлая дама. Хотела, чтоб мы ей какого-то мороженого дохляка отреанимировали.

— А вы что?

— Мы велели ей разморозить его предварительно. Постепенно, аккуратно, прибавляя в день по четверть градуса тепла. А мы будем либо сами заезжать процесс контролировать, либо кого из коллег присылать. Пока что педиатров отправили дополнительно проконсультировать. В леднике у ней градусов двадцать ниже нуля, покуда оттает, разработаем дальнейшую тактику. Не лишаться же такого заведения из-за того, что ейного свёкра сам Христос не воскресит! — И доктор снова откусил изрядную долю своего интересного харча.

— Нормально восприняла?

— Ха. Видишь, гонорар пережёвываем. Угощайтесь! — И коллега отвалил нам солидный ломоть аппетитнейшего окорока, кинув его на пышную белую краюху Надо быть, того самого, который сулили нам.

Начальница долго искала хвоинкой в зубах остатки мяса, глядя вослед удаляющемуся реанимобилю. Наконец вымолвила восхищённо:

— Вот это есть то, что я назову настоящим, подлинным профессионализмом. Что скажешь?

— Век живи — век учись.

Дорога упёрлась в длинный каменный причал, уходящий в огромное озеро. Другого берега различить я не мог. Поверхность воды, покрытая мелкой рябью, казалась совершенно пустой.

— Приехали! — скомандовала начальница.

— А где ж больница?

— Сейчас покажу.

Я подобрал съехавшую вниз папку с бланками, раскрыл, выискивая чистый сопроводительный лист. Люси наклонилась, пристально глядя куда-то мимо рычагов включения переднего моста и понижающей передачи. Смотрела долго, внимательно. Наконец подняла глаза:

— Патрик!

— Слушаю вас, госпожа доктор.

— Скажи, пожалуйста, что в вашей армии сделали бы с человеком, своими действиями подрывающим боеготовность подразделения и срамящим своё непосредственное начальство?

— Я полагаю, во время ведения боевых действий такого солдата расстреляют, мэм.

— Шура, у нас автомат заряжен?

Водитель изменился в лице. Он перевёл взор туда, куда указывала мышка. Краник переключения топлива смотрел влево.

— Ты что, чудо стриженое, первый раз слышишь о существовании резервного бака? Всё, что тебе нужно было сделать — повернуть кран в другую сторону. Там ещё пять галлонов бензина! Даже я об этом знаю.

По виду Патрика было ясно, что он и не подозревал ни о чём подобном.

— Чёрт бы побрал твою католическую душу!

— Грех вам так говорить, мэм.

— Грех не знать, где у машины руль.

— Я знаю, мэм.

— Зато я не знаю, где у тебя голова, — склочно объявила мышка, — так и быть, в этот раз я тебя помилую. Расстрел заменяется покупкой пары пива за твой счёт. Но не думай, что следующая оплошность обойдётся тебе столь же дёшево! Иди, сын мой, и не греши впредь.

— А больница-то где? — вернул я начальницу к текущим делам.

— Да вон же она, — указала Рат куда-то вдаль. Мне с трудом удалось на горизонте высмотреть какое-то тёмное пятнышко.

— Я уже слышал пожелание перевести «Скорую помощь» на гусеничный ход. Но не превращать же её в амфибию!

— Почему нет? В паводок полезно. Но этого, к счастью, не требуется. Радиостанция больницы настроена на частоту наших машин. Вызывай «Дельфина», и нам пришлют транспорт. А на экстренный случай там, внизу, под причалом, всегда есть несколько моторных лодок.

Менее чем через четверть часа к пирсу привалился большой белый катер. Расторопная команда помогла нам перенести паренька в просторную каюту — скорее палату, оборудованную всем необходимым для транспортировки больных. В случае необходимости, здесь можно было даже произвести несложную операцию.

Патрик остался на берегу стеречь вездеход и добывать пиво для смытия своего позора, а мы отправились сопровождать пациента. Убедившись в том, что он удобно устроен в каюте под присмотром здешнего санитара, мы вышли подышать на палубу. То есть вышел, конечно, я — напарница привычно восседала в левом нагрудном кармане.

Свежий ветерок трепал мне волосы. Пахло речной водой, нагретой жестью палубы и чем-то специфически корабельным. Облокотившись о заграждение, я наблюдал за тем, как пятнышко росло, превращаясь… в остров? О, нет!

Больниц я на своём веку перевидал всяких. Огромные, из стекла и стали, современные корпуса ведущих клиник; типовые панельные и кирпичные здания городских и районных больниц; особняки прошлых веков, чьи стены хранят память о вошедших в историю знаменитостях; бревенчатые домики сельских стационаров чистые и ухоженные либо полуразвалившиеся и доживающие последние дни; брезентовые палатки полевых госпиталей. Побывал раз даже в лечебнице, оборудованной в двух квартирах первого этажа обычного городского дома. Но больница Озёрного края являла собой нечто удивительное.

Представьте себе корпус старого корабля, или, скорее, баржи, прочно растянутый на четырёх массивных якорных цепях. На палубе настелены неохватные брёвна огромной длины, далеко свешивающиеся за борта судна.

А на этих брёвнах, как на помосте, выстроен в хаотичном беспорядке целый город цепляющихся друг за друга, громоздящихся одно на другом безо всякой системы строений самых разных форм и размеров. Материалы, использованные для строительства, изумляли многообразием — от досок и фанеры, кирпича и бетона до рифлёного алюминия, листовой жести и пластика.

Общая картина более всего напоминала попытку трёхлетнего ребёнка соорудить домик из разнокалиберных и разноцветных кубиков, результатом чего стала неустойчивая и безобразная, ни на что не похожая куча. Надо полагать, новые помещения пристраивались на протяжении многих лет в соответствии с текущими потребностями безо всякой оглядки на эстетические свойства. Было очень странно, что баржа до сих пор не затонула или не перевернулась под тяжестью сооружённой на ней конструкции.

— Там, под днищем, пришлось намыть искусственную мель, — пояснила мне мышка.

— Для чего ж такие старания? Не проще ли было перенести клинику в другое место? Тем более, как я слышал, это предлагали сделать неоднократно.

— Не проще. У них есть свой огромный резон. Приедем — покажу.

Буруны под носом катера начали спадать, и посудина приткнулась бортом к дощатым мосткам, нависающим над водой. Высота их была рассчитана так, чтобы палуба судна оказалась вровень с настилом. Команда закрепила канаты на массивных чугунных катушках и поволокла носилки в жестяную галерею приёмного покоя, протянувшуюся по всей длине носовой части больницы.

Передача больного дежурному хирургу не заняла много времени. Тот лишь устало поёжился, потёр лицо и молча принялся заполнять историю болезни. Которого по счёту искалеченного бомбёжкой привезли мы ему сегодня?

— А теперь пойдём полюбуемся на главную местную достопримечательность, пригласила меня Люси.

По узеньким досточкам, огороженным хлипкими верёвочными леерами, мы обогнули плавучее строение, перебравшись на корму. Здесь имелось нечто вроде небольшой палубы, крытой выгоревшим брезентовым тентом. От палубы вниз вели широкие сходни прямо к… чуть не сказал — к воде, но это было не так.

Значительную площадь водоёма, не меньше теннисного корта, занимала неслыханная в этом мире диковина — толстая искрящаяся льдина, не тающая каким-то чудесным образом. Границы ледяного поля обозначали яркие оранжевые вешки. На холодной ноздреватой поверхности я различил ровные ряды идеально круглых прорубей, в которых тяжко плескалась тёмная поверхность озера.

Сосчитав лунки, числом девяносто шесть (шесть рядов по шестнадцать), я углядел рядом с каждой вмороженный в лёд белый конус с номером, имеющий на своей вершине кольцо. К кольцам были привязаны длинные верёвки, на конце верёвок — вёдра. Одна, самая дальняя от нас, прорубь не имела ни ведра, ни номера на конусе.

Мимо нас взад-вперёд сновали люди в белых и голубых халатах или зелёной хирургической форме с различными ёмкостями в руках; бережно наполняли свою посуду из дыр во льду, не погружая её туда, но аккуратно зачерпывая воду ведром и затем переливая. По тому, с каким напряжением они волокли тару обратно, казалось, что набранная ими жидкость значительно тяжелее обычной озёрной Н_2О. В этом занятии угадывалось существование какого-то порядка: медики не хватали первое попавшееся ведро, но уверенно проходили к определённой лунке и, если она оказывалась занята, ждали.

Глава последняя

Видя мою заинтересованность, мышка пояснила существо проводимых мероприятий:

— Предполагается, что вода в этих прорубях обладает целебными свойствами, в каждой — своими. Используют их либо по отдельности, либо в смеси, причём разные пропорции при смешивании придают им качества, которыми исходные компоненты не обладали. Все возможные комбинации до сих пор не изучены, постоянно открывают новые.

— Как же вода, будучи набранной из одного озера, но из мест, находящихся в паре ярдов друг от друга, может отличаться?

Люси пожала крошечными плечиками:

— Могу сказать лишь, что здешние врачи успешно излечивают практически всех, за редким исключением. И намного быстрее, чем в любом другом месте.

— Удивительно… А почему из одной лунки воду не трогают?

— Это местный секрет. Слухов на этот счёт много, и все друг другу противоречат.

— Душевнобольных тут тоже пользуют?

— Вот чего нет, того нет.

— Жаль. А то бы я полечился…

— Что, уже пора?

— Скоро дозрею от местных чудес. Призраки, русалки, перемещения, двери туда-сюда, вода живая и мёртвая, и прочее, и прочее… Бред!

Маленький доктор пристально посмотрела на меня и серьёзно сказала:

— Мне не хочется этого говорить, Шура, но ты сам напросился. Сдаётся мне, что мира безумнее твоего не существует. Вспомни вашу политику, войну, биржу, налоги, да что угодно! Что перед этим тутошние странности?

Я не обиделся, хотя, наверно, должен был. Возможно, в глубине души я был согласен с мышкой. Но что ответить, я знал.

— Понимаешь, Люси, когда я вспоминаю свою жизнь, я не думаю о таких вещах. У меня в сердце совсем другое: мой дом, моя семья… Я ведь счастлив был когда-то…

— Ох, как я тебя понимаю. Ты даже не представляешь себе как… Наверное, каждый человек выстраивает внутри мира, где он живёт, волшебный пузырёк своего маленького личного счастья и оберегает его, чтобы тот не лопнул, будь это счастье подлинным или иллюзорным. Если же такое случается, то это воспринимается как крушение всего мира. А мир-то никуда не делся. Ему — всё равно…

С такой искренней болью были произнесены эти слова, что я не удержался. Взглянув в крошечные чёрные глазки напарницы, спросил:

— Ты и о себе говоришь?

— А я разве человек? — невесело усмехнулась Люси.

— Да, — твёрдо произнёс я, — понятие «человек» определяется не внешностью. Не каждый, кто похож на меня, заслуживает того, чтобы так называться. Фишеч бомбили нелюди. В моём мире таких и впрямь полно. Но мир не на них стоит, поверь.

Люси отвела глаза, смутившись.

— Пойдём?

— Что ж, пошли.

Мы взобрались на борт катера, и он отправился обратно. Причудливые конструкции клиники постепенно исчезли за кормой. Казалось, кроме нас, не существует ничего — лишь бесконечная свинцовая вода, подёрнутая холодной рябью. Мне вдруг почудилось, что вокруг — море залившего весь свет безумия, из которого мы обречены отчерпывать крошечной ложечкой с ситечком, пропускающим лишь самые безобидные его формы.

Моя крошечная подруга в кармане что-то пищала. Я удивлённо узнал песенку, которую исполняла там, дома, популярная певица:

…проходит день за днём,

То радость, то печаль кому-то неся,

А мир устроен так, что всё возможно в нём,

Но после ничего исправить нельзя…

Подхватил припев:

Этот мир придуман не нами,

Этот мир придуман не мной…

А мотор стучал размеренно, приближая нас к берегу этого странного мира. Там ожидал нас наш старый, побитый автомобиль. Там ожидали нас новые вызовы.

Сегодня.

ЗАВТРА.

ЕЖЕДНЕВНО.

Гребцы галеры[3]

Тебе.

Ты всегда со мной,

где бы я ни был.

От автора

Предварю предлагаемую историю двумя рассказами о разных людях.

Первый, прочитав «Грань креста», пришёл в состояние неописуемого восторга и долго не мог остановиться, рассказывая, как он им восхищён. Замечу в скобках — человек зарабатывает хлеб литературным трудом. Ему естественно, захотелось увидеть продолжение. К тому времени я уже работал над новым романом, только он ещё был без названия. Незамедлительно ему было вручено страниц шестьдесят черновика.

Прочитал. Спрашиваю о впечатлениях. Что слышу? «Очень слабо. Очень сыро. Продолжение не должно быть таким. Я вижу твою книгу иначе». — И начал разъяснять, как следует писать добротную фэнтези.

Ребята, я не сочиняю фантастики! Я вообще ничего не сочиняю. Это книга о «Скорой помощи» и обо мне. Или обо мне и о «Скорой» — как кому нравится. А что до места действия — так нам всё равно, куда выезжать на вызов, в этот ли мир, в тот ли, да хоть бы и в саму преисподнюю.

Мы, и там очутившись, будем обезболивать ожоги от сковородок и колоть магнезию от повышенного давления, вызванного адской жарой.

Но в одном мой суровый критик мне помог. Теперь это не продолжение весёлой и динамичной «Грани». Это — просто книга. Это просто жизнь. Это просто судьба.

Другой — мой коллега, которого я высоко ценю и уважаю как замечательного человека и твёрдого профессионала.

Тот, изучив «Грань креста» и высказав своё мнение о ней как с читательской, так и с профессиональной точки зрения, в конце разговора заметил:

— Видишь ли, какое дело, Шура, из этой книги можно очень многое узнать о тебе.

И, посмотрев мне прямо в глаза, многозначительно добавил:

— Это я тебе как психиатр говорю.

Что ж, я и не отпираюсь. Вот новые странички в историю болезни.

О чём ветер поёт

В пустом сердце моем?

О том поёт, что огонь

Сжёг всё в сердце моем…

О чём ветер поёт

В пустом сердце моем?

О том, что вечный лёд

Сковал сердце моё…

О чём ветер поёт

В пустом сердце моем?

О том, что пламя и лёд

Вместе в сердце моем.

М. Фрай

Глава первая

«Скорая помощь»- не место работы. Это характер, образ жизни, это диагноз, если хотите. Она — наша каторга и тяжкий крест, но она же и радость, и высшая награда за всё.

«Скорая помощь» — это наркотик. Сладок её приманчивый яд, и отведавший его вновь и вновь будет к нему тянуться.

Незавидна участь бедолаги, который уволится со «Скорой» в поисках заработка, не будучи в силах прокормить семью на те жалкие гроши, что платят медикам за их нелёгкий труд. Снова и снова обречён он провожать взглядом несущуюся по улицам белую машину с красным крестом на борту, гадая, что за вызов получили бывшие коллеги, и всем сердцем желая оказаться сейчас там, вместе с ними.

Итак, «Скорая помощь».

Остыл в кружке крепко заваренный чай. Ночь за решётками терраски серебрит неверным светом болотистую чужую равнину. Передёргиваю плечами зябко…

Уже немало времени прошло, а я до сих пор недоумеваю, отчего фишки моей судьбы легли так, что меня забросило в этот диковинный мир, где имею быть.

В мир, бывший когда-то маленькой волшебной страной, населённой лесными духами, русалками и призраками, ставший после прихода моих соплеменников полигоном для жестокого неудачного эксперимента.

В мир, который они перекраивают свинцом и сталью на свой лад, грубо уродуя и калеча так же, как тот, откуда явились.

В мир, где взбесилась география, и огромные куски земной поверхности дважды в сутки перетасовываются, как карты в колоде, образуя новые непредсказуемые сочетания.

В мир, где «Скорая помощь», занесённая сюда как элемент чуждой цивилизации, несёт свою кругловечную вахту, ибо всегда существует необходимость лечить людей, а не только убивать.

Прошла сутолока первых дней, заполненных смесью растерянности и любопытства, пропал интерес к новым открытиям, повседневностью серых будней обернулись удивительные чудеса. И навалилась усталость — давящая, гнущая к земле тяжесть беспрерывной и нескончаемой пахоты.

Для чего люди работают? Задай этот вопрос любому и в большинстве случаев услышишь: «А жить-то на что?» Так ведь? У нас тебе тоже ответят вопросом на вопрос, но другим: «А что мне ещё остаётся?» Нет, правда, что?

Работа — способ добыть себе денег на жизнь.

Жизнь. Дом. Семья. Любимый человек. Друзья. Маленькие радости, которые позволяет себе каждый в меру своего понимания. Домашние заботы, повседневные хлопоты — пусть скучные, но необходимые… Много чего у людей есть за порогом места работы. Хорошо или плохо, радует, тревожит или огорчает — оно есть.

Что получится, если всё это у человека отобрать и оставить только служебные обязанности, причём, в теории, без права сна? Не на день, не на месяц и не на год даже — навсегда. До смерти. Не знаете?

Мы знаем. Получится станция «Скорой помощи» в диком и странном перевёрнутом мире, куда нас заволокли, не спросив ни мнения, ни согласия.

У нас больше нет своей жизни. Всё что осталось — бесчисленные фрагменты чужих судеб, в которых нам приходится принимать коротенькое участие. Даже не судеб — чужих бед. Чем и как живёт этот мир? Мы очень плохо это себе представляем, видя его почти исключительно из кабин своих автомобилей, а такой взгляд слишком односторонен. Не знаем людей, не имеем возможности познакомиться с ними. Всё общение с населением ограничивается фразами типа: «Что случилось?», «Поворачивайтесь на бок» да: «Потерпи немного».

Так и существуем: увидели на миг одно, другое, сто шестидесятое, две тысячи девятьсот первое — и записываем новый вызов. Кусочки, обрывки, фрагментики, а между ними — бесконечная дорога.

А нам самим что? И нам — кусочки да обрывочки. Вся наша кривая судьба такая-урывками спим, урывками жрём, урывками радуемся, коли есть чему. Отдых розовая мечта. Отпуск — легенда из разряда «ну и здоров же ты врать».

А ещё пришла боль. Боль утрат, тоска потерь. Сперва она ноющая, постоянная, затуманивающая восприятие действительности мутной плёнкой. Потом начинает отпускать помалу, и почти уже кажется, что ты опять жив. Но остаётся заноза — длинная, глубоко сидящая. Услышал ли мелодию, почуял ли запах, мелькнула смутно знакомая тень или колыхнулась ветка — воспоминание задевает эту занозу и остро отдаётся в душе.

Чем дальше, тем меньше остаётся тревожащих ассоциаций, но тем неожиданнее и страшнее пронзает тебя она.

Перебираюсь в столовую — там потеплее. Чайники на плите сдвинуты в сторону, чтобы не, перекипали — народу на базе мало, да и спит он по большей части. И что мне, дурню, не спится?

Сажусь в свой угол — за дальний столик у окна, спиной к стене. Я и вообще-то люблю, когда за спиной что-нибудь есть. Профессиональный рефлекс, уже почти безусловный, такой же, как необходимость отсутствия острых предметов в пределах досягаемости клиентуры. А это место, что я сейчас занял, — издавна моё любимое. Оно стало таким ещё там, далеко. Сперва просто уютным казалось, а потом…

Ну, это уже личное. Что проку рассказывать о том, что закончилось, так толком и не начавшись? Не настолько я мазохист, чтобы постоянно сдирать корки со старых царапин.

А ведь сладко было… Сладко и горько, радостно и больно разом. И стихи писал, и встречал, и ёжиков дарил. Маленьких таких ёжиков, стеклянных… Вот цветов почему-то не подарил ни разу. Теперь уж и не подарю…

Ну вот, а говорил — не мазохист… Э-э, и чай уже мало что не льдом подёрнулся! Тебе, Шура, свободное время иметь противопоказано. Вздрогнул от боли ожога. Дотлевшая до фильтра сигарета — откуда она у меня взялась между пальцев? Убей, не помню, чтобы закуривал.

По-ночному негромко позвали на вызов четыреста тридцать седьмую линейную бригаду. Когда я прибыл на станцию «Скорой помощи», счёт заканчивался в середине четвёртой сотни. Непрерывно изменяющийся мир, словно ненасытный Молох, заглатывает всё новых и новых людей, всасывая их, не подозревающих об уготованной судьбе, выдирая оттуда, где они привыкли с рождения жить, работать, любить. Оттуда, где и окончить свою жизнь собирались, да не сложилось…

По традиции, номера погибших вновь прибывшим не присваиваются. Сколько народу переместилось за этот срок под серый бетон кладбищенских плит, а сколько просто позволило набрать штатное расписание?

Вот и меня зовут. Неспешно поднимаюсь, застёгиваю халат, ставлю кружку с так и недопитым чаем на шкаф. Пригодится кому-нибудь, что добро выливать. Безо всякой охоты плетусь в диспетчерскую.

Сонная Руфь — самая молодая из наших диспетчеров, но, как и все остальные, худобой не страдающая — сфокусировала на мне мутный взгляд и объявила:

— А поднимай-ка ты, Шура, водителя. Хорош ночевать. Выезжайте из сектора помаленьку, вам врачи тьму народа наловили.

Я занят здесь тем же, чем и дома. Работы хватает. За свои пятнадцать лет психиатрического стажа я успел твёрдо убедиться в том, что верней, чем у меня, хлеб только у гробовщика. Пройдя стажировку на врачебной бригаде и — не скажу «привыкнув» — притерпевшись к специфическим местным странностям, я вновь обрёл привычный статус старшего начальника машины психперевозки.

Из «младших», кстати, в моём подчинении есть только водитель. Должен бы, в теории, быть ещё второй фельдшер или хотя бы санитар, а на практике я командую по преимуществу самим собой.

Я привык, впрочем, к этому уже давно и ещё не здесь. Имел я там, дома, какое-то время санитара. Лучше б его не было! Пользу от присутствия этого крупногабаритного молодца у меня в машине значительно перевешивали нахлобучки, получаемые от начальства за его систематическое пьянство.

Сей достойный муж за сутки, не напрягаясь, выкушивал литровую бутыль девяностошестиградусного спирта. Эстет был, кстати. Из горла впопыхах не глотал — стелил на капоте салфеточку, закусочку красиво раскладывал, раздвижной стаканчик ставил. Воду в спирт лить брезговал, полагая, что от разведения продукт портится. Днём, покуда перевозок было навалом, ещё проявлял сознательность — отхлёбывал понемногу. Через полчаса же после выполнения плановой работы для подъёма его с топчана требовался уже башенный кран, так что вечером и ночью я трудился один.

При всём замечательном характере моего помощника, умении обращаться с душевнобольными (а это дорогого стоит) и неплохих, несмотря на отсутствие образования, лечебных навыках, я всё-таки позволил себе вздохнуть с облегчением, когда терпение администрации лопнуло и его уволили. За себя бы, дай бог, ответить, а тут всё время таскают на ковёр за чужие грехи.

Смысл моей работы таков: из-за огромных расстояний, которые приходится покрывать бригадам, доставляя клиентов в единственную в этом мире психиатрическую лечебницу, впустую расходуется рабочее время психиатров (два десятка бригад на несколько миллионов населения — ничтожно мало) и ресурсы автотранспорта (запчастей здесь, естественно, нет, ремонт — сплошная головная боль). Поэтому тех больных, которые не представляют выраженной опасности для себя или окружающих, но тем не менее требуют лечения, временно оставляют дома, вручая соседям или родственникам направление на госпитализацию.

Я собираю клиентов в машину, покуда она не заполнится, пытаясь выстроить маршрут от одного к другому по возможности рационально, с минимальным пробегом и максимальным приближением к конечному пункту.

По заполнении транспорта, вываливаю их в приёмном покое родимого заведения и отправляюсь за следующей партией. И так — до бесконечности. Конвейер.

Бетонные шестигранники сырые, заплесневевшие и скользкие. Гать уложена через болото как попало — вкривь и вкось. Опираюсь, стирая с пыльного железа грязь халатом, о борт старенького вездехода с крестами на боковинах кузова.

Здешние болота — странное место. Не увидишь на них светлых ковриков ряски, не заметить торчащих поплавочками из воды хвостиков рыбачащих уток. Здесь не бродят, выискивая в прибрежном песке съедобную мелочь, смешные кулички и не виснут в поднебесье вальдшнепы. Днём болота кажутся просто топкой равниной, покрытой жухлой травой, где местами взблескивают лужицы, окаймлённые жёлтой бритвенно-острой осокой. Зато по ночам здесь кипит жизнь. Чужая, незнакомая.

Ухают невидимые птицы. Чавкают в тине гигантскими перепончатыми лапами пугающего вида ящерообразные монстры: динозавры не динозавры, драконы не драконы. Ужас — зубастый и чешуйчатый. Шипят из-под кочек двух- и трёхглавые змеи. Перепархивают с одного призрачного ночного цветка, источающего дурманящий аромат, на другой умопомрачительной красоты бабочки с крыльями размером с ладонь. Но не дай бог, залетит этакая красота в окно — за пару минут крови высосет достаточно, чтобы ты потерял сознание.

В десятке шагов передо мной заканчивается сектор. Полное впечатление, что отрезали по прямой линии два куска от разной местности — болота и густого дремучего леса, — механически совместив их на плоскости. Наша машина — на болотной стороне.

Мы сбились с дороги, неверно поняв объяснения местного жителя. Долгий путь по открытой жалящему солнцу насыпи истомил. Блеснула впереди вода — как же велика была наша радость! Ты уже на ходу начинала расстёгивать блузку, предвкушая купание.

Увы, то оказалась не река и даже не озеро. Мы вышли к бесконечным, куда ни глянь, болотам. Нет больше сил искать другое место по нестерпимой жаре, и, обнаружив поросший причудливо извитым кустарником островок, валимся, срывая одежду, на кинутое в топкую зелень покрывало — остывать в тени.

Не так давно начались наши встречи наедине, я ещё робею. Твоя ласка волнует и удивляет одновременно. Не привыкла ко мне и ты, повторяешь раз за разом:

— Так не бывает… Это всё на самом деле?

Там впервые и поссорились. Спешно собираясь уходить, ты глубоко порезала осколком палец и рассерженно вырывала его, сопротивляясь моим попыткам слизать кровь с раны и перевязать её тут же оторванной от чего-то тряпочкой. Негодующая, не желающая принимать мою помощь, ты и в гневе была прекрасна…

Назавтра долго писал покаянное письмо. Дописался до того, что расплакался прямо на рабочем месте. Письмо порвал и, сдав дежурство, отправился к твоему дому — упасть в ноги, вымаливая прощение. Встретились, едва не столкнувшись, у порога. Простила. Палец, зажив, так и остался деформированным. Зашить бы следовало…

Но это было давно и в другом мире, который уже начал подёргиваться в сознании лёгким флёром нереальности. Жил ли я там, в самом-то деле? Иль то был сон, а мне и не выпадало никогда счастья иметь любимую, любящую жену, троих детей, бесконечно радовавших своими неисчерпаемыми весёлыми затеями? Примерещился ль мне маленький садик, зелёный домик под шиферной крышей, две шаловливые рыжие собаки и мудрый, всепонимающий кот, тихо мурлыкавший убаюкивающие песенки?

Тру ладонью область занывшего сердца. Ни до чего хорошего такие мысли не доведут. Тех, кто много об этом думал, в здешней психиатрической лечебнице скоро уже на пол класть будут от недостатка коек. Или новый корпус выстроят.

Закуриваю, пытаясь отогнать табачным дымом мысли о прежней жизни, а заодно и собравшихся отведать моей кровушки москитов. Смотрю на часы. До утреннего перемещения ещё семь минут.

— Шура! — зовёт меня водитель. — Идите кофе пить!

Принимаю горячий пластиковый стаканчик, отхлёбываю обжигающий душистый напиток. Патрик наполняет себе из термоса бригадную кружку, спёртую кем-то в ныне несуществующем психдиспансере. Мой водитель, в недавнем прошлом стрелок бронетранспортёра, так и не научился обращаться ко мне на «ты». Хорошо хоть, уставное «разрешите обратиться» забросил да «сэр» произносит лишь, когда волнуется.

— Спасибо. С удовольствием. А пожевать нечего?

Патрик шарит за пассажирским сиденьем, выбрасывает на капот пару свёрнутых рулончиком лент, которыми мы «фиксируем» (а попросту — связываем) беспокойных больных, и находит пакет с полубатоном копчёной колбасы.

Стелю пакет на сиденье, достаю из-за голенища мягкого сапога (прибыл я в этот мир в кроссовках, но они давно уже расползлись и были отправлены в помойку) тяжёлый длинный нож — боевой трофей, отобранный у пациента, усиленно желавшего попробовать им прочность моего ливера. Строгаю колбасу небрежными ломтями — чем не завтрак?

Зазвенело в ушах, кругом пошла голова, чуть не давлюсь пережёвываемым куском, — никак не научусь безболезненно переносить перемещения. Ну-ка, куда нас занесло?

Местоположение дневного светила не изменилось — стало быть, мы все на той же стороне и утро по-прежнему остаётся утром. А вот вместо леса — стена городских кварталов. Не подарок. В городе всегда работы невпроворот. Скоро диспетчеры разберутся с новой картой местности и выдадут мне пару мешков очередных проблем. Надо заканчивать трескать поскорей, покуда ещё нас не ищут.

— Зенит-Спецперевозка, ответь Зениту!

«Зенит» — позывной базы. «Спецперевозка» — это я. Диспетчеры почему-то решили, что «спецперевозка» в качестве позывного благозвучнее нашего действительного названия. На бригадном жетоне, официально подтверждающем мой статус, значится «П/П-1», то есть Психиатрическая Перевозка, первая бригада. Она же последняя. Она же единственная. Новая служба пока что. Решение организовать её принято недавно, здешняя администрация не успела ещё отловить и затащить сюда из нашего мира на эту грязную работу кого-либо, кроме меня. Есть, правда, несколько бригад соматической и инфекционной перевозки. Но у тех — свои заботы.

— Я Спецперевозка, слышу вас, Зенит.

— Вы у Семи Ключей?

— Точно так.

— Перед вами сектор… Записывайте…

Ого, аж шесть человек! Надолго возни хватит.

— …всех в стационар. Предлагаемый маршрут… Все поняли, Спецперевозка?

— Спасибо, Раечка.

— Кушайте на здоровье.

Глава вторая

Один, два, три… Невежливо подпихиваю коленом в зад четвёртого, непозволительно долго раздумывающего, лезть ли ему в салон. А то надумает чего, не ровен час!

Этот сектор вчера окучивала доктор Рат — я узнаю её красивый мелкий почерк на путёвках. Пишет она удивительно разборчиво, что для врача — редкость.

Каракули медиков, как правило, представляют собой шедевры неудобочитаемости. Старшим врачам смен на «Скорой» по совместительству приходится исполнять обязанности штатного криптографа. А психиатры всегда отличались особыми достижениями в искусстве тайнописи.

Дома один из моих бывших коллег — тот, который работал дольше всех, отписывал карты, приходившиеся не по зубам даже многоопытному начальству. После каждого выезда меня неизменно затаскивали в кабинет старшего доктора, совали под нос сданные моим врачом иероглифы и требовали перевести на общедоступный язык, на что я столь же неизменно отвечал: «Извините, по-арабски не понимаю». После бесплодных попыток выдавить из меня хотя бы поставленный диагноз мне даровалась свобода — до следующего вызова, после которого всё повторялось сызнова.

Карточки же госпожи Рат вполне понятны, несмотря на то (а может быть, именно потому) что она не человек. Внешность её может повергнуть в изумление непривычного зрителя, что, впрочем, не мешает ей прекрасно исполнять свои служебные обязанности, как и паре десятков других иномирных существ, прижившихся на нашей станции «Скорой» в разных должностях.

Иномирных, конечно, с моей точки зрения. Для коренного населения этого мира я сам — пришелец, хоть и не слишком от них отличаюсь внешне. Правда, соотношение коренных жителей и эмигрантов здесь примерно такое же, как индейцев с прочими американцами. Разве что местных в резервации не отселили.

Пятая — беременная дама с мелким птичьим личиком. Срок немал — округлый животик, который она носит с присущей только беременным изящной горделивостью, высотой почти до грудины. Через пару-тройку недель рожать. Мельком смотрю в путёвку: «Утверждает, что беременна от короля Иордании».

Переспрашиваю:

— Лапусь, а как зовут иорданского короля?

— Откуда я знаю?!

— Так ты ж от него беременна.

— Кто вам это сказал? Глупости какие!

— Доктор пишет… А что, разве нет?

— Нет. Вот мой муж. — Указующий жест в сторону водителя. Патрик постепенно краснеет. Опыта у него уже достаточно, чтобы не отвечать на такие заявления, но ещё мало, чтобы вовсе на них не реагировать.

Ободряюще похлопываю пилота по плечу. Явление достаточно распространённое: увидела — и включила в свой бред. Знать, понравился рыжий. У меня была больная, которая с поразительной регулярностью беременела от всех политических деятелей подряд, а иногда и от каких-нибудь других знаменитостей. Вот как я в их число попал — до сих пор ума не приложу. Правда, там настоящей беременностью не пахло, одни фантазии…

Это ничего. Хуже, когда кого-нибудь враги преследуют, а он тебя туда же запишет. От врагов, случается, и обороняться начинают…

Соседи последнего больного встречают меня у подъезда. К путёвке булавкой приколота четвертушка бумаги.

Отшпиливаю, переворачиваю. Почерк доктора Рат и здесь чист и аккуратен: «Шура, держи ушки топориком. Кадр бывает агрессивен, склонен к импульсивным действиям». Спасибо, Люси.

Желания проследовать в дурку на лице клиента не читается, но и протестов он не высказывает. Вообще, довольно вял и послушен. Но я, хорошо зная уважаемую Люси Рат, уверен, что предупреждение не напрасно.

Разворачиваю милёнка к себе спиной и стягиваю ему локотки широкой мягкой лентой парашютной стропы. Классная штука! Узлы вяжутся легко, держатся крепко. А уж прочна — донельзя. Запросто вместо буксировочного троса использовать можно. Теперь мой красавец руками не намашется. Некоторая свобода движения конечностям при таком методе фиксации, впрочем, остаётся — покурить там или сопли подтереть. Щадящий способ.

Малый по-прежнему пассивен. Покорно плетётся к автомобилю, лезет куда ведено. Даже не спрашивает, почему связали. Свободных мест больше нет. Стартуем в сторону психлечебницы.

Человек сторонний непременно пожалеет несчастного бедолагу, над которым издеваются бесчеловечные изверги в белых халатах. Жалельщики чёртовы!

Рассказка из серии «Там, дома». Лежал в психушке один вот такой же «безобидный». Лежал-полёживал, весь из себя апатичный, думы свои депрессивные в башке пережёвывал. Глазки в потолок, лапки на брюхе скрестил. Прям хоть свечку в них вставляй.

Я аккурат в том дурдоме свою шелудивую карьеру начинал. В той же палате у окна находился молодой парень с переломанными обеими ногами — вышел из дома в окошко шестого этажа на голос звавшего его ангела. К ангелам угодить не сподобился, вместо райских кущ к нам прибыл. Зачем-то я к нему подошёл — утку ли подать, повязку ли проверить — не суть. Вдруг слышу позади звериный дикий рёв. Вскочил наш меланхолик, в доли секунды оказался на подоконнике и лёгким движением вырвал трёхпудовую кованую решётку окна, добротно закреплённую в коробе могучими стальными стержнями.

Решётка полетела на избранника херувимов, а вырвавший её больной — в окно. Только стёкла градом посыпались. Всё, что я успел сделать — подставить под падающую железяку плечо, чтоб несчастному пареньку не разбило голову.

Кто-то внизу, во дворе, перехватил злыдня. Добавив к ушибам от падения изрядно ещё, водворили на место. Плечо до сих пор ноет к сырой погоде там, где был перелом. Жуткая штука — взрыв депрессии. Раптус называется.

К чему это я? А, ну да. Я про то, что смирный и тихий вид больного не причина для ослабления внимания. Состояние может измениться мгновенно.

Чёрт! Воистину — не буди лиха, пока оно тихо! Лицо связанного перекосилось, в глазах зажёгся злобный огонь. Шипя что-то сквозь зубы, пытается встать. Сейчас бросится. Ну бросайся, бросайся. Не оборачиваясь, протягиваю руку за водительское сиденье, нащупываю рукоять тяжёлой резиновой палки, подтягиваю её к своему плечу.

Но псих и не пробует на меня кинуться. Оттолкнувшись ладонями связанных рук от жёсткой лавки, он, подпрыгнув пружинкой, дважды с силой бьёт ногой в живот беременную…

Минут десять спустя. Пробка, образовавшаяся около нашего ставшего поперёк улицы вездехода, отчаянно сигналит, тщась согнать нас с места. На взбесившегося клиента истрачены все имеющиеся в наличии верёвки, отчего тот начал смахивать на египетскую мумию. Из рассечённой скулы капает кровь, пачкая брезент носилок. Шва четыре ему на морду наложить придётся. Ну и… с ним. Не бить — убивать надо. Оттого что он не в состоянии отвечать за свои действия, желание задушить его меньше не становится.

Хлопочу около несчастной женщины. Бледна, испугана, но на живот вроде не жалуется. Ох, обошлось бы всё благополучно!

— Врубай-ка, Патрик, иллюминацию и лети со всей мочи. Избави бог…

Пилот послушно включает проблесковые маяки и обходит скопление машин по тротуару, оставляя их распутываться без нас. Глухо стукнули колёса, когда машина спрыгнула с бетонного поребрика. Автомобиль, взрёвывая у светофоров сиреной, заторопился к городской окраине.

Всю дорогу я, переживая, поминутно приставал к пострадавшей с расспросами о самочувствии. Её уже начала раздражать моя назойливость. Оправившись от испуга, иорданская наложница выглядела вполне прилично, улыбалась, слушая распеваемые сидящей сзади шустрой старушкой похабные частушки.

Вот и высокое крылечко нашего заведения.

От сердца отлегло. Кажись, обошлось. Привалившись к резной балясинке, мирно покуривает дежурный психиатр — Борух Авраамович. Вспотевшая лысина учёного мужа весело блестит на солнышке, контрастируя с уныло повисшим исполинским носом.

Выпрыгиваю из салона, с треском захлопнув дверь, объявляю:

— «Спецперевозка и компания». Оптовые поставки…

Доктор оживился, радостно всплеснул руками:

— Шолом, коллега! Что есть на продажу?

— …душевнобольных, — заканчиваю я.

Нос вернулся в тоскливую исходную позицию.

— Через таких шуток появляется седых волос… — бормочет психиатр недовольно.

Я, не удержавшись, расхохотался:

— Нужно будет запатентовать новый способ борьбы с облысением!

Гинеколог, хирург, терапевт и снова гинеколог… Я уже озверел от многочасового торчания в приёмном покое психушки и не начал кусаться единственно из-за понимания, что вся развернувшаяся вокруг безвинно пострадавшей больной паника совершенно оправдана. На кону — две жизни. Её и не рождённого ещё ребёнка.

Напереливавшись из пустого в порожнее, высокий консилиум постановил, что содержаться в общем отделении женщина не может. Разъехались по своим больницам консультанты. С гинекологом убыла моя невезучая дурочка в сопровождении пары толстых неряшливых санитарок из отделения — в роддом направлен индивидуальный пост. Я устало мнусь с ноги на ногу перед заканчивающим тягомотную писанину Райзманом.

Наконец психиатр закрыл успевшую изрядно распухнуть за истёкшие часы историю болезни, состоявшую вначале всего из трёх листков — паспортной части, путёвки и первичного осмотра. Поднял на меня печальные агатовые глаза, вздохнул и, пошарив рукой в тумбе стола, извлёк оттуда оранжевого стекла лабораторную бутыль с притёртой пробкой и броской наклейкой «Яд». На аптечной этикетке значилось: «Раствор сулемы». Набулькал полстакана желтоватой вязкой жидкости, подтолкнул ко мне. Плеснул немного во второй, отставил его чуть в сторону.

— Вы что, предлагаете мне покончить самоубийством?

— А что тебе ещё остаётся после такого позора? Имеешь одного плохого больного, таки и то уследить не можешь. — Взял стакан, повертел в руках. — А в общем, не переживай. Бывает и на старуху проруха. Ле хаим! — И опрокинул свою порцию в рот, зачем-то посмотрев сперва на часы.

Я опасливо последовал его примеру Яблочный самогон оказался весьма недурён. Мне случалось пробовать дорогущий кальвадос, он был изрядно хуже.

Доктор налил себе ещё, вопросительно глянул на меня. Я кивнул, поинтересовался:

— Вы что, там время засекали? Когда помирать начну? Не дождётесь.

Борух Авраамыч без тени улыбки покачал головой:

— Нет, глядел, начался ли праздник.

— Какой такой праздник?

— Наш. Весёлый праздник Пейсах. Сегодня каждый иудей должен в течение ночи выпить не меньше четырёх рюмок вина. Видишь, пью. Ты христианин?

Я пожал плечами. С Богом у меня отношения сложные. Лучше всего они могут быть выражены словами моей жены: «Что-то там есть». Есть определённо. Только вот что?

— Крещён вообще-то.

— Ваша Пасха тоже скоро… Что не пьёшь? Как доктор прописываю. В качестве противострессового средства и антидепрессанта.

— Пожрать бы чего. И водила с утра крошки во рту не держал.

— О, сейчас и ночевать уже запросишься!

— В машине пересплю.

Накидав в желудок бесцветной полухолодной больничной пищи, мы с Патриком принялись устраиваться в салоне — Патрик на боковой лавке, а я на носилках. Работа, она стояла и ещё постоит. Возить нам не перевозить.

Прежде чем закрыть глаза, мой пилот не утерпел и спросил:

— Шура, извините, скажите, пожалуйста, а в честь чего вы пили?

— Праздник сегодня.

— Какой?

— Пей… Просто все живы.

Глава третья

Рассвело и пригрело. Дурдом ожил и приступил к утренним хлопотам. Я, позвонив на Центр, свалил длительное отсутствие на происки врагов в лице дежурного психиатра. Без энтузиазма доложил о неприятном происшествии — всё равно узнают, так лучше от меня.

— Вот сука! — вырвалось у старшего врача, сочно заполнив эфир.

Я охотно согласился.

— Спецперевозка, двигайтесь в сторону базы, будьте на рации.

— Поняли, выполняем.

Перед отъездом мне пришла в голову одна идейка. Прихватив из кабины неоткрытую коробку чая и несколько пачек сигарет, я направился туда, где около корпуса, в котором, привязанный к койке, выл побитый нами вчера ублюдок, грелись на припёке пяток человек в больничных пижамах.

Переговоры прошли в обстановке полного взаимопонимания, чай с табаком перекочевали из рук в руки, и я вернулся в автомобиль, несколько повеселев. Нескучная жизнь паскуднику на время пребывания здесь обеспечена.

— До базы четыре сектора. Один бес, не доедем.

— Ну, хотя бы обозначь.

Патрик нехотя включил зажигание.

— Давайте сперва завтрак обозначим, если вы не против.

— Здравая мысль.

— Ещё бы!

Я радостно поведал своему пилоту о предпринятых мною мерах по осуществлению мести. Тот недовольно кривится:

— Зря вы так, Шура. Грех это.

Грех… Грехов на мне — как на барбоске блох. Тоже вот грех — от жены к другой бегать. А ведь бегал! И делал это с огромным удовольствием.

Скажите, пожалуйста, можно ли любить двух женщин одновременно? Оказывается, можно. Мне, во всяком случае, это благополучно удавалось. При всём том, что ни капли нежности к родной супруге, матери моих детей, у меня не убыло, до дрожи, до умопомрачения, до потери всяких остатков элементарной рассудочной деятельности влюбился в другую. Что в ней было такого, чего я не мог найти дома? И было ли вообще? Сомневаюсь. А вот — на ж тебе!

Я про себя давно всё знал. Знал — и молчал. Как мог я, усталый, немолодой, обременённый семьёй и не обременённый излишним образованием фельдшер, высказывать свои глупости госпоже доктору, тоже, кстати, отнюдь не одинокой? Я и не высказывал.

Мне достаточно было самого факта твоего существования. Так приятно видеть, как ты присаживаешься напротив (да-да, за тот самый столик!) с пачкой недописанных карточек, протягиваешь руку к пакету с печеньем, достаёшь не глядя и задумываешься над формулировкой, приподняв авторучку.

Закончила, отложила писанину, обхватила обеими ладонями чашку, отпила глоток полухолодного чая — слабого, еле жёлтого, не то что в моей кружке, подняла на меня чудесные серо-голубые глаза (сама не раз подтрунивала над неопределённостью их цвета), смахнула завиток волос со лба:

— Расскажи что-нибудь…

Мне не хотелось говорить. Мне хотелось смотреть на тебя и слушать твой голос. Но я говорил, ты отвечала, и это могло продолжаться часами — покуда не подойдёт очередь выезжать. А могло и через минуту закончиться — сдёрнут на вызов, и до конца смены не увидимся. Всё равно хорошо. Тепло.

Даже просто встретить на мгновение — уже радость. Склонилась поутру над своим медицинским ящиком, проверяя, что там есть, а чего не хватает. Прохожу мимо, здороваюсь. Оторвалась на секундочку, взглянула, хлопнула ресницами:

— Привет, Шура.

Пустяк вроде, а меня и такая малость согреет. Каждый твой жест, каждое движение, каждая морщинка около век — всё оставалось во мне маленькими, нежными комочками счастливых примет.

Я молчал. Я мог бы молчать ещё долго…

Суп в придорожной таверне жидок и пресен, сыра в лазанье не больше, чем стронция. Спасаясь от полчищ мух, безраздельно властвующих в обеденном зале, мы вынесли тарелки на уличный круглый столик и лопаем там. Пара десятков зловредных насекомых уже успела утонуть в супе. Патрик, брезгливо морщась, вылавливает их оттуда щепочкой и рядком раскладывает на краю стола.

— Зачем? — удивляюсь я. — Всё-таки мясо. Другого в суп не клали.

Мой пилот плюётся и бурчит что-то. Нецензурное, по-моему.

— Зенит-Спецперевозка, ответь Зениту!

Экстренно заглатываю полупрожеванный кусок. Давлюсь, приходится запивать кислым компотом. Поспешай не торопясь.

— Спецперевозка, без врача справитесь с профильным вызовочком?

— Что там?

— Неправильное поведение. У человека крокодил под диваном завёлся. До этого месяц пил.

— Кто, крокодил?

— Да пациент же!

— Пх! Было бы с чем справляться!

— Добро, перевозка. Записывайте: фамилия… Адрес… Маршрут… Всё поняли?

— Нет.

— Что неясно, перевозка?

— С крокодилом что делать?..

Чуток возни, наручники, пыльный просёлок.

— Зенит, ответь спецперевозке.

— Отвечаем.

— Крокодил побеждён, клиент госпитализирован.

— Спецперевозка, вы сегодня дежурные по террариуму. В Рясице кого-то змеи кусают. Не съездите?

— Ох… Диктуйте.

Это называется — закон парных случаев.

Бревенчатый дом, крытый дранкой, до боли похож на Деревенские строения моей родины. Из окна вырываются хриплые подвывания. Эк разобрало родимца!

Сую снятые часы в брюки, затыкаю за ремень сзади дубинку так, чтобы не была видна под халатом. Рукоять, мешая, упёрлась под мышкой. Поправляю. Хлопаю по левому карману рукой. Наручники металлическим звяканьем отрапортовали о готовности к бою.

— Пошли, Патрик.

Ударом ноги распахиваю дверь, перескакиваю порог. Что-то холодное прикасается неприятно к моей шее. Резко разворачиваюсь, вижу: с дверной притолоки, шурша, сползает пёстрая, мерзейшей внешности змея.

Рептилия приподняла треугольную головку, вглядываясь в меня неподвижными, лишёнными век глазами с вертикальным разрезом зрачков. Раздвоенный язык трепетал, облизывая серо-зелёные чешуйки губ.

Выяснять, ядовита данная пакость или нет, на личном опыте я желания не проявил — выскочил обратно во двор как ошпаренный.

— Что с вами, Шура? — встревожился водитель, видя мои выпученные глаза и слышал тяжёлое дыхание.

— Там змея!

— А я знал, — нимало не удивился Патрик, — я всегда вам говорил, Шура, что употреблять алкоголь пагубно для здоровья.

— Да нет же, там действительно змея!

— Шура, умоляю, только не тревожьтесь. Пойдёмте в автомобиль, я вас устрою поудобнее.

Заговаривая зубы, коварный Патрик одновременно ловко выдернул у меня из-за пояса резиновую палку. Научил на свою голову! Интересно, а наручников у него в кармане нет?

Представив, как мой водитель силком волочёт своего фельдшера, закованного в железки, на госпитализацию в родимое заведение, я заорал дурным голосом:

— Да ты, идиот, в дом загляни!

— Хорошо-хорошо, Шура, не беспокойтесь, пожалуйста. — Патрик бочком двинулся к двери, не спуская с меня глаз.

