Виктор Шнирельман

Неоязычество на просторах Евразии

Сборник выпущен по материалам конференции, проведенной Институтом Этнологии и Антропологии РАН (Москва, июнь 1999)

Обзор неоязычества – неизбежное странствие между космическим гротеском и страшной сказкой, которая упорно пытается воплотиться в действительность.

Е. Л. Мороз

По сути неоязычество является одной из форм идеологий, в которых некоторые наши современники ищут ответ на кардинальные вопросы, поставленные перед человечеством ХХ веком со всеми его разительными противоречиями. Однако, будучи плоть от плоти ХХ века, неоязычество содержит столь же непримиримые противоречия, как и время, его породившее.

В. А. Шнирельман

Введение

Двухтысячелетний юбилей христианства знаменуется парадоксальным явлением – возрождением язычества. К нему обращаются образованные жители городов, давно утратившие связи с традиционной крестьянской культурой, которая, казалось бы, была последним оплотом архаических дохристианских верований. Неоязыческие группы городских интеллектуалов уже несколько десятилетий существуют во многих странах Запада. Относительно недавно они стали возникать и в регионах России, и в сопредельных республиках, причем не только в христианской среде. Масштабы, которые приобретает это движение, заставляют задуматься о том, каковы его побудительные мотивы и стимулы, чем оно привлекает горожан, почему их не удовлетворяют универсальные подходы, которые предлагают христианство и некоторые другие мировые религии. Идет ли речь о чисто религиозном движении, или неоязычники ставят перед собой более общие мировоззренческие вопросы; ограничивается ли неоязычество чисто интеллектуальной деятельностью или претендует на решение злободневных вопросов современности – социальных, политических или национальных, а если так, то как оно предлагает их решать и какая роль в этом отводится религии? Если неоязычество, как это представляется, можно трактовать в терминах «изобретения культуры», то как оно сочетается с современной городской культурой и социальной средой, что именно изобретается и для каких целей? Каковы взаимоотношения неоязычества и мировых религий, что именно оно в них отрицает и что из них заимствует?

Каков социальный портрет неоязычников, какова их половозрастная, профессиональная, социальная, политическая и этническая принадлежность? Кто возглавляет движение? Как, на какой основе лидеры создают неоязыческую религию или, шире, неоязыческое мировоззрение? Что представляет собой эта религия, какова ее догматика, как создаются и отправляются ритуалы, имеются ли особые служители культа и составляют ли они некую иерархию, какую символику (как духовную, так и материальную) они используют, каким именно богам поклоняются неоязычники, чему они отдают предпочтение – политеизму или монотеизму, отличается ли их календарь от христианского? Наконец, каким им видится место неоязычества в условиях современности – ограничивается ли оно свободой интеллектуального самовыражения или же претендует на новую политическую или этническую идеологию, способную мобилизовать массы на политические действия? А если так, то о какого рода действиях может идти речь и против кого они могут быть направлены?

Мало того, есть основания полагать, что в разных этнорегиональных контекстах неоязычество принимает особые формы, опирающиеся на воспоминания о местном древнем наследии и отражающие современные этнокультурные и социально-политические реалии. В этом отношении имеет смысл говорить о разных моделях современного неоязычества. В одних случаях оно обращает свои усилия на защиту природного и культурно-языкового ландшафта, в других делает упор на эксклюзивный принцип крови; в одних случаях отстаивает свободу интеллектуального самовыражения, в других – требует введения этнократической власти и дискриминации инородцев вплоть до этнической чистки; в одних случаях ведет поиск истины с помощью оккультных эзотерических учений, в других – ограничивает себя исключительно биологическими расовыми построениями. Одним словом, современное неоязыческое движение достаточно разнообразно как по своим мотивам, так и по тем ответам, которые оно дает на животрепещущие вопросы современности.

Следовательно, неоязычество представляет интерес по ряду причин. Во-первых, с точки зрения культурной динамики – как, какими путями и почему бывшее атеистическое общество приходит к религии, почему часть наших современников, вступивших на этот путь, выбирает именно неоязычество? Во-вторых, является ли неоязычество религией в чистом виде, или оно отражает гораздо более фундаментальные мировоззренческие сдвиги? В-третьих, исходя из того, что культура представляет собой более или менее четко структурированную систему, мы вправе поставить вопрос, как язычество, тесно связанное с архаическими клановыми структурами, может вписаться в контекст современной модернизованной культуры? Ясно, что традиционное язычество на это не способно, что позволяет говорить о неоязычестве как о новом явлении нашей эпохи. В-четвертых, исходя из полной аполитичности большинства западных неоязыческих групп, мы должны объяснить высокую степень политизации многих неоязыческих движений на постсоветской территории. В этом отношении исследование неоязычества выходит за рамки чисто теоретического и приобретает важный прикладной интерес – каковы политические ориентации неоязычников, в чем заключается и в чем проявляется их политическая активность, несут ли их идеологические конструкции определенный груз ксенофобии, а если да, то какой и почему? Наконец, в какой мере неоязыческие движения, расцветающие на постсоветском пространстве, связаны с этнонационализмом?

Таков круг вопросов, который обсуждался на специальной секции, организованной 9 июня 1999 года в рамках проходившего в Москве III Конгресса российских этнографов и антропологов (8-11 июня 1999 г.). В настоящем сборнике публикуются наиболее интересные из докладов, представленных на этой секции. Разумеется, далеко не все вопросы из поставленных выше удалось рассмотреть и обсудить. Исследования неоязычества еще только начинаются…

В. А. Шнирельман

В. А. Шнирельман

Перун, Сварог и другие: русское неоязычество в поисках себя[1]

1. Неоязычество как новая русская идеология

Становление русского неоязычества происходило в течение последних 15–20 лет. В настоящее время оно набирает силу, русские неоязыческие общины растут, как грибы, а создаваемая ими идеология активно прорывается в российские средства массовой информации и усиленно культивируется достаточно влиятельным направлением художественной и научно-фантастической литературы.

Сами русские неоязычники определяют себя как приверженцев некоего дохристианского исконно славянского, русского или «славянско-арийского» язычества. Большинство из них по старой советской традиции отождествляют этническую группу с нацией. Тем самым, язычество для них тождественно национализму или, точнее, этнонационализму[2]. Некоторые из них, подобно издателям московского журнала «Наследие предков», широко используют термин «неоязычество», не видя в том ничего зазорного[3]. Однако другим активистам движения этот термин представляется искусственным и даже оскорбительным. Они заявляют, что восстанавливают аутентичную исконную традицию, поэтому приставка «нео-» задевает их за живое, – и они называют себя просто «язычниками»[4]. Между тем, члены московской Славянской языческой общины стараются избегать термина «язычество». Они предпочитают термин «славяне», а свою религию называют «Славянством». Они утверждают, что «славянин» означает «славящий богов»[5]. Петербургские неоязычники из «Союза венедов» используют в своей системе верований термин «ведизм». Они представляют свою веру в виде научного знания и отвергают понятие религиозной веры. Этот взгляд разделяет и Александр Аратов, издатель московской радикальной газеты «Русская правда»: он предпочитает говорить о солнцепоклонничестве или ведизме, что для него тождественно славянству. Аратов убежден, что древние славяне не «верили», а «ведали», т. е. знали, причем эти знания якобы ничем принципиально не отличались от научных. Для него это означает, что их знания были основаны на научном видении, а не на религии[6].

В последние годы среди неоязычников отмечается рост симпатий к старообрядцам, и в некоторых случаях они даже отождествляют свою веру со старообрядчеством. Однако в этой среде старообрядчество понимают весьма своеобразно, в частности как приверженность неким исконным русским верованиям. Например, по мнению А. А. Добровольского (Доброслава), «старообрядчество, внешне проявившееся как движение против церковных нововведений, было по сути бессознательной попыткой сохранения тех пережитков дохристианских воззрений и обрядов, что таились в народе под личиной казенного православия»[7]. Глава Омской языческой общины Александр Хиневич прямо называет свою религию «староверческой». Неоязычник Велеслав прославляет протопопа Аввакума, восставшего против Антихриста[8]. В. М. Кандыба отождествляет некую выдуманную им первобытную Русскую Религию с истинным христианством, которое будто бы, несмотря на гонения, было сохранено староверами и донесено до нашего времени Е. П. Блаватской, К. Циолковским и Рерихами[9]. А вот какой позиции придерживается, например, Е. М. Луговой, бывший фотограф, а ныне главный редактор «культурно-просветительной газеты» «Советы Бабы Яги», пропагандирующей магию, неоязыческие идеи и народную медицину. Он считает себя старообрядцем, но при этом объявляет о своей полной толерантности в отношении «христианства, язычества и других конфессий»: «Я за синтез всех конфессий»[10].

В то же время при всей заявленной толерантности называются и враги староверов – чужеземцы (будь-то «иезуиты», «магометане» и пр.), которые силой или обманом устанавливали на Руси свои порядки. Луговой заявляет: «История староверов неразрывно связана с борьбой народа с ненавистным крепостничеством за свободу». Декабристы (многие из которых были западниками и состояли в масонских обществах!) приравниваются к славянофилам и объявляются старообрядцами «выступавшими за возврат к своим корням и против мировой революции»[11].

В любом случае русские неоязычники не ограничиваются сугубо религиозной стороной; они поднимают социальные, экологические и этические вопросы, как это было свойственно многим сектам XIX–XX вв. Так, один из их лидеров, А. А. Добровольский (Доброслав), понимает под славяно-русским язычеством «лад с Природой, национальное самоутверждение и справедливый общественный строй», что в его устах тождественно «русскому национальному социализму». «Речь, – пишет он, – не о том, чтобы «вернуться» в прошлое, а о том, чтобы обозначить общество будущего, исключающее общественное неравенство…» Этому, на его взгляд, и должны служить «солнечная мощь и красота наших – родных – русальских – очищающих душу и тело обрядов и празднеств»[12].

Следовательно, под русским неоязычеством следует понимать движения, ставящие перед собой цель сконструировать «истинно русскую религию», которая полностью удовлетворяла бы современным потребностям русского общества и русского государства. Речь идет об общенациональной религии, искусственно создаваемой городской интеллигенцией из фрагментов древних дохристианских локальных верований и обрядов с целью «возрождения национальной духовности». Фактически же следует говорить не о возрождении религии, а о конструировании идеологической основы для новой социально-политической общности, более соответствующей условиям модернизации. При этом религия нередко понимается как идеология. Предполагается, что национальная общность тем сплоченнее, чем больше она основывается на общенациональной идеологии, апеллирующей к заветам предков и к «самобытности». Стоит ли говорить о том, что «русская религия» должна быть свободна от каких бы то ни было иноземных влияний? Определенную роль в развитии неоязычества играет неприятие современной индустриальной цивилизации с ее варварским отношением к природе и социальным неравенством. Но еще больше неоязычников заботит сохранение традиционной культурной среды, которой угрожают нивелирующие тенденции глобализации[13].

Неоязычество – сфера деятельности городской, сильно секуляризованной интеллигенции, которая воспринимает религию прежде всего как ценное культурное наследие. Поэтому «русская религия» должна опираться на самобытную русскую культуру, что, по замыслу ее пропагандистов, заложит основы роста и укрепления русского национального самосознания. Из такой установки естественным образом вытекает стремление к радикальному пересмотру русской истории и даже концепции «русскости». Действительно, так как в течение последнего тысячелетия развитие русского народа было тесно связано с православием, – а неоязычники решительно отвергают последнее как инородный и даже вредоносный элемент, – то ничего позитивного в русской истории этой эпохи они не видят. Самые славные страницы прошлого относятся ими к более ранней древности, и это ставит их в довольно сложное положение. Ведь, во-первых, о русском народе в эпоху раннего средневековья, не говоря уже о предшествующих веках и тысячелетиях, специалистам не известно. Во-вторых, исторические источники о славянах докиевского периода, в том числе об их религиозных воззрениях, крайне скудны и фрагментарны[14].

2. Изобретение религии

Русские неоязычники настаивают на том, что высочайшего взлета культура русского народа достигла именно в дохристианское время – якобы уже тогда сформировалось «ведическое мировоззрение», намного превосходящее современные научные достижения; тогда же сложилась мощная «Русская империя», державшая в повиновении многие народы мира и одарившая их плодами цивилизации. В 1990-е гг. русским неоязычникам особенно полюбилась славянизированная форма германского «арийского мифа», пропагандой которого успешно занимались индолог Н. Р. Гусева[15] и эзотерик А. Г. Дугин[16].

Этот миф представляет русских древнейшим племенем, которое вначале обитало якобы в Арктике, где в те далекие времена был едва ли не тропический климат. Именно там русские выработали древнейшую систему ведических знаний и, по некоторым версиям, даже изобрели первую письменность. Затем из-за резкого похолодания им пришлось переселиться на юг, где на своей второй родине (некоторые считают, что это Южный Урал) они создали высокоразвитую цивилизацию. Оттуда их отдельные группы расселялись по всей Евразии, неся местным народам свою культуру, письменность и ведические знания. Так, по этому мифу, русские оказываются культуртрегерами, создателями едва ли не всех древних цивилизаций и родоначальниками многих народов мира[17]. Миф приписывает русским «нордические ценности», связанные с высокими нравственными качествами. Север оказывается и пристанищем языческих богов.

Так как исторические источники не позволяют обосновать эту точку зрения, многие ее сторонники опираются на сфальсифицированную так называемую Влесову книгу[18], присваивают чужую историю (отсюда ссылки на скифов, этрусков, фракийцев и даже мифических «атлантов» и «гипербореев» как якобы прямых предков славян) и прибегают к помощи оккультизма, который будто бы дает более точное видение исторической древности, чем традиционные научные методы[19].

Все это сказывается и на тех версиях «русского язычества», которые конструируют его активисты. Помимо восточнославянской традиции, они активно заимствуют фрагменты религиозных верований и систем из самых разных источников, – так иранский Зороастр превращается в «древнерусского пророка», индоарийский бог Агни самым чудесным образом представляется «русской богиней Огни», древний индоиранский аристократический титул «арий/арья» становится именем «славянского первопредка Ория», германские руны объявляются «славянско-арийскими» магическими символами. Стоит ли говорить о том, что некоторые авторы-неоязычники даже Христа причисляют к «славяно-русам»? Кстати, это нисколько не мешает им критиковать христиан за «искажение учения Иисуса Христа».

Ряд персонажей, которые неоязычники нередко включают в пантеон славянских богов, по сути либо не были таковыми в прямом смысле слова, либо отражают вторичный процесс переосмысления и являются результатом «кабинетного» мифотворчества. К таковым относятся Дана, Лель, Полель, Дидо, Ладо, Купало, Коляда, Ярила, Курент, Троян, Род, Морена и др. Возможно, к тому же ряду относится Чернобог и, несомненно, Белобог[20]. Один из важнейших своих праздников неоязычники устраивают в ночь на Ивана Купалу. Однако и здесь возникает нестыковка: ведь в традиционном язычестве этот праздник приходился на 24 июня по старому стилю (7 июля по новому)[21]. Но неоязычников такие мелочи не смущают, и они празднуют его 24 июня по новому стилю.

Следовательно, современные русские неоязычники не столько озабочены восстановлением славянского язычества в его первозданной чистоте, сколько используют его как тактический ресурс для идеологического сплочения русской нации в борьбе против общего врага за спасение русской государственности от распада и русской культуры – от размывания. И первая трудность, с которой они встречаются на этом пути, заключается в широкой вариативности тех религиозных представлений, которые они формируют и выдают за языческие.

Здесь отчетливо проявляются две тенденции: стремление сконструировать некий «исконный русский монотеизм» вместе с «русской» же Троицей и попытки систематизировать данные о славянском язычестве и реконструировать непротиворечивое языческое учение.

3. В. М. Кандыба: путь к русскому протестантизму?

Один из ярких представителей первого направления – профессиональный гипнотизер В. М. Кандыба, пытающийся создать нечто вроде «русской Библии». Он руководит школой «русской йоги» в Санкт-Петербурге. Это одна из неоориенталистских групп, появившихся в России сравнительно недавно под влиянием неоиндуистских религий.

Свое учение Кандыба изложил в ряде книг, главной из которых является «История русской империи», вышедшая в Петербурге в 1997 г.[22]. Ее построение явно навеяно Библией: подобно последней, автор предлагает читателю грандиозную схему развития человеческой истории, построенную по генеалогическому принципу, стержень которой составляет история русского народа. Исторические экскурсы перемежаются с изложением религиозного учения, молитвами и… политическими лозунгами. Книга написана в нарочито этноцентристском духе: в ней повествуется прежде всего о русском народе, и она обращена к нему. Правда, русский народ понимается весьма своеобразно: местами – как все население Евразии, местами же – как все представители «белой» и даже «желтой расы».

В любом случае речь идет о Русской Религии, в которой господствует Русский Бог. К пророкам этой религии, помимо вымышленных автором личностей, относятся Заратуштра, Иисус Христос, Будда и Мухаммад. Все они называются «русскими пророками», а ислам, буддизм и православие представляются молодыми ответвлениями от Русской Религии[23]. Что же это за религия? Поначалу Кандыба ассоциировал единого Русского Бога с «разумным Космосом» и утверждал, что «древние русы считали, что мир материален и ничего, кроме материи, в нем нет». Следовательно, они были «верующими материалистами»[24]. Сохраняя в целом то же, надо сказать, циничное отношение к религии, в последнее время Кандыба решил заняться созданием национальной русской религии, имеющей выраженный монотеистический характер. В ней безраздельно царствует Бог-Отец. Но не забыта и библейская Троица, понимаемая весьма не традиционно. Триединство представлено Богом-Отцом, Богиней-Матерью Огни (здесь без труда распознается ведический бог Агни) и сыном Уром.

Автор, называющий себя не только потомственным русским жрецом, но и ученым, объясняет сущность божества следующим образом. Бог-Отец – это «квантово-нулевой космический протовакуум», или «нулевой космический протовакуум», Богиня-Мать – «вселенская гравитация», или «святой дух», а Бог-Сын – «Первозданный Свет», или «электромагнитное излучение», энергия которого лежит в основе всей жизни на Земле. В частности, Уру приписывается создание «первопредка Ория»; якобы это и стало основанием для самоназвания народа – «урусы» или «орусы»[25]. Одновременно Кандыба придает Троице и иной, абсолютно субъективный, вид: здесь Бог-Отец представлен левым полушарием мозга, Богиня-Мать – правым, а Бог-сын – психикой человека. Этим он как бы подтверждает и полную субъективность своей Русской Религии: «Мы, Русы, имеем такой идеальный мир, такого Бога, которого создают наши собственные мысли, образы и чувства, поэтому судьба Царства Божия решается не только на Небе, но и внутри каждого из нас»[26].

В основе Русской Религии лежит прежде всего нравственно-этический императив, который Кандыба конструирует из элементов зороастризма, христианства, буддизма и ислама. Из зороастризма он берет дуалистическое учение о Добре и Зле, которое фактически и делает стержнем своей религии, густо окрашенной манихейскими представлениями. Ему также импонирует ницшеанское понятие «богочеловека» – он полагает, что человек способен вырастить в себе духовное существо – бога и фактически стать «Духовным Творцом как Бог»[27]. И это – не просто метафора. Формально утверждая добро и сострадание[28], Русская Религия в понимании Кандыбы запрещает страдания, осуждает падших духом, не признает нищенства и, напротив, требует оптимизма и жизнелюбия. Слабым и немощным в ней места нет. Любопытно, что, касаясь идеи посмертного воздаяния, автор специально оговаривает, что, хотя в Царство Божие и попадут «смиренные и нищие», но это – «не те, что не сумели разбогатеть, а те, что не захотели»[29].

Третья особенность Русской Религии – ее понимание цели труда. Она воспевает и ценит труд лишь в той степени, в какой он служит не личным, а общественным интересам. Труд – прежде всего «служение Родине и обществу», и едва ли не самым тяжким преступлением считается измена Родине[30]. Этим Русская Религия сознательно утверждает приоритет коллективистских ценностей перед индивидуалистическими. В этом же духе она формирует представление о смерти и бессмертии. «Объективно существует не отдельный смертный человек, – объясняет Кандыба, – а бессмертное человеческое сообщество, в котором навечно сохраняются только духовные ценности»[31]. Кандыба не признает человеческих индивидуальностей, для него существенны лишь крупные интегрированные человеческие общности. Это единственные объективные целостности, только с их существованием и следует считаться.

С этой точки зрения разъясняется и четвертая особенность, «неотъемлемая священная часть» Русской Религии, – учение о Добре и Зле. Для автора Добро и Зло – это не субъективные понятия, а объективная реальность: Добро – то, что развивает Космос, Зло – то, что его разрушает. Добро связано с духовным началом, Зло – с материальным. Лишь подавив в себе материальные побуждения и в полной мере развив духовные, можно начать победоносную борьбу с Мировым Злом. Только духовная жизнь ведет к бессмертию[32].

Автор сознательно отказывается от идеи греховности «избранного народа», в качестве которого у него фигурируют русские. Последних он представляет «священным народом, осуществляющим общекосмическую цель всего Божественного Мироздания»[33]. Описывая мировые катастрофы, случавшиеся в прошлом, он, в отличие от Библии, не ассоциирует их с наказанием за грехи. Мало того, Кандыба обвиняет христианство в том, что оно извратило подвиг Христа, приписав ему якобы искупительную жертву. На самом деле Христос боролся с исказившей древнерусскую религию «фарисейской церковью», за что она и обрекла его на мучительную казнь[34]. Так искупительная жертва за грехи человечества превращается под пером Кандыбы в символ борьбы за чистоту учения. И именно русский народ призван смести Зло с лица Земли и установить Царство Божие[35].

Не признавая греховности русского народа, Кандыба включает в свой нравственный кодекс идею индивидуального греха, который призывает изживать. К таким грехам он относит праздность, корысть, властолюбие, пьянство, блуд и т. д.[36], фактически повторяя известные христианские истины, но уже от имени Русской Религии. В частности, по примеру протестантизма он призывает отказаться от роскоши и вести скромную жизнь, но, в отличие от него, идет дальше и называет собственность грехом, мешающим вести праведную жизнь[37]. Кандыба без лишнего смущения сочиняет молитвы, не только беря за образец их христианские оригиналы, но воспроизводя последние целыми кусками, как он делает это в отношении знаменитой Нагорной проповеди[38]. Вместе с тем он не приемлет церковной организации и считает, что между человеком и Богом не должно быть никаких посредников[39]. Тем самым, возможно, сам того не ведая, он кое в чем повторяет путь, по которому прошли Кальвин и Лютер.

Остается упомянуть, что писания Кандыбы не остались незамеченными в стане агрессивных русских националистов. Один из них, самарский общественный деятель, бывший народный депутат СССР, а ныне главный редактор неоязыческой газеты «Вече Рода» А. А. Соколов, с энтузиазмом подхватил идеи о Русском Боге Роде – разумном Космосе, о древнерусских верующих материалистах и Русской Ведической традиции, идущей якобы еще от эпохи палеолита. Одновременно он отвергает христианство как «нерусскую иностранную веру», привнесенную в Россию для порабощения русских людей[40].

4. В поисках языческих богов

Другие активисты русского неоязычества настроены более консервативно. Их больше привлекает мир славянских языческих богов. Однако, пользуясь разными источниками и исповедуя разные идеи, они по-разному воссоздают пантеон этих богов. Это и неудивительно, – с такой проблемой уже столкнулись западные неоязычники, которые занялись конструированием «языческих верований» задолго до своих русских собратьев[41].

Между тем, в замыслы русских неоязычников входит формирование именно монолитной системы. Причем многие из них мечтают о солярной религии и не случайно так привержены солярной символике, которую для них олицетворяет прежде всего свастика. В последней они видят исконный славянский символ солнца, жизни и достатка[42] и с неослабевающим азартом занимаются этимологическими изысканиями, будто бы доказывающими, что предки славян и «русских» называли себя «светлыми, солнечными, детьми Солнца»[43]. На самом деле, во всем этом слышатся отголоски германского неоязычества второй половины XIX – начала XX вв.[44], которое в свое время питало нацистскую идеологию, а в наши дни снабжает идеями своих русских эпигонов.

Среди таких неоязычников можно выделить несколько групп в зависимости от их религиозной ориентации. Наиболее представительным является движение, которое пытается интегрировать массу элементов восточных и, прежде всего, неоиндуистских культов и представлений, опираясь на псевдонаучную идею о близком родстве славян с индоариями. Это движение самым естественным образом широко использует оккультное наследие Е. П. Блаватской и Рерихов, обогащая его образами славянских языческих богов[45]. Любопытно, что его сторонники с презрением относятся к кришнаизму[46]. Лишь одно «славяно-арийское» движение в современной России – Партия Духовного Ведического Социализма (ПДВС) – строит свою идеологию целиком на основе кришнаизма[47].

Некоторые неоязычники относятся к неоиндуистским культам с подозрением и опаской. Их больше вдохновляет зороастризм с его агрессивным отношением к жизни и ярко выраженным дуалистическим учением о Добре и Зле[48]. Однако сторонников таких настроений немного, и они направляют свою энергию больше на политическую, чем на религиозную деятельность.

Определенной части неоязычников импонируют древние германские культы. Здесь прежде всего выделяются сторонники «рунической магии», которые используют древнегерманские руны для самых экзотических построений и предсказаний[49]. Разгромленная органами внутренних дел в 1994 г. полуполитическая, полукриминальная организация «Легион Вервольф» представляла собой неоязыческую секту, пытавшуюся внедрить и исповедовать древнегерманские культы[50].

Наконец, в последние годы в России множится число неоязыческих групп, которые делают акцент на славянскую самобытность и стремятся восстановить древнеславянские языческие культы и ритуалы в наиболее «чистом» виде, дистанцируясь от каких-либо внешних воздействий и избегая чужеродных заимствований. Примером такой группы является культурный центр Вятичи, созданный в Москве в 1995 г.[51]. Встречаются и более экзотические варианты, пытающиеся синтезировать древнеславянское, индуистское и германское наследие, как это делают руководители арийской языческой общины Сатья-Веда, основанной в феврале 1998 г. и избравшей себе в духовные покровители бога Велеса[52].

Разнообразие нынешних неоязыческих представлений выражается, в частности, в выборе верховного бога-покровителя – одни неоязычники славят прежде всего Сварога, другие – Рода, третьи – Велеса, четвертые – Ярилу, пятые – Перуна и т. д. Это разнообразие видно из следующих примеров. Старейшина Калужской славянской общины В. С. Казаков совместно с руководителем Обнинской ведической общины Трояна волхвом Богумилом опубликовал книгу «Мир славянских богов», где делается попытка упорядочить древнеславянские верования и свести их в единую систему[53]. Символом языческого движения авторы избрали восьмилучевую свастику («коловорот»), солярный знак, полюбившийся многим русским неоязычникам. Его изображение волхвы носят на груди в качестве оберега.

Основные черты языческой религии эта книга сводит к следующим: во-первых, она обращена исключительно к «Славянскому народу» (что это за народ, не объясняется, но пан-славянская идея здесь звучит достаточно отчетливо); во-вторых, построена на политеизме; в-третьих, имеет открытую антихристианскую направленность; в-четвертых, включает обряды жертвоприношения богам; в-пятых, имеет немало индийских и египетских ассоциаций, хотя, вероятно, чисто внешних; наконец, в ней присутствует «нордическая идея» с присущей ей верой в «Северную Прародину». Также чувствуется безусловное влияние «Влесовой книги». В частности, вслед за последней авторы утверждают, что «Бог един и множествен»[54].

Своим верховным божеством эти неоязычники считают Рода, и клич «Слава Роду» принят как основное приветствие в общине. Тем самым, по-видимому, именно Рода они считают «Русским Богом», тогда как для многих других неоязычников последний больше ассоциируется со Сварогом[55]. Правда, полной ясности у авторов в этом отношении нет, и Сварога они тоже считают «Верховным божеством», «мужским воплощением Рода»[56].

В целом разделяя многие из этих положений, русская языческая община Вятичи имеет несколько иное представление о славянском язычестве. Его подробно изложил руководитель общины Н. Н. Сперанский. Он признает вариативность славянских языческих представлений – ведь у каждого племени были свои боги и свои святыни. Однако он утверждает, что периодически находились мыслители, которые ухитрялись сводить эти верования в единую систему, признающую единых общерусских богов. Подхватывая модную в современной России теорию циклизма, Сперанский утверждает, что такая кодификация древней религии происходила за последние тысячелетия уже несколько раз, но всякий раз распад раннегосударственных образований вел к ее крушению. Он хочет верить, что сейчас наступает новый период, требующий восстановления целостной системы дохристианских славянских верований[57]. Этим он и пытается заниматься.

Особенность учения Сперанского состоит в ярко выраженном манихейском представлении о вечной борьбе Добра и Зла. Добро представлено Белбогом (он же – Род) и его сторонниками, а зло – Чернобогом со товарищи. При этом в создании человека участвовали якобы оба этих бога: Чернобог создал тело, а Белбог вдохнул в него нетленную душу. Тем самым в человеке изначально заложен принцип дуализма, ему предоставляется свобода воли, а влияние бога Рода оказывается ограниченным[58]. В то же время в системе Сперанского сохраняется христианский принцип воздаяния, которого не знала ни одна языческая религия: человека, совершающего зло, на том свете ждет печальная участь[59]. Вряд ли также можно сомневаться, что образ Чернобога как носителя Абсолютного Зла навеян христианским учением о Сатане.

Белбог изображается создателем всех великих богов. Сперанский даже настаивает на том, что в силу сложного устройства мира им должны руководить множество разных богов, среди которых называются Святовит, Сварог, Дажьбог, Перун, Велес, Зоря, Хорс, Див, Мокошь, Лада, Лель, Ящер, Ярило, Жива и др. Никакого единобожия, пусть и символического, его учение не допускает[60]. Столь же разнообразны и злобные силы, помогающие Чернобогу, – Кощей, Морена, Лихо и др. Среди них отчетливо выделяются персонажи русских народных сказок, присутствие которых в дохристианских славянских верованиях сомнительно. И уж совсем фантастичным выглядит авторская интерпретация Хорса, в котором Сперанский видит коня бога Святовита[61].

Особое место в религиозном учении Сперанского занимает «Великая богиня России» – «Мать Сыра Земля». Взятое из русского фольклора, это представление о единстве человека не только с окружающим ландшафтом, но прежде всего с кормящей его землей, должно порождать высокоэмоциональное отношение к территории обитания своего народа и готовность защищать ее до последней капли крови. Для этого Родина-Россия и отождествляется с образом Великой Богини[62]. Возможно, этот образ навеян книгами писателя В. И. Щербакова, который в 1990-х гг. занимался популяризацией образа Богородицы как покровительницы и спасительницы Земли Русской. Не связывая ее впрямую с христианством, он понимал ее весьма своеобразно, как Богиню-Мать, известную разным народам в разные эпохи под разными именами, – здесь и египетская Изида, и греческая Афродита, и древнеиранская Анахита, и, особенно, «Птица Матерь Сва», заимствованная из поддельной «Влесовой книги»[63].

В то же время Сперанский стремится избежать смешения славянского язычества с иными традициями – поэтому он отвергает основанную на индуизме «Живую Этику» Рерихов как учение, непригодное для России. Равным образом он отвергает и христианство, основанное на «семитской идеологии», ссылаясь при этом на антихристианскую и антисемитскую литературу от эпохи Просвещения до нынешних сочинений Доброслава. Зато ему симпатично «русское народное христианство», которое будто бы «вытравило из христианства семитскую идеологию». Похоже, вопреки научным данным и даже мнению многих других русских неоязычников Сперанский ограничивает «индоевропейское начало» лишь европейскими народами, отлучая от него обитателей всех иных континентов, включая и Индию, но при этом все же усматривая родство русского язычества с идеями Ригведы[64].

Религия Сперанского – это религия спасения. Путь к спасению ему видится в бережном отношении к окружающей природе и в сохранении культурного наследия предков. Напротив, якобы не проявляющая заботы о природе и культуре технократическая цивилизация Запада идет к своему краху, и России следует всеми силами этого избежать, в чем ей поможет возвращение к язычеству[65]. Любопытно, что учение Сперанского имеет ярко выраженный культурный акцент и воскрешает старую немецкую идею, противопоставляющую культуру цивилизации. В этом можно усмотреть комплекс меньшинства, который встречается у части русской националистически настроенной интеллигенции, ощущающей свою отчужденность от государства. Сперанский специально оговаривает, что служение Родине следует отличать от служения государству[66], и ему импонирует идея «духовной независимости человека от социальных институтов», на которой будто бы покоится язычество[67].

От описанных городских неоязыческих общин отличается «семья» А. А. Добровольского (Доброслава), который создал свою неоязыческую общину в деревне Васенево Шабалинского района Кировской области. Свое учение Доброслав строит на культе плодоносящих сил природы и фаллическом культе. Он считает древних славян солнцепоклонниками и исповедует культ Ярилы-Солнца. В нем он видит «всеобъемлющую, всемогущую и всеблагую силу», «воплощение природной мудрости», и его главный лозунг – «Слава Яриле». Посланником Солнца он считает «живой огонь», «олицетворяющий вечную жизнь семьи и рода». Любопытно, что солнцепоклонничество заставляет Доброслава отказаться от распространенной у русских неоязычников идеи о расположении центра русского традиционализма на Севере. Для него священным является Восток, откуда восходит солнце; туда якобы были обращены и древнейшие святилища[68]. Тем не менее он разделяет рассмотренный выше миф о русах как народе многотысячелетней древности, широко расселившемся в далеком прошлом по Евразии и давшем жизнь многим другим народам[69].

Христианская идея страдания глубоко чужда Доброславу, в отличие от христианских же чувства вины и потребности в искуплении. Суть последних он видит в бережном отношении к Природе. Он сознательно исповедует экоцентризм и выступает против искусственного нарушения законов Природы, чем, на его взгляд, грешит христианский антропоцентризм[70]. Сам же он исходит из того, что «славяне – дети леса», одухотворяет лес, наделяет его сознанием и учит любить природу, и прежде всего деревья и цветы, как женщину. И это не метафора. Главным для Доброслава является радость жизни здесь и теперь, именно жизнь человека на Земле представляет истинную и базисную ценность. Основой мира для него является плотская любовь, и в центре его учения лежит поклонение животворящему мужскому половому органу («Херу»), «мужественному символу солнечного начала». Поэтому ритуальные действа проводятся в форме буйных эротических игрищ вокруг вырезанного из дерева вертикального столба, символизирующего мужской член – «Ярую силу». Его-то и называют «Хер». Этот ритуал побуждает участников к совокуплению, в котором они видят священнодействие во славу бога Рода, означающее физическое и нравственное здоровье, выражение творческой мощи Матери-Природы, не позволяющей погибнуть «славянскому Роду-племени»[71].

Любопытно, что Доброслав устраивает праздник Купалы-Солнцеворота не 24 июня, как многие другие неоязычники, а 25 июня. На этот праздник отовсюду съезжаются любители язычества, и Доброслав регулярно устраивает обряд их расхристианивания и имянаречения.

Помимо сил Природы, Доброслав почитает духов предков, которые, как он считает, влияют на живых сородичей. Это – духи рода, объединяющие его в единое нерасторжимое целое; их могилы (древние курганы) Доброслав считает священными[72]. В частности, единственный расположенный в окрестностях деревни Васенево курган он объявил могилой вятичей[73], хотя вятичей в древности в этом районе не было. Народ он производит исключительно от какого-то древнего рода: «от РОДА народились все родичи, связанные с ним и между собой СВЯЩЕННОКРОВНЫМИ УЗАМИ; одна большая семья – НАРОД»[74]. Тем самым, Доброслав не только придерживается крайнего примордиализма, но и нарушает имманентно присущее языческой древности правило родовой экзогамии. Зато он свято соблюдает принцип «расовой чистоты», что для него является главным.

Доброслав рисует Золотой Век юного еще человечества, когда духи леса, и прежде всего Матери Природы, включая Бабу-Ягу, были благосклонны к человеку. Тогда в мире господствовала гармония, человек не убивал животных и ему нечего было опасаться враждебных ему неведомых сил. Эти благословенные времена Доброслав относит к эпохе палеолита, что идет вразрез с представлениями большинства русских неоязычников, отождествляющих ранних славян с земледельцами. Нарушение гармонии Доброслав связывает с появлением скотоводства и кровавых жертвоприношений животных. По его мнению, – и здесь он полностью расходится как с научными знаниями, так и со многими другими неоязычниками, – древние арийские племена долго от этого воздерживались, так как их солнечный бог Митра якобы не приветствовал кровавые жертвоприношения[75]. Доброслав не упоминает об огромной роли жертвоприношений скота в иранском культе Митры и не принимает во внимание развитое скотоводчество у древних индоевропейцев. Возможно, поэтому в его произведениях не найти упоминаний о столь почитаемой русскими неоязычниками «Влесовой книге», где живописуются походы «предков-скотоводов». Однако он с неодобрением отзывается о кровавых жертвоприношениях, якобы свойственных древнеиудейской религии и приносимых Иегове[76]. Как бы то ни было, в цивилизации, корни которой он находит в «жидохристианстве», Доброслав не видит ничего, кроме бескультурья и «отпадения от Природы»[77].

Объявляя себя язычником, Доброслав не отказывается и от оккультизма, – он пишет о всемирных сострадании и симпатии как о якобы оккультном сверхполе, охватывающем Вселенную, о «нравственно-космологическом единстве бытия», о биоэнергии, излучаемой в момент смерти, о телепатии, Карме, астрале, Единой Изначальной Воле и Мировом Разуме[78]. Он также свободно заимствует языческие представления из разных культур мира – Африки, Центральной Америки, Китая, Сибири. Его не смущает тот факт, что это способно подорвать идею славянской самобытности.

Мало того, Доброслав включает в свое учение и некоторые христианские идеи. О чувстве вины и потребности в искуплении уже говорилось. Кроме того, он признает посмертное воздаяние, якобы определяющее «последующее воплощение»[79], хотя и оговаривает, что славянское подвижничество и самопожертвование отличались полным бескорыстием, не предполагающим какого-либо воздаяния[80]. Тем не менее он пишет о неотвратимости Высшего Правосудия[81], и это тоже раскрывает определенные христианские истоки его мировидения.

5. Общинная жизнь

Таким образом, современное русское неоязычество, во-первых, представлено разнообразными вариантами, а во-вторых, эклектически соединяет в себе фрагменты разных религиозных систем, включая и христианство. Это выражается и в ритуалах. Отличие неоязыческих ритуалов и празднеств от исконных языческих состоит в том, что первые имеют исключительно общинный характер, тогда как среди последних выделялись и общеплеменные, и семейные, и индивидуальные. Ритуальное славление богов русскими неоязычниками происходит на специальном, открытом месте. Для некоторых московских и родственных им неоязычников таким центром служит ритуальная площадка («капище»), где расположены «родовой столб», жертвенники и кострище («крада»). Доступ к священной площадке имеют только жрецы, остальные же члены общины располагаются за ее пределами. Жертвенники находятся в северной части святилища, поэтому во время ритуала и жрецы, и «общинники» обращены лицом на Север в соответствии с мифом о Северной прародине – «Гиперборее», где будто бы и располагается священный мир богов. Тем самым лишний раз подчеркивается оппозиция «безбожному Югу», откуда приходит Зло. Любопытно, что миф о «Прародине» влияет и на летосчисление: неоязычники начинают «Славянскую эпоху» с XII тыс. до н. э., когда легендарный материк будто бы ушел под воду в результате всемирной катастрофы[82].

Неоязыческие ритуалы делятся на те, которые совершаются только членами общины и недоступны для сочувствующих и интересующихся, и те, на которые приглашаются новые лица, способные стать будущими членами общины. Впрочем, не каждый удостаивается такого приглашения; по мнению некоторых «общинников», не следует приглашать нерусских («тех, кто спустился с гор»), особенно евреев и полукровок. Полноправным членом общины признается только тот, кто прошел обряд расхристианивания, получил языческое имя и регулярно участвует в деятельности общины. Такие люди легко узнаваемы – по приходе на место ритуала они надевают русские традиционные одежды: мужчины – расшитые рубахи, подпоясанные кушаком; женщины – стилизованные сарафаны. На шее они носят специальные деревянные или кожаные обереги на шнурках.

Современные горожане, занятые в будни на работе, не имеют возможности строго соблюдать календарные праздники. Поэтому праздники нередко устраиваются в субботу. Как правило, в них участвует в основном молодежь и, реже, люди среднего возраста. Мужчины составляют подавляющую часть. Среди участвующих в обрядах встречаются студенты, учителя, руководители спортивных секций, журналисты, военные, спецназовцы, домохозяйки и т. д. Хотя теоретически ритуальные функции могут выполнять и женщины, на практике неоязыческие жрецы представлены только мужчинами. Это, как правило, – молодые люди, что также плохо согласуется с исконными языческими представлениями о «старейшинах». Никаких феминистских тенденций в русском неоязычестве не наблюдается[83].

Чему бы ни был посвящен праздник, он обычно сопровождается ритуалом раскрещивания и приемом в общину новых членов. В книге Казакова и Богумила такой ритуал описывается следующим образом[84]. Испытуемый опускается на колени на ветки или сено. Это место с помощью ножа обводят замкнутым кругом. Если славяне-христиане видят в этом защиту от нечистых сил, то совершенно очевидно, что язычники отождествляют последние с христианством. Затем следует очистительный обряд: испытуемому омывают голову, срывают с него и топчут старую рубаху, которую затем сжигают, – это означает полный разрыв с прежней жизнью. Трое волхвов обносят испытуемого огнем, осыпают зерном, обдувают воздухом, производя очистительные движения руками. Затем они обходят его посолонь, держа правые руки над его головой и троекратно провозглашают «Гой» или «Сва»[85], после чего поднимают руки к небу и громко троекратно произносят имя, избранное для испытуемого общиной по согласованию со жрецами. Круг разрывается, и новообращенный приносит свое первое жертвоприношение зерном. Ему дают выпить ковш сурьи (медовухи) для поминовения предков, которые берут его под свое покровительство.

В количественном отношении и по степени вовлеченности в языческую ритуальную жизнь неоязычники представлены в России тремя группами. Первая – небольшие общины бывших горожан, которые селятся в сельской местности, живут обособленно и регулярно исполняют языческие ритуалы и моления. Примером может служить семья А. Добровольского (Доброслава). Вторая – представители городской интеллигенции, которые живут обычной жизнью, но несколько раз в год по языческим праздникам собираются для исполнения ритуалов. Наконец, третья группа – «идеологические язычники», для которых язычество – определенное мировоззрение, способ выразить свое отношение к окружающему миру. Для них язычество – не столько религия, сколько идеология, и оно сводится к ряду мифологем, среди которых немалую роль играют антисемитские построения, особенно «арийский миф». В последнее время именно в этой группе распространяется идея, что язычество – вовсе не религия, а система научных ведических знаний, которыми владели древнейшие славянские предки, но затем были почти полностью утрачены[86]. Раздается призыв к их возрождению, разработке и широкому распространению во благо человечества. Среди таких идей с устрашающей скоростью возрастает роль расового подхода и расизма, все больше говорится о необходимости спасения Белого Человека.

Первая группа невелика по размерам. Возможно, – это несколько десятков общин по несколько человек в каждой. Вторая группа крупнее – в каждой из городских языческих общин по несколько десятков человек. Эти общины имеются в десятках городов России, причем в больших городах, таких как Москва, встречается до четырех-пяти и более общин. Самая крупная группа – третья. Именно эти люди более всего склонны к политической консолидации на основе неоязыческих идей. И все же неоязыческие движения отнюдь не имеют массового характера[87].

6. Неоязычество и христианство: братья-недруги?

Почти все русские неоязыческие движения весьма негативно относятся к христианству. В чем же причина? Во-первых, понимая «русский народ» расширительно, как единство трех компонентов, русские неоязычники обеспокоены тем, что разные христианские конфессии, по сути, разорвали его на части и мешают сплочению. Путь к последнему неоязычники видят в формировании единого «русского» самосознания на основе славянского язычества, которое они ошибочно представляют как целостную непротиворечивую систему. Во-вторых, неоязычники отвергают антропоцентризм христианства, его сознательное стремление возвысить человека над окружающим природным миром, пренебрежение радостями жизни на Земле и установку на посмертное воздаяние. В этом неоязычники видят корни бездумного хищнического отношения современного человека к природе, способного ее окончательно погубить и тем самым поставить точку в истории человечества. В-третьих, неоязычники активно не приемлют христианского смирения, подозревая в этой установке заговор внешних сил с целью поработить славян[88]. Христианство представляется им чужеродной идеологией, занесенной извне и не соответствующей «русскому духу». Многие неоязычники видят в христианстве ядовитую, разрушительную идеологию, специально созданную евреями для установления мирового господства. Вот почему антихристианство русских неоязычников фактически означает юдофобию и ведет к созданию образа реального, материализованного врага, и вот чем объясняется их высокая политическая активность, направленная прежде всего против этого врага[89].

Одно из коренных отличий русского неоязычества от христианства связано с решением проблемы Добра и Зла. Ведь с христианской точки зрения, признающей греховность человека, водораздел между ними проходит через душу каждого и человек прежде всего должен преодолеть зло в себе самом. Напротив, неоязычники, отрицающие исконную греховность, выносят зло вовне. И это заставляет их искать внешнего врага и готовить себя к физической борьбе с ним: вот откуда большой интерес к славянским боевым традициям.

Но пока до физического насилия дело не дошло, русские неоязычники борются с евреями идеологическими способами. Во-первых, опираясь на «Влесову книгу» (но отнюдь не на исторические источники!), они настаивают на том, что у славян никогда не было кровавых жертвоприношений. Подтекст таков, что у евреев они практиковались, а это ведет неоязычников прямо к кровавому навету, который они, ничуть не смущаясь, заимствуют из традиции христианского антисемитизма. Во-вторых, утверждается, что «славянские ведические знания» являются исконными и из них будто бы и черпали информацию создатели Библии. В-третьих, славянский политеизм самым неожиданным образом увязывается с «монотеизмом», который якобы является исконно славянским наследием (во «Влесовой книге» говорится: «Бог един и множествен»). Соответственно, в-четвертых, именно славяне объявляются «избранным народом». В-пятых, хананеи относятся, если и не к славянам, то к их ближайшим родственникам. Тем самым, приход древних израильтян под руководством Иисуса Навина в Палестину трактуется как первое (но далеко не последнее) посягательство евреев на исконно «русские» территории. Наконец, некоторые идеологи неоязычества объявляют Христа «русским пророком».

Как на все это реагирует Русская Православная Церковь (РПЦ)? Вот уже более десяти лет с нескрываемой тревогой она наблюдает за религиозным плюрализмом, расцветающим на бескрайних просторах России. Однако лишь с середины 1990-х гг. РПЦ проявила решимость и резко осудила те новые религиозные течения, которые считает вредными, и продемонстрировала волю к борьбе с ними.

Проходивший в декабре 1994 г. очередной Архиерейский Собор РПЦ выступил с обращением «О псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме», тем самым обозначив своих основных врагов. В этом обращении была выражена обеспокоенность появлением в России массы лжепророков, старых гностических культов и «новых религиозных движений», стремящихся к пересмотру традиционных христианских ценностей. Среди таких движений назывались язычество, оккультизм, колдовство; были приведены и списки тех движений, которые вызывают у РПЦ особую озабоченность и которые она объявила несовместимыми с христианством[90]. Одновременно в целом ряде своих посланий Патриарх Алексий II выступил против враждебных РПЦ движений, среди которых иногда упоминались и неоязыческие.

Помимо широковещательных заявлений, РПЦ начала практическую работу по борьбе с иными религиями и, в особенности, с теми, кого она считает «тоталитарными сектами» (термин предложен А. Л. Дворкиным). В частности, для этого в Москве были созданы информационно-консультативный центр имени священномученика Иринея Лионского во главе с А. Л. Дворкиным (в 1995 г.), информационно-миссионерский центр «Сектор» при Университетской церкви Св. мученицы Татианы во главе с А. Егорцевым (в 1995 г.) и Центр по реабилитации жертв нетрадиционных религий памяти А. С. Хомякова при церкви «Всех скорбящих радости» под руководством отца Олега Стеняева (в 1993 г.). В 1995 г. при Всецерковном православном молодежном движении (Санкт-Петербург) были созданы Миссионерский центр и миссионерские группы для противодействия влиянию «тоталитарных сект», а также Комитет спасения от тоталитарных сект (руководитель – Н. Русских). Наконец, с 1996 г. при РПЦ действует Миссионерский отдел и учреждена общецерковная миссионерская структура, перед которой поставлена задача борьбы с «инославными религиями и сектами»[91].

За последние несколько лет в целом ряде православных изданий была проведена широкая идеологическая кампания, направленная против «тоталитарных сект». С начала 1990-х гг. в православных газетах и журналах регулярно печатались критические материалы, направленные против «тоталитарных сект», а газета «Православная Москва» начиная с конца 1995 г. выпускает специальное приложение «Миссионерское обозрение», посвященное борьбе с ними. Кроме того, было издано несколько информационных сборников, посвященных деструктивной деятельности таких сект.

При этом русское неоязычество сплошь и рядом остается вне поля зрения критиков. Достаточно сказать, что в миссионерском справочнике, выпущенном для нужд РПЦ, среди нескольких десятков учтенных сект и движений были упомянуты лишь две группы русских неоязычников, причем далеко не самые основные, – группа Доброслава и «Церковь Нави» и, наряду с ними, марийское языческое движение «Ошмарий-Чимарий»[92]. И это при том, что в России существуют уже десятки неоязыческих общин и движений! Православные газеты и журналы, развернувшие яростную кампанию против «тоталитарных сект», почти не упоминают о русских неоязычниках.

Любопытно, что, касаясь в своих выступлениях взаимоотношений с иными конфессиями, в том числе нехристианскими, Патриарх Алексий II, как правило, избегал упоминания русского неоязычества[93]. Ни одна из русских неоязыческих общин не фигурировала и в обращениях Архиерейских Соборов, если не считать ряда псевдохристианских сект («Белое Братство» и др.), которые не считаются неоязыческими в строгом смысле слова. На этом фоне особенно разительной выглядит та отчаянная борьба, которую РПЦ вела в последние годы с реформаторами-«новообновленцами».

Для нашей темы определенный интерес могут представлять выступления русских священников против некоторых идей кришнаизма, оккультизма и теософии в той мере, в какой эти идеи разделяются некоторыми русскими неоязычниками. Священники высказываются против отождествления человеческой души с Богом, с Абсолютом, против убежденности в безгреховности человека, против полного отрицания телесного и ненависти к материи. Они обращают внимание на отсутствие в православии, в отличие от индуизма и неоиндуизма, обычая вегетарианства (некоторые неоязычники, опираясь на «Влесову книгу», его пропагандируют), учения о переселении душ и представлений о кармической необходимости, фактически отрицающих свободу воли[94].

Почему РПЦ, развернув активную деятельность против своих духовных недругов, почти полностью игнорирует русское неоязыческое движение? Прежде всего потому, что Русская Православная Церковь понимает язычество очень широко[95]. Для нее – это не только политеистические религии, но зачастую все какие бы то ни было нехристианские религии вообще, в частности восточные, а также некоторые христианские секты и даже, по мнению отдельных священников, – католичество и протестантизм.