Дверь приоткрылась и с грохотом захлопнулась обратно. Пунцовый, как помидор, пилот, чихнув смущённо, протянул мне дубинку рукояткой вперёд.

— Как же туда зайти?

— Ой, спроси что-нибудь полегче. А ведь надо.

— Надо…

Я изладил длинную пику, привязав нож к подходящей палке бинтом. Такой же вот пикой нам как-то пришлось выковыривать из квартиры вооружённого больного. Он занял глухую оборону, забаррикадировав вход, вооружившись копьём и топором и сделав для защиты от дубинок щит из дверцы, снятой с холодильника. Пришлось немного пострелять по стёклам, чтоб человек понял, что мы с ним не шутки шутить приехали. Такова оборотная сторона удобств, создаваемых перевозкой для психбригад. Возьми те его сразу — не было б войны. А тут больному хватило времени вдумчиво подготовиться к госпитализации.

У другого клиента при осмотре взятых им с собой вещей обнаружилось аж два ножа, мешочек метательных «звёздочек» и изогнутый буквой «Г» четырёхгранный железный стержень — отпирать замки. Тоже подготовился…

Патрик долго и сосредоточенно чесал в потылице, наконец оснастился рычагом от домкрата. Мы вернулись к двери.

— Ну, на счёт «три». Раз, два, вперёд!

Ворвались в дом, размахивая импровизированным оружием и круша ядовитых гадин вместе с мебелью. Змей, попавшихся нам по пути, уничтожили с пяток. Предметов обстановки — значительно больше. Опасливо оглядываясь на живучих рептилий, продолжавших извиваться с перебитыми хребтами и разевать пасти отрубленных голов, добрались до угла, где, хрипя и задыхаясь, еле шевелился грузный мужчина. Лицо его внушало страх иссиня-багровой чугунностью, на пепельных губах пузырилась пена. Близ боковой стены опущенные на длинных шнурах яркие светильники в жестяных рефлекторах лили свет на перевёрнутый стол, месиво мокрых камней и расколотых стеклянных банок, из которых кое-где торчали посиневшие плоские трупики куриных эмбрионов — змеючий корм.

Оторвать от пола жертву страсти к хладнокровным нам удалось лишь с огромной натугой. В целях профилактики обострения пояснично-крестцового радикулита, мы, подхватив клиента под мышки, поволокли его волоком, отбрасывая ногами останки чешуйчатых гадов. Тяжко брякнув наземь полумёртвого клиента в тени крыльца, синхронно полезли в карман за носовыми платками — утереть взопревшие физиономии.

— Тяжёл боровок попался!

— Да, не пёрышко. Зови реанимацию громче.

Патрик полез в кабину теребить рацию, а я полез иглой в вену — ставить капельницу.

Гемодез в одну руку, глюкозу — в другую, лошадиные дозы гормонов и антигистаминных в резинку системы… Я крутился как белка в колесе. Чересчур много работы для двух рук! Сзади — шум мотора и визг тормозов, щелчки открываемых дверей. Похоже, спецы прибыли. Бодрый голос:

— Кого тут змеи зажрали?

Я бросил накачивать манжетку тонометра и привстал навстречу коллегам.

О, нет! Только не это! У каждой шутки должны быть границы!

Ко мне бодрым шагом приближалась восьмая псих-бригада — фельдшер Джонс с доктором Сейфул-оглы, на ходу сбрасывая с рук часы и поддёргивая засученные рукава. Я застонал и схватился за голову.

— Здоров, Шурик. БИТы идут с базы, так что рассчитывать на них нечего. А мы тут, считай, рядом были — десять миль всего. Дай, думаем, подмогнем коллеге.

Широченный, как дверь гаража, водитель ПБ-8 уже выволакивал из салона кислородный баллон.

Я слабо улыбнулся, не столько радуясь подоспевшей помощи, сколько забавляясь глупости своих мыслей.

— Да, парень, он у тебя кандидат на тот свет. Ничего, сейчас оживим.

И доктор выловил из недр своей обширной куртки флакончик с синими буквами на стекле «Антигюрза».

— Немного просрочен, ну, не беда. Будет возможность, сопри себе в больничке. По болотам, что ни день, лазаем — нужно иметь. Для себя хотя бы.

По прошествии некоторого времени стало очевидно, что клиент скорее жив, чем мёртв. Громко хлопнул задний люк тупорылого фургона бригады, поглотив носилки. Парни задержались на минутку рядом с нами.

— Шура, это ты так лоханулся с… — И врач назвал фамилию злополучной беременной.

— Что, уже вся округа знает?

— Было б что не знать! — в голос загоготали коллеги. — Она так сочно описывала интимные отношения с твоим водилой!

Ярко-алый Патрик готов был провалиться сквозь землю. Я вознамерился тоже похихикать, но тут до меня дошёл нехороший смысл сказанного.

— Стойте, стойте, а вы-то где её видели?

— В роддоме, друже. Нас туда на дополнительную консультацию сдёрнули по запросу поста из дурки. Санитарки неладное углядели.

— Что, действительно неладно?

— Ага. Послеродовой психоз.

Сердце моё ухнуло, стукнувшись о рёбра.

— Послеродовой?

— Да. Схватки начались ещё в дороге. Еле-еле успели довезти, как тут же опросталась.

— И… как?

— С ней всё путём, если не считать, что душевная болячка обострилась. А ребёнок мёртвый. Мы видели плод. Симпатичная была девчушка. Она и хотела девку…

Мир пошатнулся и рухнул, придавив меня тяжестью острый обломков.

Глава четвёртая

Приказ о вынесении мне выговора, красующийся в центре доски объявлений у входа, тревожил меня меньше всего. Так, как сам себя терзаю, ни одно взыскание не заденет. Ну почему я его не успел перехватить? Ведь прямо под глазами сидел! И где была моя голова, когда беременную бабу от заведомо плохого больного (предупреждала же Рат!) подальше не убрал?!

Смешно, должно быть, звучит при моём стаже работы на «Скорой», но лично я до сих пор не был виновен в смерти ни одного пациента. Конечно, под руководством уважаемых господ докторов жмуриков за эти годы целый штабель произвёл. Но то — на их врачебной совести. А на моей этот родившийся мёртвым ребёнок — первый…

На листок с приказом упала тень. Старший врач поставил на подоконник свою чайную посудину — кружку размером с пивной бочонок — и глубоко затянулся, отчего кончик сигареты ярко вспыхнул и затрещал.

— Набираемся опыта, коллега?

— А? — не понял я.

— Ну, как говорят, у хорошего медика за спиной должно быть кладбище. В одной книге, помню, дворцовый лекарь видел на своём веку столько покойников, сколько пациентов ему довелось пользовать. Высокий профессионал был, хе-хе.

— Иметь бы в виду такого опыта, — пробормотал я недовольно.

— Ну, коль тебе не нравится совершенствовать мастерство самому, придётся отправить перенимать его у старших коллег. На реанимационно-анестезиологическую тебя посадить, что ль?

— Брр!

— А что? Вот кому в свете сказанного профессиональных навыков не занимать! Маршрутное такси «Мегаполис — Стикс-левобережье», хе-хе. Ты не бледней, Шура, не бледней. Не стану я подвергать твой слабый нерв таким испытаниям. Просто закроем временно перевозку. Будешь опять с доктором ездить.

Павел Юрьевич поднёс к губам свою гигантскую ёмкость, и Ниагара угольно-чёрного чая с бульканьем обрушилась в его могучую глотку.

В столовой изрядное количество медиков забавлялось традиционной игрой «Обожратушки». Таяли горы снеди, и булькал беспрерывно подливаемый в чашки кипяток. Мне не раз приходило в голову, что старина Льюис Кэрролл позаимствовал безумное чаепитие для своей сказки из быта «Скорой помощи». Медики способны предаваться поглощению этого напитка столь же бесконечно, сколь водительский состав — игре в домино.

Кто-то бодро излагал:

— Славно пронимает, когда на морозе настынется. Вынешь ампулу с ящика, а она, милая, аж в изморози вся. Вот всаживаешь иглу на две трети длины и, по мере введения, плавно продвигаешь глубже, методой ползучего инфильтрата. Десять раз подумает вдругорядь, прежде чем ночью за телефон хвататься.

— Оно конечно, да только здесь такой фокус не получится. Мороз-то где? Или у тебя холодильник в твоей развалюхе?

— Ну, способы бывают разные. Вот, скажем, кордиамин внутрикожно тоже недурён. Делаешь такую аккуратную «лимонную корочку»…

Я переступил порог, и народ, как по команде, заткнулся. Все взгляды упёрлись в мою скромную персону. У ближайшего отвисла нижняя челюсть. Звякнула о кафель пола обронённая ложечка. Интересно, какие цветы на мне нарисованы?

— Коллега, ты когда последний раз на базу заезжал? — вымолвил наконец кто-то.

— Недели три… Нет, кажется, месяц… Или больше? — вконец сбился я.

— Оно и видно! — заржали чаёвники. — Поди на себя в зеркало глянь!

Я поднялся в душевую, чтобы последовать их совету. Кошмар! Ходячий персонаж триллера! Халат, стиравшийся попеременке с хирургическим костюмом в любой попавшейся воде и сохший привязанным к антенне рации, цвет обрёл неописуемый. Джинсы на коленях выглядели так, словно ими вытирали полы в складе угля. Ворот рубахи засален. Борода всклокочена. В лохмах волос запуталось чёрт-те что. Из порыжелого голенища сапога торчит рукоять ножа. Бродяга, да и только!

Выезжай я на вызова к нормальным людям, те, безусловно, узрев такого, с позволения сказать, лекаря, немедленно позвонили бы в полицию. Благо, что родимая клиентура ввиду своего душевного состояния не заострялась на страховидности моей внешности. Одичал-с… В ужасе спешно полетел через две ступеньки за мылом и полотенцем.

Многослойная грязь оттиралась с большими техническими трудностями. Облачившись в почти не ношенный чистый зелёный костюм и кипенно-белый халат, подстригши кривыми и тупыми ножницами бороду, я задумался о том, где бы привести в порядок причёску.

Удалось разрешить и эту проблему. Сжалившись надо мной, золотисто-пушистая сестра-хозяйка в ответ на расспросы извлекла из тумбы стола пару металлических расчёсок и длинные ножницы, посмотрев на которые, я пожалел о том, что поторопился терзать свою бороду негодным инструментом, вынутым из медицинского ящика.

Мягкие лапки замерли на секунду над ещё не просохшей гривой.

— Как постричь, Шура?

— Давай покороче, на всякий случай.

Парикмахерские принадлежности защёлкали и заблестели, вгрызаясь в отросшие космы. Работа спорилась.

— Ну, вот и всё, — протянула мне зеркало сестра-хозяйка.

— Ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь, — пробормотал я, созерцая на полу кучу волос, пригодную для набивки средних размеров матраца, — не стриги меня пока, дам я шерсти три мешка…

— Надо так понимать, что коробка конфет за тобой?

— И большущая!

— Вообще-то, в городе парикмахерские на каждом углу. Периодически заглядывать туда обойдётся тебе дешевле.

Мне ничего более не оставалось, как смущённо удалиться.

Требовалось свершить ещё один трудовой подвиг — сдать диспетчерам оформленные наряды на перевозку. С натугой выволочив из шкафа в салоне перевязанную бечёвкой кипу, я взвалил было её себе на горб, но остановился, услышав знакомый голосок:

— Меня тут совсем запугали, говорят, дикая тварь из дикого леса на «Скорую» припёрлась и тебе, мол, с ней ездить. Иду смотреть на чудовище может, лучше убежать сразу — и что вижу? Это же просто Шурик!

— Люси! — завопил я обрадованно. — Привет! Ты со мной работать будешь, ура!

— Ну, положим, не я с тобой, а ты со мной, — пробурчала доктор, — не забывай, кто в машине хозяин. Должен же кто-нибудь за тобой доглядывать, а то вечно одно и то ж: не успел без призору остаться, как во что-нибудь да влип либо натворил чего. Невхалюз ты и раздолбай, — заключила Рат ворчливо.

Хоть и пыталась моя начальница продемонстрировать недовольство, в чёрных бусинках её глаз светилась искренняя радость встречи. Я сгрёб её, поцеловал крошечный влажный носик, прислонился щекой к пушистой шёрстке. Та замерла, нежно прижавшись тёплым тельцем к лицу и плотно обвив моё запястье длинным хвостом.

Поясняю всем, кто ещё не знает: доктор Люси Рат — мышка.

Ну, не настоящая мышь, конечно, а очень похожее на неё существо. Разумное, естественно, даже слишком. Размер, правда, подкачал. Таких крупных мышей в природе не бывает, а до крысы не доросла.

В своё время нам вместе довелось немало поколесить по здешним дорогам и пережить всякого — хорошего и не особенно. Я настолько привык к её внешности, что давным-давно воспринимаю её просто как отличного врача, надёжного товарища и — не удивляйтесь — симпатичную женщину, не лишённую, впрочем, известной зловредности характера.

Люси высвободилась из моих объятий, подёргала носиком.

— Фу, противный! Весь халат измял!

Спрыгнув на сиденье вездехода, критически изучила меня от макушки до пяток.

— Вижу, к свиданию с дамой ты подготовился как должно. Хвалю. Но вот рубашку надень другую.

— Почему? Она же совсем новая.

— А потому. Бригадные ценности куда девать будешь? В наличествующий на данном одеянии карман не поместятся.

— Наркотики помещаются. Кошелёк — тоже.

— Это всё фигня. Самая большая драгоценность вовсе другая.

— Какая?

— Доктор.

Пачка перевозочных нарядов толщиной в три кирпича тяжко рухнула на стол, извергнув облако пыли.

Диспетчерская служба, узрев итоги моих трудов, в голос застонала, перемежая жалобы на невозможность переписать всё это в журнал перевозок громким чиханием.

Старший диспетчер Лизавета, оскалив шестидюймовые клыки и плотоядно улыбаясь, заявила:

— Ничего, им тоже мало не покажется, — и протянула мне зажатые в острых когтях координаты только что принятого ей вызова.

Патрик, разводя конечностями, как завзятый рыбак после поимки малька кильки, что-то втолковывал начальнице. Углядев листочек в моей руке, он полез в кабину, воткнул на место ключ зажигания. Рат окинула меня быстрым взглядом.

— Переоделся? Добро, поехали.

И, цепляясь коготками за ткань халата, полезла по мне в нагрудный карман.

Глава пятая

За воротами базы, едва перескочив на очередную унылую и разбитую бетонку через трясины, мы притормозили, заслыша в небе быстро приближающийся неровный треск. Вскоре увидели и его источник — странно скособочившийся бело-красный вертолёт линейного контроля «Скорой», поминутно клюя носом, заходил по ветру для посадки на крышу станции.

— Чудно он как-то летит, — обратил внимание Патрик, — вконец пилоты перепились, что ли?

— Вроде не водилось за ними такого, — покрутила носом наша мышедоктор, — ну, да всё когда-нибудь случается впервые. Ладно, нам-то что за дело? Поехали.

Водитель потянулся к рычагу передач, но в этот момент рация прямо-таки взвыла:

— Психи один-девять, немедленно ответьте Зениту.

Я с ленцой потянул к себе трубку:

— Один-девять слушает, Зенит.

— Где находитесь?

— В двух шагах от ворот.

— Срочный возврат на базу!

— Угу.

— Пауль-Борис один-девять, — надрывался Лизин голос, — как поняли, Зенит? Экстренный возврат!

— Да поняли, поняли. Едем.

Патрик на самом деле уже мучил коробку и сцепление, маневрируя на узкой сухой полосе в попытках развернуть автомобиль, не съезжая в топкую грязь.

— Что ещё им надо? — недоумевал он.

— Должно, забыли что-нибудь, — предположил я.

— Что бы?

— Да уж не сомневайтесь, ничего хорошего, — заверила нас начальница.

Вертолёт почему-то не сел на крышу базы, предпочитая приземлиться посреди двора. При ближайшем рассмотрении стало ясно почему — на заднем борту и хвосте его торчали рваные лохмотья металла, оторванные попаданием чего-то посерьёзнее, чем камень из рогатки. Правая стойка шасси подломилась, отчего аппарат стоял на земле не менее криво, чем летел по воздуху. Часть стёкол пилотской кабины мутна от трещин. Схлопотал где-то…

Я не смог подавить в себе подленькую радость при мысли о том, что ремонт винтокрылой машины займёт, как пить дать, порядочно времени, и из двух супостатов, отравляющих нам жизнь, по-над головами останется мотаться только один.

Мне до сих пор не приходилось нарываться, но страшных историй о том, как, задержавшись у лавочки купить сигарет, коллеги оставались без половины зарплаты, наслушался немало. Впрочем, по тем же слухам, к нашим дурацким бригадам линейный контроль цепляется значительно меньше. Что с нас взять? Психи — они психи и есть.

Народ, собравшийся вокруг вертолёта, гудел, что-то обсуждая. Надо всеми возвышалась массивная фигура старшего врача, приплясывающего от нетерпения.

Узрев наш вездеход, Павел Юрьевич бросился к нему и сунул в окно бумажку:

— Езжай скорее. Тебе по пути. Придурки твои не помрут. Давай, давай.

— Да что там такое?

— Наши в авто попали. Насчёт пострадавших неясно — там какой-то конфликт с военными. Контроль заметил это дело с воздуха, хотел разобраться, только им не дали. Видишь, сами чуть ноги унесли. — Он указал на изувеченное оперение вертолёта. — Ну, пошёл, не задерживайся!

— А если что?

— Начнёшь оказывать помощь и вызовешь подмогу на себя. Тебя учить надо? Вперёд!

Я зевнул безрадостно:

— Поехали, Патрик, на халтуру.

За поворотом дорога резко поднималась в гору. Прямо под горой — машина «Скорой помощи», над которой глыбой навис пятнисто-зелёный грузовик со сдвинутой назад гармошкой брезентовой крыши. Тяжеленная рельсина могучего бампера с закреплённой сверху лебёдкой глубоко вмялась в белый капот, перебив пополам нарисованный на нём крест.

Выпрыгиваю, не забыв предварительно коснуться кармана — начальница на месте. Выхватываю из салона ящик, осматриваюсь. Явно пострадавших не видно. В автомобиле наших коллег — тишина. Вокруг бродит, скребётся в него молоденький розовощёкий лейтенантик — только-только из училища.

Поодаль, вольготно расположившись на траве и обнявшись, десяток солдат, красномордых от бани и обильной выпивки, раскачиваются из стороны в сторону в такт выводимой чьим-то пьяным голосом песне:

Мы убиваем, нас убивают

Наши желанья не совпадают.

Часто простое кажется сложным,

Выстрелить первым вдруг невозможно.

В этом вертящемся мире поганом

Каждая сволочь ходит с наганом,

Вот и стреляешь, хочешь не хочешь,

Сразу не выстрелишь — пулю схлопочешь.

Мотив знакомый. А вот слова… Нетрезвый хор во всю силу молодых глоток подхватил припев:

Так что не думай, как будет лучше,

Первым не выстрелишь — пулю получишь.

Подхожу к солдатне, рявкаю изо всей мочи:

— Отставить!

Заткнулись. Вытаращились, не слишком уразумев, кто это им веселиться мешает.

— Докладывайте.

Один из солдат, постарше, не совсем ещё пропивший понятия о дисциплине, поднялся, покачиваясь.

— Ну, в общем, это, сэр. Тут мы в них въехали, дак летёха девчонкой попользоваться хочет, а она, вишь, заперлась. Мы предложили — сейчас враз выковырнем. Не хочет, дурило. Сама, говорит, дать должна. Молодой…

— Медики пострадали?

Вояка вгляделся в меня, нахмурился:

— Слышь, а ты кто есть-то? Что-то я не догоняю, ты наш или ихний? Тачка вроде армейская, а зачем тогда халат?

— А чтоб ты спросил, — парировала вылезшая на моё левое плечо Люси.

— О, крыса! — вытаращил глаза солдат. — Откуда взялась?

— А меня нет, милый, — ласково пропищала Рат, — я тебе спьяну мерещусь.

Собеседник вылупил глаза, некоторое время тупо таращился на мою начальницу и, мутно кивнув, опустился обратно в траву.

Я двинулся к офицеру. Тот, заметив моё приближение, глупо улыбнулся и выдал фразу, звучавшую в переложении с нецензурного языка на общепринятый, как классическая цитата из Швейка:

— Вот ведь проститутка, не хочет спать со мной.

Ответ мой был прост и конкретен:

— Оставь в покое девчонку, забирай своих орлов и проваливай ко всем чертям.

До лейтенанта допёрло, кто я такой. Лицо побагровело, пальцы судорожно зацарапали болтающуюся на поясе кобуру. Я быстро нагнулся, едва не стряхнув с плеча Люси, выдернул из-за сапога нож и, чуть подбросив его, перехватил за спинку рукояткой вверх.

— Уверен, что успеешь?

Пьян-то он пьян был, но профессиональный глаз военного вмиг распознал метательный захват. Пару минут мы смотрели друг на друга, меряясь взглядами. К тому времени Патрик успел выскользнуть из кабины и поспешал к нам, на ходу примыкая магазин к автомату.

Кто-то из вояк, учуяв неладное, подал голос:

— Ему дорожку отсюда не показать, сэр? Вы только скажите, мы его мигом наладим. Не хуже вертолёта полетит!

Тот встрепенулся было, с надеждой покосившись в сторону торчащих из-под тента кузова прикладов сваленного в кучу оружия, но мой пилот уже сопел мне в ухо, встав рядом. Звонко щёлкнул затвор. Отвёл руку с ножом к плечу и я.

Офицерик сник и, отвернувшись, махнул рукой своей команде:

— По машинам!

Зарычал могучий дизель. Грузовик, выплюнув из выхлопной трубы сизую тучку отработанных газов, отбыл. Я осторожно постучал по борту:

— Отбой тревоги. Солдат больше нет.

Дверца распахнулась. Линейный фельдшер Дженифер Смайли, вылетев из салона, повисла у меня на шее, одновременно плача, благодаря и пачкая халат растёкшейся тушью.

— Ну, всё, всё, малышка. Всё в порядке.

Та вцепилась в меня ещё крепче, боясь отпускать. Льющиеся ручьём слёзы смывали последние остатки косметики мне на грудь.

— Ну-ну. Было — нет, и слава богу. Давай-ка прекращай, не то сейчас успокоительного вколю.

Дженни оторвалась с трудом, подняла заплаканное лицо и затрясла головой:

— Не надо… Я просто очень испугалась. Они все пьяные, грубые, безумные…

Пожилой водитель, поминутно поправляя очки, озабоченно нагибался, с разных сторон заглядывая под передок машины.

— Проблемы?

— Похоже, рулевую тягу оборвало. Здесь не сделать. На буксир возьмёте?

— Извини, родной. Вызов у нас.

— Эхма! Ладно, буду тягач ждать.

— Успехов. — Я повернулся к своему автомобилю. Девчонка ухватилась за мой рукав, потянула к себе:

— Не уезжайте, пожалуйста — вдруг они вернутся? Страшно…

— Да как же, — растерялся я, — вызов ведь на руках.

— Можно тогда с вами?

Я замялся на секундочку, не зная, что скажет Люси. Та не возразила.

— Что ж, залезай.

Дженни взялась было за ящик, но, спохватившись, глянула на себя в наружное зеркало заднего вида.

— Ой, я же ужасно выгляжу!

И спряталась в машине — прихорашиваться. Процесс затянулся. От скуки я начал приставать к водителю:

— Слышь, как это вас угораздило?

— Да они на горке прямо по центру стояли. Я притормозил, посигналил, чтоб дали проехать. Видать, кто-то спьяну ручник отпустил. Ну и вот…

Ну и вот. Я и не подозревал, что жизнь моя стояла вот так же — на откосе. Нет, подумывал, конечно, но мне всегда казалось, что тормоза у меня работают хорошо. Как бы не так!

Вечерний чай с тобой вприглядку, как всегда, был чудесен. Вызов уже лежал в кармане, отпущенные на заправку двадцать минут истекли, я с сожалением встал со стула. Ты задержала меня.

— Шура, можно назначить тебе свидание?

Я не обольщался насчёт свиданий, зная твой злой язычок, потому лишь кивнул:

— Как будет угодно госпоже доктору.

— Тогда приходи сюда после полуночи, когда освободишься.

Не пришёл — прилетел. Такова была воля Божья, что ночь прошла на редкость спокойно, вызовами население не мучило, по одному разу только и съездили. Разговор порхал вокруг совершеннейших пустяков, а я маялся, понимая, что должен услышать что-то очень важное. Столь сильно было то ощущение, что мешало наслаждаться желанным обществом. Так долго вместе — и тревожно. И тягостно.

О чём ты думала тогда? Что для себя решала? Бог весть.

Засерел уже рассвет, потянулся, здороваясь, народ в столовую за утренним чаем. Наконец ты посмотрела в упор чуть покрасневшими после бессонной ночи глазами:

— Шура, а я ведь уезжаю.

Я так и знал. Мне не требовалось расспросов, чтобы понять: далеко и надолго. Один лишь вопрос вымолвил:

— Скоро?

— Скоро. Осенью. Ты будешь мне писать?

А вот этого я не ожидал. Качнул головой потерянно:

— Нет, извини, не смогу. Но мне будет тебя очень не хватать.

Набрал в грудь побольше воздуха и, решившись, назначил свидание. Настоящее. Первое.

— Дженни, а ты веришь в любовь?

Кивнула. Подалась ко мне в кабину через перегородку. Пухлые губы приоткрылись. Она уже готова. Протяни руку — и моя.

Нет, милая. В качестве выражения благодарности я это не приемлю. Мне для этого другое нужно.

Когда же ты поняла, что я тебе небезразличен? Случилось ли это, когда мы одновременно попытались подхватить соскальзывающий со столика медицинский ящик и я невзначай коснулся твоей груди? Меня тогда словно током дёрнуло, а ты, не торопясь уклониться, взглянула как-то искоса, особенно.

Или позже, когда на вечеринке у нашего общего знакомого мы уединились на кухне, приглядывая, чтобы что-то готовящееся там не подгорело, и обсуждая всякие никчёмные глупости?

Или ночью того самого понедельника на «Скорой» передал я тебе своё чувство пристальным взглядом и оно, отразившись на моём лице, вернулось ко мне?

Я выбрал для встречи самое дикое и безлюдное место в округе — кусок оккупированного злющими комарами леса, куда даже местные жители забредают разве что в разгар грибной поры. Многого не ждал — лишь хотел посмотреть на тебя хоть раз без помех, не боясь, что утащат на вызов или плюхнется коллега с кружкой на свободное место, затеяв неуместный разговор. Просто посмотреть. Запомнить. Попрощаться.

Комары выгнали нас на солнцепёк луга. Брошена на траву моя застиранная добела камуфляжная куртка. Лежишь, умостив лицо на руки. Пристраиваюсь рядом, несмело касаюсь прохладной кожи выше локтя, поглаживаю, постоянно ожидая, что отстранишься с возмущением. Не возражаешь, жмуришься ласково.

Осмелев, глажу уже настойчивее, обнимаю осторожно и прижимаюсь щекой к плечу, приподнимая рукав футболки. В ответ — с лёгким стоном:

— Ну почему мне так хорошо с тобой?

Обрыв. Под обрывом — омут. Я, не думая, — вниз головой:

— Потому что я тебя люблю.

Вздохнула, повернулась ко мне, обняла за шею и притянула к себе.

В тишине летнего луга раздался резкий щелчок отпущенного стояночного тормоза.

Патрик вновь и вновь сигналит встречному «доджу» в боевой скоропомощной раскраске. Отчаявшись привлечь внимание, разворачивает автомобиль поперёк дороги.

«Додж», люто скрежеща тормозами, останавливается, едва не боднув наш борт. Бригада разъярённо сыплется наружу из открытых дверец.

— Какого?! — Увидав наши белые халаты и изрядно забросанные грязью эмблемы, сбавляют обороты.

— Извините, ребята. Не поняли, что коллег встретили. Вы ж не бело-красные, а зелёные!

Мой вездеход, ввиду его сомнительной принадлежности к медицине (чумовозка, одно слово!), никто не стал из естественного цвета хаки перекрашивать — просто намалевали кресты да надписи по бокам. И то: решили, что «Скорая помощь» на нас написать — кучеряво будет. Так и ездим — «Санитарный транспорт».

— Куда, братцы?

— Пока в сторону Центра. А там — как бог даст и диспетчер скомандует.

— Роскошно. Захватите Смайли до базы.

Девчонка открыла дверцу и потянула за собой ящик. Обожгла взглядом:

— Что, уже надоела?

— Глупышка. Мы ж не на гулянку едем — воевать. Куда тебе-то?

Плечики её вздёрнулись. Гневно отвернувшись, Дженни зацокала каблучками к гостеприимно распахнутой молодцеватым врачом дверце реанимобиля.

— Счастливо, Смешинка! — крикнул я ей вслед.

Она не обернулась. Дверца мягко закрылась, фургон ходко принял с места.

Люси, сидя на капоте, закручивала колечком жёсткий усик.

— С гонором девица… — протянула начальница и, сменив тон, приказала: — Так. Со смешинками и хохотунчиками всё. Закончили. Собрались. Поехали, покуда наш псих не всю ещё деревню перерезал. Заводи, Патрик. С богом.

Глава шестая

— Здесь, слава всем богам, этого добра немного, не то что у тебя дома.

Это она о наркотиках. Да, не нашёлся здесь мерзавец, достаточно умный для того, чтобы наладить промышленное производство и сбыт дури. На счастье наше и всего населения. Есть, правда, местная травка — по действию нечто вроде конопельки. Но на взгляд профессионала — это баловство.

Героина, или подобных ему гадостей, прочно держащих употребляющего их в цепких лапах физической и психической зависимости, в этом мире нет. Немногочисленные группки серьёзных наркоманов существуют вокруг десятка человек, наперечёт известных нам и полиции, которые умеют из вполне безобидных лекарств и химикатов, имеющихся на каждой кухне, соорудить жутко токсичную кустарную наркоту.

Нелёгкое, кстати, занятие. Простым смешиванием исходных компонентов тут ничего не добиться. Это длительный процесс с нагреванием, помешиванием, добавлением по счёту капель то одного, то другого ингредиента, процеживанием и прочее, и прочее. Тоже своего рода искусство. Технологию мне объясняли неоднократно, но я так ничего и не усвоил.

Ядовитость получившегося продукта убийственна. Срок жизни пристрастившихся к нему невелик, а смерть — какой никому не пожелаешь.

— Шура, тебе не кажется, что он далековато в сторону отбился?

Вообще-то да. Здешние любители химического кайфа кучкуются в городе, поближе к источнику отравы. Деревенское население с присущей ему консервативностью предпочитает дурить себе голову традиционным способом приёмом спиртного внутрь. Разве что сельский знахарь к галлюциногенным грибкам пристрастится.

— Может, он за границу сектора вылез что-нибудь для продажи стибрить, от нехватки денег на мульку. А там заблудился, — предположил Патрик.

— Глянь-ка, каких слов твой водитель набрался! «Мулька»! И всё равно далековато.

— С кем поведёшься… — бормочет пилот.

Рат как в воду глядела. Видок у наркоши был непривычный. Нет, я не прав. Привычный до жути, но не для этих мест. Ни тебе покрасневшей хари, ни слезящихся глаз и отнимающихся ног-рук.

Тело пациента заполняло собой шаткое дощатое строение уличного сортира, где он ширялся непосредственно со спущенными штанами.

Одутловатое лицо, фиолетово-синие губы, глаза, закаченные под веки, белеют шарами яблок. Дыхание почти отсутствует — единичные всхлипы разделяют такие промежутки времени, что каждый кажется последним. Зрачки — точечные, «маковые». Из бессильной руки свисает, уцепившись поршнем за пальцы, пустой шприц.

Сколько таких клиентов с передозировкой опиатов я видел там, откуда меня занесло в этот мир, — не счесть. Вот именно — там! Вот именно — опиатов. Того же героина, скажем…

Ещё один судорожно-поверхностный вздох — и дыхание прекратилось окончательно. Мечется вокруг, не замечая, что топчет грядки с овощами, бабка.

— Он не умрёт? Скажите, милые, он не умрёт?

— Он уже умер.

— Ой, что делать?!

— Что делать, что делать! Молиться за его душу!

Старуха испуганно отпрянула в сторону, за кусты, громко причитая. Опрометью лечу в машину за ящиком, бегом волоку его назад, сбрасываю крышку, поспешно набираю в шприц одну ампулу за другой. Люси быстро-быстро орудует пилкой, подавая мне открытые стекляшки.

Причитания за кустами приобрели более осмысленный характер, став чем-то вроде размеренного ритмичного воя. Краем уха улавливаю: и впрямь ведь молится! А что ей ещё остаётся?

Раздираю рукав наркоши до плеча. Мышка закручивает резиновый жгут, затягивая его на бицепсе пациента как можно сильнее. Вглядываюсь в переплетение шрамов разной давности — «дорожки» инъекционных следов, отмечающие ход вен на руке. Наиболее старые, давно уже побелевшие — на больших магистралях. Спалив их наркотиком и истерзав инъекциями, клиент постепенно перебирался на всё более и более тонкие, последовательно портя и их. Ага, вот сюда я попаду! Меж безымянным и мизинцем правой тоненькая прожилочка, чуть не тоньше иглы.

Осторожненько, так, так… Капля крови упала из канюли мне на сапог.

— Люсь, отпускай жгут.

Бережно подсоединяю шприц. Ну, потихонечку…

Исцеление наркомана всегда выглядит эффектно. Смесь лошадиных доз препаратов, стимулирующих дыхание и сердечную деятельность, оказывает поистине волшебное действие. Только что валялся кадр, употребивший чрезмерную порцию некачественной (или, наоборот, излишне качественной — это как смотреть) дури, на полу весь синий, холодный, мало чем от трупа отличающийся — и вот уже стоит на нетвёрдых ногах, нецензурно обругивая бригаду, спасшую его от верной смерти, за то, что обломала кайф, а благодарные родственники собирают деньги докторам.

Это — если мало от трупа отличается. А когда уже труп? Выдёргиваю иглу из вены. Выхватываю из ящика воздуховод. Придётся качать и дышать. И вернее всего — без эффекта. Раздражающий речитатив молитвы становится всё громче и громче.

Одному мне его из сортира не выволочь.

— Патрик! Дуй сюда бегом!

Пилот послушно вываливается из кабины и скачет к нам. Примериваюсь, как бы половчей ухватиться. Вдруг — глубокий, охающий, с причавкиваньем вздох. И ещё. И ещё. Наркоша тяжело заглатывает открытым ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, синюшная его морда помалу приобретает близкий к естественному цвет.

— Никак, ожил?

— А у тебя есть сомнения?

— Главное, чтобы у него их не было.

Из-за кустов появилась бабка, всплеснула радостно-недоверчиво руками.

— Знать, бабуль, доходчивы до Бога твои молитвы…

Глазёнки клиента приобрели почти осмысленное выражение. Мычит:

— Эт-т… чт-то… т-как…

Люси, не давая ему опомниться, наскакивает:

— На чём сидишь?

— М-морфий…

— Где берёшь?

— Т-там… в лесу… целый контейнер… Но там больше нет! А где спрятал, не скажу.

— У нас все и всё говорят. Ты с кем толкуешь, знаешь? Кто мы есть?

— Врачи… — тянет клиент не вполне уверенно.

— Какие?

— Ну, эти… Из дурки, в общем.

— Верно мыслишь. Тебе туда охота?

Мотает нечёсаной грязной головой.

— Раз неохота, даёшь мне чёткий и ясный ответ на три вопроса: точное место, где нашёл контейнер, куда спрятал дурь и кого ещё на иглу посадил.

Губы клиента поджимаются. Отворачивается. Патрик присаживается на корточки рядом с доктором, шепчет ей на ухо:

— Может, дать ему по репе?

— Погоди. — Рат повернулась к старухе: — Бабуль, у тебя плита топлена?

— Вот только перед вами зажгла, родные. Как раз воду ставить хотела, тут слышу — внук хрипит. Глянула да бегом звонить к старосте побегла. А что с ним было-то?

— Было? С архангелами решил покалякать. Не твои молитвы, остыл бы уже. Вот, чтоб он обратно на тот свет не собрался, тебе работа.

Вид старушки выражал готовность сделать что угодно для спасения никому, кроме неё, не нужной жизни беспутного внучка. Я не понимал, что собирается творить моя маленькая начальница, но, полагая, что ей виднее, помалкивал.

— Значит, так. Кладёшь вот это в холодную воду, — мышка выловила из нагрудного кармана что-то совсем крошечное и вложила в ладонь бабульке, — ставишь на огонь и смотришь внимательно, когда таять начнёт. Как растает наполовину — не больше, ни в коем случае не больше, — тащи сюда.

Бабка направилась куда-то выполнять полученные инструкции, а Рат вернулась к пациенту, уже окончательно пришедшему в себя и изрядно набравшемуся нахальства.

— Ну, голубь, будет у нас разговор?

— А пошли вы…

Я замахнулся было, но Люси остановила меня, легонько укусив за икру.

— Обожди. Тут надо дипломатичнее. Патрик, пукалку. Шура, браслеты.

Я, легко справившись со злобно шипящим наркошкой, завёл ему ручонки за спину и сковал наручниками. Давно уже верой и правдой служащие мне как в том мире, так и в этом, сколько раз выручали они меня! Масса удобств в работе — и всего-то за восемнадцать долларов.

— Ноги тоже, — командует Люси.

Ну, это можно сделать и его собственным ремнём. Патрик уже приволок из машины автомат, передёрнул затвор, картинно держит на локте дулом вверх. В глазах парня зародилось подобие испуга.

— Всё же повезёте?

— Не-е, милый, — нежно шепчет доктор, — возим мы хороших людей. А такого несговорчивого дерьма нам на дух не надо. Прямо здесь закопаем.

— Н-не имеете права!

— О чём ты, милый, говоришь. Я тебя только что сюда с того света за руку привела. Так что прав на твою никчёмную жизнишку у меня больше, чем у родной матери. Итак, отвечаем?

Парень изрядно напуган, но продолжает молчать.

— Ну что ж, — равнодушно пожимает крошечными плечиками Люси, — сам напросился. Ты про такое место — Китай — что-нибудь слышал?

Клиент мотает головой.

— Эт зря. Интересное место. И люди там живут изобретательные. По части пыток особливо. Вот пример старинной китайской казни: берётся придурок вроде тебя, в животе у него делается разрез и туда запускается живая крыса. Голодная, естественно. Любопытно, правда?

И Люси неспешно начала расстёгивать на пузе у наркоши рубаху. Я опустил руку на рукоять ножа, оглянулся на начальницу Она кивнула. Вынул нож, поиграл лезвием, стараясь пустить солнечный зайчик в глаза клиенту. Тот открыл было пасть, чтобы заорать, но Патрик тут же заткнул её автоматным дулом.

— Придётся крысой поработать. Эх, жаль, не знала заранее, позавтракала с утра. Шура, обеспечь дырку в брюхе и отвернись, пожалуйста. Мне раздеться нужно. — Наша фантастическая начальница взялась лапкой за верхнюю пуговицу своего кукольного белого халатика.

— Обождите, госпожа доктор. Человек, похоже, последнее слово сказать хочет, — окликнул её водитель.

— Пусть говорит, только быстро.

Патрик вынул оружейный ствол изо рта дошедшего до кондиции бедолаги.

— Я… я всё скажу! Всё! — умоляюще зашептал тот губами, приобретшими от страха изначальный предсмертно-синий цвет.

— Что так долго собирался?

— Я не думал, что вы это всерьёз.

— Думать, я смотрю, занятие тебе вообще несвойственное. Что, братцы, помилуем дурака?

— Как прикажет госпожа доктор.

— Тогда милуем условно, до первого вранья. После него процедура возобновляется и проистекает уже без перерывов. Доступно?

Наркоша усердно закивал, согласный уже абсолютно на всё, лишь бы не рассердить это ужасное маленькое чудовище.

Ответ на два вопроса из трёх образовался очень быстро. Захоронка отравы оказалась предельно бесхитростной — она была складирована на полках обширного погреба. Судя по маркировке на упаковках, срок годности истёк давным-давно. Ни один медик в жизни бы не рискнул вводить кому-либо столь явно негодные препараты. А наркоману — без разницы. Ему на всё наплевать.

Такая штучка: чернушка называется. Берётся опий-сырец, кладётся в ложку, греется на огне, покуда не превратится в уголь. Порция этой сажи разводится водой (конечно же не дистиллированной и даже не кипячёной, а просто из-под крана, а то и вовсе из ближайшей лужи). Набирается в шприц и вводится себе в вену. Не зря у тех, кто по долгу службы имеет дело с подобной публикой, родилось присловье: «Вена — большая помойка».

Запуганный внучек богомольной бабушки (кстати, где она?) клялся и божился, что, осознавая конечность запасов продукта, пользовал его исключительно сам, по деревенской жадности никого не впутывая. Навряд ли он врал под угрозой применения третьей степени устрашения.

Уничтожение наркотической дряни оказалось непростой работой. Патрик взмок, орудуя прикладом, а я — не меньше, долбя упаковки кирпичом. Товарный же запас на полках если и убыл, то для глаз незаметно.

— Не, мужики, вы всё-таки бестолковые. Так до завтра возиться можно.

— У тебя есть другие предложения?

— А что, я замечена в пустом критиканстве? Я ж не парламентская оппозиция. Значит, так. Берём…

Взяли. Перетаскали во двор, рассыпали по земле. Патрик завёл машину и принялся утюжить кучи аптечных коробок грубыми колёсами вездехода под горестные завывания наркоши, оплакивающего потерю источника своих утех. Минут через сорок всё было кончено. Остался только вопрос о происхождении изничтоженного.

Вызнать место, где он находит дурь, тоже не составило труда, и, закинув недоделка в салон, мы незамедлительно отбыли в указанном направлении. Путь оказался недолог, вскоре мы уже созерцали полузатонувший в небольшом болотце грузовой прицеп с рыжим от ржавчины контейнером, косо торчащим из вонючей тины. Заглянули в распахнутые дверцы. На зловонной поверхности воды, залившей пустой железный короб, плавала этикетка с ещё читаемой надписью: «Промедол».

Всё сходится. Интересно, как это удалось списать такую огромную партию, утопленную нерадивым водителем? За одну нечаянно разбитую ампулу мало что не судят, а тут — несколько тысяч.

— Может, их и так уже списали и налево пустить собирались? Да нет, тогда бы точно не бросили. Кто деньги бросает? — рассуждал я вслух.

— Шура, всё проще. — Люси выудила откуда-то из липкой жижи расползшуюся пачку накладных. — Вот, пожалуйста: грузополучатель — онкологический диспансер. Я так полагаю, что отправили эту дрянь, а получать оказалось некому — контора прекратила существование. Вот и притопили в глухом месте, с глаз подальше.

— Можно было бы нам отдать или там больнице.

— Чудак ты, Шура. Это ж пришлось бы переоформлять все бумаги заново. Оно кому надо? Выбросить намного легче. А отпускай-ка ты нашего придурка. Всё, что нужно, мы уже выяснили.

Освобождая пленника от оков, я поинтересовался у начальницы:

— Люсь, а что ты так жуть гнала?

— Знаешь, я до дрожи испугалась, что кто-то мог наладить сюда поставку этой пакости. Прикинь, что было бы. Или мало у себя дома нагляделся? Эй, а ты что стоишь? — окликнула Рат торчащего столбом клиента. — Вали отсюда, свободен.

Тот, однако, вовсе не обрадовался освобождению и не полетел прочь, как можно было бы ожидать.

— Ну, что застрял? Двигай!

— Простите, госпожа, но лучше б вы меня застрелили. За что мне такие муки?

— О чём ты?

— Я ж помру без морфия.

Мы озадаченно переглянулись. А ведь впрямь сдохнуть может! Смерть притом будет весьма долгой и тяжёлой. И даже если этого не произойдёт, существование его на ближайшую пару недель окажется наполненным всеми муками ада.

— Да, чуток недодумали. А может, в дурку поедем? Там тебя подлечат.

Вообще-то по-настоящему наркомана исцелить практически невозможно. Проводимое лечение устраняет физическую потребность в наркотике, но не тягу к самому занятию. Нужно огромное собственное желание и изрядная сила воли, чтобы не «сесть на иглу» вновь. Большинство вскоре опять берутся за старое.

Но в данном случае шанс на успех был. В этом мире не торгуют героином на каждом углу, как у меня на родине. Если наш приятель не переключится на городскую химию, то у него есть возможность полностью забросить свою поганую привычку. По крайней мере, теоретически.

— А что, можно? Вы меня правда туда отвезёте?

— Что ж с тобой делать, залезай. — Рат поволокла из папки направление на госпитализацию.

Минут через двадцать мышка раздосадованно хлопнула себя лапкой по лбу:

— Ах, я дура старая! Совсем памяти не стало!

— Что такое, начальница?

— Бабку-то я услала с глаз подальше, чтоб при допросе не мешала. А то ещё жалобы писать станет, сам понимаешь.

— Ну и что?

— Так она небось мою бусинку до сих пор варит!..

Глава седьмая

Не забыть, не стереть, не избавиться. Сколько ни убеждай себя, всё равно не вытравишь. Слишком долго там прожито, слишком многое пережито. Там сейчас весна.

Набухли и лопнули почки — зелень ещё молодая. Чистая, клейкая. Белое кружево черёмухи одурманивающе выплёскивается из садов на улицы. Земля и трава после дождика пахнут упоительно. Солнце, одуванчики и крокусы соревнуются в желтизне.

Столько красивых женщин вокруг — и где они только зимой прятались? Распускаются цветы, распускаются надежды, зацветает любовь…

И-и-и, эк тебя занесло! Весны здесь в помине нет, как, впрочем, и зимы и осени — сплошь бесконечное умеренное лето. Или неумеренное, коль в Пески забуришься. А какая там, к чертям, любовь по дежурству?!

Так себе, покачивается на стоянке пустой с виду автомобиль. Хлопнет по борту ладонью проходящий мимо: «Бог в помощь, коллега!» Оттуда — смущённый кашель. Вот и вся тебе любовь.

А у меня — опять не как у людей. Влюбиться всерьёз и основательно учудил прямо на рабочем месте. Но продолжаться и развиваться нашим новым отношениям только там было бы, конечно, невозможно.

Я столько времени видел тебя исключительно на людях, что, начиная с самого первого свидания, выбирал для встреч как можно более укромные уголки. Влюблённым вообще не требуются свидетели, они даже в толпе сами по себе, а уж мне вдвойне не хотелось, чтобы кто-то нарушал наше уединение.

Где ж уединиться? Таким нехитрым предметом, как постель, были мы не богаты. Ни мне тебя к себе домой позвать, ни наоборот — нам и в голову бы не пришло, знай даже твёрдо, что там никого из семьи не окажется.

А уж унижаться до того, чтоб просить у друзей ключ от квартиры… Брр-р! Слишком я дорожил тем, что приобрёл. Лучше просто неспешная тихая прогулка — рука в руке, разговор вроде ни о чём, а в то же время о таком важном для нас, — чем торопливая случка в наполненном чужими вещами и запахами незнакомом месте. Не понимаю.

Зато были — лес, луг, река. Чаще отправлялись на реку-в одно и то же место. Так и звали его уже: «наш куст».

Куст гостеприимный — прикрывает от нескромного взгляда с противоположного берега, а после полудня протягивает нам прохладный язычок тени. Из-за близости воды в тени порой зябко — не беда, всегда можно отойти на пару шагов погреться на солнце. Тихо. Пусто. Спокойно. Никого — разве что изредка проплывёт по реке лодка или протянется по небу ширококрылым крестом цапля.

Солнышко горячее, а ты белокожая. Чтобы не обгореть, надеваешь мою лёгкую летнюю рубашку. Выдавали когда-то на службе такие — я взял. Почти ею не пользовался, а вот теперь нашлось применение.

Выглядишь ты в ней потрясающе привлекательно и совсем иначе, чем я привык за долгие годы. Ничего общего с собранной, колючей, резковатой госпожой доктором — милая, уютная женщина. Такая желанная и близкая. Любимая…

С незапамятных времён имел я редкий талант — разворачивать свернувшихся в клубок, изготовившихся к обороне ёжиков. Положу колючего на ладонь, поговорю с ним тихонько. Тот послушает, сперва чуть расслабится, подумает немного — и вот уже лежит в руках, раскрыв для моих поглаживаний и почесываний мягкий животик, пофыркивая и забавно шевеля подвижным чёрным носиком.

Ты всю жизнь прожила ощетиненной, ёжистой, готовой защищаться от всего мира. Кто напугал тебя, моя хорошая? Мне — поверила. Развернулась, раскрылась безбоязненно. Спасибо за доверие, любимая. Постараюсь не обмануть его.

Прозвище прижилось. Так и зову с тех пор — «моя ежишка». Ты так часто мило удивляешься:

— Ну почему мне с тобой так хорошо?..

Что ж тут странного, любовь моя? Не закрывай глаза, когда я тебя целую, загляни в мои — всё прочтёшь в них. Ежишка, милая…

А голубая рубашка подолгу хранит твой запах. Я суеверно не стираю её до следующего свидания. Вдруг не увидимся? Заскучаю — можно будет уткнуться в неё лицом и вспоминать…

Нет здесь со мной той рубашки. Дома осталась.

Кто-то, скрытый темнотой дворика, в подпитии забыв осторожность, терзает гитарные струны, швыряя в ночь злые слова своедельной песенки:

Было когда-то время,

Каждый из нас в нём жил,

Дома у нас были и семьи,

Город, где выросли, был.

Любили мы и мечтали

Молодо, горячо.

Всё у нас отобрали,

У нас отобрали всё.

Забросило в мир неслыханный,

В страшную круговерть,

Нету отсюда выхода,

Здесь свою встретим смерть.

Прежде грехи совершали

Ныне предъявлен счёт.

Всё у нас отобрали,

У нас отобрали всё.

К своим машинам прикованы,

Пашем, словно в аду,

В мире чужом замурованы,

Чужую лечим беду.

Дома по нам отрыдали,

Там перестали нас ждать.

Всё у нас отобрали.

Что ещё отобрать?

Не прав парень. У стен тоже уши есть. Зажигаю спичку, прикуриваю.

— О боже! Скорее прячьте выпивку!

— Что случилось?

— ПБ-девятнадцать на базе!

— А?

— Доктор Рат сейчас прибежит, всё пиво вылакает!

Слабость моей маленькой начальницы к пиву общеизвестна. Злые языки утверждают, что она в состоянии стрескать этого напитка многократно больше, чем весит сама. Правда, эта страсть уравновешивается её полным неприятием алкоголя в любой другой форме — от лёгкого вина до спирта.

— А я, между прочим, уже здесь! — возвещает Люси с высоты моего плеча, на котором она удобно расселась, щекоча хвостом моё ухо.

— О-о! Всё пропало! — застонал всё тот же насмешливый голос.

— Ну уж и пропало. До города сегодня всего восемь миль. Вполне можно за ещем сгонять.

Мне сунули в обе руки по откупоренной бутылке — для меня и для доктора, которая, милостиво разрешив не ходить в машину за её личной мензуркой, встала на задние лапы, с натугой наклонила поставленную на скамейку бутылку и присосалась к горлышку.

Ну а мне уж сам бог велел следовать примеру начальства. Булькаем. Свежее. Вкусное.

Присел на лавочку. Пихают гитарным грифом в бок:

— Играешь?

Тряхнуть нешто стариной? Взял инструмент, потеребил струны, подвернул один колок. О, теперь нормально. Что бы это мне такое… А, знаю. Хлопнул ладонью по деке, объявляю:

— «Гребец галеры».

Начало старой баллады народ воспринял прохладно, но помалу начали вслушиваться, примолкли. Подошли ещё несколько человек, образовали круг. Не ахти какой я музыкант, но пережившие долгие годы слова сами заставляли себя слушать:

…Нет, галеры лучше нашей

не бывало на морях,

И вперёд галеру гнали

наши руки в волдырях.

Как скотину, изнуряли

нас трудом. Но в час гульбы

Брали мы в любви и драке

всё, что можно, от судьбы.

И блаженство вырывали

под предсмертный хрип других

С той же силой, что ломали

мы хребты валов морских.

Труд губил и женщин наших,

и детей, и стариков,

За борт мы бросали мёртвых,

их избавив от оков.

Мы акулам их бросали,

мы до одури гребли

И скорбеть не успевали,

лишь завидовать могли…[4]

Звякнула последний раз струна. Разминаю уставшие пальцы. Сто лет гитары в руки не брал. Чей-то громкий шёпот:

— Братцы, это ж про нас! Такое только кто-то из наших сочинить мог!

Рявкнул над головой динамик:

— Доктор Рат, Шура, Патрик. Девятнадцатая психбригада — на выезд!

Кладу тренькнувший жалобно инструмент на скамейку, подбираю и сажаю на плечо Люси, заодно допив её пиво. Поворачиваюсь к двери, но чья-то рука в темноте удерживает меня за халат.

— Слышь, ты сам стихи написал?

— Да нет, Киплинг.

— Киплинг? Не слышал. Он кто — врач, фельдшер?

Усмехнувшись про себя, отвечаю:

— Да нет, водитель вроде.

— С какой бригады?

— Он уже умер.

— Жаль. Классный, видать, парень был. Буду мимо кладбища проезжать — отыщу могилку, выпью глоточек на помин души.

Глава восьмая

— Нет, а почему это нам? И не говорите, что всё равно без дела сидим. Во-он там, с краю, у вас на «неправильное поведение» вызов лежит. Что не его даёте?

— Шура, не умничай. Что дали, на то и езжай.

— Вот и дайте профильный. А то взяли моду! Мы тебе что, инфекционная перевозка?

Павел Юрьевич возник из ниоткуда, посыпая пеплом бумажки, разложенные на диспетчерском столе.

— А разве нет? Психические болезни определённо заразные. Кто в этом ещё сомневается — может на тебя посмотреть. Какого рожна раскипятился?

— Да вы гляньте! А наш больной ждать будет! Что он там за это время наделать успеет — одному Богу ведомо. Как не кипятиться!

— Вот и зря. Это лично я распорядился, и, будь уверен, знаю зачем. А на ваши неправильности мадам Натали съездит, она там скоро освободиться должна. Вопросы?

Я, ретировавшись из диспетчерской, потащился в гараж. Попутно сгрёб со стола в ординаторской писавшую что-то Люси и запихнул её в нагрудный карман вместе с авторучкой вниз головой. Та возмущённо заверещала, забила лапками, перевернулась с трудом, крепко поцарапав мне грудь.

— Опупел?

— Угу. Не я только. На, изучи.

Мышедоктор уставилась на полученный вызов.

— «Сывороточный гепатит». Ну, вообще — край! Дальше ехать некуда.

— Личное распоряжение старшего врача.

Рат что-то проворчала себе под нос. На букву «X», кажется. А может, и на «О». Но «X» там присутствовало. Однозначно.

Никто не любит выезжать среди ночи. Мы хоть не спали ещё. А вот вставать на вызов из постели часа в четыре утра… Самый сон перед рассветом, а тут тащиться куда-то! Ладно, у наших психбригад оно, как правило, по делу белая горячка обычно к этому времени набирает максимальную силу. У детских врачей в такой час может образоваться вызов на ложный круп — спазм гортани, представляющий серьёзную угрозу жизни ребёнка.

А вот у линейных предутренний вызов, как они грубо изволят выражаться, «чтоб пописать не забыли». Для повышения общей бдительности. Дабы служба мёдом не казалась и нюх не терялся. В общем, ни за чем.

Что у кого болело — с вечера вызвали. Прочие добрые люди спят, а недобрые делом заняты. Когда рассветёт, позвонят.

Причины, по которым захотелось немедленно увидеть белый халат именно в это время, — что-либо вроде: «Болит нога пятый день» — или: «Я тут на ночь давление не померила, подумала, вдруг мне плохо станет». В переводе на общедоступный язык: мне не спится и скучно — дай другим спать помешаю. Особенно бесподобна у них мотивация того, отчего днём не позвонили: «Не хотелось вас беспокоить». Услышав, это, только неимоверным волевым усилием удаётся подавить императивное влечение к грубейшим нарушениям медицинской этики.

Одно время я практиковал, работая по каким-либо причинам на линии, такую методу — садился напротив пациента и, глядя ему в глаза, задушевнейшим голосом проникновенно вещал:

— С головой своей, родной, не дружишь. Неужели невдомёк, какой страшной опасности ты подвергаешь своё здоровье и саму жизнь, когда набираешь «03» в четыре утра? Я с восьми часов вчерашнего дня по этажам бегаю, двадцать восемь (двадцать четыре, тридцать пять — цифра образуется удвоением реального количества) вызовов обслужил, только-только прилёг — через десять минут опять подняли. Теперь прикинь, как сейчас соображает моя башка и какое я в этаком состоянии лечение могу произвести. Ещё добавь сюда личное к тебе отношение. Угадай с трёх раз, какое оно?

Вы знаете, многих пронимало. А пару раз, пребывая в состоянии особо повышенной злобности, я общался с клиентурой и вовсе прямолинейно:

— Добрый вечер или утро — как кому. Бригада психиатрической перевозки. Какие есть жалобы?

Рты пациентов разевались шире моего кармана перед получением взятки.

— Зачем нам психическая?

— А нешто нормальные люди в такое время «Скорую» вызывают? Они пятый сон давно уже смотрят.

Тоже действовало недурно.

Один мой знакомый выдвинул как-то довольно рациональную идею: записывать на магнитофон то, что произносят бригады, получая тот самый вызов, и транслировать по радио в программе «Для тех, кто не спит». Жаль, никто и никогда не позволит это проделать. А зря.

— Тормозни на секундочку.

Растянувшаяся поперёк капота начальница приоткрыла один глаз и стукнула хвостом, смахнув на грязный пол пару мелких бумажек.

— Куда это ты на ночь собрался?

— Вслух сказать или сама догадаешься?

— Обожди чуток, до равнины. Не ремесло это — на болотах потемну останавливаться. Ладно, если целиком сожрут, а ну как откусят что?

Чаёк усиленно искал выхода. Едва только мы проскочили на пяток ярдов границу негостеприимного болотного сектора, я немедленно повелел Патрику тормозить. Тот послушно остановил вездеход и откинулся на спинку сиденья, тупо таращась отёчными от недосыпа глазами в темень за лобовым стеклом. Люси перевернулась на спинку, одёрнула задней лапкой полу халатика и, откинув хвост далеко в сторону, зажмурилась дремотно.

Выбравшись из-за кустика, выволок из кармана сигаретку — перекурить на свежем воздухе, покуда стоим. При начальнице не слишком-то получается, не любит категорически. Да и водила мой, почуяв в лице доктора Рат союзницу, начал позволять себе критику в адрес некоторых злоупотребяющих никотином. Злодей! Покуда вдвоём ездили — помалкивал.

Присел на пенёк близ тёплой морды машины, дымлю неспешно. Виднеющаяся вблизи окраина болота на диво тиха. Никто не рычит, не жрёт друг друга и не воет, пожираемый, леденяще. Лишь перебегают с кочки на кочку призрачно-бледные болотные огни.

Ты тоже не любила, когда я курил. Завидя, как привстаю, чтобы достать пачку, всегда задавала один и тот же вопрос:

— Оно тебе сильно нужно? — и тянула к себе. Оказывалось — не нужно. Находилось дело поинтереснее, чем пускать дым. Когда спохватывался, что так и не покурил, порой проходило несколько часов.

Злая и жестокая штука — время. Мы вместе — и его песок пересыпается вниз с потрясающей скоростью. Не успели встретиться, обняться, перемолвиться уже пуста стекляшка колбы, пора провожать тебя на вечернюю электричку.

А не видимся — оно тянется и тянется мягкой резиной бесконечно пережёвываемой жвачки. Встречаемся в понедельник — уже с субботы не знаю, куда себя деть. Брожу из угла в угол бессмысленно, всё из рук валится, ничем занять себя не могу. Как его скоротать? Каким тумблером щёлкнуть, чтобы выкинуть два дня?

Безжалостно время. Беспощадно.

Тебе воскресным утром уезжать с семьёй в отпуск, мне тем же вечером — в командировку. Накануне, оба поглощённые сборами в дорогу, не виделись. А прощались в пятницу. Долго-долго не находили сил оторваться друг от друга. Расстаться — что кусок от себя отрезать.

В день отъезда меня подбросило с постели, едва занялся рассвет. С трудом дотерпев до времени, когда уже не слишком неприлично кого-нибудь разбудить, ринулся к телефону.

Ты сказала «до свиданья»,

Не «прощай». Но я уверен,

Целый месяц ожиданья

Вечность без тебя. И вижу:

Будут лишь воспоминанья

О тебе. Тебя не будет.

Это срок, что зря потерян.

Мне останется на память

С запахом твоим одежда,

Положу её поближе,

Чтобы каждый день касаться.

Мне останется надежда:

Пусть не скоро, но вернёшься,

Мы сумеем повстречаться,

Я тебя ещё увижу.

Твой голос дрогнул:

— Спасибо, Шура. Господи, до чего хорошо…

Целый день я дёргался поминутно на каждый взбрех моих собак. Меня не покидало чувство, что вот сейчас за калиткой окажешься ты. Открою — услышу: «Я осталась…»

Что бы я с этим делал? Мы же не свободные люди, ежишка…

Прибыв утром в чужой город, немедленно бросился к ближайшему таксофону звонить тебе — а вдруг действительно осталась? Конечно же нет. Со странной смесью разочарования и облегчения сломал пополам исчерпанную карточку и пошёл заниматься делами.

Мы шутя называли этот месяц «генеральной репетицией», имея в виду предстоящую разлуку. Уже совсем недолго оставалось пробыть нам вместе после твоего возвращения из поездки. Кто мог знать, как оно на самом деле обернётся?

Надолго — не навсегда. Человек жив надеждой. Отбери надежду — что у него останется? Что теперь осталось у меня?

Чуть не вскрикнул от мягкого прикосновения к голой коже руки. В голове вспыхнуло: «Пришла!» Шура, не будь настолько сумасшедшим.

Поворачиваюсь: гость желанный. Гибкое кошачье тело грациозно замерло подле меня, легко касаясь плеча. Огромные глаза гостьи горят в темноте льдисто-синим неровным пламенем.

Та, Которой Принадлежит Ночь. Волшебное существо, как и я, не рождённое в этом мире. Её могущества не хватает, чтобы вырваться отсюда, — такая же, по сути, пленница. Одинокая, несчастная и потерянная, невзирая на всю ту силу, которой владеет. Обладательница сотен имён, данных ей разными народами в разных мирах и временах.

Я обращаюсь к ней по-своему, называя её Линой. Она напоминает мне тебя, такая же сильная, гордая и независимая с виду, а внутри — просто мягкая, слабая женщина, ищущая опоры и тепла.

Обнимаю шею хищницы, утыкаюсь лицом в короткий серебристый мех, пахнущий непривычно резковато, но приятно.

Как я любил твой запах! Ты умела пахнуть потрясающе замечательно. Должно быть, завяжи мне глаза — сумел бы разыскать в любой толпе по неповторимому аромату твоей кожи…

Мне нравилось прикасаться к ней языком — трогать им тёмное, словно от йода, неровное пятно внутри локтевого сгиба, резко выделяющееся на белых, чуть полноватых руках, и выше, к округлому плечу, потом вдоль ключицы… Как тебе удаётся оставаться свежей и прохладной в любую жару?

Стесняешься:

— Зачем меня облизывать? Я же невкусная.

— Вкусная, — заверяю искренне.

— Солёная и противная, — протестуешь, смущённо отворачиваясь.

Правда солёная. Больше пьёшь — больше хочется.

Я потёрся о бархатную шкуру Владычицы Ночи, смахивая с глаз непрошеную слезинку. Бережно погладил хищницу, почесал между лопаток. Она прогнулась под рукой, грустно взглянула на меня, перекатила по языку лопающийся шарик моего имени:

— Са-ша… Зачем плачешь? О чём?

— О том, что потерял.

— Тобой ещё не всё потеряно, пришедший издалека.

— Разве?

Холод синего пламени вонзился мне прямо в зрачки. Лина покачала головой:

— Да, ты и впрямь так думаешь. Напрасно. Придётся тебя познакомить кое с кем.

Бесшумным пружинистым прыжком гостья перенеслась на край болота и, издав низкий горловой звук, протянула лапу к трясине. Блеклый болотный огонёк прыгнул к ней и замер меж сверкающих игл острых когтей. Лина вернулась ко мне, привстав одной лапой на бампер, аккуратно поместила мерцающий отблеск на щётку стеклоочистителя.

— Извини, Са-ша. Мне придётся уйти. Он не станет при мне разговаривать.

И исчезла, как исчезала всегда — была и нет, без звука, без движения. Просто пропала. Я, взглянув на огонёк, увидел, что то был не просто язычок пламени — он имел форму наподобие игрушечного зверька, только колебался от движений ночного воздуха.

— Ты кто? — спросил я его тихонько.

— Не помню…

— У тебя есть имя?

— Не знаю…

— Ты откуда?

— Не помню…

— Что же ты помнишь, в конце-то концов?

Огонёк заколебался сильнее.

— Мне кажется… Я когда-то был живым, настоящим. По-моему, я где-то жил… Мне смутно мерещится иногда что-то вроде дома, но я не уверен, я не могу вспомнить… Это не так уж плохо — быть огоньком, но страшно потерять все воспоминания. Совсем-совсем потерять…

И попросил, уменьшившись:

— Отнеси меня, пожалуйста, обратно, а то я погасну. Завидую тебе, ты счастливый, человек.

— Если бы!

— Не спорь. У тебя есть память. Ты ещё можешь помнить…

В растерянности я перенёс своего удивительного собеседника на кочку и оторопело полез в кабину вездехода.

Патрик плакал навзрыд, уткнувшись лбом в баранку. Проснувшаяся Люси бегала по приборной доске, не зная, что делать. Я схватил водителя за плечо, грубо потряс. Тот чуть-чуть опомнился, приподнял голову.

— В чём дело?

В ответ — новые слёзы. Сильный, крепкий парень, не стесняясь, скулил и всхлипывал, как ребёнок.

— Ну что, говори! Приказываю!

По-детски размазывая грязь на лице кулаком, пилот еле-еле вымолвил:

— Эти… Огни… Стрельбы…

— Что?!

— На ночных стрельбах… Мы использовали их вместо мишеней. Хорошо видно, если попадёшь — брызги разлетаются… — И, плача навзрыд, с подвыванием: — Клянусь вам, клянусь! Я не знал, что они живые!

Глава девятая

— За медицинской помощью? Конечно, обращался. Сегодня вечером ваши приезжали. Две такие молоденькие девочки, симпатичные. Сказали, чтобы в больницу собирался и ждал перевозку. Это, как я понимаю, вы?

— Ну, строго говоря, мы не перевозочная бригада, но в больницу ехать вам придётся действительно с нами. Есть какие-либо возражения?

— Да нет, что вы.

— Вот и ладушки. Разрешите посмотреть направление на госпитализацию?

— Пожалуйста-пожалуйста.

Люси зашуршала бумагой. Её, похоже, совершенно не беспокоила удивительная наружность пациента, к которому нас прислали.

Я толкую не о жёлто-коричневой коже лица и апельсиновых белках глаз. С этим-то как раз всё ясно. За то гепатит в просторечье желтухой и зовут.

Но вот коротенькие изогнутые коготки на кончиках тонких пальцев и огромные, как пальмовые листья, полупрозрачные уши в клинику заболевания явно не вписываются. И не отрастают от вируса клыки во рту. Пусть не столь убедительные, как у старшего диспетчера «Скорой» — волкообразной Лизаветы, но всё же заметные.

А так — чем не человек. Закутался, несмотря на душную ночь, в толстый шерстяной плед, дрожит крупной дрожью так, что зубы лязгают. Знать, температура высокая. Лицо измождённое, осунувшееся. Худо бедолаге. Сочувствую. Сам переболел, когда в армии служил, так что все прелести желтухи испытал на собственной шкуре.

Мой доктор завершила изучение бумаг, свернула их и запрыгнула ко мне на руку.

— Всё в порядке. Пойдёмте в машину.

Я поднял руку к плечу, давая начальнице возможность перебраться туда, не бегая по моей одежде. Мне почему-то всегда кажется, что вид цепляющегося за рукав доктора умаляет авторитет Рат в глазах пациентов, поэтому и стараюсь переместить её максимально уважительным способом. Наверное, я не очень ошибаюсь, не зря же Люси редко залезает ко мне в карман при больных, а вне вызова её подчас оттуда силой не выгонишь.

Больной плетётся за мной в автомобиль, волоча в одной руке сумку с харчами и туалетными принадлежностями, а другой придерживая у горла накинутый на плечи плед.

— Пригните голову. Ага, вот так. Устраивайтесь, как вам удобнее. Места много. Если хотите прилечь — пожалуйста.

— Благодарю вас. — Он сворачивается клубочком на носилках, худой рукой натягивая своё покрывало повыше. Озноб не прекращается. Пошарив под носилками, я выволок оттуда старое пальто без одного рукава и набросил его поверх пледа. Больной благодарно кивает.

Температура у него, похоже, за сорок. Лоб, до которого я дотронулся, таков, что впору яичницу жарить. Всё ж до такой гипертрофии человеколюбия, чтобы включить печку в машине, я ещё не докатился — мне-то даже и душновато. Устроив клиента поудобнее, захлопываю дверцу салона, загружаюсь в кабину, предварительно высадив на капот начальницу. Стартовали.

— Может, ему анальгинчика с димедролом кольнуть а, доктор? Горит весь.

— Не стоит, Шура. Вспотеет, на ходу сквознячком прохватит. Не хватало ему ещё и пневмонии в довесок к желтухе. Уж как-нибудь пару часов перетерпит.

— А доедем до инфекции за пару-то часов? Всё-таки два сектора.

— Что тут хитрого. Дорога сносная, да и светает уже, — буркнул Патрик.

Вид водилы свидетельствовал о том, что, будь его воля, он сообщил бы диспетчеру, что у автомобиля отвалилась жизненно важная деталь, и улёгся на лавку навёрстывать недоспанное, по известной присказке о солдате и службе.

Начальнице же никто этим заняться не мешал. Спальное место в «бардачке» вездехода я оборудовал ещё в первый день работы с ней, помня об её привычках по прежнему опыту. Всё имевшееся там барахло было извлечено, нужное прибрано в другие места, а ненужное (которого оказалось раза в три больше) беспощадно выкинуто. На дно отсека я наложил ворох чистых мягких тряпочек — Люси пользуется ими вместо матраца и одеяла. Теперь, когда она забирается туда, то, если захлопнуть крышку, получается персональное купе для отдыха. Вот в него-то она и полезла, оставив пилота с пассажиром на моё попечение.

Мне лезть некуда. Сижу. Гляжу на однообразную трассу. Позёвываю. Покуриваю. Патрик не расположен к беседам, на все вопросы отвечает односложно: «Да» или «Нет». Мои попытки разговорить его окончились тем, что я пару раз услышал: «Так точно, сэр» — и: «Никак нет, сэр», после чего окончательно понял бессмысленность своего занятия. От скуки поворачиваюсь назад и, перевесившись через перегородку, заговариваю с трясущимся пациентом:

— Как дела, родной?

— Ничего, спасибо. Только холодно очень.

— Это от температуры. Извини, пожалуйста, но я вот чего недопонимаю. Болезнь твоя через кровь передаётся. На наркомана ты вроде не похож.

Озябший больной мотает отрицательно головой.

— Нет, нет, что вы!

— Да я вижу, что человек приличный. Остаётся что: переливание крови или плохо простерилизованный шприц. Ты, наверное, от чего-нибудь лечился? Коллеги напортачили?

Вновь отрицательное движение. Тонкие уши забавно мотаются, волнообразно.

— Тогда совсем непонятно. Где ж ты эту дрянь подцепил?

— Извините… Мне не хотелось бы это обсуждать. Могут понять неправильно.

Я фыркаю презрительно:

— Мы, брат, психиатрическая бригада. Это просто к тебе нас не по специальности послали. Уж чего только в этой машине не рассказывали — вряд ли нас чем удивить ещё можно. Так что у тебя там?

— Ну… Я, видите ли, вампир.

Я вовсе не упал в обморок от этого заявления. Более того, не слишком-то оно меня и шокировало. В том странном мире, где я нахожусь, не редкость всяческие диковинные существа.

Довелось здесь уже пообщаться и с гномом (или кем-то очень похожим на него), и с русалкой, и с колдовским созданием, считающимся у нас дома вымершей древнеегипетской богиней. Уж не заикаюсь о своих коллегах по работе — дюжину ребят и девчат хоть сейчас на съёмки фильма о летающих тарелках приглашай. На главные роли. А мирно дрыхнущая сейчас начальница? Да и всё моё здешнее существование — сплошная триллемистика.

— Глотните горяченького, Шура. — Водитель вытащил свой неизменный термос. Очень кстати, должно признать.

— Эй, братишка, — оборачиваюсь к больному, — чайку горячего налить? Согреешься чуток. Или ты такого не пьёшь?

— Пью, спасибо, — приподнявшись, тянет тонкую пожелтевшую руку за кружкой.

Плед соскользнул у него с плеч. Зашуршал, раскрываясь с треском. Только сейчас я запоздало сообразил, что это и не одеяло вовсе, а широкие крылья. Крылья схлопнулись, вновь превратившись в плед.

— Извините, — смущённо бормочет вампир, — ужасно плохо себя чувствую, сложно сохранять приличный вид. Очень вкусный чай.

И, сгорбившись над кружкой, стал прихлёбывать горячий напиток, Я не удержался от подковырки:

— Кровушка-то, поди, повкуснее будет?

Окончательно затерроризированный пациент, покраснев, отвернулся.

— Шура, — встревает мой пилот, — что вы на парня нападаете? Это всё же не по нашему профилю перевозка, нельзя так. И потом, при чём здесь кровь?

— А, так ты не слышал? Твой милый парень — вампир.

— Надо же. Тихий, вежливый, культурный человек — и такое с ним несчастье! Как это его угораздило? — удивляется Патрик, на всякий случай подымая глаза туда, где неподалёку от рукоятки фары-искателя к обивке кабины прикреплён образок Девы Марии.

Пришёл черёд удивляться мне:

— Что значит «несчастье»? Как это «случилось»? Он что, не родился вампиром?

— Шура, я вам удивляюсь. У нас дома, в Ирландии, каждому ребёнку известны такие простые вещи. Ну конечно же нет. — И Патрик пустился в изложение народных сказаний зелёного острова. Сколько в них было правды, а сколько вымысла — сказать невозможно, но слушалось, по крайней мере, с интересом. Чеснок, серебро, осиновые колы — мне попался в водители крупный специалист по нечистой силе.

Обзор профилактики потусторонних вредностей ширился:

— …сомневаешься — глянь на него поверх лезвия, оборотень свой натуральный вид и покажет, а ежели…

— Ладно, как с вампирами бороться, я понял. А это лечится?

Патрик обиженно замер на полуслове.

— Издеваетесь?

— Отнюдь. Вполне серьёзно.

— Издеваетесь. И напрасно. Кто, как не я, первым русалку распознал?

— Верно, было.

— То-то же. Вы что думаете, Ирландия такое дикое место, где даже нечистая сила не водится? От Дублина до Лондона меньше часа лёта, сэр!

— Ну, если цивилизованность измеряется количеством нечисти, то Эйре колыбель цивилизации, не иначе, — расхохотался я.

Патрик замолк, насупившись. Крышка перчаточного ящика приоткрылась.

— Что делим, ребята?

— Вот пытаюсь выяснить у Патрика, лечится ли вампиризм, а он обижается.

— Профессора нашёл! Я-то, дура, полагала, что старшая по лечебным вопросам здесь доктор Рат, а он с пилотом консультируется! А что это вы тут пьёте? И почему меня не зовёте?

— Так это ж чай, не пиво.

— Всё равно налейте.

Лес просыпался, стряхивая клочки сизого тумана с ветвей. Кусты расправляли листья навстречу встающему солнцу Вылезли из ночных убежищ первые птицы, начали пробовать голос. Грунтовка, превратившись в поросшую травой колею, повернула в вовсе уж глухую чащобу.

— Так ты, значит, у нас крупный спец по сверхъестественным явлениям? — хмыкнула Люси, перекатывая по капоту обгрызаемое ею яблоко необъеденным боком к себе.

— И вы туда же, мэм? — тоскливо промычал наш водитель.

— Я туда. А вот они куда? — показала лапкой мышка на виднеющуюся в паре сот ярдов впереди нас белую корму медицинской машины. У неё мигал левый сигнал поворота. Коллеги притормаживали, явно собираясь свернуть. Но слева тянулась на сколько хватало взгляда — сплошная тёмно-седоватая мрачная стена старого ельника.

Просветов в ней категорически не наблюдалось. Расстояние между нами и машиной коллег сокращалось. Нам было уже отлично видно, как она, перекосившись набок, выбралась из колеи и… растворилась в чаще? Нет, мне на миг почудился отблеск асфальта среди переплетения ветвей. И, похоже, не только мне.

— Там шоссе! — охнул Патрик и дёрнул рычагом коробки передач, прибавляя скорости.

— Здесь, что ли, они поворачивали? — Вездеход остановился кривовато, и наш ирландский знаток колдовства почёл за лучшее вытянуть рукоятку стояночного тормоза.

— Ага, похоже. Вот и колея разбита.

— Они одни так не разбросали б. Здесь часто ездят.

— А дорога-то где ж? Дороги не было.

Мы выбрались из автомобиля, озираясь. Бедолага вампир приподнялся с носилок.

— Приехали?

— Нет, нет, полежи ещё. Задержка образовалась.

Тот опустил голову, вновь закутался (в плед? в крылья?), прикрыл глаза, не интересуясь окружающим.

Старый ельник — мрачное место. Мёртвое. Под ногами — толстенный рыжий ковёр опавшей хвои, громко хрустящий при каждом движении. Тёмные, почти чёрные густые лапы где-то высоко над головой смыкаются непроницаемым пологом, оставляя внизу грубые шершавые стволы с торчащими голыми прутьями отмерших без солнца ветвей. Серая шелушащаяся кора покрыта болезненно-бледными пятнами мха и свисающими космами перепутанных клубков лишайника.

Неприятное место. Жутковатое. Если уж зашёл у нас разговор о нечисти, то где для неё самое подходящее жильё, коли не тут? Кинодекоратор, озабоченный постановкой сказки с лесными ужасами, уписался б от радости, узрев эту чащобу, и немедленно побежал бы за бензопилой — расчищать место под избу на курьих ногах или языческое капище, смотря что по сценарию положено.

Прямо напротив места, где повернула неведомо куда шедшая перед нами машина, стояла особо гигантская ель. Не ель, а Ель. Жирным шрифтом и с большой буквы. Такого колосса не приходилось видеть даже на главной площади столицы моей родины перед Рождеством, а туда праздничное дерево пёрли на прицепе для перевозки межконтинентальных баллистических ракет.

Да, то была ёлочка! Но этой, что красовалась сейчас перед нами, она в подмётки не годилась. Должно быть, мы созерцали патриарха и главу рода всех елей во всех мирах. Ежели её срезать — на пне Патрик вполне сможет демонстрировать фигурное вождение вездехода. В отличие от соседних, её нижние ветви не отмерли от старости и колоссальным тёмным шатром покрывали изрядное пространство. Сколь высоко вздымалась вершина, нам не удалось рассмотреть. Не удивлюсь, если она царапала своим концом ночной спутник этого мира, когда тот всходил над лесом. Свисавшие из седой от старости хвои шишки изумляли своими размерами.

— Может, они там? — робко вымолвил Патрик.

— Там?

— А что? Под этими ветвями можно танковую роту упрятать.

Я сильно усомнился, что в реальности такое осуществимо, но, не видя других вариантов, направился к царь-дереву. Люси не упустила случая присоединиться, естественно, используя меня в качестве транспорта.

Мёртвый игольник хрустел под сапогами. Отчего-то по мере приближения к дереву мне становилось всё неуютней, возникало впечатление постороннего присутствия. Прямо скажу, нехорошее чувство. Я даже замедлил шаг.

Знаете, похвастаться какой-то сверхинтуицией я, наверное, не могу. Но чувство подстерегающей меня опасности приходилось ощущать неоднократно. Бывало не раз: приезжаешь на вызов, не сулящий, кажется, никаких сложностей. И вдруг как кипятком ошпарит. Возвращаешься бегом от подъезда за дубинкой, часы начинаешь лихорадочно в карман совать, а наручники и газовый баллончик наоборот, под руку перекладывать. Удивляется бригада: «Шура, ты что?» Сам не знаю. Не нравится что-то. Зайдёшь, и точно — проблемы начались.

Мне приходилось беседовать с людьми, которым довелось провести изрядный кусок жизни в обстановке реальных боевых действий, — подобных историй каждый из них может нарассказать во множестве. Ещё и покруче. Знать, у человека, сделавшего своей профессией совать башку туда, где велики шансы без неё остаться, появляется или обостряется какое-то шестое чувство. Нюх какой-то внутренний.

Вот и сейчас я точно что-то унюхал. Начальница тоже неспокойна:

— Шура, может, ну его? Какое нам-то дело до этих загадок? Нас больной в салоне ждёт.

Но я уже у самого дерева. Чуть наклонясь, заглядываю под его тёмный полог. Конечно, нет там никакой машины. Зато меня прямо-таки обожгло ощущение чужого злобного взгляда. Жёсткого. Ненавидящего. Отшатываюсь, бросив ветвь, которую отвёл, нагибаясь. Отворачиваюсь, поспешаю к транспорту. И, готов поклясться, нас провожает короткий недобрый смешок.

— Нет там никого.

— Так-таки и никого? А мне показалось…

— Креститься надо, когда кажется, — обрывает Люси пилота, — во всяком случае, машин там нет. Скрытого въезда куда-нибудь тоже. Заводи поживей, не черта тут застревать.

Вездеход сдёрнулся с места. И, словно в насмешку, не успели мы отъехать и на четверть мили, как увидели в зеркале заднего вида: из чащобы выбралась медицинская машина, плюхнулась в колею и, включив проблесковый маячок, наладилась в противоположную от нас сторону.

Патрик помотал головой и, глядя на образ Божьей матери, занёс руку, явно намереваясь осенить себя крестным знамением. Рат перехватила её, сильно дёрнув за рукав.

— Э, ты чего?

— Не надо. Пациенту может не понравится. — Она кивнула в сторону вампира.

— Тьфу, — плюнул водитель, — пропадёшь тут с вами, к бесу!

Пациент выгружен в изолированный бокс инфекционного отделения. Машина загнана на площадку для мойки и дезинфекции, где над ней взялись трудиться, охая и жалуясь на тяжёлую работу, пара нерадивых санитарок.

Ещё бы им не охать! Больной ещё до койки, поди, не дошёл, как эти шустрячки выволокли из своего закута толстую засаленную книгу и, выспросив фамилию доктора и номер машины, подсунули её мне — расписаться. Ну, в школе, где они учились, я директором был. Не вступая с ними в споры, закрыл, не оставляя автографа, трёпаный гроссбух, выразительно постучал пальцем по надписи на обложке: «Санобработка автотранспорта» — и задал единственный вопрос:

— Уже помыли?

Бабульки, вмиг поняв, что новенький фельдшер, оказывается, со старыми дырками, поволокли к автомобилю свои вонючие растворы, оглашая округу громкими жалобами на то, что-де есть на белом свете такие подлецы, которые заставляют их, несчастных, выполнять свои прямые служебные обязанности.

Люси зазвали в отделение попить чайку и проконсультировать какую-то маразматическую старушенцию, я остался близ боксового корпуса — покуривать на лавочке и общаться со средним персоналом.

Дружеские отношения с работниками любого медучреждения коллега по несчастью (то бишь по специальности) может установить мгновенно при помощи всего двух вопросов: «Как у вас с зарплатой?» — и: «А начальство что?» — вызывающих всегда поистине вулканическое извержение кипящей лавы эмоций.

После обработки салона дезраствором его полагается выдерживать не менее сорока минут, дабы вся возможная зараза окончательно издохла, а нам ещё потом сутки, не меньше, ездить с открытыми окнами. Чтоб не издохнуть самим.

Вполне естественно, что за сорок минут будоражащие темы финансов и взаимоотношений с руководством подиссякли и разговор переключился на клиентуру, пардон, пациентов.

Я с искренним удивлением узнал, что доставка вампира в инфекционную больницу для больницы вовсе не событие.

— Э-э, милый. Их и так-то немного, а скоро, поди, и вовсе все у нас соберутся. Они ж с кровью чего только не насосут! И тебе гепатит, и тебе малярия, и, прости господи, сифилис. Даже с AIDS один был, только на той неделе ногами вперёд выписался.

Я хотел было удивиться, почему они до сих пор не вымерли, но тут же понял, что знаю ответ. Раньше они не болели. Это мы. Это опять мы. Из нашего мира тащится в этот длинный хвост неведомых здесь прежде напастей. В данном случае хоть больные сами виноваты — вроде как у нас там наркоманы с гомосеками. А эпидемия гриппа, от которого мы пару дней почихали, но зато от него вымерла чуть ли не десятая часть коренного населения Озёрных секторов?! А…

— А что ты, Шура, чайку испить не пожелал? — услыхал я бодрый голос начальницы, довольно восседавшей на перилах крыльца.

Судя по её брюшку, округлившемуся до стадии расстёгивания пуговиц на халате, мокрым коричневым потёкам на мордочке и подозрительно весёлым глазкам, эвфемизм «пить чай» имел сегодня особо иносказательный смысл.

— Ладно, не переживай. Жареных куриных лапок вам сейчас притащат, цените заботу. Вечно я о вас думать должна!

Больничная шавка долго бродила возле нас в надежде получить ещё пару косточек. Покуда барбосина не уразумела тщетность своих надежд, командирша опасливо пряталась в кабине, как мы ни заверяли её, что после такой знатной трапезы сомнительные пищевые достоинства уважаемой госпожи Рат псину вряд ли привлекут.

Утёрлись. Перекурили. Влезли в отчаянно воняющий химической дрянью автомобиль. Отзвонились, получив очередной вызов за тридевять земель. Тронулись. Поехали.

Перемещение, которое мы прозевали, обгладывая не добравшиеся до желудков пациентов ножки, унесло лес неведомо куда, заменив свежими утренними прелестями Озёрного края.

Бодрящий ветерок, пахнущий чистой речной водой, весело заскакивал в открытые окна, приятно холодя щёки. Причудливо играли солнечные зайчики, метавшиеся по кабине, то прыгая нам на колени, то шаловливо щекоча нос.

В хорошем настроении и добром расположении духа я, развалясь на сиденье и закинув руки за голову, любовался причудливыми изгибами петляющей средь водного лабиринта посыпанной речной галькой дороги. Как непохожа она на мрачную лесную колею, которой мы пробирались сюда! А всё-таки те машины «Скорой», они куда…

Стоп. Лес. «Скорая». Шоссе, которое исчезло. Где-то это я уже слышал. А не от Рат ли, кстати?

— Люсь?

— Аиньки?

— Это не ты мне рассказывала про лесную дорогу, которая пропала? С подстанцией вместе?

Начальница в изумлении вывалилась из моего кармана на капот и, не вставая с четверенек, удивлённо воззрилась на меня. Хвостик завился в замысловатую фигуру, да так и остался — надо быть, эквивалент разинутого рта.

— Шура, ты гений!

— Спасибо, госпожа доктор, я в курсе, — скромно ответил я.

— Там же дорога на Тринадцатую подстанцию!

— Я уже сообразил.

— Правда, всё равно непонятно, куда-таки она прячется. Тебе, часом, этот секрет не известен?

— А леший её знает… — рассеянно пробормотал я.

Глава десятая

Что рассказать вам ещё о моей любимой?

Я могу говорить о ней часами, и мне не надоест — о её глазах и руках, голосе и улыбке, о том, как она хмурится или откусывает кусочек от пирожного. Мне всё интересно, всё дорого, всё кажется не таким, как у других. А вам-то что за дело? Пожмёте плечами недоумённо: что ты особенного в ней нашёл? Серовата, не топ-модель, да и возраст… Вон, глянь, какие у вас практикантки!

Не знаю что. Но знаю твёрдо: для меня она самая лучшая, самая необходимая, самая красивая и замечательная. Ежишка. Счастье моё и беда, горе и радость…

А расскажу-ка я, пожалуй, историю про рубашку. Нет, не про ту, голубую, что носила ты наедине со мной. Это совсем другая история. История о том, как человек может не поверить в своё счастье.

Первое наше свидание принесло в мою жизнь столько нового, что я даже растерялся. Признался в любви и услышал «люблю» в ответ. Держал тебя, прежде далёкую и недоступную, в своих объятиях, целовал, ласкал, а ты отвечала на мои ласки, жарко шепча:

— Сашка… Сашенька…

Разве я мог помыслить о таком? Смел ли я мечтать, что услышу когда-нибудь:

— Всё будет так, как ты захочешь…

Знать, слишком много пришлось всего за один раз на мою начинающую седеть голову. Голова и не выдержала, приступив к самообороне сепаратно от сердца.

Заявился я домой далеко после заката, весь выжатый, что твой лимон. Пробормотав жене что-то малоубедительное, наскоро разделся и рухнул в кровать. Подозреваю, что моя половина долго прикидывала, где это меня угораздило так назюзюкаться. Ага, точно, пьян был. Да не от вина только.

Не успел закрыть глаза — безжалостный будильник злобно проинформировал меня, что пора вставать и двигаться на дежурство. Поднимался, как на расстрел, стеная и охая. В мутной башке гвоздём торчало крепкое убеждение: весь этот удивительный день мне приснился. Такого случиться наяву просто не могло. Выкарабкавшись из постели, крутил носом и с полуулыбкой вздыхал: когда-де такие сладкие сны видятся, то и просыпаться не хочется. Долго тянулся, чихал и курил, бродя по дому и, что ни миг, вспоминая обрывочки упоительного сновидения.

Уже вполне проснувшись, допивал вторую чашку кофе и похихикивал над собой. Да, Шурик, крепенько тебя зацепило! Пораспустил слюни! Подбери, подбери. Кто ты есть-то, чтоб она на тебя глядела? Молчи уж, не срамись.

Пора, однако, и на службу. Огляделся: старшая дочь свежую рубашку погладить забыла. Ну, да и ладно. Вчерашней обойдусь. Всё одно на «Скорой» переодеваться в рабочее. Взял рубаху со стула, начал напяливать и остановился, сражённый.

Шок. Удар. Остановка сердца и дыхания одновременно.

Рубашка пахла твоим телом!

Затряслись руки. Снова изумлённо прижал мягкую ткань к лицу — настолько я успел убедить себя в нереальности вчерашних событий.

Так мне ничего не приснилось! Всё это было, случилось на самом деле!

Я раздулся от радости вчетверо, расправил крылья и принялся летать.

Чуть позже я даже написал по этому поводу стихотворение. Не слишком удачное, как, должно быть, все стихи влюблённых, но в точности выражавшее мои ощущения, испытанные тем утром.

Именно тогда я подарил тебе первого из ёжиков. Принёс его вместе со стихами прямо на работу (мы дежурили в разные смены). Как же ты растаяла! Долго держала ёжика на руке, рассматривала, гладила… Не его, казалось, гладишь меня.

Маленькая стеклянная игрушка долго потом сопровождала тебя повсюду, обитая в кармашке сумки. Последующие ежи поселялись где-то дома, а этот, самый первый (в том ли кармашке живёт он сейчас?), оказался тебе особенно дорог.

В чём-то и мне. Им было проиллюстрировано ещё одно признание. Признание, острой сладкой болью сжавшее моё сердце.

Ты положила его на открытую ладошку и, серьёзно глядя мне в глаза, тихо произнесла:

— Знаешь, чего бы мне больше всего хотелось? Чтобы ты у меня был вот так, — и захлопнула ладонь, с силой зажав игрушку в кулаке.

Я с ужасом понял, что совсем бы не прочь оказаться на месте ёжика.

…Снятая с тормоза, машина дрогнула и покатилась под гору, набирая скорость.

Ну не могу я, ну не умею. Не умею и не хочу! Не для меня это занятие линейные вызова обслуживать. Откровенно говоря, я их слегка побаиваюсь. Не настолько, конечно, как линейные бригады к нашим больным попадать, но всё-таки.

Вроде и руки у меня на месте, и голова не мякиной набита. Знаю немало. Умею почти всё. И тем не менее. Люси утверждает, что это проистекает от недостатка линейного опыта.

— К нашему дураку приходишь — ты сразу его видишь.

У тебя в голове тут же — диагноз, прогноз, степень опасности. Парочка вопросов для уточнения — и чётко знаешь, что с ним делать. Нет?

— Ты права на все сто.

— А я не сомневалась. Теперь спроецируй всё сказанное на линейных. У них то же самое. Пришёл, увидел, засадил. Покуда больной задницу трёт, уже карточка отписана. Это потому для тебя мука мученическая, что тебе над непрофильными больными думать надо. А линейный не думает. Есть в башке картинка болезни, быстренько совместил с той, что видит, — ага, совпало! Умные люди даже термин специальный для этого придумали — «Диагноз узнавания».

— Случаи всякие бывают.

— Разумеется. Но большая часть клиентуры всё-таки обслуживается на автопилоте. Они к одному своему больному из сотни умственные усилия прикладывают, а ты, на соматические вызова попадая, с каждым вместе умираешь. Для линейных инфаркт или там авто — такая же рутина, как для тебя алкогольный галлюциноз.

Конечно, всё так. Справляюсь я в итоге неплохо, один или с врачом. Только не моё это. Когда-то, немало времени тому назад, сделало мне тогдашнее начальство лестное предложение — перейти на реанимационную бригаду. Престижное для «Скорой» место. Уважаемая всеми служба. Шарахнулся я в сторону, как чёрт от ладана, с криком: «Умоляю, не надо!» Разинуло то начальство в изумлении рот. «Шура, — грит, — ты что! Подумай».

Что тут думать? Я ж не на «Скорую» работать шёл, а на психперевозку. Это не я придумал её на «ноль-три» поставить, а не у психдиспансера. В таком вот ключе начальству и объяснил. Покачало оно головой, мол, если Бог хочет покарать кого, то лишает его разума, да и отстало. Ну и хорошо.

А ещё лучше было бы на те линейные вызова вовсе не ездить. Только эта мечта, увы, неосуществима. Никто и не думает всерьёз, что, когда в гараже пусто, а в диспетчерской весь стол вызовами завален, старший врач будет спокойно глядеть на единственную оставшуюся машину. Вылетим пробочкой!

Не это, так жизнь сама подкинет работы. Населению без разницы, кто там сидит в автомобиле. Кресты на бортах, белые халаты на людях — значит, помогут стал-быть, спасут. Ведь не откажешь, в самом-то деле! Остановишься, вылезешь, пойдёшь смотреть. Это — нормально.

Чего только не подберёшь по дороге! Чаще, понятно, натыкаешься вот так, попутно, на автоаварии и сбитых пешеходов, но попадались мне и поножовщина, и отравление, и (не раз, кстати) роды. У моей сменщицы (кого, интересно, она там, далеко, теперь меняет? Неужто Влада на моё место посадили?) как-то выскочил чуть не под колёса голый мужик с жуткими ожогами по всему телу — кипящую смолу на себя опрокинул.

Так что хочешь не хочешь, а всё равно любую работу делаешь. На что попадёшь — то и лечишь. Вот и мы с Люси сегодня попали.

Стандартная ситуация, до отвращения всем знакомая — увидели машину у соседнего подъезда и побежали отлавливать выходящих из дома медиков. Добро, хоть сами к автомобилю подошли. А то зачастую просто звонят из соображения, что от одного подъезда до другого ехать недолго. А диспетчер в своей постоянной запарке не помнит, где кто находится. И едет вторая бригада в тот же дом. Бывает, и третья — в соседний, особливо если у него адрес по другой улице значится…

Ну, тут обижаться нам не на что. Звали не зазря. Напрасно только не сделали этого раньше. Всё, как в учебнике: бабулечка — холодная, мокрая, липкая. Губы синие. Задыхается. Боль — за грудиной, отдаёт в левое плечо. Давление низкое. Нитроглицерин под язык — без эффекта. Кардиограф (которого у нас отродясь не было) для уточнения диагноза не требуется. И без него всё ясно. Инфаркт. Ох…

— Кардиобригаду? — тихо спрашиваю у начальницы.

— Спроси, где они находятся. У нас сейчас больничка недалеко, за часок сами довезём.

Пошёл спрашивать. Вернулся с носилками и Патриком.

— Грузим?

— Что, далеко?

— Дальше, чем больница. Да и заняты ещё.

— Значит, грузим.

Обезболили. Поставили капельницу. Кислородную маску приладили. Едем, сверкая иллюминацией. Жаль, что не летим. От городской окраины сразу перескочили на ухабистый просёлок — не разгонишься. А старушка нехороша. Гормонов в резинку капельницы закачали солидно, но давление помалу ползёт вниз.

— Адреналин заряжать?

— А дофамина нет?

— Ну, откуда, это ж не аминазин…

Бабульки — они знают. Приоткрыла невидящие глаза, шепчет:

— Сынок, я сейчас помру.

— Да ты что, родимая, — пытаюсь её успокоить, — зачем так торопишься? Туда не опаздывают.

— Не надо, сынок. Я уж чую, срок пришёл.

Спокойно так говорит, без страха. Вроде как естественное дело для неё с жизнью расставаться.

— Эй, бабка, — меняю тактику, — ты это брось! У тебя разрешение-то есть?

— Какое разрешение, милый?

— Ты что, не знаешь? Указ вышел — на то, чтоб помирать, в полицейском управлении разрешение взять нужно. На гербовой бумаге и с печатями.

Тень улыбки тронула сухие губы.

— Шуткуешь над старухой? Я уж своё отшутила.