Тем не менее идеологи русского православия обладают информацией о русском неоязыческом движении и следят за его развитием[96]. Поэтому особый интерес представляют те немногочисленные публикации, в которых прямо обсуждается вопрос о современном русском неоязычестве и взаимоотношениях с ним РПЦ. Одним из немногих на эту тему высказался священник М. Козлов, преподаватель Московской духовной академии и настоятель Университетской церкви Св. мученицы Татианы. Возрождение славянского язычества он ставит в прямую связь с развитием кришнаизма, увлечением НЛО и «пришельцами», интересом к целителям, астрологам и экстрасенсам. Все это он называет язычеством, определяя его как магическое направление по преимуществу. Вместе с тем, как явствует из его слов, главные разногласия между РПЦ и русским неоязычеством лежат далеко за рамками религии и связаны прежде всего с пониманием национальной идеи.

Мы помним, что неоязычники обвиняют христианство не только в отказе от исконной самобытной культурной традиции, но в жестоком ее уничтожении. На это Козлов отвечает, что национальные беды и унижения, подчинение завоевателям или революционерам даны человеку за грехи (вспомним, что язычество отвергает идею изначальной греховности) и не являются Абсолютным злом. Абсолютное зло – это то, что губит душу. И в этом смысле в 988 г. произошло едва ли не самое значительное событие во всей русской истории – переход к христианству спас душу русского человека от дьявола. Следовательно, в отличие от русских неоязычников, Церковь не считает культуру и государство самоцелью: государство не должно замыкаться на себе, ибо его предназначение – забота о духовном благе подданных. А духовность русского человека, его культура, письменность, национальное самосознание в течение последнего тысячелетия основывались на церковно-православной традиции. Козлов отвергает какой бы то ни было вклад «народного язычества» в культуру, иллюстрируя это тем, что все выдающиеся русские люди были христианами, а все высшие достижения русской культуры (архитектура, искусство) связаны с христианской православной традицией. Мало того, для обоснования своей позиции Козлов прибегает и к теории прогресса, заявляя, что христианство вывело людей из лесов, из «естественного состояния», из звериной жизни и сделало их «высшим творением Бога».

Отвергая экологическую направленность неоязычества, Козлов выступает против идеализации первобытной жизни современным городским человеком и настаивает на том, что никакой гармонии с природой традиционный мир не знал. Он отводит и обвинение в умерщвлении плоти, брошенное христианству неоязычниками. По мнению Козлова, воздержание и разумное самоограничение не вредят здоровью. При этом идеалом для него служит монах-аскет. Козлов, кроме того, отвергает нравственные основы язычества, считая его сластолюбивым, мстительным, жестоким.

Далее, Козлов категорически отрицает понимание религии как идеологии и связывает его с атеистическим воспитанием, которое оказало сильнейшее влияние на становление русского неоязычества. Поэтому он отказывается видеть в христианстве результат «еврейских козней» против «арийцев». Вместе с тем он отвергает обычное неоязыческое обвинение христиан в излишнем смирении. Да, христианство проповедует прощение врагов, но – врагов людей, а не Бога! Кроме того, по мнению Козлова, прощая личных врагов, христиане обязаны бороться с общественным злом и защищать слабых и угнетенных[97]. Того же мнения придерживается и проведший много лет в эмиграции М. Назаров, который подчеркивает, что взгляд на христианство как «религию рабов» пришел прямо из учебников научного атеизма и что, напротив, христианство – религия не слабых, а благородных и мужественных[98].

Нельзя также не заметить, что, в отличие от Бердяева, открыто осудившего антисемитизм[99], рассматриваемые здесь авторы старательно обходят этот вопрос, хотя непредвзятому читателю трудно не заметить антисемитизма, заложенного в неоязыческой версии истории. Мало того, признавая роль евреев в подготовке христианства, Назаров, например, фактически воспроизводит версию христианского антисемитизма, обогащая ее конспирологическими прогнозами, восходящими к «Протоколам сионских мудрецов». Он не только упрекает евреев в том, что они не поняли замысла Бога и отвергли Христа, но видит в иудаизме «языческий соблазн» и, похоже, искренне верит в стремление евреев к мировому господству. Формально отвергая антисемитизм, фактически Назаров именно его логикой и руководствуется. Упрекая евреев в излишнем «материализме» и приверженности соблазнам земного мира, он пытается доказать, что они привили этот вирус Западу, в результате чего тот отпал от христианской истины и стал поклоняться «демократическому тоталитаризму», требующему введения «нового мирового порядка». Назаров призывает сплотиться перед «антихристианским натиском», движущую силу которого он видит в Западе и евреях.

Самыми ненавистными силами Назарову представляются «общечеловеческие ценности» и настроенная прозападнически интеллигенция[100]. Иными словами, порицая русское неоязычество за наивность и «бегство в утробу истории», Назаров сближается с ним по многим пунктам – в агрессивной антизападнической позиции, в понимании «зловредной» миссии еврейства, в двуцветном видении мировой истории как бесконечной борьбы между силами Добра и Зла, в отстаивании непреходящих ценностей традиционной русской культуры.

В принципе эта откровенно антизападническая позиция близка настроениям, царящим в РПЦ, и ее открыто отстаивают некоторые православные священники. Так, диакон А. Кураев видит в «поклонении совести, нации, искусству, здоровью, богатству, науке, прогрессу, общечеловеческим ценностям, космосу» проявление языческих склонностей[101]. А протоиерей А. Салтыков называет гуманизм и преклонение перед культурой новой языческой религией[102]. Все это – не что иное, как отрицание современных демократических ценностей, которые одни православные авторы пытаются дискредитировать как языческие[103], другие – как ложно понятые христианские. В любом случае, как отмечает священник Г. Давыдов, с точки зрения традиционной культуры существование Запада не имеет никакого смысла[104].

Общим местом в современной православной прессе является утверждение, что только православие несет истинный свет христианства, что оно служило и служит основой русской традиционной культуры и русского национального самосознания и что ограничение деятельности иных, в особенности зарубежных, конфессий на территории России требуется для защиты русской идентичности. В частности, в заявлении Архиерейского Собора 1994 г. говорилось, что возникающий религиозный плюрализм «разрушает традиционный уклад жизни, сложившийся под влиянием Православной Церкви, единый для нас духовно-нравственный идеал, угрожает целостности национального самосознания и культурной идентичности»[105]. Аналогичные мысли не раз звучали в речах Патриарха Алексия II[106], в выступлениях православных священников[107] и в резолюции IV Всемирного Русского Народного Собора, состоявшегося в мае 1997 г. под руководством Патриарха[108]. Тем самым, эта концепция фактически отвергает универсализм христианства и делает его исключительно русской религией. Мало того, именно православие иногда объявляется истинным христианством[109].

Все это подтверждает характеристику, которую РПЦ получила в сборнике, выпущенном Российской академией государственной службы при Президенте РФ в 1997 г. Его авторы отметили наличие в современной идеологии РПЦ «националистической (шовинистической) и политической (монархической) доктрины консервативной… направленности»[110]. Демократически настроенные священники подтверждают наличие в РПЦ крайне консервативных настроений[111]. Мало того, отдельные иерархи РПЦ поддерживают и распространяют версию о ритуальных убийствах, возводя их корни к неким «колдунам Иудеи», которые якобы использовали головы убитых детей для ворожбы[112]. Этим фактически возрождается кровавый навет.

Итак, можно сделать вывод, что РПЦ обосновывает свою позицию в отношении тех, кого она считает враждебными себе, не столько различиями в понимании божественного, расхождениями в догматике, неприемлемостью нравственно-этических принципов этих движений, сколько национально-патриотической риторикой. В этом отношении ей приходится вести борьбу на одном поле вместе с патриотически настроенными русскими неоязычниками, с которыми она делит общих врагов – Запад, либералов и демократов, и, конечно же, евреев.

Покойный Митрополит Иоанн, пользовавшийся высоким авторитетом в кругах русских национал-патриотов, похоже, нашел платформу для примирения церкви с неоязычеством. Главным для него являлась борьба против общего врага, и он утверждал, что «ревностный язычник и враг христианства Святослав, как никто другой, способствовал разрушению самого главного внешнего препятствия на пути православия духа»[113]. Иоанн, а вместе с ним и многие современные русские националисты, видят это препятствие в иудаизме, ужасный образ которого преследует их как кошмарный сон, – он грозил Руси во времена Хазарии, и эта угроза остается не менее актуальной и сегодня.[114] Митрополит Иоанн Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. СПб., 1994, с. 19, 22–24.

Е. Л. Мороз

Язычники в Санкт-Петербурге

Зарождение неоязычества в Санкт-Петербурге относится ко второй половине 80-х гг. Преподаватель одного из военно-морских училищ города В. В. Безверхий начал проповедовать ведическое учение и объединил своих последователей в Союз волхвов. Ведизм Безверхого представлял собой оригинальную переработку концепции эмигранта Юрия Миролюбова, который прославился как первооткрыватель священного писания современных русских язычников – так называемой «Влесовой книги». В действительности это очевидная для всех специалистов фальсификация, созданная Миролюбовым во второй половине 50-х гг. во время его пребывания в Сан-Франциско[115]. На основании своих фантазий Миролюбов «реконструировал» древние славянские верования. В его воображении языческая религия славян оказалась несколько упрощенной версией того же учения, которое заключено в индийских «Ведах», – отсюда и само название «ведизм».

Основу ведизма составляет учение о триединстве разных форм бытия Явь-Правь-Навь – концепция, составленная по образцу весьма вольно пересказанного или плохо понятого индуизма. Эта претенциозная заумь должна была доказать необычайную интеллектуальную изощренность ведической религии и тем самым восславить культуру древних славян. Однако по мере перемещения из Сан-Франциско в Россию и Санкт-Петербург ведическая фантазия политизировалась и составила основу наиболее радикальных форм русской националистической идеологии. Измышления Безверхого могут служить примером реализации этой тенденции: в его интерпретации акцент был перенесен с идеи славянской мудрости на право славянского расового избранничества, и главным содержанием ведизма стало учение о Великой Белой Расе, которой должно принадлежать мировое господство. Согласно Безверхому эта раса восходит к благородным кроманьонцам, тогда как монголоиды и негроиды произошли от примитивных гоминидов – питекантропов и синантропов. Политической целью Союза волхвов было объявлено подчинение и частичное истребление прочих рас, в первую очередь евреев, а также людей смешанной крови, которые по терминологии Безверхого обозначаются как «ублюдки». В трудах этого времени Безверхий без каких-либо существенных оговорок объявлял своей задачей «победу фашизма»[116]. Ведическое учение должно было реализоваться именно в такой политической форме.

Инициатива Безверхого лишь немногим предвосхитила время общего выступления националистических группировок, решительно заявивших о себе в ходе митингов, которые проходили летом 1988 г. в Румянцевском саду, расположенном рядом со зданием Академии Художеств. Однако в том же году деятельность Союза волхвов стала известна КГБ. Правоохранительные органы, в общем терпимо относившиеся к националистам, в данном случае проявили решительность – столь откровенная пропаганда фашизма казалась одиозным явлением. Впрочем, вмешательство не было слишком строгим. Все свелось к тому, что Безверхий получил официальное предупреждение и заявил о прекращении своей языческо-фашистской проповеди, что, конечно, никоим образом не соответствовало реальности. Даже объявление роспуска Союза волхвов не помешало его участникам продолжить свою деятельность. Крах коммунистического режима развязал им руки, и уже в начале 90-х Безверхий издал серию сочинений с изложением своего расового учения, объясняющих, как на протяжении тысячелетий коварные заговорщики евреи злоумышляли против благородных белых – арийских народов, главным из которых является русский народ. Это единственный пункт, в котором доктрина Безверхого принципиально отличается от фашизма немецкого образца, что явно осознает и сам Безверхий, опубликовавший сокращенный вариант «Моей борьбы» Гитлера. Из книги были изъяты призывы к покорению славянских земель, но тщательно сохранены все антисемитские заявления вождя Третьего Рейха, а в предисловии сообщалось, что главной ошибкой Гитлера была его неспособность договориться со славянами о совместной борьбе против еврейства. После многократных обращений в прокуратуру Санкт-Петербурга представителям демократической общественности города удалось возбудить против Безверхого уголовное дело с обвинением в пропаганде межнациональной розни, но Петербургский городской суд не усмотрел в его деятельности состава преступления. 15 февраля 1993 г. Безверхий был оправдан[117], что вызвало ликование в рядах националистов, отметивших свою победу демонстрацией антисемитских лозунгов на Невском проспекте.

Инициатива Союза волхвов была продолжена созданным в 1990 г. Союзом венедов, члены которого в знак своей признательности присвоили Безверхому звание Дед венедов. В течение нескольких лет именно Союз венедов, в котором действовали ученики Безверхого, был наиболее заметной неоязыческой группой Санкт-Петербурга. Черно-желто-белые флаги венедов, украшенные «соколиными» знаками или особыми свастиками, были непременным атрибутом всех сколько-нибудь значительных собраний петербургских националистов, включая митинги на Дворцовой площади. Стремясь расширить свое влияние, венеды активно привлекали представителей других регионов и даже других народов. Членами их союза стали Великий Волхв Сибири и Дальнего Востока В. П. Стариков, армянин А. О. Степанян, которого прочие венеды именуют Ревнитель Учения Силы Знаний Хават Гителикин, т. е. Бхагават Гиты, а также недавно скончавшийся украинский язычник Ю. Г. Лисовой, который проживал в Лондоне, но вступил в петербургский союз в качестве Волхва Ревнителя Перуна.

Подобно московской «Памяти», венеды прошли путь от культурно-исторического просветительского общества до политической партии и даже объявили об образовании Ведической твердыни, цель которой – сплочение ведистов всего мира. В опубликованных списках ведических общин наряду с тремя петербургскими организациями упоминаются общины в Самаре, Курской области, Владимире, Крыму и Новороссийске. Ожидается появление их и на других континентах, в ожидании чего поклонник «Бхагават Гиты» Степанян получил звание Волхв Передней Азии и Африки, а некто О. Е. Бурхгардт – Волхв Западной Европы, Америки и Австралии[118]. Это – перспектива, а в настоящее время венеды стараются координировать деятельность разных националистических объединений и сотрудничают с ними. Среди их петербургских союзников особо выделяется Народно-социальная партия, руководитель которой – Юрий Беляев прославился участием в войне на территории Боснии, а также карликовая Национально-демократическая партия, вождь которой Евгений Крылов был некогда одним из «советников» Безверхого. Членам союза удалось привлечь и московских единомышленников, которые печатались в изданиях венедов, в их числе – староста тириверов-сварожичей Александр Белов и руководитель Национал-социального союза Виктор Якушев. Особого упоминания достоин Всеволод Разумов из Мурманска. Судя по письму, опубликованному в «Родных просторах» (1993, № 3, с. 20), этот российский гражданин в действительности является одним из правивших некогда на планете Фаэтон Богов разума. Он сошел на землю «в единственном статусе Зевса, Ахурамазды, Юпитера, Свентовита…», дабы вести здесь «священную войну» против скрывающихся под обликом демократов инфернальных черных бесов.

Не удовлетворившись межпланетными контактами, «венеды» попытались вступить в диалог с предполагаемыми европейскими единомышленниками. С этой целью они отправили письмо редактору немецкого журнала «Мысль и Память» баронессе Сигрун фон Шлихтинг, обрадовав ее сообщением, что немцы на самом деле являются славянами, которых заставили говорить по-латыни коварные евреи и католические монахи[119], – о существовании языков германской группы авторы письма явно не осведомлены.

Численность венедов не превышает 50 человек, на которых приходится около десятка руководящих должностей. К тому же организация со временем разделились на три союза – «Белых», «Золотых» и «Черных» венедов, каждый со своим предводителем. Несмотря на почитание Деда венедов Безверхого, в реальности общепризнанного харизматического лидера нет; так же, как нет и единодушия по многим вопросам. Общее – лишь граничащее с обожествлением страстное прославление русского народа. Оказывается, именно русские принесли знание земледелия диким туземцам Индии, построили город Иерусалим, создали Критскую империю, государство этрусков, город Рим, им же принадлежит и честь создания всех великих культурных достижений человечества – от древнегреческой философии до конфуцианства. Это подтверждается «научными» изысканиями, в ходе которых теоретики ведизма, не верящие в существование немецкого языка, утверждают, что сумели прочесть недоступный для специалистов-лингвистов Фестский диск, который, по их убеждению, был оставлен русскими повелителями Крита. В то же время традиция «Влесовой книги» продолжается «открытиями» никому прежде не известных памятников язычества, таких как «Песнь о побиении иудейской Хазарии Святославом Хоробре», в которой утверждается, что Гомер, Гераклит, Демокрит, Эмпедокл и все прочие выдающиеся мыслители Греции были русскими, и даже прорицательницы в Дельфийском оракуле экспортировались греками с берегов Днепра[120]. Созидаемый русский миф органически дополняется мифом еврейским. Оказывается, благородных русских культуртрегеров постоянно преследовали злоумышления евреев, которые появились на свет в результате сатанинских экспериментов египетских жрецов, скрестивших черную и белую расы. Таким образом был создан особый вид людей, или, скорее, полулюдей, сочетающих в себе в самом обостренном виде «звериные инстинкты» черных и интеллектуальную изощренность белых народов. Извергнувшись из Египта, эти зловредные существа захватили русский город Иерусалим, в последующие эпохи те же евреи выступают как хазары, масоны, сионисты, демократы, и все бедствия человечества – на их совести.

Однако в изданиях Союза венедов можно увидеть и противоречащие друг другу идеи. Даже Бхагават-Гита, столь любимая Волхвом Передней Азии и Африки Степаняном, объявляется одним из венедов продуктом еврейского заговора. Неясно так же, как следует оценивать деятельность Аттилы – был ли он еврейским агентом, безуспешно пытавшимся сокрушить мощь славянских народов, или, напротив, славянским героем, уничтожившим позорное рабовладение? Такая же двусмысленность и в отношении Трои: если воспетый в «Илиаде» Ахилл был одним из первых славянских героев, то Троя являлась оплотом мирового сионизма и пыталась помешать взаимовыгодной торговле греков и причерноморских русичей. Но те, кто считает великим славянином сына Трои Энея, согласиться с этим, естественно, не может. В рядах Союза венедов нашлось место и для убежденных язычников, которые видят в христианстве опасную еврейскую заразу, и для тех, кто полагает, что Христос был ведическим гением, чье учение исказили коварные евреи, и для теоретиков, утверждающих духовное единство православия и язычества, их общую противопоставленность иудаизму, католичеству и протестантизму. Рядом с описаниями магических ритуалов, которые надлежит исполнять в российских лесах, можно увидеть заявления о том, что вся подобная обрядовость – это искажение, вульгаризация благородной ведической мудрости, которая вообще не религия, но некое высшее знание, дарующее адептам движения великую силу, вплоть до способности к левитации и телекинезу. Не менее показательна широта политических пристрастий: среди кумиров венедов – один из наиболее известных современных русских неофашистов руководитель «Русского Национального Единства» Александр Баркашов и вождь коммунистов Геннадий Зюганов, который удостоился в «Родных просторах» (1993, № 3, с. 1) звания современного Сергия Родонежского – язычники не сумели правильно воспроизвести имя православного святого, напечатав его через «о», надо полагать, считая его производным от слова «род».

Впрочем, одновременное почитание и Баркашова, и Зюганова – показатель не столько всеядности, сколько некой общей тенденции, сближающей крайне правые и крайне левые формы политического радикализма. Венеды, воспевающие в стихах руководителя действовавшего в 30-40-х гг. «Союза русских фашистов» Константина Родзаевского и с уважением вспоминающие Гитлера, утверждают в то же время, что наиболее значимым политическим деятелем ХХ столетия для них является Сталин[121]. Если во второй половине 80-х Дед венедов Безверхий проповедовал грядущую победу фашизма, то уже в начале 90-х его «внуки» объявили себя приверженцами коммунистического учения. Впрочем, взгляды венедов далеки от ортодоксии; по их мнению, подлинный коммунизм – это исконно русское учение о великой мировой справедливости, в котором нет места еврейскому «Капиталу», зато вполне кстати почитание Перуна. Тем самым, проповедуется русский «национал-коммунизм», более всего напоминающий немецкий «национал-социализм». Венеды активно пытаются обратить в эту веру членов коммунистической партии. Уже на втором инициативном съезде Российской коммунистической партии в апреле 1991 г., когда левые радикалы собрались, тогда еще в Ленинграде, для борьбы против «капитулянтской» линии Горбачева, с приветственной речью к собравшимся обратилась венед Нина Талдыкина. Она заявила, что «коммунизм как концепция, как мировоззрение не имеет ничего общего с так называемым маркс-ленинизмом и пролетарским интернационализмом», что «Карл Маркс, рожденный и воспитанный в канонах Талмуда», а также «сын перчаточников, шляпников и ювелиров – Ленин… не были русскими людьми», и призвала собравшихся «сбросить нерусские идеологические одежды», передав им прощальный привет от просветительского общества Союз венедов[122]. Возмущенные поклонники Маркса и Ленина не дали тогда Талдыкиной закончить выступление, но со временем подобная концепция перестала шокировать коммунистическое руководство. Талдыкина, занявшая в Союзе венедов место Блюстителя здравомыслия, является сейчас одним из ведущих идеологов действующего в Санкт-Петербурге «Ленинградского» горкома РКП.

Позиция венедов не уникальна. Возможно, еще более ярким проявлением такого идеологического синкретизма является феномен так называемого Внутреннего Предиктора СССР. В настоящее время эта организация активно действует в Москве и претендует на всероссийское распространение, однако ее истоки – в Санкт-Петербурге, где активность Предиктора по-прежнему особенно заметна. В отличие от разноголосых венедов, теоретики Предиктора выступают с однозначно сформулированной позиции. Хотя имена их не являются тайной[123], эти люди предпочитают анонимное коллективное авторство. Согласно заметке, предваряющей издания Предиктора, «публикуемые материалы являются достоянием Русской культуры, по какой причине никто не обладает в отношении них персональным авторским правом». Представители Предиктора считают себя хранителями вечных знаний, восходящих к высшему Божественному откровению, которое было даровано человечеству где-то около семи тысячелетий назад. Отсюда – их вера в свое высокое предназначение и магическую защиту, включая, помимо всего прочего, и защиту от посягательств на авторские права. Согласно той же заметке, «в случае присвоения себе в установленном законом порядке авторских прав юридическим или физическим лицом совершивший это столкнется с воздаянием за воровство, выражающемся в неприятной «мистике», выходящей за пределы юриспруденции».

Название Внутренний Предиктор СССР может ввести в заблуждение, однако согласно приведенным объяснениям слово «Предиктор» для теоретиков этой организации – эквивалент понятия «жрец», тогда как «СССР» понимается двойственно – эта аббревиатура соотносится и с названием Союза Советских Социалистических Республик, о крушении которого сожалеют жрецы, и с названием той страны, которую они хотят построить, – Соборная Социально-Справедливая Россия. Специфический вклад этой организации в развитие языческой – ведической мысли связан со своеобразным филологическим акцентом. Упоминая как заклинание миролюбовскую троицу Правь-Явь-Навь, теоретики Предиктора излагают собственное учение, в основе которого сакрализация русского языка и якобы существовавшей некогда древнейшей славянской письменности – «Всеясветной грамоты». По этой теории русский язык является священным выражением изначальной богочеловеческой мудрости, правильное использование которой открывает дар всемогущества, вплоть до влияния на развитие природы и общее состояние человечества. «Как сказано, так и будет, потому что Язык Русский от Бога, и, если им пользоваться ОСМЫСЛЕННО, то не будет сказано и, следовательно, не свершится в жизни ничего противного милости Вседержителя»[124]. Соответственно этому основная форма еврейских злодеяний против России по версии Предиктора – искажение русского языка, с помощью которого заговорщики осуществляют воздействие на подсознание русского народа. В своем принципиальном антихристианском сочинении, обращенном к митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Иоанну – ныне покойному церковному иерарху, являвшемуся наиболее последовательным выразителем черносотенной тенденции в современном русском православии, авторы Предиктора утверждают: «… катастрофичность истории России» является «следствием того, что церковь запрограммирована Библией на обращение языка жизнеречения в язык мертвый, в котором словознаки лишены собственного внутреннего смысла»[125]. Идеологи Предиктора убеждены, что истинное имя евреев звучит как «хевреи» и исчезновение «х» явилось следствием глубоко продуманной коварной интриги, направленной против русского народа. Оказывается, что в системе сакральной числовой значимости русских слов понятия «жрец» и «еврей», в полном противоречии со своим исходным смыслом, обнаруживают числовое соответствие – это объясняется стремлением «наложить кандалы» на священный русский язык и замаскировать сатанинскую сущность еврейства. В этом авторы Предиктора усматривают истинный корень зла, истоки всех бедствий, которые выпали на долю человечества и, в первую очередь, русского народа: «Завораживающее воздействие их марксизма, Маркса, Троцкого и прочих хевреев на толпу в России и завораживающее воздействие Библии на клириков и мирян одной из своих основ имеют предумышленное обрезание «ХЕРА» в слове еврей, дабы отождествить его со жрецом и закодировать тем самым подсознание»[126].

Особо отмечается неслучайность соотнесенности названия буквы «хер» и известной части мужского тела. Лингвистическое «обрезание ХЕРА» расширяется до уровня этнографии, так как не только сокращение слова, но и собственно обрезание, знаменующее завет иудеев с Богом, выполняет, по убеждению авторов Предиктора, ту же сатанинскую миссию. Оказывается, иудейский ритуал приводит к тому, что «разум подавляется сексуально-инстинктивной информацией. В этом угнетающем воздействии обрезания отчасти лежит причина мягко говоря не вполне человеческого поведения хеврейства».

Развивая идею языкового избранничества, идеологи Предиктора обожествляют выдающихся представителей русской литературы, особо выделяя Александра Пушкина, которого они считают потомственным хранителем ведических знаний и жертвой еврейской «мировой закулисы». Для обоснования своих идей авторы Предиктора постоянно обращаются к пушкинским стихам. Особое значение они придают поэме «Руслан и Людмила», считая, что это не поэтическое переложение народной повести о Еруслане Лазаревиче, но символическое послание, в котором предсказана историческая судьба русского народа. Раскрытию этой темы посвящено сочинение «Руслан и Людмила (развитие и становление государственности русского народа в глобальном историческом процессе, изложенном в системе образов Первого Поэта России А. С. Пушкина)» (издано в Санкт-Петербурге в 1993 г.). Смысл данного изыскания становится понятным уже из предисловия, в котором объясняется, какие общие идеи воплощают собой герои поэмы:

Кудесник Финн означает «святорусское (ведическое) жречество, находящееся в подполье»;

Руслан – «славянский центр, формирующий стратегию и тактику самобытного развития народов России (Внутренний Предиктор)»;

Людмила – «Люд Милый – славянские народы»;

Черномор – «Международный центр управления сознанием народов мира (Глобальный Предиктор)»;

Голова – «Правительство России под пятой Черномора от Владимира до наших дней»;

Наина – «Раввинат и высшие структуры масонства, через которые Черномор осуществляет управление народами»;

Конь Руслана – «толпа, не вызревшая до народа» и т. п.

Жрецы видят в поэме предсказание Пушкина, согласно которому русскому народу суждено повторить судьбу Руслана, – пасть, но возродиться целительной Мертвой водой. Падение уже состоялась, а сейчас ожидается чудесное возрождение. Мертвой водой авторы Предиктора называют свою Концепцию Общественной Безопасности России, которой и суждено сыграть роль чудесного исцеляющего средства. Со свойственным им лингвистическим чутьем эти поклонники русского языка сокращают данное название по первым буквам, получая ядовитое КОБР. Данное «змеиное» чудо предполагает не только великую лингвистическую революцию, исправляющую русский язык и превращающую его в «живое жизнеречение», но и экономическое учение, исходящее из необходимости радикального разрыва с современной западной экономикой, основанной на «грабительском ростовщическом проценте» – т. е. на банковском проценте и кредите. Альтернативой золотому обеспечению денег утверждается «энергетический стандарт».

Для характеристики политической позиции современных языческих «жрецов» следует отметить, что, поклоняясь Пушкину и «Всеясветной грамоте», они в то же время восхищаются Кораном, а также проявляют большой интерес к наследию Гитлера и являются горячими защитниками здоровой основы гитлеризма против клеветы «сионо-нацизма», или «еврейского фашизма»[127]. Однако более всего адепты Предиктора любят Иосифа Виссарионовича Сталина, чей труд «Экономические проблемы социализма в СССР» кажется им величайшим достижением мировой мысли, а антисемитская политика конца 40-х – начала 50-х – образцом, достойным подражания. «Экономические проблемы социализма в СССР», дело врачей – «знаки для потомков, для думающего ДОБРО-ВОЛЬНО народа… знаки того, что И. В. Сталин… выполнял миссию во благо народов страны и всего мира»[128]. Это может напомнить воззрения Нины Андреевой и прочих ортодоксальных сталинистов, однако члены Предиктора отличаются от них тем, что проклинают наследие Маркса и Ленина и решительно осуждают революцию 1917 г. Среди прочих заслуг Сталина эти сталинисты-язычники особо ценят его расправу над так называемой ленинской гвардией.

Стремясь расширить свое политическое влияние, представители Предиктора 19 декабря 1997 г. создали Общероссийское Народное Движение К Богодержавию, которое зарегистрировано сейчас в 70 городах России. В московской газете «Знание – Власть!» (№ 25) с ликованием сообщается, что на выборах, проходивших в Тамбове, представитель движения К Богодержавию набрал целый процент голосов! На этом основании утверждается, что «Тамбов созрел к переменам», и предполагается, что такова ситуация по всей России. В реальности представители Предиктора нигде не сумели заручиться сколько-нибудь значительной поддержкой, и даже в Санкт-Петербурге, где они действуют уже много лет, их влияние ничтожно. Основу этой «жреческой» организации составляет группа пожилых людей, навсегда запомнивших уроки «борьбы против космополитизма», с активной частью современной молодежи им в большинстве случаев просто не договориться. Это заметно даже при посещении мест распространения националистической прессы, где немногочисленные молодые представители Предиктора выглядят откровенно жалко, пришибленно, боятся сказать что-либо от собственного имени и неизменно ссылаются на мудрых старших учителей, которые знают ответы на все вопросы. Более бойкие предпочитают другие организации.

Впрочем, та же социальная принадлежность выразителей идей Предиктора, которая лишает их поддержки на низовом уровне, открывает им особые возможности для вмешательства в большую российскую политику. Важное место в ней принадлежит людям близкого возраста и культурного кругозора, с которыми договориться проще. Члены Предиктора не без успеха заигрывают с признанными политическими лидерами. Упоминавшийся труд о подлинном смысле «Руслана и Людмилы» был напечатан по заказу петербургского советника Владимира Жириновского капитана 2-го ранга М. Н. Иванова – «специально для депутатов Федерального собрания и пропагандистов ЛДПР России». Позднее краткий роман с Жириновским сменился более основательным сближением с коммунистами. Представитель Предиктора С. Н. Лисовский с восторгом сообщает, что Геннадий Зюганов отзывался о Мертвой воде – КОБР вполне благожелательно: «… ряд идей, которые там высказаны, мною поддерживались и поддерживаются». Эта теоретическая разработка вызвала интерес и среди некоторых представителей аппарата Президента. 25 июля 1996 г. генерал-майору К. П. Петрову, избранному позднее лидером движения К Богодержавию, была предоставлена возможность изложить содержание КОБР на парламентских слушаниях по теме «Концепция национальной безопасности России», которые проходили в Москве, в здании Совета Федерации в присутствии депутатов Госдумы.

Языческий национал-коммунизм – не единственное направление петербургского «ведизма». Среди язычников есть и убежденно правые, и даже свои либералы. Наиболее показательна в этом отношении деятельность Духовного Союза Тезаурус и связанного с ним общества «Оазис», которыми руководит врач С. П. Семенов. Тезаурус претендует на роль некого духовного ордена, координирующего деятельность нескольких националистических организаций. Наиболее известной из них в начале 90-х гг. являлось Русское Освободительное Движение, чье краткое обозначение – РОД, не случайно совпадает с именем языческого божества – среди прочих трудов Семенова есть сочинение «Род и его треба». Уже в течение многих лет «тезауриты» собираются на общие встречи, слушают лекции Семенова и занимаются коллективной медитацией. Несколько раз Петербург был оклеен их листовками, предупреждающими о времени медитации, дабы люди проявили особую осторожность, ибо в эти часы все злые мысли должны вернуться к своим хозяевам. В организации царит подлинный культ Учителя, вплоть до ношения значков с его портретом.

В работах Семенова, объединенных тезисом «Проповедь Богочеловечества», можно обнаружить многие общие ведические идеи: обращение к «Влесовой книге», упоминание троицы Правь-Явь-Навь, проклятия в адрес еврейско-византийского христианства и т. п. Тем не менее общая интонация иная, все как бы в другой тональности, деликатнее, с использованием множества умных иностранных слов, со ссылками на сочинения Ауробиндо и идеи русских космистов. В издаваемом Тезаурусом журнале «Психическая культура» можно увидеть даже переложения отдельных буддийских текстов. Проповедь Семенова изначально обращалась к людям с высшим образованием в кругу его последователей много учителей, врачей. Почтительные упоминания Гитлера и Сталина здесь невозможны, преобладают рассуждения об экологии и борьбе с бездуховной потребительской цивилизацией Запада. Последнее – общее достояние неоязычества, но в идеологии Тезауруса экологический аспект особенно значим. Среди прочих националистов эта группа пользуется репутацией либеральных «умников» и решительно осуждается, иногда доходит до эксцессов с избиениями. Впрочем, надо иметь в виду, что «либерализм» теоретиков Тезауруса может произвести такое впечатление лишь на фоне воззрений наиболее радикальных националистических группировок. В политических выступлениях членов РОДа и близких организаций выдвигается программа очищения учебных заведений от преподавателей-инородцев; под эгидой РОДа происходило формирование весьма агрессивного военизированного «Русского Легиона» и т. д. По мере вхождения в политическую реальность все нюансы идейных расхождений «ястребов» и «голубей» националистического движения стираются до полной неразличимости.

В свое время ведизм был изобретен Миролюбовым, с тем чтобы углубить в древность и прославить историю русской культуры. Попав в Россию, это учение стало основой поисков новой, предельно националистической формы национальной самоидентификации. При этом уже с самого начала находились люди, которых не устраивало то, что вне политики ведическая активность ограничивалась лишь разного рода умствованиями. Уже в конце 1989 г. в Ленинграде распространялись листовки с призывами перейти непосредственно к языческой практике и организовать великое всероссийское святилище, где можно было бы поклоняться Перуну и Дажьбогу. Вскоре подобные инициативы реализовались в Москве, Нижнем Новгороде и некоторых других русских городах, однако Ленинград/Санкт-Петербург, даже пребывая видным центром ведического учения, в этом вопросе какое-то время отставал. Кажется, что многим новоявленным язычникам мешали прочно усвоенные уроки марксистско-ленинского учения, которые определяли не только их политические симпатии к коммунистам, но и сдержанность по отношению к идее обрядовых действ, отвращение к самому понятию «религия», которому противопоставлялась ведическая мудрость. Возможно, определенную роль здесь сыграла и специфика Санкт-Петербурга – наиболее западного, даже не столько в географическом, сколько в духовном смысле, российского города, северной Венеции, окна в Европу. Нет ничего более чуждого характеру петербургского архитектурного ландшафта, чем фантазии на тему Перуна – здесь скорее были бы уместны сказки Гофмана. Не случайно, что когда языческие культы все-таки обосновались и в Санкт-Петербурге, их центры разместились в прямоугольно безликих современных застройках городских окраин. Это – кузница языческих кадров, здесь созидается низовая, можно даже сказать, бытовая языческая культура, вдохновители которой мечтают о победном походе в центр, дабы закрыть наконец столь раздражающее всех русских националистов «окно», через которое проникают ненавистные им европейские веяния.

С 1997 г. и по настоящее время недалеко от железной дороги, в южном спальном районе Санкт-Петербурга – Купчино, существует языческое капище, украшенное фигурами богов. Второе святилище, расположенное в одном из северных новых районов, хотя и не функционирует столь же регулярно, как купчинское, уже освящено. Честь этой инициативы принадлежит руководителю школы Шаг волка Владимиру Голякову, который в соответствии с принятой в его организации титулатурой носит звание Ярг Волк. Голяков начал свою деятельность с активного сотрудничества с венедами, однако сейчас его собственная организация пользуется большим влиянием, и в последнее время языческое движение в Санкт-Петербурге все чаще ассоциируется с «волками» Голякова. Кто они? Ответ на этот вопрос можно получить в трактате «Солнцеворот», который, по словам Голякова, восходит к славянской жреческой традиции тысячелетней давности. В современном издании, оборотная сторона каждого листа которого украшена классической нацистской свастикой, а на обложке – такая же свастика, но прорастающая на концах оскаленными волчьими мордами, написано: «Волк – это тот, кто верно служит Тризне, пронзенный вышьей Весью славянин Волк – это тот, кто совесть мыслит жизнью и богу Роду есть природный сын. Кто Тризну сохранил от иудеев, Обряд стражит, закон ему Устой, тот посвящен в Яр Смысл Солнцеворота…» «Народ наш есть хранитель Тризны, повсюду бродит иудей Христос. Под ним склонился Мир, все под еврейским богом, отцову веру предал малодушный рос. Поэтому, Устой есть укрепленье Духа, а Волчий Дух лишь службу Тризне чтит».

С точки зрения идеологии учение Голякова вполне органически вписываются в общую картину современного неоязычества, выделяясь лишь своеобразным скандинавским акцентом, – свои мудрствования Голяков называет «рунами» и периодически упоминает Одина. Впрочем, особое внимание к северному мифу – одна из общих тенденций современного русского неоязычества, которое постоянно сбивается на повторение классических немецких образцов. В сравнении с московскими умниками из «Элементов» Голяков выделяется тем, что он не читал оригинальных сочинений – он пересказывает понаслышке, а в основном изобретает заново. Это ницшеанец, презирающий само предположение о том, что он мог бы читать Ницше. Творчество Голякова заунывно и туманно, оно напоминает монотонное шаманское завывание. Отдельные «руны» производят впечатление откровенно комичное: «… а Сварог главный бог и нет ему творца. А может есть творец? К чему же нам гаданье, оно без знанья нам никчемно и смешно. В Лесу Людском ты не осмыслишь это знанье, но если знаешь ты – ты истинно бревно». Зачарованных адептов подобные изыски не смущают – язычество для них, прежде всего, практика, обладающая своей влекущей силой и инерцией.

По распространяемой Голяковым легенде он последний из династии языческих жрецов – волхвов, которые в течение тысячи лет в глубокой тайне хранили свои знания на русском Севере. Первоучителем Голяков называет безусловно мифическую фигуру – упомянутого во «Влесовой книге» Милослава Богомила, который, в свою очередь, объявляется продолжателем учения Заастра – то есть исторического Зороастра. По словам Голякова, «это первый славянский князь и святитель, который жил 6,5 тысяч лет назад. То есть вы представляете, сколько лет Школе Волка?»[129]. «Присвоение» иранского зороастризма и его учителя – общая идея русского неоязычества. Голяков выделяется лишь тем, что делает жизнь создателя «Авесты» древнее приблизительно на четыре тысячелетия. Существенно, что деятельность создателя Школы Волка не ограничилась легендами. Уже в возрасте двадцати с небольшим лет юный волхв начал активно врачевать и достиг определенной известности. Согласно хвалебным публикациям в «Санкт-Петербургской панораме», «пациенты Голякова смотрят на него как на чудотворца. Люди эти избавлены им от эпилепсии, рака, гипертонии, сахарного диабета, остеохондроза… Из каждых десяти больных раком девять излечиваются полностью».

Наряду с медицинским учением волхвов Голяков активно способствует распространению связанной с медитацией на именах языческих богов системы русской борьбы, которая, как и врачевание, объявлена им достоянием древнейшей славянской традиции. Вершиной его деятельности стало устроение языческого капища. Здесь «волки» регулярно совершают свои обряды. В отличие от язычников-коммунистов, пытающихся проповедовать мудрость вообще, в отличие от умников из Тезауруса, превращающих свои собрания в подобие индийской медитации, «волки» стремятся с максимальной точностью воспроизвести архаический обряд, вплоть до переодевания в звериную шкуру.

Однако особенность деятельности Голякова даже не в этой обрядовой конкретности. Одна из наиболее характерных общих идей современного русского неоязычества – поиск силы. Общий упрек в адрес православия – его якобы рабская сущность, презрение к идее христианской любви. Альтернатива – желание возвыситься непременно до «Богочеловеческого» состояния. Голяков нашел рецепт, который дает его приверженцам иллюзию воплощения такой мечты. Пройдя через довольно длительное посвящение, адепты, многих из которых отличает неплохое образование и достаточно высокий культурный уровень, приобретают волевую целеустремленность и жесткий прагматизм. Вместо наркотиков и «выбора пепси» молодым людям, желающим стать «волками», предлагается создать своеобразные духовно-милитаристские группы – «стаи».

Это что-то подобное древней мудрости обряда инициации, целью которого было перерождение личности, обретение ею новой идентификации. Осознание звериного начала как проявления нечеловеческой и, следовательно, божественной природы – явление, имеющее множество соответствий в архаических культурах того типа, которые не без успеха пытается имитировать Голяков. Однако успех этого начинания нельзя было бы объяснить только ссылкой на этнографические аналоги. При всем своем дремучем невежестве Голяков – личность распутинского типа, что включает как само невежество, так и способность к врачеванию и проповедничеству. Его талант получил даже международное признание – Ярг Волк Голяков был приглашен на сборища неких скандинавских язычников. Капище в Купчино превратилось в центр общественного притяжения – многие родители охотно приводят сюда детей, которым прививаются такие ценные качества, как отвращение к наркотикам и стремление к поддержанию порядка. Со временем из ученика формируется лидер новой «стаи», который принимает на себя инициативу следующей организации – эти цепочки как метастазы распространились сейчас уже достаточно далеко.

О феномене партийных организаций Голяков долгое время отзывался скептически, утверждая, что на первом месте должно быть внедрение инстинктивного бытового национализма. В этом смысле «волки» составляют прямую противоположность сторонникам Внутреннего Предиктора СССР – если Предиктор является своего рода головой без тела, то Голяков старательно строит низовую структуру и достиг в этом определенных успехов. «Волки» оказались в рядах самых разных националистических партий – от петербургского филиала баркашовского РНЕ до якобы либерального РОДа и лимоновской «Национально-Большевистской Партии». Авторитет Голякова в этих кругах несомненен – надев на себя волчью шкуру, он открывал общие собрания, собирающие разные группы петербургских националистов. Впрочем, не обходилось и без проблем: осенью 1996 г. в рядах петербургского отделения РНЕ произошло столкновение между язычниками и христианами. Идейное противостояние закономерно увенчалось дракой между соратниками-иноверцами. Фашиствующие язычники, которых поддержал лично Голяков, продемонстрировали лучшую физическую форму – фашиствующие христиане были ими избиты, но конечным итогом оказался длительный кризис петербургских баркашовцев, в помощь которым пришлось посылать специального московского эмиссара. По-видимому, вследствие этих бурных событий Ярг Волк пересмотрел негативное отношение к партийному строительству и организовал собственную Партию поморов.

Постоянные упоминания о «Совести», которыми изобилуют выступления Голякова, контрастируют с каким-то восторженным аморализмом, определяющим содержание его учения. Частично это доведенный до крайности этноцентризм, не оставляющий представителям иных народов каких-либо надежд на полноправное существование, частично – вдохновенный культ сильной личности. О характере и политическом смысле «волчьей» проповеди лучше всего говорят слова самого Голякова: «Сейчас пока нужно восстановить стержень, хотя бы пять процентов славянского населения, которое должно руководить всеми хазарами, мы считаем, что русы должны жрать и жить за счет россиян, они к нам пришли или те, кто добровольно смешались, они должны на нас работать. Мы хотим чтоб славянская община на месте, на своей пятени жила за счет совокупности валового продукта других общин, я считаю что славянин не должен работать, ибо работать переводится так – раб-тати, то есть отцом проданный в рабство, я не хочу быть отцом проданного в рабство, я хочу быть чиновником, я хочу быть кровопийцем, я хочу быть военным, потому что только наша каста должна иметь, держать стратегический луч… Ты и делай все, что хочешь, самое главное, что ты не работай. Далее, мы не должны на нашей земле платить налоги, налоги должны платить те, которым мы дали право жить. Нам скажут: а что вы даете? Мы скажем: мы ничего не обязаны, ведь мы обожествили себя, боги никому ничего не обязаны…»[130].

Обзор русского неоязычества – неизбежные странствия между комическим гротеском и страшной сказкой, которая упорно пытается воплотиться в реальность. И если измышления по поводу «обрезания “Хера”», фантазии на тему «Руслана и Людмилы», сказки о славянине Энее или русских учителях Конфуция не могут вызвать какой-либо реакции, кроме смеха, и даже прорыв «жрецов» из Предиктора в большую московскую политику кажется чем-то случайным и неосновательным, то опыт «волков» производит другое впечатление. Возможно, через некоторое время мы еще ощутим последствия их деятельности.

В. Б. Яшин

«Церковь православных староверов-инглингов» как пример неоязыческого культа

Феномен так называемых нетрадиционных культов и новых религиозных движений (НРД), во многом определяющий духовную атмосферу современной России, в последние годы обсуждается и анализируется весьма оживленно и разносторонне. Этой теме посвящено уже не поддающееся учету количество как сугубо академических, так и откровенно миссионерских либо контрпропагандистских публикаций. Тем более странно, что до сих пор явно на периферии интересов исследователей остается такое достаточно мощное направление в нынешнем богоискательстве, как неоязычество. Показательно, что в подавляющем большинстве случаев оно даже не включается в типологию и классификацию НРД[131], да и само это понятие не получило однозначного определения. Так, нередко термин «неоязычество» трактуется как совокупность всех без исключения нехристианских (прежде всего неправославных) культов и учений, возникших в последнее время. Подобная интерпретация сейчас получила широкое распространение благодаря, в частности, неутомимой полемической деятельности новомодного диакона Андрея Кураева, одна из наиболее известных книг которого так и называется – «Соблазн неоязычества». Однако предпочтительнее выглядит использование этого понятия в более узком смысле: неоязычество – идейно-политическое движение, направленное на реанимацию доавраамических локально-этнических верований и культов и связанных с ними традиционных социальных институтов.

Общие черты, присущие неоязычеству, хорошо иллюстрируются примером Древнерусской Инглиистической церкви православных староверов-инглингов. Как это обычно и бывает с НРД, данное культовое новообразование неотделимо от своего харизматического лидера – отца Александра, имеющего титулы Патер Дия, Главы Ордена-Миссии «Джива – Храм Инглии» и Капен-Инглинга. Отец Александр (Александр Юрьевич Хиневич) родился в Омске в 1961 г. и, будучи по сути самоучкой (его образование ограничивается воскресной приходской школой, СПТУ в Приморье и несколькими курсами Омского политехнического института), действительно обладает значительными познаниями в сфере древних религий, эзотерики и оккультизма, свободно владеет английским языком. Присущи А. Хиневичу и незаурядные парапсихологические способности, возможно, связанные с тем, что, по его словам, он несколько раз переживал клиническую смерть; к тому же (опять-таки со слов А. Хиневича) в его роду были колдуны. Заслуживают упоминания также колоритные внешние данные отца Александра, чем-то напоминающего Г. Распутина, прекрасное владение приемами риторики и психологического манипулирования, – все это тоже непроизвольно привлекает внимание к Патер Дию, вызывает у слушателей интерес и доверие к его построениям.

Примерно с 1989 г. А. Хиневич стал известен в Омске как один из пионеров оккультного бума, охватившего город, как и всю страну, на волне Перестройки. Особую популярность ему принесли выступления во дворцах культуры с лекциями по эзотерике и сеансами массового целительства, а также участие в нашумевших акциях, связанных с так называемыми аномальными явлениями. Так, в 1990 г. А. Хиневич с группой местных уфологов совершил серию экспедиций в «аномальную зону» в Москаленском районе Омской области и будто бы имел контакт с НЛО; в 1991 г. он принял самое активное участие в организации и проведении одной из первых в Омске конференций оккультистов «Тайные знания». Примерно в это же время А. Хиневич основал центр по изучению и исследованию паранормальных и аномально-контактных явлений «Джива». На базе центра были организованы курсы по экстрасенсорике и прочему оккультизму. Его сотрудники (в первую очередь сам А. Хиневич) на коммерческой основе занимались снятием порчи, изгнанием полтергейста и т. п. Были созданы и выездные бригады экстрасенсов-целителей, которые работали далеко за пределами Омской области. В начале 1990-х гг. без А. Хиневича в Омске не обходилось ни одно «аномальное» событие.

Однако постепенно А. Хиневич почти целиком переключился на организацию собственной церкви. Первое время община (ее костяк составили наиболее преданные отцу Александру ученики, закончившие курсы в «Дживе») существовала неофициально. 28 мая 1992 г. состоялось учредительное собрание, был принят Устав инглингов, и необходимые документы были переданы на регистрацию. Поскольку аналогов общины Хиневича известно не было, Омское областное управление юстиции обратилось в Министерство юстиции РФ. В августе 1992 г. пришел ответ, суть которого сводилась к тому, что Инглиистическая церковь является новой деноминацией и что указанное объединение нигде, включая Россию, своего духовно-административного центра не имеет. Кроме того, указывались пункты Устава инглингов, не соответствующие действующему законодательству. Пока тянулась волокита с регистрацией, А. Хиневич отправился в США, где пробыл четыре месяца и, по непроверенным данным, сумел создать небольшую общину своих единомышленников из числа эмигрантов. Вернувшись в Омск, 28 сентября 1992 г. А. Хиневич провел повторное учредительное собрание, на котором, согласно протоколу, присутствовали 69 человек, и Устав был исправлен. 29 октября 1992 г. община была наконец зарегистрирована и получила в Омском облюсте в списке религиозных объединений регистрационный номер 53. При этом требование тогдашнего законодательства о регистрации общины в Верховном Совете РФ как относящейся к новой деноминации выполнено не было.

Первоначально община отца Александра не имела собственного помещения. Сменив несколько адресов: омский ДК «Рубин» (там в начале 1990-х гг. квартировали группировки уфологов и экстрасенсов), ДК «Звездный», она получила в аренду здание бывшей библиотеки. Здесь разместились «Капище Веды Перуновой» («Храм Мудрости Перуна»), мужская и женская духовные семинарии инглингов, зарегистрированные в конце 1993 г., а также воскресная храмовая школа «Мидгард». Обучение в этих заведениях проходит в обстановке сугубой секретности, знания даются в строго ограниченном объеме, по мере продвижения адепта по уровням внутренней иерархии. Изучаются каббалистическая астрология, энергетика священных символов, трансцендентальная физика, трехмерная математика и т. п.

Деятельность общины финансируется за счет пожертвований прихожан, вкладов спонсоров и средств собственных коммерческих структур «Асгард» и «Ирий», занимающихся строительными работами, издательской деятельностью, консалтингом и т. д. С 1992 г. Инглиистическая церковь издает периодический бюллетень «Джива-Астра», а сравнительно недавно обзавелась собственной страницей в Интернете (www.chat.ru/~d. astra). Община инглингов не обделена вниманием местных СМИ[132], правда, в последнее время А. Хиневич выступает в масс-медиа нечасто.