Сердито швыряю грушу тонометра. Шестьдесят на двадцать. Остатки сердца работать отказываются категорически. Молча показываю своей начальнице опущенный большой палец. Мышка перескакивает на секунду к водителю — справиться, далеко ли ещё. С безрадостным видом перелезает обратно.

— Молчи уж лучше, молчи, — тихо произносит больная, — я и так всё знаю.

Рат устроилась на краю носилок, проверила, хорошо ли держится капельница в канюле катетера, открыла её зажим, ускорив введение раствора. Тихо гладит маленькой лапкой высохшую старушечью руку, перевитую узловатыми сплетениями выступающих вен.

— Бабушка, милая, ты уж помирать обожди, пожалуйста. Нам бы тебя до больницы довезти, там, глядишь, помогут. Ну сама подумай — для чего тебе на тот свет? Да и нам неприятностей много будет.

Не врёт, кстати. Человек может помереть где угодно — от собственной постели до лужи под забором. Он имеет право быть залеченным докторами стационара, зарезанным в пьяной драке, сбитым поездом. Ему никто не запрещает утонуть, отравиться, захлебнуться собственной блевотиной. Но если его душа отправится на небесный сортировочный пункт, расставшись с телом в транспорте «Скорой помощи», бригаду замучают.

На полсуток обеспечено торчание в полицейском участке — осмотр места происшествия (то бишь машины), протокол, дача многочисленных объяснений. Затем разбор случая у себя на базе — со старшим врачом, на утренней конференции, в кабинете у зама по лечебной части. После проведения судмедэкспертизы всё повторится по новой. А уж в «надлежащих выводах» администрации не извольте сомневаться. Похоже, если просто злоумышленно зарезать человека — нервы мотать гораздо меньше станут.

Сорок на ноль. Почему больная ещё в сознании — загадка. Такого, по идее, быть не должно. Люси продолжает поглаживать руку старушки, тихо ей о чём-то говоря. Та делает еле уловимые движения подбородком — намёк на согласие. Выражение землисто-бледного лица спокойно. Она уже подошла к черте. Почти неслышно отвечает мышке:

— Дочка, ты такая добрая. Я не хочу тебе плохого. Я подожду немного, чтоб тебе из-за меня не страдать.

Последние километры я просидел как на иголках, не отпуская бабулькино запястье, на котором почти не определялось нитевидное дрожание пульса. Вездеход лихо влетел во двор и развернулся, скрипя тормозами на всю округу. Патрик высыпался из машины и бегом припустил за больничной каталкой. С грохотом мы ворвались в приёмный покой. Люси заполнила сопроводительный лист с фантастической быстротой и забегала по столу, докладывая бригаде отделения кардиореанимации положение дел. Те, выслушав её, поспешили к старушке.

Она, почувствовав их приближение, зашептала что-то.

— Что? — Я наклонился к больной.

— Уже больница?

— Больница, милая. Сейчас врачи тобой займутся.

— Сынок!

— Что, моя хорошая?

— Девочку береги. Не обижай её. Девочка добрая, ласковая. Ты женат?

— Да сам не пойму.

— Ты тоже такой славный, душевный. Чем вы не пара? Сыграли б свадебку, я на небесах за вас порадовалась бы.

Больничный персонал суетился вокруг старушки, разворачивая свою сложную аппаратуру.

— Прощай, сынок. — Окончательно побелевшая ладонь чуть приподнялась и упала.

Всё.

Я отвернулся, не желая глядеть, как реаниматологи издеваются над бездыханным телом. Она и так прожила на добрых полчаса больше, чем ей было отмеряно. Как и обещала.

Люси, с разбега заскочив ко мне на плечо, изогнувшись, вопросительно заглянула в лицо:

— Как?

— Уже никак. — О том, что старушка на смертном одре пыталась нас сосватать, я не стал упоминать, боясь в ответ услышать шутку.

— Что ж, она сдержала слово.

Глава одиннадцатая

Стрекозы и в этом мире обитают. Может быть, не стрекозы, но существа, здорово на них похожие. Огромные, шестикрылые, с полосатыми, как у ос, оранжево-чёрными телами. В полёте такое насекомое жужжит, как швейная машинка.

На речке стрекозы тоже жили особенные. Таких я больше нигде не встречал, ни до, ни после. Маленькие, увёртливые, тельце и крылья необычного ровного тёмно-синего цвета с сильным металлическим отливом.

А ещё там росло поразительное количество цветов. Высокие розовые башни медвяного кипрея полыхали на гарях. В низинках выглядывали из связок зелёных шпаг жёлтые и синие болотные ирисы, дразнясь пёстро-крапчатыми язычками. Плыли по воде плотные бубенчики кубышек. Сплошные заросли низкорослого шиповника теснили со всех сторон и без того узкую тропинку.

Шиповник вечно мешает тебе пройти. Наденешь юбку — цепляется шипами. Наденешь шорты — царапает ноги. Но красив — до обалдения. Куда там оранжерейным розочкам…

Целуешь меня. Забавляясь, требуешь, чтобы я не пытался отвечать на поцелуи. Не получается — мои губы сами раскрываются и тянутся навстречу. Прикладываешь к ним палец, трясёшь кудряшками, запрещая: «А тебе — нельзя!» пытаешься снова. Опять не могу. Хохоча, сгребаю тебя в охапку и опрокидываю на пристроенное в тени покрывало…

Впитываешь мои ласки, как сухой песок — воду, наслаждаясь ими неприкрыто и откровенно, целиком отдавая себя моим рукам. Губы приоткрыты, меж зубов блуждает кончик языка. Глаза затуманены. Я, распалённый, срывающимся шёпотом рассказываю тебе — о тебе: какой я тебя вижу, как тебя чувствую, каково мне с тобой. Ты, задыхаясь:

— Говори ещё… Каждое твоё слово — как поцелуй…

Обхватила колени руками. Смотришь грустно.

— Знаешь, я, кажется, ревную тебя к твоей жене.

Киваю полусогласно.

— Я и сам чертовски завидую твоему мужу. Быть рядом с тобой, иметь возможность видеть тебя постоянно… Счастливый!

— Нашёл тоже, кому завидовать! Поставь-ка себя на его место: ты на работе пропадаешь, а супруга в это время с Сашкой обнимается…

Мотаю головой, сгоняя неприятно вцепившуюся в бороду стрекозу и вытрясая посторонние мысли. Устраиваюсь поудобнее, отвлекаю от занятий маникюром начальницу.

— Всё-таки я не понял, какова была разумная целесообразность использования нас в качестве вампировозки.

— А никакой. — Люси ловко подтянулась на собственном хвосте и, перевернувшись вверх головой, изящно перепрыгнула на приборную доску, а с неё на капот.

— Тогда к чему?..

— Знаешь, у нас был один линейный доктор, так тот по три раза на дню на себя психбригаду тягал. И все вызовы мотивировал одинаково: «Больной в состоянии алкогольного опьянения».

— С каких это пор опьянение стало поводом для вызова психиатра?

— С тех же, что и вампиризм.

— Непонятно. У нас же был совершенно спокойный пациент.

— Ну и что? По телефону, когда вызов принимают, этого не видно. Война предполагалась, оттого нас и послали. В обоих случаях требовались не психиатры, а мордобойцы. Так вот наши коллеги нас расценивают.

— Это ещё что! Там, откуда я прибыл, нас как-то среди ночи местный дурдом на себя вздумал дёрнуть. Диспетчер спрашивает: «Что у вас случилось?» А ему отвечают: «В больнице бунт». Тот: «В полицию обращались?» Они: «В полицию? Знаете, нам и в голову…»

Ожила рация, хрипло заклекотав:

— Зенит Пауль-Борис один-девять!

— Слышим вас.

— Один-девять, по нашей прикидке вы должны быть в районе Подболотья.

— Только что проехали.

— Один-девять, срочный вызов. Что там, мы не очень поняли. Звонили тревожно, кричали — помирает. Не исключено, что суицид. На месте разберётесь. Вы сейчас ближе всех, опять же — профиль. Записывайте…

М-да… Покойников я за свою жизнь повидал немало. Но вот такую смерть мне меньше всего хотелось бы констатировать.

Население озёрной деревушки выстроилось в гробовом молчании полукольцом вплотную к жёлтой ленте полицейского ограждения. В руках многих мужчин топоры, вилы, лопаты, дубины. На суровых лицах — смесь горя и злобы.

— Пошла к тростникам, чтобы прополоскать бельё. Люди, услышав страшные крики, сбежались к ней, но преступник успел скрыться в зарослях. Поиски ни к чему не привели, — пояснял мне пожилой усталый сержант полиции, теребя грязными пальцами вислый седой ус, жёлтый от табака.

Люси быстро бегала взад-вперёд по лежащей на траве папке, диктуя сама себе карточку:

— Труп женщины, на вид двадцати пяти — двадцати семи лет, лежит на спине близ берега в луже крови…

Лужа — огромная. Сырая земля выпила, сколько могла, предоставив остальной крови копиться на её поверхности чёрно-красно-радужной, сильно пахнущей кислым, тягучей плёнкой. Края лужи прямо-таки шевелились от обилия жирных мух с зелёными брюшками, довольно лазавших по спёкшейся корке. Им — в радость. У них — праздник.

Интересно, а кому могут быть в радость такие вещи? Ведь получил же неведомый злодей от этого удовольствие…

Тело буквально в клочья изрублено многочисленными ударами ножа грудь, бёдра, живот. В особенности живот — чудовище, совершившее бессмысленное и дикое зверство, нанесло туда не один десяток ударов. Впрочем, почему «зверство»? Зверь так не поступает — он убивает только для защиты или пропитания.

Вглядываюсь туда, где вязкое скопление тёмной кровяной массы особенно велико, — да, так и есть! Покойная была беременна. Выкидыш у неё случился прежде, чем наступил конец.

Сглатываю отдающую железом слюну, подавляя внезапную тошноту. Шура, держи себя в руках! Ты же профессионал всё-таки. Присаживаюсь на корточки рядом с начальницей, сую в рот мятую сигарету, надеясь отогнать липкий дух смерти, пропитавший воздух. Мышка морщится недовольно:

— Вместо того чтобы доктору помочь, курит. Завязывай, на фиг. На вот лучше, заполни. — Ко мне полетел сложенный пополам сопроводительный лист.

Здесь такой порядок — специальной формы для документов, подтверждающих смерть, не предусмотрено. Медик, прибывший на констатацию, оформляет стандартную «проводиловку», такую же, какая отдаётся врачам приёмного покоя стационара при доставке туда больных.

Вношу в отпечатанные на грубой, серой, почти обёрточной бумаге графы сообщённые мне полицейским сержантом данные погибшей, время получения вызова, номер наряда. Против надписи: «диагноз врача/фельдшера «Скорой помощи» проставляю слова: «смерть до прибытия «Скорой».

— Люсь, а что указывать в графе «Куда госпитализирован»?

— В смысле?

— Ну, я ж не знаю, куда её на том свете поместят — в рай или вовсе наоборот?

Мышка глянула на меня сердито и недовольно буркнула:

— Всем невинно убиенным место в раю. А твоему поганому языку место в помойной яме! Нашёл повод для шуток! Ставь прочерк.

Поставил. Указал наши фамилии. Подал листок полисмену, старательно заворачивающему в прозрачный пластик орудие убийства. Не нож это, кстати, а длинная, косо заточенная столярная стамеска со сбитой железной накладкой на жёлтой полированной рукоятке. Нам здесь больше делать нечего. Взяв в одну руку начальницу, а в другую — ящик, не без облегчения поспешил к стоящему поодаль автомобилю.

Зеленовато-бледный Патрик выбрался навстречу нам из кустов, вытирая рот клетчатым носовым платком. Руки его тряслись так, что потребовалось с пяток попыток, чтобы попасть ключом в прорезь замка зажигания.

Колёса с визгом провернулись на мокром песке, стукнули отброшенные назад мелкие камушки, и мы заторопились прочь от страшного места.

— Доктор, а доктор!

— Чего ещё тебе, Шура?

— А вызовочек-то, похоже, вполне профильный образовался.

— Ты о чём?

— Нормальный человек, поди-ка, такого не сотворит.

Мышка чуфыкнула устало, поскребла задней лапкой под левой лопаткой и вздохнула:

— Знаешь, Шура, чем больше я на вас, двуногих, смотрю, тем больше удивляюсь. Похоже, ваше самое любимое в жизни занятие — душить котят, топить щенков и обрывать крылья насекомым.

Каждый год приходят устраиваться на «Скорую» молодые ребята и девчата, привлечённые романтикой выездной работы. Они наслушались во время учёбы баек от тех, кто уже успел поездить, о спасённых тяжёлых больных и сложных диагностических случаях, о весёлых приключениях и неунывающем скоропомощном народе. Они молоды и любопытны, рвутся в дело, им всё интересно.

Их ждут бессонные ночи, рёв сирены на перекрёстках, надежда и вера на лицах озабоченно встречающих у дверей людей, заполненные суетой приёмные покои.

А ещё — неудобные носилки, которые тащить придётся с бог знает какого этажа на своём горбу, бессмысленные вызовы к тем, кто мог бы благополучно обойтись таблеткой анальгина, пьяная блевотина на полу салона, нецензурная брань и жалобы на лечение от тех, кого только что спасали, угрозы наркоманов и смрад полуразложившихся трупов.

Я много лет тяну скоропомощную лямку и не жду нового вызова с нетерпением, выйдя из того возраста, когда размазанные по асфальту мозги вызывают интерес. Уже давным-давно мне это противно и скучно наблюдать. Но, очутившись тут, на какое-то время оказался в положении той жадной до нового молодёжи, удивляясь непривычным чудесам.

А чудеса — они что? Просто рамка. А картина — всё та же. Вот эта замученная женщина — романтика? Какой вам ещё романтики нужно?

Глава двенадцатая

Любите вы дорогу? Я так люблю. А иначе что мне делать в кабине целыми днями? Казалось бы, обзаведись романом потолще, заляг на носилки, сверни шинелку под голову — и читай. Не хочешь читать — спи всё свободное время. Его не так много, чтоб не использовать его с толком. Вот как начальница использует.

Я подозреваю, что в её мягком пушистом брюшке скрыт некий потайной выключатель, позволяющий ей, забравшись на спальное место, начинать задрыханство, едва донеся голову до подушки. Или даже не донеся — ещё в полёте.

Ценное качество для выездного работника. Я, в общем-то, и сам так умею, что естественно при моём скоропомощном стаже. Где угодно и как угодно — хоть вверх ногами.

Но не всегда пользуюсь выпавшей минуткой. Дело даже не в солидарности с водителем, которому тоскливо целыми днями торчать за баранкой одному, не имея того, с кем можно почесать языком. И не в желании почесать им самому. Просто люблю дорогу.

Пилоту — ему оно по должности положено, иначе такую профессию выбирать ни к чему. А вот откуда это у меня — сам не знаю. Не всегда так было, кстати. Сперва, в начале моей работы на «Скорой», просто не до дороги было. Меня тошнило, мутило и укачивало. Таблетки в аэропорту коробками закупал.

Потом, уже адаптировавшись, зевал от скуки, ожидая с нетерпением конца длинных перегонов. Далее научился дрыхнуть на ходу, и рейсы стали субъективно короче. Многие так и застревают на этой стадии. Моя первая начальница даже подушку с собой возила. И последняя, которая сейчас сопит в перчаточном ящике, верно, развлекалась бы таким манером бесконечно, да мешает избыточная общительность и неуёмное любопытство.

Прошло время, и я с удивлением стал замечать за собой, что не валюсь на капот сразу, как только сдам больного. Вместо того всё больше и дольше сижу, положа ногу на ногу и закинув за голову руки, покуриваю, изредка перебрасываясь парой-тройкой словечек с пилотом, любуюсь дорогой.

Дорога — она разная. Даже одна и та же трасса, наезженная сотнями рейсов, всякий раз предстаёт в ином обличье. То она чистенькая, умытая, розовеет в раннем, ещё не рыжем, а кровянисто-тёмном солнышке, то пёстрая от осеннего листа, который метёт острый боковой ветер в кислую слякоть. То обрамлена полосами нежной, светлой, прохладной весенней зелени, то тонет в снегу, падающем рваной тяжёлой метелью, комьями осыпающемся с ветвей. То она раскалённая, пыльная, слепящая отражёнными гладким покрытием лучами, то растворяется в серой туманной дымке, и дождь отскакивает от неё крупными холодными дробинками. А ночью после дождя от луны на асфальте, как на море, тянется к тебе лунная дорожка. Есть поверье, что пройтись по лунной тропинке к счастью. А она всё обманывает, убегая из-под колёс, дразня своей недостижимостью…

Обрывочки мыслей о дороге то сплетаются, то расплетаются, помалу складываясь в рифмованные строчки, Они сперва корявые, нескладные:

Если жить тебе стало трудно,

если жизнь показалась убогой,

Выйди вечером на дорогу —

на дороге всегда помогут.

Чепуха какая-то. Чуть приспускаю боковое стекло, запаливаю сигаретку, нагло пользуясь тем, что начальница дрыхнет. Мы плутаем среди мелких перелесков по извилистой грунтовке. Запах цветущего клевера не в силах заглушить даже табачный дым. Клевер здесь почему-то ярко-голубой, и, глядя на залитые им луга, кажется, что это качается отражение яркого неба в спокойной воде озёр.

Свет в асфальте вечернем тает,

Встанешь рядом, поднимешь руку,

И замрёт грузовик у края…

Нет, не то. Не то и не так. А пахнет-то, пахнет! Совсем как дома. Лечь бы сейчас в траву и лежать на спине долго-долго, провожая взглядом прозрачные перья медленно плывущих облаков… Может, остановить машину да лечь? Вот просто лечь да лежать, и гори всё синим пламенем…

Пошарил за сиденьем, потом за другим, с сожалением понюхал пустую бутылку. Отправил её в окошко, окурок — за ней. Окурок унесло назад, он долго катился по асфальту, рассыпая оранжевые искры. Путаница образов неожиданно выстроилась в отчётливую картинку, будто фишки в детской мозаике, и вдруг стихотворение предстало совершенно законченным. Словно не я его придумал, а оно всегда было именно таким, только разорванным на кусочки, которые следовало правильно сложить.

Я так упивался строчками, родившимися совершенно неожиданно, что не обратил внимания на то, что мышка давно уже проснулась и, пристроившись напротив, внимательно меня разглядывает.

— Шура, что ты там бормочешь?

— А? — не сразу включился я.

— Полностью погружён в себя. На внешние раздражители реагирует неадекватно. Взгляд отсутствующий. Наводит на мысли, знаешь ли. То середь ночи с кем-то беседуешь, то этакий вот аутизм… Может, попросить Абраамыча? Он тебя в спокойную палату определит, где больных поменьше, — подначивала Рат. — Нет, правда, что с тобой?

— Стихотворение вот сочиняю.

Люси отпрыгнула в притворном испуге на самый дальний от меня конец приборной доски.

— Ну, если это не продуктивная симптоматика, то я — торфяной суслик, клянусь шерстью на моём хвосте!

— Не много же ты потеряешь, в случае чего. Сразу видать закоренелую клятвопреступницу.

— Положим, пару волосков там найти можно — никак выщипать не соберусь. Совсем за собой следить перестала. Всё потому, что мужики на бригаде такие — не ухаживают за дамой, вот и неохота за внешностью доглядывать. Может, ты хоть мне стихи посвятил?

— Увы, нет, — ответил я честно.

— Всё равно огласи.

— Вы бы сперва за рацию подержались, господа, — встрял в разговор Патрик, — не переменилось ли чего.

— Разумно, — согласилась наша миниатюрная командирша и повелела отзвониться на Центр.

— Всё в порядке, — бросил я трубку, — по-прежнему возврат на базу. Читать, что ли?

Мышка кивнула.

Я начал:

Руку поднимешь — у края замрёт грузовик.

Синий степной горизонт, как надежда, далёк.

Каждый живёт так, как жить в этой жизни привык,

Веря, что кто-то зажёг для него огонёк.

Где-то он есть. И стремишься его ты искать.

Где-то он есть. Но не можешь его ты найти.

И ты встаёшь, приготовившись руку поднять,

Возле дороги. У края. В начале пути.

Пахнет мазутом. К бетону прилипла звезда.

Ленту разметки резина протектора жрёт.

Мы отправляемся, сами не зная куда

В даль. В неизвестность. К огню, что, наверное, ждёт.

— Нет, всё-таки у вас с этим делом намного лучше, — вздохнула Рат по окончании декламации, — счастливый вы, двуногие, народ. Талантливый. Сколько у вас чудесных стихов! Когда я была там, у вас, в Мичигане…

— Не у нас, — хором отозвались мы с Патриком.

— Всё равно у вас. Я слышала столько прекрасной музыки, песен! Правда, есть такие, что чуть не до судорог доводят — но, может быть, это просто я так устроена, а вам в кайф?

Я улыбнулся, припомнив кое-какие образчики тяжёлого рока.

— Да нет, я тоже не всё перевариваю. А что, у тебя дома совсем музыка и песни отсутствуют? Ты всегда напеваешь что-нибудь из земного репертуара.

— Почему, есть. Только у нас какой-нибудь талант редок, как жемчужина. А у вас завались. Вон даже мой фельдшер стихи пишет. А петь мы любим, отчего же…

— Спела бы что-нибудь. Своё только. Интересно послушать.

— Хм… — Мышка задумалась на минутку. Присела на задние лапки и тоненько стала напевать печальную протяжную мелодию:

Костар, костар, эриш салада,

Саламорэ, саламорэ, хет мера у то…

Саламона, костар, дет менэ ке ро,

И панарэ фере той мано, мано…

Мне представился почему-то клин журавлей, молча плывущий в оранжевом предзакатном небе.

— Здорово! — сказал я начальнице абсолютно искренне. — А о чём песня?

— Как бы это перевести, чтоб похоже было… Ну, попробую.

Я разинул рот, услышав, что пытается напеть в качестве перевода Люси:

Птицы, птицы, улетите вы на юг,

Заберите, заберите грусть-тоску мою.

Далеко-далеко от меня мой дом…

Осеклась.

— Извините, мужики. Ей-богу, не нарочно. Подсознание шутки шутит, наружу прёт.

— А уж у меня-то шутит… Можешь мне не поверить, но именно об этом я и думал, когда ты по-своему пела. Только не словами.

— И я… — признался Патрик. Блеснул зеркальной вспышкой ручей.

— Тормозни-ка на минуточку. Водички наберу.

Прихватив ёмкость, я, поскальзываясь на сером глинистом откосе, спустился к чистой холодной струйке и окунул в неё бутыль, спугнув пару блестящих, словно выточенных из яркого нефрита, лягушат. Те взвились в воздух, болтнув крапчатыми лапками, звонко нырнули вглубь, потревожив стайку мальков, стоявших на стрежне, и подняв со дна облачко мути.

Завернул поплотнее пробку. Не пожелав ещё раз пачкать сапоги, принял левее, где из овражка карабкалась вверх тонкая косая тропка. Поднялся, вновь оказавшись на ярком лугу, нечаянно повернул голову в сторону перелеска и замер, пронзённый острым ощущением уже виденного.

Солнце, припекая, переползло из-за причудливо сросшихся в одно целое кривоватой высокой берёзы и невесть как очутившейся здесь груши на пригорок. Жарковато, но замшелое бревно под головой кажется удобной подушкой, и нет желания перебираться в тень…

Ты тихо идёшь ко мне от леса через звенящий комарами луг, осторожно переступая босыми ногами по колючей стерне. Широкие бёдра плавно колышут тонкую юбку. Рыжинка волос мило растрёпана. Ты всегда была тут, на границе леса и луга, — чудо, которым можно любоваться бесконечно.

Подходишь, наклоняешься. Не удерживаюсь от соблазна вновь заглянуть в вырез лёгкой футболки. Протягиваешь мне белые шарики отцветающих одуванчиков. Целую длинную царапину вдоль руки, прислоняюсь щекой к душистой гладкой коже, принимаю букет.

— А почему пять? Я просил четыре.

— Чётное число живым не дарят.

— Прощание — те же похороны.

Отвернувшись, резко дую на цветы, и ленивый ветерок относит к дороге лёгкое облачко белых парашютиков. Один долго-долго не падает, не улетает, кружась над твоим плечом. Загадываю: прицепится — значит, не навсегда.

Ты обнимаешь меня, прижавшись горячо и сладко, и он пролетает мимо…

Я застонал, падая на раскалённую землю, вцепился, силясь не потерять сознание от боли, зубами в кочку. Земля подо мной пахла сухой травой и солнцем, а мне почудилось — твоей кожей…

Закрыл глаза, чтобы не видеть, не видеть этот луг, перелесок, пригорок, словно заброшенные сюда той злобной силой, что вечно не даёт заживать ранам, добросовестно втирая в них соль. Не помогло. Попытались, кружась и наслаиваясь одно на одно, как рассыпанные по столу карты видения:

Глаза — два бездонных голубовато-серых омута, в которых хочется тонуть и тонуть без конца. Такое желанное, послушное тело прильнуло ищуще. Касаюсь кончиком языка нежной ямочки между шеей и плечом. Солёная. Вкусно… Отворачиваешься, пряча лицо. Шёпот:

— Я почему-то не могу тебя поцеловать. Страшно…

Возвращаемся на другую сторону луга, туда, откуда убежали час назад в поисках места с несовместимыми свойствами — без комаров, но с тенью, — ты забыла снятые часы. Улыбаюсь, глядя на взгорок издали: смятая трава так и не распрямилась. Подбираешь мягким движением длинную юбку и приседаешь, разглядывая греющуюся на откосе диковинную ящерку — большеголовую, в ярчайше-зелёную крапинку.

Руки переплелись, и щека прикасается к щеке. Нежно, доверчиво.

— Мне с тобой спокойно…

А после — ночная дорога, лохматая сонная головка у меня на плече. Тёплое касание тяжёлой груди. И ещё долго-долго руки пахнут твоим желанием…

Патрик испуганно трясёт меня:

— Шура, Шура, что с вами? Очнитесь, пожалуйста, очнитесь!

Отрываю лицо от земли. Выплёвываю клок жухлой травы. Жрал я её, что ли? Или целовал?

— Шура, что, сердце?

Не в силах ответить, киваю. А разве нет, разве не сердце? Озабоченная Люси тащит, надрываясь, по полю тонометр. Мотаю головой, через силу выдавливаю из себя:

— Не надо… Оставьте меня…

Повинуясь жесту доктора, пилот отступил, подхватив по дороге с земли оцарапанный прибор. Даже сквозь боль ухитряюсь мысленно похвалить напарницу всё понимает, моя умница! Переворачиваюсь на спину, тупо глядя в высокую синеву. Я действительно уже никуда больше не пойду. Всё. Край. Меня больше нет.

Не знаю, сколько я смотрел в пустоту чужого неба — час? минуту? год? — когда почувствовал аккуратное прикосновение лапки к моему запястью. Люси. Она что, так от меня и не отходила?

Мышка подняла грустную умную мордочку:

— Дети?

Присел, покачал кружащейся башкой. В глазах мышки мелькнуло понимание.

— Ты очень любишь её, Шура? — спросила тихонько. Вновь покачал головой отрицательно. Рат растерялась, нахмурилась недоумевающе, всем своим крошечным тельцем выражая вопрос. Я усмехнулся горько:

— Не люблю — любил.

Начальница поглядела на меня как-то странно — не то с сожалением, не то с укоризной:

— Нет, Шура. Если она с тобой — значит, любишь.

Потянула меня за палец:

— Пойдём?

Встал пошатываясь. Побрёл к машине, запинаясь о кочки. Уже дотронувшись до раскалившегося на солнце металла дверцы, кинул ещё один взгляд на луг, взгорок, перелесок.

Что это там мелькнуло на миг за кустами опушки — край длинной юбки или отблеск серебра на бархатной шкуре?

Когда на сердце много рубцов — это не обязательно инфаркт миокарда.

Глава тринадцатая

Пить и петь на «Скорой» умеют. Лихо, с полной самоотдачей. Почему бы не потешить себя в свободное от вызовов время? Оно было справедливо даже и на родном месте службы, а уж тут — и подавно.

Почему? Да потому, что там, как ты ни пахал, хоть бы и на двух работах (что у вечно безденежных медиков не редкость), значительный кусок своей жизни всё-таки проводил дома. Никто не понуждал потреблять горячительное на рабочем месте. Выйди за ворота, а то и не выходи, просто сдай смену и — хоть залейся. Хоть на ушах стой.

Здесь за ворота не выйдешь. Смена закончится, когда ты околеешь. А жив — так почему не урвать минутку веселья?

Начальство непосредственное — старший врач — особенно на это дело не обостряется. Покуда медик в состоянии переместить себя в транспорт и выехать на вызов, всё в порядке. Жалоб от населения не поступает? Не поступает. Ну и ладно. В том, что ты сделаешь всё, что от тебя требуется, в любом состоянии, никто не сомневается. Рабочие навыки утрачиваются в последнюю очередь.

Психиатры по этому поводу могут привести показательный пример: профессиональный делирий. Крайняя стадия белой горячки, из которой упившийся в буквальном смысле до смерти алкаш уже не может быть выведен — конец скор и неизбежен. Так что же он в этот момент делает? А то, чем всю жизнь занимался на рабочем месте — метёт улицу, крутит баранку, пилит доску или считает деньги. В воображении, конечно, но движения у него весьма характерные — вмиг специальность определяется.

Ну, бывает, напьётся кто-то из сотрудников до такого изумления, что вместо карты вызова карту сектора возьмётся заполнять или рядом с больным на носилки спать приляжет. Тут уж-не взыщи. Господь наш всеблагой в милости своей безграничной людям девять заповедей даровал, а жизнь наша паскудная — десятую: «Не попадайся». Не пойман — не вор. Не унюхан — не пьян.

Я, честно говоря, сам до таких дел не большой любитель. В молодости было, дурковал. Раз, помню, дежурство ну до того крутое выпало — что ни вызов, то война, а я ещё и спиртного принял. Не так чтоб уж без меры, но уставшему организму и этого хватило.

Поначалу долго кормил на диво всей смене своей ложкой из своей миски домашним обедом приблудного котёнка. Котёнок пожирал гречневую кашу с мясом, почавкивая и громко мурча, а коллеги столь же громко обсуждали степень моего опьянения.

Потом упал на топчан и умер. Сослуживцы грубо вернули к жизни, сунули в зубы вызов, велели ехать. Проклиная день и час своего зачатия, сполз в автомобиль, показал полученное пилоту и отбыл.

Что-то там делал, кого-то лечил. Вернулся на базу, велел водителю сказать диспетчерам, что карточку сдам утром, и вновь скончался. Теперь уже окончательно и бесповоротно.

Очнулся поутру, высосал, плюясь, анальгину из ампулы — надо ж и карточку, наконец, писать! Заварил огромную кружку крепчайшего чая, уселся. Смотрю тупо в бумажку и ничего не помню. Ну ровным счётом, ноль. Кого смотрел? От чего лечил? Чем? Темна вода во облацех.

Всё, что удалось извлечь из памяти — кто-то, провожая меня к двери, молвил: «Спасибо, доктор». Знать, помогло лечение.

Ну, написал, конечно. Выдумал что-то, просто исходя из повода к вызову. А правды по сей день так и не вспомнил. Жанр такой писанины называется: ненаучно-производственная фантастика. Для моего состояния название звучит мрачнее: алкогольный палимпсест.

Но урок пошёл впрок. Более не усердствую. Не нашлось молодца побороть винца. Потребляю на службе редко и умеренно, чаще пивко на пару с мышедоктором.

А народишко — гуляет. Похоже, пьянка на базе перманентна. Снова ажитированные споры о методах лечения, снова гитара. Звенит себе бодренько:

Так вперёд, за цыганской звездой кочевой,

На закат, где дрожат паруса,

И глаза глядят с бесприютной тоской

В багровеющие небеса.

Ха, ребятишки. Кто-то здесь, кажется, Киплинга не знает? Нешто помочь коллегам спиртное осилить? А ну их к бесу, не хай потребляют без меня. Волокусь в курилку, провожаемый перебором:

Хоть на край земли, хоть за край…

Тоскливо и там. Скучный седой водитель раскладывает на прожжённой клеёнке пасьянс из костяшек домино. Пасьянс не сходится, водитель уныло бранится и начинает заново. На продавленной кушетке две немолодые дамы, дымя, как стадо паровозов, негромко о чём-то препираются. Изначальный предмет перебранки уже забыт, и акцент сместился в личную сторону.

Нет, и тут не житьё. Перебираюсь в столовую — просто так, без идеи что-то запихнуть в брюхо. Там пусто — все либо на вызове, либо спят, либо пьют. От безделья наливаю чаю, сажусь в свой угол — туда, за дальний столик. Спиной к стене. Как всегда.

Чья-то сильная рука сгребла мою кружку. Неслышно подошедший Рой, в неизменной десантной тельняшке под халатом, поднёс её к губам и с чувством отхлебнул.

— Чаёк хорош, крепенький. Только зачем его холодным пить? Неграмотно, однако.

— Да вот, призадумался.

— Дом, поди, вспоминаешь?

— Есть такое дело…

Рой присел напротив меня. Я невольно залюбовался: до чего ж ловкое у парня тело. Чёткие, отточенные движения — ни одного лишнего! Вроде и неспешно, вразвалочку, как бы с ленцой всё делает, а получается очень быстро. Хорошо, должно быть, иметь такого напарника. Надёжно.

Рой положил на столик загорелые руки, сцепил пальцы замок. Изучающе вгляделся в моё лицо. Долго глядел, пристально. Наконец произнёс:

— Скучаешь сильно?

— Глупый вопрос.

— Я слышал, у тебя трое детей там остались?

Интересно, где это он слышал? Впрочем, чему удивляться, «Скорая помощь» — та же деревня. Все всё про всех знают. А чего не знают — сами домыслят. Не успел даме галантно чайку налить, как народ уже приписал ей получение алиментов на прижитого от тебя ребёнка. Кивнул в ответ.

— Хотел бы их снова увидеть?

— Вопрос ещё глупей. Ты что, надо мной нарочно издеваешься?

— Обожди, земляк, не бушуй. Тебе про такие вещи — Ключ и Зеркало слышать приходилось?

— Угу.

— Что именно?

Я замялся, прикидывая, стоит ли быть откровенным. Говорить на столь скользкую тему в порядке пустого трёпа — искать неприятностей на свою задницу Скорых и несомненных.

Неизвестно, не военная ли, часом, тайна те отчетики из разбившегося самолёта. Шлёпнут вояки за разглашение, и кончится моя жизнь раньше, чем планировалось.

Но Рой производил на меня впечатление человека, на которого можно безоглядно положиться. Столь могучее обаяние спокойной, уверенной силы исходило от него, что я ему доверился.

Изложение моих представлений о предмете заняло с полчаса.

— Немало знаешь… Интересно, откуда? Не хочешь, не отвечай, это твои проблемы. Так я начну сначала: к детям вернуться хочешь?

— Ну, допустим. А что моё желание меняет?

— Есть способ.

Я не спешил загораться надеждой, опасливо поинтересовавшись:

— А почему с этим ко мне? Что, больше обратиться не к кому?

— Нравишься ты мне. Убедительная мотивация?

— Не девица я, чтобы нравиться. Говори толком.

— Я не с бухты-барахты, поверь. Давно уж к тебе приглядываюсь. Ну, так что, подписываешься?

В едальню ввалилась толпа подвыпивших ребят и девчат, с шумом взялась исследовать холодильники на предмет закуски.

Рой поднялся со стула также неспешно-ловко-быстро, как делал всё, показал на них глазами:

— Всё, братан. Молчим. Разговора не было. Я тебя ещё найду, тогда продолжим.

Пожал мне руку выше локтя и пропал в гулкой пустоте коридора. Я поднял со стола свою посудину, подлил в остывший напиток кипятку и перебрался за столик к молодёжи — послушать баек.

Хмурое утро разродилось вручением нам очередного подарка жизни.

— Это ссылка, — подняла Рат глаза от бланка командировочного предписания, — но ссылка почётная.

— Гм?

— А я всегда говорила тебе: язык не распускай.

— Да я вроде…

— Молчи. Песенки твои двусмысленные, шепотки с Роем на кухне… Рой изгой, отверженный. Он бывший десантник, профессиональный убийца, его все боятся. Но это не значит, что кто-нибудь испугается мелкого фельдшеришку Шуру. А вот за что я должна с тобой вместе страдать?

— Должно, за то, что плохо воспитала.

— Да уж…

— А что это за место такое — Кардин? И почему на целую неделю командировка? Что там делать?

— Кардин — брошенный город в Песках. Там есть вода, потому в его руинах собралась тьма всякого сброда чуть не со всей пустыни. Беглые преступники, бродяги, цыгане…

— Тут разве цыгане водятся? Никогда не видел!

— Цыгане везде водятся… Плюс ко всему нашей клиентуры там пропасть. В пустыне рехнуться несложно, тем паче в мёртвом городе. Та ещё обстановочка… По профилю из Кардина не госпитализируют, там и так, считай, филиал. А едем мы с тобой на ежегодный праздник богини Великой Пустыни, у нас его обыкновенно Фестивалем Безумцев зовут. Ну, что большие народные сборища для «Скорой» хуже стихийного бедствия — не тебе объяснять, работы будет выше крыши.

— Ты вроде сказала, ссылка почётная?

— Ну да. Живы будем — с пустыми руками не приедем. В Песках народ ещё не отвык докторам подарками кланяться. Если будем…

Патрик к известию о поездке на Фестиваль отнёсся спокойно, пожав плечами:

— Высплюсь хоть. Мне-то работать, поди, не придётся. На безумцев я с вами и без того насмотрелся досыта, не в диво. А и то — люди всё-таки. Не русалки с вампирами да лешими.

— Какими ещё лешими? Леших не было вроде.

— А кто, по-вашему, дорогу на Тринадцатую подстанцию прячет? Договорились с лешаком, ясное дело. Шура, вы разве забыли? Вы же первый про него сказали.

Я хмыкнул, припомнив, что помянул лесного хозяина просто так, для фигуры речи. Но вслух сомнений выказывать не стал — кто его знает, может, и прав наш пилот. Я уже ничему не удивлюсь.

У входа в гараж нас поджидал Рой. Он задержал меня:

— На Фестиваль, слышал, вас послали?

— На его.

— Тогда возьми, — протянул свёрток.

Развернув его, я обнаружил поношенную армейскую камуфляжную куртку, похожую на ту, какую любил таскать дома вместо ветровки в летнюю пору.

— Это ещё зачем?

— По Кардину лучше так ходи. Среди жителей много вашим братом психиатром обиженных. Для них белый халат — что тряпка для быка. В машине не тронут, а в городе можно нарваться на неприятности. Зато дезертир никого не удивит — их там пруд пруди.

Поблагодарив, я попрощался, хлопнув по широкой жёсткой ладони. Рой, кивнув, напомнил:

— Вернёшься — потолкуем.

К старой караванной тропе, еле заметной средь высоченных дюн, сходилась вилка двух дорог. Патрик едва успел затормозить, чтобы не врезаться в огромный красивый автомобиль, несущийся по другой бетонке к тому же исчерченному непонятными знаками красному валуну, что и мы. Валун обозначал начало пути в глубь Песков. У его подножия пара отвратительных голошеих птиц рвала какую-то мерзкого вида добычу.

Остановились бампер к бамперу. Полыхнул светоотражающей краской на белом капоте крест. Шестиконечный. Снова и снова кривая дорожка приводит меня к медикам с Потерянной подстанции. Говорят, дурная примета. Но я-то уже не раз встречал их бригады — и ничего. Или чего? Знать бы.

Из фургона выгрузились трое ладных парней в голубой форме, водитель остался за рулём. Я выбрался навстречу коллегам, не без некоторого любопытства. Вообще-то, как мне уже пришлось убедиться, без веских причин Тринадцатая своих машин не посылает. Это наши диспетчеры любой чих принимают и регистрируют.

Чужаки начали разговор первыми:

— Что, в пустыню наладились, друзья?

— Вроде того.

— На праздничек богини?

— Ну да.

Вздох облегчения.

— Наконец-то собрались. Ваши совсем обнаглели, два года бригад на Фестиваль не отправляли. Хоть в этот раз догадались. Добро, мы в Песках не нужны. Иштван, звони, что мы свободны.

Один из парней вынул из кармана компактную супермодную рацию. Вдруг Люси, долго и напряжённо всматривавшаяся в лица чужой бригады, удивлённо пискнула, словно не веря сама себе:

— Сеппо?

Плотный зеленокожий малый с небольшими залысинами возле острых ушей, шагнув вперёд, кивнул:

— Я всё ждал, когда же догадаешься. Здравствуй, Люси.

— Но ты ведь умер!

— Всё в этом мире относительно.

— Нет, ну ты же точно покойник, — не унималась моя начальница, — и очевидцы есть.

— Не помнишь: «Врёт, как очевидец»?

— Да как тогда…

— Слушай, Рат, — потерял терпение парень, — ты думаешь, ты жива, что ли?

— Во всяком случае, по моим ощущениям, это так, — вскинула носик мышка, — а что, есть другие мнения?

— Есть. У тех, кто знал тебя там, раньше. Все вы, ребята, не менее мертвы, чем я. — Медик засунул шестипалые руки в карманы. — Патрик твой вместе со своим броневиком взлетел на воздух в Ольстере — ребята из Ирландской Революционной постарались. Им плевать, что за рулём О'Доннели — машина-то Королевских войск. Сама ты сгорела вместе с бригадой «Скорой» при пожаре на газораспределительной станции в Дирборне. Меньше надо было людской медициной увлекаться. А что касается вас… — Взгляд перешёл на меня. — Как ваша, простите, фамилия?

Я с некоторой робостью представился. Зеленокожий обернулся к освободившемуся Иштвану:

— Проверь по компьютеру.

Тот ненадолго скрылся в кабине, а появившись вновь, прошептал что-то врачу на ухо.

— С вами чуть сложнее. Пропали безвестно вместе с водителем на перегоне от областной психбольницы до базы. Но, так как пропадать там, в принципе, негде, я полагаю, вы уже тоже скорее всего официально признаны умершим. По сроку пора бы.

— Сэр! — позвал нашего собеседника из кабины водитель. — Вы задерживаетесь! Новый вызов уже четыре минуты как на экране.

— Салют, коллеги, — поднял ладонь Сеппо, — не унывайте. Удачи там, в Песках.

И шикарный фургон канул за близким горизонтом.

— Это что же, то проклятое Зеркало, или как его, что нас сюда заволокло, оно, выходит, у нас не только будущее, но и прошлое отобрало? — разводил руками Патрик.

— Попала собака в колесо… — мрачно бормотнула Люси.

Глава четырнадцатая

Издали Кардин выглядел, как пошлая декорация к фильму о чудесах Востока. Ступеньки неровно обломанных городских стен, обгрызенные минареты, дырявые купола, дворцы без крыш. И везде — песок, песок, песок… Под каждой стеной — наносы, на мощённых изъеденным камнем площадях и улицах — кучи. Ветер перемещает его вдоль дорог, а когда стихает — оставляет после себя застывшие серо-жёлтые волны.

Патрик остановил автомобиль на небольшой площади, бывшей когда-то рыночной. До сих пор ещё сохранились полуразрушенные торговые ряды. Я приоткрыл дверцу, подпёр её носком сапога, дабы не захлопывалась, закурил.

К машине начало стекаться местное население. Жители песчаного города, вылезая невесть из каких щелей, всё прибывали и прибывали, окружая нас. Тёмные лица, иссечённые песком и обожжённые солнцем, выгоревшие лохмотья. Никто не произнёс ни единого слова — лишь стояли и смотрели на чудо, прибывшее из внешнего мира.

По спине прошёлся неприятный холодок. Ситуация очень напоминала ту, в которую я однажды попал много лет назад. Тогда мне довелось забирать в дурдом бабушку, отправленную туда доведёнными до ручки соседями по подъезду.

Эта милая старушка приютила у себя около сорока кошек, да ещё подкармливала приходящих. Я помогал ей собираться, а отовсюду — со шкафов, со стульев, из-под кровати, с подоконника — за мной следили десятки круглых внимательных глаз. Жутко. Постоянное чувство, что, только я повернусь спиной, все эти кошки немедля бросятся на меня и раздерут на части острыми когтями, защищая хозяйку.

Тогда обошлось. А вот сейчас ощущения были очень сходными. Протянул назад руку, нащупывая за сиденьем ремень автомата. Моя ладонь натолкнулась на ладонь Патрика. Как ни странно, это почему-то помогло мне обрести душевное равновесие. Я даже улыбнулся своим страхам.

Ну и что, подумаешь, собрались. Развлечений у людей мало, вот и пришли поглазеть. Когда, бывало, приезжал в психинтернат, там тоже народ сбегался, как на представление. Живут в изоляции, каждое новое лицо в диковину, и все дела.

Однако ж клиентуры тут в достатке… Большая часть лиц отмечена в той или иной степени печатью безумия. Как это говорила начальница? Из Кардина по профилю не госпитализируют? Воистину — филиал…

От толпы отделилась, направившись к нам, иссохшая от солнца и шизофрении женщина, обряженная в неописуемые лохмотья, из-под которых проглядывало немытое тело. На морщинистой черепашьей шее красовалось бриллиантовое колье стоимостью, похоже, в полстанции «Скорой» с персоналом вместе, спутанные белые волосы удерживала золотая сетка.

Женщина воздела руки к небу, потом вытянула скрюченные пальцы с изъязвлёнными грибком ногтями, обращаясь с чем-то вроде приветствия. Слова, впрочем, звучали абсолютно непонятно. Откуда-то из-под её руки выскользнул крошечный сморщенный человечек, залопотал:

— Королева Песков приветствует вас, господа лекари, и приглашает быть её гостями.

Сопровождаемые несколькими приплясывающими оборванцами, мы проследовали в путаный лабиринт отделанных обвалившимся мрамором комнат. Когда-то это был на самом деле роскошный дворец, вполне возможно, и королевский.

— Вот ваши апартаменты, — показал «переводчик» на относительно чистый зал с мозаичными полами, — и не забудьте, что королева ждёт вас к ужину.

В соседнем зале однорукий калека с львиным лицом прокажённого готовил в мятом котле, подвешенном над разложенным прямо на драгоценных плитах пола костром, какое-то жуткое зловонное варево, помешивая его длинной серебряной ложкой.

— Я есть не буду, — прошептал мне на ухо Патрик.

— А куда ты денешься? — ответила ему Люси. — Ты уверен, что отказ не будет воспринят как оскорбление царственной особы? Может, здесь за это смертная казнь полагается.

Пилота передёрнуло:

— Мне этого в себя не запихать, мэм. Вдруг, если стошнит, они тоже обидятся?

— Ничего, — успокоила его Рат, — не стошнит. Возьми дежурный пузырь виски там, где кислород стоит, и вылакай сколько требуется для того, чтобы подавить рвотный рефлекс.

— Я столько не выпью, мэм. Отключусь раньше.

— Ну и хорошо. Ужинать не придётся.

Водитель понуро побрёл в автомобиль за спиртным.

На деле всё оказалось не так уж и страшно. Варево, хоть пахло помойкой в жаркий день, на вкус напоминало отнюдь не содержимое мусорного контейнера, а всего лишь добротно наперчённую похлёбку из дохлых тараканов. Прихватив не допитую уже храпящим в глубоком опьянении водителем бутылку виски, я, накинув подаренную Роем куртку, вышел на улицу.

Меня всегда привлекало военное обмундирование своей носкостью и практичностью. Удобное повседневное облачение, хоть и непрезентабельно выглядящее. Часто, когда мы оказывались вместе, на мне обретался такой же вот армейский, со множеством карманов, наряд.

Многие свидания у нас начинались очень рано, когда большая часть приличных людей благополучно смотрит сны, обняв подушку.

Взять с собой что-нибудь тёплое ты забываешь почти всегда. Я снимаю свою камуфляжную одёжку и накрываю ею зябнущие плечи. Она тебе удивительно к лицу — грубая ткань выгодно оттеняет тонкую кожу, и я вновь и вновь тепло улыбаюсь, любуясь тобой и испытывая прилив несказанной нежности.

Женщинам вообще нравится накинуть на плечи мужской пиджак или куртку. Для них это символ защищённости и крепких объятий. Приглашение обнять…

Дождь застиг нас внезапно. Укрытия нет. Косо бьёт резкими струями, не позволяя спрятаться под кроной дерева. Сбрасываю с плеч неизменную пятнистую куртку и, укутав в неё, прижимаю тебя к посеревшему от старости забору, закрывая от ливня своим телом.

Мне почти удалось тебя спрятать — только голова открыта потокам воды. Намокнув, причёска потеряла форму, и ты окончательно утратила всякое сходство с неприступной госпожой доктором. Просто деревенская девчонка, гулявшая с парнем и не успевшая добежать до дому.

Тесные объятья волнуют, и я целую тебя снова и снова, раз за разом всё горячей и настойчивей. В близких глазах — лёгкий испуг от такого натиска, но губы раскрываются навстречу — покоряясь, увлекая, поглощая… Ты отвечаешь мне сегодня как-то непривычно, непохоже. Под дождём у поцелуев совсем другой вкус.