Количество омских инглингов неуклонно растет и в настоящее время может быть оценено приблизительно в три тысячи человек. Среди них явно преобладают подростки и молодежь, особенно студенты и аспиранты. Безусловно, в Инглиистической церкви молодых людей привлекают не только экзотические ритуалы и романтика приобщения к «Сокровенным Знаниям Древних», но и особая атмосфера духовной коммуны. «В капище… можно жить неделю, месяц, год… Уйти на нужное время. А при ссоре с родителями – это очень кстати. Тут живут люди из других городов, останавливаются те, кто путешествует автостопом. Здесь тепло и уютно, а отче, стоящий во главе Церкви, охотно принимает всех приходящих, называет их «чадами», беседует, поит чаем. Вот она – замена дома. Причем какая! Тут же полная свобода действий»[133].

Теперь – о том, что такое инглиизм. Согласно А. Хиневичу, «Инглиизм – это Вероисповедание, а не религия, так как слово религия означает искусственное восстановление Духовной связи между людьми и Богами. Нам нет необходимости в восстановлении Духовной связи, так как эта связь никогда не прерывалась, ибо Боги наши – суть Предки наши, а мы дети их»[134]. Отец Александр возражает, когда его учение называют язычеством: «Мы именуем себя Староверами-Инглингами или Православными Славянами, ибо:

Мы – Староверы, так как исповедываем Старую Веру Расы Великой, ниспосланную Родом Небесным;

Мы – Инглинги, так как храним Священный Огонь Первопредков и возжигаем Его перед образами и Кумирами Богов и Святомудрых Предков наших;

Мы – Православные, так как ПРАВЬ славим, а ПРАВЬ – Мир Светлых Богов наших;

Мы – Славяне, ибо славим Богов и Святомудрых Предков наших»[135].

Впрочем, довольно часто А. Хиневич повторяет загадочную фразу: «Для православных мы – язычники, для язычников – православные».

Хирневич учит, что инглиистическую мудрость принесли первые люди Белой Расы, переселившиеся на Землю (Мидгард) из созвездия Большой Медведицы во время Третьей Космической войны, когда в Солнечной системе насчитывалось 27 планет. Первоначально они жили в стране Даарии, расположенной на приполярном материке Арктиде. Именно эти пришельцы, обладавшие высшими знаниями и божественным происхождением, обучили всем основам цивилизации остальное человечество. Согласно отцу Александру, раса на земле только одна – белая, поскольку само слово «раса» «переводится» им с даарского языка как «Белый Леопард». Соматические особенности и различие цвета кожи (белая, красная, желтая, зеленая, черная) у нынешних и вымерших рас А. Хиневич объясняет тем, что предки разных рас прибыли на Землю с разных созвездий. Потому-то инглиизм запрещает межрасовые браки: смешанное потомство нежизнеспособно.

После галактической войны и серии космических катастроф жители Арктиды мигрировали в Атлантиду, по пути смешавшись с гиперборейцами и доадамитами. В результате изначальная доктрина раздробилась, замутилась чужеродными суевериями, но именно она стала основой всех остальных учений. Одной из задач Инглиистической церкви считается консолидация всех современных язычников, в связи с чем А. Хиневич много ездит, налаживает и поддерживает контакты с различными неоязыческими общинами России, Европы и Америки. Причем не только русскими: в России неплохие отношения сложились у него, например, с марийским языческим религиозным центром «Ошмарий-Чимарий» (г. Йошкар-Ола)[136]. И все же в наиболее полном и в наиболее чистом виде мудрость инглингов сохранилась в славянском язычестве, и потому русские – самый древний на Земле народ, носитель высшей святости и духовных знаний, оплот великой Белой Расы. Несмотря на гонения, волхвы и ведуны передавали свои тайные знания из поколения в поколение, и «катакомбная» Инглиистическая церковь сохранилась с незапамятных времен. По словам А. Хиневича, в детстве его избрали для будущего служения некие «мудрые старцы», затем, в 1982 г., он был назначен правопреемником Первосвященника Святослава, а в 1985 г. стал Первосвященником Инглиистической церкви, получив при этом задание: открыть веками оберегаемую в тайне мудрость предков. Разумеется, проверить эти рассказы невозможно.

Инглинги, – учит А. Хиневич, – признают священные книги всех религий, но особенно важными считают так называемые древнерусские ведические писания. К числу последних относятся не только имеющие широкое хождение среди русских неоязычников тексты типа «Влесовой книги» или «Русских Вед», но и специфические трактаты «Ра-М-Ха ИНТА», «Книга Перуна», «Книга Света (Древняя Мудрость Храма Инглии)» и другие, написанные на некоем сакральном даарском языке, которым сейчас владеет единственный человек на планете – отец Александр. Признавая братство всех религий, инглинги (кстати, это слово А. Хиневич «выводит» из даарского «Инглия» – «Бесконечность Бесконечностей») почитают богов и пророков всех известных учений: Христа, Кришну, Моисея, Будду, Осириса и т. п. Однако основные объекты культа – древнеславянские божества – Триглав Сварог-Перун-Свентовит, Богородица – Лада-матушка, Род Небесный, «святомудрые предки» и т. д., причем все эти персонажи объявляются ипостасями Единого Бога. Доктрина Инглиистической церкви включает положение о множественности обитаемых материальных и духовных миров, об их иерархии. Миры духов подразделяются на Светлые (они населены Легами – ангелами, Арлегами – архангелами, Ассами – Богами Миров и др.) и Темные (в них обитают падшие ангелы и демоны). Чем выше какой-либо мир из числа духовных, тем больше в нем измерений – например, мир Легов имеет 16 измерений, мир Арлегов – 256 и т. д. Души людей, согласно инглиизму, проходят эволюцию и перевоплощаются как на Земле, так и в других мирах. При этом утверждается, что человек вовлечен в космическую борьбу сил Света и Тьмы, хотя дуализм Добра и Зла инглинги склонны скорее отрицать.

В доктрине инглингов подробно разработаны этические принципы, сформулированные в виде 99 заповедей, данных богами Рамхатом, Сварогом и Перуном. В частности, богоданными добродетелями считаются русский патриотизм, приверженность родовым идеалам, уважение ко всему живому как на Земле, так и в других мирах:

«Идите через Миры многие, познавая их и совершенствуя дух свой» (8-я заповедь Рамхата);

«Не стремитесь к другим Мирам, чтобы захватить их, ибо кто сие в мыслях имеет, свой Мир потерять может» (12-я заповедь Рамхата);

«Не используйте вайтманы и вайтмары во зло, дабы захватывать другие Миры, а используйте их для добра и познания Миров, и тогда дружбу жителей тех Миров обрящете» (13-я заповедь Рамхата);

«Убегайте от Кривды и следуйте Правде, чтите род свой и Рода Небесного» (3-я заповедь Сварога);

«Не навязывайте Светлую веру насильно людям, и помните, что выбор веры личное дело каждого свободного человека» (18-я заповедь Сварога);

«Дарите дела добрые, да во славу Рода Небесного, и великих предков ваших и святой земли вашей» (28-я заповедь Сварога);

«Не берите жен с черной кожею, ибо оскверните дом и свой род загубите, а берите жен с кожей белою, вы свой дом прославите и свой род продолжите» (8-я заповедь Перуна)[137].

Нравственно-патриотическая тема ярко представлена в одной из листовок Древнерусской Инглиистической церкви: «В Х в. до н. э. нам старались навязать иранскую культуру, в VI и VII вв. н. э. – греческую культуру, с Х в. н. э. – византийско-еврейскую культуру, с XVIII в. царь Петр I и последующие правители навязывали немецкую культуру, в XIX в. вошла в моду французская культура, в ХХ в. появилась ни на что не похожая советская культура, а теперь, в конце ХХ в., нам предлагают новую культуру, этакий синтез американской, советской и европейской культур. Новый путь развития, ведущий в никуда русский народ. Необходимо возродить Русскую Духовную Культуру, Древнерусскую веру наших предков – Инглиизм, спасти народ от унижения и растления, открыть ему путь духовного развития, путь созидания, а не разрушения. Может, хватит разрушать? Пришло время строить! Русские никогда не были против культур других народов, но они создавали свою культуру, которая имела очень глубокие древние корни. Настало время вернуться к своим корням, иначе будущего не будет. Погибнет не только тело, но и душа. И никакие чужие люди и Боги не спасут Вашу душу! Русскую душу может спасти только Русская Вера»[138].

Основу культа инглингов составляет крещение водой, огнем и Святым Духом, повседневные и праздничные богослужения, обряды причастия, очищения, покаяния и т. п. Инглиистический календарь включает следующие праздники: Новый Год (1 января), День Прибытия (9 января), День Храма (26 февраля), День Весны (21 марта), День Памяти (3 апреля), Пасху (4 апреля), День Воскресения Мессии (5 апреля), День Кришны (7 мая), День Будды (5 июня), День Осириса (22 июня), День Инглии (9 июля), День Дживы (первое воскресенье сентября), Праздник Урожая (24 сентября), День Великого Знания (второе воскресенье ноября), День памяти Моисея (третье воскресенье октября), День Пророков (первое воскресенье ноября), День Апостолов (второе воскресенье ноября), День Откровения (третье воскресенье ноября), День Девы Марии (12 декабря), День Утешителя (15 декабря), День Перемен (22 декабря), Рождество Иисуса (25 декабря), День Великого Покоя (31 декабря). Инглинги пользуются собственным календарем, унаследованным, как они считают, от древнерусской культуры: год начинается в день осеннего равноденствия 20 сентября и состоит из 9 месяцев, в которых чередуются 40 и 41 день. Неделя у инглингов состоит из 9 дней, причем 7-й и 9-й считаются выходными.

Община отца Александра строится как эзотерический орден посвященных, информация о внутренней жизни которого закрыта для профанов. Вступая в него, адепты дают обет не разглашать полученные знания. Инглинги подразделяются на мирян и священство, образующее многоступенчатую иерархию. Возглавляет ее Духовная Миссионерия, или Орден-Миссия Джива – Храм Инглии, разместившийся в Омске.

А. Хиневич провозглашает этот город едва ли не наиболее сакральным местом на планете и отождествляет с Асгардом, священным городом богов в скандинавской мифологии, а также с чудесным островом Буяном и Беловодьем русского фольклора. Отец Александр уверяет, что именно в районе рек Иртыш и Омь в глубочайшей древности располагалось главное святилище Белой Расы. «Доказательством» этому служит «Книга Мудрости Перуна», которая начинается так: «Как во граде Богов, в Асгарде Ирийском, на слиянии священных рек Ирия и Оми, возле Великого Храма Инглии, у священного камня Алатырь, спустилась с неба вайтмана, божественная колесница. Великое сияние и пламя окружали ее, когда она опускалась на землю. Собиралися-соезжалися к вайтмане небесной той – Роды Харийские и Даарийские, роды Рассенов и Святорусов, вожди и воины всех Родов Расы Великой, собирались ведуны сребровласые и волхвы многомудрые, и служители Бога Единого. Собиралися-соезжалися, вкруг вайтманы рядами рассаживались, много дней Богов прославляли. И отворилася вайтмана, выходил из нее во плоти светлый Бог небесный»[139]. В 1530 г., уверяют инглинги, священный город Асгард, просуществовав более 100 тысяч лет, был разрушен кочевниками, но и позднее в Омской области, в Димитровском скиту под городом Тарой, высшие иерархи инглингов скрывались от преследований со стороны властей и в условиях глубочайшей конспирации воспитывали себе смену – в том числе и самого А. Хиневича.

Отец Александр весьма подробно описывает многочисленные храмы, святилища и общины инглингов, еще в начале ХХ в. открыто действовавшие в Омске, а тот факт, что ни в архивных документах, ни в изысканиях самых дотошных краеведов никаких сведений об этом не обнаруживается, объясняет происками антирусских темных сил, сознательно и целенаправленно уничтожавших все свидетельства об Инглиистической церкви.

Противоречивое отношение к христианству весьма показательно для Инглиистической церкви так же, как и для неоязычества в целом. Утверждая единство всех религий и предельную веротерпимость, инглиизм признает авторитет и веры Христовой, почитает Христа наряду с другими богами. Постоянно подчеркивается, что древнеславянские верования уже содержали многие положения, обычно связываемые с христианством, – представления о Едином Боге, Троице, высокую этику и др. В то же время острой критике подвергается Церковь, которая в своих корыстных интересах якобы исказила истинное Слово Божие, а оно, как считают инглинги, содержится прежде всего в апокрифах. В этой связи стоит отметить факт публикации в инглиистическом бюллетене «Джива-Астра» альбигойского текста «Тайная книга Иоанна» и «Евангелия от святого апостола Фомы»[140]. Кроме того, в интерпретации неоязычников христианство предстает как антинациональная сила, враждебная духу русского народа и утвердившаяся на Руси путем насилия. Вот что писал один из высокопоставленных инглингов отец Владимир: «Цель проповедников, особенно после объявления Христианства государственной религией в Восточной Римской (Византийской) Империи, была совсем другая. Учение Христианство создано иудеем Савлом (позже объявившим себя апостолом Павлом) для расшатывания древних устоев и отречения от Веры Предков. Расширение влияния на умы людей, порабощение народов и собственное обогащение за чужой счет, хотя при этом они говорили, что все богатства идут на строительство Церкви Христовой». При этом «уничтожались не только русские люди, исповедывающие Ведическую веру или доведический Инглиизм, но и по-своему толковавшие христианское учение. Совершенно не хочется обвинять в злодеяниях простых прихожан РПЦ, искренне верующих в Иисуса Христа. Но иерархи РПЦ стараются воспитать в своих прихожанах нетерпимость к иноверцам и язычникам»[141]. В листовках инглингов встречаются и более радикальные формулировки: «Крещение народа в христианскую веру проводилось насильственно, огнем и мечем. Ибо русским людям было непонятно, почему они должны изучать историю еврейского народа, верить еврейским пророкам, Богу Израиля и его посланнику Иисусу Христу, и в то же время должны были забыть Своего Бога, Свет Мудрости своих предков, сменить Свободу на рабское поклонение. Почему Своя Славянская Духовная культура неверная, дьявольская, а Чужеродная еврейская духовная культура – истинно верная, божественная? К кому обращались Иоанн Креститель, Иисус Христос со словами: «Покайтесь, грешники, ибо приблизилось Царствие Небесное»? Они обращались к евреям, погрязшим в грехах. Но никто из них не пришел и не сказал: славяне, покайтесь, росичи, покайтесь, руссичи, покайтесь, рассены, покайтесь. Ибо не было греха на народе славянском, и не в чем было им каяться»[142].

Политические мотивы в инглиизме (во всяком случае, в публичных выступлениях его адептов) если не отсутствуют, то особенно не акцентируются и теряются за общими фразами о величии Расы и Рода. Тем не менее в 1994 г. А. Хиневич баллотировался в Думу Омска (правда, неудачно)[143]. Довольно тесные контакты Инглиистическая церковь поддерживает с региональным отделением РНЕ; баркашовцы, в частности, обеспечивают безопасность и поддерживают порядок во время массовых мероприятий инглингов. Неоднократно адепты отца Александра выражали благодарность в адрес бабуринского РОСа. Между тем, с местными властями взаимоотношения инглингов складываются не лучшим образом. С 1997 г. тянется конфликт общины с мэрией Омска, которая, обвинив инглингов в использовании свастики и национализме, попыталась аннулировать договор аренды здания, где разместился Храм Мудрости Перуна[144]. Инглиистическая церковь, в свою очередь, обратилась со встречными исками, усмотрев в действиях городского самоуправления признаки нарушения законодательства о свободе совести. Осложняет жизнь инглиистической общины и близкая к областной администрации региональная организация Российского общенародного движения, которая одним из приоритетов своей политики избрала противодействие «тоталитарным сектам» и «деструктивным культам».

При всей специфике вероучения и социальной практики Древнерусской Инглиистической церкви она может рассматриваться как типичный пример неоязычества, которому присущи следующие основные черты.

– Древние представления о мире, хранителями которых провозглашают себя адепты неоязычества, трактуются ими как строго структурированная система высших знаний, превосходящая и религиозный догматизм, и материалистическую ограниченность современной науки, но в то же время гармонично синтезирующая элементы веры и научного мышления (что в реальности обычно оборачивается откровенным иррационализмом и эклектикой).

– Неоязыческие тексты и доктрины отличаются, с одной стороны, наукообразием, широким привлечением понятий, идей и достижений современной науки и техники, псевдорациональной трактовкой фольклорных сюжетов и мифологем. С другой стороны, утверждается, что овладение мудростью предков открывает перед адептом сверхчеловеческую перспективу, преобразует его природу и трансформирует в человекобога, а потому неоязычество проникнуто духом мистицизма и магии.

– Соответственно языческое знание преподносится неоязычниками как тайное, ориентирующееся на избранных, посвященных. Подчеркивается прямая преемственность неоязыческих общин (возникающих на наших глазах) с некими глубоко законспирированными, с жесткой организацией, союзами древних волхвов, не исчезнувших с христианизацией.

– В построениях неоязычников, помимо символики и образов национальной традиции, активно используются фрагменты классических оккультно-эзотерических систем типа гностицизма, Каббалы, теософии и т. п.

– Не менее активно в неоязыческие откровения включаются образы и мотивы жанра фэнтези и весь джентльменский набор современного технократического мифотворчества (палеоконтакт, космические пришельцы, летающие тарелки и пр.)

– Неоязыческая идеология отличается внутренней антиномичностью: с одной стороны, неоязычество склоняется к национализму, к культу исключительного величия своего народа, и в то же время оно утверждает универсальность древнего суперзнания, постулирует существование некой исходной «тайной доктрины», положенной в основу всех известных духовных учений. В связи с этим неоязычество свободно вводит в свои построения фрагменты самых разных «чужеродных» традиций.

– В то же время неоязычество открыто противостоит историческим мировым религиям, хотя одновременно берет на вооружение многое из их догматики, культовой практики и т. д.

– Неоязычество представляет собой наиболее политизированное крыло «новых религиозных движений», и даже поначалу принципиально аполитичные объединения сторонников возрождения «славного прошлого» со временем начинают использоваться определенными политическими силами.

Можно выделить по крайней мере две основные разновидности неоязычества. Во-первых, оно существует как форма пробуждения этнического самосознания народов и их национально-освободительного движения в период становления национальной государственности. Правда, в этом случае приставка «нео» выглядит не вполне корректно: как правило, подобные народы были достаточно поверхностно затронуты влиянием мировых религий и в значительной степени сохранили свои традиционные верования и культы. Во-вторых, неоязычество может служить своеобразным способом реализации эскапистско-утопических настроений, связанных как с архетипичным мотивом «мифологического прошлого», так и с известным с античных времен синдромом пресыщенности цивилизацией, порождающей образ «благородного дикаря-язычника» и «святомудрого предка». Второй вариант свойствен, скорее, обществу, где собственная «языческая» традиция уже подверглась основательной «коррозии», а потому ее «возрождение» оставляет значительно более широкий простор для сугубо личного творчества всякого рода харизматиков и направлено преимущественно на сугубо личное «духовное совершенствование» адепта. Однако в любом случае неоязычество представляет собой не столько попытку восстановить реально существовавшие мифо-ритуальные традиции архаических обществ и даже не возродить в специфической форме религиозное чувство, сколько утвердить вполне обычное оккультно-эзотерическое мировоззрение.

А. В. Гурко

Неоязычество в Беларуси: предпосылки и условия возникновения, организационные формы, перспективы

В 90-х гг. тема появления новых религиозных движений стала едва ли не самой популярной для газетных спекуляций на всем постсоветском пространстве. Попытки классифицировать эти движения на «Круглом столе», проведенном в 1996 г. журналом «Вопросы философии» и посвященном проблемам нетрадиционных религий в современной России, дают основание соотнести с ними явление, именуемое «неоязычество». Следовательно, смысл и содержание этого термина можно определять исходя из термина «язычество», обозначающего разнородные политеистические религии, культы, верования, и определения новых религиозных движений, для которых характерны синкретизм, активное использование средств массовой информации, коммуникаций, апокалиптизм, миссионерство.

Несмотря на то что о неоязычестве говорят и пишут достаточно много, его организационные формы в Беларуси не столь очевидны, как идеология, определяющая их появление. Лишь в последние 3–4 года стало известно о некоторых организациях, действующих на основе этой идеологии, что открывает широкие возможности для будущих исследований. Данная статья не претендует на всеобъемлемость – это попытка рассмотреть причины появления неоязычества в Беларуси.

Как показывает опыт, проблема неоязычества насущна для регионов, где сложившаяся духовная традиция в течение определенного исторического периода подвергалась искусственной трансформации, или подавлению.

Традиционная духовная культура белорусов в значительной степени содержит остатки язычества. В сельских районах элементы языческой практики пронизывают мировоззрение и всю систему жизнедеятельности.

Консервацию этих элементов в бытовой культуре во многом обусловила борьба советской власти, на протяжении всего периода ее существования, с христианским мировоззрением и культурой. В то же время традиционные для Беларуси православие и католичество сохраняли и продолжают сохранять привнесенные из народной культуры языческие черты, что определяет их региональное своеобразие.

Задачи формирования «нового человека» в советском государстве реализовывались в том числе и через альтернативный поиск в духовной сфере. Подспудное рапространение целительских и йоговских методик, внедрение в массовое сознание образов книг И. Ефремова, Е. Парнова, В. Сидорова, Э. Скобелева, исследования экстрасенсорики и наследия Рерихов подготовили почву для возникновения нового языческого мировоззрения, которое заполнило явные пробелы в марксистском мировоззрении.

В Беларуси, как и в других постсоветских государствах, после провозглашения независимости республики в общественных науках стала актуальной проблема этнической самоидентификации, что было обусловлено потребностью в создании государственной идеологии.

С начала 90-х гг. в систему государственных праздников были введены не только религиозные, но и имевшие явно языческое происхождение – Дни памяти, или Дзяды. С 1992 г. в средствах массовой информации появились не только материалы общего характера о праздновании Дзядов в прошлом, но и описания их ритуальных трапез, а также формулы-заклинания. В прессе, освободившейся от цензуры, стали публиковать народные рецепты для защиты от сглаза, лечения, приворота, приметы, лунный календарь и т. д. Учреждениями культуры республики совместно с краеведами, этнографами реконструировались, разрабатывались и внедрялись сценарии таких народных, языческих по сути, праздников, как «Гуканне вясны», «Купалле», «Дажынкi». Популярные фольк-рок группы обработали и сделали достоянием общественности народные песни, связанные с праздниками Русалии, Колядками, обрядом «Вождение стрелы» и т. п. Социальный запрос способствовал тому, что к середине 90-х гг. на книжном рынке республики бытовали как популярные книги по белорусскому народному календарю, так и народные сонники, сборники заговоров и т. д. На первых денежных купюрах Беларуси был изображен целый пантеон образов белорусского фольклора – медведь, зубр, волк, заяц, лось и вепрь; также непременно изображался солярный символ – розетка и древний герб Великого княжества Литовского – «Пагоня», – всадник, вооруженный мечом и щитом с изображением шестиконечного креста.

Все это сделало возможным формирование определенного мировоззрения в среде населения республики – своего рода поля для возникновения национальной идеологии, основанной на возрождении самобытной традиции. При всем этом не были созданы организации для отправления культа; предполагалось, что своеобразие белорусской культуры в том, что древние традиции живы и их нужно только осознать.

Естественным в этих условиях было возникновение научного интереса к реконструкции дохристианской традиции в научных кругах – среди этнографов, фольклористов, археологов, историков, философов.

На научных конференциях начала 90-х гг. рассматривались проблемы существования на землях Беларуси в дохристианские времена рунической письменности, языческих пережитков в культуре, реконструкции белорусской обрядности на основе фольклора, сравнительного индоевропейского материала[145]. В научных сборниках, изданных в этот период институтами истории, искусствоведения и фольклора Академии наук Беларуси были представлены исследования по следующим вопросам: космологические представления древнего населения Беларуси[146], элементы индоевропейского духовного наследия в системе образов фольклора[147], осмысление и описание самобытных обрядовых игр[148], поэзия белорусского земледельческого календаря[149]. Началось достаточно широкое издание репринтов работ этнографов XIX в., чьи исследования касались духовной культуры белорусов[150]. Перечисленные труды нашли осмысление в работе молодых ученых, организовавших творческую лабораторию – Центр этнокосмологии «Крыўя».

В выпущенном Центром в 1994 г. сборнике, в статье «Язычество и христианство», задачи молодых энтузиастов, чьи усилия и интересы фокусировались на возрождении духовной традиции, были сформулированы следующим образом. «Беларусь получила государственную независимость. Сообщество людей, живущих на просторах республики Беларусь должно теперь само нести ответственность за свои поступки, говоря от первого лица. И первое, что должна предложить Беларусь миру – это самохарактеристику, определенную сумму знаний о себе самой. Нынешний поиск этой идентичности неизбежно сталкивается с необходимостью переосмысления всего исторического пути, который прошел этнос. И в этом русле абсолютно другое звучание приобретают страницы белорусской истории, связанные с дохристианской культурой и верованиями. Примитивная схема советской историографии, которая показывала язычество непродолжительной эпохой в нашей истории, не отвечает не только историческим фактам, но и сегодняшней белорусской действительности. Гораздо более сложными представляются взаимоотношения Язычества и Христианской церкви в Беларуси…»[151]. Автор продемонстрировал модель сосуществования язычества и христианства в исторической ретроспективе Беларуси, показав огромную роль язычества в оформлении специфических черт белорусов, его возвышение в первые годы советской власти для противопоставления христианскому духовенству, его разрушение в годы коллективизации, уничтожившей традиционный уклад белорусского села, и последующей урбанизации. Таким образом, противостоя бездуховности, в условиях распада коммунистической идеологической системы прокладывались «мостики» от языческих пережитков в народной традиции, сыгравших свою роль в самоидентификации, к либеральной светской модели государства, сочетающего народные традиции и христианские ценности, что в 1994 г. отвечало идеологическим потребностям молодого и независимого государства Беларусь.

Националистическое движение (и партия) Беларуси, Белорусский народный фронт (БНФ), определяя свои цели еще в 80-е гг., ориентировалось на возрождение униатства как подлинной белорусской религии. Степень подлинности определялась использованием в богослужении национального языка, а также содержанием народных белорусских традиций в прикладных практиках (униатские богослужебники содержали такие рекомендации, как борьба с чародеями, ликвидация заломов на полях, чинопоследования и молитвы, связанные непосредственно с народным бытом; после вхождения белорусских земель в состав России эти богослужебники были изъяты из обращения и запрещены). При этом православие и католичество воспринимались БНФ как идеологии, направленные на русификацию и полонизацию белорусов.

Вероятно, изыскания в сфере идеологии должны были так или иначе закончиться формированием системы взглядов, сочетающей как древние языческие воззрения, так и традиционное для Беларуси христианство. Однако сложилась ситуация, когда БНФ и часть интеллигенции, поддерживающая идеи национального возрождения, не имея достаточно сил и находясь в оппозиции к власти, действующей в республике, не смогли возродить ни униатскую традицию, ни автокефальную православную церковь. Лишь белорусы римско-католического вероисповедания проявили достаточную последовательность в возрождении традиционной духовной культуры, но по отношению к основной массе населения они составляют меньшинство.

С середины 90-х гг. власти Беларуси оказывали всемерную поддержку Белорусской Православной церкви как серьезнейшему фактору интеграции с Россией. Белорусская Православная церковь, находящаяся с XIX в. под юрисдикцией Московского Патриархата, имеет определенные региональные особенности. Но в формировании идеи славянского единения эти особенности скорее являются помехой. А для националистически настроенной интеллигенции они не представляются существенными. Поэтому поиск в идеологической сфере был продолжен с той лишь разницей, что представители национальных тенденций ищут и проповедуют своеобразие и самобытность белорусской традиции, а последователи идеи интеграции славян заняты в основном поисками единой системы космологии для всех славян. При этом и те, и другие стараются воплощать находки и наработки в тех или иных языческих практиках, объединяя приверженцев вокруг своих идей.

С конца 1996 г. в белорусскоязычном популярном журнале «Роднае слова» начался цикл публикаций, посвященных язычеству, – это достаточно серьезные и интересные публикации о белорусском языческом пантеоне, мифологии, смысле праздников и обрядов. При этом вступительная статья И. Ждановича[152] обозначила практическую ценность язычества для современного человека следующим образом. Знание праверы для белорусов необходимо в той же степени, как знание античной культуры и мифологии для понимания европейской цивилизации. Языческие религии имеют в своей основе естественные космические ритмы, и в этом их схожесть (и ключ к взаимопониманию разных народов – А. Г.). При этом И. Жданович подчеркнул, что подлинное язычество губил и губит вирус идолопоклонничества, дифференцирующий естественные природные связи и иерархии; язычество же – не чума, а мировоззрение.

Автор статьи о языческом пантеоне археолог Э. Зайковский сконцентрировал внимание на региональных особенностях белорусского язычества, отметив, что в советские времена «… значительное количество исследователей исходило из тезиса о существовании так называемой древнерусской народности, повторяя положение о единой древнерусской культуре, мифологии, других формах духовного единства, и часто не учитывало сложной этнокультурной истории Восточной Европы, степень славянизации, разницу территориальную, отличия в местных субстратах, преувеличивало уровень интеграции» Эта идея развивается в противовес интеграционным устремлениям сторонников синтезирования интегральной космологии всех славян.

Попытки синтеза языческих воззрений и христианства нашли воплощение в преподаваемой в Государственном педуниверситете «Традыцыйнай беларускай барацьбы». Автор этой новой системы, в прошлом – тренер вьетнамских боевых искусств г-н Адамович, по сути, снабдил белорусскими названиями и понятиями технические действия и магические практики, имеющие синкретический характер, сочетающие восточную традицию в преломлении сознания европейца и оккультные техники западного происхождения. Г-н Адамович имеет учеников из числа студентов педвуза (курс преподается на протяжении четырех семестров) и последователей, руководит несколькими клубами, организует летние лагеря, проводит ристалища с использованием муляжей амуниции средневекового рыцарства.

Вместе с тем некоторые сторонники направления язычества, связанного с национальной идеей, выступают как против кровавых жертвоприношений, так и против всякого рода насилия над человеком и природой. Языческое посвящение, как они считают, можно получить только в личном контакте с исконным носителем традиции, которая основана на передаче профессиональных навыков и мастерства – будь то народная медицина, пчеловодство, кузнечное дело или что-либо еще. При этом считается само собой разумеющимся, что примитивные магические техники и представления бытуют даже в городских белорусских семьях и передаются без особых посвящений. Последователи этого направления так или иначе опираются на результаты археологических исследований и на основе интерпретации тех или иных археологических находок склоняются к мифотворчеству. В частности, заметно желание представить нагромождения валунов в Витебской области как древнейшую обсерваторию, возраст которой доходит до нескольких тысячелетий, а предназначение которой – определять время проведения языческих праздников, связанных с солярными и лунарными культами.

Учитывая общие тенденции в развитии новых религиозных движений можно предположить, что в скором времени в наиболее организованных из них возникнут устремления к сакрализации определенных территорий. В частности, в мистически настроенных кругах Беларуси уже звучит мысль о том, что Белорусское Полесье – прародина славян и в этом регионе существовала цивилизация – современница древневавилонской. Таким образом, до создания новой «гиперборейской теории» осталось немного.

Другое направление неоязыческой мысли, получившее распространение на территории Беларуси, связано с идеей синтеза космологии, общей для всех славян. Эти теории единой праверы всех славян также имеют в своей основе определенный идеологический заказ. Так, пропагандист идеи ведического социализма Владимир Данилов, автор книги «Русь ведическая в прошлом и будущем. Основы мистической политологии (евангелие от ариев)», представляясь уполномоченным Отдела теоретических проблем РАН, в 1997 г. провел турне по Беларуси для пропаганды идей «славяно-тюркского национал-социализма». Свои «научные» изыскания, состоящие из смеси нацистских идей, кришнаизма и откровений московского адвоката славянской праверы А. Асова, В. Данилов пытался предложить как официальным структурам республики[153], так и романтически настроенным личностям из числа бывших кришнаитов, йогов и т. д., объявляя их теорией, способной объединить славянские народы на основе формирования веры в «славянского» Бога – Крышень-Сварога (Кришны). Судя по всему, живой отзвук его идеи нашли только в обществе единства духовных культур Возрождение, зарегистрированном в Минюсте республики как организация, ставящая целью «объединение усилий отдельных граждан, трудовых коллективов, общественных, государственных и иных организаций, направленных на взаимодействие восточных и западных, древних и современных культур, гуманистических учений, освоение духовного опыта народа, культурно-психологического и философского наследия во всем их многообразии». Руководитель Возрождения – бывший кришнаит, представитель международного общества ведической культуры, а также «Славянского круга», «венед» Олег Макаев зарабатывает на жизнь содержанием вегетарианского кафе, распространением оккультной литературы и проведением мистических тренингов и семинаров.

Общество возрождения культуры древних славян «Славянин» и молодежный центр славянской культуры «РУС», зарегистрированные в Минюсте республики как общественные организации, строят свою деятельность на основе неоязыческой идеологии, изложенной В. Разумовым в книге «Аулихастр. Неофитальная и звездная лоция или Путь разума» (Мн., 1995). Участники культовых действий, «космические братья», считают, что смогут прожить до 500 лет и избежать уничтожения в период катаклизмов, ожидающих планету. Поскольку теоретической базой этой организации является расовая оккультно-мистическая теория создания «богочеловека шестой корневой расы», аналогией которой руководствовались немецкие нацисты, а методы воздействия на членов секты используют измененные формы сознания, эксперты Госкомитета по делам религий и национальностей признали обе организации деструктивными.

Псевдонаучный стиль сочинений А. Асова, В. Данилова, В. Разумова привлек некоторую часть интеллигенции – в основном технической, слабо разбирающейся в гуманитарных проблемах. Система мировоззрения, которая может сформироваться на основе трудов этих авторов, предполагает иерархическую структуру организации, основанную на степенях посвящения. Наиболее подходящей моделью для этого стали клубы так называемых славянских боевых искусств. На базе таких военно-спортивных клубов идея изучения духовного наследия славян иногда трансформировалась в идеи национального превосходства. Так, по сообщениям в печати, под видом славянского культурно-спортивного общества «Коловрат», зарегистрированного в официальных структурах, действует отделение РНЕ.

Оккультно-мистические организации, включая неоязыческие, в 1996 г. провели в Могилеве конференцию «Философские и научные концепции духовного возрождения человека», на которой был провозглашен лозунг «Объединим все духовные течения – от виссарионовцев до кришнаитов». В феврале 1997 г. в Минске прошла «Эзотерическая конференция «Объединение», в которой приняли участие общество единства духовных культур Возрождение, общество Славянин («Космические братья»), клуб Новое мышление, клуб духовного совершенства Жизнь, последователи учения К. Кастанеды и др. В августе 1997 г. под Минском прошел международный слет «Белая Русь – край мира, здоровья и согласия», в котором приняли участие представители стран СНГ. Был принят «Меморандум Собора духовного единения народов мира», создан постоянно действующий координирующий орган, утверждены программы действий[154]. Дальнейшая цель неоязыческих организаций, ядром которых являются «славянские» организации неонацистского толка, – чисто политические. Это подтверждает создание так называемой священной сети на территориях стран СНГ и используемые технологии влияния.

Показательна форма пропаганды языческих культов, характер которых близок к экстремальному. Под видом антикультовой пропаганды проводится практически открытая пропаганда обратного. К примеру, в газете «Товарищ» (от 24 декабря 1999 г.), в рубрике «Надо знать молодым», опубликована статья «Сатанизм» Д. Кудренка, научного сотрудника музея Белорусского Полесья, члена ЦК ЛКСМБ, который пропагандирует язычество, характеризуя его как сатанизм, следующим образом. «В результате нескольких нашумевших «сатанинских» дел, вроде сожжения храма в Заславле и ряда ритуальных убийств, у большинства складывается мнение, что настоящий сатанист – тип, жаждущий разрушения и крови. Однако, к сожалению, все далеко не так просто… этот культ гораздо старше Христианства и уходит своими истоками в глубокую древность. На стенах пещер древней Европы уже тогда красовались изображения рогатого бога, истинное значение которого не установлено до сих пор. Предполагается, что это прообраз Цернунна – древнекельтского бога плодородия… Монахами-инквизиторами был написан монументальный труд под названием «Молот ведьм», ставший символом подавления религиозного инакомыслия. Именно с этого момента на всех последователей нетрадиционных течений религиозной мысли навешивается ярлык служителей Дьявола и детально описывается главный сатанинский праздник – Шабаш… Настоящей сенсацией стало издание в начале 60-х гг. «Сатанинской библии». В этой книге содержатся конкретные указания по способам изменения сознания человека в сторону познания своего «Я»… Христианство рассматривается сатанизмом как одна из форм заблуждения, а не враждебная идеология… Сатанистов можно условно разделить на три группы. Во-первых, это Гностики Зла – люди высокого интеллекта, занимающиеся изучением философских принципов сатанизма. Во-вторых, это практикующие колдуны и ведьмы. И в-третьих, это те, кого привлекает внешняя сторона и те понятия о сатанизме, которые были почерпнуты из низкопробной литературы и видеопродукции. Хулиганские выходки и осквернения храмов – это скорее всего их рук дело… Пинский ГК ЛКСМБ первым поднял тему сектантства в городе. Нами был разработан и проведен специальный тематический семинар. Любопытно, что церковники заняли выжидательную позицию. Очевидно, им мало Заславльского храма и ряда других преступлений, связанных с культом Сатаны… Вместо того чтобы воспитывать будущих ученых и поэтов, инженеров и художников, молодым людям морочат голову всякими бреднями о царствии небесном». Эти цитаты из атеистической пропагандистской газеты показывают, что данные организации создают предпосылки для появления языческих экстремистских организаций с целью установить контроль за сферой идеологии и запугать идеологических оппонентов. В Пинске же, по некоторым сообщениям, действуют неоязыческие группы на основе изучения даосских практик, трудов К. Кастанеды, т. е. «практикующие колдуны и ведьмы». Вероятно, имеются и описанные в статье две другие группы.

Следует заметить, что экстремальные культы уже имеют в республике патологические проявления. Это не только осквернение кладбищ и культовых сооружений, но и жертвоприношения, в том числе человеческие.

Другие направления в неоязычестве, существующие достаточно самостоятельно, – последователи Порфирия Иванова и целый ряд групп, стоящих на позициях трезвенничества и естественного оздоровления. Действуют в Минске группы, деятельность которых связана с родовспоможением в естественных условиях и с закалкой детей.

В областном центре Гродно с начала 90-х гг. до 1996 г. существовало общество Новый век, деятельность которого концентрировалась вокруг библиотеки оккультной литературы, работавшей на базе мединститута. До сих пор в прессе встречаются сообщения об оккультных целителях и знахарях из Гродно. Ряд медиков практикует заговоры – их широко используют травники, иглотерапевты, мануальные терапевты.

Неоязыческие взгляды распространяются «авестийскими астрологическими школами», которые действуют в республике благодаря усилиям П. Глобы. В периодической печати нередко публикуются прогнозы этого провидца.

Особняком в списке неоязыческих организаций стоит зарегистрированная в Мингорисполкоме секта Оомото, сочетающая в культовой практике идеи синтоизма и христианства. Она была организована на основе секции восточных единоборств. В религиозном календаре секты есть такие экзотические праздники, как японский новый год, день рождения микадо. Очистительные обряды секты демонстрировались в спортивной программе белорусского телевидения «Асiлак». Во время одного из них организатор и жрец секты В. Буяк организовал шествие к реке Свислочь, в воды которой были брошены покаянные записки об отпущении грехов. Шествующие были облачены в хаками, вооружены самурайскими мечами и, несмотря на мороз, шли босиком. Другой обряд был связан с очищением солью и мантрами арены минского цирка, где В. Буяк организовал коммерческие бои без правил, собравшие в качестве зрителей самых богатых представителей теневого бизнеса республики. Будучи арестованным за нарушения в деятельности организованной им трастовой компании «Сэкай», В. Буяк в тюрьме совершил ритуальное отрезание пальца на руке в соответствии с японской традицией.

Другой образец неоязыческой общины иноземного происхождения – тибетская религия Бон-по, пустившая корни в Минске в 1997 г. после лекций тибетского проповедника, организованных общественной организацией Друзья Тибета. Лекции завершились практическими занятиями и инициацией. В занятиях приняли участие около 200 человек.

На основе изложенного можно сделать предварительные выводы и замечания.

Неоязычество в Беларуси носит в большей мере характер социальных и духовных поисков и часто связано с политическими движениями. Можно выделить четыре основные направления в неоязыческих организациях Беларуси по целеполагающим установкам в их возникновении.

Во-первых, организации националистически настроенных неоязычников. Их возникновение обусловлено общим интересом к возрождению национальной культуры. Они объединены в культурно-исторические клубы и группы и работают над созданием мировоззренческой теории, призванной объединить результаты реальных исследований – в археологии, этнографии, фольклоре – для обоснования самобытности белорусской культуры, значимости культурного наследия белорусского народа для мировой культуры.

Во-вторых, неоязыческие националистические организации, основанные на идее славянского единства. Используемые ими фантастические теории различных авторов подкрепляются потенциалом применяемых психотехник и методов воздействия на личность, а также иерархической структуры. В числе их руководителей часто выступают политические авантюристы.

В-третьих, строго не оформленные оккультные традиции, пришедшие из-за рубежа, – Новый век, культы, связанные с экстремальной музыкальной молодежной культурой и т. п., а также самодеятельные группы, объединенные на основе изучения астрологии, оздоровительных практик. Они в большей мере связаны с личными интересами практикующих.

В-четвертых, экспортируемые из восточных регионов языческие культы, получающие определенное преломление на местной почве. Это Бон-по, Оомото, Шайва-Шактизм и т. п. организации, специфические как из-за используемых практик, так и из-за того, что учителя, проводящие инициацию, проживают за рубежом; организации, как правило, закрытые.

Учитывая неоднозначность проявлений неоязычества, его радикальность, склонность к необычным формам сознания и поведения, имеет смысл вести как можно более открытое обсуждение его теорий и практических методов в контексте общекультурного развития. В Беларуси первые шаги к такому диалогу предпринимаются в научно-методическом центре им. Ф. Скорины, действующем при Министерстве образования. Здесь организован межконфессиональный семинар по вопросам религиозного просвещения, в работе которого принимают участие и представители языческого мировоззрения.

С. И. Рыжакова

Dievturiba. Религиозно-национальная идея и ее реализация в Латвии

В Латвии существует множество религиозных конфессий. Латыши – по преимуществу лютеране и католики, есть среди них и представители различных протестантских направлений, православные, последователи так называемых нетрадиционных религий. Около 500 человек в Латвии (и около 1000 в мире) входят в организацию латышского движения диевтуриба, которое возникло в Латвийской Республике в 1920-е годы и до настоящего времени остается довольно примечательным явлением латышской духовной жизни.

В «Латышском энциклопедическом словаре» 1929 г. о нем говорилось как о течении, имеющем целью возобновить древнюю латышскую религию. Отмечалось, что последователи диевтурибы относятся к христианству как к «чуждому и вредному» для латышского народа явлению. Диевтуры развивали особое, «латышское» мировоззрение. Основа его покоится на текстах латышских народных песен (дайн), а сущность сводится к тому, что представление о Боге (Диевсе) у латышей вполне самобытное, древнее, мало сходное с библейским[155].

На самом деле люди, стоявшие у истоков этого неоязыческого движения, не преследовали цели буквально реставрировать латышскую древность. Строго говоря, они сделали попытку выявить все, на их взгляд, лучшее в наследии балтийских народов, соединить это с «недостающими» у балтов, но имеющимися у других индоевропейских народов (и, прежде всего, индийцев) элементами культуры и, сформировав стройную, непротиворечивую мировоззренческую и религиозно-культовую систему, внедрить ее в латышское общество.

Кроме философии, диевтуры разработали собственную этическую систему и культовую практику. Х. Биезайс, знаток латышской культуры, отметил, что диевтуриба – единственное из религиозных направлений Латвии, провозглашающее себя совершенно независимым от христианства[156].

Особенность диевтурибы заключается, с одной стороны, в обращении к латышской (и шире – балтийской) традиционной культуре – мифологии, фольклору, обрядам, представлениям, обычаям, а с другой – в очевидной задаче сформировать на этой основе четкую религиозно-культовую модель. Эта модель претендует на отражение «идеального устройства» латышского общества, выводимого диевтурами из фольклорных и этнографических материалов. Содержание своей религии диевтуры во многом идентифицировали с древней дохристианской «латышской религией». Большой поддержкой им служило высказывание Я. Райниса: «В наших народных песнях заключается древняя религия, которой нужно стать новой религией»[157].

Главной задачей провозглашались воссоздание и практика латышского «богопонимания» и благочестия. В некотором смысле появление диевтурибы в Латвии было сходно с формированием литовского неоязыческого движения ромувяй, а также коррелировало с целым комплексом явлений балтийского неофольклоризма.

Отношение к этому движению, его создателям и последователям всегда было в латышском обществе чрезвычайно разнообразным – от крайнего неприятия до восторга. Диевтуров можно упрекнуть в предвзятой трактовке фольклорных и этнографических материалов, их некоторые выводы кажутся слишком искусственными, а оценки ряда событий в истории Балтии – слишком резкими и однобокими. Действительно, труды диевтуров чаще всего представляют собой манифестацию своеобразной мифологии. Как и другие неоязыческие движения, диевтуры усердно занимаются формированием весьма своеобразного взгляда на историю, традиционную культуру и национальное самосознание своего народа.

Религиозно-общественное движение dievturiba было создано в среде латышской интеллигенции, широкий слой которой начал формироваться только в 1860-х годах. Это сопровождалось обращением образованных латышей к наследию своих предков, некоторым романтическим восприятием балтийских «древностей», желанием сопоставить их с другими культурами. Известная связь прослеживается между диевтурибой и направлением этнологической мысли в Европе, связанным с определением культурной сущности «арийского пранарода» (некоторые выводы которого позднее легли в идеологическую основу и германского национализма).

Как и у любого идейного движения, у диевтурибы была своя предыстория. Она отчетливо проявилась во второй половине ХIХ в. и была связана с деятельностью младолатышей – Юриса Алунана и поэта Микелиса Крогземиса (Аусеклиса).

Различные «реконструкции древнелатышской религии» появлялись под влиянием национальных движений романтизма. С конца ХVIII в. в Европе становится модным создавать пантеоны божеств, привлекая материал лингвистически родственных культур.

В 1912 г. в Риге было образовано Латышское этнографическое общество. Его целью было «собирать и издавать материалы, которые бы бросали лучи света на древнюю латышскую историю и показывали неопровержимую истину, что латыши вместе с литовцами и древними прусами (так называемая ветвь балтийских народов) – древний народ, родственный арийским, из которых в течение тысячелетий развивались все прочие народы Европы»[158].

Конец ХIХ – начало ХХ вв. было временем сложения истории латышского народа. Конечно, она основывалась на сведениях о реальных событиях, но немалую долю в ней занимали и легенды, мифологизированные предания, повернутые в русле первого латышского народного возрождения. Замечательная иллюстрация тому – описанный Ю. Алунаном «древний латышский город Труса», помещенный им в окрестности Кенигсберга. Там якобы собирались и торговали люди со всех окрестных земель – датчане, шведы, немцы, померанцы, поляки, русские, эстонцы, финны. Латыши от них получали большую прибыль[159].

В 1858 г. в газете «Маяс виесис» («Домашний гость») была опубликована статья Ю. Алунана «Боги и духи, которых древние латыши некогда почитали»[160]. Перед глазами читателей предстал фантастический пантеон – «древнелатышский Олимп», состоящий из более чем 20 персонажей, частично взятых из латышского и литовского фольклоров, частично выдуманных. Верховным богом назывался Прамшанс – предок всех других божеств, его супругой представлялась Лайма. Другие божественные пары – Постниекс, или Пушкайтис (насылающий тьму и болезни), и Скаде, и Аншлавс (отец света) и Лига.

Откуда автор взял имена большинства божеств – неизвестно. В 1923 г. литературный критик Янис Лапиньш предположил, что, наверное, – из какого-нибудь немецкого фельетона или выдумал сам, основываясь на теории Шлегеля о происхождении латышей из Индии[161]. Юрис Сайварс высказал мысль, что имя «верховного бога» Алунан взял из книги «Черты из истории и жизни литовского народа» (Вильна, 1854), в которой фигурировал бог жизненного предопределения Прамжинас[162].

Идею создания и широкого распространения пантеона латышских божеств подхватил поэт Аусеклис (Микелис Крогземис). Характерно, что ни у Алунана, ни у Аусеклиса не появляются персонажи с именем собственным «Диевс», а своих божеств они именуют «божествами» с маленькой буквы – dievi.

Кружок петербургских латышей, к которому принадлежал Аусеклис, восторженно принял его идеи. Они ввели в обращение вместо «благодаря Богу» «благодаря Прамшану»[163]. Однако «древнелатышские Олимпы» Ю. Алунана и Аусеклиса просуществовали очень недолго. Основатель диевтурибы Эрнест Брастыньш назвал их «несчастной сказкой о Перконсе, Пиколсе и Потримпсе, у которой нет ничего общего с истинной латышской религией»[164]. Сам Брастыньш позднее пошел по иному пути. Он создал монотеистическую систему с верховным божеством – Диевсом, при том что другие божества (Лайма, Мара) понимались как его «аспекты».

Видным предшественником диевтуров был учитель из Елгавы Юрис Лец. В вышедшей в 1917 г. книге «Древнелатышское богопочитание и повседневная красота души» он призывает: «Будем же снова искать под порогом дома нашего Бога пропавшие заповеди, вглядимся в наши народные песни, наши народные предания – и найдем в них древнюю веру нашего народа, нашего старого латышского Диевса, который единственный может обновить народ в труде и добродетели»[165]. Однако Ю. Лец обращается и к сравнениям: «Духовная культура латышского народа, основы ее веры были не только выше таковых у других арийских народов, но в некотором смысле полнее даже того этического учения, которое Моисей оставил своему иудейскому народу. В то время как учение Христа еще до сегодняшнего дня не вполне принято среди некоторых народов Европы, наш народ уже в седой древности имел представления о добродетелях, которые были гораздо ближе учению любви Спасителя, чем заповеди Моисея»[166]. Подтверждая свои мысли, Ю. Лец ссылается и на немецких историков (например, Рихтера). Он делает вывод, что в течение первых трех столетий после введения христианства в Прибалтике нельзя говорить о каком-либо влиянии христианской веры на местные народы. Более того, он полагает, что и Реформация не принесла серьезных изменений (как бы не замечая при этом, например, деятельности пастора Э. Глюка, гернгурерского движения, по сути католической культуры Латгале и некоторых других областей Латвии).

Возникновение диевтурибы как организации относится к 1925 г. В это время в латвийской прессе появляются статьи одного из ее будущих лидеров Эрнеста Брастыньша и выходит его книга «Возрождение латышской диевтурибы». Одно из центральных положений – «латышам нужна своя латышская религия».