Что, разве дождь уже закончился? Когда это? А я и не заметил…

Ага, вот, похоже, и первый пациент. В окна вездехода ищуще заглядывает худощавый, дочерна прокалённый мужичонка в очень похожей на мою куртке, только вконец выгоревшей на солнце. Через плечо небрежно повешен стволом вниз видавший виды промысловый карабин.

— Что хотел, родной?

— Да вот, медицину ищу.

— А что тебе до неё?

— Клешню бы перевязать, тряпки кончились.

— Ну, пошли. — Я полез ключом в замочную скважину автомобильной дверцы. Мужик восхитился:

— Ты даёшь! От замаскировался, в жисть не удумаешь, что доктор. Я решил, опять из Легиона солдатик драпанул.

— Так и было задумано…

Перевязывая длинную рваную рану, тянущуюся вдоль всей руки, я полюбопытствовал:

— Кто это тебя?

— Глорзик приласкал. Маленький такой глорзик, симпатичный…

— Что делили?

— С ним поделишь… Он тебя самого враз так на куски поделит — не поймёшь потом, что там попервах и было-то. К закату в песок не успел закопаться, вот и весь делёж. Хорошо хоть, патрон с разрывной в стволе был. Ты где остановился, у генеральши?

— Да нет, у этой… королевы, что ли.

— Это одно и то же. Ясно. Поноса нет ещё?

— С чего?

— С ихней стряпни. Ты в виски соли сыпани, помогает. А я вам завтра постараюсь песчаных зайцев настрелять, чтоб не весь день в сортире сидели.

— А почему генеральша?

— Так она генеральша и есть. Леди Зак, вдова покойного генерала Зака, бьющего главы всех оккупационных сил этого вшивого мирка, мать его с перевёртом. Привыкла, что ей все вокруг подчиняются, вот и возомнила себя королевой. А тутошние психи со всей душой к ней в подданные поназаписывались.

— Отчего ж она здесь оказалась?

— Дак покойный муженёк её, как узнал, что отсюда выхода нет, пулю в лоб себе с досады зафитилил. Честь офицера, понимаешь, и другая такая дрянь… А леди из её домика попёрли, там теперь полковник Жувре обитает. Тоже тот ещё фрукт… Ну, она бродила-бродила да сюда и прибилась. Тут всех принимают.

Ты, если интересуешься, налей стаканчик её однорукому сожителю. Тот ординарцем у Зака был, а до кучи и писарем. Ему генерал свои мемуары диктовал. Он тебе порасскажет… Ладно, недосуг мне. Завтра, стал-быть, зайчиков подкину.

И собеседник исчез, оставив на брезенте носилок несколько тяжёлых золотых монет странной угловатой формы.

Почин есть…

Убедившись в том, что других желающих получить медицинскую помощь в поле моего зрения не попадёт, я, оставив виски нетронутым, всё-таки пошёл прогуляться по городу.

Вблизи Кардин ещё больше напоминал декорацию — декорацию, впрочем, заброшенную. Будто ушла съёмочная группа, а на то место, где днём бурлили восточные страсти, припёрся укрыться от ветра и раздавить бутылочку местный сброд.

В тени старых дворцов и храмов с зияющими проёмами дверей и провалившимися крышами, близ дыр в подвалы, откуда тянуло мочой и дохлятиной, сидели кучками оборванные мужчины с синюшно-прожильчатыми харями хронических алкоголиков и неопрятные, растрёпанные женщины, давно уже утратившие все признаки своего пола, кроме остатков одежды. Те и другие испитыми голосами одинаково грязно бранились и спорили, чья очередь отхлёбывать из бутыли. Пили они что-то мутно-коричневое, похожее на свернувшуюся в холоде крепкую чайную заварку.

Тут же валялись в пыли спящие, рядом с одной из компаний я приметил определённо — и не сегодня — умершего. Тело уже вздулось и пахло соответственно, но это, похоже, никого не смущало.

Местами — почему-то преимущественно на перекрёстках — сборища совершенно другого вида. Чисто побритые, большей частью коротко стриженные жилистые мужчины с бегающими по сторонам цепкими глазами, одетые в свободные рубахи, под которыми угадывались углы тяжёлого металла, сидели на корточках небольшими группами, что-то активно обсуждая. Что именно, слышно не было говорили в этих компаниях негромко, но жестикулировали весьма оживлённо.

При мне в одной из таких групп вспыхнула ссора, двое вскочили на ноги, отпрыгнули от собеседников, запустив правую руку под рубахи. Их уняли, озираясь, усадили обратно, сунули в зубы по самокрутке. Поплыл серый дымок местной «травки», остро пахнущий зелёным тмином.

Дорогу преградила движущаяся навстречу толпа пёстро наряженных, поющих и танцующих на ходу людей со специфическими физиономиями, каких полно в том заведении, где я по долгу службы частый гость. Похоже, происходило нечто вроде религиозной церемонии, судя по выкрикам «хвала» и «славься».

Не желая оказаться участником шествия, я нырнул в гостеприимно открытую дверь, близ которой красовалась косо прибитая фанерная табличка с надписью «Ломбард». Стрелка на табличке аккурат к двери и указывала.

Внутри было сумрачно и прохладно, воздух пропитывали запахи лежалого тряпья, плесени (это нужно уметь — развести плесень в пустыне!) и средства от моли. Зарешечённые окна не мыли, сдаётся, с того дня, как в них вставили стёкла. На длинных, громоздящихся до потолка стеллажах навалены кучи самого разного барахла, в которое я не слишком-то вглядывался.

Из-за обитой жестью стойки вынырнул пузатый кривоногий человечек ростом мне по плечо и странной подпрыгивающей походкой засеменил, встречая.

— Добро пожаловать, — приветствие прозвучало неожиданно низким голосом, не вяжущимся с обликом держателя сего заведения, — всегда хорошим гостям рады. Оружие продать или купить? Если купить, то у меня есть кое-какие совершенно уникальные штучки.

— С чего вы взяли, что я интересуюсь оружием? — несколько опешил я.

— Ну, что не тащите заложить за рюмашку последнюю циновку, по лицу видать. Я своих клиентов с порога различаю — положение обязывает. Сколько лет тут сижу, в людях уж как-нибудь научился разбираться.

— И что же такого во мне разобрать ухитрились? Поведайте, а то меня тоже разбирает. Любопытство.

— Извольте. Человек недалёкий мог бы принять вас за дезертира из Легиона, каких у нас полно. Но! Нашивочки-то спороть изволили, да следы остались.

На застиранной ткани армейской куртки Роя действительно выделялись тёмные пятна от споротых знаков различия. Хозяин ломбарда принялся читать их, указывая поочерёдно пальцем.

— Вот, пожалуйста, — палец коснулся плеч, — мастер-сержант. Далее смотрим, — он указал на правый нарукавный карман, — крылышки парашютно-десантной бригады. Здесь, — указал на такой же карман слева, — была голова хищника. Не пойму, волка или леопарда, но группа первого удара, и разведывательно-диверсионный батальон — друг друга стоят. Крутые парни! Ну и награды, — похлопал по прямоугольной отметине на груди, — величина планки впечатляет. Такой человек мог дезертировать? Да не смешите меня.

Значит, что? Либо они партию привезли нашим на продажу, либо, напротив, ищут каналы для переброски местным в другие сектора. Достойный бизнес! Вы знаете, — он доверительно понизил голос и, привстав на цыпочки, потянулся к моему уху, — мне Борух… в общем, один знакомый, недавно прислал десяток настоящих М-16! Абсолютно новые, в заводской смазке. Не угодно посмотреть?

— Уверяю, я не по этой части, — сделал я попытку охладить пыл толстячка, усмехаясь внутренне: вон куда добрались проданные нами когда-то Райзману винтовочки! Интересно, насколько выросла их цена по сравнению с полученной нашей бригадой?

Хозяин посерьёзнел:

— Так какое же у вас ко мне дело?

— Да нет никакого дела. Просто вот гуляю, осматриваюсь.

— Ясно… Разведка, значит. Что, у военных новые интересы в Кардине появились? Что-то мне такое внимание не по душе. Спасибо, я учту полученную информацию. — И засеменил обратно за стойку.

Пытаться убедить его в чём-либо показалось мне бессмысленным, поэтому я, видя в окно, что процессии сумасшедших давно уж след простыл, направился к выходу. Хозяин догнал меня, сунул в мой карман бутылку чего-то и, распахивая учтиво створки, зашептал:

— Не думайте, я, в случае чего, отблагодарю, — характерный жест пальцами, — если сочтёте возможным поделиться какими-либо сведениями, милости просим. В долгу не останусь.

Вышел на улицу, с удовольствием вдохнул вечернюю пыль города, показавшуюся после затхлого ломбарда с его душным владельцем свежим морским бризом. Вытащил из кармана презент, глянул.

Ого! Пиво, да не простое — пиво из нашего мира! «Гиннесс». Вот начальнице-то радости будет! Внимательно рассмотрел этикетку — до окончания срока годности ещё далеко. Любопытно, откуда оно тут?

Не прост толстячок, ох не прост. Он мне за две минуты рассказал о Рое, глядя на пятна от нашивок, больше, чем я узнал за всё время службы на «Скорой». Вот кому в разведке работать! Прирождённый шпион. Если и коммерсант такой же не иначе, давно уже миллиардер.

В другом конце улицы обнаружилось заведение совсем иного сорта крошечный магазинчик, торгующий всякими абсолютно ненужными вещами: какими-то статуэтками, резными финтифлюшками, шкатулочками, пейзажиками. Я бродил от одной пыльной витрины к другой совершенно очарованный. Вот где подарки выбирать! Всю жизнь придерживаюсь мнения, что если не знаешь с абсолютной точностью, в чём именно человек, для которого ты придумываешь подарок, нуждается, то следует дарить что-нибудь очень симпатичное и совершенно бессмысленное, не имеющее никакого практического приложения.

Может быть, я не прав, но всегда всё примеряю на себя. На нашу свадьбу надарили целую гору полезных в хозяйстве вещей — и что же? Посуда разбилась, одежда износилась — словом, за более чем полтора десятка лет семейной жизни от них не осталось и следа.

А пустяковая мягкая игрушка пережила все эти годы, сидя на полочке под потолком, и превратилась в символ нашего дома и хранительницу очага. Мы даже порой апеллировали к ней во время семейных споров.

Сидит ли ещё там, наверху, возле окна, этот одновременно грустноватый и лукавый красно-белый плюшевый зверь? Или жена, отчаявшись ждать, спрятала его, чтобы не рвал сердце?

Особенно приглянулись мне совершенно восхитительные маленькие штучки, сделанные из крошечных искусственных цветочков, кружев, ракушек и всяких милых непоняток. Будь я дома, несомненно, тут же изрядно бы облегчил свой кошелёк, имея в виду двух своих любимых женщин да ещё двух дочерей. А здесь — кому оно? Впрочем, одна дама на бригаде у нас есть, но вот как она отнесётся к подобному подарку?

Поразмышляв на эту тему некоторое время, я постановил для себя: непременно затащить сюда начальницу. Раскланявшись с владельцем заведения крошечным старичком с испачканными чем-то глубоко-чёрным пальцами — и с сожалением оторвавшись от созерцания его сокровищ, намылился шлёпать обратно к месту нашей дислокации. Выражение ожидания на лице хозяина сменилось глубокой покорностью судьбе, рассохшаяся дверь скрипнула, я вновь оказался в пыльной жаре вечернего Кардина.

Рат ожидала моего возвращения, нетерпеливо приплясывая на порожке открытой кабины. Возмущённый писк долетел до меня ещё ярдов за сто:

— Где ты шляешься? Кто должен за тебя работать?! Я тут уже кучу народа обслужила, а мой фельдшер по кабакам шляется!

— Обижаешь, начальница, ни по каким злачным местам я не шлялся. Просто прогулялся чуток.

— Врёшь, поди?

— Ни боже мой.

— Всё равно свин. Совсем о докторе не думаешь. Вконец обессовестел.

— Опять вот зря ругаешься. Я о тебе всегда помню. Гляди! — И, торжественно достав из кармана, поставил на капот благоприобретённое пиво.

Люси чуть удар не хватил. Она снова и снова читала этикетку, явно пытаясь удостовериться, что это не сон. Наконец вымолвила:

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Не томи, открывай!

Я сковырнул крышечку. Мышка, держась за горлышко передними лапками и смешно болтая в воздухе задними, осторожно просунула внутрь бутылки маленький носик, стараясь достать им поднявшуюся вверх пену. Вынула мордочку, спрыгнула на сиденье. Весь вид её выражал совершеннейшее и абсолютнейшее блаженство.

— Шурик, милый… Угодил! Нечего сказать, просто донельзя!

И, перейдя на более строгий тон, спохватилась:

— Где моя мензурка?

Требуемое было незамедлительно поставлено рядом, и Люси приступила к извлечению из посудины тёмного стекла бездны наслаждения.

— А какие это толпы народа ты здесь исцеляла? — поинтересовался я, видя, что гроза миновала.

— Да есть о чём говорить, — махнула лапкой мой мышедоктор, — всего-то и была одна астматичка. Эуфиллин в вену, и всех делов.

Я прикинул, каково было начальнице управляться с двадцатикубовым шприцем мало что не с неё длиной, и понял причину столь гневной встречи.

— Какая же астма в пустыне?

— Она не в пустыне живёт, а в подвале, там сыро, — пояснила Рат, — отстань, не цепляйся. Видишь, доктор занят.

И Люси, жмуря от удовольствия маслено блестящие глазки, припала к мензурке так, словно её из этой самой пустыни не выпускали как минимум год.

Глава пятнадцатая

Куда деваться несчастному фельдшеру Шуре? Водитель храпит на весь дворец, извергая облака сивушных паров. Начальница ничем не лучше. Спрашиваю вслух у пустой на две трети склянки виски:

— Последовать их примеру, что ли?

Мышка, не открывая глаз, выдохнула:

— И думать не моги. Кто-то на бригаде должен оставаться трезвым. Какая служба ни есть, а бдить надо.

И, повернувшись на бок, всхрапнула так, что достижения Патрика по этой части сильно поблекли. Нет, в самом деле, её саму утопить в пивной бутылке можно — куда ж она всю эту жидкость дела? Мистика, да и только.

Озадаченно стерев пальцем единственную каплю, выпавшую из горлышка перевёрнутой посудины, где только что был «Гиннесс», я чуток поразмыслил, чем бы занять остаток вечера, покуда сон нейдёт.

Правда, что ль, с одноруким потрепаться? А что, тоже занятие.

Козлиная вонь немытого тела заставляла держаться от него в некотором отдалении. Я задумчиво глядел, как запаршивевший старик с пустыми глазами психохроника приканчивает бригадное виски, и гадал: почему же генеральша с ним живёт? Неужели леди Зак могла опуститься настолько, чтобы счесть себе парой подобное насекомое?

Что-то здесь неправильно. Коль ты царица Кардина, так и желать себе должна принца. Явная нелогичность поступков даже с точки зрения сумасшедшего.

Бутыль опустела, старик откинулся назад, растянувшись на куче ломаных картонных упаковок, сваленных в углу необъятной залы с пустым бассейном посредине. Над высохшим дном его, изукрашенным мозаичными наядами, блестел крупными шляпками звёздных гвоздей провал высокого купола.

Слезящиеся глазки однорукого покраснели от доброй выпивки. Он хриплым голосом затянул какую-то жуткую боевую песню с постоянно повторяющимися словами:

Пусть все встанут к стене,

Лицом встанут к стене…

Момент показался мне удачным для начала беседы, и я спросил:

— Ты хорошо знал покойного генерала Зака?

Старый вояка с неожиданной для пьянчуги прытью вскочил на ноги. Тело его затряслось, в уголках губ появились пузырьки пены.

— Не смей говорить о нём в прошедшем времени, ты, шпак! Генерал жив, он приходит сюда!

Вдруг голос его изменился, превратившись из дребезжащего фальцета в густой бас, хмель, казалось, исчез, и даже сам он как бы стал выше ростом. Из беззубого рта полилась громкая речь:

— Мне всё равно штрафники они или нет — таких орлов поискать ещё надо я не пойду в бой с необстрелянными новобранцами — не говорите что они натворили мне это неинтересно — у меня как в иностранном легионе все грехи обнуляются на хрен мне ваши парадные части они пороха не нюхали — а эти орлы — кто со мной был в Азии шаг вперёд — а на островах вот глядите — мы вместе прошли сквозь ад и победили — кто со мной в новый мир — спасибо за службу — всем пива за мой счёт.

Снова набрал воздуха в грудь и продолжил:

— На кой мне эти очкарики — траханые мудрецы в поле камень на ногах бестолковые посрать без сортира не могут — я и без них разберусь что почём — в первую очередь расчистить поле для вертушек — горючки не жалеть Выжигайте это зелёное дерьмо покуда огнемёты не расплавятся — чтоб к вечеру уже грузы принимали — почему штабная палатка ещё не развёрнута.

И другим, снова тонким, голосом:

— Он здесь, наш бравый Зак. Он говорит и думает за меня, я всего лишь оболочка. Дух генерала так силён, что Даже смерть его не победила! Там, — ткнул куда-то рукой, — его жилище. Там обитель его души. Иди за мной!

Любопытство, вызванное речью сподвижника завоевателя этого мира, разыгралось донельзя, я проследовал за странным сожителем леди Зак, мысленно выставляя Диагноз: если генерал за него говорит, думает и управляет его поступками, синдром Кандинского — Клерамбо на лицо.

Комната впечатляла обилием вонючего мусора на полу и порыжевших, потрескавшихся фотографий, беспорядочно прилепленных чем-то вроде жёваного хлебного мякиша к закопчённым стенам.

— Вот, — брызнул слюной однорукий, — весь славный боевой путь генерала!

Я побрёл вдоль стен, разглядывая снимки, живо напомнившие своим кошмарным содержанием фотоальбом с пиратской подводной лодки из прочитанного когда-то фантастического триллера.

Молодой кадет в группе таких же завтрашних офицеров у конного монумента кому-то. Аксельбанты, белые перчатки, кортики.

Лейтенант в лихо заломленной фуражке и высоких сапогах картинно облокачивается на броню неуклюжего двухбашенного танка со смешными коротенькими орудиями. На гусеницах — ошмётки чего-то совсем неаппетитного.

Щеголеватому капитану привинчивает на грудь очередной орден некто высокопоставленный. Фоном служит красиво горящая африканская деревня.

Усатый майор под раскидистым деревом курит огромную сигару. С ветвей гроздьями экзотических плодов — повешенные. Маленькие, как дети, с узкими глазами.

Солидный полковник похлопывает свёрнутым пополам хлыстом по кабине бульдозера, засыпающего длинный ров. Оттуда торчат воздетые в последней мольбе худые скрюченные руки.

Свежеиспечённый генерал принимает парад победителей, марширующий по аллее срубленных под корень пальм в развалинах того, что было городом.

А вот — уже здешние. Солдаты расчищают делянку вокруг лужайки, где вплотную приткнулись друг к другу несколько вертолётов. Военный конвой сопровождает колонну грузовиков, везущих плиты к строящимся домам мегаполиса. Прорубка дороги через лес. Тростник, пожираемый огнемётами. И везде — бравый Зак, лично осуществляющий руководство.

Мелькнуло знакомое лицо. Интерьер больничного морга. Наш главврач в белоснежном халате и чепчике даёт пояснения Заку. На секционном столе распростёрто тело русалки, почти перерезанное очередью из чего-то крупнокалиберного. Пухлые губки улыбаются. Она даже не успела испугаться…

Мой странный экскурсовод тем временем, трясясь в новом припадке, продолжал, как включённая магнитофонная лента, бормотать:

— Драконов по уставу не положено значит их нет а есть неопознанный противник — если расчёт закончил дело и можно ещё опознать сгноить паршивых стрелков на хозработах — русалки сплошной разврат есть бром пусть им и удовлетворяют половую потребность — вся эта фауна хороша как мишени для стрельб — боитесь нападений так усильте караулы — местных макак пугаются одни ссыкуны в Африке там с русскими танками и ракетами а всё равно куда им против нас — так что ихние копья чушь — винтовки раздобыли где их взяли у вас же дуболомов отобрали — стрелять и жечь на хрен — обратно хотят на пальмы — пусть учатся цивилизации белых людей уважать.

Похоже, он выдыхался, так как монотонная речь становилась всё тише и тише:

— Как я вам буду строить город когда нет канала переброски — по воздуху сам вози — самолёты бьются а вертушками хрен что натаскаешь — куда я тебе «Геркулес» посажу у него крылья шире этого сраного мирка и назад пойдёт долбанется — пусть эти умники свой поганый булыжник приспособят — какой да ключ конечно — не знаю что такое не могу — королевские понтонёры через Замбези под бомбёжкой мосты наводили а эти что пальцем деланы — что Такер отражатель выдумал мне не выдумки нужны — шевелитесь скоты живее — наверху уже переселенцев к отправке готовят а где город должен конь не валялся…

Силы рассказчика окончательно иссякли, и он, уткнувшись в мусор посиневшей от долгой болтовни мордой, уснул.

На все мои предложения уронить в организм толику спиртного зеленовато-бледный Патрик лишь охал, морщился и аккуратно мотал всклокоченной рыжей головой, стараясь не взболтнуть скопившуюся в ней муть.

Идеально свежая и бодрая, в противоположность ему, начальница, ухмыляясь, напомнила:

— Ты не забыл, что скоро завтрак?

Водитель выскочил из комнаты со всей мыслимой скоростью. Когда он вернулся, лёгкая прозелень на его физиономии прочно сменилась устойчивым травянистым окрасом. Твёрдо глядя на Рат кроличье-розовыми очами, Патрик прохрипел:

— Пусть лучше казнят.

Возмущению Люси не было предела:

— Нет, вы посмотрите на это позорище! Мало того, что он заставил ворочаться в гробах кости своих ирландских дедов и прадедов гнуснейшим отсутствием всякой толерантности к очищенным напиткам, так ещё и хочет оставить бригаду среди пустыни на произвол судьбы! Кто, по-твоему, за руль должен садиться? Уж не я ли? Уйди с глаз моих, срамотень веснушчатая!

Дождавшись, покуда мышедоктор вдосталь наизгаляется над бедолагой-водителем, я предложил ей совместную прогулку по городу. Начальница проявила к такой идее живейший интерес, не упустив, однако, случая окончательно добить Патрика:

— Только не раньше, чем покушаем.

Тот молча осел на пол, обхватив руками похмельную головушку.

Выйдя на улицу, к вездеходу, дабы покурить на свежем воздухе и привесить к лобовому стеклу объявление, возвещающее желающим получить медпомощь, что до обеда они её не дождутся, я обнаружил болтающуюся на зеркале заднего вида связку тушек непонятных зверьков, телом и мордой напоминающих мини-бобров, а строением задних лап — тушканчиков. Ага, вчерашний пациент сдержал обещание.

Я гордо вернулся в апартаменты и предъявил песчаных зайцев бригаде:.

— Патрик, с тебя причитается. Я тебя, считай, от смерти спас. Сейчас мы их зажарим, сами перекусим и хозяев угостим. Так что до ужина ты проживёшь.

Пилот трясущимися руками взялся снимать шкурки, бормоча, что вечерней трапезы ему всё равно не пережить.

Люси величественно восседала на моём плече, обозревая пыльные достопримечательности Кардина. Похоже было, однако, что на сегодняшний день главной достопримечательностью является она сама.

Жители пустыни изумлялись, громко перешёптывались, обсуждая нашу странную пару. В особенный восторг приходили дети — их тут было немало, чумазых, оборванных и чёрных, как негры, — галдя, визжа, они показывали на нас пальцами.

Рат делала вид, что происходящее её не касается, с королевской надменностью взирая сверху вниз на всю эту суету. Вдосталь налюбовавшись на останки некогда великолепных строений, подивившись на колодец, для извлечения бадьи с водой из которого желающему напиться нужно было залезть в некое подобие беличьего колеса и побегать там, и обойдя рыночную площадь (мышка понадкусывала половину фруктов, ничего не купив), мы наконец дошли до улочки, где находился магазин, ради посещения коего я и затевал прогулку.

Хозяин встрепенулся было, услышав скрип входной двери, но тут же опустился обратно на стул, узнав вчерашнего бесприбыльного посетителя. Похоже, отсутствие покупателей было для его лавочки естественным состоянием.

Мне подумалось, что, располагайся сие заведение где-нибудь на широком проспекте мегаполиса, пришлось бы отбиваться от желающих, а тут… Впрочем, мало ли какие у него могут быть резоны для того, чтобы торчать в пустыне? Жизнь — она всякая.

Люси чуть в обморок не упала. Она бегала, пачкая пушистые лапки, по пыльным витринам, требовала отнести её то туда, то сюда и изъяснялась исключительно одними восклицательными знаками, поминутно повторяя:

— У нас такого нет!

В конце концов мышка намертво прилипла к стеклу, под которым были разложены те самые штучки, что так приглянулись мне вчера. Одну, крошечную кружевную розетку, с невесть как держащимися на ней вовсе уж микроскопическими, серебряными, искуснейше сделанными цветочками, она разглядывала особенно долго. Наконец, оторвавшись, красноречиво посмотрела на меня.

Я охотно полез за кошельком. Владелец, узрев непривычную картину — кто-то достаёт деньги, — рысьим скоком оказался возле нас, недоверчиво глядя на мои руки.

Начальница пискнула:

— Уважаемый! Мне требуются тонкая ленточка и зеркало.

Ворох разноцветной ткани тут же образовался на прилавке, а вот со вторым предметом вышла некоторая заминка. Покуда хозяин разыскивал требуемое, Рат ловко продела в розетку кремовую шёлковую полосочку, подкоротила концы острыми зубками, и…

Всё же женщина — она везде женщина. Даже если выглядит не вполне привычно. Кружевная финтифлюшка превратилась в очаровательнейшую шляпку, — удивительным образом оказавшуюся моей крошечной спутнице весьма… как бы это сказать? Нет, всё-таки к лицу!

Мало того, другая ленточка, пошире, в тон первой, сделалась пышным бантом, кокетливо повязанным чуть выше кончика хвоста. Странным образом мышка не выглядела забавной или тем паче нелепой в этом необычном прикиде. Просто дама принарядилась.

Внимательно оглядев себя в зеркале, она что-то там подвинула, поправила. Похоже, осталась вполне довольна увиденным. Пробежалась по моему рукаву обратно на плечо, с гордым видом перекинула хвост вперёд — выставив бант на всеобщее обозрение — и, нежно ткнувшись мне в щёку прохладным носиком, ласково прошептала в ухо:

— Шурик, славный мой… Спасибо тебе, ты самый замечательный парень в этом мире. Слов нет, до чего приятно…

Я растаял. Как же это здорово — доставить кому-то хоть минутную радость!

Звереем мы и грубеем, становимся прожжёнными циниками, не видя ничего, кроме крови, боли и грязи человеческих душ. Начинаем относиться к больным, как токарь к болванке: здесь расточить, тут просверлить, там — резьбу нарезать. Даже на смерть реагируем похабными шуточками. Дичаем.

И до чего ж неожиданно сладко оказывается вспомнить, что ты тоже ещё человек. Вспомнить, что бывает на свете что-то помимо бесконечной круговерти дорог, осмотров и госпитализаций. Вспомнить, что душа может согреться чужой радостью. Просто вспомнить…

Как я ждал твоего возвращения из отпуска, любимая, как ждал! Не жил весь этот долгий месяц, не считал прошедших в разлуке дней — лишь ощущал на сердце безмерный груз тех, что оставались до встречи. Не видел солнца, не видел неба, не замечал, что ем и пью — мне всё застила невозможность увидеть тебя, прикоснуться к тебе, услышать твой голос.

Я с ужасом думал о том, что это всего лишь крошечный ничтожный клочок времени, каких-то тридцать дней. Что же будет, когда на мою жалкую, истрёпанную, слабую мышцу, что сокращается там, в груди, обрушится непереносимая тяжесть недель, месяцев, лет?..

Чем ближе становился день встречи, тем тревожнее делалось на душе. Я вконец измучил себя идиотским вопросом: а что будет, если, дождавшись, услышу: «Тебе всё показалось. Ничего не было. Забудь». Что будет, если?

Остро пахло приближающейся осенью. Ухало, сжимаясь в тревоге, сердце. Я метался взад-вперёд по пригородной платформе, не находя себе места.

Вот и возник на её краю такой до боли желанный силуэт. Ты изменилась: похудела, загорела, почему-то теперь кажешься строже.

Гляжу робко, не решаясь спросить, боясь услышать. Даже обнять страшусь.

— Как же я ждал тебя, ежишка, как я ждал…

В груди успело прозвучать три тяжёлых удара. Долгих, как весь этот месяц.

— Я не домой торопилась, я спешила к тебе…

Глава шестнадцатая

Монотонный звук сливающейся в сплошной гул речи слышался из «мемориальной» каморки, мимо которой лежал наш путь в бригадное пристанище. Люси приподняла левое ухо.

— Что он там, песчаной богине молится?

— Ой, я же тебе не говорил! Пойдём послушаем — занятно.

— Мало я бреда наслушалась?

— Да то не бред…

По мере приближения к комнатушке стали различаться отдельные слова:

— Ты кто есть такой почему по уставу не докладываешь — Еггерт как звание — учёный наплевать какого чёрта надо — что нельзя останавливать булыжник — с какого дуба ты падал — что тектонические изменения — ты меня за кого держишь — думаешь Зака заумным словом напугать держи шире — я про изменения сам сказать могу — на островах как три бомбы в вулкан хренакнули — пол-острова выгорело с партизанами вместе и вся тебе тектоника.

Перекосившаяся дверь с еле удерживаемыми ржавой кнопкой обрывками патриотического плаката, не будучи в состоянии закрыться полностью, явила нашим очам неприглядное зрелище: посреди помещения, без порток, со спущенными до колен грязными голубыми кальсонами, стоял однорукий. Закатив пьяные бельма и расплёскивая вонючую неаппетитного вида выпивку из зажатого в руке хрустального кубка, словно заведённый, бубнил:

— Особое мнение да подавись ты своим мнением — все не в ногу один ты как там тебя в ногу — умней всех что ли — охота тебе ты и вези свой отчёт доказывай в метрополии что хочешь мне только мозги не засирай — за свой счёт самолётом вали хоть пердячим газом — кто пожалеет я пожалею — не мой ты подчинённый грохнул бы к такой матери — гляди богатый стал личный самолёт заказывать я и то на служебном летаю.

Перед старым пропойцей, упав на колени, стиснула на груди руки леди Зак. Глядя на своего мерзкого любовника снизу вверх невидяще-обожающими глазами, твердила:

— Конрад! О, Конрад! Мой генерал! Муж мой!

А тот всё не унимался:

— Жувре молодец что прибыл — тот Еггерт нам всем в карман гадить хочет — не трожь ему вишь булыжник — чтоб самолёт до места не добрался — гляди сам как это твои проблемы — экипаж хороший а ты мало хороших парней на островах положил — уже сделано молодец — сам рулевую тягу пилил — а пилоты за твой счёт — деньги отдать — нет это ты правильно кому охота назад в дерьмо — пусть летит Еггерт долбаный — точно классно мы в Азии захотим и тут не хуже будет.

Заметив нас, королева Песков вскочила. Отпрянув в сторону, она сбила с ног вояку и, едва не сбив заодно нас, выскочила из комнаты, шаркая спадающими опорками и звеня драгоценными подвесками колье.

Не пытаясь натянуть подштанники, однорукий на четвереньках подполз к луже пролитого спиртного и, понюхав, с сожалениием взялся слизывать мутно-коричневую жидкость с заплёванного пола, урча и давясь. Грязная волосатая задница его жирно тряслась. Мы с Люси дружно сплюнули.

Пожевав холодного мяса жареного зайчика, я, освобождая дупло зуба от застрявших там остатков ужина, обратился к доктору:

— Знаешь, начальница, а мне и раньше иногда в голову приходило, что вот такие больные не могут сами выдумать того, что якобы за них говорят. Уж больно часто мнение «голосов» полярно противоположно их собственным идеям. Не зря ж некоторые воспринимают галлюцинации и бред как расширение сознания. Вот, пожалуйста. Что мы наблюдали? Мабуть, и за других кто вещает?

Люси фыркнула презрительно:

— Шура, ещё немного, и я решу, на тебя глядючи. Что Пал Юрьич был прав.

— Насчёт чего?

— Насчёт того, что болезнь — она заразная. Фаню Зайковску помнишь?

Трудно было не помнить столь колоритный персонаж. Фаня, демонстрирующая синдром Клерамбо, одним голосом строила от лица космических пришельцев планы захвата, другим — заверяла, что она патриотка и положит свой живот на защиту человечества от инопланетной нечисти.

— Ну.

— Гну. За неё-то кто толковал? Двести восьмая, что ли?

Я чуть не подавился, заржав. Злоключения двести восьмой линейной бригады стали притчей во языцех. Даже не столько самой бригады, сколько её горемычного транспортного средства.

Двое желтоглазых великанов в «прошлой жизни» (иногда думаю: а уместны ли здесь кавычки?) являлись чем-то вроде спасательной команды с космического корабля из другой Галактики, прибывшего изучать Землю. Их заволокло в этот проклятый мир, когда они опустились на поверхность планеты, чтобы оказать помощь экипажу разведывательного катера — летающей тарелочки, гробанувшейся где-то в Аризоне. По иронии судьбы, пилот аппарата вылез из него первым, и тут же ребят накрыло. Так что попали к нам на станцию со своим транспортом, но без водителя.

Общие принципы управления диковинной посудиной оказались несложны, и вскоре не один из наших водил мог уже управляться с ней не хуже, чем с чем-нибудь привычным, четырёхколёсным, благополучно вылетая на вызова, пугая старушек, нервируя военных и радуя диспетчерскую сокращением количества задержек прибытия к больным. Всё шло просто замечательно — до первой поломки.

Единственный, кто что-то соображал в устройстве тарелочки, остался на Земле. Темнокожие ребята лишь разводили руками — не знаем, не понимаем, не могём. Наша шоферня попыталась покопаться в мудрёной инопланетной механике, после чего аппарат перестал подавать всякие признаки жизни.

Несколько месяцев диковинная конструкция занимала место в гараже, обрастая толстым слоем пыли, покуда кто-то не написал пальцем на лобовой обшивке: «Поставьте меня на постамент». Верхнее начальство, узрев это, повелело устранить безобразие, и летающую тарелочку, зацепив за бронетранспортёр, выволокли на задний двор, оттащив в самый дальний угол.

После того как скоропомощные умельцы, срезав петли люка, сняли с неземного транспорта всё, могущее найти применение в хозяйстве, опустевший корпус, планомерно заполняясь содержимым помойных вёдер, превратился в мусорный контейнер. Так и стоит с тех пор, удивляя новичков фантастическим дизайном. Пока ещё доверху не наполнился.

В преддверии праздника народ стекался в Кардин со всей пустыни. Каждый оказавшийся рядом песчаный сектор приносил всё новых гостей, шумно вливающихся в пёстрые толпы местного сброда. Работы прибавилось — то вспыхнет поножовщина и образуются резаные, то проберёт понос покушавшего липких сластей с уличного лотка, то забьётся в истерике ограбленная повечеру дама, не понимая, что дёшево отделалась. Словом, рутинная, обыденная, большей частью непрофильная работа.

Правда, отчасти скрашивал скуку нелюбимых занятий систематический рост нашего благосостояния. Как местные традиции на всё прочее население распространить? Почти каждый, с кем мы возились, оставлял что-нибудь бригаде: либо деньги и харчи, либо какую-нибудь диковинку, найденную в мёртвых городах. Так, Люси теперь щеголяла, перепоясавшись замысловатого плетения старинной цепочкой, и пила из изящной серебряной с чернью чарочки, а на рычаге переключения передач вездехода красовался резной костяной набалдашник.

Патрик каждый раз, залезая почему-либо в кабину, испускал исполненный подлинного гуманизма вздох:

— Эх, мне б на рычаги раздатки да переднего моста тоже такие! Вот бы тому перцу ещё разок бутылкой по репе дали!

Получение мзды стало для нас уже столь привычным, что Рат выражала удивление, когда клиент отделывался одной словесной благодарностью:

— Тоже мне, крупная купюра — «большое спасибо»!

И столь же привычным становился ежевечерний сеанс воспоминаний покойного генерала, льющихся из слюнявых уст пережившего его ординарца:

— Это называется штурмовое подразделение — если на учениях так обделались как собираетесь новые миры штурмовать — недоделки одна ящерица троих бойцов сожрала — ну и что больше танка — да я тебе сам голову откушу всё равно ей не соображаешь — как будто гранатомётов нет — что с дохлой фауной делать куда её столько настреляли — да хоть сожри — конечно разрешаю — пусть додики заумные несъедобных изучают и так сытые.

…Где сутки простояло когда всего двадцать три часа — подумаешь на стройку перегнали всё равно мало — как удержать — да ты хоть задницей ключ подпирай но чтоб стоял — отражатель треснул новый сунь — нет — наготовить сколько надо — откуда рабочих взять почему меня спрашиваешь — налови быдла какого да местных кто недоволен — пусть работают — не станут ловить без приказа считай есть приказ.

…Бодро строят — блин со всего света отбросов набежало что не строить — а мне дом до сих пор не отделали — тебе по чину столько хапать не положено нет ну сколько переселенцев прёт завтра больше твоей столицы нагородят — тот Еггерт со своим мнением чтоб его на том свете — нет я такого поноса ещё не слышал и что трезвые — хоть бы соврали скоты мол заблудились — наглость безмерная втрое пробег приписать — ясно горючку загнали и не делятся — что значит город не нашли что от подштанников пуговица — куда он мог деться — к утру в воровстве не признаются расстрелять на хрен — пошлют недоразвитых колонну сопровождать — кирпич хоть не спёрли — а ты за дисциплиной смотри не то сам поплатишься.

…Медицины развели как нерезаных — девать некуда плюнь в халат угодишь — черта их к цивилизации приучать таблетками плёткой надо — макакам ни к чему лечились кошачьей мочой да козьим дерьмом и дальше давай — против я не против вон город как на дрожжах мало ли холера какая — сам триппером болел как без врачей — нет ну скотство же макак задаром а Фанчик запил сто монет давай — это что цивилизация…

Так вот, из малосвязных речей вечно пьяного идиота-калеки вырисовывалась постепенно перед нами история болезни этого мира. Неприглядна картинка, однако…

— Яичницу жарить можно. — Патрик плюнул на морду вездехода. Слюна зашипела, испаряясь. — Куда бы его перегнать? Тень чёрта с два сыщешь.

— Ха, насчёт яичницы. Какая это зараза в салоне коробку яиц позабыла? Они за ночь, поди, уже протухли.

— Ой! Виноват, мэм. Это я. Может, они ничего ещё?

— Без меня. Сам пробуй, — фыркнула начальница.

— Одну минутку, мэм.

Патрик ахнул яйцом по бортику внешнего зеркала заднего вида и, разломив скорлупу пополам, выпустил содержимое на капот. Округу залил невыносимый смрад.

— Что ты делаешь, идиот! — заверещала Люси.

— Ну, извините, пожалуйста, — начал оправдываться пилот, — я всё-таки не мог их просто выбросить. До ужаса не хочется опять голодным ложиться. Этих фруктов ешь не ешь, всё без толку. Никакой тебе сытости.

Мышка чуть успокоилась.

— Во-первых, никто не мешает тебе присоединиться к хозяйскому ужину, — глянула на перекосившуюся физиономию сына Ирландии, — не кривись, не кривись. Шурик же с него не умирает.

— А… я…

— А во-вторых, кто жарит яичницу без масла? Как ты, чудо конопатое, эту дрянь теперь с капота соскребёшь?

Водитель, осознав, что натворил, замычал от досады. Вдумчивое исследование безобразного пятна всё-таки вселило в него некие надежды.

— Может, её бензинчиком? Как ваше мнение, мэм?

— Может, лучше прежде, чем делать что-то, своей рыжей башкою…

Я, подперев мраморную стену, лениво смотрел со стороны на их перепалку. Мысли мои блуждали где-то очень далеко…

Странными и сладкими были эти последние недели, наполненные тобой, дивно-мучительными, прекрасно-жуткими. Я старался использовать всякую возможность, чтобы увидеться с ней, найти любую причину. Не мог найти придумывал сам.

Глядел на тебя с такой жадностью, словно выпить хотел, вобрать в себя взглядом, пытаясь запомнить каждое движение, каждую родинку, каждый завиток волос.

— Зачем?

— Я коллекционирую фантики. Расправляю, разглаживаю, аккуратно прячу Когда-нибудь взгрустнётся — достану коллекцию, стану их разглядывать и вспоминать вкус конфет.

И вчера, и сегодня, и всякий раз был для меня расставанием. Обнимал знал, что больше не обниму никогда. Целовал — чувствовал, что это последний поцелуй. Уходил — навсегда.

Да так оно и могло оказаться. Ты сама не ведала заранее, когда придётся сказать: «Сашка, завтра я уезжаю». Знала лишь, что скоро. Очень скоро. Вот-вот.

И — улыбалась. И — говорила мне: «Не думай об этом». А на дне глаз стояла та же боль: это — всё. Другого раза может не быть. И прижимала меня к себе так, что оставались на плечах следы от ногтей, шепча: «Я люблю тебя, Сашка», — страшась не успеть сказать это ещё.

И какими же огромными казались эти глаза в тот вечер, когда я глядел в них действительно в последний раз! Ты не плакала — я заметил бы слёзы даже в сумраке. Во всяком случае, не плакала при мне.

— Не приходи провожать меня завтра…

— Я не могу не прийти. Иначе — зачем всё?

Опустив руки, молчим, глядя друг на друга.

— Только не говори: «Прощай». Я не умею прощаться.

— Не буду. Постарайся быть счастливой.

Снова молчание.

— Иди.

— Не могу.

— Иди. Завтра я уйду первой.

Может быть, ни один поступок в моей жизни не требовал от меня таких усилий, как это простое движение — повернуться к тебе спиной…

Глава семнадцатая

Блестящие автоматные гильзы сплошным потоком сыпались на мостовую и растекались между камней семячной шелухой. Разрывающиеся простыни длинных очередей эхом отскакивали от древних стен. Прямо на перекрёстке вовсю трудился под ноль стриженный парень в синей плотной рубахе навыпуск, поливая огнём поочерёдно проулок то слева, то справа.

Оттуда, плотно прижавшись к стенам за углами, с двух сторон огрызались гулкими щелчками пистолетной пальбы похожие на автоматчика, как близнецы, ребятишки — один в такой же рубашке, другой — в армейском камуфляже без погон.

— Давай-ка уберёмся под крышу, — дёрнула меня за ухо Люси, — не ровен час, отрикошетит.

— Обожди. Глядишь, работа образуется. Любопытно, с чего это они?

— Не образуется. Люди при серьёзном занятии, не то что ты, обалдуй. Покуда хоть одна из сторон стрелять может, то и будет. А что почём — не наша забота. И не дай бог узнать — не то, глядишь, нашей станет. Ты хоть с трёх шагов по корове не промахнуться способен?

— Сомневаюсь, — ответил я честно.

— Так не создавай себе проблем, чтоб не выяснять, каков ты стрелок. Пошли лучше. Старикан, поди, уже достаточно набрался. Скоро вечерний сеанс начнётся. Всё больше проку, чем тут торчать.

Пригнувшись, я проскочил и открытое пространство, отделяющее от дверей дворца.

— Тот придурок с особым мнением прав был выходит — что теперь усираться нам не в убыток — тебе целый мир не кормушка что ль — макаки обнаглели — я ихнюю породу досконально знаю — дом спали скот сожри жену трахни а идолов его обдристанных не трожь — на то тут и стоим — что перемещаются чего не угадаешь вертушка ми силы перебрасывай а зону Зеркала чтоб удержал не то и что взяли просрем.

…Как не можете шевелить куда надо за что вам деньги дают шваль учёная — кто с ума сошёл Такер сошёл сами придурки — глянь машина какая кого хочешь по заказу оттуда сюда — хошь врача хошь повара знай кнопку жми — к примеру солдат — набрали нажали — а чем не солдат — волосатый а рост а мышцы это вы все задохлики — клыки всем велю такие вырастить макакам глотки рвать — рога хорошо в рукопашной подспорье — не говорит не хрен солдату разговаривать — приказы не обсуждают приказы выполняют — эх хорош воин служи иди.

…Такер на два голоса разговаривает — да пусть хоть хором поёт лишь бы булыжником управлял — спорит с кем с Еггертом — и кто прав Еггерт — ну точно спятил заприте в дурку — а вы что стоите бегом работать — нас метрополия завтра на хрен пошлёт в нас деньги вложили отдачи шиш — не можете кирпич поганый повернуть на кой вы вообще…

Ненадолго сегодня его хватило… Не сумев подавить в себе атавистический инстинкт зеваки, я всё-таки дошёл до окна, выходящего на перекрёсток.

Люси оказалась права. Работы не наблюдалось. Лишь груда стреляных гильз да тёмное пятно на брусчатке напоминали о случившемся. Серьёзные ребятишки…

Сладкий сон бригады (нет, в самом деле, так подолгу и без помех, как здесь, не спал с самого прибытия в этот клятый мир) грубо прервали чьи-то заполошные крики. Недовольно выбравшись из своего угла и натянув сапоги, я, не трудясь накинуть халат, отправился туда, откуда доносился шум, различив в нём неоднократно повторяемое: «врачи».

Один из прислуживающих генеральше оборванцев добросовестно пытался не пустить в дворцовые анфилады лысоватого простенького мужчину, выпихивая его из дверей и твердя:

— Оне ещё почивают.

— Уже перестали, — похлопал я его по плечу, — что за заботы?

— Да вот, господин лекарь, рвётся к вам и орёт, что птичка заболела.

— Птичка?

Лысоватый активно закивал.

Я начал потихоньку закипать. Даже там, дома, когда (а так пару-тройку раз случалось) «Скорую» под ложным предлогом вызывали, чтобы полечить домашнюю скотинку, я никогда не забывал высказать, что думаю, невзирая на приготовленную хозяевами солидную купюру. «Скорая помощь» существует для людей. Прекрасно понимаю чувства тех, чьему четвероногому другу и члену семьи стало плохо, но помочь не могу. Так то хоть были собаки с кошками!

— И что же это, сударь, с вашей птичкой?

— Муж её, или кто он там, не знаю, говорит, что ранена.

Говорит? Птичкин муж? Я не проснулся или у клиента белая горячка? Мне вдруг даже стало интересно. Попросив оборванца сбегать за доктором и водителем и незаметно дотронувшись до заднего кармана (слава богу, без халата, а то наручники быстро из брюк не выхватишь), начал профильные беседы:

— А скажи, пожалуйста, дорогой, на каком языке говорят твои птицы?

— Да не мои они! Эта, она вовсе не говорит ничего, она и не спускается-то почти никогда. А он кое-как по-нашему лопочет. Сначала, когда пришёл, двух слов связать не мог, теперь с грехом пополам объясняется.

Нет, строй рассказки не похож на делирий. И ведёт себя не так — суетлив, беспокоен, но не тревожен. Страхов, похоже, тоже нет. Псих, как и многие прочие здесь? Вид, кажись, не дефектный. Может, недавно умом тронулся?

Оглянулся, не видно ли моего доктора. С таким бредом нужно разбираться большему профессионалу, чем я. Нет, тихо ещё. Ладно, потянем время.

— Не твои, значит. А где эти птички живут?

— Вы что, не знаете? — поразился гость.

— Откуда же мне знать, мы у вас пять дней всего, да и то при деле всю дорогу, — возмутился я, мысленно хихикнув: ага, с мышедоктором по городу гулять и персики лопать — дела серьёзнейшие.

Тот ошарашенно глядел на меня. Ему, знать, и в голову не приходило, что кому-то может быть ничего про птичек не известно. Опомнившись, зачастил:

— Ой, простите, господин лекарь. Мне и невдомёк. Все тут давным-давно уже к ним привыкли, а вы-то и не поймёте ничего. Небось решили, что я с ума сошёл, коли к птицам человечьего доктора зову?

— Не без того.

— Да не птицы они никакие, такие ж люди. Просто живут на самой верхотуре, вот и прозвали их так. Чудаки наши местные.

Один вопрос был снят, но родился другой, не менее интересный. Чем же это таким нужно отличиться, чтобы прослыть в Кардине чудаком? Ладно, увидим. А вон и Патрик топает, бережно неся в ладонях начальницу.

Рат пискнула:

— Что там?

— Ранен кто-то. — Я для простоты не стал посвящать её в птичьи вопросы. Сам ещё не всё толком понял.

— Тяжело?

Я взглянул на лысого. Тот пожал плечами:

— Не знаю, госпожа. Сам не видел.

— Так что ж мы стоим целый час? Патрик, заводи.

Огрызнуться, что целый час ждали доктора? Потом. Последнее дело — при народе внутрибригадные склоки учинять. Это занятие сугубо интимное. Иначе почтения у населения не будет. Его и так-то не густо, того почтения.

Душегубка в машине, аж терпёжу нет. В открытые окна ломится невыносимый жар. Сколько ещё? Слава богу, приехали.

Рыночная площадь кишит народом. Намётанным глазом я безошибочно определил, где находится потерпевшая — там, у фанерной палатки, скопление публики особенно велико, и большинство стоят без дела, переговариваясь. Лишь вездесущие мальчишки шастают взад-вперёд, высматривая, где бы что спереть.

Пробились, протолкались, зашли. За грубо сбитым прилавком к стене жмётся сидящая на полу парочка — молодой парнишка и девушка.

— Вот они, птички, — подтолкнул меня локтем наш спутник.

Птички. Страннее людей я не встречал ещё в этом мире, если не причислять к людям всяких невероятно фантастических существ — обитающих здесь извеку и пришлых. Вид пары изумлял и вызывал жалость разом. Тонкие, худые, прозрачно-бледные (в открытом палящему солнцу Кардине!), со спутанными в клубок, неимоверно отросшими волосами.

Девушка вообще казалась призраком. Настолько бледна, что вены на её лице и руках выглядят вытатуированной синей паутиной. С крошечного острого личика недоверчиво и испуганно взирают на меня огромные светло-карие глаза. Одежда ребятишек истрепалась настолько, что затруднительно хоть примерно определить, чем эти лохмотья являлись раньше. Руки девушки прижаты к животу в области правого подреберья, пальцы заплывают алым.

Я облокотился о прилавок, разглядывая молодых людей.

— Здравствуйте, ребята. Как вас зовут? — Это Люси подала голос, соскочив с плеча на липкий фальшивый мрамор стойки у моих рук.

Парень, не раскрывая рта, молча подал какие-то истрёпанные и затёртые бумажки, обёрнутые грязным целлофаном. Взял, развернул… Господи! Ребятишки-то мои земляки!

У меня в руках лежали паспорта с гербом той страны, где я имел счастье или несчастье появиться на свет. Той, где столько всего оставил.

В душе моей вдруг широко разлилась необъяснимая тёплая волна, затопив сердце. Открыл. Прочёл имена, фамилии, где и когда родились. Боже, совсем дети! Ему — восемнадцать, ей — и вовсе шестнадцать. Без определённого места жительства. Там. А здесь? «На верхотуре» — вспомнил. Это где?

Что это? Из паспорта девушки выпал сальный клочок бумаги, мелькнул фиолетовый штамп. Я поймал его на лету. Выписка. И психиатрическая больница знакома — хоть и не мой город, но бывать приходилось.

Парень напрягшись, исподлобья, настороженно смотрел, как я разворачиваю ветхий бланк. Люси, держась крошечными лапками за моё запястье, вместе со мной изучала выцветшие, неразборчивые строчки слепого шрифта старой пишмашинки: «Держится отстранение, отгороженно. Замкнута. Продуктивному контакту недоступна. Недоверчива, молчалива. На вопросы отвечает односложно: «да», «нет». На лице — постоянное выражение страха. Боится большого количества людей, пытается спрятаться, забиться в угол…» — и дальше всё в таком же духе, с грозным диагнозом в заключение. Несчастный ребёнок!

Тихонько шепчу доктору:

— Люсь, перевести?

— Спасибо, я прочитала.

Неожиданные таланты моей начальницы не перестают меня поражать.

Птица-юноша, приметив наши перешёптывания, напрягся ещё больше. Я почти физически ощущал волны тревоги и недоверия, исходящие от него. Взгляд его перебегал от сидящей неподвижно подруги к нам, он постоянно озирался на дверь, не зная, что ему делать.

Поворачиваюсь к зевакам, сующим во все дыры головы:

— Потише, пожалуйста.

Негромко заговариваю на родном языке, от которого здесь почти уже отвык, обращаясь к «птице» по имени:

— Что с ней случилось, Иона?

Испуг и напряжение на лице Ионы сменились глубоким удивлением. Он, разлепив бледные губы, с заметным трудом вымолвил:

— Вы… вы из наших краёв?

— Да, дружок. И даже жил недалеко — два часа поездом.

Глаза юноши вновь испуганно метнулись влево-вправо.

— Откуда вы знаете, где мы жили?

Я приподнял развёрнутую бумажку, щёлкнул пальцем по штампу. Парень вдруг заговорил быстро-быстро, сбивчиво. Слова наскакивали одно на одно, спеша выплеснуть наружу всё, что он пережил.

— Она… Она всегда была не такая, как все. Ей не хотелось подружек, ей не хотелось шума… Всё больше в поле, в лесу, она там как дома… Птицам подпевала, с цветами разговаривала. Никто не понимал… Стихи читала. Она сама много-много стихов написала, красивые такие, добрые, только все там осталось… У неё отобрали… Её в психушку заперли, потому что сказала: он подлец. Он и был подлец, я знаю… Она всегда правду говорила, она не умела по-другому, за это они её ненавидели… Сюда нас не хотели пускать… Мы тайком, между ящиков спрятались… Ей нельзя взаперти… Она бы всё равно там не выжила, она уже пыталась… Из неё дурочку хотели сделать, а она просто добрая, она беззащитная и лгать не умеет… Здесь ей тоже плохо, но ей здесь жить не мешают, даже не смеются почти… Я-то ничего, только говорить с людьми трудно — я плохо умею по-здешнему… Всё равно лучше, чем там. Они бы её всю жизнь взаперти продержали, я и так её увёл, когда прогулка… И документы тоже красть пришлось… Вы помогите ей, пожалуйста, она может умереть…

— Что с ней?

— Там две пули. Вчера стрельба была, к нам случайно… Я не думал, что так плохо, пытался сам… Она не сразу сказала — она очень боится врачей. В психушке над ней все издевались — и больные, и врачи… Она же не может за себя постоять, только плачет, а тем — забава…

Две пули! Боже! А я-то, пень, стою!

Люси одним прыжком с прилавка оказалась возле девушки. Трогая лапкой окровавленные пальцы, стала уговаривать показать рану. Невозможно, но мышка разговаривала с больной на её (и моем!) родном языке, пусть и с заметными запинками. Страх на измождённом лице девушки начал помалу таять, ладони уже приподнялись, отнимаясь от раны.

Загудел голос от дверей:

— Ого, мои доктора тоже здесь! Вот кого видеть не чаял!

Я повернул голову. Добродушную узкоглазую физиономию своего постоянного клиента узнал тут же. Этого малого, по жизни покладистого и простодушного, но в периоды обострения болезни становящегося неуправляемой машиной разрушения, я возил в психлечебницу трижды — два раза вместе с Рат, однажды — по перевозке.

— А я вот сюда переселился, — радушно басил больной, — а то ваше внимание, ребята, уже затрахало. Слыханное ли дело — по два раза на год в дурку кататься!

Иона встрепенулся, впившись глазами в говорящего. Я умоляюще прижал палец к губам, но тот, не обращая на мой жест нимало внимания, продолжал бухтеть:

— А тут ничё, жить можно. Уж из Песков-то вы меня, господа психиатры, в дурдом не упечёте!

— Психиатры?! — тоненько взвизгнул Иона.

— Угу. А ты чё, не знал, чё ль? Вона, гляди. Девятнадцатая психбригада. Родные, почитай, были. А теперь шиш! — продемонстрировал, неизвестно кому огромный кукиш.

— Подлецы! Они и здесь её достать хотят!

Парень вскочил и, с неожиданной в его хрупком теле силой перебросив девушку через плечо, испуганным кроликом юркнул в заднюю дверь. Я, обогнув стойку, ринулся за ним, крича:

— Куда, куда, стой!

Люси, подпрыгнув, вцепилась в мои брюки, справедливо расценив, что подбирать её с пола мне некогда. Так, мотаясь на штанине, и висела, покуда я, распихивая толпу, пытался догнать парня. Позади тяжело топал Патрик. Убедившись в бесполезности занятия, я остановился, отдышался, пересадил на плечо начальницу.

— М-да. Обидно, — выдохнула та, — две пули в животе — не пустяк. Чёрт этого козла принёс!

— Слушай, доктор, они же ведь где-то живут. Может, пойдём к ним домой?

— Ты видел, как он прыснул? Да они так нашими, с позволения сказать, коллегами на всю жизнь напуганы, что раньше сдохнут, чем нас пустят.

— Девчонку жалко… И он её очень сильно любит, видать. Гляди, похитил, сюда увёз, бережёт как умеет… Славные ребята, хоть и чудные. Давай попробуем хотя бы. Может, объяснить удастся.

— Да что ты там объяснишь!

— Не я, а ты. У тебя вид безобиднее. Ну пожалуйста, а, Люсь! Прошу тебя… Хочешь, я тебе на карточках паспортную часть всегда заполнять буду?

— Пожалел, значит, говоришь? Ладно, — смягчилась начальница, — что ж, попытаемся. Только где их искать?

— Вы про наших птичек, что ли? — вмешался кто-то из слушавших разговор зевак. — А что их искать? Вон их жильё.

Он ткнул пальцем куда-то вверх.

Мы вгляделись. На краю рыночной площади, доминируя над местностью, торчало, уходя щербатой вершиной в небеса, непонятное строение: башня не башня, минарет не минарет. Труба какая-то без окон и без дверей. Где-то на двух третях высоты её, неведомо как прикреплённая, висела огромная сине-жёлтая люлька смутно знакомой мне формы. Чуть подумав, я осознал, что там болтается, удивительным образом не падая, кузов от старого двухэтажного автобуса.

— Там и живут всё время, почти не слазят. Что едят-пьют, никто не знает. Вот и зовём птичками. Что, в гости собрались? — хохотнул. — Идите на здоровье.

— Как?

— А вот, как он.

При взгляде на то, «как он», меня замутило. Иона карабкался, растопырясь, словно паук, прямо по внешней стене башни, цепляясь пальцами за одному ему заметные выступы и трещинки. За спиной парня безвольным тюком моталось тело его возлюбленной, привязанное к плечам верхолаза верёвкой. Пару раз пальцы Ионы срывались, заставляя моё сердце ёкнуть, но всякий раз находили новую опору, и движение продолжалось.

Минута, другая — и пара скрылась в небесном автобусе.

— Да, теперь без вертолёта — никак…

Я понуро опустил голову.

— Не казнись, Шура, ты не виноват.

— Да знаю… А кому с этого легче?

Болтался весь день, как в воду сунутый, вспоминая прозрачное личико с горящими на нём огромными глазами. Болело сердце, и пожирал стыд за тех, кто превратил нежную доверчивую девочку в затравленного зверька.

За нас. За себя. За мир, экспортирующий только один товар — страх.

И не развлекали, а ранили очередные откровения упившегося до синевы калеки:

— Кто драпает учёные драпают задержать дерьмоедов — молодцы всех взяли — двое дохлых наплевать — откуда у них грузовик кто-то мне за это ответит — вы скоты куда намылились — ах завтра канал свернётся ах отсюда не выбраться будет — вы и так не выберетесь — всех к стенке — в овраг не надо вонять будет буди хозвзвод могилы копать.

…Это предательство — я двадцать шесть лет служил короне что мне ихние подачки — нас всех тут бросили — оружие и медикаменты пусть чины из метрополии себе в задницу заткнут — мало что сами себя прокормим что я теперь здесь сдохнуть должен — ко всем чертям — командира подрывников ко мне — прибыл ну орёл тебе охота в глуши околеть — шесть кило тротила под Зеркало чтоб в пыль когда ключ закрутится ходу отсюда — на город накласть жрачка есть проживут.

…Нет ребята вы что серьёзно я же ваш командир — Жувре — Каледи Робине — мы ж огонь и воду — как разжаловали — кто в метрополию донёс из вас кто-то — вам что тут охота так отменю — я снят с командования а кто — скотина Жувре ах ты чёрт — сволочи думаете победили Зака — честь у меня не отобрать — я с этим кольтом три войны меня не подведёт — сдохнуть так как солдат и пошли вы все…

Вот и вся история этого мира… Я сплюнул досадливо. Хотели, как лучше, а получилось… Да ничего не получилось! Отсюда никуда дальше не попасть, а обратно — кому-то очень невыгодно. Для тех, кто здесь заправляет, этот мир как это? — «кормушка», а расплачиваться по их счетам — нам. Подозревал я, что все тут, как дома, но не до такой же степени…

Люси, скривившись, озвучила мои мысли:

— Ох и противно же!

— Люсь, у нас виски не осталось?

Мышка прищурилась:

— Напиться с горя решил? Не пошло. Завтра настоящее дело начнётся. Праздник богини, чтоб её. Ты мне работоспособный понадобишься.

— Что он хоть собой представляет, этот праздник?

Рат подёргала хвостом из стороны в сторону.

— У нас вообще-то Фестиваль безумцев — тема для бесед непопулярная.

— Что-то многовато у нас непопулярных тем.

— Не без того. Но тут дела обстоят чуть иначе. Ребята, побывавшие здесь, сами болтать не рвутся. Неприятно вспоминать.

— А взятки им получать приятно?

— Ну, об этом-то они толкуют охотно. А вот насчёт всего остального… Ну, в общем, примерно так: завтра наша клиентура попьёт-погуляет, попоёт-потанцует, а потом начнёт свою богиню призывать. И богиня явится.

— Да ну?

— Явится, явится. В том-то и соль, что её увидят не только психи — все, кто будет на празднике. И наши видели.

— Массовый психоз?

— Не похоже. Последнее время именно из-за таких предположений сюда выезжают исключительно психбригады. Как ты видел, и Тринадцатая поступила так же. Сеппо — наш коллега, психиатр.

— Ну и?

— А ничего. Один бес, является. Похоже, тут на самом деле происходит что-то непонятное. Сам подумай, тебе охота будет, на неё полюбовавшись, о том трепать? Что народ подумает — совсем уже крыша набекрень съехала?

— Ну, может, я её и не увижу.

— Знаешь, Шура, ты, конечно, надейся на лучшее, но давай-ка, на всякий случай, рассчитывай на худшее. И, явится тебе эта зараза или нет, всё равно желающих пообщаться с ней идиотов будет столько, что давка неминуема. Покалеченных останется чёртова уйма, а нам с тобой это всё разгребать. Так что вали-ка ты дрыхнуть. Подниму с рассветом.

Глава восемнадцатая

Ну что… К приёму большого количества пострадавших мы готовы. Выезжая в Пески, я предусмотрительно запасся почтенным количеством растворов, капельниц и бинтов. Заправка попыталась что-то там не дать, но, увидев командировочное предписание, заткнулась. Наркотиков, правда, мало — только стандартная укладка. Больше не положено, хоть ты встань на год у перекрёстка, где каждые пять минут — авария, а десять — наезд. Ладно, вывернемся. Не впервой.

Дома я в течение многих лет наркотическую коробочку вообще не брал — и ничего. Вполне адекватно удавалось обезболить всё что угодно — от почечной колики до перелома, от ожога до инфаркта — ненаркотическими средствами. А погорел — смешно сказать на чём, на радикулите!

Ну, не совсем уж просто. Скрутило мужика так, что стоял, бедолага, на четвереньках и ни туда, ни сюда. Защемило.

Перепробовав на нём всю аптеку и ничего не достигнув, я погрузил его на жёсткие носилки и, прямо в такой позе, привёз в больницу, поразив даже тамошний, привычный ко всему персонал. Итог моих трудов: два приказа. Один с выговором за оказание помощи в неполном объёме, другой — обязывающий меня выезжать укомплектованным соответственно принятым стандартам. Что значит: бери наркоту.

Ничего не поделаешь, стал получать. Ну а раз уж беру, так и пользуюсь. Не зря ж её таскаю! Должен признать, что слазить за ампулкой в ту укладку нередко проще, чем мудровать. Я не хотел-то её брать в основном почему? По моей дурацкой работе, с её постоянной вознёй и драками, уж больно легко небольшую коробочку из кармана невзначай вытряхнуть. Добра-то на пару центов, а спрос с меня потом будет, как с главы Медельинского картеля.

Так. Я что-то отвлёкся. Народишко, однако, гуляет уже вовсю. Тут под бой огромных барабанов вытанцовывают непонятное, там хором горланят не поймёшь что: не то марш, не то гимн. Взобравшись на кучу битого кирпича, дёргая руками и гримасничая, бритоголовый субъект, завёрнутый в лиловую простынку, выступает перед группкой грязных, пассивных, с неподвижными физиономиями пустоглазых. Пьяно пол-Кардина. Эх, винную посуду здесь не сдают — кто-то озолотился бы! Жуликоватой внешности типчики делают прохожим на ушко неведомые, но определённо малоприличные предложения. Большинство мотают головами, однако некоторые и кивают. Их хватают за руку, увлекают в кривые проулки. Вышли на работу карманники и трудятся вовсю.

Наш транспорт мы ещё с вечера перегнали от обиталища леди Зак на центральную улицу — её вполне можно назвать проспектом — туда, где произойдёт явление богини.

Чтобы лучше видеть происходящее, я взобрался на крышу вездехода и посиживаю там, глядя сверху вниз на праздничную суету Несмотря на то что в разных концах проспекта то и дело вспыхивают разные потасовки, к нам никого ещё не приводили. Покуда сами обходятся.

Надо сказать, город худо-бедно подготовился к предстоящему сегодня. Дома вдоль улицы приукрашены в соответствии с возможностями и фантазией их жителей, по сторонам щербатой пыльной мостовой установлено нечто вроде ограждения из чего под руку попало — ящиков, бочек, труб, булыжника. Я так понял, чтоб зеваки не мешали предстоящему шествию.

Патрик благоразумно установил автомобиль так, чтобы не оказаться внутри отгороженной части улицы. Хуже нет, чем угодить в колонну демонстрантов — пока не пройдут, не выберешься.

Снизу меня дёрнули за штанину. Наклонившись, обнаружил стоявшего подле машины давнего знакомца — охотника, принёсшего песчаных зайцев в начале нашей пустынной эпопеи. Воспользовавшись в качестве лесенки открытой дверцей, я спустился с крыши и оказался рядом с ним.

— Как рука?

— Спасибо, заживает. Слышь, доктор, скоро богиня Пустыни придёт. Ты б залез в кабину. Да двери запри.

— А что?

Мужичок помялся, потоптался с ноги на ногу и, явно смущаясь, спросил:

— Ты ведь того… Ну, у вас для дураков машина?

— Да, мы психиатры.

— Во-во. Спрячься, парень, дело говорю.

— Не пойму, чем на крыше плохо.

— Вишь какое дело… Богиня эта, она ведь может с собой забрать. Которые психи уже больше жить не в силах, ну, совсем им уже неохота, те к ней лезут. Она, как сказать… Выбирает, что ли. Кто вконец дошёл, тем свою милость оказывает, берёт к себе. Они, понимаешь, верят, что кого возьмут, те окажутся там, где им хорошо. А я так думаю — не могут же они все в рай попасть.

— Что, помирают?

— Не знаю. Никто не знает. Только пропадают они, совсем, навсегда пропадают.

— А я-то здесь при чём?

Тот снова потоптался, помычал, но всё-таки выговорил:

— Значит, без обид, ладно? Только это, говорят, что вы, психиатры, сами все чуток того, — покрутил у виска пальцем, — как бы тебе под раздачу не попасть. Прикинь, заберёт тебя богиня — кто потом лечить будет? Тут сейчас столько народу перетопчут-передавят, страх! Ты уж залезь в кабину, а?

Я умостился на потёртой сидушке и плотно захлопнул дверцу. Что греха таить, нет уверенности, что мой рассудок здоров. В этом сумасшедшем мире любой рехнётся. А отчаяния мне и подавно не занимать. Давно уж всё опостылело. Но вот на тот свет ещё не готов.

Когда я уходил на работу, жена, провожая меня, целовала у калитки, всякий раз говоря:

— Будь осторожен.

И я обещал ей:

— Постараюсь. Я знаю, что я вам нужен.

И — старался. Потому — до сих пор жив. Здесь никто не ждёт моего возвращения, но я по-прежнему осторожен. Рефлекс…

Похоже, посулённое нам явление не за горами. Разношёрстная публика на проспекте раздалась в стороны. В рядах этих наблюдалось чёткое расслоение: чем дальше от выгороженной середины, тем нормальнее лица. Перевешивающийся через ограждение и карабкающийся на него первый ряд видом своим приводил в лёгкий трепет даже меня. Ближайшие кандидаты на милость богини, попади они в то заведение, куда им, по-хорошему, и надо, выписаны оттуда оказались бы ой не скоро. Может, и никогда.

Что-то не видать их божества. Коротая время, вынул нож, принявшись его кончиком вдумчиво вычищать из-под отросших ногтей грязь. Люси покосилась на меня неодобрительно и прошлась насчёт гнусных привычек, завершив речь неожиданным оборотом:

— Нет, всё же здорово.

— Что здорово? — опешил я, не поспевая за сменой мыслей доктора.

— Здорово, что мы не обязаны местных дуриков госпитализировать. Это же технически неисполнимо! Без раздумий, без опросов — только тех, кого руки чешутся в дурку упечь.

— Может, наоборот? Вместо того чтобы в психлечебницу таскать, давай возить сюда да выпускать. Им тут хорошо будет, среди своих-то.

— А лечение? Наблюдение врача?

— А мы однорукого куда-нибудь денем, потом Борю Райзмана на королеве женим. Будет у нас Борух Авраамович — король Песков…

В рядах зевак поднялось волнение. Наша клиентура активизировалась, зажужжала, заухала, руками размахивать стала. Истерические клики «Славься!» и «Приди!» взмывали над общим гулом, раздаваясь всё громче и чаще. Похоже, сейчас начнётся.

Тяжёлый рокот. Мостовая глухо затряслась. Безумцы подались вперёд, местами сбивая ограждение. Вездеход качнуло. Богиня, она на танке ездит, что ли?

Не думал я, что впрямь её увижу. Но вот она. Огромная, чуть не выше домов, с отрешённо-строгим, прекрасным бледным лицом, облачённая в пышный багрянец и золото. Величественной поступью, сотрясая ветхие стены и дробя камни мостовой, неспешно движется в нашу сторону, не отвлекаясь на нарастающий вал хвалебных выкриков. Приостановилась, чуть склонилась, простёрла длань, коснулась ею плеча какого-то бедолаги. Поражённый, я узрел: избранник богини исчез!

Обалдело потянулся вытереть со лба выступившую у меня ледяную испарину, чуть не выколов себе глаз стиснутым в кулаке ножом — я забыл его убрать. В момент, когда отточенная сталь полыхнула перед моими зрачками, заметил: в наблюдаемой мной картине — резкие перемены. Опустил руку. Богиня продолжала своё движение. Вновь поднял, глядя через синевато-переливчатое лезвие. Господи!!!

Впервые случилось мне прочувствовать, что «наложить в штаны со страху» — не метафора, лет этак двенадцать тому, когда мне в брюхо первый раз в жизни уткнули ствол обреза. Не шутя и не пугая, уткнули. Сделай я тогда неверное движение, скажи неосторожно слово, курок оказался бы спущен. К стреляющим предметам в руках населения я за прошедшие годы попривык, да, положим, и тогда портки остались чистыми, но тот позорный позыв до сих пор помню.

А вот сейчас вторично ощутил не менее императивный толчок. Шевелюра зашевелилась. Коленки ослабли. Кишечник заурчал предательски. Как заворожённый смотрел я, раскрыв от ужаса рот, на невероятное зрелище.

Гигантская, колоссальная, огромная, неправдоподобная самка глорза неспешно брела, оставляя следы истёртых тупых когтей на брусчатке. Она была фантастически стара — свалявшаяся, бурая когда-то шерсть отливала грязной сединой, свино-гиенья морда мелко тряслась, экскаваторный ковш нижней челюсти слюняво отвисал, демонстрируя жёлтые гнилые клыки, обломанные наполовину. Будто на трухлявом пне, на шкуре её росли омерзительного вида не то лишаи, не то водоросли, плоское жёлтое вымя подметало пыль рваными сосками. И вдобавок чудище было слепо!

На месте вытекших, должно быть, ещё до постройки Кардина глаз выпирали розовато-зелёные, похожие на истлевшие капустные кочны, гноящиеся образования. Нестерпимой древностью веяло от этого кошмарного пустынного реликта. Древностью и холодом обездвиживающего, лишающего воли страха — словно сам Рок ронял из зловонной пасти ошмётки велений на мостовую.

Вот и очередной нежелающий жить безумец «избран». Причавкивающая челюсть медленно ворочается, дробя человеческую плоть вместе с одеждой, в углах пасти пенятся розовые слюни. Следующий сумасшедший подсунулся не вовремя — рот ещё занят — и, отброшенный в сторону сокрушающим движением лапы, скрючился под ограждением, силясь затолкать обратно в живот лезущие оттуда петли кишок.

Я бессильно уронил руку на колени. Великолепная богиня, ослепляя холодной красотой, удалялась от нас, уводя с собой в лучший мир отчаявшихся…

Последствия праздничка разгребали долго. Сломанные руки, ноги, рёбра, пробитые головы… Парочка человек оказалась с резаными ранами. Воткнули под шумок ножичек в сопротивлявшихся грабежу — в общей сутолоке не заметят. Двое затоптанных насмерть пристроены под забором. Мы даже не стали выяснять, кто они. Справка о смерти в Песках никому не нужна — и без неё закопают. Там же, рядышком, воют от боли трое безнадёжных пациентов. В соответствии с принципами медицинской сортировки сперва занимаются теми, кому в силах реально помочь. Пока мы с ними разберёмся, этим, возможно, помощь уже будет не нужна.

Кто сказал, что бинтов в достатке? Давно уже отрываем куски от нижнего белья клиентов и их приятелей. На шины разобраны все ящики в пределах досягаемости, Патрик командирован приволочь ещё. Набираю, колю, перевязываю, снова колю и снова перевязываю, как заведённая механическая кукла. Рат тоже вкалывает изо всех своих мышиных сил, раздирая одежду на полосы, надёргивая ампулы из кассет укладки и открывая их, завязывая узлы, собирая капельницы и когда-то ещё успевая вести медицинскую документацию и раздавать советы. Наплевав на асептику, антисептику и скоропомощные инструкции, шьём что можем чем под руку попадётся — от шёлковых ниток до сапожной дратвы. Какой там спирт! Уже третью бутылку раздобытого в местном кабачке дрянного виски открыли — и ни капли в рот. Все на раны, задницы, мытьё рук и лап.

В глазах темно. Башка давно уже выключена. Автопилот.

Воткнуть. Перевязать. Зашинировать. Набрать. Воткнуть. Зашить. Перевязать… Рука тянется за новым рулончиком тряпья для перевязки.

— Всё, Шура.

Всё? Я, не веря своим ушам, распрямился. Огляделся. Надо же!

— Выходит, мы управились? — ещё не могу поверить.

— Ага. Праздник кончился. Сто девять рыл, если я всех записала.

— А с этими как быть? — кивнул я на ещё живую троицу, перемолотую лапами богини.

— Вопрос, однако. И здесь не помочь ничем, и нетранспортабельны… Наркотики делал?

— Считай, на них всё и извёл. А толку?

— Что делать, что делать! — раздалось откуда-то со стороны. — Не знаешь разве?

Я повернулся на голос. На перевёрнутой бочке сидел всё тот же охотник.

— Держи! — И он швырнул мне что-то.

Я машинально выбросил вперёд руку, поймал предмет. Больно ушибив пальцы, в мою ладонь упало затёртое ложе старенького промыслового карабина.

— Что вылупился, доктор? Действуй! Тебе в удовольствие любоваться, как они корячатся? Сам же сказал: не помочь.

Сделав два шага в сторону изувеченных, я поглядел. Тот, кому на моих глазах «отказало в милости» чудовищное порождение пустыни, глухо хрипел. От распоротого живота уже попахивало гниением. Я, внутренне сжавшись, приставил к его лбу дуло ружья и, зажмурившись, потянул за спуск.

Выстрела не последовало. Охотник вздохнул:

— Неприспособленные вы, медицина! С предохранителя-то кто снимать будет?

Тугая пупочка предохранителя не сразу поддалась усилиям моих трясущихся влажных рук. Но потом послушалась, отскочила вперёд с громким щелчком, освобождая затвор. Больше я глаз не закрывал…

Общее чувство было таково: не из Песков выбрались — из могилы. Патрик даже не хотел, невзирая на смертельную усталость, оставаться ночевать, предпочитая путь через ночную пустыню кошмарам Кардина. Лишь после категорического отказа Рат он поплёлся в отведённый нам зал, где вырубился, не раздеваясь, тут же. Люси отключилась через пару секунд после него, свернувшись в крошечный серый комочек на сложенной куртке Роя. Я отупел и вымотался настолько, что уснуть и то сил не было. Покуда не догадался допить остатки паршивого горлодёра, недорасходованного в процессе дневных трудов, так и ворочался, таращась в высокий облупленный потолок.

Но уж едва очнулись, только нас в городе и видели. Утреннее солнце ещё не успело превратить песок в раскалённую сковородку, так что путь до красной скалы мы проделали с относительным комфортом.

И уже на выезде из города мелькнул последний штрих в картине напраздновавшегося Кардина.

Между дюн, спотыкаясь, брёл почерневший сгорбленный Иона, навьюченный продолговатым тюком, замотанным в драный брезент. В опущенной руке болталась заржавевшая лопата. Брёл в глубь Песков — хоронить птичку, навсегда упорхнувшую от него…

Лишь оказавшись на другой стороне границы сектора, мы остановили автомобиль. Мы так торопились унести ноги, что даже не позавтракали. Теперь, в тенёчке, с видом на чистый пруд, стали навёрстывать упущенное.

Начальница что-то произнесла, с набитым ртом слова прозвучали невнятно.

— Что вы сказали, мэм? Простите, не расслышал, — переспросил её пилот. Рат проглотила, запила.

— Мерзка, говорю, богинька-то. Любопытно, где этот гиенозавр между Фестивалями обретается?

— Почему мерзка, мэм? Вполне благовидная дама, только неприветлива больно. Прямо как Снежная королева какая-то. А что после праздника у горожан неприятностей много, так это ж не она виновата. А как вы думаете, госпожа доктор, этим несчастным сумасшедшим, им правда у неё лучше будет или как?

Люси открыла было рот, чтобы высказаться от души, но перехватила мой взгляд.

Я отрицательно покачал головой. Мышка кивнула и промолчала.

Доели. Ополоснулись в пруду, смыв с себя грязь и страх пустыни. До чего это здорово — прохладная вода, зелень деревьев! И солнышко ласковое — не палит, греет.

— Ну, теперь, благословясь, до базы…

Глава девятнадцатая

Как иногда хочется, чтобы сломалась эта чёртова рация! Но прочно устроен аппарат, чтоб его! Только-только расслабишься, настроишься на роздых и — на тебе:

— Всем машинам «Скорой помощи»! Всем машинам «Скорой помощи»! Находящиеся в секторе Ди-три, особое внимание! Кто есть поблизости от Трескучего Лога, ответь Зениту!

Мы обречённо посмотрели на дорожный указатель. Под стрелкой вправо значилось: «Кленицы», под стрелкой влево — «Трескучий Лог». Возвращаться к базе следовало по правой дороге.

— Может, мы ещё в Песках? — робко предположил Патрик. — Раз так орут, значит, неспроста. Что-то серьёзное.

— И не надейся, — отрезала Люси.

— Это откуда такой несвоевременный гуманизм, госпожа доктор? — позволил себе поинтересоваться я.

— У тебя с совестью вообще-то как? — хмуро буркнула начальница.

— Где была совесть, там знаешь что выросло?

— У тебя? Знаю. Жадность, нахальство и полное отсутствие понятий о субординации. Верно, Патрик?

— Так точно, мэм!

— Вот видишь. Отвечай, покуда Раиса не охрипла.

— Зенит, Зениту Песчаные бродяги один-девять.

— Вернулись целыми, один-девять? Что у вас там?

— У нас поворот на Трескучий Лог.

— Отменно. Принимайте срочный вызов… Приняли. Переглянулись недоумённо. Ну, ребёнок. Ну, пищевое отравление. Но не грудной же — десять лет. Что он, при смерти?

— Вас поняли. Зенит. А с чего столько шума?

— Не засоряйте эфир, один-девять. Выполняйте вызов. Трубку перехватил старший врач:

— Эй, ребята! За языками своими следите. В высший свет едете! Избави бог…

В высший свет? Как-то не предполагал, что здесь такой имеется. До сих пор устройство этого взбесившегося мира представлялось мне вполне демократичным. Насколько я успел усвоить, здесь даже централизованного правительства нет, только местные власти в каждом конкретном населённом пункте. Единственный всемирный орган — полицейское управление. Ну и, пожалуй, наша «Скорая помощь». Или я всё же ошибаюсь? Глянул ещё раз на записанный начальницей вызов.

Трескучий Лог. Имение (!) «Ивы». Большой дворец (!!). Жан-Поль Жувре. Контакты соединились, выключатель сработал. Жувре! Мы едем в имение полковника Жувре! Да, если кто и может претендовать здесь на главные роли, то это, безусловно, командующий оккупационными силами. А нас, стало быть, приглашают к его отпрыску.

Люси, независимо от меня придя к тем же выводам, уже залезла по мягкой обивке кабины, оставляя на ней следы острых коготков, к зеркалу, укреплённому посередине лобового стекла. Поелику окна в нашем вездеходе закрашены, оно у нас служит не для обзора дороги сзади, а для наблюдения за больными в салоне.

Начальница обмотала хвост вокруг рукоятки фары-искателя и, повиснув вниз головой, стала оправлять шёрстку. Патрик побледнел и выпучил глаза. В нём взыграла армейская закваска. Глядя на свою бригаду, даже я, по некотором размышлении, упёр из спального ящика мышки мягкую тряпочку и навёл глянец на порядком запылившиеся сапоги. Водитель шёпотом повторял снова и снова:

— Машина не мыта… Не мыта машина…

Наконец, решившись, произнёс вслух:

— Госпожа Рат, мэм! Разрешите обратиться!

— Э?

— Разрешите остановиться для помывки автотранспорта, мэм!

— Оставь, нет времени, вдруг и правда помирает?

— Слушаюсь, мэм. Осмелюсь заметить, неловко как бы.

— Неловко будет, если мы полковничьему дитяти смерть законстатируем. А ещё неуютно. Всем, а пилоту особливо. У тебя желудочный зонд как? В порядке?

— У меня, мэм? Никак нет, у меня нет, чего вы спросили.

— Да не у тебя, балда. У Шуры.

Я проверил, на месте ли мешок с брюхомойной снастью, доложил о наличии. Поглупевший от субординации Патрик недопонял:

— А почему вы сулите мне особые неприятности, мэм?

— Тьфу на тебя, за рулём кто?

— Ефрейтор О'Доннели, мэм!

— Вот по его вине и опоздаем.

— По чьей вине?

— Виноват, мэм. А зачем нам опаздывать?

— Тьфу на тебя ещё раз.

— Так точно! — И Патрик налёг на руль, сворачивая на посыпанную красным гравием узкую дорогу, обозначенную при въезде большим плакатом «Частное владение».

Под плакатом красовался на полосатом столбике аккуратный ярко-синий почтовый ящик с надписью белыми готическими буквами «Имение «Ивы». Были в наличии и сами ивы. Их ровный ряд тянулся по правой стороне дороги, склоня к ней аккуратные, однообразные, словно обрезанные под гребёнку, плакучие ветви.

Нас ждали. Огромные затейливо-кованые чугунные ворота были распахнуты настежь, охранник торчал навытяжку возле будки. При виде въезжающего на подопечную территорию нашего побитого и грязного транспорта он вытянулся ещё больше и протянул руку в сторону, показывал, куда рулить.

Мне тут же вспомнились мои давние визиты в далёкий психинтернат. Там один душевнобольной от безделья взялся добровольно работать привратником. Совершенно бескорыстно — просто чтобы скрасить скуку. Днём ли, ночью ли мы приезжали туда — он, обряженный в устаревшего образца армейский китель и полицейскую фуражку без кокарды, незамедлительно выскакивал к воротам, с широкой улыбкой на круглом лице распахивал их и делал вот такой же указующий жест, только не пустой рукой, а самодельным бело-красным жезлом.

Сдаётся мне, здешнему охранничку явно недоставало этакого жезла. Да и улыбки — она хоть чуть, да смягчила бы навязчивую мысль, что у привратника дурдома физиогномия была определённо интеллигентней.

За воротами раскинулся колоссальный регулярный парк в английском стиле — всё почищено, подстрижено и ничуть не напоминает естественное. Каждая клумба и каждый кустик в своём роде произведение искусства — собой намёк на первозданность тщательнейшим образом искоренён. У нас подобные творения садовой архитектуры весьма популярны, а вот в этом мире мне впервые довелось узреть этакое издевательство над живой природой. И слава богу. Всю жизнь сочувствую лужайкам, которые приневолены стричься раз в неделю.

Здесь оказалась не лужайка — огромный, идеально ухоженный газон. Кабы его заасфальтировать — весь колоссальный автопарк нашей «Скорой» безо всяких затруднений устроится на стоянку. Газон взбегал по склону холма к солидному дому с колоннадой, высокой дугообразной лестницей и тёмной черепичной крышей. Круглые башенки по углам придавали ему вид настоящего, замка. Или дворца.

Подъездная дорога, обрамлённая застриженными до состояния зеленного кирпича низкими изгородями из жёстких кустиков, вела вокруг приземистых строений замковых служб. Перед распахнутыми воротами гаража усатый шофёр полировал чёрный лак чуть вытянутого старомодного автомобиля. Блеснула серебром крылатая фигурка на пробке угловатого радиатора.

У мраморного подножия лестницы я вытряхнулся из кабины, нырнул в салон за ящиком и пошлёпал вверх. Люси устроилась на крышке, уцепившись лапками за браслет моих часов. Важный дворецкий проводил нас в сияющую гостиную, где среди зеркальных окон, огромных картин и дорогих ваз ожидала хозяйка — тощая и прямая как палка, холёная дама неопределённого возраста с узкими поджатыми губами. Она церемонно подставила мне руку, украшенную целой коллекцией перстней, явно превышающих ценой зарплату фельдшера за две жизни работы на полторы ставки. Поцеловать сухую тонкую кисть я не решился, подержал её немного, чуть поклонился и щёлкнул каблуками:

— Бригада ПБ-девятнадцать, мадам.

Хозяйка оглядела меня и, похоже, осталась не слишком недовольна увиденным.

— Отрадно, что хорошие манеры ещё не канули в прошлое, — изрекла она, — мой супруг…

Дама вдруг побледнела, расширившиеся глаза её остановились.

Это наша маленькая начальница, пробежав по рукаву, обосновалась на плече, рассматривая мадам Жувре.

— Где больной? — без обиняков приступила к делу мышка.

— Эт… эт… что? В моём доме! Не потерплю! — завизжала хозяйка.

Пришлось вступиться.

— Старшая бригады, доктор Рат, — представил я напарницу.

— Где… слыхано! Мой муж… я… неуважение к традициям дома…

— Может быть, всё-таки займёмся больным? — попыталась направить переливавшуюся всеми оттенками багрового и алого даму в нужное русло Люси.

Я, воспользовавшись тем, что хозяйка отошла к окну и, отвернувшись, судорожно глотает холодный воздух, аккуратно взял мышку и переместил её под халат, в нагрудный карман рубахи.

— Посиди там. Похоже, на тебя здесь неадекватно реагируют.

— Вот ещё! — попыталась выбраться Люси.

— Посиди, посиди. А то, пока мадам будет бушевать, мы до больного не доберёмся.

Мышка, вняв моим доводам, притихла.

Супруга главнокомандующего твёрдым шагом подошла ко мне и с ненавистью объявила:

— О вашем неслыханном поступке, молодой человек, будет доложено вашему руководству.

Я попытался разрядить обстановку:

— Мадам, мы люди подневольные. С кем велят, с тем и работаем. (Люси, услыхав эти слова, негодующе вонзила мне коготки в кожу. Я стерпел.) Как супруга боевого офицера, тем паче военачальника, вы должны, безусловно, понимать значение дисциплинированного подчинения приказам вышестоящих.

Аргумент подействовал. Мадам смягчилась.

— Да, да, разумеется. Я вас понимаю, молодой человек. Дисциплина очень важна. И всё же… Скажите, это существо (с таким выражением лица обыкновенно произносят «дерьмо». Ах да, ей казарменными словами выражаться невместно. Не «дерьмо», a «merde») — действительно врач?

— Да, и высококвалифицированный. — Я решил подпустить немного лести. — Другого к вам бы и не послали.

Полковничиха покивала:

— Да, да. Туземцы в колониях иногда попадаются довольно сообразительные. Когда муж боролся с сепаратистами на островах, в его полку было немало туземных сержантов. Одного черномазого, помнится, даже послали учиться в метрополию, в военную академию. Вернувшись в полк, он дослужился, кажется, до капитана.

Мне пришлось повысить голос, чтобы заглушить возмущённые писки Люси.

— Это, безусловно, заслуга вашего мужа. (Я вообще-то знал о существовании Жувре и его неприглядной роли в оккупации этого мира чисто случайно, из рассказов, что слышали мы в Песках.)

Хозяйка собралась что-то сказать, но я постарался опередить её:

— С огромным интересом выслушаю, мадам, всё, что вы пожелаете мне рассказать. Прикоснуться к деяниям такого знаменитого человека — что может быть восхитительней! Но позволю себе вернуться к текущим делам. Мы здесь в первую очередь для того, чтобы оказать вам посильную помощь, сударыня. — И я вновь склонил голову и щёлкнул каблуками, искренне надеясь, что мадам не слышит доносящееся у меня из-за пазухи:

— Дипломат хренов!

Полковничиха, опираясь на мою руку, поданную ей с наводящей на меня самого тоску галантностью, указывала дорогу, громко сетуя на упадок нравов, царящий ныне в колониях. Я согласно кивал и поддакивал, получая после каждого кивка чувствительный щипок от скрытой под халатом начальницы. У меня сложилось отчётливое впечатление, что от дамы исходил могучий аромат Франции. Причём не столько духов, сколько доброго бренди.

По широкой мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, закреплённой позолоченными перекладинами, мы взошли наверх. Коридор, ведущий в обе стороны от лестницы, поражал шириной и обилием затейливых украшений. Понятно, из-за чего вдову генерала Зака из дома выгнали!

— Вот, — указала хозяйка, — спальня Жана.

Просторная бело-золотая комната с высокими стрельчатыми окнами была стерильно чиста. В ней царил безобразный тоскливый порядок, могущий привести любого в глубокое уныние.

Сразу вспомнились вечно разбросанные игрушки и книги моих троих детей, одежда, оказывающаяся в самых невероятных местах, регулярно теряющиеся тапочки, отчего на ногах у кого-нибудь постоянно оказывались папины, вспомнилось, как наш кот с упоением точил когти о чей-то забытый посреди комнаты портфель. Может быть, у нас дома и бывало грязновато, но уж скучно-то точно никогда не было. Я мысленно пожалел несчастного мальчонку, вынужденного жить в такой безликой обстановке.

Из вороха одеял на широкой кровати выглядывала живая симпатичная мордашка. Малый мне понравился с первого взгляда. Его ясные глазки весело перебегали с грозной фигуры матушки на меня и обратно, конопатый носик смешно морщился. На больного Жан абсолютно не походил. На умирающего и подавно.

Я внимательно посмотрел на хозяйку. Лицо её выражало неподдельную тревогу за здоровье отпрыска.

— Будьте добры, мадам, объясните, что, собственно, случилось.

— Ах, это ужасно. Наш старший сын, Антуан, — дипломат, служит в посольстве метрополии где-то там, в северных колониях. Очень способный мальчик, подаёт большие надежды. Так вот, он прислал ко дню рождения Жана большую банку стерляжьей икры — целый галлон.

— И что же?

— Сегодня за завтраком мы её открыли и попробовали. Жан сначала не хотел кушать икру, а потом ему понравилось. Через пару часов я послала прислугу сделать ещё бутербродов. Она прибежала вся перепуганная и доложила, что банка пуста.

— Ну и?

— Жан признался, что всё съел.

— Весь галлон?

— Да.

— Тяжёлый случай… — протянул я задумчиво.

В дни моей юности у меня на родине осетровая икра хоть и являлась большой редкостью, но была относительно дешева, так что пробовать её доводилось. Это позже она появилась на каждом прилавке, но уже по таким ценам, что мои собственные дети знают только, как выглядит её упаковка.

Поэтому представление о предмете беседы я имел. Икра — штука очень сытная. Пары-тройки солидных бутербродов совершенно достаточно для хорошего завтрака. Если какой-нибудь гипотетический чудак достаточно богат, чтобы ложкой лопать этот ценный продукт, то, сожрав без хлеба пинтовую ёмкость его, он не захочет ничего, кроме чая, как минимум двое суток. Но галлон! Непредставимо. В парня физически не могло вместиться и четверти. Здесь явно что-то не так.

Украдкой заглянул себе за пазуху. Люси озадаченно тёрла у себя за ухом передней лапкой с недоумённым выражением мордочки.

— Извините, мадам. Вынужден попросить вас временно удалиться. Мне необходимо осмотреть больного.

— Да, да, разумеется. Я подожду в гостиной. Пожалуйста, доложите мне сразу же результаты осмотра. Я так переживаю, так переживаю… Пожалуй, приму успокоительного. Как ваше мнение?

— Э, мадам, конечно. Примите, — согласился я, выпроваживая её за порог. Как только дверь закрылась, моя крошечная начальница тут же пулей вылетела из кармана, в мгновение ока взобравшись на плечо. Прошептала мне на ухо:

— Ну, Шура, погоди. Я покажу тебе упадок нравов у туземцев! А теперь быстро говори — ты знаешь, что он ел? Можно этим отравиться?

Я кратко проинформировал мышку о своих умозаключениях. Мальчонка тем временем выбрался из-под груды одеял и, свесив ноги, уселся на кровати, с интересом разглядывая Люси. По всему было видно, что никакой икры он и не нюхал.

Начальница сразу взяла быка за рога:

— Слушай, Жан-Поль, зачем ты понапрасну тревожишь мать? Объясни, пожалуйста, что ты сделал с этой икрой?

— Я её съел. А ты кто?

— Я доктор, Люси Рат. А ты маленький лгунишка. Посмотри на свой живот. Галлон чего бы то ни было там поместить просто негде.

— У меня это… хороший метаболизм, во! А ты точно не сказочный эльф или гном?

— Увы, должна тебя разочаровать, нет. Всего лишь врач «Скорой помощи». Ты любишь сказки?

— Очень люблю, но мне их никто не рассказывает с тех пор, как мама уволила Питера.

— А кто такой Питер?

— Питер был моим лакеем. Он много интересных историй рассказывал и книжки с картинками приносил. А мама его выгнала, потому что он это… оказывал на меня дурное влияние, во!

— А играть ты любишь?

— Ой, очень. Только мне не с кем. Мама не позволяет общаться с детьми прислуги.

— У тебя что же, совсем нет друзей?

Мальчик грустно покачал головой:

— Мама говорит, что мы обязаны это… учитывать своё общественное положение, во! И поэтому наказывает тех детей, которые со мной разговаривают.

Я в душе посочувствовал несчастному пареньку. Ну что это за жизнь такая для десятилетнего пацана! Небось даже по деревьям лазить запрещают, заботясь о репутации семьи!

— А собака у тебя есть?

— Н-нет… — произнёс мальчуган неуверенно, причём взгляд его вильнул в сторону.

— Как-то ты странно сказал, — не упустила из виду его поведение мышка, — так всё-таки есть или нет?

— Ну, вообще-то… Ты маме не скажешь?

Люси помотала головой.

— Правда не скажешь?

— Обещаю.

— Я привёл тут щеночка. Только это секрет!

— Где ж ты его спрятал?

— Он под задним крыльцом живёт.

— Скажи, Жан, твой щеночек икру любит?

— Нет, он даже пробовать не стал. — Парень вдруг покраснел и зажал рот ладошкой, поняв, что проговорился.

— Не переживай, мама ничего не узнает. Шура! Быстренько к заднему крыльцу.

Я трусцой поскакал к вездеходу.

Патрик, следуя моим указаниям, обогнул дворец и остановился у лестницы, ведущей в пристроенный к задней стене флигель. Я выпрыгнул из кабины и осторожно заглянул под металлическую балку, поддерживающую каменные ступени.

Собачка — очаровательный крупный щенок, чёрный с белой грудкой и такими же чулочками на лапках, мирно дрых, лёжа на боку. Около его головы стояла гигантская хрустальная салатница с серебряной крышкой. Я выволок её из-под крыльца, приподнял тяжёлое чеканное полушарие. Икра была целёхонька. Вся, кроме небольшой порции, нетронуто сохнущей там же, под крыльцом, на красивом блюдечке.

Перенеся увесистую посудину в салон вездехода и умостив её рядом с носилками, я велел Патрику вернуться к парадному подъезду.

Люси в комнате мальчика, сидя на спинке кровати, негромким голосом рассказывала:

— …Анеле вышла замуж за Ксана. Они жили вместе долго и счастливо и умерли в один день. — Увидев меня, она вопросительно подняла голову.

— Там. Весь галлон.

— Оставил на месте?

— Конечно, нет. — Подумав, сформулировал: — Надо ж анализ произвести.