Характер диевтурибы в немалой степени определился личностью ее организатора. Эрнест Брастыньш (1892–1942) – полковник Латвийской армии, художник, археолог, историк, искусствовед, поэт, знаток латышского фольклора (и мастер подгонять его под собственные воззрения), идеолог латышского национализма. «В личности Э. Брастыньша причудливым образом сочетались стремление к знаниям и любовь к мистификациям, буйная фантазия романтика и солдафонские манеры»[167].

Вместе с целым поколением латышских студентов-художников в 1915 г. он окончил Высшую школу искусств барона Штиглица в Петербурге, а затем поступил в Павловское военное училище. После обретения Латвией независимости в ноябре 1918 г. он стал заведующим Военным музеем в Риге, а несколько позднее работал в экспедиции Министерства просвещения и в Рижском городском техникуме – преподавателем истории графики и живописи. Э. Брастыньш участвовал в археологических экспедициях, зарисовывал и описывал раннесредневековые городища Латвии[168]; как художник и историк искусства он заложил основу изучения элементов, композиции и семантики латышского народного орнамента – что было подхвачено Екабом Бине, Эдуардом Паэгле, Янисом Судмалисом[169]. Главной же задачей своей жизни он считал возрождение «латышского духа» среди латышей, чему, по его мнению, и служило основание диевтурибы.

Как позднее признался Алфредс Гоба, начало было малозаметным. «Сошлись два мужа и решили основать братство диевтуров. С каждым годом число диевтуров увеличивалось… Волна национализма, начавшего распространяться по миру, принесла и латышам национальное сознание и мировоззрение. Принесла латышам раньше, чем другим народам Европы, потому что у латышей были самые тесные связи с предками наших арийских народов и с вечным арийским светом. Латыши самые последние отпали от своей религии и самые первые к ней обратятся обратно»[170].

Истоки диевтурибы следует искать в группе Камолс («Клубок»), руководимой Виктором Эглитисом. Именно здесь рождались теории о новой латышской религии. Пастор Сандерс отстаивал летонизацию христианства: предлагал отказаться от Ветхого Завета, несколько переработать текст Евангелия и создать новый культ в латышском духе. Писатель Меклерс выступал за создание новой синкретической религии, состоящей из элементов разных мировых культур, с культом по образцу латышских обрядов и со святилищем на Синих горах в Курземе. Философ Рейзниекс полагал, что следует изобрести совершенно новую, еще небывалую религию. Э. Брастыньш придерживался мнения, что у латышей уже имеется замечательная и безупречная религия, его поддержал инженер К. Брегжис; они и стали первыми диевтурами. В 1924 г. они посетили живущего в Елгаве Ю. Леца, прослышав, что в годы первой мировой войны в оккупированной немцами Елгаве он призывал создать некое «нехристианское латышское братство»[171]. Поездка не увенчалась успехом: оказалось, Ю. Лец призывал отказаться вовсе не от Христа и его «благородного учения», а только от «опорочившей себя» христианской церкви. Э. Брастыньш же сначала не собирался привлекать какие бы то ни было элементы христианства в свою новую религию. Он не признавал личность Христа реальной, полагая его «компиляцией из жизнеописаний Кришны и Будды».

26 июля 1926 г. в Министерстве внутренних дел Латвийской Республики было зарегистрирована Община латышских диевтуров (Latvju dievturu draudze), куда вошли Ю. Коса, К. Брегжис, В. Эглитис, Я. Дамбергс, Е. Бине, А. Гоба и другие. Среди первых диевтуров было много поэтов, писателей, художников. 7 октября 1927 г. в Управлении по духовным делам Объединение общин диевтуров Латвии было оформлено как религиозная организация за номером 111965. Возникли братства в Елгаве, Валмиере, Лиепае.

Еще до регистрации организации, в 1925 г., появился своего рода манифест диевтуров – «Восстановление латышской диевтурибы» с подзаголовком «Краткое описание истории, мудрости и восхваления». Позднее сам Брастыньш признавался, что эта книга не была «до конца продумана». Однако она представляет собой уникальный памятник поиска латышско-индийского исторического и культурного единства. Здесь диевтуриба описывается как генотеистическая религия – признающая существование множества божеств, но поклоняющаяся только одному из них. Бог-Диевс понимается как «источник и начало всех ощущаемых и мыслимых миров». Подчеркивается, что лучше всего древняя диевтуриба сохранилась в Индии, хотя и там она раздробилась более чем на тридцать направлений. Но в «книгах мудрости» разных школ сохранились «древние послания», которые «близки нашим и помогут восстановить исчезнувшие места в нашей диевтурибе»[172]. Автор манифеста (возможно, сам Э. Брастыньш) находит индуистские параллели ко всем латышским фольклорным персонажам и божествам. Диевс – это тот же Вишну – «всезнающий» («Višņa – viszinis»), или Ишвара – «всемогущий» («Isvara – visvaris»), или Шива – «живой» («Živa – dzīvais»). Лайме – безусловно, богиня счастья Лакшми. Декла – Кали, «хранительница людей и городов, часть Лакшми». Карта оказывается не чем иным, как «Кармой, учением о последствиях деяний». Усиньш – это Ашвины, «наездники на солнечных конях» и т. д.

Индийское наследие было важным источником для создания диевтурибы в годы ее становления. Это становится очевидным при знакомстве с проектом «Некоторые предложения для восстановления Латышской диевтурибы», которым Э. Брастыньш занимался в конце 1920-х гг. Вот лишь некоторые предлагаемые им идеи. «В глубоких основах латышской диевтурибы лежат индийские арийские религиозно-философские учения, главным образом философия Веданты. Как неопровержимую истину (природный закон) следует принять учение о закономерности причины и следствия (Карма, Карта) и возрождение души, или учение о многократных воплощениях. Надо принять учение об Аватарах – Божественном воплощении (Логос, Ишвара, Вишна) в великих личностях, которыми были Рама, Кришна, Будда, Христос. На этой основе возможен некоторый компромисс с христианством…Нужно издать «Новый Завет» в новом переводе, с сопоставлением с греческим текстом. Это новое издание следует сопроводить широкими комментариями с точки зрения философии Веданты на личность и учение Христа. Следует выпустить в народ древнеарийские священные книги, в первую очередь Веды, Упанишады, Бхагавад Гиту и др. Надо познакомиться с учением индийских йогов и способами его реализации. В этой связи некоторым видным диевтурам было бы полезно предпринять паломничество в Индию и провести там несколько лет. Так как Рабиндранат Тагор этим летом посетит Россию, стоило бы пригласить его заехать и в Латвию, а до того познакомить его с индийско-латышскими родственными отношениями»[173].

Большое внимание было уделено необходимости распространения диевтурибы в народе. От каждого нового члена Общины диевтуры ожидали следующих действий: чтения подготовленного сборника народных песен – дайн, самостоятельного сбора песен, преданий, обычаев, точной их записи и отсылки организаторам, а также ознакомления с диевтурибой и обращения в нее по меньшей мере двух своих ближайших друзей. В перспективе замышлялось строительство школ и церквей[174]. Крайне важной признавалась практика обрядов в семье[175].

Вскоре Брастыньш создает то, что Х. Биезайс метафорически обозначил «библией диевтуров». Это были три тома латышских народных песен (дайн), взятых преимущественно из собрания К. Баронса и Х. Висендорфа[176]. В первом томе – «Latvju Dievadziesmas», вышедшем в 1928 г., были собраны песни о Диевсе (латыш. Dievs – одновременно и имя христианского Бога, и божество, унаследованное балтами из общеиндоевропейской традиции), а также о других мифологических персонажах – Лайме, Юмисе, Усиньше, Солнце, Месяце, дочерях Солнца, сыновьях Диевса. Во второй части – «Latvju tikumu dziesmas» (1929 г.) собраны песни о добродетелях (tikumi) – добре (labums), чести (gods), трудолюбии, любви. В последней части – «Latvju gadskartas dziesmas» (1929 г.) – объединены песни, посвященные календарным праздникам и связанным с ними культам и обычаям. Был выработан и новый календарь – так называемое древнее летосчисление. Составленный неграмотно, он остался историко-культурным курьезом и фактически не используется даже самими диевтурами. Более широкое распространение получили только латышские названия месяцев, воспоминания о девятидневной неделе и обычай приписывать ко всякой дате впереди одну единицу, увеличивая таким образом «эру латышской диевтурибы» на 10 тысяч лет.

Однако необходимо было кратко изложить суть диевтурибы. В 1932 г. Э. Брастыньш пишет катехизис «Dievturu Сerokslis»[177]; (далее в тексте – Ц). На вопрос, имеют ли диевтуры единую идеологию и единое «вероучение», Э. Брастыньш отвечал, что в диевтурибе, как и в христианстве, могут быть разные «конфессии»[178]. С 1928 г. в Риге начал выходить первый журнал диевтуров – «Вестник диевтуров», с 1933 г. – второй журнал «Лабиетис».

Какова роль диевтуров в жизни Латвии? Какое влияние они имели на соотечественников, пользовались ли популярностью, какую славу заслужили?

В некоторых статьях отмечается, что диевтуры не участвовали в политической жизни Латвии, партийной борьбе. К такому положению стремился Карлис Брегжис, который высшим долгом всякого диевтура полагал «не позволять использовать диевтурибу в политических целях и в межпартийной борьбе»[179]. Но среди организаторов единого мнения на этот счет не было. Более того, в статьях и выступлениях Э. Брастыньша чрезвычайно сильным был политический элемент. Вот что он пишет в статье «На благо латышской Латвии»: «Демократия со своим парламентаризмом не в состоянии объединить народ, привыкший слушаться хозяина, вокруг общих идеалов и дел. Все как один мы чувствуем: нашей земле недостает хозяина… Необходимо создать нечто, что ограничило бы своеволие, лень и неумелость…Нужен Строитель Латвии, по плану и мудрой воле которого работали бы все латышские руки… Последнее, и самое сложное – латышскость. Древняя латышскость столь новое явление, что нам самим она еще вполне чужда. Как еще мало тех, которые почитают традиции как особую ценность нашего народа…»[180]. Многим из диевтуров было понятно, что при удачных обстоятельствах сам Брастыньш и должен был бы стать диктатором и Строителем Латвии. В письме к нему от 29 января 1933 г. некий Вилис Эйценс возвещает: «Мы, небольшой кружок латышски мыслящих людей, хотели бы именно Тебя когда-нибудь видеть латвийским Муссолини. Это вовсе не утопия, и Ты не должен воспринимать это как лесть»[181].

Уже в 1932 г. Э. Брастыньш и Е. Бине входят в латышское народное объединение Угунскрустс («Огненный крест»), которым руководит идейный лидер латышского национализма Густав Целминьш. Оно было одним из крайне правых националистических организаций. В 1933 г. Угунскрустс был закрыт в судебном порядке, но вскоре его преобразовали в организацию Перконскрустс («Крест Перконса», или «Громовый крест», – название было предложено Э. Брастыньшем, который сам вошел в один из ее блоков). Брастыньш оказывал «друзьям по борьбе» финансовую поддержку, используя, между прочим, деньги, собранные на строительство церкви диевтуров[182]. Отметим, что, за исключением очень недолгого периода (около полутора лет – с 1932 по 1934 гг., и в августе 1941 г.), Перконскрустс существовал нелегально.

В результате этих контактов деятельностью диевтуров заинтересовалось Политическое управление. Брастыньш в срочном порядке приостановил свое активное сотрудничество с Перконскрустс, мотивируя это идейными разногласиями. Но многие члены этой организации начали работать среди диевтуров, используя при этом свою символику (например, жест-приветствие – простирают горизонтально вперед правую руку).

Организация диевтуров расширялась. Образовались ответвления-ячейки (puduri): «Академическая» (распространение идей среди студентов и преподавателей университета и других учебных заведений), «Витаута» (связь с литовскими неоязыческими кругами), «Аусеклиса» (публикация работ диевтуров в прессе) и др. В Политическое управление поступают сведения о том, что при организации диевтуров работают запрещенные политические партии. В марте 1935 г. Управление духовных дел, при котором диевтуры были зарегистрированы, обратилось на Теологический факультет Латвийского университета с просьбой охарактеризовать их религиозную и культурную деятельность. 10 мая был получен ответ, в котором «Объединение братств диевтуров Латвии» не признавалось религиозным объединением, а его дальнейшее существование не расценивалось как полезное в культурной жизни Латвии[183]. 28 мая 1935 г. Министерство внутренних дел Латвии прекращает деятельность диевтуров как религиозной организации[184]. Благодаря хорошему отношению к диевтурам министра общественных дел Алфреда Берзиньша полного закрытия организации удалось избежать.

Но, как верно замечает Юрис Сайварс, это стало для диевтуров только лишней возможностью обвинить христианскую церковь в «грязных инсинуациях» против латышской культуры. Правда, вскоре после этого интерес самого Брастыньша к диевтурибе ослабевает. Речь заходит даже о самоликвидации организации. В конце 1937 г. Брастыньш пишет: «Ни одному латышу никогда не было нужно никакое братство… «Объединение братств диевтуров» было создано только для того, чтобы освободить всех латышей от духовного ига. Когда это произойдет, братства диевтуров и Объединение братств, выполнив свою задачу, станут лишними… Никакое «исчезновение» не грозит диевтурам, даже если не будет ни одного члена братств»[185]. Однако в публичной речи он восклицал: «Мы боролись в течение 10 лет, и чего достигли? Нас только около пятисот. В Риге примерно 300 тысяч жителей, из них около 200 тысяч латышей. Я говорю: латыши – негодные! Несмотря на наши усилия, нас только пятьсот, а где те остальные?»[186].

В 1940 г. были подведены итоги: «Мы не жалуемся. Но мы ничего и не оставляем. Таковы люди, такова человеческая природа. Если диевтуриба не распространилась настолько, насколько мы того желали, то, пожалуйста, не обвиняйте нас, деятелей первой стадии (т. е. сложения диевтурибы). Мы делали, что могли. Вторая стадия (т. е. распрос-.

транение диевтурибы) не находится в нашей власти. Будем ждать других людей и другие обстоятельства»[187].

После присоединения Латвии к Советскому Союзу в июне 1940 г. диевтуры были одними из первых латышей, подвергшихся репрессиям. Э. Брастыньш был арестован 6 июля 1940 г. как «организатор и лидер реакционного общества «Братство диевтуров», имеющего связи с националистической организацией Перконскрустс. 24 мая 1941 г. постановлением Особого совета при народном комиссаре внутренних дел он был отправлен в исправительный лагерь как «социально опасный элемент», а 27 декабря 1941 г. приговорен к расстрелу. 28 января 1942 г. приговор был приведен в исполнение[188].

Дальнейшая судьба диевтурибы была связана с деятельностью латышских эмигрантов в США, Канаде, Австралии, Германии, Швеции. Главными центрами диевтурибы стали США и Канада, где позднее сформировалось «Latvju dievturu sadraudze». Руководство диевтурами возглавил брат Эрнеста Брастыньша Арвид. В 1955 г. в США было возобновлено издание журнала «Лабиетис». Он стал выходить дважды в год; примерно половина публикуемого материала была перепечаткой из старых довоенных номеров.

Учение диевтуров

«Мой народ! Ты – счастливейший из всех народов! У тебя еще есть своя религия, лучшая на свете. Истины ее тысячелетней давности, но они не увянут вечно… В настоящее время нам нужно выбрать одно из двух: зачахнем ли мы и погибнем как народ, или снова обретем свою латышскость. Иных путей у нас нет». (Ц, 5). С такими эмоциональными призывами полковник Латвийской армии Эрнест Брастыньш обратился к латышам в своем «Церокслисе, катехизисе диевтурибы».

Что такое «диевтуриба»?

Название движения – dievturiba – с трудом поддается переводу с латышского языка. Оно образовано от двух основ: Dievs – «Бог» и turēt – «иметь, держать», по аналогии с такими словосочетаниями, как «иметь честь» (turet godu), «иметь здравый ум» (turet pratu). Стоит заметить, что глагол turet Э. Брастыньш использует в значении pielugt, kalpot – «поклоняться (Богу), молитвенно обращаться (к Богу), служить (Богу)». То, что приведенный круг значений появился только в связи с христианством, подтверждает сам же Брастыньш, вводя перевод на латышский язык одной из христианских заповедей в первый же параграф Церокслиса: «tev nebūs citus dievus turēt («да не будет у тебя других богов»). Таким образом, диевтуриба – «богопочитание/почитание Диевса». Диевтуриба для любого диевтура означает «свидетельствовать о Диевсе латышским образом, Диевса восхвалять (daudzinat), Диевса понимать, и этим руководствоваться в жизни».

Примечателено объяснение смысла слова «Церокслис», взятое в название важнейшего труда Э. Брастыньша о диевтурибе. По мнению автора, Церокслис – латышское слово, означающее катехизис. Он приводит выдержки из словарей Я. Лангия: «Cerrokslis der grosse Catechismus» (1, 166), К. Мюлленбаха: «Katechismu sauca vecos laikos par cerekli» (374. l pp.). Сам Брастыньш связывает «церокслис» с латыш. ceret, apcerēt, cerība («надеяться, собирать, надежда»), которые трактует как «обдумать, увериться» – apdomāt, pārliecību turēt (Ц, 2). При этом приводится пример латышской народной песни: «Я, нянча крестницу, все хорошее собрала (предусмотрела – apcerēju),/ Пусть та растет чистой девушкой, всякую работу исполняющей». Таким образом, Брастыньш понимает Церокслис как катехизис – краткое и сжатое описание диевтурибы, обучение с помощью вопросов и ответов (связывая это с греческим katechein – «обучать с помощью вопросов»). Весь этот труд представляет собой ряд вопросов, которые Э. Брастыньш ставит, и сам же на них отвечает.

Непосредственно содержание диевтурибы заключается в обучении тому, как человеку следует «проживать свой век» (ka muzs jādzīvo), чтобы не испортить себя и не опротиветь Диевсу (Богу). Одним из важнейших элементов является знание, в частности знание того, каким образом «на этом свете» делается человек «того света» (kā šajā pasaulē tiek darināts viņpasaulēs cilvēks) и как здесь закладываются основы будущей жизни.

Народная мудрость, содержащая божественное откровение (dievestība), воплощена во всем образе народной жизни, в фольклорных текстах, поверьях, обычаях, в комплексе народных знаний. В латышской культуре Брастыньш справедливо отдает предпочтение народным песням (дайнам). Это действительно уникальное этнокультурное достояние латышей, содержащее большой пласт архаических индоевропейских мифопоэтических представлений[189]. Чрезвычайный интерес представляют языковые, композиционные особенности латышских народных песен, специфика бытования, сюжеты, вариации тем.

Священный пантеон

В латышском фольклоре, как и в любом другом, невозможно выявить какую-либо однозначную и удовлетворительную для всех случаев классификацию сюжетов и мифологических образов (персонажей). На латышскую культуру влияли разные языковые модели – балтийская (восходящая к индоевропейской, генетически связанная со славянской, германской и др.), прибалтийско-финская (восходящая к финно-угорской и уральской). Немалую роль сыграли и заимствования из культур соседних стран (скандинавских, славянских, возможно, есть и иные элементы).

Обратим внимание, что Брастыньш постоянно подчеркивает «нехристианский» характер латышского «божественного откровения». И все же «родовая принадлежность» автора к кругу христианских понятий, мотивов, идей прослеживается достаточно четко. Пытаясь опровергнуть тот или иной тезис, который Брастыньш полагает важнейшим для христианской религии, он уже расписывается в своей связи с ней. Созданная же религиозно-культовая система – диевтуриба – то и дело предстает перед нами как латышское язычество, увиденное в искаженном зеркале христианства. Одно из важных его положений – представление о том, что христианство неглубоко проникло в среду латышей. Почему? Среди многих причин главная заключается в насильственном и поверхностном характере введения этой религии. История христианства в Латвии – во многом история государственных учреждений и аппаратов управления, а не веры и мысли. Но религиозные переживания, – рассуждают диевтуры, – для латыша всегда были связаны с добром и радостью, светлым началом. Осознание зла и греха, свойственное «авраамическим» религиям, всегда было чуждо латышам. Кроме того, «в отличие от христианства, ориентированного на теологию, для латышской религиозной жизни важны практика и мораль». Именно на этой основе диевтуры и начали свое религиозное строительство.

Э. Брастыньш поставил задачей создать единый латышский религиозный культ (что вообще не свойственно самостоятельному развитию народной культуры), достаточно определенный (для чего он нередко видоизменял фольклорные тексты по своему усмотрению), но и способный аккумулировать – по мере необходимости – новые факты. Для этого была создана иерархия божеств.

Dievs – центральная фигура в теологии диевтуров[190]. Брастыньш определял диевтурибу как «благоговение перед Диевсом (Богом) и исполнение этических норм и культа». В первом своем сборнике латышских народных песен, а позднее и в «Церокслисе», Э. Брастыньш подчеркивает, что латыши «имели» (turējuši) одного Бога, то есть почитали, служили одному единственному Диевсу. Важным для диевтуров было то, что Диевс в латышском фольклоре – имя собственное, а не нарицательное (это положение оспаривается рядом латвийских фольклористов). Следовательно, – полагает Брастыньш, – латышская религия монотеистична.

Общим местом всех диевтуров является противопоставление иудейского и христианского Бога – «ужасного судьи», часто гневающегося на людей, посылающего им и добро, и зло, и латышского «Боженьки» (Диевиньша), известного как Небесный Отец, который не осуждает своих детей, но помогает им, охраняет их. «Латышского Диевса иногда можно встретить на земле как маленького человечка в сером одеянии, чаще всего как беднячка. Он могуществен, мудр, открыт для всякого и вечно добр. Диевс – для всех охранитель, помощник и милосердный, всех наставляет на путь»[191].

Диевс (Бог) полагается всеобщим началом, истоком, организатором, основой «древнего латышского божественного откровения» (dievestība). В иерархическом подчинении ему находятся богини Лайма и Мара: они выступают как его «проявления» и, максимально приближенные к нему, соединяют его с остальным миром. Его постоянный эпитет – «Небесный Отец» (Debess Tevs); по Э. Брастыньшу, он – высший духовный смысл латышской культуры, ее сознание и мысль (padoms un doma).

Диевс – всеобщий породитель и повелитель (laidējs), но непосредственно от него проистекает только добро: «Диевс в латышском понимании – податель закона высшей добродетели, представитель всего наилучшего» (Ц, 14). Он невидим и неслышим.

«Никакие слова не могут полностью охватить сущность Диевса. Только приблизительно человеческий ум может постичь, что есть Диевс. Латышский народ полагает, что ему принадлежит сознание всех сознаний, до конца не постижимое нашим умом. Проще говоря, при реализации сознания рождается мир во всем его многообразии» (Ц, 11).

Этого единого Бога-Диевса Брастыньш определяет как имеющего двойственную природу: его «можно назвать двойственным в том смысле, что он одновременно дух и материя, отец и мать, хороший и плохой. Все противоположности соединяются в Диевса» (Ц, 12).

Почитают Диевса, обращаясь к нему, прося его (ludzot), восхваляя его (daudzinot), жертвуя ему (ziedojot) и чародействуя (ziņtējot) (Ц, 18): «Поели, попили, поблагодарили Боженьку:/ И Богу по нраву, что мы его восхваляем» (LD 19460, 3). Э. Брастыньш пишет, что «для латышей их добрый Диевс (Бог) – цель всех целей и средство их достижения», а также что «латыш имел дело с Диевсом самостоятельно, не ища никаких посредников, латыш не обращался к нему в большой толпе…» (Ц, 18).

В главу о Диевсе Брастыньш включает подразделы о двух связанных с ним явлениях. Сыновей Диевса (Dievadeli, широко распространенный образ в латышском фольклоре) он толкует как небесные светила и носителей света: «Совершенно естественно, что считая Диевса Небесным Отцом, небесные светила и световые явления легко могли получить поэтическое имя сыновей Диевса. Сыновьями Диевса считаются не только Месяц, Перконс[192], Аусеклис, но также и возница Солнца Усиньш, и светлый Янис» (Ц, 19). Понятие «сыновья» (латыш. deli) Брастыньш толкует как образованное от корневой основы det – «подавать», т. е. «поданные от Диевса». Вопреки данным латышского фольклора Брастыньш записывает Солнце в «дочери Диевса» и называет его «женским проявлением Диевса».

Другой связанный с Диевсом образ – так называемый dievajs, человек с божественными (чудесными) силами и возможностями:

«Посылайте меня молоть, я чудесная (dievaja) молольщица:/ Намелю, сколько намелю, мои жернова гнутся-сгибаются» (Ц, 20). «Отчасти dievajs означает то же самое, что и «святой», и великий (gauss). Таким становится человек, почитающий Диевса и провильно живущий. Есть различные способы достижения этого состояния (panakt dievājību). Индусы используют разные виды аскезы, буддисты – медитацию, христиане – молитву и аскезу. Латышская метода ‹…› – работа и благочестие (tikums)» (Ц, 20).

Еще один необыкновенный персонаж, связанный с Диевсом, – dievregis: человек, правильно понимающий и знающий, что необходимо делать и как рассуждать на благо «латышскости».

Диевс помогает людям, обеспечивая им успех в работе. «Диевс может даровать человеку удачу и успех, которые не находятся в распоряжении человека. Через совпадение различных обстоятельств можно тормозить или поощрять деятельность человека. Только совершенным лентяям и бездельникам Диевс мало помогает. Успех – сверхприродное явление, происходящее от Диевса» (Ц, 15).

Высший дар Диевса – счастье (laime): «От глагола «пускать» (laist) позднее произошли имя нарицательное – счастье (laime) и имя собственное Лайме (божество счастья) (у Брастыньша, как и в латышских диалектах, чередуются две формы ее имени – Лайме и Лайма). В народных песнях встречаются четыре значения этого слова – «возможность», «судьба», «событие» и «божество счастья» (Ц, 17).

Богиня Лайме – проявление и воплощение Божьего (Диевса) промысла, судьбы, распорядительница человеческой жизни. Через нее в мире действует закон и порядок: «Милая Лайме, дочь Диевса, приходи делать песни./ Говори песни, пой сама, о молодых, о старых» (LD 35804).

По мнению Э. Брастыньша, самостоятельно Лайме как бы не может изменить ничего предначертанного Диевсом: она так же связана с ним, как рука с телом. «Верховный определитель судьбы – Диевс, первосоздатель всего» (Ц, 21). Лайме, как и Диевс, невидима: «Многие ошибаются, слыша дайны о путешествиях Лайме, ее помощи, полагая, что латыши верили в антропоморфных богов. Это неверно, т. к. древние латыши лучше нашего знали, что есть поэзия, что сказание, что – правда» (Ц, 22).

Кроме «собственно» Лаймы существуют еще две «Лаймы» – Декла и Карта (по аналогии с другими индоевропейскими широко известными богинями судьбы – греческими Мойрами, римскими Парками, германскими Норнами). Функции Деклы (Dekla, с корнем det – «подавать, кормить, выкармливать») заключаются в выкармливании, пестовании и охранении детей, Карты (Karta, с корнем kart – «устанавливать, вешать») – в помощи при росте и созревании. Однако такое разграничение функций довольно гипотетично и не всегда подтверждается даже приводимыми самим Брастыньшем фольклорными текстами: «Декле мой век устанавливала, сидя на трех стульях./ Садись, Декле, на один стул, устанавливай мне один добрый век» (LD 1216).

В противоположность Лайме (счастью) существует Нелайме (несчастье): «Две лайме на свете: одна добрая, другая злая; / Обе две надо прожить, и в добре, и во зле» (LD 9174v). Вот как Брастыньш представляет генезис зла: «Все человеческое мышление основывается на противоположных понятиях: свет и тьма, добро и зло, Счастье и Несчастье – одно без другого не мыслится. Как говорилось, прямо от Диевса зло не приходит. Но в поток добра окольным путем могут затесаться вихри, видимо вертящиеся против направления основного движения. Во владениях Диевса могут появиться такие явления, которые, с точки зрения человека, кажутся нехорошими, злыми, несчастливыми… Несчастье можно назвать «космическим злом», против которого трудно бороться человеческими силами. Поэтому для борьбы с Несчастьем латыш звал на помощь Диевса и Лайме» (Ц, 26).

Э. Брастыньш пишет, что человек сам не может избежать своей судьбы или изменить ее. Странно, однако, то, что и Диевс не участвует в устроении судьбы человека (как это можно было бы ожидать по логике сказанного выше): «Из дайн мы видим, что предначертанное на веку не очень зависит от человека или от труда его родителей. Главное направление жизни больше зависит от того, где была Лайме в момент определения судьбы: сидела на стуле или на яблоне, стояла на горе или в низине. Основу жизни в большей степени предопределяют случайность, нечаянность, окрестности места рождения и его момент, а также задумка самой Лайме». Правда, «в мелочах судьба всегда находится в руках человека» (Ц, 28).

Материальное воплощение, проявление, «особенность», «принадлежность» (īpašība) Диевса – Мара[193]. Брастыньш определяет Мару как противоположность (pretpuse) Диевса: «Уже упоминалось, что Диевс двойствен (dievatīgs). Эта двойственность уже с древних времен рассматривалась как Дух (Gars) и Материя, Отец и Мать, Небо и Земля. Поэтому Диевса часто изображали двуликим – одновременно мужчиной и женщиной. Такое изображение у древних куршей наблюдал Преториус. Божественная (Dievišķā) Мать по имени Мара – одно из древнейших и глубинных понятий человечества. О наших древних аэстиях Тацит в 98 г. писал: «Они почитают некую Божью Мать» (Германия, 45)» (Ц, 31).

Однако в латышском фольклоре связь образов Диевса и Мары почти всегда инспирирована народным прочтением христианства: в текстах, где они оба фигурируют, обычно есть сквозной сюжет с явным влиянием христианства. Сам образ Мары представляет собой, вероятно, соединение нескольких языческих культов и культа Пресвятой Девы Марии. В обоих случаях – и с Диевсом/Богом (лат. Deos), и с Марой/ Марией произошло наложение по меньшей мере двух (местной, языческой и привнесенной, христианской) культовых традиций, причем это происходило на фоне совпадения корней имен собственных священных персонажей.

Э. Брастыньш пишет, что во власти Мары находится вся телесная жизнь вселенной, живая и неживая природа. «Мара это Земля или Материя, со всеми ее разнообразными силами и видами, поэтому и землю в наших народных сочинениях называют землей Мары» (Ц, 32). Заметим, что понятие «земля Мары» (Maras zeme) двояко в латышской культуре. Так была названа Ливония («земля, посвященная Пресвятой Деве Марии») в конце XII – начале XIII вв. немецкими католическими миссионерами, но так называют и кладбищенскую, могильную землю, которая часто фигурирует в колдовских заклинаниях, заговорах, и соответствующих им магических обрядах.

Брастыньш, делая еще одно отступление от первоначального постулата о «монотеизме» диевтурибы, пишет: «Вся арийская религия построена на двойственности (дуализме): Небесный Отец и Земная Мать» (Ц, 32). Связь латышской Мары с Пресвятой Девой он не отрицает, но толкует ее весьма своеобразно: «При введении христианской веры Материя была отдана Сатане, и на земле воцарился ад. Так, Маре пришлось воспринять иные обманные формы, стать католической Марией, чтобы сохраниться в людском почитании» (Ц, 32). В этом замечании есть доля истины, но, будучи синкретическим, образ Мары все же сильно преобразовался и во многом представляет собой летонизированный христианский культ.

Согласно Э. Брастыньшу, Мара имеет бесчисленное количество имен или прозвищ (pavārdi) – Мать Воды, Мать Моря, Мать Леса, Мать Молока, Мать Могилы, Мать Велей (духов усопших), Мать Чумы и прочие. В качестве всеохватывающих он называет следующие: Небесная Мать, Мать Природы и Мать Людей. Реконструируя единую богиню, которая как будто скрывается за всеми этими именами, Брастыньш приводит параллели женских богинь у египтян (Исида), греков (Деметра), германцев (Фрейя) и других народов. По его мнению, Мара является их латышским аналогом.

Все предметы имеют своих «матерей». Если Диевс у латышей по Брастыньшу всегда благ, то Мара – «милая» и «святая». Мара – Мать, подательница жизни и ее «взращивательница» (aukletāja). Эпитет «милая» (mīļa – «милая, дорогая, любимая») связан с любовью, а «святая» (svēta) первоначально означало «белая», «чистая», «сияющая». Мара связана со всеми предметами, в особенности с домашним скотом, богатством, покровительствует женщинам, она – подательница плодородия. «Однако временами Мара, как и Лайме, может оказываться злой для людей. В особенности это происходит тогда, когда надо умирать, потому что Мара требует у души обратно данное ей тело» (Ц, 35). Так называемые календарные «дни Мары» – важнейшие Богородичные праздники. До появления в Латвии христианства, кроме «пятничного вечера», по-видимому, не существовало других календарных праздников, в ходе которых почитали Мару (единственным исключением могут быть зимние святки, но и это только гипотетично).

В отличие от Диевса и Лаймы, Мару можно видеть и слышать: все, что человек воспринимает с помощью органов чувств, обладает сущностью Мары.

Согласно диевтурибе, Диевс, Лайма и Мара – единственные божества в настоящем смысле этого слова, и латыши обращались к ним, призывали их. В борьбе со злыми силами люди призывают Диевса и Лайму, а также используют заговоры и предметы – обереги с охранительными знаками (в том числе крестом[194]).

Мир и человек

Особый раздел «Церокслиса» посвящен космологическим представлениям диевтурибы. Мир (pasaule) Э. Брастыньш толкует как «все, что находится под солнцем» (viss, kas zem saules). «Насколько распространяется солнечный свет, настолько широк Мир. Теперь мы знаем, что потоку света нет конца, что Мир бесконечен. Это нас пугает, потому что сознание не в силах вообразить бесконечность, в которой дали простираются на миллионы световых лет. Но в ограниченной повседневности мы называем Миром нашу матушку Землю с ее небесами, людьми, существами. Как бесконечный, так и конечный Мир в конце концов это сам Диевс и его Творение (Laidums) в образах Лайме и Мары» (Ц, 51). По Брастыньшу, мир (pasaule) поделен на две части: «Этот» (šī pasaule) и «Тот» (vinsaule), которые пронизывают друг друга (ir iemerktas viens otra), и их взаимодействие особенно отчетливо видно на живых существах.

Человек на своем веку сначала «гостит» в первом, затем навечно переходит во второй. «Пока человек жив, он живет в двух мирах – телесном (māriska) и божественном (dieviska). Материальное тело и божественная душа – каждое принадлежит своему миру. Тело – принадлежность «Этого мира», душа – «Того». Только после смерти человек окончательно освобождается от бремени материи. Однако из границ мира в его широком значении и освобожденная душа не выходит.

Основная характеристика «Этого мира» – разнообразие, многочисленность элементов и изменчивость. «Тот мир» – неведом, хотя несколько раньше Брастыньш отмечает, что он составлен из той же «материи», что и сны, и мысли. Человек – звено, связующее эти два мира: «из предметов Этого мира мы ничего не можем взять с собой в Тот мир… но есть кое-что другое, что мы можем накопить в Этом мире, а именно – Пережитое в Этом мире. Эти внутренние переживания мы получаем из событий и вещей внешнего мира с помощью органов чувств. Эти жизненные переживания мы можем считать Памятью мира, или Внутренним миром. Внутренний мир строится не только из материи и сил Этого мира, но и из душевной, духовной материи Того мира» (Ц, 53). Брастыньш пишет, что все узнанное и пережитое человеком в Этом мире в Том мире не будет забыто благодаря этому Внутреннему миру, который и переносится после смерти из Этого мира в Тот. Таким образом, весь образ жизни человека влияет на его будущую судьбу после смерти.

Э. Брастыньш отмечает, что хотя латышский фольклор содержит немалую информацию об обоих мирах, до конца они не могут быть познаны; наиболее адекватным откликом души на установления и явления мира является выраженное в латышских дайнах чувство удивления и очарованность души (izbrina dvēseli).

Важное место в диевтурибе занимает тема человека. Брастыньш отмечает, что тайна воплощения, жизни и смерти человека – величайшая в природе; ее смысл заключен в соединении всего живого в неразделимое целое. Человек рождается от Диевса, Мары и родителей: прямо с небес он попадает в «колыбель Мары», на колени к матери.

Человек соединяет в себе три субстанции: душу (dvesele), дух (velis) и тело (augums). Тело (augums, от латыш. Augt – «расти») является «чудесным инструментом», полностью принадлежащим Маре и созданным для служения душе. Тело дает душе возможность существовать в «Этом» (телесном) мире, ощущать его, приобретать впечатления. «Все, что есть у нас в уме и сердце, попадает туда только через тело. Душа может познать внешний мир, только слушая, смотря, обоняя, осязая… Тем, что тело дает душе, та кормится, становится полнее, и со временем устраивает свой внутренний мир, который остается после того, как тело уничтожается. Поэтому мы можем сказать, что тело – взраститель души, и поэтому не должно быть оставлено в забвении, но за ним следует ухаживать и почитать его» (Ц, 63).

Душу (dvesele, от латыш. dvest – «дышать») Брастыньш определяет как частицу Диевса, временно воплощающуюся в теле; после смерти она, обогащенная познанным и пережитым в Этом мире, возвращается обратно. Латышская душа сопоставляется Брастыньшем с древнеегипетским «Ba», древнегреческим «soma psihicon». Главное ее свойство – наличие в ней жизни; в народном сознании понятия «душа» и «жизнь» часто взаимозаменяемы. Душа стремится к чистоте, так как если она нечиста, то ей трудно вернуться к Диевсу: «Живя в нечисти, душа может отравиться так, что с трудом доберется до «дверей Диевиньша», то есть встретится с божественным» (Ц, 64).

Дух (velis – душа, или «дух» усопшего) сопоставляется с древнеегипетским «Ka» и древнегреческим «soma pneumaticon» и называется Брастыньшем «тонким телом», «двойником» человека. Изобретением Брастыньша является положение о том, что эта субстанция соединяет в человеке тело с душой (velis – «посредник между телом и душой», он «связует тело и душу, так как они слишком различны и сами не могут соединиться» – Ц, 65). В течение жизни человека его velis «почти никак не проявляется», он как бы срастается с телом, повторяя его очертания. Состоит он, по мнению Брастыньша, из «удивительной лучевой материи». Он подвластен иным законам природы, нежели тело и душа, и живет гораздо дольше тела… После смерти он возвращается обратно и навечно в живую природу, потому что дух (velis) принадлежит материи, а не душе» (Ц, 65).

Смерть – это процесс разделения этих составных частей человека и возвращения их к создателям, Диевсу и Маре.

В сферу антропологических представлений входят описанные в Церокслисе необыкновенные роды людей: dievājs – человек с божественными силами и возможностями (таким становится человек, живущий правильно и почитающий Диевса), laimojs – счастливцы, которым всегда сопутствует удача (что предопределено судьбой). С другой стороны, существуют и злые, вредные люди. Они задевают других людей словами, злобными пожеланиями и действиями. К таким людям, «не видящим добра», Э. Брастыньш причисляет и пьяниц.

Действует человек благодаря силе (vara) – данными Диевсом телесными и умственными способностями трудиться и побуждать к труду. Особыми способностями Брастыньш называет колдовство (опосредованное воздействие), которое он делит на zintešana – добрые, и zavēšana – злые деяния.

Чрезвычайно большое значение диевтуриба придает «проживанию человеком века» (muža dzīvošana). «Век начинается на Этом свете и продолжается на Том… Проживание века на Этом свете считается гостеванием, которое никогда не бывает долгим. Гостя на Этом свете, душа приобретает все содержание своей следующей жизни, так как земной век закладывает основу загробной жизни» (Ц, 72). Судьба может быть благоприятной и неблагоприятной, но жизнь нужно стараться прожить так, чтобы «душа получила глубокие и дружные переживания» (Ц, 74).

Этика диевтурибы

Упорядочивают и облегчают жизнь привычки (ieradumi). «Чтобы наш жизненный опыт стал глубже, осознанное чище, переживания сердечнее, для этого надо держаться установленного. Со временем привычки переходят в народные обычаи, которые упорядочивают людскую жизнь из поколения в поколение. Поэтому привычки называют также традициями (traditio – передача), ведь родители передают их детям… Если бы не было наследуемых установлений, то всю житейскую мудрость каждому приходилось бы отыскивать самому, но век отдельного человека слишком короток, чтобы успеть это сделать. Поэтому стоит примкнуть к более длинному веку, а это – жизнь народа. Народ вечен, если только Несчастье не прервет этот век» (Ц, 75).

Важнейшие этические нормы диевтурибы заключены в разделе «О жизненных добродетелях» (Par dzīvošanas tikumiem). Э. Брастыньш подразделяет добродетели (tikumi) на четыре части: главная (pamattikums), личные (pastikumi), народные (laužtikumi) и божественная (dievtikums). Главная добродетель – доброта (labums): «Все мне было бы хорошо, когда я сама добра; все было бы мне плохо, если я сама зла зачинательница» (LFK 530,3638).

«Если бы все были добрыми, тогда зла больше не было бы… Понятие добра вмещает в себя правильное поведение по отношению к себе, другим и к Диевсу. Добро считается высочайшей достижимой целью как в практических, так и в духовных ценностях. Его опекун и податель – сам Диевс. Людей, больше всех скопивших материальных и духовных благ, в древности называли Labiesi. Это слово означало то же самое, что и аристократ в своем первом значении» (Ц, 81). Личные добродетели – мудрость (gudriba), трудолюбие (darbigums), красота (dailums) и радость (liksmība). Ум Брастыньш определяет как «понимание намерений и целей»; трудолюбие приносит человеку духовное и материальное богатство; красота и радость – присущие латышскому мировоззрению жизненные ценности. Народные (людские) добродетели необходимы для общения людей и народов. Это любовь (milestība), согласие (saderiba), щедрость (deviba) и правдивость (taisniba). «К мудрости, красоте, трудолюбию, радости каждый может стремиться обособленно, но в любви всегда нужно искать кого-то другого… Все религии почитают любовь как самую первую добродетель, которая выстраивает людское сообщество. Семья и род были ближайшим кругом для этой людской добродетели… Но на чужаков и чужеземцев добродетель любви обычно не распространяется; к взаимоотношениям с ними применяется другая людская добродетель, а именно согласие (дружба), которое гасит неприязнь и войны» (Ц, 86). Щедрость Брастыньш толкует как «отклик от себя во благо другого», а правдивость «основывается на требовании, чтобы каждый делал то, что нужно, чтобы всякий получал то, что ему полагается, и чтобы один не вредил другому» (Ц, 88, 89). Единственной Божьей добродетелью (dievtikums) Брастыньш называет богобоязненность (dievbijiba), которая выражается в «священном трепете перед всем добрым и добродетельным, а также в выполнении установленных Диевсом/Богом законов». «Богобоязненность как добродетель предопределяет многие действия, одухотворенные благочестием и чувством уважения» (Ц, 90).

В «Календарных песнях латышей» и «Церокслисе» Э. Брастыньш предложил новый календарь – так называемое «древнее времясчисление». По мнению автора, древние латыши пользовались годовым календарем, состоящим из 36 десятидневных недель (mendaļa), и одной рождественской «полунедели» – пяти «святых дней», которая через каждые четыре года увеличивалась до шести дней[195]. 12 месяцев состояли из 30 дней и 3 недель («Диедаля», «Лайдаля» и «Мадаля»). В году выделяется четыре сезона – зима, весна, лето и осень.

Э. Брастыньш и его теория национализма

В «Церокслисе» Э. Брастыньш объявляет, что латышский народ издревле обладал божественным откровением, которое он пронес через века, часто вопреки завоеваниям и насаждению чуждых верований и образа жизни. Правда, это откровение не является в принципе уникальным: каждый народ им обладал или обладает (в этом смысле Э. Брастыньша даже называют «основателем всеобщей теории национализма для всех народов»). Все же, согласно его мнению, не во всякой народной культуре оно проявилось с такой очевидностью как, например, у латышей. В дальнейшем Брастыньш более или менее удачно балансирует между этими двумя положениями, однако периодически большую отчетливость у него обретают образы «богоизбранности» и «мессианства» латышского народа: «Диевс (Бог) определил латышам сохранить эту религию, чтобы научить мудрости другие арийские народы…» (Ц, 9). Вот так из латышской традиционной культуры вырастает новая религия, которая, однако, не связывается с каким-то новым пророчеством или откровением. Более того, эту новоизобретенную «древнюю» религию Брастыньш не определяет как «веру»: «В арийских религиях более важна не вера, но исполнение культа, поэтому не вполне точно называть латышскую религию «верой», но – диевтурибой («почитанием Диевса/ Бога»)» (Ц, 1).

В работе «Тысячелетняя борьба с нашим богопочитанием» Э. Брастыньш высказал большие надежды на развитие диевтурибы, на ее распространение в латышском обществе[196]. Более того, с ее помощью он надеялся существенно изменить латышское общество в культурном отношении, привить ему национальную идентичность – «латышскость» (latvietība). «В будущем латышу надо стать стопроцентным латышом», заявлял он в книге «Латвия, ее жизнь и культура», отмечая, что пока что встречаются и «полунемцы», и другие «неистинные» латыши[197].

Э. Брастыньш оказался одним из первых идеологов латышского национализма. В статье 1931 г. «Латышскость как новая добродетель» он пишет: «Что в этой новой добродетели является высочайшей ценностью, что обладает наибольшей значимостью? Человек, человечество или Диевс? Ни первое, ни второе, ни третье, но – народ! Народ – высшая ценность, значимость и священность. Народ – в центре мира! Народ превыше всего! Народ – на первом месте!.. Латышский народ – божественен (dieviska). Он имеет особое Божественное призвание, задание, миссию»[198]. Вообще народ, нацию он определяет как «высшую Мудрость, божественное установление».

Культуру национализма Э. Брастыньш называет «первой заботой государства». В 1936 г. он пишет книгу «Учение национализма» («Tautības mācība»). Национальная (латыш. буквально – «народная») идея осмысливается здесь «не как старый предрассудок, заимствованный от предков», не как «забытая и теперь восстанавливаемая идея», но как «новый шаг человечества вперед»[199]. В широких народных массах бытуют только «национальные чувства», в то время как «национальное сознание» возникает в среде образованных людей. «Национальные чувства и инстинкты» могут образовать только «наивный национализм» – tautiskums. Главными признаками национальной идеи Брастыньш называет традицию (транслируемые обычаи, установления, порядки), осознание своего единства, своей особенности, и культуру (быт, искусство, религию, мир вещей). Национальность он определяет как «не только общий телесный тип, но и общий душевный склад, мировоззрение, способ переживания радости и горя»[200]. Прямой противоположностью национализма (tautisms) он называет такое «заблуждение», как космополитизм, отвергающий всякие границы – государственные, национальные, конфессиональные. Яркими его проявлениями Брастыньш считает христианство, империализм и марксизм.

В этом труде встречаются и вполне здравые мысли. Например, описывая понятие «народ», автор отмечает «особенность» как главный его признак. Народ можно представить себе в качестве большого человеческого индивида среди человечества, так же как отдельного человека – в обществе. Но тут же автор характеризует «народ» через такие его составные элементы, как «святость», «авторитет» и «традиция», и подводит итог: «народ превыше человека и человечества»[201].

Иногда кажется, что Брастыньш вполне корректно понимает «национализм» (tautisms) как предчувствие, мироощущение, образ жизни, способ руководства[202]. Однако далее читаем: «Воинствующий национализм во всех видах – признак здоровых и сильных народов»[203].

В своем труде Брастыньш предлагает подробный анализ составных частей национализма. По его мнению, ими являются «национальный человек» (tautiskais cilveks, tautietis, Dižlatvietis), «национальные чувства» (любовь, единство, почтительность, самоуважение, гордость), «национальное сознание» (самосознание, осмысление окружающей среды, родственности и общей судьбы, общего гражданства, понимание национальной идеи, идеалов, интересов, задач), а также «народная воля»[204].

Отдельные части книги автор посвятил таким важнейшим проявлениям «национализма», как «национальная культура» и «национальное государство». Если культуру он связывает с дисциплинированностью, религией и философствованием, то государство называет «идеалом», к которому должен стремиться каждый народ. Народы без своего государства (например, баски), многонациональные государства (Швейцария, Австрия), «народы без единства» (цыгане, евреи) предстают в глазах Брастыньша как «тяжелое наследие старой Европы». Он надеялся, что судьба латышей будет иной.

Культовые отправления диевтуров

Э. Брастыньш разработал также культовую систему диевтурибы. В «Церокслисе» описаны ее культовые принадлежности: божественные предметы (dievāinas lietas), места, знаки, учреждения, должности. К божественным местам причислены «дом Диевса/Божий дом» (Dievnams) – место для собраний, церковь (baznīca) – место, посвященное Диевсу и Маре, и так называемая рамава (Ramava) – священное место в лесу, где отмечали праздники. Вот как они описаны: «Древние дома Диевса были тенистые места, обсаженные кленами и дубами, их называли также тенями Диевса, Святыми тенями. Только позднее на этих местах начали строить здания. В наше время домом Диевса мы называем здание, построенное для собраний, посвященных величанию Диевса» (Ц, 112).

Итак, хотя в начале своего труда Брастыньш пишет о латышской диевтурибе как индивидуальной религии, но к концу он приходит к необходимости религиозных собраний! Для этого в «Церокслисе» вводится понятие общины, или братства (draudze, между прочим, церковный термин – «лютеранский приход»), как «сообщества единомышленников», что подкрепляется такими текстами народных песен: «Близко, близко сельские пастухи, только вместе (draudze) не пасут,/ То ли сами разбранились, то ли телята разбодались?»; «Теснее, теснее, смелее, смелее, держись, мое братство,/ Пусть прочие свадебные гости как гороховая солома стелются».

Вот что пишет об общине Э. Брастыньш: «Община – настоящее и хорошее латышское слово, которое христианство заимствовало для нужд своей церкви. Но это не причина для диевтуров отказываться от этого слова. Общинами диевтурибы сейчас называют объединения диевтуров, которые составляют Сообщество Диевтуров Латвии (Latvijas Dievturu Sadraudze). В древности у нас не было необходимости ни в каких особых общинах диевтуров, так как тогда каждый латыш жил по законам одной религии, никем не отравляемый. Теперь, напротив, диевтуров окружают чужие верования. Чтобы легче устоять среди них и скорее освободить соотечественников от духовного ига, всем диевтурам нужно объединиться в общины» (Ц, 120).

Наименьшая ячейка – группа диевтуров, объединяющая до 30 членов, называлась puduris («купа»), несколько «куп» составляли draudze («общину»). Из общин, сложившихся в Риге, Валмиере, Лиепае, Елгаве, складывалась вся организация – sadraudze (объединение общин).

Любопытно, что через несколько лет Брастыньш напишет о братствах как временной мере в деле распространения диевтурибы. К настоящему времени в различных организациях диевтуров сложились различные, неунифицированные культы. Диевтуриба сформировалась без священства, многие (хотя не все) диевтуры полагают, что «каждый может вступать в связь с Диевсом, проводить ритуалы».