— Произведём. Ну что, Жан-Поль. Мы тебя, конечно, не выдадим. Но в целях конспирации придётся тебе сегодняшний день провести в кровати. Не возражаешь?

— Вообще-то в постели скучно. Но сегодня у меня урок французского, а это ещё скучнее. Уж лучше полежу.

— Вот и договорились. Шура, доставь меня в автомобиль.

Я отнёс Рат (а заодно и медицинский ящик) в машину. Начальница воззрилась на посудину:

— Продемонстрируй-ка деликатес.

Я отвалил крышку. Мышка опасливо понюхала икру.

— Рыбой пахнет… Ну да, конечно, она же из рыбы и происходит. Слушай, ты уверен, что это съедобно?

— Ещё как уверен! — Я уже отыскал под сиденьем свою старую алюминиевую ложку, верой и правдой служившую мне ещё в том мире, где живут рыбы, производящие чёрную икру, и который полковничья жена упорно именует «метрополией». Прочно ухватив инструмент за сальный черенок с выбитыми буквами «ЛПНД», зачерпнул изрядную горку и произвёл органолептический анализ. Проще говоря, попробовал. Отведал, так сказать. Понравилось. Зачерпнул ещё.

Люси аккуратно подцепила лапкой пару икринок, положила в рот и осторожно пожевала. Подумала. Прокомментировала:

— Солоновато…

И, устроившись на краю салатницы, стала употреблять продукт в пищу с прямо-таки неприличной скоростью.

Патрик вывалился из кабины, подошёл к открытой двери салона, обозрел анализируемый образец.

— Это и есть та самая знаменитая стерляжья икра?

— Ага, — я передал ему ложку, — приобщись.

Водителя не пришлось долго уговаривать. Люси на секундочку оторвалась от важного дела.

— Шура, — промычала она с набитым ртом, — поди успокой хозяйку.

Я подумал, что полведра икры коллегам всё равной вдвоём не одолеть, и с чистой совестью отправился в гостиную.

Мадам Жувре поджидала меня, нетерпеливо бродя из угла в угол. Свои расстроенные нервы она, похоже, приводила в порядок весьма старательно — запах бренди слышался уже от дверей.

— Что, что с моим мальчиком? — бросилась она ко мне. — Он будет жить?

— Уверяю вас, сударыня, его жизнь вне опасности. Все необходимые лечебные мероприятия проведены. Всё, что ему сейчас необходимо, — несколько часов покоя. С завтрашнего дня можно будет возвращаться к обычному распорядку.

— А диета?

— Никакой специальной диеты соблюдать не требуется.

— Ах, у меня нет слов, чтобы выразить вам свою признательность. Я так переживала, так переживала! — И, отойдя в дальний угол гостиной, она повозилась около столика. Звякнуло стекло. По возвращении глаза её были чуть увлажнены, от переживаний, верно. Коньячный дух усилился. — Скажите, милейший, а никаких вредных последствий не будет? Ведь мальчик находится в таком ранимом возрасте!

Мне клюнула в голову мысль, показавшаяся на первый взгляд недурной.

— Мадам, кстати, о возрасте. Современная медицинская наука утверждает, что юношам в такой период исключительно полезно общение с домашними животными. Как бы вы отнеслись к идее завести собаку?

— Фи, эти животные! От них столько шума и грязи, и притом ещё портится мебель! Впрочем, мужчины об этом не заботятся, они по-другому устроены. Мой муж тоже обожает этих ужасных собак. Когда мы отправились с нашими войсками в… (она назвала одну азиатскую страну), у нас там была целая псарня борзых и легавых. Ему нравилось ходить охотиться на… тапиров, кажется? Или буйволов? Не помню. Охота — такое противное мужское занятие! Эти егеря всегда грязные, небритые, и от них пахнет даже не джином — представляете, водкой!

— Это действительно ужасно, мадам.

— Ах, вы неискренни со мной! Все мужчины обожают лошадей, войну и прочие отвратительные грязные развлечения. Признайтесь, ведь вы тоже любите охотиться? Ну признайтесь же!

— Огорчу вас, мадам, совсем не люблю, — «признался» я абсолютно честно, — но разве вы не считаете, что пример такого героя, как ваш муж, благотворен для его младшего чада?

— О да, да, конечно!

— Тогда вам будет нетрудно смириться с незначительными неудобствами, причиняемыми собакой. Многих из них, кстати, можно легко избежать, всего лишь запретив ей заходить, в дом. Полагаю, и супруг ваш будет доволен.

— Ну что ж, молодой человек, пожалуй, вы меня убедили. Но где в этой ужасной стране взять породистую собаку? Я не уверена, что удастся выписать хорошего пса из метрополии — вдруг его в дороге подменят?

— Не осмеливаюсь навязывать вам своё непросвещённое мнение, сударыня, но мне кажется, что порода не обязательна. Конечно, определённые преимущества хорошей крови очевидны, но, с другой стороны, потребуется уход, дрессировка… Кстати, я заметил близ вашего заднего крыльца очень милого щенка.

— Бродячий? Он же, наверное, с блохами!

— Ну что вы, сударыня. Чудесный, чистенький щеночек. Не желаете взглянуть?

Та задумалась ненадолго и, с хмельной улыбкой, махнула рукой:

— А, пошли.

Я, предусмотрительно первым сунувшись под крыльцо, незаметно перевернул ногой тарелочку с окончательно ссохшимися остатками редкостной икры.

— Что ж, по крайней мере, он симпатичный, — вынесла вердикт мадам Жувре и громко икнула, — пусть его. Кажется, он мне может понравиться. — Икнула ещё раз. — Подайте руку, будьте любезны, я неважно себя чувствую. Должно быть, переволновалась. — Покачнувшись, она вцепилась в рукав моего халата. — Молодой человек, не могли бы вы проводить меня в спальню? Что-то голова закружилась.

Было удивительно, что она вообще ещё держится на ногах, учитывая общее количество принятого ею успокоительного.

По пути обратно хозяйку окончательно разобрало. Глаза мадам оказались на мокром месте. Слёзы, катившиеся по щекам достойной дамы, неаристократично вытирались рукавом платья, несмотря на то что из-за корсажа выглядывал угол кружевного платка.

— Простите. Нелегко уже много лет быть лишённой поддержки людей своего круга. Ведь мне здесь так одиноко! Когда муж впал в немилость из-за дуэли с одним высокопоставленным лицом, я была готова к тому, что нам уже никогда не вернуться в метрополию, но не думала, что попаду в такую глушь! Совершенно нет светской жизни! Никакого сравнения со столичными приёмами, балами, раутами… На островах в Индийском океане и то было веселей. Я серьёзно подумываю, не перебраться ли нам с сыном в Париж. Теперь карьера мужа не ограничивает меня в передвижении…

Я не стал объяснять, что переезд отсюда в Париж или куда бы то ни было ещё в высшей степени проблематичен. Похоже, мадам не вполне отчётливо видела действительность сквозь пары того напитка, что скрашивал ей скуку.

Лишь покивал головой, побормотав что-то, приличествующее случаю.

В спальне полковничья супруга тяжело опустилась на край кровати, уже не скрываясь, налила себе солидную порцию бренди и проглотила одним махом, даже не покривившись. Мало что не силой усадила меня рядом с собой и, положив горячую ладонь мне на колено, проникновенным шёпотом начала жаловаться на тоску провинциальной жизни.

Видя, к чему клонится дело, я поспешил откланяться. Хозяйка, не сделав попытки удержать меня, тяжело откинулась на подушки. Когда я прикрывал дверь, она вовсю уже храпела.

Бригада отдыхала. Люси, погладив шарообразный животик, полюбопытствовала:

— Что-то ты призадержался. Не иначе, хозяйку соблазнял, а?

— Скорее уж она меня.

— Ну и как? Есть успехи?

Я отрицательно покачал головой.

— Надо было икры больше есть. Способствует, говорят.

— Чему?

— Потенции, мой друг, потенции.

— Боюсь, для указанной тобой цели наших запасов икры недостаточно.

— Ну да, — съязвила мышка, — что тебе пожилая леди! Ты у нас по русалкам ходок. Ладно уж, горе. Иди заправься. Я тебе ложку почистила. — И начальница протянула мне означенный инструмент.

Умному совету грех не последовать.

Глава двадцатая

Я как раз был занят засовыванием в самый дальний угол холодильника — от чужих глаз — остатков экзотического харча, переложенного целости ради в непрезентабельную мутную банку с непривлекательной этикеткой консервированной армейской каши из перловки, не менее редкостной в этом мире, чем подлинное содержимое посудины, когда Рой возник подле меня — настолько бесшумно, что я с трудом удержался, чтоб не отпрыгнуть в сторону, испугавшись. Заметив непроизвольное сокращение моих мускулов, бывший мастер-сержант поставил кружку на край стола и, почесав грудь под тельняшкой, приподнял в улыбке вислые, усы.

— Реакция есть, ничего. Успел оценить степень опасности прежде, чем начать оборону. Молодцом.

Я разломил пополам бутерброд с икрой, протянул половину Рою. Тот кивнул, засунул его в рот целиком и сжевал, никак не оценив деликатес. Прихлебнул свой кофе, мотнул коротко стриженной седой головой в сторону курилки.

— Поговорить надо, — повернулся и, не оглядываясь, двинулся туда.

Я переместился в пропахшую табаком пустую комнатёнку вслед за ним.

Присев за колченогий столик, Рой без лишних предисловий, окунув в горячий напиток палец, принялся рисовать на замызганной клеёнке схему.

— Смотри. Это — Зеркало. Здесь, здесь и здесь — посты охраны. Вот бункер управления. Тут, с востока, — казармы отдыхающей смены караула, позади них… — Он чертил мокрым пальцем всё новые и новые обозначения.

— Машину можно поставить с этой стороны, так её за кустами не видно. Зеркало будет ярдах в четырёхстах — один хороший бросок. Я иду первым и беру на себя охрану. Как поднимется шум — перемещаешься к Зеркалу и суёшь взрывпакеты под все четыре опоры. Задержка детонатора рассчитана на минуту сорок секунд — достаточно, чтобы всё сделать и отбежать в сторону. Отражатель слетит, Ключ завертится, и — вали домой.

— А велика ли охрана?

— Двенадцать бойцов дежурной смены. Если подадут сигнал, то отсюда, Рой постучал пальцем по медленно высыхающему квадратику, — прибудут ещё двадцать четыре: отдыхающие и подвахтенные. Плюс начальник караула и разводящие — ещё четверо. Ну, из офицерской казармы, может, кто-нибудь, но вряд ли далеко бежать, не успеют. Чтоб заложить взрывчатку, много времени не нужно.

— Ты что, один собираешься воевать с дюжиной, а то и больше солдат?

— Подумаешь! Бывало и хуже. Пяток минут продержусь, а дольше и не требуется.

— Но это верная смерть!

Рой философски пожал плечами:

— Не всё ж мне да мне. Должны и меня когда-то.

— Тебе всё равно?

— Что зря беспокоиться? Мы со смертью друзья старые. Я ей немало душ скормил, вот только моей она что-то — заждалась.

— Добро. Зеркало взорвалось, дорога открылась. Тебя уже убили, вокруг вся армия собралась. Ты как это, всерьёз думаешь, что до меня не доберутся? Что я смогу остаться цел? Сомневаюсь.

— Значит, не судьба. Зато потом кому надо — все уйдут. Стеречь больше будет нечего, солдатня, когда появится возможность, сама на две трети разбежится — они ж к Ключу ближе всех. И пожалуйста: дважды в день по сорок минут ворота домой — настежь.

— Ага. Только я из могилы этого не увижу.

— На остальных тебе что, плевать? Сколько людей заперто тут, как в клетке, не по своей воле! Да и не только людей — вон хоть взять доктора твоего.

— Ну, знаешь, мне моя шкура…

В курилку заглянула, пыхтя, недовольная Рая:

— Мальчики, вы оглохли? Обкричались вас.

— Не слышали мы ничего, — отозвался Рой, — может, опять селектор дурит?

— Сказки не рассказывай. На, держи лучше, — диспетчер сунула ему в руку вызов, — а ты, Шура, дуй в машину живее. Рат давно уже пищит — где, мол, мой фельдшер.

Вопреки заверениям Раи, мышка ждала меня абсолютно спокойно, не спеша крася коготки коричневым лаком из микроскопического флакончика.

— Ну вот, а я бежал зачем-то. Сказали, доктор от нетерпения икру мечет.

— А что, ты весь улов уже в одиночку сожрал и теперь хочешь, чтобы я дефицит пополнила?

— Да нет, там полно ещё.

— Без нас-то не приберут?

— Я вроде замаскировал хорошо. В самую старую газету завернул и самый рваный и грязный пакет сверху надел. Уж если туда полезут — значит, планида наша такая. Лишь бы, пока кататься будем, не прокисла. А то зашлют невесть куда, так сам позвоню, чтоб съели. Не пропадать же добру!

— Не пропадёт. Тут, верстах в пяти от базы, припал кто-то.

— Припал?

— Ага. Судорожный, стал-быть, припадок. Опять небось какой-нибудь синяк суррогатов взамен водки объелся.

— Я и смотрю, не торопишься.

— Торопиться? Пошто? Глядишь, пока доедем, очнётся да уползёт.

Рат как в воду глядела: неизвестного пьянчуги на месте не оказалось. Лишь бутылка из-под стеклоочистителя да сломанный пластиковый стаканчик скучали под кустом в компании вонючего рыбьего скелета. Промолвив пару слов насчёт цен на бензин, Патрик развернулся.

— Зенит, мы свободны. Как бы это нам обратно на базу попасть? Начальнице отчёт по Фестивалю рожать. — При упоминании о кровавом празднике у меня по хребту пробежала дрожь.

— Роды отставить. Вам в соседнем квадрате констатация.

— Ох уж эти упокойники…

Начальница ни с того ни с сего обозлилась:

— Ты-то что вздыхаешь? Тебе привыкать? Великий констататор — на три справки о смерти в Песках всего четыре патрона потратил, и то чужих!

Зачем она так…

Снова убитая женщина, и опять беременная. На сей раз маньяк растерзал жертву прямо на пороге её собственного дома.

— Ударил камнем по голове, потом задушил вот этим. — Полисмен демонстрирует мне кусок капронового шнура, концы которого закреплены для удобства пользования на пустых катушках из-под ниток. — Ну, и всё остальное…

Остальное таково: кривым сапожным шилом, тоже брошенным на месте преступления, изувер многократно протыкал живот задушенной, превращая его буквально в фарш. Нет, это не просто охотник за женщинами — его провоцирует на зверство именно беременность…

— Смотри, вторая за такое небольшое время, — бормочет Люси, заполняя бумажки.

— Третья, — угрюмо поправляет полицейский, — на прошлой неделе в Каменках вечером нашли зарубленную топором. Грешили на ревнивого мужа, но не подтвердилось — тот до поздней ночи гулял на крестинах у приятеля, его всё время видели десятка три народу.

— И что, тоже беременная?

Офицер кивнул.

— Одна рука. Убивает он их по-разному, но живот у всех истерзан. — Полицейский, не справившись с собой, извергает длинную нецензурную тираду. — Извините, мэм. Нет терпёжу. Ох, попадись он мне…

— Кто бы это мог быть? — недоумевала моя начальница. — Дичь какая-то. Природой генетически заложено — не трогать детёнышей и беременных самок. Насколько ж психика должна быть вывернута у урода…

Полицейский вздохнул:

— Знать кто, давно б уж по всем дорогам патрули в лицо каждому прохожему заглядывали. Но ведь не видали его. Ни единого свидетеля — осторожен, скот. А слухи уже поползли, ещё пара трупов, и такая паника начнётся…

К нам подошёл, пошатываясь, молоденький паренёк в форме патрульного, вяло попытался козырнуть. Офицер ободряюще потрепал его по плечу:

— Ничего, сынок, держись. — Повернувшись к нам, пояснил: — Первое дежурство у парня, и сразу — вот эдак. Обалдел чуток с непривычки.

Молодой полисмен вспыхнул:

— И не собираюсь привыкать, сэр! Не для того я шёл в полицию, чтоб равнодушно смотреть на подобные вещи. Я бы этих гадов своими руками… Нет, вру. Лучше всего — поймать сволочь, собрать всех родственников погибших да им его и отдать. А то суд там, лагерь… Пусть даже повесят — всё равно мало! Слишком легко отделается!

Старший его коллега усмехнулся горько:

— Этого небось и судить не будут. Скажут, псих, мол, невменяемый, да вот им передадут, — кивок в нашу сторону, — на лечение якобы. Пулей таких лечить надо, а не уколами!

Я вполуха слушал их рассуждения, а в голове неотступно вертелись слова моего доктора: «Генетически заложено… Психика вывернута… Кто это мог…»

А ведь знаю одного, кто бы мог. И пытался уже.

— Люсь, пусти-ка к рации.

— Обожди отзваниваться, я ещё карточку не оформила.

— Да я по другому делу.

Голос Лизаветы дрожал от возмущения:

— Нет, у тебя есть представление, сколько это будет стоить? Мы же можем на их телефонную сеть выходить только через ретранслятор военной зоны. Твоей получки не хватит разговор оплатить!

— Полиция оплатит.

— Это если твои домыслы подтвердятся. А ну как нет?

— Готов рискнуть. Не согласна, зови к рации старшего врача.

— Чёрт с тобой. Но учти, если что, заплатишь из своего кармана.

— Заплачу, заплачу. Соединяй скорее.

Закончив разговор, я подлетел к офицеру, уже распоряжавшемуся упаковкой тела в пластиковый мешок.

— Знаю!

— Что знаете, сэр?

— Знаю, чья это работа. Из психлечебницы два месяца назад сбежал… — И я начал выкладывать данные и описание сумасшедшего.

— Погоди, погоди, — вмешалась Люси, — так и мне он знаком!

— Ещё бы не знаком! С твоей путёвкой его и госпитализировал. За что я, по-твоему, выговорешник огрёб?

Рат покачала головой:

— Надо же, кто бы мог предвидеть. Ну, бормотал он что-то про адские силы, но чтоб так… Кошмар!

Офицер, прервав на минутку доклад, прикрыл ладонью микрофон своей радиостанции:

— Вас благодарит лично начальник полицейского управления, сэр. Поисковые мероприятия уже разворачиваются.

Весьма довольный собой, я взобрался в кабину Патрик, провернув стартёр несколько раз вхолостую, наконец завёлся, вездеход тронулся. Пилот крутил баранку мрачно, время от времени косясь на меня и бормоча что-то себе под нос.

— Чем недоволен, родной? Что ты там шепчешь?

— Шура, а вы уверены, что не виновны во всех этих смертях?

— Боже, я здесь при чём?

— Так вы ж тому ублюдку так старательно весёлую жизнь в дурдоме обеспечивали. Вот с той жизни-то он в бега и ударился…

Глава двадцать первая

Господи! Ну, у кого мне спросить совета? Растревожил меня Рой, разбередил душу. Волей-неволей мысли то и дело возвращаются к нашему последнему разговору.

Нет, я не герой. Я хочу жить. Хочу вопреки всему. Хочу, несмотря на то, что заведомо знаю — настоящей жизни лишился навсегда. Как бы ни рвалось моё сердце домой, башка холодно просчитывает шансы уцелеть в этом отчаянном предприятии и всякий раз с точностью арифмометра выдаёт неутешительный итог: от нуля они слабо отличаются.

Но ведь не ноль! Моим детям всё равно расти без отца. А вдруг? А если? Ну, всё-таки? Я, наверное, ничего бы не пожалел за возможность ещё раз, открыв калитку, увидеть: бегут по тропинке меж застарелых кустов сирени две мои дочки и сын с радостным криком: «Папа!» — и, повиснув на мне все сразу, вперебой начинают выпаливать последние домашние новости.

А на пороге — жена, тёплая и не причёсанная со сна, улыбается, завязывая поясок халатика. Открою дверь, и кот спрыгнет с печки, подойдёт, здороваясь. Блеснёт снизу вверх колдовским зелёным золотом глаз, без разбега, с места, взлетит ко мне на плечо, мягко потрётся щекой о щёку.

И самовар уже фырчит, закипая, моя любимая чашка ждёт на столе…

За это всё можно отдать. Всё, кроме жизни. Шура, говорю себе, жизнью ты и так рискуешь, порой не раз на дню. За что? За двадцать пять процентов надбавки к зарплате? Стоят они того? А такая возможность — стоит.

Нет, отвечаю. Там — другое. Психи воюют с нами, Мы — профессионалы, на чьей стороне — знания и опыт. В деле, предложенном Роем, в положении родимой клиентуры окажусь я, затеяв незнакомые игры с отлично владеющими своим ремеслом солдатами. Навык, приобретённый на войне, — за них, не за меня. Оторвут башку, будь уверен.

Но до чего ж стало здесь тесно! Нечем дышать. Тяжек воздух вертящегося мира. Хочу домой! Как мне быть?

— Всё зависит от тебя, — раздалось над ухом негромко, — от того, насколько в действительности тебе необходимо вернуться.

— Жизненно! — воскликнул я и только потом сообразил, что кто-то прочёл мои мысли. Кто?

Ну, конечно. Она это проделывает не впервые. Та, Которой Принадлежит Ночь, присела передо мной, совершенно как домашняя кошка, собрав все лапы в пучок на крошечной площади придорожного камня, выглядывающего из белой пены мелких пушистых цветов. Великолепная шерсть переливается серебряными волнами. Мудрые очи обратили синюю бездонную вечность в глубь меня.

— Здравствуй, моя замечательная. Какими судьбами? Ведь сейчас день! Разве ты можешь являться при свете солнца?

— Не явилась, Са-ша. Просто пришла, прибежала, как все, ногами. Это правда, я теряю почти всю силу в таком положении — её мне дарует ночное светило. Но я сочла своим долгом показаться тебе, человек с именем прибоя.

— Долгом?

— Долгом, обязанностью — как нравится. Я хочу предостеречь тебя.

— От чего, Лина?

— От тебя самого. Видишь ли, самые сильные желания имеют свойство исполняться. Не любые, а, как ты выразился, «жизненно необходимые». Те, что полностью овладевают человеком. Бойся, как бы не исполнилось твоё.

— Бойся? Чего же мне бояться? Я только о том и мечтаю!

— И зря. Мне кажется, человек, достаточно знакомый с капризами той своенравной дамы, что зовётся Судьбой, должен знать: всё имеет свою цену.

— Я готов платить.

— Разве уже объявлено, чем платить придётся? А если цена окажется непомерной? Сможешь ли жить, когда расплатишься? И если да, то кем ты станешь, заплатив?

— О чём ты?

— Дай Всемогущий, чтобы этот вопрос навсегда остался без ответа. Я и так сказала больше, чем следовало. Просто ты мне дорог. — И, отвернувшись, не прощаясь, бесшумно и мягко пошла к деревьям.

Не исчезала она впервые, а просто уходила. Я глядел ей вслед и думал не о тех словах, что были адресованы мне, а о том, что даже её походка похожа на твою…

Лёгкое прикосновение чего-то к сапогу заставило меня очнуться. Опустил глаза: подле моих ног на траве лежал колючий шар. Ёжик! Откуда он здесь взялся, да ещё вдобавок задолго до заката? Ежи — существа ночные, до сумерек обычно из норок не вылезают.

Опустился на корточки, разглядывая. Патрик перевесился из кабины, громко удивляясь:

— Господи! Сто лет не видел!

Присоединилась начальница:

— Что ещё за штука? Вроде тут таких зверей не водилось. Ребята, вы не знаете, кто это?

Я аккуратно поднял гостя с земли. Очутившись у меня в руках, он зашевелился и, похрустывая иголочками, не дожидаясь уговоров, развернулся, дотрагиваясь до пальцев короткими лапками. Из-под чуть сбившейся набок колючей чёлки выглянула острая мордочка, подёргивая носиком. Глянул мне, совсем по-человечьи, прямо в глаза с лёгкой печалинкой, словно желая сказать что-то.

Меня вдруг захлестнула волна горячего безумия: неспроста! Оставив водителя объяснять доктору, что это за непонятное и колючее тут появилось, я, стиснув ёжика в руках, метнулся с ним в кусты, сбивчиво бормоча:

— Ежишка, милая, ежишка моя, ты пришла! — и начал рассказывать, плача, маленькому существу, тепло прижимающемуся мягким животиком к моим ладоням, всё-всё.

Я шептал, как тоскую, как мне здесь одиноко, поведал о своих воспоминаниях, клялся, клялся в любви снова и снова. Вздумай Люси посмотреть, чем я занят, она бы срочно полетела обратно в машину брать у диспетчеров номер наряда на госпитализацию и просить прислать фельдшера на замену, а мне пришлось бы провести ближайшие несколько месяцев в комнате без дверей, но с зарешечёнными окнами.

Но я об этом не думал, выплёскивая из души скопившиеся там уныние и горечь.

Чуть выговорившись, забеспокоился:

— Ежишка, милая, ты почему пришла? Просто соскучилась по мне, любимая, или произошло что-нибудь? Плохое? Может, заболела? Дома неприятности? Что стряслось?

Ёжик тихо лежал на ладошке, не пытаясь ни уйти, ни свернуться, помаргивая грустными глазками с чуть подслеповатым прищуром. Ты, когда снимаешь очки, всегда так прищуриваешься ненадолго.

— Любовь моя, я не смогу ничем помочь. Я слишком далеко. Если сумеешь переслать мне свою боль — отдай, я заберу с радостью. Или о чём-то предупредить хочешь?

Ну, подай же знак, в чём дело? Дай понять как-нибудь, прошу.

Молчит. Почудилось или нет, что глазки заблестели влажно?

— Хорошая моя, не беспокойся. У меня всё в порядке. Я о тебе постоянно помню. Наверное, всегда помнить буду. Только бы с тобой ничего не случилось!

Я положил ёжика на землю у подножия тонкого дерева со странной золотисто-красной корой и вытер тыльной стороной ладони глаза. Отнял ладонь от лица: его уже нет.

Произнёс в пустоту:

— Спасибо, что заглянула, ежишка. Я люблю тебя. Будь счастлива.

Пиная сухие листья, двинулся в сторону автомобиля. Ни тени сомнения, кем был мой гость, не возникло. Я нёс в себе совершенную уверенность, что этот визит — не случаен. Знать бы ответ: к добру аль к худу?

Люси при виде меня подпрыгнула на окошке, взмахнула лапкой и с бодрым видом вознамерилась ляпнуть дежурное ехидство. Но, видать, прочла на моём лице, что такой поступок не ко времени, и тихо ретировалась.

Я не сел в кабину, предпочтя укрыться от нежеланных сейчас разговоров в салоне. Прямо в халате и сапогах рухнул на носилки, глядя в потолок и вынося себе клиническую оценку. Вынес.

Ну и пусть. Сумасшествие, оказывается, субъективно вовсе не страшная штука.

Тень лица на потолке растаяла, обернувшись тяжёлым мороком чёрных сновидений.

Глава двадцать вторая

Я оторвал голову от носилок, с трудом разлепил глаза. Патрик защёлкивал на место трубку рации. Начальница бросила теребить мой рукав и молча начала засовывать в карман фонендоскоп. Работа была нелёгкой, поскольку размер «слухалки» явно не рассчитывали на врача-грызуна.

— Что там?

— Аллергия.

— На что?

— У меня? На непрофильную работу. А после двух часов ночи — и вовсе на любую.

Два ночи? И прислал же я, однако! Зевая во весь рот, перелез поближе к начальнице.

— Чешется?

— Ой, сил нет, как зудит!

Вопрос в общем-то излишний. Руки, плечи и живот дедка поверх сыпи покрыты явственными следами расчёсов. Только вот настораживает то, что многие из этих следов явно несвежие. Да и сыпь какая-то странная…

С аллергией я знаком не понаслышке. Многие наши психиатрические препараты её вызывают. А уж раздражающее их действие на кожу испытал на себе любой сколь-нибудь долго трудившийся в психушке.

Всех впервые поступающих туда на работу опытные коллеги инструктируют:

— У нас тут дурдом и всё по-дурацки. В нормальных местах люди после того, как в сортир сходят, руки моют, а здесь обязательно до того помыть не забывай.

Молодёжь хихикает, принимая мудрые советы за очередной розыгрыш. А зря. Очень скоро они убеждаются на собственном опыте, что речи старших вовсе не были шуточкой в порядке прописки вроде классического вопроса о том, какое лекарство быстрее подействует.

Не знаете? Не может быть. Это развлечение практиковалось, ещё когда Парацельс на горшок проситься не умел. И меня в своё время не миновало.

Удочка, на которую попадаются все. После того как больные расфасованы по койкам и дежурная смена в полном составе гоняет чаи, с новенькими заводится разговор о недавней учёбе. В процессе беседы мягко и к месту задаётся на первый взгляд невинный вопрос:

— Слышь, мы тут подзабыли, а у тебя ещё в голове наука свежа. От чего быстрей эффект наступает — от снотворного или мочегонного?

Молодёжь долго и старательно ищет ответ на потолке и в собственном затылке. Не вычесав его оттуда, признается в своём невежестве.

— И чему вас там учат? — удивляются старожилы. По прошествии некоторого времени новичку сидеть становится неуютно. Сколько-то поёрзав, он смущённо извиняется, поспешно вылезает из-за стола и быстрым шагом, а то и бегом направляется в сторону туалета. Медперсонал вослед ему хором громко констатирует:

— Значит, мочегонное.

Вот и те, кто не внял рекомендациям по порядку мытья конечностей, ёрзать начинают. Покуда сыпь только на руках, ещё полгоря. А когда в других местах…

Ну да, сыпь. Аллергическая — розовая, выпуклая, как ожог от крапивы. Её в обиходе так «крапивницей» и называют. А у дедка — скопления ярких мелких точек. Неравномерные притом. Где-то гуще (на руках до локтей — так сплошь), где-то реже, на спине и вовсе чисто.

— Давно это с тобой, милый?

— Да порядком уже. С месяц або два. Поперёд на руках только, опосля и дальше пошло.

Это к вопросу об обоснованности ночного вызова. Наглядная иллюстрация. Ну-ка, ещё пробный камушек:

— Куда обращался?

— Не-е. Думал, само пройдёт.

— Видишь — не проходит. Что раньше не вызвал?

— Вас не хотел беспокоить…

До чего они все предсказуемые — аж тошно! Люси вытянула мордочку, силясь разглядеть характер непонятных высыпаний, перескочила с моего плеча на стол, велев старикану положить руки на клеёнку. Подошла поближе к растопыренным костлявым кистям с бурыми, коротко обгрызенными ногтями и вдруг отпрыгнула, словно её щёлкнули по носу. Хвостик мышки завился странной петелькой — нашим давнишним условным знаком, говорящим: «Моим действиям не удивляться и вопросов не задавать».

— Так, уважаемый. С твоим заболеванием дома оставаться нельзя. Поедешь в больницу. — Приостановилась на секунду, ожидая, не возникнет ли возражений.

Не возникло.

— Сейчас мы вызовем особую бригаду специалистов, которые доставят тебя на место. С кем живёшь?

— Один… Старуху Господь прибрал.

— Это хорошо, что один.

— Что ж тут хорошего, милая? Тяжко ведь, пособить некому. Всё сам. А скажи, пожалуйста, что со мной такое?

Люси сделала вид, что оглохла. Вместо ответа она повернулась в мою сторону:

— Шура!

— Слушаю, госпожа доктор.

— Возьми из ящика стерильный бинт. Ага, молодец. Сложи большую толстую салфетку. Да, да, так. Теперь обильно смочи её спиртом. Я сказала, обильно. Не жалей. Ага. Теперь отрежь второй кусок и сложи ещё одну. Нет, мочить не надо. Первую разложи на крышке ящика. Второй возьми доктора и перенеси на первую.

Видя, что петелька на хвосте не разворачивается, я молча выполнил все указания. Начальница, оказавшись на проспиртованной тряпочке, потопталась и принялась аккуратно и внимательно протирать лапки, хвостик и брюшко. По завершении сих непонятных действий перескочила ко мне на плечо и проинформировала больного:

— Жди, приедут. Когда не знаю, но сегодня — обязательно.

— Мне бы поточней. Сутки-то только начались. Это сколько же ждать?

— А сколько ты ждал, прежде чем нас вызвал? Ещё чуток потерпишь, — слегка нахамила Рат, — и чтоб из дома ни шагу! Не застанут на месте — разоришься штраф платить. Шура, в машину!

Оставив озадаченного дедка куковать у окошка, мы залезли в кабину. Общаться с диспетчером начальница пожелала сама.

— Зенит, нам инфекционную перевозку по адресу.

— Ваш диагноз, один-девять?

— Скабиес.

Чесотка?! Так вот что углядела Рат на руках у дедка — входные ворота между пальцами, где чесоточный клещ внедряется под кожу.

— Пауль-Борис один-девять, что бы вам самим не отвезти? Инфекция в соседнем секторе.

Люси смешно сморщила лобик, отчего шерсть на всей её головке встопорщилась, а шкурка пошла складочками. Задумалась, как бы отмазаться. Подсказываю шёпотом: «Время», — и делаю вид, что мою руки.

Маленький доктор схватила на лету:

— Зенит, время на санобработку медперсонала даёте?

Действие этих простых слов на диспетчера оказалось волшебным.

Лизавета сразу поняла, что искать, где помыться и во что переодеться, мы способны бесконечно. Не говоря уже о дезинфекции самой машины. На родной моей станции «Скорой» это был вопрос практически неразрешимый. Если помыть автомобиль ещё кое-как удавалось — в самом ли инфекционном отделении, уговорив ли какую-нибудь сознательную больную из нашего маленького местного дурдома за пару сигарет, то как продезинфицировать персонал — не знал никто. То есть такой случай как бы и не предусматривался. Выкручивайся, как знаешь.

А как именно? Да всяко. Если всё в той же нашей больничке по ошибке случалась горячая вода — хорошо. Оставалось только за чистой одеждой домой прокатиться — мне за двадцать вёрст, водителю за пятнадцать, но в прямо противоположную сторону. Взяв одёжку на смену, возвращались отмывать свои усталые тела.

Нет воды (а это как правило) — значит, вынесет жена тазик да мыло во двор — мойся, муженёк, только в дом этих блох (вшей, клещей — нужное вставить) не носи. Права, безусловно. Пару раз плясал нагишом на зимнем холодном ветру, потом, запаковав грязное в мешок и бросив на улице, ещё час дома горячим чаем отогревался.

Пилот домой приедет — там та же картина. На базе диспетчеры нас и не ждут уже, тоже изворачиваясь как можно без единственной психперевозочной бригады.

Умница Лизавета мигом рассчитала, что тут у нас жён с тазиками нет, и сказала:

— Добро, один-девять, высылаю перевозку. Ждать будете?

— Ещё чего не хватало!

Салат из помидоров с брынзой, сбрызнутый кислым вином и заправленный оливковым маслом, в высшей степени съедобен, холодное пиво весело пенится в высоких стаканах. То, что нужно в такое жаркое утро несправедливо разбуженной бригаде.

Бумажные тарелочки, подложенные под стаканчики, украшала реклама некоего ресторана на Коровьем волоке. Открытое кафе на три столика, в котором мы завтракали, являлось его филиалом.

Выбор блюд тут был невелик, но выглядели они и пахли одно другого заманчивей. Приветливая полногрудая деваха, одна управлявшаяся в заведении, настойчиво приглашала нас не обойти своим вниманием сам ресторан, буде нам случится проезжать мимо.

Мой удивительный доктор забавляла её чрезвычайно. В течение всей нашей трапезы она не отходила далеко от столика, наблюдая, как мышка, устроившись рядом с моей тарелкой, бодро и аккуратно лопает. На десерт я и Люси взяли чашку сливок, взбитых так плотно, что холмик, покачивающийся высоко над краями посудинки, даже не пытался опадать. Патрик решил, что у него в брюхе пиво со сливками не уживутся, и вместо десерта жевал длинный сандвич со светлыми ломтиками жирной рыбы, аппетитно украшенный кудрявыми салатными листочками. Деваха, заправлявшая кафе, привела последний, неотразимый аргумент в пользу посещения головного предприятия по заправке пустых животов:

— А ещё всем работникам «Скорой помощи» хозяйка предоставляет очень существенные скидки. До тридцати процентов!

Услышав такое, я немедленно выдернул из-под Патрикова бокала рекламную картоночку, сложил её вчетверо и прибрал в нагрудный карман.

Начальница одобрительно кивнула и снова подступилась к чашке со сливками, не зная, как их трескать. Чайные ложки в кафе отсутствовали напрочь, со столовой она не могла справиться. Пришлось помогать — зачерпывать пышную пену, пахнущую ванилью, и класть ложку на стол, где она немедленно опустошалась.

За этим занятием я не услышал приближения машины, отреагировав уже только на голос:

— Пани Рат, это вы меня напрягаете?

Люси промычала что-то утвердительное, без отрыва от сливок. Я дал вместо неё необходимые пояснения, и Войцех, угрюмо кивнув, повернулся к своему автомобилю.

— Обожди, куда ты? Перекуси, здесь вкусно и недорого.

— Некогда.

— Ну хоть кофе выпей. Угощаю.

— Забот бардзо много. — Фельдшер инфекционной перевозки в подтверждение своих слов продемонстрировал пухлую пачку перевозочных нарядов и, раздражённо хлопнув дверью кабины, отбыл.

Мышка подняла перепачканную мордочку. Аппетитно облизнувшись, мечтательно произнесла, глядя вслед фургону Войцеха:

— Три вещи есть в свете, на которые можно смотреть бесконечно, и никогда не надоест.

Патрик поинтересовался какие.

— Вода, небо…

— И огонь?

— Не-а. И то, как другие за меня работу делают.

Глава двадцать третья

База встретила нас непривычной суетой. Народ кучками стоял во дворе и за оградой, горячо обсуждая неведомо что. Сотрудников собралось раза в три больше обычного и прибывали ещё. За нами начала выстраиваться целая очередь транспорта «Скорой помощи», многие объезжали нас по обочине, норовя встать поближе к зданию станции. Вылезающий из него народ оживлённо присоединялся к группам беседующих, махал руками, приветствуя встреченных знакомых.

В стороне, заехав задними колёсами на клумбу, воздвигся административный джип, напротив — чёрно-белый полицейский автомобиль, медленно проворачивающий сигнальные огни на крыше. Наш главврач что-то объясняла двоим плотным мужчинам в одинаковых тёмных костюмах, наглухо удушенным жёсткими белыми воротничками и строгими узкими галстуками. Под пиджаками слева у обоих наблюдались некие солидных размеров образования. Судя по почтительным жестам державшихся сзади патрульных, то было немаленькое полицейское начальство.

Машины «Скорой» всё продолжали подъезжать. Такое их количество мне доводилось видеть прежде лишь на похоронах, когда все свободные от дела медики купно с подавляющим большинством тех, кто, предположительно, обслуживал вызова, собирались на площадке у кладбища, чтобы проститься с очередной жертвой мира, где мы работаем. Мира, откуда нет выхода даже после смерти. И не рассказывайте мне про рай. Нам и в раю занятие сыщется.

Послышались вопли сирен — протяжно-мяукающие, с подвыванием, не похожие на звук наших, скоропомощных. Среди автомобилей началось шевеление. Водители, чертыхаясь, переключали передачи, с рыком и вонью перегазовывали, расчищая проезд для новых гостей.

Ими оказались ещё с полдюжины полицейских патрульных крейсеров, пара тёмных лимузинов с приклеенными магнитами алыми мигалками и три грузовика — два с солдатами, один с полицией. Последним подъехал чёрно-белый броневичок, из заднего люка которого выскочили двое парней со злющими овчарками на поводках. Тут же возникли рёв, рычание и лай, около броневичка полыхнул язык пламени, раздался чей-то истошный визг:

— Да уберите же, наконец, Зинку! Она полиции мешает.

Разинув рот, дивился я на всё это безобразие. Что, в конце концов, происходит?

— Пойдём, начальница, выясним, что за дела?

— Шур, сходи один, будь добр.

— А ты чего?

Люси помялась, но всё же ответила честно:

— Что-то уж больно суматошно. Боюсь, раздавят.

Действительно могут. Я уже настолько привык к своему невероятному доктору, что часто забываю, что она изрядно отличается от меня (или я от неё как смотреть).

Поплутав в лабиринте скопившихся автомобилей, выбрался к ближайшей кучке народа, тронул крайнего за рукав:

— Чего сыр-бор палим?

— А, — махнул рукой тот, — население шутки шутит. Позвонил какой-то олух и сообщил, что в одной из машин заложено взрывное устройство. В пятнадцать часов — долбанёт. Вот собрали всех. Искать будут.

— С чего это в нашем начальстве человеколюбие взыграло? Ну, рванёт. Ну, ещё пару могил на болотах выкопают. Им-то что за убыток? Мы и так тут мрем мал-помалу. Вон сколько новеньких набрали — я уже по рации слышал, линейную пятьсот шестьдесят какую-то кликали.

— Ага, когда б в тебе одном дело было — да хоть сгори ты синим пламенем. Они за другое боятся — мало ли, где взрыв случится? Кто там рядом окажется? Не дай бог что — неприятностей же не оберёшься. Может, ты у главнокомандующего Жувре на вызове будешь, а тут твой тарантас и шандарахнет!

— Да я только оттуда.

— Вот видишь!

— Что ж так бестолково: собрали всех в кучу? Как понять — на миру и смерть красна? А ну взаправду рванёт — то бы одна машина, а тут полпарка со зданием «Скорой» вместе. И полиции тоже достанется. Рассредоточь по одной да проверяй сколько влезет.

— Он меня спрашивает! — оскорбился собеседник. — Я тебе чем на ногу наступил? Начальство толще, ему небось виднее, как взрываться положено.

Вернувшись в транспорт, я доложил Рат о результатах расспросов. Мышка загрустила.

— Ну вот… Пока суд да дело — это сколько ж мы тут проторчим не жрамши? А потом ещё всю работу что за это время скопится, добрых полсуток разгребать.

— Ты что, думаешь, вызова принимают?

— А ты думаешь, нет? И не надейся. Где ты видишь хоть кого из диспетчеров?

Я внимательно несколько раз обвёл глазами двор. Никого из наших дородных ухоженных дам во дворе не наблюдалось.

— Похоже, ты права. М-да, попали. Слушай, а может, сбегать? Времени до взрыва полно, у нас же там ещё фунта три икры в холодильнике.

— Если не съели. А что, здравая мысль. Ну, попробуй.

— И кипяточку наберите, пожалуйста. — Патрик сунул мне в руки пустой термос. — А то скучно без горяченького.

Просочившись сквозь толпу народа, шмыгнул в приоткрытую дверь станции и потрусил к столовой. Мельком скосив глаза, за стеклом увидел: диспетчеры трудятся вовсю. Всё новые и новые бумажки с вызовами ложатся одна на одну, заполняя стол. Ой-ой, однако…

В грудь мне упёрлось что-то твёрдое. Я резко затормозил, обнаружив, что сей предмет — автоматное дуло. Прямо передо мной, загородив проход, стоял, широко расставив ноги, коренастый крепыш в алом берете спецбригады полиции.

— Осади, парень, куда прёшь, — бросил он мне беззлобно.

— Брат, пусти в столовую кипяточку набрать, — потряс я термосом.

— Какой, к бесу, кипяток! Вы щас на воздух взлетите, а он — чаи гонять.

— Вот потому и гонять. Неохота помирать на пустой желудок. Сам прикинь, на том свете не покормят.

— От шустряк. Ну, давай, только шибче.

Бегом полетел я на кухню, налил, безбожно напустив на пол здоровущую лужу, полный термос из страдающего аденомой простаты ведёрного чайника, натряс в него сверху порядочно заварки из забытой кем-то на подоконнике пачки приличного чая, закрутил, выволок из холодильника икру (маскировка сработала, и её никто не тронул), уцепил полбуханки чужого хлеба. Если рванёт, искать не будут.

Полицейский уже образовался в дверях:

— Живее, чёрт тебя!

Я глянул на часы:

— Ну что ты всё погоняешь? До взрыва ещё сорок минут. Вполне можно успеть суп разогреть и пожрать по-людски.

— Не, ну ты точно психованный.

— Ага. Мне по должности положено.

— Как это?

— Да я с психбригады.

Полисмен покивал сочувственно — мол, беда, что сказать, — и почти уже мирно изрёк:

— Ладно, проваливай.

Что я благополучно и сделал.

Бригада встретила прибытие харчей и термоса громкими аплодисментами, суля изобразить в честь моего подвига золотую мемориальную надпись на борту вездехода.

— Выше или ниже слов «Санитарный транспорт»? — поинтересовался я.

— Конечно, ниже. Выше окна начинаются. Не хватит места в подробностях описать, как ты под дулом автомата геройски чужие булки воровал. Только вот есть проблема в связи с увековечиванием твоей беспримерной отваги.

— Какая?

— А вот взорвёмся сейчас, и писать негде будет. Никто о тебе, Шурик, не узнает. Так что — Патрик!

— Слушаю, мэм.

— Как ты полагаешь, если подать чуток вперёд, ты сможешь вдоль оградки носом во-он к тому взгорочку развернуться?

— Одну минутку.

Потерзав несколько времени рычаги с педалями и раскидав, к немалому возмущению пилотов соседних автомобилей, изрядно жидкой грязи, наш водитель в конце концов выполнил требуемое.

— Молодец. А теперь постарайся, не особо привлекая внимания, за взгорок переместиться.

На нас никто и не смотрел. Общее внимание было всецело поглощено действиями полиции, переворачивающей вверх дном содержимое кабин и салонов скоропомощного транспорта. Добротно выученные овчарки, помогая, без команды заскакивали в машины и обнюхивали все уголки в поисках взрывчатки, потом ныряли под днище и проверяли там. Время от времени то одна, то другая из них напряжённо брехала, облаиваемый фургон тут же охватывался плотным кольцом алых беретов, но всякий раз то оказывалось забытое кем-то в салоне или кабине штатное оружие.

Старший фельдшер помечала номера бригад раззяв в блокнотике — не иначе, окажутся очередными кандидатами на «соответствующие выводы» администрации с отдельным подарком в виде снятия надбавок к зарплате.

Никем не задержанные, завернув за холмик в полумиле от здания «Скорой», мы обнаружили там ещё пяток машин. Четыре из них принадлежали коллегам-психиатрам, уже начавшим на травке пикничок, пятая — Рою, разлёгшемуся, широко раскинув ноги, на вершине горушки и изучающему бестолкню в мощный полевой бинокль.

Что ж, естественно. Быстрее всех сориентировались в обстановке и приняли меры к тому, чтобы уцелеть, те, кому не привыкать воевать. Рат удовлетворённо пискнула:

— Ага. Вот и приятная компания для обеда. Шура! Всю икру не бери — отложи половину во что-нибудь.

Коллеги радостно встретили наше появление.

— Ха, а мы тут только что обсуждали, что такой коньяк, — мадам Натали помахала фигурной бутылкой, — с котлетами, яйцами да сырыми сосисками употреблять — сплошная профанация. Теперь вопрос снят.

Ольгерт уже подбрасывал в широких ладонях моего доктора, целуя её в крошечный носик и сетуя, что, не рассчитывая на встречу, не припас пивка.

Джонс, согнув голыми руками здоровенный шуруп, вкручивал его вместо штопора в пробку благородного напитка.

Рой, отложив бинокль, легко сбежал с холма.

— Тупорыло ищут. Если там и впрямь взрывное устройство, окажется навряд ли найдут. Кого по три раза трясут, а кого — совсем не досматривали. Хоть бы номера записывали. Только нет там ничего.

— Почему так уверен?

— Серьёзные люди заранее не звонят — когда жахнет, тогда и берут на себя ответственность. А уж если почему-то необходимо оповестить о взрыве заранее — то не за полдня же! Нельзя давать время на поиски — азбука террориста. Опять же — где заявление о целях акции, где требования? Чем с собаками бегать, лучше б опросили бригады — не было ли конфликтов на вызовах. Может, обиделся кто и решил чуток жизнь отравить. Не на вас ли, господа психиатры? Слышал я, у вас понятия о медицинской этике весьма любопытные.

Компания принялась дружно возражать и оскорбляться, кто-то выкрикнул:

— Что ж ты, деликатный наш, тут хоронишься, коли считаешь, что розыгрыш? Иль жмёт всё-таки?

Рой ответил, словно не слыша издёвки в голосе, вполне серьёзно:

— Ну, во-первых, один шанс из тысячи всё же существует, и пренебрегать им нельзя. Тот же псих ваш, к примеру, сдуру не только что за год позвонит плакаты о взрыве поразвесит. Вы бы всё-таки проверили свои автомобильчики, а? Во-вторых… Это, скажем так, мои проблемы. Не хочется мне что-то к себе в машину полицию пускать. Им там не всё видеть надо, а прятать лениво.

— Тоже мне, секретный агент, — пробормотал Хосе, на всякий случай заглядывая под днище фургона своей бригады, — великие тайны скрывает…

— Невелики, да есть. — И, повернувшись ко мне. Рой выразительно подмигнул.

До меня дошло. Да у него ж взрывчатка в машине! Да, десантничек зря словами не бросается. У него, похоже, уже давно всё готово к осуществлению его безумного самоубийственного плана.