Не обращая внимания на христианское происхождение слова baznīca от рус. «божница», он определяет понятие «церковь» как «обсаженные деревьями места, трудно достижимые места вблизи жилищ», которые, оказывается, были в приусадебных садах практически всякого хозяина (Ц, 113). Рамавы – места успокоения, леса с божественными местами, где погребали/ «упокаивали» усопших, а также собирались на праздниках (Ц, 114). Брастыньш приводит высказывание А. Швабе о рамаве: «Огромная историческая роль религии прямо объясняется общественным характером, раскрашенным красками религиозного культа, когда культовые песни, танцы и церемонии погружали в экстаз «умершее в сердечных болях» сердце (13250, 42), и возвышенное чувство силы и единство самих собравшихся людских масс рождало иллюзию религиозной «рамувы», которая высушивает слезы повседневности, утишает боли дней пребывания в рабстве. Полумифическая-полуисторическая Рамава Пруссии со священной дубовой рощей – только красочный символ всех тех бесчисленных «рамув» религиозных праздников древней Латвии, которые существовали повсюду, все равно, были ли они воплощены в особых рощах и холмах с идолами или же жили только как преходящие чувства в эмоциях масс на праздниках…» (Ц, 114).

В диевтурибе отсутствует институт жрецов и священников. Начинать и проводить праздничные действия может каждый, «подходящий для этого по своему социальному положению, или кого выбрали люди» (Ц, 119). Таких руководителей в ходе праздников и священнодействий в диевтурибе называют vicēji – букв. «устроители, проводители».

Несмотря на надежды Э. Брастыньша и других инициаторов этого движения, диевтуриба в 1930-х гг. не только не стала государственной религией Латвии, но и не оказала серьезного влияния на все латышское общество, оставшись достоянием очень ограниченного круга людей. Однако многие ее идеи легли в основу формирующейся «этнической мифологии».

После присоединения Латвии к Советскому Союзу в июле 1940 г. диевтуры оказались одними из первых, подвергшихся здесь репрессиям. История этого религиозно-общественного движения была навсегда вычеркнута из советской историографии.

Дальнейшая судьба диевтурибы была связана с деятельностью латышских эмигрантов в США, Канаде, Австралии, Германии, Англии. В эмиграции было продолжено издание журнала «Лабиетис» (выходит в США, дважды в год), был основан альманах по истории и культуре Латвии «Архив» (в Мельбурне). Появилось немало работ, посвященных осмыслению латышского народного искусства и – особенно орнамента (как священных графических знаков), праздников, повседневных обычаев.

В 1975 г. был принят новый устав организации, которая с тех пор называется «Latvju dievturu sadraudze». Ее руководителем (Dižvadonis) в настоящее время является Маргертс Гринс (США). Его жена – Мара Грин, дочь Арвида Брастыньша, – главный редактор журнала «Лабиетис». Организацию диевтуров Канады возглавляет Аусеклис Перконс, Австралии – Зигфридс Лейтис, Германии – Вилнис Трачумс, Англии – Янис Вилипсонс.

В США (штат Висконсин) был образован центр диевтуров – Dievseta («Божья усадьба»). Он занимает три здания – Скандаву (место собраний), хозяйственную постройку с кухней и спальнями и школьное здание для детских летних лагерей. Рядом располагается Рамава – место проведения праздников и молений. Каждое лето сюда, а также в аналогичные лагеря собираются дети латышских эмигрантов, приезжают гости из Латвии. Для них устраиваются праздники песни, лекционные и семинарские занятия, посвященные латышской традиционной культуре.

Члены общины диевтуров (dievturu saime) делятся на «своих», или «братьев» (saviesi, draugi), и «доброжелателей», так сказать сочувствующих (labveli). Первые – полноправные члены организации, они имеют право голоса на собраниях, не могут исповедовать другие религии. Большое внимание диевтуры уделяют общественной работе; как одна из основных ее составляющих понимается изучение и пропаганда «латышского знания» (latviska zinašana), его распространение в латышском обществе. По всему миру проводятся «недели Посева» под лозунгом – «Посеем семена латышского знания». Организуются курсы и семинары по латышской народной культуре. В школах (в настоящее время и в Латвии) проводятся так называемые белые часы – занятия, посвященные латышской традиционной культуре. В качестве основных ценностей диевтурибы определяют познание латышской «божьей вести» (dievestiba), культивирование в обществе добродетелей (tikumi), развитие латышского мировоззрения (dzīvesziņa) и соблюдение годового распорядка (gadskārta).

18 апреля 1990 г. деятельность диевтуров была возобновлена и в Латвии. Но не все протекало гладко. В заявлении на регистрацию, поданном в Управление религиозными делами Совета Министров в августе 1989 г. от имени организации Latvju dievestības sadraudze и подписанном будущим лидером диевтуров Латвии Эдуардом Детлавом, говорится буквально следующее: «Латышская божественность (Latvju dievestība) образовалась в далекой древности и до наших дней сохранилась в устном народном творчестве – в дайнах. Диевтуриба образовалась в Латвийской Республике под руководством Э. Брастыньша. К настоящему времени она распространилась в Канаде, США, ФРГ, Австралии. Дистанцируясь от философских воззрений Э. Брастыньша, мы видим необходимость заменить название «Диевтуры» на «Latvju dievestība». Просим Вас рассмотреть возможность зарегистрировать нас как религиозную конфессию»[205]. Однако регистрация произошла все-таки под названием Latvju dievturu sadraudze. Ю. Сайварс отмечает дальнейшую курьезную историю: под нажимом зарубежных организаций диевтуров организация Латвии была принуждена изменить свое название на Latvijas dievturu sadraudze, что и произошло 3 октября 1990 г. Дистанцирования от наследия Э. Брастыньша все-таки не произошло…

Непростые взаимоотношения сложились у современных диевтуров Латвии с другими местными культурными обществами, занимающимися духовной работой. В начале 1990 г. возникли контакты с «Ведическим обществом Латвии», руководимым Модрисом Славой. Ряд статей диевтуров появился в их издании «Виедас вестис». Но с 1992 г. эти контакты были прерваны, а сама диевтуриба на страницах одного из номеров журнала была охарактеризована как «идеологически-политическая идейная структура во внешне латышском убранстве»[206].

В Риге раз в квартал стал выходить журнал «Вестник диевтуров» (вся периодическая печать диевтуров употребляет свое летосчисление, удревненное от общепринятого на десять тысяч лет, а также древнелатышские обозначения месяцев). С конца 1980-х гг. в тесной связи с идеями, заложенными диевтурами, в Латвии выходят альманахи, учебные пособия и работы, посвященные латышской народной культуре. Это продолжающаяся серия «Латышское народное мировоззрение»[207], работы по календарным праздникам[208]. Министерство народного образования в 1991 г. издало программу курса для школ «Латышское народное мировоззрение», основывающегося на принципах диевтурибы[209].

Возможно, новое поколение латышей будет знать о латышской традиционной культуре именно через призму системы взглядов диевтуров.

Х. Биезайс в статье «Диевтуры – национальные романтики – древние латыши» пишет, что идейным звеном возникновения диевтурибы было индоевропейское происхождение латышей: «Это было открыто уже в конце ХVIII в. в сравнительном языкознании, подробно изучено во второй половине ХIХ в., и с большим запозданием стало известно среди латышей… Националистически настроенные круги общества, не углубляясь в лингвистический материал, восприняли это так, что была открыта древность латышей, их истоки. Что могло быть приятнее народу, столетиями терпящему притеснения, осознать свои глубокие, древние корни! С помощью сравнительного языкознания диевтуры как будто нашли также древнюю латышскую религию. Теперь осталось только ее восстановить. Этим самым латышскому народу будет отдана его исконная идентичность»[210].

Национально-психологическим мотивом возникновения диевтурибы в латышском обществе – только что впервые в своей истории создавшем государство – была необходимость осмысления, определения своей самобытности. Кроме того, важно было поведать о ней миру.

При этом диевтуры ставили своей задачей «сделать Латвию латышской», научить латыша «латышскости» (latviskums) – конечно, так, как они сами ее понимали. Важные черты этого понимания (а зачастую и непонимания, или невнимания к частностям во имя монолитности построения религиозно-культового строя) проявлялись не столько в трудах диевтуров, сколько в дискуссиях между ними и их оппонентами (в частности, такими знатоками латышской народной культуры, как Л. Адамович и П. Шмит).

Однако тщетны их стремления вернуться к «истокам», воскресить и практиковать мировоззрение своих предков – «нельзя войти в одну реку дважды». Диевтуриба основывается на мифах, большинство которых имеет недавнее происхождение. Это, например, миф о «древних латышах» и их «совершенно безмятежной жизни» перед немецким завоеванием Прибалтики. Недоказуема древнелатышская религиозность как гомогенная стройная мировоззренческая система.

Latvijas dievturu sadraudze – официальная организация диевтуров Латвии – объединяет в настоящее время 15 общин в Риге и других городах Латвии. Руководит ею Янис Брикманис; 12 человек входят в правление, председательствует Рамантс Янсонс. По признанию руководителей, в Латвии всего около 500 человек – членов организации (в большинстве своем – женщины), при этом около 100 активных (в основном, мужчины). В мире всего насчитывается около 1000 диевтуров. Организация живет только на членские взносы – по 2 лата (около 1.8 $) с человека в год. С июня 1998 г. издается листок – «Известия диевтуров». Организация диевтуров Канады оплачивает аренду комнаты, где располагается правление.

Руководитель организации Латвии именуется vadonis. Должность «верховного руководителя» (dizvadonis), которую ранее занимали Эрнест и Арвид Брастыни, – теперь занимает Маргертс Грин (США).

Диевтуры Латвии зарегистрированы как нетрадиционная религиозная организация, хотя сами они понимают свою религиозность как единственную традиционную для латышей. «Это все остальные – христианство и прочие – нетрадиционные религии, они пришли к нам извне», – рассуждает Рамантс Янсонс.

Сведения, приводимые ниже, получены автором настоящей статьи в результате личного общения с диевтурами Латвии в сентябре-октябре 1998 г. Записи интервью, редкие опубликованные материалы, фото и видеозаписи хранятся в личном архиве автора настоящей статьи. Любопытно, что слово «диевтуриба» употребляется членами организации как нарицательное. В одной из бесед меня спросили: «А у вас в России есть диевтуры?» При этом имелись в виду, конечно, национально-религиозные, неоязыческие движения.

Общины собираются несколько раз в месяц. Один раз в месяц проходят собрания правления, на которых обсуждаются организационные вопросы. Отмечаются календарные праздники, проводятся обряды жизненного цикла.

В свое время Э. Брастыньш ввел помимо этого две формы религиозных собраний диевтуров (не под влиянием ли протестантизма?) Это «восхваление» (daudzinājums) и «доклад» (priekslasijums). В настоящее время среди диевтуров Латвии один-два раза в месяц проходит «восхваление» (daudzinājums), посвященное определенной теме («восхваление» добродетелей, божеств, Даугавы, осени и т. п.). Оно сопровождается совместным пением и музицированием. На докладах обычно обсуждают вопросы национальной культуры.

«Восхваление» обычно проходит следующим образом. Собираются люди – 20–30 человек, взрослые и дети. Проводящий ритуал рассаживает всех в круг, посередине ставит стол, на котором зажигает свечи. Все присутствующие поют народные песни: «Медленно, медленно Диевиньш едет с горы в долину…» При словах: «Разжигайте огонь, замолкайте молодые, Диевс входит в комнату» все встают. Поют другие песни – посвященные Маре или Лайме. Затем руководитель обряда рассказывает что-то на заданную тему (проповедь?), кто-нибудь из присутствующих может почитать свои стихи, высказаться. Далее проводится «укрепляющий обряд»: все встают в круг и, взявшись под руки, маленькими шажками движутся направо и налево, при этом напевая тексты заклинаний, начинающиеся обычно формулой: «Пусть будут слова, у кого есть слова, / У меня самого сильные слова…» Потом все протягивают руки в центр и «собирают энергию в пучок». В «восхваление» могут входить игры – символическая «передача» по кругу из рук в руки «добра», что-то вроде проповедей-размышлений. Некоторые участники могут затронуть политические проблемы, но большинством это не приветствуется.

В начале и конце всех собраний диевтуры поют народные песни: «С Боженькой сходимся, с Боженькой расстаемся, / С Боженькой пусть останется эта опетая комната./ Ты с Богом, я с Богом, мы с Богом хорошие люди./ Иди, Боже, ты вперед, я по твоим следам, / Не дай мне по той дороге пойти, по которой ушел Злой день».

На праздновании календарных праздников в песнях, разговорах обычно придерживаются определенной тематики.

В Латвии сейчас готовится открытие курсов для руководителей общин диевтуров по практике культовых отправлений. Обучением обрядам крещения, бракосочетания и погребения займется Рамантс Янсонс (по признанию некоторых диевтуров, он имеет большой личный опыт). Сам Рамантс понимает это как важную задачу: «С этим нам надо будет идти в народ». На мой вопрос – чем он руководствуется при совершении обрядов, он ответил: «Я сам чувствую, как их надо отправлять. Произносимые тексты – это народные песни, они пришли к нам из глубины веков. Но что при этом надо делать – это подсказывает мне внутреннее чувство. Это удивительная энергия. Участвуя в различных ритуалах, я ощущаю, где соблюден некий баланс, а где нет. Важнейшее при этом – единство и чистота мыслей участников. Ритуалы диевтурибы не могут быть единообразными, хотя и должны быть некие общие пункты – прежде всего, в начале и в конце обращение к Диевсу (Богу), также – разжигание огня… Очень важно устранить чувство ненависти и отчужденности».

В настоящее время диевтуриба Латвии не представляет собой единой организации. Она разбита на множество «братств» и независимых общин, которые нередко конфликтуют между собой. Это общины «Намейсиса» (в которую входил и скандально известный Игорь Шишкин, арестованный за поджог памятника русским солдатам в Риге), «Виестурса» Гунара Фрейманса, «Буртниекс», «Сидабрене». Число членов, входящих в эти общины, – от 15 до 50.

Взгляды некоторых диевтуров можно рассматривать как экстремистские. Однако они не имеют сколько-нибудь широкой популярности в обществе. Вряд ли деятельность общин продолжится дольше, чем одно поколение диевтуров. В большинстве случаев общины существуют благодаря усилиям одного-двух лидеров.

В этой разобщенности заключается слабость, но, возможно, одновременно и сила диевтуров. Идеи, посеянные еще в 1920-х гг., по сей день теплятся в латышском обществе. Они не исчезнут и в будущем, но, очевидно, видоизменятся. Отдельные диевтуры – например, Юлий Брач – еще мечтают об объединении всех балтийских народов в этнос «аэстиев»: «Молодая Латвия, смотри на нацию аэстиев – там пруссы, литовцы, все свои!»[211]. Большинство последователей этого течения не интересуется иными культурами, кроме латышской. Некоторые отказывают и литовской культуре в «чистоте» сохранения «балтийского духа».

Современные диевтуры Латвии не добиваются цели придания диевтурибе статуса государственной религии. Правда, Рамантс Янсонс заметил, что «вообще-то это было бы неплохо». Но как можно придать государственный статус религии, которую исповедуют 500 человек из 2,5 миллионов населения Латвии? Диевтуры это понимают. Их сегодняшняя задача – «латышская Латвия». Р. Янсонс подводит итог: «Часть диевтуров хотели сделать диевтурибу политической партией. Я всегда считал и считаю, что она и так есть настоящая политика. Я буду нести духовный свет, сколько хватит моих сил».

Конечно, иногда поражает уверенность диевтуров в собственной правоте при нередко встречающемся невежестве в вопросах истории и культуры. Диевтуру в голову не приходит, что восхваляемая и культивируемая им традиция хорового пения возникла в Латвии под влиянием церковных хоров лютеранских общин XVIII–XIX вв., впервые в северной Видземе, в городах Лимбажи, Мазсалаца, Руйена, Страупе, Вецсалаца[212]. Кокле – сольный инструмент, так что идея создания ансамбля исполнителей на кокле могла родиться только у человека, имеющего представление о симфонической музыке. Наконец, многие собрания диевтуров («восхваление», «доклад») очень напоминают баптистские и другие протестантские собрания. В частности, чрезвычайно сильны у них элементы морализаторства и личного размышления о смысле веры.

В заключение отметим, что диевтуриба как идея гораздо шире и глубже, нежели это может показаться на первый взгляд. Не случайно и в довоенной Латвии, и теперь ее идеи в той или иной степени исповедовали и исповедуют многие поэты, писатели, художники, инженеры. Таким образом, саму диевтурибу можно понимать, по словам латышского философа Роберта Мука, как «брастынизм» (от имени основателя – Э. Брастыньша) и как слой размышлений и представлений, широко распространенных в латышском обществе и связанных с осознанием своей этнокультурной идентичности. Сюда же входят идеи существования национальной латышской религии.

Неоязычество становится характерным признаком нашего времени[213]. Как и романтизм, оно частично является попыткой устранить дисбаланс западной психики, оживить религиозные переживания, открыть внутренний мир, мистерию и божественную любовь. Используя элементы традиционных культур, его последователи строят свои здания по собственному образу и подобию, прямо или косвенно, или даже на словах отвергая это, но впитывают разный этнокультурный опыт.

Нередко (как мы увидели это на латышском материале) именно в таких движениях чрезвычайно отчетливо проявляются национальные идеи и зарождаются истоки теорий национализма. В большинстве случаев в национальных движениях ощущаются культовые элементы. Подъем национального самосознания, начавший проявляться особенно ярко в ХVIII-ХIХ вв., был тесно связан с упадком религиозности. Национальные идеи, а позднее и национализм, начинают ее как бы замещать, подтягивая постепенно также функции власти. Если первый этап в истории национальных движений Европы (согласно делению М. Гроха[214]) связан со сферой культуры, литературой, изучением фольклора, то в дальнейшем появляются активные сторонники национальной идеи, заметны первые признаки политической агитации. Следующая же стадия начинается тогда, когда националистические движения получают более-менее массовую поддержку в обществе.

Как же может быть оценена современная ситуация в Латвии? На мой взгляд, эта республика уже прошла все три описанные стадии развития национального движения. Для нее вполне характерно замечание Э. Хобсбаума, что сейчас «национализм уже не является глобальной перспективой развития или всеобщей политической программой… теперь он лишь дополнительный усложняющий фактор или катализатор для иного рода процессов»[215]. Конечно, это не означает, что в культурной жизни Латвии (как и многих других небольших стран мира) национальная история и культура не будут занимать весьма важного места, – их роль, вероятно, даже возрастет. Однако «национализм» больше не является термином, вполне адекватным для характеристики многих развивающихся здесь настроений, социально-культурных институтов и политических образований, которые в свое время осмысливались с его помощью.

А. Б. Крылов

Абхазия: традиционная религия в политической и социальной жизни современного непризнанного государства

После распада СССР Абхазия превратилась в зону острого межэтнического противостояния, грузино-абхазская война 1992–1993 гг. завершилась поражением грузинской армии. Война и положение Абхазии как непризнанного государства самым непосредственным образом сказались на сложившейся здесь религиозной ситуации.

Проведенное Институтом востоковедения РАН в 1997 г. анкетирование населения Гагрского и Гудаутского районов[216], в ходе которого было опрошено 1448 человек в возрасте от 15 до 87 лет, принадлежащих к 23 национальностям, позволяет судить о конфессиональном составе населения современной Абхазии, а также об особенностях религиозного сознания местных жителей. На вопрос о своей религиозной принадлежности 55 % респондентов заявили, что они христиане, 17 % назвали себя мусульманами, 14,6 % опрошенных считают себя неверующими, а 7,4 % затруднились определить свою религиозную принадлежность. При этом, однако, большинство «неверующих» выразили «положительное» или «нормальное» отношение к религии, а некоторые сообщили, что собираются креститься или просто «веруют» без какого-либо уточнения. Сознательных атеистов оказалось лишь 3 %, еще 2 % заявили, что они язычники, придерживаются «абхазской веры» или верят в традиционные абхазские святилища – «аныхи».

Число приверженцев различных религий в среде национальных общин распределяется следующим образом:

*Из них 1,2 % указали, что исповедуют абхазскую веру.

Зафиксированный в ходе проведенного нами анкетирования высокий уровень религиозности населения Бзыбской Абхазии и мизерная численность атеистов не могут не показаться удивительными в обществе, которое всего несколько лет назад было атеистическим. Можно было предположить, что отнесение себя респондентами к той или иной конфессии, само по себе показательное, еще не означает, что в настоящее время все они действительно к ней принадлежат, являются глубоко верующими людьми и имеют хотя бы элементарное представление об основах религий.

Действительно, как показали наши наблюдения, у значительного количества людей, недавно прошедших обряд крещения, восприятие христианства остается совершенно формальным. Даже в дни наиболее значительных церковных праздников службу посещают очень мало прихожан. Большинство новоокрещенных не только не посещают церкви (или посещают их крайне редко), но и не совершают обряда причастия, не соблюдают постов, не интересуются основами вероучения, не читают Библии. По существу, они числятся христианами лишь номинально.

Та же картина наблюдается в отношении ислама: в Абхазии до сих пор нет ни одной мечети. Считающие себя мусульманами в подавляющем большинстве не имеют ни малейшего представления о Коране и не проявляют никакой заинтересованности в его изучении, а обряд обрезания не только не проводится, но и воспринимается как нечто неестественное и даже постыдное. Не существует никаких ограничений в еде и питье: «мусульмане» употребляют водку и вино, свинину и прочие запретные для «правоверных» блюда. Так что в действительности подлинными мусульманами можно считать лишь потомков абхазских махаджиров, которые недавно возвратились на свою историческую родину из различных стран Ближнего и Среднего Востока. Но они составляют совсем незначительную часть местного населения.

Распад СССР, ожесточенная война и последовавшая за ней изоляция Абхазии от внешнего мира способствовали возрождению традиционной религии абхазов. Проведенное осенью 1997 г. анкетирование 852 абхазов свидетельствует о сильном влиянии на них традиционной дохристианской религии. Так, 199 человек, или 47,4 %, из 420 абхазов, назвавших себя христианами, признали, что они сами или их родственники имеют традиционные святилища, либо обращались за помощью к таким святилищам. У остальных этот показатель следующий: 163, или 66,5 %, из 245 мусульман; 34, или 47,2 %, из 72 затруднившихся определить свою религиозную принадлежность; 27, или 37,5 %, из 72 неверующих; 12, или 70,6 %, из 17 язычников; 6, или 60 %, из 10 приверженцев «абхазской веры»; и 7, или 43,8 %, из 16 атеистов.

Своеобразие религиозных представлений современных абхазов наглядно иллюстрирует следующее рассуждение проживающего в селе Ачандара Лютика Хагба, считающего себя мусульманином: «Аллах – это Бог для всех людей, для нас же главный Бог – Дыдрыпш, который обитает рядом, на горе Дыдрыпш-ныха». Другой наш собеседник, 3олотинска Цымцба из села Бармыш, жрец Лапыр-ныха, заявил: «Я – мусульманин, но никаких обрядов типа «байрам-майрам» не делаю, а следую только традициям своих предков».

То обстоятельство, что для всех абхазов первостепенной остается традиционная религия их предков, объясняет почти полное отсутствие в их среде мировоззренческих разногласий и бытовых различий между людьми, формально относящими себя по религиозной принадлежности к христианам и мусульманам. И абхазские «христиане», и абхазские «мусульмане» на деле исповедуют одну религию – традиционную религию своих предков. Та же картина у абхазских атеистов: одна из них указала в анкете, что в доме ее родителей в селе Приморском есть ажира (кузня) и что она сама обращалась к ней за помощью, когда заболела, а после выздоровления принесла благодарственную жертву. Другой атеист указал, что регулярно вместе с родственниками принимает участие в обрядовых праздниках.

О том, как сочетались в сознании абхазов атеизм и коммунистическое учение с их традиционной религией дают представление следующие высказывания наших собеседников: «В советское время я был членом обкома партии, министром, но всегда приходил на божественные обряды, даже если для этого нужно было сбежать с заседания бюро обкома» (Ш. Ампар, село Калдахуара). «Я в коммунистической партии с 1941 года, всегда следовал ее программе и уставу, но когда молился Богу – резал козу и не считаю, что это кому-то мешает, при чем тут религия?» (А. Ампар, село Калдахуара).

Нынешние служители православной церкви Абхазии подчеркнуто уважительно относятся к традиционной религии абхазов. На Пасху после праздничной службы в древней Лыхненской церкви прихожане и духовенство принимают участие в возобновленном в начале 1990-х гг. и проводимом тут же, внутри церковной ограды, молении и ритуальном пиршестве рода Шакрыл у древнего святилища Лых-ных. Однако временами абхазским священникам и жрецам не удается найти взаимопонимания. К примеру, жрец святилища Дыдрыпш во время массовых молений несколько раз запрещал подниматься к аныху священнику-абхазу, пока тот не помоется и не снимет с себя «знаки траура» – черную рясу, не сбреет бороду. Доводы священника о том, что они служат одному Богу, но только каждый по-своему, не произвели никакого впечатления на жреца, ответившего, что «тут свой покровитель и к нему нужно приходить по его законам» (3. Чичба, село Ачандара).

Другой показательный с точки зрения отношений между абхазским духовенством и традиционными жрецами инцидент произошел в июне 1998 г. – во время торжественной церемонии «представления народу» жреца возобновляемого святилища Ылыр-ныха (близ города Очамчира). На ней присутствовали представители правительства, многочисленные делегации и почетные гости из всех районов Абхазии.

Это древнее святилище входит в число семи главных абхазских святилищ. Поэтому церемония была особенно торжественной, на ней присутствовали жрецы других общеабхазских святилищ. Учитывая, что на территории древнего святилища еще во времена раннего средневековья была построена действующая и поныне церковь, о проведении церемонии был заранее извещен ее настоятель Назарий Киут, который не только не возражал против ее проведения, но и наряду с другими священниками стал на ней почетным гостем.

Хотя священники не выступали против возобновления деятельности святилища Ылыр-ных, во время церемонии между ними и абхазскими жрецами произошел конфликт. Священники заявили, что внутри церковной ограды нельзя «молиться по-своему», что там запрещено проливать кровь. Это означало, что пришедшие не могли в святилище совершить обряд жертвоприношения.

В ответ абхазские жрецы и старейшины заявили, что они пришли освятить возобновляемое древнее святилище, на территории которого все должно быть совершено по соответствующему обряду, при этом христианские каноны учитываться не должны. Тем не менее выступавший от имени духовенства настоятель храма Симона Кананита иерей Виссарион Аплиа (Пилия), твердо настаивал на своем. В конце продолжительного спора старейшины предложили высказаться Зауру Чичба, жрецу наиболее почитаемого в настоящее время святилища Дыдрыпш.

В произнесенной этим жрецом речи выражалась общая позиция присутствовавших жрецов и старейшин: «Где мы находимся: в церкви или в святилище Ылыр-ных? Мы пришли не на христианский праздник, а чтобы познакомиться с новым жрецом Ылыр-ныха. Так что все должно происходить согласно традициям наших предков – мы должны принести жертву и обратиться к Богу с просьбой о милости, счастье и здоровье для всего народа, о даровании богатого урожая» (3. Чичба, село Ачандара).

Большинство собравшихся поддержали позицию жрецов, но священники все равно продолжали настаивать на своем и требовали проводить церемонию согласно христианским канонам. Арбитром в затянувшемся духовном споре пришлось выступить представителю светских властей. В итоге, по решению присутствовавшего на церемонии премьер-министра Абхазии С. Багапша, она была проведена согласно древним обычаям: в расположенном внутри церковной ограды святилище новый жрец «преподнес Всевышнему» нанизанные на ореховую палочку-рогатинку печень и сердце жертвенного животного и обратился к нему с надлежащими словами. Однако, учитывая доводы священников, процедура жертвоприношения была проведена за пределами церковной ограды. Ритуальное пиршество состоялось в расположенном поблизости от святилища здании столовой.

Как показывает описанный случай, по иронии судьбы в современной Абхазии известная поговорка «в чужой монастырь со своим уставом не ходят» относится скорее к жрецам, а не православным священникам. Так, перед церемонией в Ылыр-ныхе жрец Заур Чичба зашел в Илорскую церковь, «помолился там Богу, соблюдая христианские порядки» и посчитал это для себя вполне естественным. По его убеждению, так же должны поступать представители других религий в абхазских святилищах: «Туда могут приходить все желающие независимо от их национальной и религиозной принадлежности. Однако при этом они являются гостями, которые не должны вмешиваться в происходящее и соблюдать действующие в святилище обряды и правила поведения» (3. Чичба, село Ачандара). Несмотря на имеющиеся споры и разногласия между жрецами и священниками, их отношения далеки от взаимного неприятия или антагонизма. Наоборот, по словам Заура Чичба, у него с отцом Виссарионом Аплиа (Пилия) хорошие отношения: они давно знают друг друга, часто советуются и вместе обсуждают различные, в том числе религиозные, проблемы. Показательно, что при этом священник не раз пытался выяснить у жреца, кто же из них в Абхазии «главный по духовной части». По мнению же жреца, такая постановка вопроса неприемлема, и он ответил священнику: «Ты служитель Господа и несешь свою службу в храме, я тоже служитель Господа и апаимбара и несу свою службу в Дыдрыпш-ныхе» (3. Чичба, село Ачандара).

Начиная с 1930-х гг. господствующим стало утверждение, что традиционная религия абхазов исчезла совершенно либо продолжает существовать в отдельных, разрозненных пережиточных элементах, которые под влиянием атеизма исчезнут в самом скором времени[217]. Это было далеко не так. Что же представляет собой традиционная религия абхазов в настоящее время?

Наиболее ясное представление об этой религии дает нам святилище Дыдрыпш, жрецы которого сохранили многие ритуалы и религиозные представления своих предков, полузабытые или утраченные в других местах. Это объясняется тем обстоятельством, что Дыдрыпшных было единственным святилищем, которое продолжало функционировать непрерывно в течение всего советского периода. Поэтому излагаемые ниже сведения о традиционной религии абхазов даются в основном со слов нынешнего жреца этого святилища Заура Чичба.

У абхазов один Бог, Анцэа[218] – Бог-Творец и создатель всего мира. Этого единого верховного Бога почитают последователи всех мировых религий, но только каждый по-своему. У Бога имеются апаимбары[219] – «ангелы, высшие существа, слуги и представители Бога на Земле», которые докладывают Богу обо всем происходящем. Наиболее почитаемым среди апаимбаров является Дыдрыпш.

Каждый из апаимбаров занят своим делом: они наблюдают за домом, очагом, скотом, горами и морем. Людей же создают и определяют их судьбу «ашачща»[220] («ашацва») – создатели и боги судьбы. Когда человек рождается, ашачща «делят: какое кому счастье, кто сколько лет проживет». Некоторые из опрошенных считали, что время от времени ашачща прилетают к дому новорожденного в виде трех голубей[221], что они могут прилетать к отдыхающему у дороги путнику, которого предупреждают об изменении его судьбы и т. д. Ашачща, как и апаимбары, обо всем докладывают Богу.

Абхазия – земля, избранная Богом за ее красоту. Когда Бог раздавал разным народам землю, он хотел оставить ее для себя, но отдал абхазам. Подобная милость и богоизбранность абхазов объясняется тем, что в древности они отличались от других народов не только своим гостеприимством, но и своей нравственностью: их женщины и девушки «волосы не резали», не носили коротких юбок и т. п. Увидев это, «Бог отдал Абхазию абхазам, хотя это была его земля. Бог всегда с нами, хотя мы его и не видим».

Среди абхазов повсеместно распространена легенда о том, как «прародитель их народа опоздал к назначенному времени «раздачи земель». Он объяснил Богу свое опоздание тем, что не мог отлучиться из дома, так как принимал гостя. В награду абхазу за его гостеприимство Бог отдал ему свою землю». Представление о том, что абхазы получили свою страну от самого Бога-Творца, впитывается абхазами с молоком матери. Поэтому вполне закономерным было столь яростное неприятие ими восторжествовавшей в грузинской исторической науке ложной теории о недавнем, с XVI в., появлении абхазов на территории современной Абхазии[222].

По словам жреца Заура Чичба, все события мировой истории определяются Богом. Он наказывает народы, когда «обижен на них за дурное поведение», и отсюда проистекают все их беды. Так что, как подчеркнул жрец, в постигающих мир бедах виноваты не правители, а те люди, за грехи которых народы наказываются Богом.

Абхазия оберегается семью святилищами-аныхами, совокупность которых называется «быжныха» («семь святилищ»). К настоящему времени возобновлена деятельность пяти из них. Семь главных святилищ являются «братьями» и «сестрами». С общением родственных аных между собой связываются различные явления в атмосфере (полеты по небу огненных шаров и т. п.). Считается, что при помощи атмосферных явлений аныхи могут показывать людям свое отношение к происходящему. По рассказу жреца святилища Дыдрыпш, находящегося близ села Ачандара Гудаутского района, в начале грузино-абхазской войны «от горы Дыдрыпш исходили лучи, указывавшие в сторону занятой грузинами Гагры». После того как Гагра была освобождена, «лучи стали показывать в направлении Сухума», который продолжал удерживаться грузинскими войсками.

Пожалуй, основной «функцией» традиционных святилищ является защита Абхазии и абхазского народа, что совершенно явно прослеживается в устной традиции. Теперь уже ни один из наших собеседников не вспомнил записанных авторами XIX в. легенд о многочисленных примерах заступничества святилищ и чудесном избавлении Абхазии от набегов воинственных северокавказских горцев и соседних садзов. Былые предания, свидетельствовавшие об особом покровительстве Бога по отношению к абхазам, к настоящему времени оказались забытыми устной традицией. Ныне они вытеснены более поздними по времени событиями, однако логика рассуждений осталась прежней. Это ясно видно, к примеру, по той роли, которую придавали наши собеседники святилищу Дыдрыпш – наиболее почитаемому из святилищ Абхазии.

Так, по мнению старейшин села Ачандара, святилище спасло Абхазию во время второй мировой войны: «Тогда немцы прошли горные перевалы и подошли к Ачандаре (это было в конце 1942 г. – А. К.), а в селе совсем не осталось мужчин, которые могли бы его защитить, – все они еще раньше ушли на фронт. К жрецу пришли люди и попросили, чтобы он обратился к Дыдрыпшу с просьбой заступиться за Абхазию. Жрец Кунач Чичба с женщинами и детьми (среди них был и маленький пастушонок Заур Чичба – нынешний жрец святилища) поднялся на гору и произнес молитву: «Кто упал на нас – верни его обратно на свою землю». Через месяц после этого немцы были разгромлены под Сталинградом, в войне произошел перелом, и она закончилась поражением Германии».

В 1949 г. абхазам вновь понадобилась помощь: всесильный тогда Лаврентий Берия приказал выселить абхазов (как и греков), и на железнодорожных путях уже стояли предназначенные для этого эшелоны. Людям было объявлено, что в течение 24 часов они должны собрать вещи, после чего будут выселены. Жрец Кунач Чичба с женщинами и детьми поднялся на гору и попросил у Дыдрыпша заступничества. После этого эшелоны ушли без абхазов (греки же, как известно, действительно были выселены поголовно).

Ачандарцы считают, что и сегодня – после распада СССР и во время грузино-абхазской войны – Дыдрыпш вновь помог абхазскому народу. Произошло это следующим образом. В 1989 г., после первых массовых столкновений между абхазами и грузинами, в Ачандару приехали «разные уважаемые люди из всех районов Абхазии», обеспокоенные обострением межэтнических противоречий и складывавшейся в Абхазии ситуацией. Жрец В. Чичба обратился к Дыдрыпшу: «Ты знаешь, что это наша земля – не завоеванная нами, а данная тобой, ты обрати внимание на него[223] (и если это его земля – отдай, а если наша – оставь».

Закономерным результатом этой молитвы, по мнению ачандарцев, стали произошедший через несколько лет переворот в Тбилиси, свержение и гибель первого президента постсоветской Грузии Звиада Гамсахурдиа[224].

Во время грузино-абхазской войны – в ноябре 1992 г., когда обстановка на фронте для абхазов была критической, в святилище состоялось новое массовое моление абхазов. Заур Чичба обратился к Дыдрыпшу: «Мы эту землю не захватывали, Бог сам дал нам эту землю и, если она наша на самом деле – то оставь ее нам, если земля их – отдай им и нас больше не мучай. Если ты исполнишь наше пожелание в скором времени и очистишь нашу землю от грузин, – мы на этом месте зарежем быков и отблагодарим тебя».

Как сказал Заур Чичба, когда он произносит молитву в святилище, то «чувствует божество», у него «внутри все дрожит», и слова произносятся «под влиянием вроде бы самого Дыдрыпша». Часто это совсем не те слова, с которыми думал обратиться к Дыдрыпшу накануне. Возможно, этим объясняются большие текстовые расхождения в разных версиях данной молитвы, причем ее вторая версия, сообщенная автору тем же Зауром Чичба, звучала так: «О Великий Дыдрыпш, мы тебя очень часто беспокоим своими просьбами. Мы не хотим этого, но ты посмотри: нас мало, нас убивают, и если эта земля дана нам тобой, если можно, поскорее рассуди и не дай истребить нас. Если сочтешь возможным, оставь нас хозяевами нашей земли. Если придет время, когда мы будем хозяевами своей земли, мы обязуемся приносить тебе жертвенных животных и каждый год будем резать быка». Еще один из текстов данной молитвы записан автором со слов В. Гунба – одного из участников церемонии 1995 г.[225].

Сожалея о большом количестве погибших во время грузино-абхазской войны, Заур Чичба рассматривает ее и последовавшее вслед за ней бегство грузинского населения из Абхазии как нечто, предопределенное свыше. По его словам, «Дыдрыпш разрешил грузинам поселиться в Абхазии в то время, когда ее земля опустела». Однако после этого грузины вели себя «недостойно и наносили вред Абхазии», за что Дыдрыпш «прогнал туда, откуда они пришли». Гнев ангела был настолько сильным, что погибли многие совершенно невинные люди.

Ачандарцы связывают пропаганду атеизма в советские времена с поселившимися в соседних селах (Лыхны, Дурипш и другие) «при Берии» (то есть в 1930-х – 1940-х гг.) грузинами. «Тогда грузины были на всех постах, наказывали жрецов, вели пропаганду, что Дыдрыпш, апаимбар – это обман. Молодежь в этих селах начала терять веру и обвинять старших в отсталости. В Ачандаре же молодые сохранили уважение к старшим и к Дыдрыпшу».

В утрате молодежью веры во всемогущество Дыдрыпша ачандарцы видели одну из основных причин роста преступности в среде абхазов в постсоветский период. При этом спокойная обстановка в Ачандаре действительно резко контрастирует с ситуацией в других, даже соседних, селах, где эта проблема стоит очень остро. Местные жители объясняют отличие положения в Ачандаре от других сел изначальным благотворным влиянием Дыдрыпша. Передаваемые с тех времен, когда апаимбар жил в селе как обычный простой человек, из поколения в поколение строгие правила поведения в семье и обществе (например, считается непозволительным даже словами обидеть своего собеседника) способствовали тому, что «между ачандарскими фамилиями никогда не было вражды».

В настоящее время в Абхазии наблюдаются большие различия при проведении одних и тех же молений. Например, моление о дожде и урожае «ацу-ныха» может проводиться в двух основных вариантах. В первом случае оно является фамильным, в нем принимают участие только мужчины и мальчики-подростки, на стол подаются только мясо, абыста (крутая кукурузная каша, более известная под молдавским названием «мамалыга») и соль. Во втором варианте «ацу-ныха» проводится поселком с участием всех живущих по соседству фамилий, в ней, наряду с мужчинами[226], принимают участие женщины и дети, вместе с ритуальными блюдами на стол подаются сладости, фрукты и т. п. Довольно часто люди принимают участие и в фамильных, и в поселковых «ацу– ныхах».

Скорее всего, женщины и дети стали допускаться на поселковые «ацу-ныхи» уже в советское время, когда во многих селах моление об урожае стало терять религиозную окраску и приобретать характер народного праздника. О том, какие проблемы возникали после разрешения женщинам присутствовать на церемонии, наглядно свидетельствует история, рассказанная нам летом 1998 г. на «ацу-ныхе» в селе Бармыш. «Вскоре после того как женщин стали пускать на ацу-ныху, две из них поскандалили. Одна требовала, чтобы ей положили те блинчики, которые она сама приготовила и принесла к общему застолью. Другая ответила, что ее блинчики нисколько не хуже. Первая от такого сравнения оскорбилась, и между ними началась шумная перебранка. После этого женщины поселка опять перестали допускаться на ацуныху. Они были прощены лишь через несколько лет – когда все вместе попросили о прощении, а виновницы скандала приползли на коленях на очередную ацу-ныху со следующими словами раскаяния: “Мы глупые, неразумные женщины больше никогда не будем вести себя недостойно”». Данный анекдотичный случай настолько запомнился местным жителям, что стал для них (подобно большому снегу 1912 г.) точкой отсчета при описании тех или иных событий в селе: «Помнишь, когда женщины поругались…».

Согласно традиционной религии абхазов, моральная чистота и искренность в общении с высшими силами обязательны. По словам жреца святилища Лдзаа Ф. Гочуа, к нему часто приходят за помощью люди, которые просят отмолить свой грех, не называя его, либо не хотят признавать своей вины и утверждают, что не знают ее ни за собой, ни за своими предками. В этом случае жрец не может снять наложенное проклятие и наказание высших сил: «Не зная сути проблемы, нельзя подниматься к святилищу. Даже если грех совершили предки, надо покаяться и отмолить конкретный грех» (Ф. Гочуа, село Лдзаа). Учитывая это, люди, стремящиеся снять наказание со своего рода, но избежать при этом нежелательной для себя огласки, иногда идут на хитрость. Они могут попросить жреца отмолить не тот грех, за который несут наказание, а какой-то другой, незначительный, либо совершенный в давние времена их предками[227]. По единодушному мнению всех опрошенных нами жрецов, моление в таком случае бесполезно, оно не ведет к очищению от греха и снятию проклятия. Однако в реальности картина оказалась не столь однозначной: если судить по очистительным молениям, которые мы посетили в святилище Дыдрыпш, во время церемонии жрец всегда просит о прощении всех без исключения грехов пришедшей фамилии.

Традиционная религия продолжает играть важную роль в социальной жизни абхазов. Во время семейного моления на ажире 13 января каждого года на родовых и фамильных сходах старейшина-молельщик после совершения жертвоприношения обращается к Богу с просьбой отвести беды, болезни и прочие напасти от всех своих родственников, о том, чтобы род продолжался, размножался и благоденствовал. Затем каждый из членов рода по очереди повторяет эту молитву, отведывает по кусочку печени и сердца жертвенного животного и выпивает стакан священного «чистого» вина. В молениях и общем застолье абхазы начинают принимать участие с раннего возраста, что способствует сохранению и укреплению фамильно-родовых структур.

В условиях постсоветской реальности в Абхазии наблюдается рост авторитета нескольких главных традиционных святилищ и их жрецов. Причина в том, что наряду со своей основной задачей – защитой Абхазии от внешних врагов, главные аныхи продолжают выполнять важную функцию в регулировании социальных отношений внутри абхазского этноса. В прошлом при помощи святилища разрешались конфликты между представителями разных слоев феодального общества, а также между отдельными людьми, родами и фамилиями. В настоящее время аныхи остаются местом очистительной присяги для людей, подозреваемых в совершении преступления, к их помощи могут обратиться жертвы с просьбой покарать обидчиков либо, если те неизвестны, указать на виновных.

Опираясь на авторитет святилища, обвиняемый может не только доказать собственную невиновность, но и спасти свой род от кровной мести. Например, в случае, если совершивший убийство утверждает, что его действия не были преднамеренными и все получилось случайно. Родственники же погибшего настаивают на том, что убийца действовал преднамеренно и его род должен понести наказание. Чтобы выяснить истину, конфликтующие могут обратиться к жрецу и подняться к святилищу. Там подозреваемый, сопровождаемый поручителями из числа друзей и родственников, вслед за жрецом произносит клятву: «Я убил его случайно, если же я сказал неправду и убил его преднамеренно, пусть я не уйду отсюда». Как правило, это убеждает пострадавшую семью в том, что убийство было неумышленным, и позволяет урегулировать конфликт без дальнейшего пролития крови.

Считается, что кара аныхи может принимать самые разные формы в зависимости от обстоятельств дела. Виновный и/или его род могут быть наказаны через десять и даже через сто лет, так что у преступника есть время одуматься, прийти и сознаться в своей вине. Если же он продолжает упорствовать и не желает раскаиваться, то в результате всевозможных бед и напастей, посылаемых сверхъестественными силами, может погибнуть не только он сам, но и вся его семья, и даже весь род[228]. Принцип коллективной ответственности рода за своего члена является одной из характерных черт традиционного абхазского права. Этот же принцип подтверждается в тексте приносимой в святилище клятвы. Подозреваемый в преступлении сначала заявляет о своей невиновности, а потом должен сказать следующую фразу: «Если я виновен, пусть погибну я и моя семья».

Данная в святилище клятва считается священной, ее не позволяется нарушать ни при каких обстоятельствах. Подобное нарушение признается величайшим грехом, кара за который падает на весь род клятвопреступника. У абхазов распространено убеждение, что после принесения ложной клятвы человек может погибнуть на месте, либо кара обрушивается на его близких.

Рассказывая о том, каким образом Бог может наказать виновного, жрец святилища Дыдрыпш особенно подчеркнул то обстоятельство, что первоначально кара может падать на самых достойных и чистых родственников преступника. Таким образом, если человек так и не признает своей вины, то он становится причиной гибели всей своей семьи, рода и фамилии, и лишь затем умирает сам. Моральные страдания от сознания того, что он является причиной несчастий и гибели своих близких, рассматривается как более тяжкое наказание для человека, чем собственная физическая смерть. Поэтому не случайно, что до сих пор у абхазов бытует следующее проклятие: «Чтобы ты жил и все видел», т. е. был живым свидетелем гибели своих родных и близких.

Искренняя вера местных крестьян в могущество аных, в сочетании со свойственной абхазам ответственностью за судьбы близких, в большинстве случаев является достаточной гарантией истинности приносимой присяги. Решиться на ложную клятву, судя по всему, могут лишь немногие. Страх перед могуществом, всеведением и всевидением традиционных аных приводит к тому, что нередко люди, действительно совершившие те преступления, в которых их обвиняют, боятся приносить очистительную клятву в святилище и даже, чтобы избежать этого, признают свою вину[229]. Именно поэтому аныхи довольно часто служат единственным средством предотвращения кровной мести либо ее прекращения.

Несмотря на то что традиционная религия играет очень важную роль в жизни современных абхазов и продолжает оставаться одной из важнейших основ абхазской идентичности, нынешние власти никак не выделяют ее из числа остальных конфессий. Они занимают подчеркнуто уважительную позицию по отношению ко всем имеющимся в стране религиям. Законодательным путем, при помощи специального указа президента Абхазии, была запрещена деятельность только одной секты – Свидетелей Иеговы. В сложившейся политической ситуации, когда новая война в Абхазии весьма вероятна, эта секта, из-за принципиального отказа ее членов брать в руки оружие, рассматривается властями как вражеская агентура. Однако и после запрета иеговисты не подверглись никаким репрессиям и даже активизировали свою деятельность (по оценкам абхазской прессы, в 1998 г. численность этой секты превысила тысячу человек[230]).

Хотя власти Абхазии не предпринимают каких-либо мер по популяризации, тем более по насаждению традиционной абхазской религии, они стремятся использовать в своих целях особенности религиозного сознания людей. Как говорили автору жрецы святилищ Дыдрыпш и Лдзаа, сейчас к помощи сверхъестественных сил аных довольно часто прибегают работники милиции, прокуратуры и суда. В тех случаях, когда правоохранительные органы не в состоянии доказать вину подозреваемого, его посылают в святилище для принесения очистительной присяги; если он поклянется там в своей невиновности, это считается достаточным основанием, чтобы снять обвинения. Естественно, что, хотя в этом плане не существует никаких ограничений по национальному признаку, такая мера применяется только в отношении абхазов, верящих в могущество аных, и не распространяется на представителей других народов.

Абхазские власти обращались за помощью к аныхам не только в связи с отдельными преступлениями, но и когда посчитали сложившуюся в стране криминальную ситуацию критической. Летом 1996 г. к святилищу Дыдрыпш пришло абхазское руководство во главе с президентом В. Г. Ардзинба с просьбой «вразумить людей, чтобы они одумались и не совершали преступлений». Дыдрыпшу было обещано приносить жертвы каждый год, если он «остановит преступность».

Представители нынешнего государственного руководства Абхазии всегда принимают участие в благодарственных молениях за заступничество и поддержку в грузино-абхазской войне. Такие моления проводятся в святилище Дыдрыпш каждый год. Церемонии в других святилищах также обычно приурочиваются к годовщине победы над грузинской армией: именно в этот день, 30 сентября 1996 г., были торжественно возобновлены моления в святилище Лашкендар близ города Ткуарчал (Ткварчели). Через год в тот же день состоялось благодарственное моление в святилище села Моква.

Абхазские руководители явно стремятся не выделять какое-либо из традиционных святилищ и своим присутствием на проводимых церемониях подчеркивают уважительное отношение к каждому из них. Аналогичным образом – присутствием представителей властей на службах и праздниках всех религиозных общин – демонстрируется и равноправие всех существующих в постсоветской Абхазии конфессий.

Несмотря на многие десятилетия господства государственного атеизма, на протяжении всего советского периода большинство абхазов сохранили почитание традиционных святилищ и жрецов. Показательно в этом отношении поведение потомков крестьян, в 1931 г. давших в святилище Дыдрыпш клятву, что никогда не вступят в колхозы, но затем под угрозой жестоких репрессий ее нарушивших. Их дети и внуки со всех концов Абхазии совершали в святилище искупительные жертвоприношения за клятвопреступление предков на протяжении всего советского периода. Этот грех отмаливается до сих пор: на одной из таких церемоний, организованных фамилией Ампар 23 августа 1998 г., нам удалось побывать.

В то же время абхазам совершенно чужд религиозный фанатизм. Слепая вера во что бы то ни было не свойственна современным абхазам. Можно предположить, что часть из них воспринимает моления в традиционных святилищах не как культовую церемонию, а как традицию, идущую от предков, как народный праздник и достойный повод для столь любимого многими массового застолья.

В 1994 г. в Абхазии была принята новая конституция, в которой гарантируется равенство всех граждан, независимо от их «отношения к религии» (статья 12), свободы совести и вероисповедания (статья 14)[231]. Одновременно в статье 18 содержится запрет на «создание и деятельность общественных объединений, партий и движений, цели и действие которых – насильственное изменение конституционного строя, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни»[232].

Президент и высшие чиновники непременно присутствуют на всех торжественных мероприятиях, службах и молениях, проводимых различными религиозными общинами. Этим они стремятся продемонстрировать равенство всех религий, свое уважительное отношение к национальным традициям и единство с простым народом. Подчеркнутая веротерпимость нынешних абхазских властей благоприятствует распространению религии. Подобный курс, в сочетании с особенностями духовного состояния изолированного от внешнего мира и пережившего военные потрясения общества, создает благоприятные условия для усиления религиозности проживающего в Абхазии многонационального населения.

В настоящее время в среде абхазов активно возрождается традиционная религия. В то же время создавшейся благоприятной ситуацией воспользовались разнообразные секты, успешно укрепляющие свои позиции в не признанном мировым сообществом государстве. Православие и ислам также имели все возможности для упрочения своих позиций в постсоветской Абхазии. Однако их возрождение не состоялось во многом из-за того, что позиция Русской Православной церкви и исламских духовных лидеров по отношению к непризнанной республике базировалась на политических расчетах. В угоду этим расчетам они забыли о реальных людях, в том числе и о своих, имеющихся или потенциальных, прихожанах.

В выигрыше от сложившейся ситуации оказались те религиозные деятели, которые поддерживают принцип отделения церкви от государства и не считают для себя возможным, в угоду правительствам, не признающим Абхазию в качестве суверенного государства, прекратить свою работу на ее территории. В результате в стране утвердились и получили возможность проповедовать собственные учения представители не известных здесь прежде западных и восточных религиозных течений и сект. Действующие в Абхазии секты делают упор на вовлечение в свои ряды местной молодежи. Таким образом они закладывают основу для распространения своего влияния в будущем.

В. А. Шнирельман

Назад к язычеству? Триумфальное шествие неоязычества по просторам Евразии[233]

В предыдущих статьях рассмотрены материалы о некоторых разновидностях неоязычества в ряде регионов Восточной Европы и Кавказа. Однако ими дело не ограничивается. Современное неоязычество представляет собой весьма широкое и многообразное движение, которое в 1990-е гг. усиливалось, охватывая все новые и новые территории. В данной статье дается обзор тех неоязыческих движений, которые не были упомянуты в других статьях настоящего сборника.

1. Украина

Основоположником украинского неоязычества был Лев Силенко, когда-то эмигрировавший из СССР в Канаду. Там он усиленно изучал религии Востока и, прежде всего, индуизм и с 1964 г. начал проповедовать в украинских эмигрантских общинах США и Канады учение, которое он назвал «украинской родной верой». Тогда же он основал нативистскую (неоязыческую) церковь РУНВiра (Рiдна Украiнська Народна Вiра). В настоящее время эта организация имеет отделения не только в Канаде, но и в США, Великобритании, Австралии, а в 1992 г. была официально зарегистрирована на Украине в качестве особой конгрегации[234]. Силенко скомбинировал свое религиозное учение на основе фрагментов, сохранившихся от славянского язычества, соединив их с наследием индоарийской ведической традиции. Прокламируя восстановление дохристианских верований, Силенко называет свое учение монотеистическим, тем самым порывая с языческой традицией политеизма. Содержание этого учения впервые было им кратко изложено в поэме «Мага Врата», а в 1979 г. опубликовано полностью в объемистом фолианте «Мага Вира» (Великая вера), представляющем собой скорее историософское, чем религиозное произведение[235].

Шумеров и древних украинцев, наряду с киммерийцами, митаннийцами, касситами, персами, гуттиями, Силенко с гордостью причисляет к «орианам», прямым наследникам трипольской культуры. А в отдельных местах своей книги он безоговорочно отождествляет древних украинцев с трипольцами, создателями культуры эпохи позднего неолита – энеолита второй половины V–IV тыс. до н. э. на территории Украины, и утверждает, что уже в период трипольской культуры земледельцы-украинцы назывались «русью».

Автор подчеркивает, что еще за 3500 лет до вторжения персидского царя Дария на земле Орианы (Украины-Руси) уже существовали самостоятельные царства с городами и храмами, а Киев был наидревнейшим городом людей белой расы. По словам Силенко, уже в I тыс. до н. э. существовала Украинская (Орианская) империя, которую не мог покорить никто – ни Дарий, ни Александр Македонский, ни римский император Траян. Летописное сказание о призвании варягов автор объявляет выдумкой христианских монахов. Он склонен больше верить фальсифицированной «Влесовой книге», чем историческим источникам.

Автор всеми способами пытается доказать, что Украина и украинцы (ориане) имели славную и богатую дохристианскую «ведическую» культуру и историю, и неверно связывать «украинскую духовность» с византийским наследием. Напротив, навязав Украине чуждое ей христианство, вначале Византия, а затем Москва стремились закабалить украинский народ, превратить украинцев в духовных рабов. Ни одному народу мира христианизация не принесла столько опустошения, как «украинцам (русичам)»: погибли украинская дохристианская литература, украинское мировоззрение, история, сам способ существования. Непобедимые воины эпохи язычества, украинцы начали терпеть поражения от врагов, став христианами. А позднее Москва узурпировала украинское наследие, противоправно присвоив себе и имя Руси. На самом деле население московских земель слагалось из прибывших с Украины колонистов и местных финских и тюркских обитателей. У Московской Руси, – замечает автор, – нет ни политических, ни моральных прав связывать себя с историей Украины (Руси). Ведь она сложилась на основе татаро-монгольской орды, и русские Москвы – это «православные татары». Автор не упускает случая подчеркнуть, что «украинцы (русичи) и москали (русские) – это две разные человеческие общности», которых православное единоверие ничуть не сближает[236]. Он даже гордится тем, что украинцам удалось якобы сохранить свою расу в чистоте.

Тем самым, обращение к язычеству означало для Силенко восстановление чисто национального культа, «национального духа», что способствовало бы сплочению нации в ее стремлении к свободе. Космополитическое христианство, оттесняющее национальный фактор на вторые роли и уравнивающее всех перед богом, независимо от происхождения, размывало национальное единство и не позволяло сконцентрировать национальную волю. А это лишало борьбу с могущественной Россией каких-либо шансов на успех, тем более, что именно Россия представлялась оплотом православия. Иными словами, украинские националисты-неоязычники ассоциируют христианство прежде всего с Россией. Еврейский фактор в изложенной версии присутствует, но в явно ослабленном виде. Он нужен лишь для того, чтобы продемонстрировать вторичный, неоригинальный характер христианства, лишить его ореола всечеловеческой ценности. Вместе с тем эта версия не лишена привкуса расизма. Ведь она причисляет к белой расе только индоевропейцев и делает акцент на космический смысл их будто бы вечной борьбы с семитами.

Эта версия была популярна в украинской диаспоре, где считалось аксиомой, что украинцы – прямые потомки трипольцев. С начала 1980-х гг. неоязыческое учение Силенко начало пробивать себе дорогу и на Украину, где его последователи все чаще апеллировали к «славной» эпохе самобытного язычества и отрицали христианские ценности как чужеродные, а значит, и вредоносные[237]. Одной из первых об этом заявила основанная в 1990 г. в Киеве националистическая газета «Слово», поместившая в одном из своих первых номеров[238] интригующую рекламу книги Силенко «Мага Вира». В том же номере была опубликована статья украинского поэта-националиста В. Рубана, который прямо связывал распространение христианской религии с деятельностью евреев и обвинял их в стремлении вытравить у украинцев «этнографическую память»[239]. Любопытно, что языческие мотивы, включая мечты о единстве ариев, начали звучать в его поэзии именно в 1980-е гг.[240]. Антихристианские представления разделяют даже некоторые из нынешних украинских академиков[241].

Мало того, на это неоязыческое учение опирается по крайней мере одна из вновь возникших политических партий – Украинская крестьянско-демократическая партия[242], один из лидеров которой писатель С. Плачинда стал его рьяным поклонником. В арсенале его политических аргументов – те псевдоисторические доводы, которые любят приводить все украинские неоязычники: о корнях украинцев в V тыс. до н. э., об их расселении от Центральной Европы и Швеции до Палестины и Индии, о тождестве мифических амазонок с «древними украинками» и о происхождении от них казаков, об этрусках, венедах (включая «Великое украинское государство Венедию»), пелазгах и гиксосах, якобы древних украинских племенах, о всечеловеческой ценности «украинского матриархата» и «украинской мифологии», от которой будто бы берет начало мифология индоевропейцев, об украинском происхождении Заратуштры и Будды, о великой дохристианской культуре и духовности, в том числе о докириллической «трипольской» письменности, о злодейской политике князя Владимира, погубившего древнюю культуру и письменность во имя чуждой украинцам веры. Многое в этих построениях идет от концепции Силенко. В то же время Плачинда избегает прямых нападок на христианство, наивно полагая, что до правления Владимира оно могло у «украинцев» гармонично уживаться с язычеством. Тем самым, в своем отношении к христианству он как будто бы близок к умеренным русским неоязычникам. На тех же позициях начиная с конца 1980-х гг. стоял и ряд других украинских литераторов.

Определенную популярность на Украине получила и поддельная «Влесова книга», которая столь же почитается украинскими неоязычниками и некоторыми группами политических экстремистов, как и их русскими собратьями. На Украине ведущим «специалистом» по «Влесовой книге» и ее переводчиком стал Б. Яценко, сотрудник историко-филологического отделения Ужгородского филиала Института проблем регистрации информации. В 1995 г. с помощью одного из нынешних создателей «украинской идеи» филолога В. Довгича ему удалось издать «Влесову книгу» в виде специального выпуска журнала «Индо-Европа». В этом издании оба совершенно серьезно утверждают, что украинцы происходят от древних «укров», которые еще в глубокой первобытности расселялись от Эльбы до Днепра и Дуная[243]. Яценко отвергает аргументы ученых, доказывавших поддельный характер «Влесовой книги». Он самонадеянно заявляет, что все предыдущие переводы этого «памятника» (в том числе, сделанные московским любителем «Влесовой книги» А. Асовым) страдали дефектами и лишь его перевод является идеальным[244]. Сам Яценко по сути дела использовал «Влесову книгу» для подтверждения своей давней гипотезы о том, что украинский народ сложился из трех разных племен – двух славянских (анты-поляне и древляне) и одного ираноязычного (роксоланы-сарматы), причем последние будто бы и передали новому образованию свое название «рокс/рос». Отсюда Яценко выводит и название «земля Троянь», которая будто бы символизировала тройственный союз указанных племен. Несомненно, Яценко и «переводил» «Влесову книгу» таким образом, чтобы ее текст соответствовал его концепции[245].

В последние годы подобного рода фантазии, в частности о происхождении украинцев от трипольцев, весьма популярны на Украине. Они активно поддерживаются, например, газетой западноукраинских националистов «За вiльну Украiну», неоязыческими журналами «Сварог» и «Индо-Европа». Последний, в частности, опубликовал воззвание основанной Силенко в Канаде нативистской украинской церкви. В нем объявляется, что христианская религия чужда украинцам, ничего, кроме несчастья, им принести не может. Путь же украинцев к возрождению лежит якобы только через украинскую национальную, т. е. языческую, веру. Поэтому украинцам следует вернуться к вере своих предков[246]. В одной из своих публикаций Довгич как бы комментирует этот призыв. Он повествует о катастрофе, которая произошла тысячелетие назад, когда местные боги и волхвы потерпели поражение от чужестранных «жрецов», оторвавших украинцев от родного язычества и с тех пор навязывающих им «чужую идеологию». Автор скорбит по тем колоссальным людским потерям, которых уже потребовал и еще может потребовать «христианский Молох». Он утверждает, что потеря исконной языческой основы расколола украинский народ, разрушила его национальный характер, сделала добычей чужеродцев. Это якобы и повлекло распад индоевропейского единства, упадок национальной идеи. Он видит лишь один способ избежать катастрофы – вернуться к пантеистической вере, уходящей корнями в почву Индо-Европы и разрушенной тысячу лет назад. Он взывает к великому примеру предков, которым именно обожествление природы позволило создать одну из первых цивилизаций на Земле. При этом, рисуя фантастическую предысторию предков, он не забывает черпать аргументы из «Влесовой книги».

Все это делается для того, чтобы подвести основу под украинскую мессианскую идею. Ведь если Украина достигла высот цивилизации в дохристианскую эпоху, а христианство довело ее до полного разорения, то для возрождения следует отбросить обветшавшее христианство и создавать новую идеологию, новых богов, новую Украину и… новую Индо-Европу. Парадоксальным образом, достичь этого оказывается возможным, только вернувшись назад в седую древность, «к мировоззрению наших пращуров». Автор считает, что только на такой основе можно разрабатывать «украинскую идею»[247].

В 1993 г. все рассматриваемые темы вызывали живейший интерес на Украине, особенно среди писателей. В феврале 1993 г. в Доме ученых в Киеве вполне серьезно обсуждались такие проблемы, как происхождение украинцев напрямую от местного «украинского питекантропа», о размещении на Украине главного и древнейшего центра мировой цивилизации (многие связывали его с трипольской культурой, которую представляли не иначе, как «великой державой Украиной-Орианой»), о расселении украинцев-русов по всему миру и происхождении от них многих древних народов (этрусков, троянцев и пр.), о «трипольской письменности» как первооснове всех письменных систем мира и т. д. Особой активностью в этом отношении отличался известный С. Плачинда, идеи которого подозрительно совпадали с сочинениями Л. Силенко. Мало того, фантазии о происхождении украинцев от трипольцев и скифов рекомендуются Министерством образования Украины как добротный материал для обучения старшеклассников[248]. Вряд ли стоит упоминать, что все это весьма далеко от тех представлений, на которых основывается современная мировая наука. Тем не менее многие из упомянутых выше построений пропагандировались в 1993–1994 гг. журналом «Основа», органом писательской организации Украины. Публикации этих неоязыческих идей вовсе не помешало то, что журнал открыто демонстрирует свою связь с христианской церковью.

Цель такого рода фантазий весьма далека от научной. У них – иная миссия, ибо они призваны наделить Украину и украинцев особыми качествами, найти им особое место в мире и противопоставить русским. Так, орган западноукраинских националистов журнал «Националист» (УНА-УНСО) в первом же номере попытался выхватить из рук русских националистов идею евразийства, «украинизировать» ее и связать с неоязычеством. Украина XXI в. была провозглашена «великой культурой и цивилизацией», основанной на неоязыческих «арийских» идеях, органично сплавленных с христианством. Был выдвинут лозунг создания людей нового типа, исповедующих «героический стиль жизни» в традициях УНА-УНСО[249].

Поиск этнических корней, основанный на поддельной «Влесовой книге», на которую любят ссылаться многие из упомянутых авторов, тесно связан с крайним украинским национализмом и сплошь и рядом приводит к антихристианству[250]. Антихристианство – принципиальная позиция неоязыческого движения, которое возникло на Украине в начале 1990-х гг.

С 1995 г. в Киеве действует неоязыческая община Православие. Ее возглавляет Г. Лозко, которая в 1996 г. защитила кандидатскую диссертацию по философии, посвященную украинскому язычеству, она же – главный редактор журнала «Сварог», выпускаемого общиной. Журнал ставит своей задачей пропаганду языческих обычаев и верований и одновременно обличает христианство в двуличии и аморальности – в призывах к разладу в семье, к отречению от родственников и друзей, к убийству инакомыслящих и даже к «людоедству».

Неоязыческие общины имеются в Харькове (Община этнической веры во главе с Б. Фиком), Ананьеве (Одесская область, община Орияне во главе с Б. Гарачуком), Тальне (Черкасская область, выпускают газету «Световид») и т. д. Характерно, что украинские язычники, подобно их русским единомышленникам, опираются на крайние политические силы. Так, их активно поддерживает один из наиболее ярких ультранационалистов Роман Коваль, председатель националистического движения «Державна самостийность Украины», учредитель газеты «Незборима нация» и, по совместительству, президент исторического клуба «Холодный Яр». Любопытно, что, когда 19 марта 1996 г. в Союзе писателей Украины происходила презентация книги Коваля «Философия украинства», вел вечер и представлял книгу уже известный нам пропагандист украинского язычества писатель С. Плачинда.

В 1994 г. Лозко опубликовала книгу об «украинском язычестве», в которой сделала попытку систематизировать древнеславянские мифы и верования (она выдает их за «украинские»), описать обряды и показать, как эти исконные духовные ценности были вытравлены христианством. Лозко попыталась выказать себя рьяной сторонницей самобытной народной культуры, не поддающейся ни влиянию «имперского центра», ни соблазнам зарубежных духовных веяний. В язычестве она видит исконную этническую религию украинского народа, которую тот будто бы пронес через всю свою историю, несмотря на попытки враждебных сил искоренить ее. Иными словами, она убеждена в том, что украинцы как единая этническая общность существовали задолго до появления в Восточной Европе христианства. Тем самым, все, что ей известно о древнем славянском язычестве, она приписывает именно украинцам[251]. Иными словами, и здесь мы встречаемся с конструированием новой религии из фрагментов древних верований и ритуалов, что так характерно для неоязычества вообще.

Между тем, Лозко утверждает, что христианство не пустило глубоких корней в украинском народе, – оно было воспринято лишь знатной верхушкой, тогда как простые люди из поколения в поколение передавали языческие обычаи и верования, сохраняли языческое отношение к миру. Якобы отсюда – жизнерадостность и свободолюбие украинцев, стремление к прижизненной воинской славе, ненависть к любым формам угнетения и полное отсутствие стремления к захватническим войнам. Именно эти качества, якобы противопоставляющие язычество христианству, дороги Лозко, и она объявляет начало возрождения «этнической религии» закономерным процессом, связанным с «экологизацией общества». Она верит, что украинцы смогут преодолеть предрассудки, связанные с верой в «чужого бога», и вернутся к своей исконной родной вере, как это уже делают некоторые другие народы[252]. В качестве одного из первых шагов Лозко предлагает возвращаться к славянским дохристианским именам и заканчивает свою книгу именословом, который призван этому способствовать[253].

Каковы же основные черты этой «этнической религии» украинцев, как они представляются Г. Лозко? Во-первых, она связывает истоки этой религии с древним земледельческо-скотоводческим образом жизни. В доземледельческую эпоху Лозко не углубляется, более ранние «предки украинцев» ее не интересуют[254]. Во-вторых, подобно другим неоязычникам, Лозко развивает миф о том, что в дохристианские времена люди жили в полной гармонии с природой и что эти идиллические взаимоотношения были грубо нарушены христианством[255]. В-третьих, исконную украинскую религию Лозко прямо связывет с пантеизмом и политеизмом. Поэтому она отмежевывается от учения Силенко, которое призывает украинцев к единобожию – вере в Дажбога[256]. Впрочем, это не мешает ей поддерживать самые тесные контакты с основанной Силенко в Гамильтоне (Канада) общиной «Родная вера» и получать оттуда финансовую поддержку[257]. Мало того, Лозко подхватывает лозунг «Влесовой книги» о «Дажбоге и всех украинских богах, единых в Свароге»[258], который самым странным образом пытается совместить политеизм с монотеизмом.

Лозко восхищается «гуманизмом» ведической религии, несмотря на то, что последняя воспевала жестокие войны и кровавые жертвоприношения. Но ей важно не это, а жизнелюбие языческой религии, ее жизнерадостный настрой, стремление содержать тело в чистоте, ощущение единства с космосом и своей общиной, приоритет земных ценностей, умение жить в гармонии с природой[259].

Свою идею о том, что язычество является «этнической религией» украинцев, Лозко в последние годы регулярно развивает на научных конференциях и симпозиумах (например, в июле 1997 г. и в апреле 1998 г. в Киеве). При этом она всячески дистанцируется от «новых религиозных движений», настаивая на том, что ее собственная вера является самобытной и одной из древнейших. Себя и своих соратников она объявляет «правопреемниками этнической Церкви, которая была запрещена в 988 г.»[260]. Она призывает поклоняться природе, а не «богочеловеку» и настаивает на том, что спасение природной среды связано с культивацией «высокого уровня этнической энергии» у коренных этносов. Ибо только последним дано сохранить естественную природу от уничтожения. При этом под этносом Лозко понимает «кровнородственную общность людей», которая обладает самобытными культурой, языком и религией, имеет общие исторические воспоминания и занимает единую территорию. Лозко утверждает, что «этнические религии» возникают естественным образом. Иными словами, она выступает сторонником примордиалистских взглядов, причем и таких крайних, которые биологизируют этнос. Не случайно она пытается поправлять Л. Н. Гумилева и утверждает, что этносы отличаются друг от друга не только ментально, но и генетически. Это якобы и создает различия в их поведении, о которых так много писал Гумилев.

Для обоснования своих взглядов Лозко обращается к никем еще не доказанной гипотезе биополя и делает из нее вполне расистский вывод о гибельности межэтнических браков. «Чем меньше в этносе иноэтничных генов, тем выше уровень его этничности. Чем сильнее энергия этноса, тем лучше живет и процветает каждый его представитель и народ в целом». При этом Лозко самым странным образом утверждает, что для консолидации этносу нужна своя религия[261]. Но если этнос – сугубо биологическая общность, то зачем ему дополнительные рычаги консолидации? Нет, чего-то кандидат философских наук все же недодумала.

Любопытно, что Лозко не скрывает от читателя источники своих идей, которые восходят напрямую к идеологии германских националистов и антисемитов второй половины XIX – первой половины XX вв., которые также призывали к отказу от чужеродного христианства в пользу древней народной языческой веры. Мало того, она отчетливо сознает, что этими идеями питался и германский нацизм[262]. Рассказывая читателю о мире языческих божеств, обрядов и ритуалов, Лозко постоянно пользуется данными из поддельной «Влесовой книги»[263]. Последняя служит украинским неоязычникам подлинным символом веры – при общине украинских язычников «Православие» имеется Музей Влесовой книги. Недавно в одном из своих выпусков журнал «Сварог» опубликовал статью украинского эмигранта с подробным изложением истории «Влесовой книги» и ее изучения в эмигрантской среде. Отдавая должное самоотверженным попыткам эмигрантов-дилетантов спасти ее тексты и сделать их полноценным историческим источником по «предыстории Руси-Украины», автор перекладывает вину за неудачу этих попыток на «московских шовинистов» и подпевающих им украинских ученых, которые якобы не желают признавать очевидное. В то же время он ставит под сомнение историческую ценность такого важнейшего документа, как «Повесть временных лет», и фактически призывает сделать патриотизм критерием «научной истины»[264].

В полном соответствии с советской атеистической традицией «Сварог» объявляет христианство фактически «опиумом для народа» и идеологией порабощения, и в то же время – важнейшей предпосылкой «кровавого и людоедского коммунистического режима» – «без христианства не было бы коммунизма»[265]. Г. Лозко объясняет читателю причину одного из поражений князя Святослава тем, что многие его дружинники были варягами-христианами и русские боги будто бы отвернулись от войска. В этом она полностью следует мнению волхва, чьи слова приводил в свое время В. Татищев[266].

Впрочем, Лозко придерживается мягкой версии антихристианства. Она всячески подчеркивает тот факт, что на Украине христианство впитало в себя массу языческих традиций, которые его облагородили. По сути, истинного христианства здесь никогда и не было, а процветало двоеверие. Этому, по словам Лозко, способствовало то, что накануне принятия христианства Русь уже имела богатые культурные традиции и свою «древнюю интеллигенцию» – волхвов. Христианские священники лишь разрушали созданное не ими и не принесли ничего позитивного. Поэтому они не смогли устоять перед тысячелетними традициями древней местной культуры и рано или поздно поддались ее очарованию. Так украинское православие обрело свой самобытный характер[267].

В антихристианской риторике украинских неоязычников звучат и антисемитские мотивы. Подобно русским неоязычникам, украинские настаивают на том, что Ветхий Завет «чужероден и враждебен украинской национальной идее»[268]. В этом контексте украинское неоязычество смыкается с местным национал-экстремизмом, которым прочно владеет параноидная идея мирового еврейского заговора, важнейшим элементом которого изображается якобы выдуманное евреями христианство[269]. Эту идею, в частности, разделяет и идеолог неоязычества писатель С. Плачинда[270]. А популярная в Киеве газета «Вечерний Киев» тиражирует неоязыческое представление о том, что иудеохристианство проникло в Киев стараниями князя Владимира, который тем самым предательски обратил украинский народ в рабство[271].

Исходя из подобных представлений, украинские неоязычники обнаруживают в Ветхом Завете программу «истребления всех неиудейских народов»[272] и высказывают предположение, что в нем содержались сценарии будущих катастроф на Украине, включая чернобыльскую аварию и голод начала 1920-х, начала 1930-х и конца 1940-х гг. В доказательство приводится деятельность Иосифа в Древнем Египте, население которого он якобы намеренно морил голодом[273]. Неоязычники настаивают на том, что «человеконенавистнические» установки Торы без изменений вошли в Конституцию государства Израиль и в Новый Завет. Тем самым, все преступления коммунистического и нацистского режимов соответственно в СССР и Германии напрямую возводятся к «диктатуре иудейского христианства»[274].

В наиболее радикальных неоязыческих выступлениях антисемитизм сочетается с откровенным расизмом. Один из украинских неоязычников, сотрудничающий с петербургскими венедами, «ужасается» теми «непотребными деяниями», которые были якобы свойственны евреям еще в римскую эпоху, причем равным образом как «юдам-христианам», так и «юдам-фарисеям». Он делает акцент на том, что эти «злодеяния» изумили «цивилизацию белых людей». В частности, реабилитируя императора Нерона, он утверждает, что террористический поджог Рима в 64 г. был делом рук «юд-христиан». Христианство же, по его мнению, было выдумано евреями, чтобы внедриться в здоровое тело чужой нации и выпить из нее кровь. Христианство парализует способность к сопротивлению инородцам, парализует «расовый нерв», и в этом – его опасность и вредность. Автор не видит ничего зазорного в том, чтобы считать евреев «низшей расой». Он заканчивает свои глубокомысленные рассуждения тем, что отождествляет Бога (будь то Яхве или Иисус Христос) с Сатаной, отвергает его и призывает искать истину в природе, как и подобает добропорядочному земледельцу-венеду[275].

Киевские неоязычники пользуются поддержкой Союза писателей Украины. В частности, в 1996 г. последний организовал совместный с ними вечер, посвященный историко-культурному значению украинского язычества. На этом вечере говорилось об огромном значении язычества в духовной культуре украинцев, раздавались призывы к возрождению язычества под лозунгом «Украинцы! Вперед к язычеству!» В то же время украинцев убеждали отказаться от духовного рабства, в которое их ввергает «чуждое им христианство»[276].

Украинские неоязычники живут по своему, языческому, календарю, регулярно устраивают собственные празднества и обряды и имеют свое вероучение «Волховник»[277]. Символ веры украинских неоязычников требует беспрекословной веры в «украинских богов, единых в Свароге», в триединство Прави, Яви и Нави, в божественное происхождение украинцев от Дажбога и, наконец, в переселение душ[278]. Нетрудно заметить, что все эти идеи либо заимствованы (из христианства или индуизма), либо плод фантазии авторов XX века. Что же касается семи языческих заповедей, содержащихся в «Волховнике», то шесть из них посвящены защите своего народа, его языка и культуры как от прямых вражеских посягательств, так и от чужеродного культурного влияния, т. е. имеют выраженную изоляционистскую ориентацию. И лишь одна из заповедей говорит о защите природной среды. Никаких других моральных норм украинские неоязычники, похоже, не знают[279].

Публичная активность украинских язычников в последние годы нарастает. Недавно Священная Рада РУНвиры открыто выразила недовольство тем, что президент Украины Л. Кучма симпатизирует православному христианству и не уделяет должного внимания другим конфессиям[280]. Особенно недовольство язычников вызвали действия киевских муниципальных властей, по распоряжению которых при реконструкции Софийской площади в мае 1998 г. была снесена копия статуи Световида. Эта статуя, воспроизводящая облик известного археологам Збручского идола, с 1970-х гг. стояла в сквере, где привлекала внимание туристов. С возникновением в Киеве неоязычества его поклонники начали проводить около нее различные ритуалы. Когда для статуи возникла угроза, неоязычники потребовали перенести ее поближе к Музею истории Украины. Однако здесь их интересы вошли в противоречие с православной церковью. Им было заявлено, что Старокиевская гора с конца X в. была средоточием христианских культовых сооружений и установление здесь языческого идола было бы неэтичным по отношению к христианским святыням[281]. В ответ неоязычники написали гневное письмо украинскому президенту, потребовав немедленно восстановить памятник и наказать виновных в его сносе. В противном случае они пригрозили обратиться в международные правозащитные организации[282].

Украинская Православная церковь не жалует язычников. В феврале 1998 г. в своем выступлении на конференции, посвященной приближению 2000-летия Рождества Христова, патриарх Киевский и всея Руси-Украины Филарет заявил, что главным врагом христианства в период его нарождения было язычество. Он посетовал на то, что многие бывшие атеисты в поисках веры обращаются не к православию, а к «языческому способу мышления». «Новые религии» движения New Age его мало устраивают, равно как возвращение оккультизма, астрологии, магии и прочие «псевдорелигии». Все это – пути, уводящие от Бога. Среди них он числит и язычество, выразив сожаление по поводу того, что его до сих пор не удалось искоренить[283]. Язычников, осмелившихся устроить в фойе конференции выставку своей литературы, выпроводили оттуда силой. В связи с этим Г. Лозко, бывшая одной из участниц конференции, в знак протеста отказалась от приглашения на прием к патриарху и от выступления с докладом на конференции[284]. Взаимное недовольство православных и неоязычников на Украине нарастает.

2. Литва

История неоязыческого движения в Литве начинается с 1967 г., когда был отмечен праздник летнего солнцестояния «Свято Роси» и была создана краеведческая организация Ромова, взявшая свое название от древнего святилища, расположенного в Пруссии. Этим как бы подчеркивалась древнебалтийская основа литовского неоязычества. Краеведы начали возрождать народный песенный фольклор и проводить языческие праздники, что привлекало молодежь. Это вызвало недовольство властей, и в 1971 г. деятельность Ромовы была запрещена. Одним из пострадавших был ее активист Й. Тринкунас, готовивший кандидатскую диссертацию по балтийскому язычеству. Он был обвинен в подпольной политической деятельности, снят с работы в университете и ему было запрещено заниматься интеллектуальной деятельностью. Несмотря на запрет, в 1970-1980-е гг. он активно участвовал в литовском фольклорном движении, а с 1988 г., поступив в Институт философии и социологии, снова занялся изучением балтийского язычества. В конце 1980-х гг. неоязыческая община Ромова была восстановлена, при ней сейчас действует еще одна организация – «Рамува», которая занимается организацией фольклорных фестивалей и народных праздников. Среди последних – день летнего солнцестояния (Свято Роси), праздник поминовения предков, зимняя Коляда и т. д. Литовские власти разрешили неоязычникам устроить в центре Вильнюса языческий жертвенник[285]…

3. Финские народы Среднего Поволжья и Волго-Камья

Особый ареал неоязыческих движений складывается в последние годы в республиках Среднего Поволжья, где русское православие все чаще трактуется как «религия оккупантов» и где с возвращением традиционных верований связывают надежды на возрождение местных финских народов[286]. Центром возрождения язычества здесь стала Республика Марий-Эл, где вот уже несколько лет действует общество Ошмарий-Чимарий и проводятся Всемарийские моления. Религиозная община Ошмарий-Чимарий (Белый мариец – Чистый мариец) была основана 6 июня 1991 г. и в том же году зарегистрирована Министерством юстиции Российской Федерации. Тогда же был утвержден Марийский религиозный центр и принят его Устав[287], учреждающий жестко централизованную структуру, покрывающую всю территорию республики и подчиняющую все сельские общины единому центру, что резко отличает это движение от традиционного язычества. Фактически речь идет о попытке создания особой национальной религии. Любопытно, что юрисдикция марийских язычников простирается и за пределы республики, и в общину Ошмарий-Чимарий входит Новгородская областная языческая община.

Во главе марийской неоязыческой общины стоит Священный совет (Шнуйкангаш), которым руководит Шнуй Он («Святой вождь»). Марийские жрецы и сами сознают, что ничего подобного этой централизованной структуре в традиционном язычестве не было[288]. Первым общемарийским жрецом был избран старейший марийский писатель Александр Михайлович Юзыкайн, который собирал языческий фольклор и сам активно сочинял языческие гимны. А с лета 1994 г. по результатам новых выборов его сменил Алексей Изергович Якимов. Задачей центра стало возрождение древней марийской веры, проведение массовых религиозных праздников. В 1991 г. был принят Закон Марийской ССР об охране природы, в котором содержалась отдельная статья (статья 55) об охране молельных рощ. В соответствии с ней в республике были взяты под охрану 300 мест молений и священных рощ[289].

Возрождение марийского язычества происходило на волне национального подъема, и в этом участвовали местные политические движения. История такова. В апреле 1990 г. по инициативе организации «У вий» («Новая сила»), объединявшей молодых марийских интеллектуалов, было сформировано общедемократическое движение «Марий ушем» (Марийский союз), которое и ныне остается самой крупной националистической организацией марийцев. В ее рядах насчитывается до 10 тыс. чел. Своей задачей это движение поначалу поставило возрождение и развитие марийского языка и культуры силами всех марийцев, где бы они ни проживали. Однако уже в 1992 г. в ходе подготовки к проведению Съезда народа мари лидеры «Марий ушем» выступили с политическими требованиями, в частности, настаивали на повышении роли представителей марийского народа в органах республиканской и местной власти; для этого предполагалось введение особых квот.

В начале 1991 г. из этого движения выделилась небольшая радикальная общественно-политическая организация «Кугезе мланде» («Земля предков»). Хотя она и не имела большой поддержки среди населения, именно по ее инициативе в Марий-Эл началось возрождение язычества. Что же касается самой «Кугезе мланде», то демонстрируемый ею радикализм привел ее к конфликту с правоохранительными органами, и она распалась в марте 1995 г.[290].

Если в городе возрождением марийского язычества занималась местная интеллигенция, преследующая не в последнюю очередь и политические цели, то в селе, где традиция не прерывалась[291], для этого имелись иные основы. Там за возрождение «исконной веры» взялись местные жрецы-карты, память которых хранила древние традиции и ритуалы[292].

Общее число последователей марийской языческой веры определить непросто. По данным социологического опроса 1994 г., в республике «чистые язычники» составляли 7,9 %, а еще 20,7 % респондентов отличались двоеверием. В сравнении с данными обследований 1973 и 1985 гг. доля двоеверов значительно возросла (соответственно с 4,7 % до 7,9 %), а чистых язычников несколько понизилась (с 11,2 % до 5,6 %). Впрочем, организаторы обследования 1994 г. полагают, что в прошлые годы многие люди боялись признаться в своих религиозных чувствах, и поэтому обследования 1973 и 1985 гг. дали заниженные показатели[293]. Еще выше доля приверженцев язычества среди марийцев Приуралья, Башкортостана и Татарстана, куда те когда-то бежали от насильственной христианизации[294]. Среди двоеверов и язычников преобладают женщины (соответственно 63,6 % и 69,2 %). Двоеверие и язычество особенно популярны среди луговых марийцев, которые в меньшей степени, чем горные, испытали русское влияние.

Существенно, что в последние годы языческие моления посещают многие марийцы-христиане, для которых издавна было характерно двоеверие. Вместе с тем среди марийских интеллектуалов распространяется негативное отношение к христианству как рабской религии, требующей смирения перед злом и отказа от собственной совести[295]. Верховный жрец А. Якимов осуждает двоеверие[296], но гордится тем, что марийцы сумели избежать поголовной христианизации и стали «последним языческим народом Европы»[297]. Впрочем, трудно не заметить, что как старые, так и современные неоязыческие верования марийцев интегрируют некоторые христианские представления, например о близящемся конце света, и вводят христианских пророков и апостолов в тексты своих молитв, даже не замечая этого[298].

Возрождению язычества способствует тот факт, что среди марийцев языческая традиция никогда не прерывалась. Всенародные моления регулярно устраивались до 1887 г., позднее сохранялась традиция семейных и общинных молений в священных рощах, причем необходимые навыки передавались подрастающему поколению[299]. В этих условиях марийские жрецы-карты сумели сохранить традицию, даже несмотря на преследования советской власти. Вместе с тем традиционное язычество естественным образом распадалось на локальные традиции. Это не вполне удовлетворяет целям национальной консолидации и противодействия русификации, которые ставят перед собой его активисты, и среди марийских интеллектуалов наблюдается стремление к его реформированию, т. е. к его систематизации и унификации ради его превращения в общенациональную религию[300]. Так, в 1991 г. марийский этнограф Н. Попов издал сборник молитв, которыми и пользуются многие карты[301]. Кроме того, некоторые карты считают необходимым сделать менее жестокими и более притягательными для публики обряды, избавившись от кровавых жертвоприношений[302].

С 1991 г. в Марий-Эл возобновлена практика общенародных молений в священной роще, включая жертвоприношения лошадей, быков, овец и домашней птицы. Последнее из крупных молений произошло 29 сентября 1995 г. в Куприяновской роще (Сернурский район). Такие моления проходили также в священных рощах у деревень Танаксола, Олоры, Янгранур. В их организации большое участие принимают местные отделения движения Марий ушем. Общемарийское моление принято проводить раз в пять лет. Оно устраивается в конце сентября – октябре в связи с праздником сбора урожая. Для этого женщины готовят загодя священный свекольный квас, пекут блины и жертвенные хлебцы. Перед молением каждый его участник должен «очиститься в бане» и надеть чистое белье. Затем в священной роще (Шван ото) устраивают костры (пять-семь по числу богов), зажигают свечи, воздвигают алтарь под священным деревом, избранным жрецом, и забивают там жертвенных животных или птицу (для Большого Мирового Белого Бога – Тюм Юмо – коня или бычка, для четырех его помощников – овец, для остальных – гусей), карты произносят слова молитвы, верующие преклоняют колени. Сейчас на таких молениях марийцы молят богов о сохранении своей культуры, природы, здоровья, духовности[303]. Не забывают они и общегосударственные интересы. В 1996 г., когда Б. Ельцину предстояла сложная операция на сердце, они молили богов о его здоровье. Президента России они традиционно называют «государем»[304]. Сходное движение возникло также среди марийцев соседних регионов. Например, марийцы Башкортостана начали снова совершать моления в священных рощах[305].

Существенно, что восстановление языческих традиций в Марий-Эл пользуется покровительством местной власти, которая не может не считаться с его популярностью в народе. Например, в 1991 г. в ходе инаугурации первого президента Марий-Эл В. Зотина его одновременно благословили и православный епископ, и верховный жрец. Учебные пособия, утвержденные Министерством народного образования республики, знакомят школьников с образцами языческого фольклора, причем для этого порой пользуются современными поэтическими произведениями писателя А. Юзыкайна, стилизованными под марийские народные сказы[306]. В выпущенном специальной службой при Государственном секретаре Республики Марий-Эл информационном справочнике с гордостью заявляется, что «марийцы – единственный во всей Европе народ, сохранивший в чистоте веру своих предков, не отрекшийся от своих древних богов». Именно с приверженностью традиционным нехристианским верованиям справочник связывает развитое национальное самосознание марийцев и их умение хранить свой язык и национальные обычаи[307]. Это подтверждают и марийские ученые[308]. Местная православная церковь также ведет себя терпимо по отношению к язычникам и двоеверам[309]. Тем не менее, хотя власти Республики говорят о неагрессивности марийской народной веры[310], Миссионерский отдел Московской Патриархии относит Ошмарий-Чимарий к религиозным организациям деструктивного характера[311].

В последние годы некоторое оживление неоязычества наблюдается и в Удмуртии. Здесь можно выделить два направления: одно развивается в селе, где наблюдается преемственность с традиционными дохристианскими верованиями, которые никогда здесь полностью не исчезали[312]; второе более характерно для города, где местная интеллигенция фактически конструирует новую синтетическую религию для преодоления кризиса идентичности. Во втором случае речь идет о самовыражении удмуртского национализма, пытающегося противостоять православию как религии угнетателей. Не случайно формирование удмуртского неоязычества тесно связано с деятельностью общества Дэмен (Сообщество), основанного в декабре 1989 г., задача которого – защита и возрождение удмуртской национальной культуры. Именно в недрах этого общества в 1990 г. возникла неоязыческая община Удмурт вось (Удмуртское моление), которая была зарегистрирована Министерством юстиции Удмуртской Республики 27 января 1994 г. как самостоятельная организация. Стратегия общины строится на возрождении языческих молений, что, по мысли ее лидеров, должно привести к консолидации удмуртской нации. Община взялась за проведение семинаров жрецов и организацию весенних народных праздников «Гуждор» и «Гербер»[313].

С 1991 г. языческие лозунги получили и политическую окраску. Тогда на Первом съезде удмуртов была создана общественно-политическая организация «Удмурт кенеш» (Всеудмуртская ассоциация), в деятельности которой проявляются антирусские и антиправославные тенденции. В начале 1990-х гг. эта организация развила бурную деятельность по консолидации национально-политических движений финских народов Поволжья. Одним из ее внутриполитических требований стала «удмуртизация» республики. Однако поражение на выборах в удмуртский парламент в марте 1995 г. показывает, что радикализм этой организации не находит большой поддержки в народе. Более умеренной позиции придерживается молодежное движение «Шунды» (Солнце), которое, хотя и сочувствует язычеству, но признает и духовные ценности православия[314].

Первым торо (жрецом) удмуртской языческой общины был избран народный художник Удмуртии С. Н. Виноградов, а его заместителем – писатель Ф. П. Пукроков. Общереспубликанский праздник «Гербер» впервые был проведен в 1992 г. в деревне Кузебаево Алнашского района. Не менее важны для удмуртов и моления в селе Варклет-Бадья Агрызского района Татарстана. Начиная с 1992 г. общереспубликанские языческие моления проводятся ежегодно в июне, т. е. после пахоты, в различных деревнях Удмуртии (например, Пазял Можгинского района и Старая Салья Киясовского района) и включают ритуальное моление «Бусы сюан» (Свадьба поля) с обязательным жертвоприношением барана. В 1994 г. на молении у деревни Старая Салья присутствовали почти 40 тыс. человек[315]. Моления поддерживаются и финансируются удмуртскими властями. В последнее время энтузиасты приступили к созданию в Ижевске Центра духовной культуры удмуртов. Выбранный для него участок по своим ландшафтным особенностям отвечает потребностям традиционных удмуртских ритуалов. Центр будет включать храм с Ин юбо (ритуальным Небесным столбом), учебно-гостиничный комплекс и религиозно-обрядовую зону со Священной Рощей, Священным Лугом и Акташь Вось – участком с камнями и родниками. Проект всего комплекса был разработан АО института «Удмурт-гражданпроект» и был принят общиной «Удмурт вось»[316].

Такая деятельность характерна прежде всего для городской интеллигенции, которая использует все возможные ресурсы – как традиционные (остатки традиционных верований), так и новые[317]. В риторике этих неоязычников присутствуют и антисемитские нотки – христианство объявляется еврейской религией, созданной для закабаления коренных народов. В этом удмуртские неоязычники на удивление сходны с русскими, хотя в местных русских патриотических организациях распространяется идея некой мифической угрозы русским со стороны «вотяков»[318].

Для удмуртов вся эта деятельность означает «возвращение» к исконной «природной» духовности, идущей от далеких предков. Некоторые полагают, что именно языческая вера и языческие ценности помогут народу преодолеть нынешние невзгоды. Энтузиасты видят в язычестве основу для гармоничных взаимоотношений человека, общества и природы[319]. Они ищут опору в этнографии и обращаются к ученым, чтобы те научили их традиционным молениям. Впрочем, основная часть удмуртов слабо затронута этими новыми веяниями. По данным массового социологического обследования 1979–1980 гг., древнеудмуртской языческой религии придерживались до 4 % верующих удмуртов как в городе, так и в селе.

Православная церковь в лице епископа Саранского и Мордовского Варсанофия проклинает язычников[320]. Одной из наиболее опасных сторон их деятельности ей видятся массовые моления и ритуальные жертвоприношения животных у деревни Кузебаево, а также массовые обращения людей к помощи астрологов и целителей. При этом подчеркивается, что Православная церковь вовсе не против поддержания народных обычаев и благоговейного отношения к природе. Но она не может согласиться со «служением твари вместо Творца», с явным креном в сторону «материализма», свойственным язычеству. Ведь служа идолам и принося кровавые жертвы, язычники забывают о духовном и совершают великий грех перед Господом. В то же время заявляется, что «язычество противоречит науке», ибо все языческие боги мифологичны, а Христос и апостолы – исторические личности. Язычеству инкриминируются и политические проступки – стремление к сепаратизму и расколу Православной Руси на основе этнического национализма. В противовес этому заявляется, что удмуртские язык и народная культура пришли в упадок лишь при советской власти, тогда как в предшествующее время в Вятской губернии удмурты полностью сохраняли национальное своеобразие. Наконец, утверждается, что «что бы ни говорили переодевшиеся в язычников наши деятели «социалистической по содержанию и национальной по форме» партийной культуры, но надо признать, что удмуртские язык, культура сохранились благодаря просвещению удмуртского народа светом Истины – Святого Православия». Поклонение гуманистическим ценностям объявляется суеверием; стремиться же следует не к материальным благам, а к духовному, путь к чему и открывает Святое Православие[321].

В Мордовской Республике идея национального возрождения вначале ассоциировалась с православием или другими христианскими конфессиями. И лишь с весны 1991 г. призывы к восстановлению язычества стали одним из важных компонентов этнонационалистической риторики[322]. Именно тогда некоторые мордовские интеллектуалы, обсуждая судьбу своего народа в контексте российской государственности, стали делать акцент на насильственной христианизации, нанесшей непоправимый ущерб народной культуре, и тотальной антирелигиозной борьбе советского периода, которая как бы довершила тупиковый поход в бездуховность. В итоге, – говорили они, – вот уже 200–300 лет, как финские народы Поволжья утратили свои народные праздники, восходящие к «золотым» дням язычества. Когда 3 августа 1990 г. в Саранске состоялся первый Всесоюзный съезд культурно-просветительского общества «Масторава», провозгласивший курс на «возрождение мокши и эрьзи», многие мордовские интеллектуалы всерьез задумались о необходимости создания национальной идеологии. Некоторые из них связали это с восстановлением старинных дохристианских праздников и обрядов, возвращением к обычаю ежегодных языческих молений и культу священных деревьев. Были предложения подключить к воссозданию этих празднеств фольклористов и этнографов, ввести соответствующую образовательную программу в Мордовском университете и обязать Министерство культуры Мордовии всемерно содействовать этому движению[323]. Но только в 1992 г. сожаление об утрате дохристианской веры предков прозвучало с высокой политической трибуны – в докладе председателя общества «Масторава» Д. Т. Надькина на I Всероссийском съезде мордовского народа[324].

Одним из источников возрождения язычества стало республиканское Министерство культуры, на базе которого и сложилась группа неоязычников во главе с поэтессой Раисой Кемайкиной. Сначала они занимались реконструкцией дохристианского мировоззрения. Однако в последние годы отказ от чуждого, агрессивного православия и возврат к язычеству, или «исконной мордовской религии», усиленно пропагандируется эрьзянским национальным движением[325]. Одна из целей немногочисленной политической партии «Эрьзян Мастер» – возрождение и распространение неоязычества. В 1992 г. Кемайкина, принявшая языческое имя Кемаля, устроила сельское языческое моление и была провозглашена первой жрицей эрьзянского народа. Ее деятельность широко рекламировалась местными средствами массовой информации, которые сделали ее весьма популярной в народе. Кемайкина выступает с враждебными заявлениями по отношению к Русской Православной церкви, называет христианство «религией рабов» и противопоставляет ему народную эрьзянскую веру, якобы укрепляющую человеческое достоинство[326].

Возрождение народных верований требует восстановления ритуалов. Общенациональный обряд кровавого жертвоприношения был произведен в Саранске летом 1992 г. во время фестиваля финно-угорского фольклора «Торама». Впрочем, многие зрители были этим шокированы. Между тем, начиная с 1990 г. языческий праздник урожая «Велень озкс» с жертвоприношением быков регулярно проводится активистами эрьзянского национального движения в селе Старое Качаево Большеигнатовского района. В последнее время в организации праздника активное участие принимает и Союз возрождения мордовского народа, а в 1996 г. на сотрудничество с устроителями впервые пошла районная администрация[327]. Помимо возвращения к «национальной духовности», активисты неоязыческого движения видят в язычестве путь к решению экологических проблем, воспитанию у людей уважительного отношения к природе[328].

Возрождение язычества идет рука об руку с возвращением к эрьзянской народной культуре. В частности, организуются семинары по эрьзянскому языку. Социологический опрос показал, что «вера в своего бога» (т. е. язычество) кажется привлекательной лишь 1,3 % респондентов[329]. Впрочем, опрос, проведенный в 1995 г. в эрьзянском селе Большие Ремезенки, дает более высокую цифру: там языческим богам поклонялись 18 % респондентов, в основном пожилые люди, причем многим из них свойственно двоеверие[330]. По мнению ряда экспертов, эрьзянское национальное движение и его идеология демонстрируют откровенные антирусские настроения и стремление к сепаратизму[331], чему и соответствует стремление создать свою национальную религию. Впрочем, по признанию самих эрьзянских активистов, пока что восстановление языческих культов не пользуется большой популярностью в народе[332]. К такому же выводу склоняются и эксперты[333].

В Мордовии поиск «национальной религии» принял и другое направление. Там сделана единственная во всем Поволжье попытка создать на основе двоеверия свою мордовскую национальную церковь. Это – «Мокшоэрьзянская церковь в изложении доктора Мартина Лютера», созданная братьями Алекшиными[334].

4. Чуваши

Войдя в состав русского государства, чуваши подверглись интенсивной христианизации. Однако православие всегда оставалось для них неким внешним фактором, не проникшим глубоко в душу и в принципе чужеродным. В последние годы на волне национализма это чувство еще более усилилось. Ведь, во-первых, православие является для чувашей безусловно «русской религией», навязанной извне с целью поработить и эксплуатировать народ. Чуваши особенно остро переживают тот факт, что 700 лет они подвергались национальному гнету и были лишены собственной государственности. Во-вторых, у них не может не вызывать раздражения разительный контраст между быстрым ростом богатства и мощи щедро финансируемой государством Православной церкви и одновременным обнищанием народа. Наконец, в-третьих, набирающий силу чувашский этнонационализм настоятельно требует создания своей собственной идеологии. Одним из путей к этому была бы «национализация» православия (использование чувашского языка в церкви, назначение чувашей священниками, создание культа местных чувашских святых), и с 1991 г. чувашские националисты требовали создания независимой Чувашской Православной церкви[335].

Однако Православная церковь на это не идет. Следовательно, чувашам остается иной путь – отвергнуть православие и «вернуться» к своей «истинной» дохристианской вере. За последние 10 лет эта идея все более овладевает умами некоторых чувашских интеллектуалов, особенно гуманитариев, а среди них – этнографов, которые развили бурную деятельность по изучению и систематизации чувашского языческого наследия. При этом разные авторы пользуются разными источниками, обладают разными знаниями, используют разные методики и поэтому создают разные версии чувашского язычества, которые конфликтуют друг с другом[336]. Их первым лидером стал режиссер национального драматического театра Иосиф Дмитриев, возглавивший движение за «возрождение» чувашского язычества[337]. Чувашские активисты ездят за опытом в Марий-Эл, где принимают участие в марийских молениях[338].

Некоторые авторы, в частности вице-президент Чувашского национального конгресса В. П. Станьял[339], настаивают на том, что у древних чувашей была единая религия с кодифицированным пантеоном божеств. Он утверждает, что благодаря волхвам достаточно полные сведения о ней дошли до нашего времени. По решению Совета старейшин (Ваттисен хурале) эти сведения были в 1990 г. рассекречены и вошли в школьный учебник для 10 класса, изданный на чувашском языке в 1993 г. Тем самым, школа начала воспитывать у подростков-чувашей уважение к своей древней религии, которая на самом деле оказывается сродни монотеизму, содержащему немало христианских положений, в частности чувашизированный догмат о Троице[340].