Я, глядя Рою в глаза, медленно покачал головой. Тот в ответ пожал плечами — твоё дело, мол, и тихо добавил:

— Тебя с ответом не торопят.

Пришлось отвернуться и сделать вид, что смакую коньяк. Неплох напиток, хоть и далеко ему до того, что довелось попробовать раз в грязной придорожной таверне на задворках этого мира. Мне вдруг остро захотелось заглянуть туда как-нибудь ещё.

Нет, всё-таки я очень люблю вкусно поесть. Дома, бывало, и сам к плите встать не брезговал, к удовольствию супруги и детей. Дома… Хороший стол, бутылочка доброго винца, неспешный приятный разговор… Не на мине сидючи, бренди холодной котлетой заедать!

Всё, что можно, выпили и съели. Вдоволь посудачили о больных, насплетничались о коллегах и начальстве. Начал было кто-то:

— Вот, помню, там, у нас…

На него хором цыкнули:

— Не порть отдых!

Шофёрам — тем проще. Старый раздолбанный автомобиль — тема для бесед неисчерпаемая. От их оживлённой кучки то и дело слышится:

— Крестовина… трамблёр… со старого «форда» снять… продувай не продувай…

До чего у них жизнь интересная!

Бросил куртку на траву, пристроил свёрнутые брезентовые носилки вместо подушки, объявляю:

— Как взорвётесь — разбудите.

— Не укладывайся, Шура, не укладывайся, — затеребила меня Люси, похоже, там процесс близок к завершению.

Взял у Роя бинокль, выглянул, любуюсь.

Полиция уже, убрав оцепление, расходится по автомобилям, сопровождаемая рыком и клубами дыма, извергающимися из пасти дракончика Зинки, недовольной тем, что ей приходится сидеть прикованной цепью к ограде. Кому-то она-таки изловчилась порвать брюки, внеся в общий шум свою лепту в виде отборной брани, каковой её долго поливал перепуганный полисмен.

Нарисовалась во дворе старший диспетчер Лизавета с огромной стопой бумажных четвертушек в когтистых лапах и, грациозно помахивая хвостом, отправилась обходить ряды машин «Скорой помощи», распределяя работу по бригадам. За ней поспешала Руфь с журналом приёма вызовов, помечая, кому и во сколько они переданы.

— Ну что, пора и нам к базе?

— Обожди, покуда Лиза закончит. Сильно трудиться рвёшься?

— Нашу работу за нас никто не сделает.

— Мы ж тут не всем составом. Значит, кто-то там, в куче, застрял. Вот пусть и едут. Как это? Кто не спрятался — не моя вина. Лишь бы линейным помогать не сунули.

Во всём, что касается грамотной организации несения службы, суждения моей начальницы, как всегда, логичны до идеальности.

К моменту тушения второго окурка суета вокруг базы улеглась, испаханная сотнями колёс окружающая территория очистилась. Пара десятков счастливцев, на которых не хватило работы, гуськом потянулись в двери станции, а их машины — в гараж.

— Вот теперь и нам можно. По коням, ребята!

Сытый, приятно захмелевший, отдохнувший, зашёл я в тепло помещения. В ординаторской наше верхнее начальство улаживало последние формальности с полицейскими чинами. Диспетчеры уже раскрыли яркие томики дамских романов.

— А где ж народ?

Народ оказался в столовой. Все свободные от вызова медики навалились на еду с такой силой, что за чавканьем и звоном ложек никто не расслышал моего разговора с мышкой, неспешно расчёсывающей шёрстку, сидя у меня на плече:

— Скажи, Люси, я правильно помню или как: кажись, в клинику реактивных невротических расстройств входит стремление «заедать» неприятности?

— Верно. Многие от переживаний усиленно жрать начинают.

— Оно и видно. — Я кивнул в сторону едальни. — Ты только глянь, как все расстроились, что всё-таки не взорвалось.

Рат звонко расхохоталась, вызвав тем материализацию подле нас медвежьей фигуры старшего доктора.

— Чему смеёмся, коллеги? Скажите, вместе повеселимся.

— Да вот взрыв обсуждаем.

— Ну и каковы впечатления?

— Нет, умом-то мы, конечно, понимали, что всё это — не более чем глупые шуточки, но в сердце теплилась надежда: а вдруг…

Глава двадцать четвёртая

Инверсионный след от «боинга», уносящего тебя, медленно таял в хмуром, сером небе. След пропал, а с ним пропало моё короткое счастье. С ощущением, что из меня вынули что-то, без чего нельзя быть, побрёл из шумного здания аэропорта вниз по пологому пандусу — сам не зная куда.

Шёл, натыкаясь на прохожих, не обращая внимания на сигналы машин и брань рассерженных водителей. Перед глазами стояло неотступно, неотвязно:

Ты, уже из-за таможенных барьеров, увидела меня в толпе провожающих. Твой взгляд — сквозь сутолоку и сумятицу огромного аэропорта, сквозь мечущихся взад-вперёд людей, через головы — встретился с моим.

Ты бросила вещи, повернулась ко мне и долго-долго стояла, не чувствуя, как тебя дёргают за рукав и говорят что-то, не замечая машущих руками родственников, в тщетных попытках привлечь к себе твоё внимание. Стояла. Смотрела. Смотрела на меня — пристально, не в силах отвести взгляд. Так прощаются навсегда. Словно предчувствовала…

Доводилось ли вам видеть собаку, ползающую на коленях? Не на четвереньках, не на брюхе — на коленях? Мне не доводилось. Сегодня увидел впервые.

Крупный тёмно-жёлтый пёс в чёрную тигровую полоску полз ко мне от ворот, цепляясь за полувытоптанную траву передними лапами и подтягивая к ним парализованную заднюю часть тела, опираясь на колени — так, как нормальная собака перемещаться не в состоянии.

За псом тянулась клейкая полоска жидких испражнений — определённо, перебит позвоночник в поясничном отделе. Вот и подтверждение диагнозу продолговатая пролысина шрама поперёк хребта — аккурат в размер автоматного приклада.

Обыкновенно таких собак умерщвляют из чисто гуманных соображений: чтобы не мучить и не мучиться самим, на них глядя. Эту оставили жить. Из жалости? На потеху?

Стержневой хребет моей жизни перебила лютая доля, зашвырнув сюда. Лишённый всего, что было мне дорого, ползаю вот так же, бессмысленно цепляясь за возможность смотреть и дышать. Их у меня не отобрали. Из жалости? На потеху?

Ворота лагеря — высокие, сплошные. Мелькнул в окне будки чей-то глаз, железная створка медленно поползла в сторону. Динамик громкоговорителя промычал:

— Быстрее отъезжайте за барак, если хотите остаться целы.

В подтверждение этих слов, поперёк предзонника вздыбились фонтанчики земли, завизжал от камня стен рикошет.

Патрик явил чудеса скоростного вождения, прямо-таки телепортировав наш транспорт под прикрытие ободранной стены жилого корпуса.

Я выбрался из автомобиля, озираясь. К кому обращаться, было непонятно. Никто не встречает, не бежит к машине с дежурными воплями: «Скорее, скорее!» Что здесь происходит? Окинул лагерь взглядом.

В дни своей молодости я служил в войсках, охраняющих вот такие же лагеря, или, как это у нас называлось, «зоны». Заключённых, правда, не конвоировал и на вышках не стоял — просто связистом тянул свой обязательный армейский срок. Но общее представление об устройстве тюремных заведений получил.

Лагерь невелик, жилая часть даже не отделена от рабочей — длинного строения, явно фабричного вида. Странно, это не в традициях подобных учреждений. Кроме рабочего и жилого корпусов, различается бездействующая кухня, хорошо огороженная казарма охраны и небольшое строение с забранными железным листом окнами — скорее всего внутренняя тюрьма, карцер. Всё это обнесено высокой кирпичной стеной со сверкающими спиралями проволоки-бритвы поверху. Ага, вот и изоляторы — проволока ещё и под током. По углам — деревянные вышки.

Похоже, под лагерь приспосабливали строения, имевшие изначально другое назначение — что-то вроде монастыря, что ли? Из-за этого сектора обстрела с вышек не перекрываются, образуя «слепые» зоны. Неграмотно.

Чёрт возьми, да куда люди девались? Раздосадованный, я заорал на весь двор:

— Есть кто живой?!

Ответ раздался совсем недалеко от меня:

— Слышь, что орёшь? Глухих нету.

Около стены, примостившись на корточках, неподвижно сидел голый по пояс бритоголовый человек звероватого вида, покуривая внушительную самокрутку из газетного листа. Я направился к нему Шибанул в нос запах дешёвого табака и лука.

— Куда все запропастились?

Амбал, словно не слыша вопроса, спокойно разглядывал меня подвижными маленькими глазками. Руки, плечи, грудь и спина его были сплошь покрыты татуировкой. В причудливом переплетении змей, кинжалов, куполов, цепей и непонятных надписей выделялся мастерски исполненный красной тушью на волосатой груди орёл. Когда заключённый двигался, казалось, что гордая птица взмахивает крыльями.

Наконец татуированный закончил обследование и, не отвечая на мой вопрос, поинтересовался:

— Ты кто есть? Обзовись.

— Шура.

— Психический, что ли?

— Ну, вроде как.

— Это ты Кабана повязал?

Я кивнул. Было когда-то такое дело. В глазках сидящего родилось подобие интереса, он привстал.

— Здоров ты ножичком баловать, слышал. Ладно. Я — Волдырь.

— Кто нас вызвал?

— Ну я.

— А что произошло?

— Да этот Кузя чокнутый своих наколбасил целую гору. Теперь сидит там, как сыч на толчке, и шмаляет по ком ни попадя.

— Что за Кузя? Каких своих?

— Пошли, сам зирнешь. Только сильно не высовывайся, коли у тебя не две головы, конечно.

Одна, увы. Я с осторожностью выдвинул её из-за оштукатуренного угла барака.

По двору валяются разорванные тела охраны — человек шесть, если не больше. Часовые на трёх вышках тоже расстреляны — двое распластались на земле, один повис на ограждении площадки. Не похоже, чтобы кто-то мог уцелеть — по ним молотили пулями долго и с чувством.

Четвёртая вышка подаёт признаки жизни — ствол пулемёта с навёрнутым на него длинным конусом пламегасителя ходит из стороны в сторону, пытаясь нащупать малейшее шевеление во дворе.

— Вон там он и засел, Кузя полоумный.

— Ну и зачем ты меня вызвал? Здесь работа для военной полиции.

— Мне — и легавым стучать? — оскорбился татуированный. — Западло! Да и чокнулся он, сто пудов. Всё орал, что не может глядеть, как пеньки мучатся.

— Кто?

— Да пеньки, — терпеливо объяснял Волдырь, — ну эти, из цеха. Их паук до того заморочил, что точно, как пеньки стали. Побазарить не с кем.

— Паук?

— Да ты откуда свалился, в натуре? — изумился собеседник. — Идём, покажу.

Длинный зал производственного корпуса заполняли стоявшие в четыре ряда высоченные стойки, выкрашенные в серый цвет. Наверху стоек крепились странной формы контейнеры, от них тянулись вниз блестящие яркие нити, концы которых болтались над наклонно стоящими на полу шестигранными рамами.

Перед каждой рамой — простой табурет с сидящим на нём заключённым. Лица людей отрешённо-отсутствующие, глаза пусты. Руки всех синхронно, как по команде, взлетают вверх, хватают нить, рывком сдёргивают и крепят сложным узлом на раме. Завязав узел, снова вздымаются, продолжая раз за разом бесконечное размеренное движение.

А ведь правда, по команде! Из скрытого где-то динамика несётся нечто вроде монотонной мелодии без слов. Руки работающих с точностью балерины совершают сложные эволюции в такт ей.

— Вон он, паук-то. — Волдырь показал вверх. Пение издавал, оказывается, вовсе не динамик. Над дальними воротами цеха, невесть как держась на стене, растопырилось многоногое чудище — не то гигантский краб, не то и впрямь паук ярко-золотого цвета. Шевеля членистыми лапами и помаргивая многочисленными красными глазками, монстр широко разевал беззубый клюв, откуда раздавались заворожившие арестантов звуки.

— Он их и дурит, чтоб плели лучше свою тряхомуть.

— Что здесь производят? — не мог понять я существо процесса.

— Там где-то у вояк штука торчит. Зеркало звать. Через неё сюда попадают. А это к нему запчасти. Сорок девять кусков — отражатель. Крякнет Зеркальце у фуражек — раз-два, и новое воткнут. Их тут до драной Фёклы уже напасли, на два века вперёд хватит.

— А ты таким замороченным стать не боишься?

— Что бояться? Мне-то уколов не делали. Должен кто-то порядок у пеньков держать. Фуражки ни в рабочую, ни в жилку носу не кажут — ссуть. Меня и оставили.

— А это не западло? — полюбопытствовал я, памятуя кое-что из тюремных порядков по слышанным некогда разговорам бойцов батальона охраны. — Вроде выходит, с легавыми сотрудничаешь?

— А! — махнул рукой Волдырь. — Зато пеньки сдохнут сегодня, а я завтра.

Безупречная логика, что говорить.

Я отправился в автомобиль передавать сообщение военной полиции. Начальница, мирно жующая, сидя на папке с бумагами, прищурилась на меня:

— Что, своими силами попытаться взять не желаешь?

— А! — махнул я рукой в сторону расстрелянной охраны. — Они сдохли сегодня, а я хочу завтра.

Глава двадцать пятая

Какой это там Сашка считал, потому что ему будет легче, что он уже простился? Как бы не так! Может, и сошло бы. Но этот взгляд! Через все барьеры, через толпу — насквозь, через всё — прямо мне в глаза. Перестало существовать окружающее, исчезли люди, пропал аэропорт, осталась ты.

Ты не умеешь прощаться? А что же ты делала?..

…Верный привычке провожать автобус или электричку, покуда они не скроются из виду, глядел и как растворяется в дождливой хмари самолёт.

Ну, вот и всё. Теперь уже на самом деле, окончательно всё.

Люси, аки Юлий Цезарь, вершила четыре дела одновременно — носилась с авторучкой влево-вправо по капоту, отписывая очередную карту вызова, грызла холодный картофель-фри, обильно посыпая мелкими крошками кабину, слушала меня и пыталась разобраться с пилотом, куда нам всё-таки поворачивать.

— Загородное шоссе, дом два. Паскер Донно Роберт Мария, — обратилась ко мне мышка, так и не договорившись с Патриком. — Жутко знакомая фамилия. Это не тот эксплозивный психопат, что постоянно вены режет? Шурик, не помнишь? Мы с тобой вроде у него были.

Я внутренне усмехнулся знаменательному совпадению этих координат с адресом широко известного дурдома у себя на родине.

— Мне трудно тебе сказать что-нибудь путное. По такому адресу можно найти несколько сот больных, но у меня дома. А психопат не психопат и как его кличут — это не ко мне.

— Через почему?

— Пять лет санитарского стажа сказываются. Мышление навек санитарское осталось.

— Таки и что ты имеешь этим сказать?

— Я. Имею. Сказать. Первое. Не нужно пить пиво с Райзманом по полночи. У тебя уже акцент специфический. А бригаде притом всего бутылку принесла. Второе. Про образ мышления. Врач — он что запоминает? Адрес, фамилию, диагноз. А санитар — морду и чем провинился. Вот и всё, что я имел этим сказать и, доступным тебе языком выражаясь, ничего более чем. Э?

— Шура, если ты такой умный, то почему ты не богатый?

— Всё моё богатство дома осталось.

— Ты про что?

— Да уж не про деньги.

Люси осеклась, так и не отпустив следующую злопакостную реплику, вертевшуюся у неё на языке. Шкурка на мордочке мышки передёрнулась в нервном тике, и она поспешила сменить тему разговора на достаточно нейтральную:

— Всё-таки дикий грязнослов твой Волдырь.

— От вас, госпожа Рат, прямо-таки странны подобные речи, — вмешался Патрик, — при вашей-то специальности. Тут иной раз такое услышишь, чего и пьяный-то матрос не вымолвит. Да вы и сами, между нами говоря, иногда себе как позволите — позволите! Уши трубкой заворачиваются, осмелюсь заметить, мэм!

— Ну, я всё-таки в письменной форме не сквернословлю, — заоправдывалась наша маленькая доктор. Я не вполне понял, что она хотела высказать.

— А что, можно не по своей воле выражаться, да ещё письменно? Это что ж, тебя на заборах гадости писать заставляют? Как это? Приказные голоса слышишь, а, начальница?

— Да слышала как-то, — согласилась та, — от нашего главврача. Вот кто установочки даёт!

— Да, — подтвердил я, — указивки одна другой хлеще. Ежели всё выполнять некритично — точно к коллегам на лечение приплывёшь. Но при чём тут ругань?

— Так ты не знаешь? А, это, наверное, до тебя было. Наши карточки, сам знаешь, особо-то не читают, потому как в нашей работе никто ни черта не смыслит.

— Включая нас самих.

— А я ни на что и не претендую, кажется. Хрена ли тут смыслить — грузи да вези.

— Кто-то кого-то грязнословом обзывал…

— Мне объясняли, что хрен — растение, используемое как приправа. Не пробовала, но человеку верить можно.

— Я тебе потом растолкую насчёт хрена, а ты пока про что начала, доскажи.

— А, ну да. Так вот, нашей шефине очередная блажь на ум припала. Взяла карточки психиатров за последний месяц и прочитала их все. Не знаю, что уж там она вычитала, но крыша у ней окончательно протекла, видать. Вот на очередной пяти… десятиминутке взяла слово и заявляет: «У нас врачи психбригад то и дело пишут о нецензурных ругательствах в их адрес. Я попрошу в дальнейшем указывать, какие именно слова произносили пациенты, во избежание недопонимания. С не выполняющих этого обещаю отдельный спрос».

Ну, про «отдельный спрос» мы знаем. Это не намного легче «соответствующих выводов». Я, правда, врать не буду, ничего такого не писала. Всё равно эта придурь у шефини долго не продержится.

Мы с Патриком согласно кивнули, причём тот вставил:

— Ага. У нас в армии тоже присказка была: «Получив команду, не спеши выполнять. Не исключено, что следующая будет: «Отставить».

— Во-во, — продолжила мышка, — так примерно я и рассудила. А Ольгерт Полли, простая душа, понаписал за пару недель, да и сдал в диспетчерскую, когда вдругорядь на базу прибыл.

Начальственное повеление к тому времени не то уже отменено оказалось, не то о нём просто забыли.

Пал Юрьич, знать, на Полли зуб имел. Будить его и спрашивать, что это за чертовня, он не стал, хотя мог бы. Переписал бы Ольгерт карточки, да и вся недолга. Нет, старший приволок их на минутку и стал принародно художественно зачитывать. У Ольгерта, видать, духу не хватило писать прямо то, что клиентура буровила, так что звучало это следующим манером:

— «Больной громко и неоднократно предлагает бригаде «Скорой» отправиться на мужской половой орган, потом переместиться в женский. Утверждает, что имел ранее половые сношения с родственниками врача, а ныне желает их иметь с членами бригады, далее надеется находиться в интимной близости с персоналом психиатрической больницы».

Народ — стонет и верещит. Юрьич читает дальше:

— «Больной именует фельдшера «Скорой» штопаным презервативом, а врача собакой женского пола, имевшей половые сношения. Утверждает, что будет вести с членами бригады гомосексуальную половую жизнь, при этом они предполагаются пассивными партнёрами».

Все легли вповалку и лапками подёргивают. Третья карточка:

— «На все слова и действия бригады «Скорой» больной реагирует либо упоминанием проститутки, либо энергичным пожеланием родителям членов бригады иметь половые сношения. В момент фиксации на носилках предположил, что сможет заниматься с водителем оральным сексом».

Смеяться уже никто не мог — только поикивали судорожно. Главврач даже нотацию прочитать не смогла — от слёз весь макияж растёкся. На том затея и кончилась.

— Знаешь, Люсинда, я вообще убеждён, что человек, который избыточно вежлив, либо лицемер, либо у него камень за пазухой.

— Интересная теория. Обоснуй, пожалуйста. Только не обзывайся, будь любезен. Меня не так зовут.

— Добро. Ты у нас не Люсинда, извини. Ты у нас Люссь.

— Сейчас укушу.

— Ещё раз извини. Ты у нас Люси Великолепная.

— Вот так-то лучше. Теперь излагай.

— Что тут особо излагать. Вот тебе хороший пример. Наш дурдом терапевт консультировала. Всё из себя невесть что изображала — не иначе, графиню. Уж такая утончённая особа — дальше ехать некуда. — Я смачно сплюнул в окошко. — Ну, вот раз бегут санитарки из палаты и орут на весь коридор: «Там больной на шестой койке обосрался!»

Мадам сморщила носик и пошла нравоучать: «Девочки, что вы себе позволяете, какое бескультурье, как вы можете, мы же медработники, для этого есть соответствующая терминология: «испражнение», «дефекация»… — Я ещё раз плюнул. — Заходит в ту самую палату, видит: горы грязных простынь, на полу огромная куча, и даже стены перепачканы. Почему так вышло — это отдельная песня, расскажу как-нить другим разом. Ну вот, увидала наша графиня всё это, глазки закатила и охает: «Господи, ну и говнища же!»

Начальница, отхохотавшись, попросила продолжать:

— Про лицемерие ты обосновал. Принято. Теперь валяй про камень.

— Валяю, сударыня. Рассказка нумер два. У нас заведение спецпрофильное было, суицидальное. Как ихние отравлюшки с царапушками подживут, мы пациентов по районным заведениям отправляли. Столичная перевозка с клиентурой не церемонится — мало что не на пинках гоняет, а если кто слово скажет — получит в рыло.

Все, кроме одной бригады. Была такая. Вежливые до крайности. Все «добрый день», «проходите, пожалуйста», «извините, мы вас немного побеспокоим», — не нам, заметь, дуракам! В машину провожают чуть ли не с поклонами…

Вот сидел я раз у окошка, чаи гонял. Приезжают эти вежливые кого-то с отделения забирать. Не помню кого и куда, да оно и не важно. Сдал больного, отдал документы, запер дверь на контрольку, возвращаюсь к окошку за своей недопитой чашкой.

Зрю: выводят милёнка на улицу. Машина развёрнута задом к приёмнику, водитель наготове стоит. Увидал, что клиента тащат, тотчас задний люк распахнул. Как довели родимого до фургона, пилот тут же резко бьёт его под дых. Тот сгибается пополам, и фельдшера поддают ему с двух сторон разом под зад с такой силой, что клиент летит головой вперёд в салон и рушится на носилки. Люк захлопнулся, и усвистали. Вот и вся тебе вежливость.

— Шура, я тебя умоляю — помилосердствуй! Я ж не могу больше! Ну вот, смотри, что из-за тебя с карточкой сделала.

Патрик, утираясь огромным клетчатым платком, напомнил:

— Господа доктора! Нельзя всё-таки торчать тут вечно, как Буриданский ишак. Куда поворачивать-то к этому Загородному шоссе, будь оно неладно — влево или вправо?

— А ты монетку кинь. Орёл — туда, решка — сюда, — присоветовал я.

— Не орёл-решка. Правильно говорить: аверс и реверс, — менторским голосом заметила мышка. Помолчав немного, спросила:

— Братцы, не заставляйте несчастную усталую даму ломать голову над вашими загадками. Про ишаков я знаю, а вот где это такой Буриданск и чем он знаменит?

Патрик раскрыл ладонь, взглянул на пойманную монетку и повернул направо.

Живу какой-то опустошённый. Вроде всё так, как быть должно, но постоянно чего-то не хватает. Вроде всё незачем, ни к чему. И чего это мне не хватало, а? А может, кого?

Ничего нет в голове уж который день — только наваждение: ты, бросив всё, стоишь и глядишь на меня. Бесконечно. Снова и снова.

Как же плохо без тебя! Не могу увидеть тебя, услышать твой голос, заглянуть в твои глаза. Как мне всё это помогало жить, сколько времени наполняло моё существование смыслом!

Что мне теперь осталось? Твой прощальный взгляд. Всё мне застит эта картинка, я не в силах от неё избавиться.

Ежишка, ты правда когда-нибудь вернёшься? Ну, хоть ненадолго? Я увижу тебя, да? Пожалуйста…

Память мою начальницу не подвела. Неаккуратный домище, слепленный из необожжённого кирпича, я признал сразу. Второе столь же уродливое строение отыскать трудненько. Рассовав по карманам пару бинтов и доктора, я направился прямиком на задний двор, припомнив, что парадная дверь здесь по неясным причинам заколочена изнутри. Патрик дёрнулся из кабины вслед за нами, но я махнул ему рукой:

— Сиди. Справимся.

Пьян, естественно. Развалился на стуле, демонстративно откинув в сторону левую руку с исполосованным бритвенным лезвием запястьем. Кровищей пол вокруг обгадил. Удовлетворённо наблюдает, как скатываются новые капли. Неповреждённой рукой с зажатой в пальцах окровавленной «мойкой» тычет в сторону жены:

— Это всё она, сучка…

Люси обращается к женщине, на бледном усталом лице которой читается неприкрытое отвращение к субъекту, с которым она вынуждена жить. (Меня всегда одолевает любопытство: а почему вот такие дамы не разводятся с осточертевшим им супругом? Загадка.)

— Что сегодня?

— Опохмелиться вдосыт не дала. Кричит, жить через твою подлость не буду. Заберёте?

— Заберём… — поворачивается Люси к пациенту. — Ну и зачем тебе оно нужно?

— А чтоб было! — огрызается Донно Роберт в ответ, нагло ухмыляясь.

— Будет, будет. Дурдома полгода тебе будет, — сулит Рат. — Шура, перевяжи царапушки.

— Сам перевяжет. Была охота об него мараться, — швыряю клиенту на колени бинт. — Ну-ка, замотай, быстро!

— Тебе надо, ты и бинтуй! — продолжает изгаляться психопат.

Подхожу ближе, ударом пятки выбиваю у него из-под задницы стул, поднимаю за шкирку из лужицы натёкшей на линолеум крови, куда он плюхнулся задом.

— Плохо понимаем?

Тот, не переставая злобно шипеть, обматывает кое-как запястье. Завязать кончики я всё же помог.

— Вперёд!

— Сейчас, штаны только переодену.

— Обойдёшься, — толкаю с силой к двери, — счастливо, мадам. Отдохните от своего сокровища.

Иду не спеша к автомобилю. Показушник плетётся следом, что-то бормоча. Отпирая салон, различаю слова:

— Ну, обожди, гадёныш, попадёшься ты мне!

Мой локоть воткнулся родимцу точно в солнечное сплетение. Охнув, клиент сложился пополам и тут же схлопотал по шее сцепленными вместе ладонями. Подождав, покуда он перестанет дёргаться, я потянул его за сальную гриву, вынуждая встать, и точным пинком направил в, распахнутую дверь автомобиля.

— Ещё раз пасть свою вонючую раскроешь — не обижайся, что тебя не предупреждали.

Подействовало. На подобных типов всегда замечательно действует — они только перед домашними выпендриваться хороши.

Люси из кабины качает головой укоризненно:

— Только поговорили, и нате вам… Звереешь, Шура?

Недоумевая, гляжу на доктора. Она кивает утвердительно:

— Звереешь…

Глава двадцать шестая

А картинка — стоит. А сердце — болит. А домой — хоть не иди. Стыдно изводить домашних своим непонятным им состоянием. Они беспокоятся, я молчу. Мне им сказать нечего. Угнетает. Они-то ни при чём!

Я здорово тобою искалечен,

Но я дышу. Я жив ещё пока.

И постоянно, неотступно каждый вечер

Сжимает сердце лютая тоска.

Я прячу боль. Я вынужден скрываться.

Я не хочу быть кем-то уличён.

С тобой невыносимо расставаться,

Ну почему ты не могла остаться?

Похоже, я надолго обречён

Метаться в угол из угла тревожно

И каждый день молить тебя: «Вернись!»,

Прекрасно зная — это невозможно.

Должно быть, я живу.

Но вряд ли это жизнь.

Не написал — выплакал…

Шума я старался по возможности не производить. Более не для того, чтобы меня не заметили в темноте, а чтоб самому суметь услышать возможное перемещение крадущегося клиента. Рат, кое-что различавшая в кромешном мраке (её глаза куда как лучше моих на это пригодны), шепотком подсказывала, как обойти препятствия. Без этих указаний я давным-давно бы расшиб себе лоб о какой-нибудь косяк в путаном лабиринте комнат.

Чужое присутствие почувствовалось сразу. Не звук, не дыхание, а просто: кто-то есть. Отреагировала секундой позже и мышка, пискнув:

— Клиент на диване, прямо. У твоего плеча справа — выключатель. Попробуй — может, он пробки всё же не вывернул. Только зажмурься сперва ослепнешь.

— Плевать. — Я хлопнул ладонью по стене. Огромная хрустальная люстра брызнула белым светом. Перед глазами поплыли яркие круги. Когда зрение восстановилось, на бархатном диване напротив сидел человек, подозрительно меня разглядывающий.

— Я «Скорую» не вызывал! — взвизгнул он истерично.

— Ага, — согласился я, — к тебе вызвали. Собирайся в темпе.

— Не буду!

— Будешь.

— Куда?

— А то не знаешь…

Пациент порывисто вскочил на красный бархат, срывая с ковра допотопный винчестер. Задёргал рукоять, пытаясь загнать патрон в патронник. Я, не вынимая рук из карманов, тоскливо взирал на его телодвижения. Люси на плече завывала, топала и рвала моё ухо.

Сладив с ружьём, больной повернулся в нашу сторону, водя стволом вверх-вниз.

— Зря ты это затеваешь… — вздохнул я.

Клиент взглянул мне в глаза, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, и тихо закрыл его. Не знаю уж, что он прочитал в моём взоре, но руки его понуро опустились, расслабли, обмякли, безвольно выпустили из пальцев приклад. Винчестер грохнулся на цветастое шерстяное покрытие пола.

— Напрыгался? — зевнув, поинтересовался я. — Ну, пошли.

Начальница была готова лопнуть, как полная ампула в печке, от гнева. Даже шерсть её встала дыбом. Хвост наотмашь колошматил по жести капота.

— Шурка, я откажусь с тобой работать! Вали на линию вкалывать! Мне не нужен дохлый фельдшер! Труп мало того что воняет, так ещё и ящик носить не может!

— Не может, говоришь… А я что делаю?

— Что ты сказал?!

— Ничего. Прости. Устал, наверное.

Я выловил из-за кислородного баллона склянку с виски. Скрутил пробочку. Сделал большой глоток, сплюнул на пол. Закрутив аккуратно, убрал на место. Закурил.

Мышка, насупясь, следила за моими манипуляциями. Дёрнула ушками:

— Не нравишься ты мне что-то последнее время, парень.

— Ты думаешь, я себе нравлюсь…

А сырая хмарь после твоего отлёта на много дней сменилась ясным синим небом и почти летним ласковым теплом. Только не радовало меня солнышко становилось ещё хуже. Да и обманчиво солнце осени — холодно уже ночами, и копится в низинах тяжёлый сырой туман.

Недолго допекал я семью своим необъяснимым для них депрессивным настроением после расставания с тобой — на дежурстве, возвращаясь из далёкой областной больницы, въехал в такую вот густую пелену тумана, и он поглотил меня, унеся из мира моей семьи, из мира моей любви, моего пропавшего счастья…

Патрик нацелился выбивать дверь плечом, но, вовремя заметив, что она открывается наружу, одумался.

— Ну, что теперь? Уехать же мы не можем.

— Да уж куда тут уедешь! Зав. отделением персонально заявку давал, чёрт его дери вместе с его разлюбезным психом!

— Ладно, не мытьём, так катаньем.

Я сбегал в машину за автоматом, оставив Рат дозваниваться в полицию вызвать их опечатать после взлома квартиру. Стук вибрирующего в моих руках оружия и гуд металла замка под ударами пуль больше всего напоминали работу по асфальту отбойным молотком. Замок продержался недолго, лопнув с дребезжащим звоном, и пилот рывком распахнул дверь, едва не набив мне шишку.

— Я никуда с вами не пойду!

Опять «не пойду»! Третий за день! Да сколько ж это будет продолжаться?!

Окружающую нас грязь затхлого жилища душевнобольного затянула красная пелена. Ребристый кожух тяжёлого ствола «песчаника» гулко хлопнулся мне в ладонь. Затрещал флажок предохранителя, опускаясь со стопора щелчок за щелчком: Одиночные… Короткие очереди… Непрерывный огонь… Упёрся в выступ ограничителя.

Указательный палец нащупал спусковой крючок. Почему он в сечении трёхгранный? Разве плоский будет не удобнее? Мягко повёл назад…

Я очнулся со страшной головной болью. Люси, шипя и извергая ругательства, щекотно бегала по моей башке, кутая её в целый ворох бинта. Бумажного цвета больной с мокрыми между ног портками забился в угол, выпучив глаза и зажав коленями трясущиеся ладони уже закованных в железо рук. Не слишком отличающийся от него видом водитель шумно хлебал воду прямо из-под крана, отбивая на распылителе зубами чечётку.

Опираясь о стену, поднимаюсь. Замахиваюсь ногой, чтобы пнуть супостата.

— Оставь его, — вмешалась начальница, — он не виноват. Это Патрик.

— Как?! — задохнулся я.

— Шура, ты бы убил клиента. У нас не было выхода.

Я закашлялся. Патрик оторвался от крана. С лиловых его губ неопрятно падали хлорированные капли.

— Ш-Шура, г-госпожа Рат не права. В-вы не звереете. Вы уже озверели.

Похолодало. Сгорели яркие мотыльки листопада в осенних садах. Растопырили рёбра скелеты озябших деревьев, покрывшись утренним серебром, потемнела трава. Лишь сирень у моего окна не сбросила лист, и он обвис зелёный под белым.

Жгли по первому снегу старые карты вызовов. И твои. И мои. Может быть, мы заполняли их, сидя друг против друга? О чём говорили мы, закончив писать? Как я смотрел на тебя? Что думал? Жгли…

Горький символ… Чей-то страх и боль, страдания и ужас смерти, килограммы человеческого горя летели по ветру клочьями жирной липкой сажи. Тысячи часов работы, неисчислимые вёрсты дорог, океан бессонницы и усталости, вёдра истраченных лекарств — всё трещало в рыжем дымном костре.

В пепел превращались сотни чужих и наших судеб, обещаний, несбывшихся надежд. Жгли старые карты…

Толстые кипы бумаги горели плохо, сопротивлялись огню, пытаясь отсрочить неминуемую гибель, как пытается отсрочить смерть безнадёжный больной, цепляясь из последних сил за каждый вздох, каждый удар сердца.

Несколько листочков, взмахнув опалёнными крыльями, взлетели над пламенем. Я поймал один. В графе «вызов выполняли» стояло твоё имя. Зачем-то сложив пополам, засунул, пачкая сажей халат, поглубже в карман.

Сколь же ты была мне необходима, оказывается! Даже и не представлял, что настолько. Похоже, всё моё восприятие мира последние месяцы происходило через розовые очки твоего присутствия. Тебя не стало, очки разбились, и мир предстал мне таким, каков он есть.

А он, оказывается, вовсе не светел и удивителен — напротив, скучен, грязен и убог. Как и прежде. Я не хочу, чтобы было так! Верните мне мои очки!

А чумазый механик, надзиравший за костром, швырял в огонь всё новые и новые карты…

Глава окончательная

Последний труп выглядел ужаснее всех предыдущих. Истерзанное худенькое тело окостенело скрючилось под стеной столярки.

Её изнасиловали, использовав для этого включённую электродрель. Кабель чёрной змеёй тянется из дверей мастерской, петляя по окровавленной земле. На длинном сверле инструмента намотаны пористые сине-красные лоскуты. Снова беременная… И срок был солидный — в каше перемолотых внутренностей видны части изрубленного в куски плода.

Смерть законстатировали без нас. Линейный автомобиль отогнан на пару десятков ярдов в сторону, из-за него слышатся звуки рвоты. Неудивительно, самого так и подмывает. Патрик благоразумно предпочитает изучать изоляторы на столбе электропередачи с противоположной стороны улицы.

Наше дело — только забрать урода. Его счастье, что попался в пригороде, — в деревне уже бы раздёргали по частям. Даже обученные парни из бригады по борьбе с уличными беспорядками с трудом сдерживают натиск разъярённой толпы, выставив вперёд коротенькие автоматы. Забрала шлемов опущены, на руках — щиты, и не зря. Из толпы летят палки и камни. Народ жаждет крови — похоже, уже всё равно чьей. Огромная пожарная машина развернула к напирающим людям стволы водомётов, готовая включить сбивающие с ног потоки, если полицейская цепь окажется смятой.

К нам бегом подлетает высокий жилистый офицер, крича:

— Психиатры? Слава богу, забирайте скорее.

На согнутой в локте руке его торчит дулом вверх пистолет-распылитель, от которого тянется гофрированный шланг к висящему сбоку ёмкому баллону с ярко-жёлтой маркировкой с изображением жёлудя.

Преступник валяется на земле в паре шагов от убитой им женщины. Вывернутые назад конечности скованы чёрными браслетами. Двое полицейских стоят над ним, держа в паре дюймов от грязной нечёсаной головы стволы оружия. На их лицах явственно читается: «Ну побеги, побеги же! Ну дёрнись хотя бы!»

Можно не сомневаться — при первом же шевелении псих получит полную обойму в затылок. У полицейских тоже есть дети и жёны.

Поднимаю клиента за шиворот на ноги. Лицо его окровавлено. Что, когда брали, зубы выбили? Мало.

— Парни, вам наручники вернуть?

— А вы как же?

— Да у нас свои есть.

— Хрен с ними, с железками. Некогда возиться, держи, — ко мне, весело блестя, полетел ключик.

Я перехватил его в воздухе и поволок ублюдка в транспорт. Толпа взвыла, подаваясь вперёд. Офицер бросился туда, придерживая хлопающий по бедру баллон. Крикнул на бегу:

— Уезжайте быстрей!

Патрика не нужно было долго уговаривать — как только я зашвырнул убийцу на лавочку, он тронул автомобиль с места, экстренно набирая скорость. Даже не дождался, пока я закрою дверь салона. Пришлось это делать на ходу.

Люси выпрыгнула из моего кармана в кабину, пискнув:

— Паси, Шура. Не желаю его видеть.

Устроился на сидушке, вгляделся получше. Да, я был прав — знакомая морда. Тот самый, что бил в живот женщину прямо при мне.

— Ну, здравствуй, сучонок.

Подонок выпрямился, глаза его сверкнули.

— Несчастные! — возгласил он. — Как вы смеете мешать высшему промыслу?

Это он ещё о чём?

— Я поставлен у врат Силы, дабы отворить их Великому. Не вам, ничтожным, вставать на его пути. Зрите, грядёт Хозяин во всей славе своей! Не удержать вам меня своими жалкими оковами! Хозяин уже вызволил меня из узилища, вызволит и вновь, дабы я служил Его воле.

— Кто ж твой хозяин?

— Вы, мелочь, зовёте Его Сатаной. А имя ему — Люцифер, могучий демон, с кем не в силах совладать ваши мелкие божки.

— Это Сатана, значит, велит тебе мучить беременных баб?

— Молчи, убогий! Ребёнок непорочен, а непорочным не место в Его великом царстве.

Грохнуть тебя, что ли, поганец? Я не на шутку задумался, как бы это мне подстроить извергу несчастный случай, чтобы выглядело поестественней. Ну, сдам я его в дурку. А если опять сбежит? Сбежит и примется за своё? И моя ведь жена была беременна. Даже трижды…

Жена. Дом. Дети. Мир, в котором где-то есть ты.

Что, если?..

А ведь может получиться. Напихать ему за пазуху взрывчатки, да и пусть лезет в Зеркало. Уж при моём-то психиатрическом стаже убедить его, что это дьяволоугоднейшее дело, как два пальца… Не может он не быть внушаемым, не может. Ну просто обязан…

Вот, правда, Рой. Действительно парню на себя плевать. Он уже столько народа переправил к праотцам, что и свою жизнь ценит не дороже тех, им загубленных. Но Рой готов пойти на смерть ради того, чтобы освободить ВСЕХ пленников этого мира-ловушки. Он-то искренне считает, что, взорвав Зеркало, откроет двери любому желающему покинуть его.

Невдомёк ему, бедолаге, сколько запасных отражателей складировано в бункерах военной администрации — и чуть ли не каждый день руки загипнотизированных пленников-зомби сплетают всё новые и новые…

Мы успеем уйти. Ну, при везении, ещё пара машин. При большом, замечу, везении. На моей стороне — внезапность, а их уже ждать будут. И не с цветами. Честно ли будет посылать Роя на верную смерть ни за что?

А почему, собственно, ни за что? Уйду я, уйдут те, что со мной постараюсь набрать побольше. А прочим — пример будет. Кто умный воспользуется. Кто глупый — не моя вина.

А Рою — что? Я ему не обязан докладывать. В конце концов, когда он мне предлагал идти с ним в паре — я и знать не знал про фабрику отражателей. Почему сейчас знать должен? Он сам себе выбрал путь — никто не толкал.

Хоп. Со своей совестью я столковался. Надо бы и с ублюдком потолковать.

Я сдвинул стёкла, отгораживая салон от кабины, сел напротив сумасшедшего маньяка и негромко начал:

— И был мне знак, ниспосланный твоим Хозяином — великим демоном Ада. Рек он мне: «Знай, недостойный, что в мире, где ты влачишь своё существование, лишь один предмет мешает установить царствие моё. Тот предмет — Зеркало. Передай же слова мои слуге моему — верному из верных…»

— Эй, Люсь!

— Что там?

— Мы далеко от базы?

— Не особенно. Миль девять-десять.

— Вели завернуть.

— Для чего?

— Потом объясню. Поверь, позарез надо. Жизненно.

Рат пожала крошечными плечиками и отдала водителю нужные распоряжения.

Бог ли, Хозяин ли маньяка или кто там сегодня вертел моей судьбой оказался ко мне благосклонен. Роя я увидел, едва мы заехали во двор, — он подпирал плечом ствол чахлой скоропомощной яблоньки, покуривая.

Я кубарем выкатился из машины мало что не под ноги ему и ринулся навстречу Тот неторопливо раздавил окурок, гася огонь голыми пальцами, отщёлкнул в сторону, приподнял в приветствии ладонь. Прищурился:

— Что, дозрел?

— Не вполне, но есть выход. — Я торопливо выпалил ему свой план.

Рой кривовато усмехнулся:

— На чужом горбу, значит, в рай проехать хочешь. Ну, орёл. У самого кишка тонка, так дай другого подставлю. Отвалился от яблони.

— А, чёрт с тобой. Ты, ясно, скот, но дело сделаем. Обожди чуток, снаряжение соберу. Грузи народ пока.

Я не обиделся. Цель — она порой может оправдать средства. Если кто не пройдёт по проложенному мной пути — что ж, я-то успею попасть домой раньше, чем военные нагромоздят новый заслон на пути Ключа.

Кого же мне взять с собой? Так долго я прожил в этом мире, а друзей не нажил. Всех, кто мне сколько-нибудь близок, можно пересчитать по пальцам. Сочту на одной руке: Люси, Дженни, Патрик… Лина — той я не нужен. Она сама уйдёт в раскрывшийся проход. Кто ещё? Ах да. Водитель, что привёз меня сюда, — Игорек. Куда ж мне дома без него? Всё? Всё. Не густо. Все на базе.

Мечусь по станции, собирая их в автомобиль. Один и тот же вопрос:

— Куда?

Один и тот же ответ:

— Домой.

Пожимая плечами, недоумевая, лезут в салон.

— Быстрее, Патрик.

До зоны Зеркала рукой подать — одиннадцать миль. Пассажиры жмутся поближе к кабине, настороженно, испуганно поглядывая на заткнутого в самый дальний угол психа, роняющего из перекошенного рта струйку тягучей слюны на грязную больничную рубаху Сидящий напротив Рой лязгает железом, собирая какую-то жуткую огнестрельную штуковину.

Люси, взобравшись на капот, недоумевающе оглядывает странную компанию. В бусинках глаз — тревога.

— Шура, что ты затеял?

Сжато обрисовываю ситуацию. Начальница мрачнеет.

— Хорошо подумал?

Киваю. Думано-передумано, что там говорить.

— Шура, ты не прав.

— ??

— Ты медик или уже где? Ты человек или нет, наконец? Он же больной.

— Ох, не зли меня, начальница. Вспомни тех беременных.

Рат непреклонна.

— Александр, — на моей памяти она впервые называет меня так, — каков бы он ни был — он больной. Кем бы он ни был — он человек. Кто ты такой, чтобы распоряжаться его жизнью? Кто дал тебе право судить?

— Я сам его взял.

— Чем же ты тогда от него отличаешься? Неужели ты способен заплатить за шаткий шанс получить свободу чужой жизнью? Ещё раз спрашиваю — подумал?

— Отстань, Люся.

— Патрик, тормози.

Люси прямо с капота, через приспущенное боковое стекло выпрыгнула на дорогу. Поднялась, отряхивая пыль с одежды, пропищала:

— Прощай, Шура. Я о тебе лучше думала, извини.

Отвернувшись, направилась к придорожным кустам.

— Стой, стой, как же ты назад доберёшься?

— Не твоя забота, — махнула лапкой, — прощай.

И полезла в кусты. Вот уже не различить её халата в густой зелени.

— Проваливай! — в досаде заорал я вслед и тут же закусил до крови губу, заливая болью последние сомнения в своей правоте. Крикнул Патрику: — Трогай!

Тот замотал головой и, открыв дверцу, полез из кабины, краснея и смущённо бормоча:

— Не нравится мне всё это, сэр, совсем не нравится. Вы уж не серчайте, я тоже останусь. Извините, сэр…

— Ну и убирайся! Чёрт с тобой! — Я плюнул в окно и приказал Игорьку пересаживаться за руль.

Обвёл глазами оставшихся. Игорек. Плачущая, не понимающая, что творится, Дженни. Я сам. Дурак и Рой не в счёт. Эти, считай, не здесь, а почти уже там. Оба не обратили ни толики внимания на уменьшение экипажа. Лица горят внутренним пламенем. Они — поглощены своим.

За нас троих — сколько? Рой, маньяк — это наверняка. Сколько молодых ребят, таких же пленников вертящегося мира, уложат они, покуда пройдут к Зеркалу? Пять, десять, тридцать? Рой — профессионал, не пацанам с ним тягаться. Велик счёт…

Я зажмурился. Замелькало в глазах:

Твоё лицо. Бегущие по дорожке дети. Свет в окошках маленького зелёного домика. Жена, открывающая дверь. Снова ты. Белый халатик, белый халатик в придорожной зелени…

Грубо рявкнул на Игорька:

— Что встал? Ходу!

Пилот вздрогнул и воткнул передачу. Вездеход пошёл пожирать последнюю милю до зоны Зеркала.

Автомобиль, укрытый маскировочной сеткой, сливается с кустами.

Вставший на одно колено Рой последний раз проверяет гранатомёт.

Ещё закованный в наручники, но уже обвешанный брусками взрывчатки безумец, нетерпеливо извиваясь, шипит:

— Зеркало, Зеркало… Пустите меня к Зеркалу!

Ключ от наручников болтается у меня между пальцами. Досасываю последний окурок. Ещё чуть-чуть — и я дома.

Ты, наверное, уже вернулась из своего далёкого далека. Прилечу прямо к тебе, схвачу, обниму, зацелую…

Останутся ли пятна крови от моих рук на твоей белой блузке?

Ещё пара слов от автора

У меня немало знакомых, прочитавших «Грань креста» и ждущих следующей книги. «Гребец галеры» вызывает у всех одни и те же вопросы.

Что стало с Шурой? Выбрался ли он из этого мира? Что дальше произошло с Люси, Патриком и другими? И вообще, будет ли продолжаться история ещё? Каковы мои дальнейшие планы?

Что мне им ответить?

Мир вертится. Бесконечная череда рождений, несчастий, смертей продолжает своё вращение вместе с ним. Каждую минуту кто-то хватается за телефон, набирая номер «Скорой помощи», и очередная бригада следит за всполохами проблескового маяка на окнах пролетающих домов, зябко кутаясь в шинели и кляня ненавистную работу, без которой они не мыслят своей жизни.

А я и мои планы — что я?

Где-то срослось и затеплилось

— залито и разорвано,

И мы обречённо шепчем

друг другу: «Прощай и прости…»

За всё мы платить обязаны,

и платим мы слишком дорого.

В руках уголёк не удержишь,

не сжегши ладонь до кости.

Сижу. Докуриваю. Ключ от Ключа блестит между пальцев…

Примечания

1

Mayday («Майский день») — международный сигнал бедствия для радиотелефона.

2

Хайям. Рубайи 40. (Интерпретация моя. — А. К.)

3

Роман написан при участии Е. Старостиной.

4

Перевод Е. Дунаевской.

Content

Александр Карпенко
Грань креста
(дилогия)

Александр Карпенко Грань креста

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава последняя

Гребцы галеры

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава окончательная

Ещё пара слов от автора

Примечания