Кроме того, сведения о чувашском язычестве распространяются средствами массовой информации – через печатное слово. В республике действуют несколько разных неоязыческих обществ, ежегодно организующих моления, ритуальные возлияния (пиво) и жертвоприношения баранов в священных рощах. Обычно такие ритуалы осуществляются на базе колхозов. Интересно, что среди волхвов насчитывается немало бывших первых секретарей парторганизаций. Наконец, рост у чувашей интереса к язычеству пытаются в своих целях использовать кришнаиты. Они настаивают на том, что никакой принципиальной разницы между чувашскими дохристианскими верованиями и ведическими представлениями нет – и тут, и там главным обрядом являются моления с жертвоприношением[341].

Наконец, в самые последние годы среди чувашей возрождается обычай паломничества в Татарстан к древнебулгарским святыням. В сентябре 1998 г. союз чувашской молодежи «Сувар» направил паломников к развалинам древнебулгарского города Биляра. Их сопровождал председатель «Сувара» У. Цыпленков, который одновременно исполняет функции жреца древнечувашской религии. Прибыв на место, паломники совершили моление и принесли жертву божествам у священного дерева, где еще в 1995 г. был поставлен деревянный резной столб – юпа. Затем некоторые из них публично сменили свои христианские имена на традиционные тюркско-чувашские, заручившись при этом поддержкой духов[342].

В ответ на всю эту антихристианскую деятельность Русская Православная церковь напоминает чувашам, что высокочтимый ими просветитель И. Я. Яковлев в свое время отказался от язычества в пользу православия и посвятил всю свою жизнь тому, чтобы превратить «чувашей-язычников в православный народ России». Именно под флагом православия он создал для них письменность и основал школьное дело. Как пишет «Журнал Московской Патриархии», тем самым «свет веры Христовой развеял мрак язычества»[343]. Тот же журнал опубликовал письмо-завещание Яковлева чувашскому народу, в котором тот призывал чувашей беречь православную веру и жить в мире и дружбе с русскими[344]. Тем самым, в мягкой форме чувашским неоязычникам дают понять, что они сбились с праведного пути и им следует незамедлительно на него вернуться. Для этого в качестве предлога используется 150-летний юбилей чувашского православного подвижника.

Еще дальше идет местный архиепископ Варнава, который изливает потоки проклятий на деятельность неоязычников, называя их «сатанистами». Но это только озлобляет чувашских интеллектуалов и утверждает их в правильности избранного пути. Мало того, когда в 1992 г.

были устроены теледебаты между И. Дмитриевым и отцом Илией Карлиновым, пользующимся популярностью среди чувашских христиан, первому удалось выступить более убедительно, чем его оппоненту. И это придало неоязычникам дополнительные силы. Достаточно отметить, что основное политическое движение чувашских националистов «Чувашский национальный конгресс» находится под контролем неоязычников. Во всяком случае, его председатель А. Хузангай признавался в конце 1993 г., что все активисты этого движения, кроме него, неоязычники[345]. Впрочем, неоязычество не пользуется популярностью у основной массы чувашей и пока что представляет собой маргинальное явление[346].

5. Коми

Антихристианские настроения, тесно связанные с местным национализмом, в самые последние годы проявляются и в Республике Коми. Как и в Прибалтике, у них имеются некоторые исторические корни, связанные с деятельностью подвижника-интеллектуала К. Ф. Жакова (1866–1926 гг.), оригинального философа, этнографа и писателя, происходившего из коми-зырян. С болью наблюдая тяжелую жизнь своих соплеменников в дореволюционной России, Жаков был склонен к идеализации далекого прошлого коми, которое было грубо искорежено пришедшими с юга колонизаторами. Этот переломный момент в истории своего народа он представлял метафорически в виде ухода местных языческих богов на север, где им было наказано поддерживать дохристианские верования убеждением, а не силой[347]. Жаков видел в христианизации неизбежный процесс совершенствования, в жертву которому приносятся малые народы[348]. И в то же время он не испытывал симпатий к «южным хищным народам», которые в своем неизбывном стремлении на север все «пожирали», страдая от этого сами и заставляя страдать других[349]. Та же тема, хотя и весьма глухо, звучала в поэме Жакова «Биармия», где главный герой князь Яур призывал свой народ сопротивляться идущему с юга племени Роч и почитать своих местных богов[350].

При советской власти имя эмигранта Жакова замалчивалось, но к началу 1990-х гг. на волне коми национального движения оно было возвращено, его книги начали вновь публиковаться. В полном соответствии со взглядами Жакова радикальное крыло национального движения коми сейчас рассматривает православное христианство как сугубо русскую религию, обслуживающую интересы «московской империи». «Русское христианство» обвиняется в уничтожении сотен народов и закабалении иноязычных. В русле этой риторики образ Христа рассматривается весьма нетрадиционно: «Христос боролся за права своего народа и избавление от римского колониализма, говорил, что правителей своих надо выбирать из своего народа!»[351]. Именно под неоязыческими лозунгами начало свою деятельность коми правозащитное движение «Дорьям Асьнымось» во главе с Надеждой Митюшовой, но в последние годы оно больше ориентируется на лютеранство.

6. Осетия

В силу исторических причин и четкой социальной дифференциации в Осетии веками бок о бок сосуществовали иудаизм, христианство и ислам. Наряду с этим, осетины никогда не забывали и о культе местных духов, которым при каждом удобном случае отдавали знаки уважения в святых местах или особых святилищах. Впрочем, с переселением осетин с гор на равнину многие старые святилища утратили свою былую роль. Однако языческие традиции не забылись, и в последние годы наблюдается «воссоздание» язычества на новой основе путем переосмысления старого наследия. Делаются попытки превратить локальные божества в объекты национального поклонения.

Например, если раньше роща на Алагирской трассе была посвящена местному аульному святому Хетагу, то после событий в Южной Осетии делаются попытки использовать поляну около рощи для общеосетинского культа, включающего полурелигиозные, полуполитические обряды. Этим руководит Стыр-ныхас (Большой Совет) – общественный орган Съезда осетинского народа во главе с М. И. Гиоевым, избранный в мае 1993 г. Недавно праздник в честь Хетага, который проводится во второе воскресенье июля, был окончательно утвержден президентом Северной Осетии – Алании в качестве национального и тем самым получил официальный статус. Весной 1994 г. начались работы по восстановлению исторической формы священной рощи при поддержке благотворительного фонда «Спасение рощи Святого Хетага». В июле возобновился обычай принесения здесь крупных жертвоприношений, в котором приняли участие более 200 тысяч человек. Роща Хетага объявлена главной святыней осетин, и около нее планируется построить этнографический музей[352]. А в Дигорском ущелье сохраняется центр общеосетинского культа, посвященного Уастырджи (Св. Георгию). В современной Осетии организуются праздники, посвященные происхождению отдельных семей и ассоциирующиеся с культом плодородия[353]. Параллельно в некоторых кругах городской интеллигенции культивируются идеи арийского наследия осетин и их великой миссии, связанной со спасением человечества от грядущей катастрофы.

7. Армения

С конца 1989 г. неоязыческое движение охватило и Армению, где часть интеллектуалов, неудовлетворенных христианским наследием, предложила вернуться к «истинной» армянской вере дохристианского времени. У армян неоязычество имеет определенные исторические корни. Оно возникло в 1930-е гг., когда его начал пропагандировать Гарегин Нжде, армянский офицер, активный участник событий 1918-1920-х гг., сумевший отстоять Зангезур от азербайджанцев. После падения Армянской демократической республики Нжде эмигрировал из страны вместе с дашнаками, попал в Германию и, примкнув к нацистскому движению, дослужился до звания генерала вермахта. По примеру нацистов он попытался создать чисто армянскую нехристианскую религию «Цегакрон» (в переводе с армянского «родовая религия»), которая основывалась на отождествлении армян с арийцами и придавала огромное значение «чистоте крови». Эти идеи пропагандировались в журнале «Цегакрон».

В последние годы на основе этих пришедших из эмиграции идей в Армении была создана откровенно фашистская партия «Поклонники рода Армении», устав которой имеет название «Цегакрон». Эта партия была зарегистрирована в июле 1991 г. В ней насчитывается не более 100 человек, исповедующих идеи Нжде, пропитанные зоологическим антисемитизмом. Цель партии – создать чисто национальную религию, основанную на языческих ценностях и не имеющую ничего общего с мировыми религиями. Эти идеи пропагандировала в конце 1980-х гг. газета «Цегакрон», где языческие идеалы армян конструировались под явным влиянием нацистской арийской теории. Особой популярностью эта партия не пользуется, у нее нет ни печатных органов, ни доступа к властным структурам. Тем не менее она имеет свою военную организацию, и ее боевики участвовали в военных действиях в Карабахе. Наряду с этой партией в июне 1991 г. в Ереване была зарегистрирована и «Партия цегакрона Нжде», развивающая сходную идеологию, но без антисемитских выпадов. В ней насчитывается несколько десятков человек[354].

Более массовой является Республиканская партия Армении, зарегистрированная в мае 1991 г. и насчитывающая около 2000 человек. Она имеет печатный орган – газету «Анрапетакан» («Республиканец»), издаваемую тиражом 5000 экземпляров, а также публикует брошюры, призывающие к возрождению «индоарийского» язычества Армении. Ее лидер, Ашот Навасардян, – депутат парламента, всемерно использует свое положение для нападок на христианство и пропаганды армянского язычества в средствах массовой информации. Но и эта партия не пользуется серьезным влиянием в массах.

Летом 1992 г. в Армении была зарегистрирована неполитическая неоязыческая организация Языческие сыновья солнца, которая ежегодно в дни солнцестояния устраивает ритуалы и обряды в эллинистическом храме Гарни. Другая неоязыческая организация Эуцюн (Сущность) стремится придать своей идеологии элементы наукообразия. Ее идеолог архитектор Александр Варпетян горит желанием наделить армянскую идентичность особым блеском, доказывая ее индоарийскую основу и прибегая при этом к псевдонаучным построениям. Любопытно, что в поисках своей оригинальной идеологии Республиканская партия пыталась одно время влиться в состав «Эуцюна»[355].

Возникновению армянского неоязычества способствовала и большая укорененность в Армении языческих верований и обрядов. Например, все большие праздники у армян до сих пор сопровождаются обрядом жертвоприношения – матахом. Забивают нескольких баранов или одного-двух быков. Перед этим их украшают цветами и три раза обводят вокруг церкви. Раньше мясо раздавали всем поселянам и присутствующим в этот момент странникам. Шкуру отдавали церкви.

Забой происходил в священном месте: это могли быть церковь, часовня, хачкар, а также камень, дерево, родник, гора.

Матах сохраняется и ныне. Особенно массовый характер он приобрел в окрестностях Эчмиадзина, главного армянского храма. Там для него даже отведено специальное место. В связи с большой популярностью в народе этого языческого обряда церковь вынуждена признать его. Священник участвует в обряде, кормя солью жертвенное животное[356]. В Армении сохраняются и другие языческие обычаи, связанные с магией плодородия.

В отличие от русских и украинских неоязычников, армянские убеждены в том, что исход арийцев начался именно с территории Великой Армении, где армяне якобы обитали уже в III–II тыс. до н. э. Об этом с конца 1980-х гг. писала газета «Цегакрон», развивавшая неонацистские идеи, объединявшие арийство с армянским язычеством. Иными словами, армянские неоязычники настаивают на том, что из всех индоевропейских народов именно они живут в области исконной прародины и, тем самым, являются как бы прямыми наследниками праиндоевропейцев и их древней духовности. Здесь уместно отметить, что, исходя из научных данных, говорить об армянах до наступления раннего железного века всерьез не приходится. Тем самым, вышеупомянутая неоязыческая версия не только значительно и неоправданно углубляет историю армян, но и делает их фактически бессмертным народом. Симптоматично, что, обсуждая проблемы язычества, руководитель армянских неоязычников постоянно обращался к иранским и индийским параллелям, но ни разу не вспомнил о славянах[357].

Важно отметить, что всплеск неоязыческой идеологии наблюдался в Армении, особенно в первые годы карабахского конфликта, когда многие армяне, даже не имевшие отношения к неоязычеству, были склонны связывать неудачи в необъявленной армяно-азербайджанской войне с расслабляющим влиянием христианства, будто бы духовно разоружившего армян перед лицом грозного военного противника[358].

8. Тенгрианская идея против ислама?

Все рассмотренные примеры связаны с христианским ареалом, где, как мы видели, почти повсюду зарождаются неоязыческие движения. Для мусульманского мира это менее характерно, хотя среди тюркских народов кое-где наблюдается стремление «воссоздать» якобы исконную единую тюркскую религию – тенгрианство. Кое-где оно мирно уживается с исламом, а кое-где выдвигает против него обвинения, подобные тем, которые используют неоязычники христианского ареала против христианста.

Так, кумыкское национальное движение заимствует из тенгрианской идеи прежде всего этнополитическую символику в целях апелляции к исконному культурному своеобразию, а также как основу для политической кооперации с другими тюркскими народами. При этом в политической риторике кумыкских лидеров тенгрианство мирно уживается с исламом[359].

Несколько лет назад нечто подобное наблюдалось в Казахстане, а осенью 1997 г. тенгрианское движение зародилось и в Набережных Челнах (Татарстан), где его возглавил З. Аглиуллин, бывший лидер ТОЦ. В этом случае тенгрианство выступает более как политико-идеологическое, нежели как сугубо религиозное течение. У движения есть своя газета «Безнен юл» («Наш путь»). Она издается с ноября 1997 г. под редакцией Д. Шайхетдина и З. Аглиуллина. Выстраивая свои идеологические ориентиры, газета активно использует традиционную тюркскую графику и символику. Она открывается руническими надписями и изображением волка, важного символа тюркской культуры.

В риторике тенгрианцев слышатся явные нотки советской антирелигиозной пропаганды, которая удобрила почву и для русского неоязычества. Сторонники движения настроены против ислама как учения, привнесенного извне, служащего эксплуатации простого народа, оправдывающего захватнические войны и отражающего прежде всего ценности арабского (семитского), а не «тюркско-татарского» мира[360]. Тенгрианцев не устраивает современная модель «обуржуазивающегося» Татарстана, будто бы идущего на поклон к западной цивилизации и опрометчиво отвергающего истинно национальное тюркско-татарское начало. Этому они противопоставляют тенгрианство как традиционный самобытный образ жизни, возникший естественным путем и коренящийся будто бы в народной «биоэнергетике», в нем видят «собственную идею», тесно связанную с «тюркско-татарским языком».

Вот почему тенгрианцы придают огромное значение доисламскому периоду истории татар и склонны считать своими предками волжских булгар, история которых позволяет легко перекинуть мостик в доисламское прошлое и искать там великих тюркских предков, создававших государственность и культуру на почве язычества. Мало того, тенгрианцы утверждают, что доисламская тюркская государственность была той основой, без которой не возникла бы государственная система России. К языческой эпохе они относят нравственные устои народа, а также бесценную экологическую культуру. Одним словом, сторонники тенгрианства утверждают, что христианство и ислам не создали ничего качественно нового, воровским образом присвоив себе величайшее наследие языческой культуры. Вот почему настала пора вернуться к истинному источнику мудрости – тенгрианству[361].

Газета движения «Наш путь» настаивает на том, что со времен принятия ислама татары находятся под гнетом, который как бы осеняется «семитской религией». С точки зрения газеты, Западная цивилизация готовила татарам судьбу американских индейцев[362], и лишь усилиями джадидов эта опасность была устранена. Однако газета выступает и против джадидизма как интегрировавшего некоторые западные идеи и ценности и свернувшего в сторону от поисков истинного тюркизма. Газета предлагает идти дальше к единой идеологической основе всех тюркских народов, которую она и связывает с тенгрианством. Последнее она почитает как раннюю религию предков-булгар, якобы содержавшую более полное и глубокое миропонимание, чем ислам[363]. Впрочем, газета ведет поиск даже не столько булгарского, сколько общетюркского наследия. «Истинный тюркизм – это изучение всех сторон исконной культуры тюркских народов, исконной тюркской религии и всех ее составляющих, традиций тюркского гостеприимства, обычаев тюркского питания и кухни (к чему истинные тюрки предрасположены генетически), тюркских видов оружия, различных видов борьбы и соревнований, тюркских свадеб и празднеств, имеющих тюркские корни музыки, танцев, природного тюркского духа и характера», – все это та истина, которую газета рассчитывает освещать на своих страницах[364].

Вот почему в газете уделяется много внимания вождю гуннов Аттиле, урало-алтайскому языкознанию, целые страницы посвящаются «татаро-тюркскому алфавиту» (доказательство сходства булгарских и татарских рунических знаков), знакомству с тюркским религиозно-магическим календарем. Но наиболее актуальна для газеты проблема древних доисламских верований: публикуются развернутые описания народных поверий, бытующих у тюркских народов[365]. При этом преимущество тенгрианства видится в том, что, в отличие от религий, созданных пророками, он является истинно народной «естественной» религией, которая развивается свободно, не будучи связанной жесткими догмами. Читателя убеждают в том, что древние тюрки будто бы обладали глубочайшими знаниями о человеке и Вселенной, к которым мировая наука приходит лишь сейчас. Разумеется, не обходится и без апелляции к оккультным наукам и астрологии, в частности к учению об астрале и переселении душ[366].

Мало того, читателю объясняют, что связанные с национальной (языческой) религией духи предков могут лучше защитить нацию от невзгод, чем космополитическая мировая религия. В качестве примера приводится Япония, которая избежала ужасов монгольского нашествия будто бы только благодаря приверженности своей самобытной синтоистской религии[367]. Но особое внимание сторонники тенгрианства уделяют экологии – этот аспект занимает в их идеологии гораздо больше места, чем у русских неоязычников.

Поиски национальной идеологии заставляют некоторых татарских националистов требовать «татаризации» ислама и видеть в боге Тенгри «Аллаха на национальной почве». В некоторых научных и духовных кругах Татарстана нарастает стремление трактовать тенгрианство как монотеизм, подготовивший почву для ислама. В Татарстане растет интерес к рунической магии – начинается изучение руники как якобы содержащей древние зашифрованные знания.

В последние годы возродилось паломничество татар на развалины древних городов Волжской Булгарии (Булгар, Биляр). Народ видит в этом дань уважения родине далеких предков, но мусульманское духовенство относится к такой деятельности неодобрительно, усматривая в ней стремление учредить некий Малый хадж[368].

Сходный характер принимает тенгрианство у некоторых других тюркских народов России и в республиках Средней Азии. Неоязычество вызывает симпатии и у некоторых башкирских интеллектуалов. Так, в недавно вышедшей в Башкортостане книге по истории культуры башкир автор противопоставляет язычество исламу, причем явно не в пользу второго. Если язычество характеризуется им как глубокое проникновение в законы природы и мироздания, позволяющее поддерживать гармонию между человеком и природой, то в исламе он видит «шовинистическое учение», «орудие войны», «рабскую идеологию». Автор считает, что именно поэтому башкирские народные массы продолжали придерживаться старой веры и не стали хорошими мусульманами[369].

Аналогичным образом, в Кыргызстане в самые последние годы обращение к тенгрианству стало следствием не столько религиозных, сколько идеологических исканий. Некоторые местные интеллектуалы полагают, что «исконное кыргызское тенгрианство» лучше отвечает местной ментальности, чем принесенные со стороны религии, чуждые характеру кыргызов. Отдельные авторы даже пытаются видеть в тенгрианстве некую национальную философию[370]. При этом оно воспринимается именно как кыргызская национальная религия – иные тюркские традиции, также апеллирующие к тенгрианству, полностью игнорируются. Любопытно, что в самое последнее время эта идея будто бы заинтересовала президента А. Акаева[371].

По мнению некоторых экспертов, тенгрианские движения вряд ли имеют серьезные перспективы[372]. Одна из очевидных причин слабости неоязыческих тенденций в тюркском ареале состоит в том, что там нет нужды конструировать новую религию, чтобы противостоять русификаторским тенденциям православия. Там эту функцию успешно берет на себя ислам. Другая причина видится в живучести языческого наследия, которое органически вошло в локальные версии ислама вплоть до того, что местные муллы исполняют языческие по духу обряды, считая их мусульманскими. Это широко встречается, например, у горных народов Дагестана. Поэтому попытавшиеся вести среди них миссионерскую деятельность кришнаиты с их «арийской» идеологией поддержки там не получили[373].

Впрочем, как мы видели на примере возрождения тенгрианства в Татарстане и Кыргызстане, в некоторых тюркских регионах речь идет уже не только и не столько о противостоянии русификации, а о неприятии любых привнесенных извне религиозно-идеологических доктрин. С этой точки зрения, губительной оказывается любая мировая религия, а не только христианство. Кроме этого, в мусульманском мире языческие символы служат своеобразным средством преодоления кризиса идентичности в новых постсоветских условиях, что находит отражение в творчестве национальной художественной интеллигенции[374].

9. Есть ли пределы экспансии неоязычества?

В самые последние годы некоторые мусульманские меньшинства на территории СНГ получили совершенно иной, достаточно неожиданный, стимул для обращения к языческим ценностям. Речь идет прежде всего о крымских татарах. Впрочем, те же веяния затрагивают сейчас иудеев-караимов и православных гагаузов Украины[375]. С тех пор как в последние годы на Украину зачастили представители правозащитных и иных международных организаций, отстаивающих права коренных народов, лидеры отмеченных групп сменили стратегию и теперь все чаще стремятся обосновать свое право на статус коренных народов. При этом они стараются связать себя непрерывной преемственностью с дотюркскими античными обитателями Крыма – таврами, скифами и сарматами[376]. Мало того, ознакомившись с опытом коренных народов Скандинавии (прежде всего, саамов) и Северной Америки, которые легитимизируют свой статус апелляцией к языческим ценностям, эти лидеры в самое последнее время так же пытаются возродить, а по сути искусственно сконструировать и ввести в обиход, языческую практику. Они обращаются к тенгрианству, шаманизму, культу священных рощ, чего на самом деле в исторически обозримый период у этих народов не было.

В этом отношении особенно показателен пример караимов Крыма, часть которых во главе с их лидером Полкановым готова отказаться от караимизма (разновидности иудаизма) в пользу древнетюркских языческих представлений. В последние годы Полканов всеми силами стремится сконструировать местную версию тенгрианства и уже ввел ритуальное поклонение священному дубу, которое с недавних пор ежегодно совершается многими крымскими караимами в Чуфут-Кале[377].

Еще один вариант становления национальной религии в неоязыческой оправе – возрождение бурханизма на Алтае. Как известно, бурханизм возник в 1904 г. как реакция на массовую крестьянскую колонизацию и вытеснение алтайцев с их исконных земель, на конкуренцию со стороны русских купцов и быстрые социально-экономические изменения[378]. Еще до революции алтайские националисты, грезившие о «возрождении Ойротского царства», пытались на него опираться, хотя и не совсем успешно. В советское время бурханизм практически исчез, но возродился на рубеже 1980-1990-х гг., когда его в своих целях использовало алтайское национальное движение. Возрождение бурханизма произошло не без влияния рерихианцев, которые начали посещать Алтай в 1970-е гг., а с конца 1980-х гг. хлынули туда бурным потоком. Современный бурханизм, подобно своему предшественнику, представляет собой довольно эклектическое учение и по-разному трактуется разными деятелями. Например, Далай-Лама признает в нем «алтайский буддизм», но сами алтайские интеллектуалы, особенно те, кто учился в Москве и знает о традиционной культуре только по литературным источникам, считают его исконной «тюркской монотеистической религией» – тенгрианством. В любом случае в последние годы на Алтае переиздаются дореволюционные бурханистские тексты, которые используются для формирования национальной идеи и национального сознания среди алтайцев[379]. Как исконный, так и современный бурханизм некоторые авторы предлагают рассматривать как реакцию населения на серьезные кризисные явления в обществе, в частности попытку разрешить кризис идентичности в условиях взаимопроникновения разных этнических и политических культур [!147!].

Ожидается, что демонстрация такого рода «языческой» практики придаст соответствующим группам необходимую историческую глубину и станет неопровержимым аргументом в пользу их автохтонного статуса. А это повлечет за собой и искомые политические права, и привилегии. Следовательно, данные примеры особенно ясно показывают, как и при каких обстоятельствах неоязычество может служить национальной идее.

Заключение

Таким образом, своим становлением и распространением на постсоветском пространстве неоязычество обязано прежде всего росту местных националистических настроений, направленных на защиту традиционных культур от нивелирующего эффекта модернизации. При этом модернизация отождествляется с Мировым Злом и представляется в конкретном этническом обличии, в виде некоего могущественного народа, который целенаправленно подавляет и поглощает местную культуру. Поэтому все неоязыческие идеологии в той или иной степени содержат антиколониальный заряд, не лишенный изрядной доли ксенофобии.

Другим важным элементом неоязычества являются его экологические ориентации, борьба за охрану и восстановление естественной окружающей среды, спасение природы от разрушительного воздействия современной индустрии. Вместе с тем борьба за чистоту природы нередко плавно перетекает в борьбу за «чистоту крови», а «экология культуры» оказывается новой формой расизма в духе новых правых. Любопытно, что в русском и украинском неоязычестве экологические установки находят выражение в полном отрицании практики кровавых жертвоприношений, тогда как в поволжском, осетинском и абхазском неоязычестве, гораздо более близком к традиционным моделям, жертвоприношения животных составляют неотъемлемую часть ритуала.

Одним из моментов экологических ориентаций современного неоязычества служит пропаганда «здорового образа жизни» и акцент на народную непрофессиональную медицину, основанную на использовании лечебных трав, заговоров, медитации и т. д. В частности, в этот комплекс входят и различные воинские упражнения и ритуалы, особенно популярные у русских неоязычников.

В современном неоязычестве следует отчетливо выделять два разных потока – книжное по сути, умозрительное неоязычество, искусственно создаваемое городской интеллигенцией, давно утерявшей связь с традиционной культурой, и языческое движение, возрождающееся в селе, где нередко можно проследить непрерывную линию преемственности, идущую из глубин народной культуры. Первое, безусловно, господствует у русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей и армян, где можно смело говорить об «изобретении традиции». У народов Поволжья, осетин и абхазов наблюдается более сложная картина, здесь обе тенденции весьма своеобразно взаимодействуют и пересекаются.

Городское книжное неоязычество связано с деятельностью людей, имеющих достаточно высокий образовательный статус. В своих поисках они не ограничиваются устным фольклором, а исследуют древние традиции, реконструированные учеными. На основе таких самостоятельно переработанных реконструкций русские неоязычники создают свои версии «языческой» религии, причем одни из них делают упор на индоиранское («арийское», «ведическое») наследие, другим импонирует зороастризм, третьи обращают взоры к «рунической магии». Кроме того, как мы видели, городская неоязыческая традиция в немалой степени обязана деятельности эмигрантов. Это особенно отчетливо прослеживается на Украине, где неоязыческие общины опираются на существенную поддержку канадских соотечественников.

Важно подчеркнуть и то, что городское неоязычество нередко выступает в форме даже не столько религии, сколько политизированной идеологии. В этом случае оно тесно связано с поиском национальной идеи, и его активно используют политические партии и движения. Это наблюдается во многих районах христианского ареала и особенно характерно для неоязычества в мусульманских регионах.

В городских неоязыческих общинах преобладает молодежь, нередко студенческая. А в селе представлены люди всех возрастов, но, главным образом, старшее поколение. Городское неоязычество знает лишь унифицированные общинные культы, тогда как в традиционном язычестве различаются домашние, общинные и региональные ритуалы.

По сути неоязычество является одной из новых форм религий или идеологий, в которых некоторые наши современники ищут ответ на кардинальные вопросы, поставленные перед человечеством XX веком со всеми его разительными противоречиями. Однако, будучи плоть от плоти XX века, неоязычество содержит столь же непримиримые противоречия, как и время, его породившее.

Резюме

В. А. Шнирельман Введение

Двухтысячелетний юбилей христианства ознаменовался быстрым ростом новых религиозных движений, часть которых составляет неоязычество. За последние 10–15 лет неоязыческие группы возникли во многих постсоветских государствах, включая Россию. Какова сущность этих движений, какие цели они ставят перед собой, чем они привлекают вчерашних атеистов, можно ли выделить среди неоязыческих движений региональные модели, различающиеся между собой по своим ориентациям? Эти и другие вопросы впервые обсуждались российскими этнологами на специальной секции, организованной 9 июня 1999 г. в рамках проходившего в Москве III Конгресса российских этнографов и антропологов (8-11 июня 1999 г.). В настоящем сборнике публикуются наиболее интересные доклады из представленных на этой секции.

В. А. Шнирельман Перун, Сварог и другие: русское неоязычество в поисках себя

Русское неоязычество как заметное течение в религиозной и социо-политической жизни России возникло сравнительно недавно, но уже достаточно активно проявило себя не только в религиозной жизни, но и в политике, культурной сфере и в области идеологии. Идеология является стержнем нынешней деятельности русских неоязычников, которые больше всего озабочены формированием нового русского национального сознания. В их деятельности, которую автор трактует как «изобретение традиции», отчетливо проявляются две тенденции. Одна из них заключается в стремлении сконструировать некий «исконный русский монотеизм» вместе с «русской» же Троицей, вторая связана с попытками систематизировать данные о славянском язычестве и реконструировать непротиворечивое языческое учение. В статье рассматриваются некоторые учения современных русских неоязычников: одни из них тяготеют к неоиндуистским учениям, других привлекает зороастризм, третьи зачарованы рунической магией и ориентируются на германскую традицию, четвертые пытаются реконструировать и систематизировать дохристианские славянские верования и культы. Общим для русских неоязычников служит их повальное увлечение оккультизмом и благоговейное отношение к так называемой русской свастике. Многие разделяют веру в некую первоцивилизацию, якобы существовавшую в Арктике. При этом мало кому из них удается полностью отказаться от христианского наследия, хотя, как правило, неоязычники не испытывают любви к христианству и обвиняют его в уничтожении богатого духовного наследия ранних славян. В статье рассматриваются сложные взаимоотношения русских неоязычников с Русской Православной церковью и показывается, что, несмотря на трения, их объединяют приверженность «русской идее», национально-патриотическая риторика и откровенное антизападничество.

Е. Л. Мороз Язычники в Санкт-Петербурге

Автор анализирует одно из наиболее радикальных неоязыческих движений Санкт-Петербурга – движение «волков», организованное Владимиром Голяковым. Связанный когда-то с «Союзом венедов», Голяков сумел создать свою независимую организацию, которая ведет себя настолько активно, что сейчас неоязыческое движение в Санкт-Петербурге ассоциируется прежде всего с «волками». Подобно многим другим новоявленным «жрецам», Голяков возводит себя напрямую к династии северорусских волхвов, которые якобы сохранили в тайне все свое дохристианское духовное наследие, восходящее к самому Зороастру. Помимо жреческой деятельности, Голяков успешно занимается врачеванием и обучением русской борцовской традиции. Неоязычество «волков» ориентируется, прежде всего, на скандинавскую традицию, они почитают руны и бога Одина. Впрочем, многое Голяков изобретает заново. Так, в частности, возник трактат «Солнцеворот», обильно украшенный изображениями классической нацистской свастики. В нем «волк» определяется как славянин, служащий своей отцовской вере и оберегающий ее от иудея Христа. Это служение должно быть активным, и Голяков предлагает молодым людям сбиваться в «стаи», или духовно-милитаристские группы. В «волках» воспитываются воля и жесткий прагматизм, сопутствующие образу «сверхчеловека». Стержнем их идеологии служит культ сильной личности и крайний этноцентризм.

В. Б. Яшин «Церковь православных староверов-инглингов» как пример неоязыческого культа

Статья посвящена Древнерусской Инглиистической церкви православных староверов-инглингов, созданной в Омске Александром Хиневичем. С 1991 г. он активно участвует в пропаганде оккультных учений, в 1992 г. создает свою церковь, зарегистрированную властями Омска как новая деноминация. С тех пор в городе действует «Капище Веды Перуновой» («Храм Мудрости Перуна»), где в обстановке строгой секретности проходит обучение будущих инглингов. Среди изучаемых предметов – каббалистическая астрология, энергетика священных символов, трансцендентальная физика, трехмерная математика и т. д. Хиневич называет свое учение, «инглиизм», вероисповеданием, а не религией; своих последователей он считает «староверами», «православными славянами». Среди символов этого учения большую роль играют понятия «Белая Раса», «северная прародина – Арктида», а авангардом «Белой Расы» признаются русские. Учение Хиневича отличается крайним эклектизмом, – включает положения христианства, ислама и буддизма – и, разумеется, изрядную долю оккультизма. Доктрина Инглиистической церкви содержит положение о множественности обитаемых материальных и духовных миров, об их иерархии. Миры духов подразделяются на Светлые и Темные. Этические принципы инглиизма покоятся на 99 заповедях, среди которых не забыты и нравственно-патриотические лозунги. Община отца Александра строится как эзотерический орден посвященных, информация о внутренней жизни которого закрыта для профанов. Вступая в него, адепты дают обет не разглашать полученные знания. Инглинги подразделяются на мирян и священство, образующее многоступенчатую иерархию. Инглинги высоко чтят Христа, но резко критикуют христианскую церковь как исказившую слово Господа. Не чужда Хиневичу и политическая деятельность, на ниве которой он стремится крепить единство с национал-патриотами, включая и РНЕ.

А. Гурко Неоязычество в Беларуси: предпосылки и условия возникновения, организационные формы, перспективы

В статье дается первый в нашей литературе обзор неоязыческих течений в современной Беларуси. Как считает автор, проблема появления неоязычества является насущной для регионов, где на протяжении определенного исторического периода сложившаяся духовная традиция подвергалась искусственной трансформации, или подавлению. Традиционная духовная культура белорусов содержит в значительной степени остатки язычества. Консервации этих элементов в бытовой культуре способствовала борьба советской власти с христианским мировоззрением и культурой. Новые поиски в духовной сфере, связанные с экстрасенсорикой, рерихианством и другими учениями, подготовили почву для формирования неоязыческого мировоззрения. С начала 90-х гг. в систему государственных праздников были введены не только христианские, но и имевшие явно языческие происхождение и черты – Дни памяти, или Дзяды. Начиная с 1992 г. в средствах массовой информации публиковались не только материалы общего характера о праздновании Дзядов в прошлом, но и описания ритуальных трапез, а также формулы-заклинания. Учреждениями культуры республики совместно с краеведами, этнографами реконструировались, разрабатывались и внедрялись сценарии народных, языческих по сути, праздников. Первые денежные купюры Беларуси содержали изображения целого пантеона образов белорусского фольклора. Все это сделало возможным формирование определенного мировоззрения в среде населения республики – своего рода поля для возникновения национальной идеологии, основанной на возрождении самобытной традиции. В условиях распада коммунистической идеологической системы прокладывались «мостики» от языческих пережитков в народной традиции, игравших важную роль в самоидентификации, к либеральной светской модели государства, сочетающего народные традиции и христианские ценности, что отвечало идеологическим потребностям молодого государства Беларусь. С середины 1990-х гг. новая власть Беларуси оказывала всемерную поддержку Белорусской православной церкви как серьезному фактору интеграции с Россией. Однако поиски в идеологической сфере продолжились. При этом националисты ищут и проповедуют своеобразие и самобытность белорусской традиции, а панслависты заняты в основном поисками единой системы космологии для всех славян. При этом и те, и другие стараются воплощать находки и наработки в тех или иных языческих практиках. В последние годы на этом фоне в Беларуси возникло несколько оккультно-мистических организаций приверженцев расовой теории.

С. Рыжакова Dievturība. Религиозно-национальная идея и ее реализация в Латвии

На фоне конфессионального многообразия, наблюдающегося в Латвии, обращает на себя внимание латышское движение «диевтуриба», которое возникло в Латвийской Республике в 1920-е гг. и до настоящего времени остается примечательным явлением латышской духовной жизни. Оно охватывает около 500 человек в самой Латвии и около 1000 человек в мире. Создатели этого движения ставили своей целью выявить все, на их взгляд, лучшее в наследии балтийских народов, соединить это с «недостающими» у балтов, но имеющимися у других индоевропейских народов (и, прежде всего, индийцев) элементами культуры, и, сформировав стройную, непротиворечивую мировоззренческую и религиозно-культовую систему, внедрить ее в латышское общество. Эта модель претендует на отражение «идеального устройства» латышского общества, выводимого диевтурами из фольклорных и этнографических материалов. Содержание своей религии диевтуры во многом идентифицировали с древней дохристианской «латышской религией». Интерес к последней возник в Латвии во второй половине XIX в. Он-то и способствовал духовным поискам и «изобретению религии». В 1925 г. было положено начало диевтурибе как новой религиозной организации, созданной Э. Брастыньшем на основе монотеистической системы во главе с верховным божеством – Диевсом. В статье детально анализируется история этой организации, особенности ее религиозного учения (пантеон богов, учение о человеке и его месте в мире, этика) и ритуалов, а также его связь с латышским национализмом, адептом которого выступал Брастыньш. Видя в латышах «избранный народ», Брастыньш пытался привить им национальную идентичность – «латышскость», и культуру национализма он называл «первой заботой государства». Неслучайно движение Латвии к независимости на закате Советского Союза было окрашено возвращением диевтурибы, чьи поклонники официально возобновили там свою деятельность 18 апреля 1990 г. С конца 1980-х гг. идеи диевтуров способствовали быстрому росту в Латвии интереса к латышской народной культуре, который проявлялся в публикации многочисленных альманахов и учебных пособий. В 1991 г. Министерство народного образования Латвии издало школьную программу для преподавания курса «Латышское народное мировоззрение», основанного на принципах диевтурибы. И есть основание думать, что новое поколение латышей будет воспринимать латышскую традиционную культуру именно через призму системы взглядов диевтуров.

А. Крылов Абхазия: традиционная религия в политической и социальной жизни современного непризнанного государства

По свидетельству экспертов, современные религиозные представления абхазов отличаются ярким синкретизмом. Едва ли не главным их стержнем являются абхазские народные верования, корни которых восходят к седой древности. Главными носителями абхазского язычества были жрецы, которые сохранили свой духовный авторитет даже в годы советской власти. Жрецы избирались строго из определенных фамилий, связанных с какими-либо святилищами. На месте святилища обычно стоял старый христианский храм или часовня, и происходившие там ритуалы и сама обстановка носили яркие черты религиозного синкретизма. Например, в часовне Лдзаа когда-то хранились деревянные иконы, однако абхазы связывали их лики со своими божествами, и руководили церемониями не христианские священники, а традиционные жрецы. Главное святилище располагалось у подножья горы Дыдрыпш, что по соседству с селом Ачандара Гудаутского района; в XX в. это святилище играло роль общенационального, и там совершались только самые ответственные моления, с которыми связывалась судьба всех абхазов. Например, в начале 1931 г. абхазские крестьяне поклялись там не вступать в колхозы, а в 1949 г. просили спасти от планировавшейся депортации. Абхазы хорошо знали своих жрецов и обращались к ним в случае нужды, но чужого человека в эту область не допускали, и деятельность жрецов была покрыта тайной. Оживление абхазского язычества происходило в течение последних 10–15 лет. Этому способствовала грузино-абхазская война, победу в которой абхазы связывают с поддержкой их богом Дыдрыпшем. В последние годы абхазы представляют свои народные верования в виде национальной религии, и в общеабхазских молениях участвуют руководители республики.

В. А. Шнирельман Назад к язычеству? Триумфальное шествие неоязычества по просторам Евразии

В 1990-е гг. неоязычество охватывало все новые и новые территории. В данной статье дается обзор тех неоязыческих движений, которые не были упомянуты в других статьях настоящего сборника. В частности, рассматриваются неоязыческие движения на Украине, в Литве, у финно– и тюркоязычных народов Среднего Поволжья и Волго-Камья, в Осетии, в Армении и в некоторых других регионах СНГ. Показано, что эти движения не ограничиваются традиционно христианскими регионами, в последние годы они начали проникать и в мусульманские. Общим для неоязыческих движений является их неприятие космополитизма, свойственного современному глобализирующемуся миру. Все они делают акцент на сугубо национальные ценности, призваны выковывать национальное самосознание и поэтому не могут рассматриваться обособленно от той волны национализма, которая захлестнула постсоветское пространство. Именно в этом контексте неоязыческие движения стоят в оппозиции к таким мировым космополитическим религиям, как христианство и ислам, рассматривая их как чуждые для народа идеологии, привнесенные недругами извне и призванные в конечном счете поработить соответствующие народы если не физически, то по меньшей мере духовно. Некоторые этнические меньшинства используют народные верования как важный политический ресурс, дающий им возможность представить себя исконными обитателями тех или иных земель и бороться за повышение своего политического статуса. Таким образом, своим становлением и распространением на постсоветском пространстве неоязычество обязано прежде всего росту местных националистических настроений, направленных на защиту традиционных культур от нивелирующего эффекта модернизации. При этом модернизация отождествляется с Мировым Злом и представляется в конкретном этническом обличии в виде некоего могущественного народа, который целенаправленно подавляет и поглощает местную культуру. Поэтому все неоязыческие идеологии в той или иной степени содержат антиколониальный заряд, не лишенный изрядной доли ксенофобии. В статье делаются и некоторые другие обобщения, связанные с особенностями современного неоязычества.

Сведения об авторах

Гурко Александр Викторович, к. и. н., старший научный сотрудник Института социальных и политических исследований Республики Беларусь, специалист по новым религиозным движениям в Республике Беларусь.

Крылов Александр Борисович, к. и. н., старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, специалист по современным национальным процессам и этническим конфликтам в мусульманском мире. В 1990-х гг. проводил полевые исследования в Абхазии.

Мороз Евгений Львович, координатор программ Регионального центра по розыску и сохранению культурных ценностей, Ленинградская область, специалист по новым политическим идеологиям в России.

Рыжакова Светлана Игоревна, к. и. н., младший научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, специалист по неоязыческим движениям в Прибалтике.

Шнирельман Виктор Александрович, д. и. н., ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, специалист по проблемам национализма в России и странах СНГ. В 1990-х гг. занимался изучением неоязыческих движений в России.

Яшин Владимир Борисович, к. и. н., старший научный сотрудник Омского государственного педагогического института, специалист по неоязыческим движениям в России. В 1990-е гг. занимался изучением движения «инглингов» в Омске.

Примечания

1

Работа была выполнена при финансовой поддержке, предоставленной в рамках конкурса индивидуальных исследовательских проектов Программы по глобальной безопасности и устойчивому развитию Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров.

2

Г. Лозко «Етнiчна релiгiя як наукове поняття», в Сварог, 1998, № 8 (4–5); Ю. А. Шилов Победа. Киев, 2000, с. См. также: Г. Лозко Украiнське язичництво. Киiв, 1994, с. 38–39.

3

П. В. Тулаев «Новый взгляд на древность», в Наследие предков, 1999, № 6 (62, 64).

4

Велимир (Н. Н. Сперанский) «Воззвание богов. Слово к русским язычникам», в Наследие предков, 1999, № 6; Н. Н. Сперанский. Письмо автору от 5 октября 1999 г.

5

В. С. Казаков «Славянское мировоззрение в России в 90-х годах XX века», в Наследие предков, 1999, № 6.

6

Неопубликованное интервью Я. Амелиной с А. Аратовым в 1998 г. Благодарю Я. Амелину за предоставленные мне материалы.

7

Доброслав «Природные корни русского национального социализма» в Русская Правда, 1996, cпецвыпуск N 1 (4).

8

И. Черкасов Се Русь-Сурья. М., 1998, с. 45.

9

В. М. Кандыба Чудеса прошлого и настоящего. СПб., 1998, с. 170, 232–233.

10

Е. Луговой «Письма редактору», в Советы Бабы Яги, 1996, № 1 (4).

11

«Мы… старообрядцы», в Советы Бабы Яги, 1996, № 2.

12

Доброслав Природные корни…, с. 1, 7.

13

В. А. Шнирельман Неоязычество и национализм. Восточноевропейский ареал. М., 1998, с. 3.

14

В. А. Шнирельман «Изобретение прошлого», в Новое время, 1996, № 32 (44); В. Н. Топоров «Боги древних славян», в Очерки истории культуры славян. М., 1996.

15

В особенности, см.: Древность: арьи, славяне, вып. 1–2, под редакцией Н. Р. Гусевой. М., Витязь, 1994; Н. Р. Гусева Русские сквозь тысячелетия. Арктическая теория. М., Белые альвы, 1998; Кто они и откуда? Древнейшие связи славян и арьев, под редакцией Н. Р. Гусевой. М., Институт этнологии и антропологии, 1998.

16

А. Дугин Гиперборейская теория. М., Об оккультных корнях этого мифа см.: B. G. Rosenthal Political implications of the early twentieth-century occult revival, in B. G. Rosenthal (ed.) The Occult in Russian and Soviet culture. Ithaca and London: Cornel Univ. Press, 1997, p. 415.

17

Об этом мифе см.: В. А. Шнирельман «Второе пришествие арийского мифа», в Восток, 1998, № 1; V. A. Shnirelman, G. A. Komarova «Majority as a minority: the Russian Ethno-Nationalism and its ideology in the 1970s – 1990s», in H.– R. Wicker (ed.) Rethinking nationalism and ethnicity: the struggle for meaning and order in Europe . Oxford: Berg, 1997; V. A. Shnirelman. Archaeology and Ethnic Politics: the Discovery of Arkaim. Museum International (UNESCO, Paris), 1998, vol. 50, N 2, pp. 33-Имеется и несколько менее радикальная форма этого мифа, не претендующая на арктическую прародину, но отождествляющая «древних русов» с праиндоевропейцами. См.: Ю. Д. Петухов Дорогами богов. Историко-мифологический детектив-расследование. М., 1990; он же. Дорогами богов. Этногенез и мифогенезис индоевропейцев. Решение основной проблемы индоевропеистики. М., 1998.

18

О «Влесовой книге» см.: О. В. Творогов «Влесова книга», в Труды Отдела древнерусской литературы, т. Л., 1990; А. А. Алексеев «Опять о “Влесовой книге”», в Русская литература, 1995, № 2; V. A. Shnirelman Russian Neo-pagan Myths and Antisemitism. Jerusalem, 1998, pр. 4–6.

19

См., напр.: В. Н. Демин Тайны русского народа. М., 1997, с. 8–9, 53.

20

В. Н. Топоров. Указ. соч., с. 163–169, 172; Е. Е. Левкиевская «Низшая мифология славян», в Очерки истории культуры славян. М., 1996, с. 175, 177.

21

Н. И. Толстой Язычество древних славян, с. 152.

22

В. М. Кандыба История русской империи. СПб., Подробно о взглядах Кандыбы см.: В. А. Шнирельман «Неистовый Кандыба. “Русский Ведизм”, ксенофобия и антисемитизм», в Социология. Психология. Краеведение. Образование. Материалы Шестой ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике, ч. М., 2000.

23

В. М. Кандыба История русской империи, с. 299.

24

В. М. Кандыба История русского народа до XII в. до н. э. М., 1995, с. 37–38.

25

В. М. Кандыба История русской империи, с. 4.

26

В. М. Кандыба, П. М. Золин История и идеология русского народа, т. СПб., 1997, с. 6.

27

В. М. Кандыба История русской империи, с. 50–51.

28

Там же, с. 53, 383.

29

Там же, с. 52, Поэтому, заимствуя из буддизма принцип любви, Кандыба отказывается видеть в нем некий абсолют и критикует буддизм за «преувеличение роли этики». См.: там же, с. 97–147.

30

Там же, с. 52, 436.

31

Там же, с. 380.

32

Там же, с. 53–56.

33

Там же, с. 88.

34

Там же, с. 227; В. М. Кандыба, П. М. Золин. Указ. соч., с. 215–216.

35

В. М. Кандыба История русской империи, с. 57, 92.

36

Там же, с. 384–392.

37

Там же, с. 403–404.

38

Там же, с. 88, 411.

39

Там же, с. 393.

40

И. Пархоменко «Почему они пьют без конца нашу кровь!», в Вече Рода, 1996, № 1 (4).

41

Об этом см.: А. Баркер Новые религиозные движения. СПб., 1997.

42

А. П. Баркашов «Страсти вокруг свастики. Что за ними», в Русский порядок, 1997, № Баркашов настаивает на том, что символ свастики взят им непосредственно из традиционной русской культуры и никак не связан с наследием нацизма. В качестве доказательства он приводит использование свастики в символике, которая была популярна в русской армии в годы Первой мировой войны. Между тем, свастика стала частью русского военного обмундирования прежде всего потому, что ее активно использовали теософы, к идеям которых благоволила русская императрица. Для традиционной русской культуры свастика была чужеродным символом. Об этом см.: Ю. М. Лесман «Миф о русской свастике», в Барьер, 1999, № 1.

43

См., напр.: В. Н. Демин Тайны русского народа, с. 269–281; В. М. Кандыба История русской империи, с. 90, 432–433, и др. «Влесова книга» называет славяно-русов «детьми Дажьбога», который ассоциируется с Солнцем.

44

G. L. Mosse The crisis of German ideology. London, 1966, р. 72 ff.

45

Именно этот синтез лежит в основе некоей «Русской Библии», созданной известным любителем русского неоязычества и «Влесовой книги» А. Барашковым (псевд. – А. Асов, Бус Кресень). См.: Звездная книга Коляды. М., После некоторых колебаний один из отцов-основоположников современного русского неоязычества А. М. Иванов отказался от своих симпатий к зороастризму в пользу неоиндуизма. См.: А. М. Иванов, Н. Г. Богданов Христианство. М., Эклектикой отличается и учение А. А. Добровольского (Доброслава). См.: А. А. Добровольский Арома-Йога. Красногорская районная типография, О роли оккультизма в современной России см.: B. G. Rosenthal (ed.) The Occult in Russian and Soviet culture. Ithaca and London: Cornel Univ. Press, 1997.

46

Доброслав сообщает читателю, что культ Кришны был заимствован арийцами у темнокожих обитателей Индии, представителей иного расового типа (А. А. Добровольский Арома-Йога, с. 66), и этим, на его взгляд, уже все сказано.

47

В. В. Данилов Русь Ведическая в прошлом и будущем. Основы мистической политологии (Евангелие от Ариев). М., 1996.

48

В. Б. Авдеев Преодоление христианства. М., 1994.

49

А. В. Платов Руническая магия. М., 1995; он же. Славянские руны: два века исследований, в Варвары. М., 1999; Е. Трошин «Магия древних рун», в Родина, 1997, № Эти представления навеяны, в частности, фантастическими произведениями писателя В. И. Щербакова, подчеркивающего древние связи славян с германцами. О его идеях см.: V. A. Shnirelman, G. A. Komarova. Op. cit., pp. 216–219.

50

Об этом см.: С. Филатов «Современная Россия и секты», в Иностранная литература, 1996, № 8 (201).

51

Н. Н. Сперанский Слово почитателям древней культуры. Троицк, 1996; Н. Н. Сперанский и др. Русский языческий манифест. М., Об этом см.: В. А. Шнирельман Неоязычество и национализм, с. 10.

52

А. Аринушкин, И. Черкасов (Велеслав) Зов Гипербореи. М., 1998; И. Черкасов Се Русь-Сурья. М., О разнообразных неоязыческих группах и их лидерах см. также: В. В. Прибыловский «Русские язычники», в Экспресс-хроника, 21 февраля и 7 марта 1998; он же «Новые язычники – люди и группы», в Русская мысль, 30 апреля – 6 мая 1998, 4220 (21).

53

В. С. Казаков, волхв Богумил Мир славянских богов. Калуга, 1997.

54

Там же, c. 18–19.

55

См., напр.: В. И. Корчагин Суд над академиком. М., 1996, с. 409, 509.

56

В. С. Казаков, волхв Богумил. Указ. соч, с. 7, 14–15.

57

Н. Н. Сперанский. Указ. соч., c. 53.

58

Там же, с. 53–54; Н. Н. Сперанский и др. Указ. соч., с. 27–28.

59

Н. Н. Сперанский и др. Указ. соч, с. 29.

60

Н. Н. Сперанский. Указ. соч, с. 54–65; Н. Н. Сперанский и др. Указ. соч, с. 27.

61

Н. Н. Сперанский. Указ. соч, с. 85-Кстати, для всех русских неоязычников характерно причислять Хорса, а также Симаргла к древнейшему сонму славянских богов. На самом деле – это иранские божества, которые довольно поздно вошли в восточнославянский языческий пантеон. См.: М. А. Васильев Язычество восточных славян накануне крещения Руси. М., 1999.

62

Н. Н. Сперанский. Указ. соч, с. 86–90; Н. Н. Сперанский и др. Указ. соч, с. 34–36.

63

В. И. Щербаков «Встречи с Богоматерью», в Утро Богов. М., 1992, с. 376–380; он же. Тайны эры Водолея. М., 1996, с. 19, 24 сл.

64

Н. Н. Сперанский и др. Указ. соч, с. 14–19, 24.

65

Там же, с. 5–6, 24, 30–34.

66

Там же, с. 35.

67

Н. Н. Сперанский. Указ. соч, с. 92.

68

Доброслав «Слава Яриле!», в Шабалинский край, 11 марта 1995, N 29–30 (3–4).

69

Доброслав Природные корни… с. 6.

70

А. А. Добровольский Арома-Йога, с. 7–9; Доброслав Природные корни… с. 1–2.

71

Доброслав «Слово волхва», в Советы Бабы Яги, 1996, № 3 (7); Новые религиозные организации России деструктивного и оккультного характера. Справочник. Белгород: Миссионерский отдел Московского Патриархата, 1997, с. 77–78.

72

А. А. Добровольский Арома-Йога, с. 39–42; Доброслав Природные корни… с. 2.

73

Е. Луговой «Сатанизм или “волхование”», в Советы Бабы Яги, 1998, № 1 (10), (2).

74

Доброслав Природные корни… с. 2.

75

А. А. Добровольский Арома-Йога, с. 66.

76

Там же, с. 49, 70.

77

Там же, с. 35.

78

Там же, с. 66.

79

Там же, с. 13.

80

Доброслав Природные корни… с. 2.

81

А. А. Добровольский Арома-Йога, с. 23.

82

В. С. Казаков, волхв Богумил. Указ. соч., рис. 3 и с. 70.

83

Личные наблюдения автора.

84

В. С. Казаков, волхв Богумил. Указ. соч, с. 63.

85

Гой – библейский термин для неевреев, т. е. язычников, и современные неоязычники нередко используют его для противопоставления себя евреям. Сва, по «Влесовой книге», – древняя Богиня-Мать, защитница.

86

В последнее время такой подход проникает даже в школьные пособия по истории Отечества. См., напр.: А. Н. Сторожев, В. Н. Сторожев Россия во времени, кн. Древняя история сибирских и славянских народов. Сургут-Москва, Об этом см.: В. А. Шнирельман «В поисках престижных предков: этнонационализм и школьные учебники», в Ответственность историка. Преподавание истории в глобализирующемся обществе. М., 2000, с. 153–154.

87

В. А. Шнирельман Неоязычество и национализм, с. 6.

88

Первым, кто на этом основании отвергал христианство в пользу язычества, был Макиавелли, который мечтал о мире славы и военных побед. Но он откровенно видел в религии политическое орудие (E. Cassirer The myth of the state. New Haven: Yale Univ. Press, 1946, pp. 138–139). Похоже, это по его стопам идут наши неоязычники.

89

Там же, с. 3–4; V. A. Shnirelman Russian Neo-pagan Myths…

90

Определения Архиерейского Собора Русской Православной Церкви (29 ноября – 4 декабря 1994 г.) «О псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме», в Журнал Московской Патриархии, 1995, № 12 (2–3).

91

Патриарх Алексий II «Доклад на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 18 февраля 1997 г.», в Журнал Московской Патриархии, 1997, № 3 (34–35); С. Чапнин «Идите, научите все народы», в Журнал Московской Патриархии, 1997, № 2 (34–36).

92

Новые религиозные организации… с. 77–78, 83–84, 89–90.

93

Например, в основополагающем докладе на Архиерейском Соборе в феврале 1997 г. См.: Патриарх Алексий II. Указ. соч, с. 35, 61-См. также: Патриарх Алексий II «Воззвание Патриарха Московского и всея Руси Алексия II и Священного Синода Русской Православной Церкви», в Православная Москва, 1993, № 1 (1); он же «Православие – религия любви», в Православная Москва, 1994, № 2 (1–2).

94

«Православный. Христос и Кришна. Свет и Тьма», в Журнал Московской Патриархии, 1993, № 3 (96-100); А. В. Кураев. Соблазн неоязычества. М., 1994, с. 45–49, 106–107; А. Егорцев. «Удобную религию придумали индусы», в Татьянин День, 1997, № 15 (26–29).

95

См., напр.: А. Кураев. Указ. соч, с. 34; В. Федоров Предисловие в А. Баркер Новые религиозные движения. СПб., 1997, с. XXIX.

96

См., напр.: выступление игумена Иоанна (Экономцева) на конференции «Культура и будущее России», где он связывал неоязычество с наследием коммунизма и призывал к диалогу с неоязычниками. См.: Евразийская перспектива. М., 1994, с. Взгляды игумена Иоанна тем более важны, что он является заведующим Отделом религиозного образования и катехизации Московской Патриархии и ректором Российского Православного Университета.

97

М. Козлов «Что воссоздаст Великую Россию», в Православная беседа, 1993, № 4 (18–20).

98

М. Назаров «О “слабости” и силе христианства», в Православная беседа, 1995, № 3 (18–20); он же «Знают ли наши критики, что такое христианство», в Русь Державная, 1996, № 18 (4).

99

Н. Бердяев Христианство и антисемитизм (религиозная судьба еврейства). Париж. Б. г.

100

М. Назаров О «слабости»… с. 19-Ср.: он же. «Чем Россия отличается от Запада», в Православная беседа, 1995, № 5–6 (34–37); он же. «Религия Антихристова царства», в Православная беседа, 1996, № 5 (38–41). Сходные взгляды разделяют некоторые православные священники. См., напр.: Игумен Алексий «Зверь, выходящий из бездны», в Патриот, 1998, № 1 (10). Еще более откровенные антисемитские рассуждения публикует газета «Радонеж». См.: А. Витте «Провокация века (обзор прессы)», в Радонеж, 1998, № 4 (10–11, 13); А. Рогожин «Теология удобства», в Радонеж, 1997, № 2 (13).

101

А. Кураев. Указ. соч, с. 34, 41.

102

А. Салтыков «О православной культуре», в Журнал Московской Патриархии, 1997, № 3 (92).

103

См., напр.: М. Ходанов «Заметки о патриотизме», в Радонеж, 1998, № 6 (9-10).

104

Г. Давыдов «Тьма Запада», в Радонеж, 1997, № 2 (8).

105

Определения Архиерейского Собора…

106

Патриарх Алексий II «Слово на годичном акте Московских Духовных школ 14 октября 1996 года», в Журнал Московской Патриархии, 1996, № 12 (41–43); он же. «Доклад на Архиерейском Соборе…», с. 61.

107

Дм. Дудко «Православный взгляд на происходящее», в Православная Москва, 1994, № 11 (7); А. Шаргунов «Обновление Церкви и новообновленчество», в Русь Державная, 1994, № 10 (1, 3–4); А. Салтыков. Указ. соч.

108

«О духовном и физическом здоровье нации», в Русь Державная, 1997, № 5 (1–2).

109

См., напр.: Антоний, епископ Красноярский и Енисейский «Не всякому духу верьте», в Русь Державная, 1995, № 14–15 (3); М. Назаров. «О “слабости”…», с. 19; А. Дворкин «Свобода христианства и сектантский тоталитаризм», в Радонеж, 1997, № 4 (10); игумен Алексий. Указ. соч.

110

Новые религиозные культы, движения и организации в России. Словарь-справочник. М.: Российская академия государственной службы при Президенте РФ, 1997, с. 10.

111

В. Федоров. Указ. соч, с. XXIII; Вениамин, игумен «Крестом по лбу», в Московский комсомолец, 26 ноября 1998, с. 3.

112

Сатанизм: рабы преисподней. М., 1997, с. 7-О роли кровавого навета в современной РПЦ см.: В. Каждая «Ритуальные искушения», в Новое время, 1999, № 51 (32–34).

113

Митрополит Иоанн Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. СПб., 1994, с. 19, 22–24.

114

О. В. Творогов «Что же такое “Влесова книга”», в Русская литература, 1988, № 2.

115

И. Лисочкин «Неисповедимы пути ведизма», в Ленинградская правда, 1988, 22 декабря.

116

Статья В. Долгова, который добился возбуждения уголовного дела против Безверхого («Пошел ли процесс?»), и комментарии юристов были опубликованы в петербургском антифашистском журнале «Барьер», 1993, № 2 (13–15).

117

Родные просторы (газета Союза венедов), 1994, № 1 (2).

118

Там же, 1992, № 4.

119

Поэма опубликована в журнале венедов Волхв, 1991, № 1.

120

Там же, 1992, № 3 (1).

121

Текст выступления Талдыкиной был напечатан в «Родных просторах», 1991, № 3.

122

К числу наиболее видных участников этой группы относятся генерал-майор К. П. Петров, Е. Г. Кузнецов, Ю. И. Слащинин, М. Н. Иванов, секретарь пресс-бюро С. А. Лисовский, В. В. Матвеев.

123

Вопросы митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Иоанну и иерархии русской православной церкви (Текст в уточненной редакции от 5 января 1996 г.) Северо-западное региональное представительство Внутреннего Предиктора СССР, 1993, с. 24.

124

Там же, с. 26.

125

Там же, с. 27.

126

Знание – Власть! 1996, № 3–4 (73–74). (Журнал, издаваемый в Санкт-Петербурге. Одноименная газета печатается сторонниками Предиктора в Москве).

127

Там же, с. 67.

128

Интервью Голякова, содержащее эти и другие откровения, было опубликовано в петербургской газете «Криминальный вестник», 37 (сентябрь 1993), с. 6.

129

Это очень похоже на планы поклонников солнечных арийских героев, которые объединились вокруг новосибирского журнала «Ориентация». Они строят планы «внутренней колонизации» России, подобной захвату древними ариями земель туземцев, причем роль туземцев предназначена теперь потерявшим почтение к духовной элите пьяницам – «недороссам» или «унтерроссиянам». – «На распутье: Русская идея в свете беспристрастного анализа», в Ориентация. Новониколаевск, 1993, с. 14.

130

Как редчайшее исключение см.: Религия и культура. Под ред. М. Г. Писманника. М.,1998.

131

«Нам о нас расскажет “Джива”», в Ореол, 1991, № 33; «Джива-Астра», в Омский вестник, 1992, 24 июня; А. Коршунов «Горящий крест и белые балахоны над Иртышом», в Новое обозрение, 1992, № 27; С. Павлович «Не проклинай меня без нужды!..», в Вечерний Омск, 1992, 4 ноября; «“Джива” познает истину», в Позиция, 1992, № 44; «Злые духи в администрации», в Ореол, 1993, № 2; «Джива – Храм Инглии», в Ореол, 1993, № 5; «Не злите домового», в Омский вестник, 1993, 30 декабря; С. Вдовин «Мы дали вам Бога, дадим и Царя», в Любинский проспект, 1994, № 10; М. Ситникова «Возведенные верой», в Любинский проспект, 1994, № 11; М. Кленовская «Ох, уж этот полтергейст!», в Вечерний Омск, 1994, 2 июня; В. Владимиров «Сооружается храм», в Омский вестник, 1994, 5 июля; Н. Сергеева «Свободное племя русичей?», в Вечерний Омск, 1995, 5 января; «Во что верим?», в Ореол, 1995, № 2; «33-й день Бейлета», в Ореол, 1995, № 5; «Отметили День Весны», в Ореол, 1995, № 12; «Каким богам молиться?», в Омская правда, 1995, 27 июля; «Праздник бога Купалы», в Четверг, 1995, № 28; Н. Сибирцева «Полет над огнем Перуна», в Вечерний Омск, 1995, 8 августа; «Подполье – норма жизни?», в Омский вестник, 1995, 29 июня; О. Пантафлюк «Отец Александр: «Поступай с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой», в Криминал-экспресс, 1995, 24 ноября; «Язычники поют по-английски», в Ореол, 1996, № 10; «Наступает Новый год», в Ореол, 1996, № 37; «День перемен», в Ореол, 1996, № См. также: В. Б. Яшин «Современные нетрадиционные религиозные и оккультные объединения города Омска: состояние и перспективы изучения», в Проблемы историографии, источниковедения и исторического краеведения в вузовском курсе отечественной истории. Омск, 1993; он же. «Представления о севере Омской области в современных нетрадиционных религиозных учениях», в Таре – 400 лет. Проблемы социально-экономического освоения Сибири, ч. Омск, 1994; он же. «Русское неоязычество (некоторые особенности идеологии)» в Русский вопрос: история и современность, ч. Омск, 1994; он же. «Арио-сибирские контакты в древности и современные маргинальные духовные учения» в Россия и Восток: филология и философия. Омск, 1997.

132

А. Авласович «Зачем уходят в храм?», в Новое омское слово, 1999, 4 февраля.

133

Александр, отец. «Инглиизм», в Джива-Астра, 1993, № 1 (5).

134

Там же.

135

А. Погасий «Конференция в Казани», в Религия и право, 1998, № 4–5 (5).

136

Александръ, Первосвященникъ. «Инглiизмъ. Краткiй курсъ», в Омскъ, 7502, с. 14–23.

137

Личный архив автора.

138

«Книга Мудрости Перуна», в Джива-Астра, 1993, № 1 (2).

139

«Тайная Книга Иоанна», в Джива-Астра, 1995, № 5–7 (7-12); «Евангелие от святого апостола Фомы», в Джива-Астра, 1997, № 1 (5-12).

140

Владимир, отец «Русь православная, до принятия христианства и после», в Джива-Астра, 1993, № 2–4 (9).

141

Личный архив автора.

142

«Список кандидатов в Думу г. Омска», в Омский вестник, 1994, 4 марта; «Хиневич Александр Юрьевич», в Доверие, 1994, 17 марта; «Еще раз о прошедших выборах», в Доверие, 1994, 7 апреля.

143

«Язычники выбрали не ту символику», в Омский вестник, 1997, 13 февраля; Н. Руденко «И Сталин свастику дарил?…», в Вечерний Омск, 1998, 9 декабря; Т. Ильина «Бабурин – покровитель омских язычников», в Губернские ведомости, 1998, 27 ноября; С. Метелева «Сон разума», в МК в Омске, 1998, 3 сентября.

144

И. Г. Трусов «К вопросу о возможности существования дохристианской рунической письменности на территории Беларуси», в Материалы Международной научной конференции по региональной истории Восточной Европы, кн. Гродно, 1991, с. 276–281; Л. А. Клiмка «Этнакасмалогiя старажытных балтаў», в Матэрыялы Мiж народной навуковай канферэнцыi «Царква i культура народаў Вялiкага княства Лiтоўскага i Беларусi XIII-пач. XX ст. ст.», кн. Гродна, 1992, с. 37–44; Э. М. Зайкоўскi «Культы свяшчэнных крынiц i рэк у старажытных жыхароў Беларусi», в Тезiсы дакладаў Усебеларускай канферэнцыi гiсторыкаў «Гiстарычная навука i гiстарычная адукацыя ў Рэспублiцы Беларусь (новыя канцэпцыi i падыходы)», ч. Мн., 1993, с. 25–26; И. И. Мячикова «Структурно-семантические аспекты мифопоэтической оппозиции жизнь/смерть в календарной обрядности белорусов (на примере обряда «Вождение Луки»)», в Материалы научной конференции «Жизнь. Смерть. Бессмертие». СПб, 1993, с. 31–32.

145

Э. М. Зайкоўскi «Касмалагiчныя ўяўленнi старажытнага насельнiцтва Беларусi», в Гiстарычна-археалагiчны зборнiк памяцi Мiхася Ткачова ў 2-х частках, ч. Мн., 1993, с. 79–93.

146

Л. М. Салавей «Элементы iндаеўрапейскай духоўнай спадчыны ў вобразнай сiстэме», в Узроўнi агульнасцi фальклору ўсходнiх славян. Мн., 1993, с. 24–28.

147

Жанiцьба Цярэшкi. Мн., 1993.

148

Паэзiя беларускага земляробчага календара. Мн., 1992.

149

А. Е. Богданович Пережитки древнего миросозерцания у белорусов. Этнографический очерк. Гродно, 1995 (1895).

150

У. Лобач «Паганства i хрысцiянства: беларускi выпадак», в Навуковы часопiс цэнтра этнакасмалогii «Крыўя». Менск, 1994, № 1 (138–161).

151

I. Ждановiч «Першавера продкаў», в Роднае слова, 1996, № 8.

152

Г. Рузова «Харе-хайль…», в Личность, 1997, № 15; Н. Смершев «“Арийские трезвенники” рвутся к власти», в Личность, 1997, № 18–19.

153

Г. Г. Рузова «Расовая теория и политическая практика неомистических сект», в Неокультовые объединения в Беларуси. Мн.,1998, с. 176–179.

154

«Dievturība», в Latviešu konversācijas vārdnīca. Rīga, sej. 5603–5604.

155

H. Biezais Dievturi – nacionālie romantiķi – senlatvieši в Ceļš. 1(44). Rīga, b. g. lpp.

156

R. Pussars «Par Ernestu Brastiņu», в Brastiņš E. Tautai, Dievam, Tēvzemei. Rīga, 1993, lpp.

157

J. Saivars «Kā atbildēt dievturiem», в Mantojums. Rīga, N. lpp.

158

J. Alunans Raksti. d. Pēterburgā, 1914, 330-lpp.

159

J. Alunans Raksti. 313-lpp.

160

Ausekļa kopotie raksti. Rīga, 1923, 117-lpp.

161

J. Saivars «Kā atbildēt dievturiem», в Mantojums. Rīga, 1997, № 1, 52-lpp.

162

J. Dokalnis «Ateizma loma latvie u dzive», в Labietis, 1933, № 6, lpp.

163

E. Brastiņš Latvju Dievadziesmas. Rīga, 1928, lpp.

164

J. Lecs Senlatviešu dievticība un dvēseles glītums sadzīvē. Rīga, 1917, lpp.

165

J. Lecs Op. cit. lpp.

166

Л. Федосеев «Язычники возвращаются», в Советская молодежь сегодня. Рига, 17.08.1995.

167

E. Brastiņš Latvijas pilskalni. sēj. Kuru zeme. Rīga, 1923; sej. Zemgale un Aug zeme. Rīga, 1925; sēj. Latgale. Rīga, 1928; sēj. Vidzeme. Rīga, 1930.

168

E. Brastiņš Latvieрšu ornamentika. Rīga, 1923; Latvju rakstu kompozicija. B. v., 1924.

169

J. Dokalnis «Vienību uz latviska pamata», в Labietis. 1935, № 3, lpp.

170

E. Brastiņš Mūsu dievestības tūkstošgadīgā apkarošana. Rīga, 87-lpp.

171

Latviešu dievturības atjaunojums. Rīga, lpp.

172

LVVA F Apr. 1, lieta в Saivars. Op. cit, lpp.

173

Latviešu dievturības atjaunojums. Rīga, 1925, lpp.

174

K. Bregžis Latvju relig'ijas macība. daļa. b. v., b. g., lpp.

175

K. Barons, H. Visendorfs Latvju Dainas. 1-sеj. Jelgava-Rīga-Peterburga, 1894–1915 (далее – LD).

176

E. Brastiņu Dievturu cerokslis. Latvijas Dievturu Sadraudzes izd. 2-е изд. – E. Brastiņu Cerokslis. Dievturibas katechisms. ASV, 11966.

177

H. Biezais. Op. cit. lpp.

178

Dievturība, kristianisms un politika в Dievturu Vēstnesis. lpp.

179

Saivars. Op. cit., lpp.

180

LVVA F 5459, apr.1, lieta.

181

LVVA F 3235, apr.3, lieta. Об организации «Перконскрустс» в: A. Paeglis «Pērkonskrusts» pār Latviju (1932–1944). Rīga, 1994.

182

A. Paeglis «Pērkonskrusts» pār Latviju. B. v., b. g. 154-lpp.

183

LVVA F 1370, apr. 1, lieta.

184

E. Brastiņš Dievturība kā bezdraudzes dievestība в Labietis. 1937, № 6, 316-lpp.

185

LVVA F 3235, apr. 3, l.

186

E. Brastiņš «Dievturības otrais posms», в Labietis. 1940, № 3, lpp.

187

R. Pussars. Op. cit. lpp.

188

В. Н. Топоров «Латышские народные песни как источник для реконструкции архаичных мифопоэтических представлений», в Слово в нашей речи. Вып. Рига, 1985, сс. 34–56; В. В. Иванов «О мифо-поэтических основах латышских дайн», в Балто-славянские исследования. М., 1986, с. 3–28.

189

Латыш. Dievs – как имя христианского Бога, так и древнего (языческого, индоевропейского) божества – результат наложения двух культов. См.: H. Biezais Die Gotesgestalt der lettischen Volksreligion в Acta Universitatis Uppsalensis. Historia Religionum. Uppsala, 1961; J. Kreics Kurunka «E. Brastiņš atrodis senlatviešu Dievu?», в Izglītības Ministrijas Mēnešraksts. Rīga, 1930.

190

J. Lecs. Op. cit., 6-lpp.

191

Латыш. Perkons означает как имя божества-громовержца (родственное лит. Перкунасу, слав. Перуну), так и «гром». Ср. латыш.: Perkons ruc – «гром гремит», Perkona negaiss – «гроза». См.: В. В. Иванов «К этимологии балтийского и славянского названий бога грома», в Вопросы славянского языкознания. М., 1958.

192

См.: С. И. Рыжакова «“Святая Мара” в латышской народной культуре», в Живая старина, 1996, № 2 (42–46). Х. Биезайс выступал против понимания латышской Мары как нехристианской богини – Biezais, lpp.

193

«Крестом» назывались как четырехконечный знак (собственно крест), так и пяти-, шести-, семи-, восьми-, девятиконечные «звезды». Известен т. н. крест лиетувена, используемый против нечисти: это многоконечная звезда, которую вырезали в один прием на пороге и дверях дома, хлева, конюшни, на спинах и рогах домашнего скота. См.: «Lietuvena krusts», в Mitologijas enciklopēdija. Rīga, 1994, sej, lpp.

194

E. Brastiņš Latvju Gadskārtas dziesmas. Rīga, 1929, lpp.

195

E. Brastiņu Mūsu dievestības tūkstošgadīga apkarošana. B. v., 11986.

196

E. Brastiņš Latvija, viņas dzīve un kultūra. Rīga, 1931, lpp.

197

E. Brastiņš. Tautai, Dievam, Tēvzemei, lpp.

198

E. Brastiņš Tautības mācība. Rīga, 1936, lpp.

199

Там же, с. 34.

200

Там же, с. Всякий человек, живший среди латышей, заметит, насколько это утверждение курьезно именно в отношении этого народа! Не зря бытует поговорка: «Где два латыша, там три партии».

201

Там же, с. 98.

202

Там же, с. 103.

203

Там же, с. 163.

204

J. Saivars. Op. cit. lpp.

205

Viedas Vēstis, 1992, № 4, lpp.

206

Latviešu tautas dzīvesziņa. -sēj. Rīga, 1989–1993.

207

Ziemas svētku roze. Sast. M. Misiņa. Rīga, 1991; Mellēna M., Muktupavels V., Е. Splčs Ziemas svētki. Rīga, 1990; Rudens grāmata. Rīga, 1991; Liela diena. Rīga, 1990; Metenis. Rīga, 1990.

208

Latviešu tautas dzīvesziņa. Audzinātāja stundu programma. Rīga, 1991.

209

H. Biezais. Op. cit. lpp.

210

J. Bračs «Aistu (baltu) nācijas vienibas un kopējas valsts atjaunošanas ideja», в Viedas Vēstis, 1993, № 3, lpp.

211

Saivars. Op. cit., 83.

212

В. А. Шнирельман Неоязычество и национализм (Восточноевропейский ареал). М., (Серия «Исследования по прикладной и неотложной этнологии». Российская Академия наук, Институт этнологии и антропологии. № 114). О механизмах и путях якутской этнической мифологизации см.: Е. Н. Романова «Этнический феномен народа саха: мифосимволическая система, “культуро-творчество” и понятие “границы”», в Социальная и культурная дистанция. Опыт многонациональной России. М., 1998, с. 152–171.

213

M. Hroch Social Preconditions of National Revival in Europe. Cambridge, 1985.

214

Э. Хобсбаум Нации и национализм после 1780 г. СПб., 1998, с. 302–303.

215

О результатах анкетирования см.: А. Б. Крылов «Абхазия. Социальный портрет непризнанного государства», в Азия и Африка сегодня, 1998, № 11, (42–46); А. Б. Крылов «Конфессиональный состав населения Абхазии», в Независимая газета, 14.01.1998; А. Б. Крылов «Абхазия в блокаде. Факты», в Содружество НГ, 1997, № 1.

216

Это мнение господствовало не только среди советских, но и зарубежных ученых. Например, американка Пола Гарб утверждала: «В настоящее время большинство абхазов предпочитают атеизм, что, по их мнению, более разумно, чем старые предрассудки». – П. Гарб Долгожители. М., 1986, с. 24.

217

Необходимо отметить, что употреблявшиеся в прошлом и ныне пишущими по-русски авторами для обозначения верховного Бога абхазов наименования Анцэа и Анцва весьма приблизительно передают сложное сочетание звуков «ч», «ц» и «щ» с придыханием и энергичным на них ударением в середине слова. Эти бытующие ныне наименования настолько мало соответствуют своему оригиналу, что практически все наши абхазские собеседники поначалу даже не понимали, о чем идет речь.

218

«Апаимбар» может переводиться как «пророк», а также «старший человек», пользующийся авторитетом у «младших» родственников и знакомых.

219

Слово происходит от абхазского «ашара» – дележка.

220

Показательно, что в древности голубка считалась священной в Малой Азии (а также у славянских племен) – см.: А. Донини Люди, идолы и боги. Очерки истории религий. М., 1966, с. 47.

221

Из последних публикаций на эту тему см., например: М. Лордкипанидзе «Неотъемлемая часть Грузии», в Распятая Грузия. СПб, 1995, с. 5–9.

222

Имелся в виду лидер грузинской оппозиции Звиад Гамсахурдиа – сторонник лозунга «Грузия – для грузин» и отделения Грузии от СССР.

223

Несколько другая трактовка событий, связанных с этим молением, дана Спартаком Жидковым в книге «Бросок малой империи». Автор указывает, что в 1989 г. «абхазы оставались враждебны грузинскому национальному движению, видели в нем только плохое. Они даже обращались на одном своем сходе к старым языческим богам, прося у них защиты против новоявленных врагов. Неизвестно, кто был тому причиной – древние боги или советские спецслужбы, – но вскоре, 13 октября, в автомобильной катастрофе погибли несколько лидеров грузинских неформалов, в том числе Зураб Чавчавадзе и наиболее выдающийся из вождей – Мераб Костава» (С. Жидков Бросок малой империи. Майкоп, 1994, с. 73).

224

См.: А. Б. Крылов «Традиционные институты абхазов: прошлое и современность», в Идентичность и конфликт в постсоветских государствах. М., Московский центр Карнеги, 1997, с. 195.

225

Как нам рассказал жрец святилища Лапыр-ных Золотинска Цымцба, в селе Бармыш, где проживает его фамилия, «ацу-ныху» проводят только мужчины проживающих там фамилий. Однако подобная практика, похоже, становится все более редкой.

226

Другой способ избежать – принести искупительную жертву у сухого или старого дерева (Ф. Гочуа уточнил, что это должен быть дуб) либо в своем фамильном святилище, ажире и т. п. – там, где «сказанных слов не услышат чужие уши». При этом, однако, весьма вероятно, что такая жертва может оказаться безрезультатной.

227

Аналогичные положения содержатся в клинописных текстах молений царей-первосвященников Хеттской империи. Так, в «Молитве во время чумы» царя Мурсилиса II (XIV в. до н. э.) говорится: «Грех переходит с отца на сына. И на меня перешел грех отца». И далее: «Если кто разгневает бога, разве не убьет его бог, и не только его одного? Разве не погубит и его жену, его детей, его потомков, его родственников, его слуг и служанок, его скот, его овец, его урожай, разве не навлечет на него грозную кару?» – В. Замаровский Тайны хеттов. М., 1968, с. 287–288.

228

Показательно, что по единодушному убеждению наших абхазских собеседников преступник без всяких колебаний может принести ложную клятву в церкви или мечети.

229

Эхо Абхазии, 1998, 19 марта.

230

Конституция Республики Абхазия. Сухуми, 1994, с. 5.

231

Там же, с. 6.

232

Работа была выполнена при финансовой поддержке, предоставленной в рамках конкурса индивидуальных исследовательских проектов Программы по глобальной безопасности и устойчивому развитию Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров.

233

«Рунвiра: що вона сповiдуе», в Лiтературна Украiна, 24 червня 1993.

234

Л. Силенко Мага Вiра. Spring Glen, N. Y., 1979.

235

Там же, с. 605, 650, 825.

236

«Наука, культура, свiтогляд», в Людина i свiт, 1987, № 11 (17, 20); С. П. Плачинда Словник давньоукраiнськой мiфологii. Киiв, 1993, с. 6.

237

Слово, листопад, 1990 (3).

238

В. Ф. Рубан «Про виваженiсть полiтичних заяв», в Слово, листопад, 1990.

239

В. Ф. Рубан Химера: поэзii. Киiв, 1989, с. 150, 152–153, 165, 168, 173, 180, 185.

240

См., напр.: П. Кислий «Елiта нацii, мова i гiднiсть», в Голос Украiни, 19 серпня 1995.

241

«Декларация основних принципiв Украiнськоi селянско-демократичноi партii», в Лiтературна Украiна, 5 липня 1990.

242

Влесова книга. Легенди. Митi. Думи. Скрижалi буття украiнського народу. Киiв, 1995, с. 7, 8, На самом деле версию об украх придумал в середине XIX в. А. Чертков. Она вскоре была забыта, так как ни один специалист ее не воспринял.

243

Там же, с. 9.

244

Ср.: Б. Яценко «Про Троянь», в Архiви Украiни, 1970, № 6 (34–43), и Влесова книга… с. 8–9, 247–249.

245

Космос древньоi Украiни. Киiв, 1992, с. 263–265.

246

В. Довгич «Материк IндоЕвропа», в Онуки Дажбожi; Походження украiнського народу, кн. 1-Киiв, 1996–1997, с. 7–9.

247

Р. Iванченко Iсторiя без мiфiв. Бесiди з iсторii украiнськоi державностi. Киiв, 1996.

248

О. Халецький «Евразiйство як здiйснення украiнськоi iдеi», в Нацiоналiст, 1994, № 1.

249

См., напр.: I. Бiлик Меч арея. Киiв, 1990, с. 442.

250

Г. Лозко Украiнське язичництво. Киiв, 1994.

251

Там же, с. 4–5, 80.

252

Там же, с. 92–96.

253

Там же, с. 6.

254

Там же, с. 7.

255

Там же, с. 80.

256

«Дружня зустрiч в Центрi“ Свiтовид”», в Сварог, 1997, № 6 (6).

257

Г. Лозко «Украiнське язичництво i сучаснiсть», в Сварог, 1997, № 6 (5).

258

Г. Лозко Украiнське язичництво, с. 86–87.

259

Г. Лозко Украiнське язичництво i сучаснiсть.

260

Г. Лозко «Етнiчна релiгiя як наукове поняття», в Сварог, 1998, № 8 (5).

261

«Етнiчна вiра, духовна культура i доля держави», в Вечерний Киев, 7 июня 1996 г., с. 11.

262

Г. Лозко Украiнське язичництво, с. 40, 76; она же. «Богиня Дана», в Сварог, 1997, № 5 (8–9); она же. «Волхви», в Сварог, 1997, № 5 (11–18); она же. «Що означае слово “язичництво”?», в Сварог, 1998, № 8 (47–48). См. также: А. Богород «Календар в iсторii народу», в Сварог, 1997, № 5 (34–39).

263

Я. Орiон «Голос предкiв», в Сварог, 1997, № 6 (21–26).

264

Свiтояр «“Не вбивай” по-християнськи», в Сварог, 1997, № 5 (21–28); он же. «Привид християнства. Руйнiвнi заповiдi Iсуса Христоса», в Сварог, 1997, № 6 (35–38).

265

Г. Лозко Украiнське язичництво, с. 58.

266

Там же, с. 75–81.

267

«Иван Франко и Библия», в Сварог, 1997, № 5 (2).

268

И. Ивакив «Наша судьба», в Нескорена нацiя, (1996), (апрель), № 2 (5); П. Чемерис «Жидiвський Армагедон», в Нескорена нацiя, 1997, № 7–8 (4–6).

269

С. Плачинда «Спустимось на грiшну землю», в Вечерний Киев, 6 августа 1997 (4).

270

М. Молявко «Для кого украiнцi стануть гумосом в Украiнi», в Вечерний Киев, 16 сентября 1997 (4).

271

Свiтояр «“Не вбивай” по-християнськи», в Сварог, 1997, № 5 (23).

272

Р. Морозовський «Вiршi», в Сварог, 1997, № 5 (31–32).

273

Свiтояр «“Не вбивай”…», с. 23, 26–27.

274

У. Росин «Мы желаем возвратить мир себе», в Родные просторы, 1998, № 1 (36) (8–9).

275

В. Добжанський «Вечiр украiнського язичництва», в Сварог, 1997, № 5.

276

Г. Лозко Украiнське язичництво, с. 81-О праздновании Перунова дня см.: Сварог, 1997, № 5, с. 41.

277

Сварог, 1998, № 8 (2).

278

Там же.

279

«Украинские язычники обвиняют президента», в Радонеж, 1998, (январь), № 1–2 (27).

280

Р. Кухаренко «Бюрократична вiдписка», в Сварог, 1998, № 8 (40).

281

«Звернення президенту Украiни Л. Кучмi», в Сварог, 1998, № 8 (40).

282

Филарет «Рiздво Христове та його онтологiчне значення для людства», в Сварог, 1998, № 8 (37–39).

283

В. Шапошник «Маскарад в рясах», в Сварог, 1998, № 8 (36).

284

Й. Тринкунас «Балтiйськi язичники», в Сварог, 1997, № 5.

285

С. Филатов, А. Щипков «Язычество. Рождение или вырождение», в Дружба народов, 1994, № 11–12; они же. «Поволжские народы в поисках национальной веры», в Религия и права человека. На пути к свободе совести, т. М., См. также: И. Г. Мокроусова «К вопросу о национальном самосознании марийского народа», в Исторические очерки. Материалы научной конференции III Тарасовские чтения. Йошкар-Ола, 1997, с. 59.

286

Текст устава см.: Пробуждение финно-угорского Севера. Опыт Марий-Эл, т. М., 1996, с. 217–222.

287

А. И. Якимов «Чимарий – языческая религия народа мари», в Узловые проблемы современного финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1995, с. 199.

288

С. Филатов, А. Щипков «Сотая епархия. Последний языческий народ Европы», в Независимая газета, 17 марта 1994, с. 5; они же. Язычество.…, с. 186; они же. Поволжские народы…., с. 277–284; А. Изергин (А. И. Якимов) «О культовых обрядах марийцев», в Сельская новь (Новоторъяльский район Марий-Эл), 4 ноября 1993 г.; С. М. Червонная Все наши боги с нами и за нас. М., 1999, с. 208.

289

В. Д. Шаров «Этнополитическая ситуация в республике Марий-Эл», в Развивающийся электорат России. Этнополитический ракурс, т. 2 Выборы – М., 1995, с. 54–55; он же. «Этнополитическая ситуация в республике Марий-Эл» (Выборы – 1995), в Развивающийся электорат России. Этнополитический ракурс, т. 3 Выборы – 95, вып. М., 1996, с. 149–150.

290

В. С. Соловьев По пути духовного прогресса. Йошкар-Ола, 1987, с. 126–130; Н. Ефимова «Встретимся в юмо-ото?», в Марийская правда, 2 декабря 1992, с. 2.

291

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 183.

292

С. Н. Исанбаев, В. И. Шабыков «Современные верования марийцев (по материалам социологических исследований)», в Узловые проблемы современного финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1995, с. 126-Несколько иные цифры дают В. С. Соловьев (Указ. соч., с. 126) и В. Д. Шаров (Современная этнополитическая ситуация в республике Марий-Эл в свете проблем возрождения финно-угорских народов. Рукопись). По мнению ряда других авторов, доля двоеверов достигает 60 %. См.: С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 183; они же. Поволжские народы…, с. 277.

293

С. Филатов, А. Щипков Язычество.…, с. 183; они же. Поволжские народы.…, с. 277.

294

См. напр.: Г. Е. Шкалина «Культурная идентификация финно-угорских народов», в Узловые проблемы современного финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1995, с. 194–196.

295

А. Изергин (А. И. Якимов). Указ. соч.

296

А. И. Якимов «Чимарий – языческая религия народа мари», в Узловые проблемы современного финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1995, с. 198.

297

Там же, с. 199; А. М. Соловьев «Проявления синкретизма в религиозных текстах мари», в Исторические очерки. Материалы научной конференции III Тарасовские чтения. Йошкар-Ола, 1997, с. 45–49.

298

Н. Ефимова. Указ. соч.

299

Н. С. Попов «На марийском языческом молении», в Этнографическое обозрение, 1996, № 3 (135).

300

С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 279; Л. М. Минц «Священные рощи мари», в Вокруг света, 1996, № 1 (36).

301

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 185.

302

А. Изергин. Указ. соч.; Г. Макаров «Жертвоприношение. В Марий-Эл пролилась кровь… священных водоплавающих», в Огонек, 1995, № 47 (4–5); А. Сагирова «Куприяново, год 1995-й», в Вестник района (Сернурский район Марий-Эл), 13 октября 1995 г.; Н. С. Попов. Указ. соч.; Л. М. Минц. Указ. соч., с. 40; НТВ, 7 июля 1997 г.

303

НТВ, 7 июля 1997 г.

304

Г. И. Ибулаев «К вопросу о язычестве марийцев Башкортостана», в Второй Международный конгресс этнографов и антропологов, 1–5 июня 1997, ч. Уфа, 1997, с. 113.

305

А. Юзыкайн «Там, где солнце всходит и заходит», в История и культура марийского народа. Хрестоматия для учащихся V–VI классов средней школы. Йошкар-Ола, 1993.

306

Марийский мир (иформационно-статистический справочник). Йошкар-Ола, 1996, с. 2–3.

307

И. Г. Мокроусова. Указ. соч., с. 56–57.

308

С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 282–283; В. Петрушко «На марийской земле», в Православная Москва, 1996, № 26–27 (6).

309

Марийский мир…, с. 3.

310

Новые религиозные организации России деструктивного и оккультного характера. Справочник. Белгород, 1997, с. 89–90.

311

Н. И. Шутова «Особенности удмуртского святилища Лек Ошмес», в Узловые проблемы современного финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1995, с. 197–198.

312

К. И. Куликов, Л. С. Христолюбова «Этнополитическая ситуация в Удмуртской республике в 1993 г.», в Развивающийся электорат России. Этнополитический ракурс, т. 2 Выборы – М., 1995, с. 154–155; С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 272.

313

К. И. Куликов, Л. С. Христолюбова. Указ. соч., с. 156–157; С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 275.

314

Это отличается от камерных традиционных ритуалов, в которых участвовали только мужчины. См.: Н. И. Шутова. Указ. соч.

315

С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 273, 276; В. Е. Владыкин, А. Е. Загребин Неоязычество в контексте современной религиозной ситуации в Удмуртии. Рукопись.

316

В частности, пришедший с Запада кришнаизм. Достаточно упомянуть, что в Удмуртии сейчас действует «Общество сознания Кришны» и «Бхагават-Гита» переводится на удмуртский язык. Недавно П. Лебедев перевел и издал на удмуртском языке книгу Шри Прабхупады (А. Ч. Бхактиведанта Свами) «Жизнь происходит из жизни»).

317

В. Е. Владыкин. Устное сообщение. 3 июня 1997 г.

318

Т. Г. Миннияхметова «Основы верований закамских удмуртов», в Второй Международный конгресс этнографов и антропологов, 1–5 июня 1997 г., ч. Уфа, 1997, с. 113–114.

319

Варсанофий «Обращение епископа Саранского и Мордовского Варсанофия ко всем верным чадам Православной церкви Мордовии», в Известия Мордовии, 7 апреля 1995, с. Об этом см.: В. Е. Владыкин «Неоязычество удмуртов: современное состояние и перспективы», в Второй Международный конгресс этнографов и антропологов, 1–5 июня 1997 г ., ч. Уфа, 1997, с. 104–105; В. Е. Владыкин, А. Е. Загребин. Указ. соч.

320

В. Шкляев «Православие и язычество», в Русь Державная, 1994, № 7 (5).

321

В. В. Маресьев «Общественные движения в Мордовии. Аналитический обзор», в Общественные движения в Мордовии. Документы. Материалы. М., 1993, с. 63.

322

Е. Четвергов «Возрождение», в Советская Мордовия, 13 мая 1991 г. (3).

323

В. В. Маресьев «Становление и развитие новых общественно-политических объединений в Мордовии в 1988–1992 годах. Этнический фактор», в Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Рукопись. М., 1996, с. 215.

324

Е. Н. Мокшина «Этническая ситуация в Республике Мордовия на современном этапе», в Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Саранск, 1997, с. 15.

325

С. Филатов, А. Щипков Язычество.…, с. 178–179; они же. Поволжские народы…, с. 260–261.

326

«Жертвоприношение», в Вечерний Саранск, 25 июля 1996 г.; В. В. Маресьев «Национализмы Мордовии», в Доклад, прочитанный на конференции «Второе национальное возрождение. Национализм, национальные движения и образование национальных государств в поздне– и посткоммунистических обществах». М., Институт этнологии и антропологии РАН, 15–19 мая 1997 г.

327

Жертвоприношение…

328

В. В. Маресьев Становление и развитие…, с. 114–115.

329

Е. Н. Мокшина «О месте язычества в современной жизни мордовского народа», в Гуманитарные науки и образование: проблемы и перспективы. Материалы I Сафаргалиевских научных чтений. Саранск, 1997.

330

Н. Ф. Мокшин, Е. Н. Мокшина «Этническая ситуация в Мордовии на современном этапе», в Второй Международный конгресс этнографов и антропологов, 1–5 июня 1997 г ., ч. Уфа, 1997, с. 134–135.

331

Жертвоприношение…

332

В. В. Маресьев Общественные движения… с. 63; Е. Н. Мокшина О месте язычества…; Н. Ф. Мокшин Религиозные верования мордвы. Саранск, 1998, с. 214–215.

333

С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 276.

334

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 182.

335

С. Филатов, А. Щипков Поволжские народы…, с. 266–268; В. П. Иванов Устное сообщение, 2 июня 1997 г.

336

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 182–183.

337

А. Сагирова. Указ. соч.; Н. С. Попов. Указ. соч., с. 140.

338

В. П. Станьял «Табуированный пантеон чувашской религии», в Второй Международный конгресс этнографов и антропологов, 1–5 июня 1997 г ., ч. Уфа, 1997, с. 118–119.

339

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 183.

340

П. Баринов «Суеверие или мудрость души?», в Хыпар, 1997, № 2 (3).

341

«Чуваши возрождают Тэнгризм и тюркские имена», в Безнен юл, 1998, (ноябрь), № 6 (1–2).

342

Н. Краснов, Б. Алексеев «Российский самородок», в Журнал Московской Патриархии, 1998, № 5 (36–40).

343

«Завещание И. Я. Яковлева чувашскому народу», в Журнал Московской Патриархии, 1998, № 5 (35–36).

344

С. Филатов, А. Щипков Язычество…, с. 183; они же. Поволжские народы…, с. 269.

345

В. П. Иванов Устное сообщение, 2 июня 1997 г.

346

К. Ф. Жаков Под шум северного ветра. Сыктывкар, 1990, с. 385–393.

347

Там же, с. 437–438.

348

Там же, с. 454.

349

К. Ф. Жаков Биармия. Коми литературный эпос. Сыктывкар, 1993.

350

Н. Красильникова Мы были, есть и будем, или перед коми народом шляпу снимать. Д. Визябож, 1997, с. 17–18.

351

К. П. Попов Священная роща Хетага. Владикавказ, 1995, с. 62-Правда, православное духовенство дает иную интерпретацию этим событиям. Утверждается, что многие языческие святилища расположены на местах бывших христианских церквей. В том числе, отмечается, что в роще на Алагирской трассе до революции стояла часовня, посвященная св. Георгию Победоносцу. Ведь, по преданию, именно он спас Хетага, бывшего христианином, от его врагов. Излагая все это, священник о. Мануил с неудовольствием отмечает, что в нынешней Осетии появившееся якобы недавно язычество вызывает больше энтузиазма, чем древнее традиционное с аланских времен христианство. См.: о. Мануил «Российские святыни на аланской земле», в Русь державная, 1995, № 5 (5).

352

Т. Е. Дзеранов «Влияние государственных форм религии на духовную культуру осетин и причины сохранения языческих верований в Осетии», в Доклад на заседании Научного Совета Музеев России «Проблемы этнокультурной истории региона и их музейная интерпретация». Ставрополь, 27–31 мая 1996 г.

353

Л. Х. Абрамян. Устное сообщение, 15 августа 1994 г.; Л. Х. Абрамян. Письмо автору, 25 мая 1997 г.

354

Л. Х. Абрамян. Письмо автору.

355

А. Е. Тер-Саркисянц Армяне. История и этнокультурные традиции. М., 1998, с. 223–224.

356

А. Буниатян «Индоарийская ведическая традиция в Армении», в Мифы и магия индоевропейцев, вып. М., 1995, с. 192–211.

357

Л. Х. Абрамян. Письмо автору.

358

Ю. Кульчик, Х. Джабраилов «Кумыкский этнос: поиск собственного места в многонациональной республике», в Дагестан: кумыкский этнос. М., 1993, с. 7–8.

359

З. Аглиуллин «Нинди сон ул хакыйкать?», в Безнен юл, 1998, (январь), № 1 (3) (1); Ф. Мухитов «Веры истинные и навязанные», в Безнен юл, 1998, (январь), № 1 (3) (1, 2); Чуваши возрождают.…

360

Т. Акбашев «На пути к национальной идее», в Безнен юл, 1997, (ноябрь), № 1 (3).

361

Ф. Мухитов. Указ. соч.

362

З. Аглиуллин «Ан», в Безнен юл, 1997, (ноябрь), № 1 (1).

363

А. Казантюрк «Наш путь», в Безнен юл, 1998, (февраль), № 2 (4) (1).

364

А. Галимзянов «Верования и магия тюрков», в Безнен юл, 1997, (ноябрь), № 1 (4); А. Хисам «Основные принципы тенгризма», в Безнен юл, 1997, (декабрь), № 2 (1); он же. «Основные принципы тенгризма», в Безнен юл, 1998, (январь), № 1 (3), (4).

365

А. Хисам Основные принципы…; он же. «Жир-Су иясе», в Безнен юл, 1998, (ноябрь), № 6 (1–2).

366

Р. Безертинов «Как духи предков спасли Японию от нашествия монголов», в Безнен юл, 1998, (январь), № 1 (3) (2–3). Ф. Мухитов. Указ. соч.

367

Р. М. Мухаметшин «Тенгрианство и некоторые тенденции возрождения язычества в Татарстане в 1990-е гг.», в Доклад на 3 Всероссийском Конгрессе этнографов и антропологов 9 июня 1999 г .

368

Ф. Т. Кузбеков История культуры башкир. Уфа, 1997, с. 23–28.

369

Об этом см.: А. Асанканов Кыргызы: рост национального самосознания. Бишкек, 1997, с. 162.

370

А. Асанканов. Личное сообщение, 11 июня 1999 г.

371

Ш. Нурпеисова «… Вновь становиться Востоком», в Свободная мысль, 1995, № 3 (90).

372

Р. Сефербеков. Устное сообщение.

373

С. М. Червонная. Указ. соч., с. 199–202.

374

А. Заремба. Личное сообщение, 3 сентября 1998 г.

375

Н. Бекиров «Право крымских татар как коренной нации Крыма на самоопределение. Украинское государство и современная этносоциальная ситуация в Крыму», в Кримськi татари: iсторiя i сучаснiсть (до 50-рiччя депортацii кримськотатарского народу). Матерiали мiжнародноi науковоi конференцii. Киiв, 1995, с. 59.

376

А. Айбабин, М. Заверяев. Личное сообщение, 27 мая 1999 г.

377

А. В. Анохин «Бурханизм в Западном Алтае», в Сибирские огни, 1927, № 5; Л. Мамет «К вопросу о сущности бурханизма», в Революционный Восток, 1929, № 7.

378

С. Филатов, А. Щипков «Экологический буддизм или национальное рерихианство: Бурханизм – религия алтайского пастуха», в Независимая газета, 21 октября 1998, с. 16.

379

А. Ю. Карпухин «Бурханизм на Алтае – два этапа (начало и конец XX в.) и два способа оформления этнического самосознания», в Этническое и языковое самосознание. М.,1995, с. 67–68.

Content

Виктор Шнирельман
Неоязычество на просторах Евразии

Введение

В. А. Шнирельман Перун, Сварог и другие: русское неоязычество в поисках себя

1. Неоязычество как новая русская идеология

2. Изобретение религии

3. В. М. Кандыба: путь к русскому протестантизму?

4. В поисках языческих богов

5. Общинная жизнь

6. Неоязычество и христианство: братья-недруги?

Е. Л. Мороз Язычники в Санкт-Петербурге

В. Б. Яшин «Церковь православных староверов-инглингов» как пример неоязыческого культа

А. В. Гурко Неоязычество в Беларуси: предпосылки и условия возникновения, организационные формы, перспективы

С. И. Рыжакова Dievturiba. Религиозно-национальная идея и ее реализация в Латвии

Учение диевтуров

Что такое «диевтуриба»?

Священный пантеон

Мир и человек

Этика диевтурибы

Э. Брастыньш и его теория национализма

Культовые отправления диевтуров

А. Б. Крылов Абхазия: традиционная религия в политической и социальной жизни современного непризнанного государства

В. А. Шнирельман Назад к язычеству? Триумфальное шествие неоязычества по просторам Евразии

1. Украина

2. Литва

3. Финские народы Среднего Поволжья и Волго-Камья

4. Чуваши

5. Коми

6. Осетия

7. Армения

8. Тенгрианская идея против ислама?

9. Есть ли пределы экспансии неоязычества?

Заключение

Резюме

Сведения об авторах

Примечания