Дело в руках

ДЕЛО В РУКАХ

Повесть

ПЛАТОШНИЦЫ

Дело в руках надежней богатства

На улице сильно крутит метель, говоря по-здешнему, буран, а в избе той чисто и уютно, покой и тишина. И если бы не помурлыкивающий из угла динамик, да не электролампочка на сто ватт под потолком, да не одежный шкаф из типовой ширпотребовской серии, недавно заступивший на место сундука, то показалось бы, что время остановилось здесь, замешкалось и совсем не торопится идти дальше. Да и вам невольно захотелось бы остановиться и приглядеться ко всему, что здесь есть. Хоть к тому вон сундуку, который доживает свой век за печкой и на котором выписано: «1901 годъ. Станицы Н-здвиженской» (Новоздвиженской). И к иконке, изображающей богоматерь с младенцем, которая никак не похожа на некогда неприступных, устрашающих богов, а выглядывает из-за кружевных занавесочек смиренно и занимает в избе такое же скромное место, как хозяйка избы — в истории людской. Сундук — это конечно же «папашино придано», а иконка — «мамашино благословение».

В таких избах царит нечто непоколебимое и мудрое. И голос хозяйки звучит так же глубоко, как голоса стародавних мудрецов.

— Вот я и говорю: настоящее, хорошее дело в руках — верней самого большого богатства, надежней любой сберкнижки. Богатство, оно что? Есть оно — и нет его, было да уплыло. А дело завсегда выручит и в люди выведет.

Тетя Лиза сидит как раз под лампочкой на табурете, твердо уперев ноги в подставку — крохотную, игрушечного вида скамеечку. Она вяжет. Спицы в ее руках скачут весело, ровно и сноровисто, будто ладные лошадки, хорошо натренированные в рабочем беге. Сидит она чрезвычайно прямо, слегка развернув плечи и подавши вперед грудь.

Напротив нее, на диване — семнадцатилетние Оля и Света. Они застыли в неудобных позах, очень сутулятся, напряженно нагнувшись над вязанием. Спицы у них ползут медленно, будто ощупью, и с частыми остановками. Они учатся.

Тетя Лиза — на самом деле давно уже не тетя, а бабушка — ей под семьдесят. Но все поголовно зовут ее тетей Лизой. Это еще довольно крепенькая старушка, очень легкая на подъем и на удивление трудоспособная. Она из тех, которые работать начали чуть ли не сразу же после того, как научились ходить. Из тех, которые в первый же год замужней жизни вели все хозяйство, крутились как угорелые и успевали всюду. Рожали они чуть ли не посреди морковных грядок и капустных лунок. (Может, поэтому здесь не говорят, что младенцев приносит аист, а говорят, что их находят под капустой.) Такие, когда они входили в полную бабью силу, только понаслышке знали об абортах, которые считали тяжким грехом, чуть ли не пожиранием младенцев. Поэтому природа в них развивалась как хотела и куда хотела — куда ей сподручней развиваться. Они не знали учрежденческого сидения, которое сутулит, дает излишний жир в верхнюю половину тела и сушит ноги. Не знали людской тесноты и давки, квартирной и автобусной сутолоки на малых пятачках. Они работали и дышали на приволье и на просторе. Может быть, именно поэтому ни война, ни похоронка на мужа, ни послевоенные тяготы не согнули тетю Лизу. Она и сейчас еще ничего: голубенькие глаза, хоть и выцветшие, не потеряли былой живости, и цвет лица вполне здоровый. Но главное ее достоинство — спокойный нрав, характер ровный, без срывов. Этот характер формировался под влиянием широко известных простейших истин: живи не хуже и не лучше других, вперед не суйся, но и позади не оставайся, чему быть, тому не миновать. Истины эти хоть и не вдохновляют на исключительные поступки, но зато являются хорошими подручными у времени, которое, как известно, залечивает душевные раны. Наложило добрый отпечаток на характер и се занятие, которое всегда было — только для души, которое сопровождало всю ее жизнь и, в конце концов, стало главным. Это занятие — вязание пуховых платков.

Теперешнее покойное состояние тети Лизы обусловлено еще и тем, что все у нее в доме в полном порядке, все к зиме она сделала заблаговременно. Заблаговременно помазала и побелила, где надо, заделала, залатала и покрасила. С запасом времени закупила дрова и уголь, завезла, распилила, уложила. Заранее подправила, что надо — сарай-курятник, завалинку, крыльцо и прочее. Не все, конечно, делала своими руками, приходилось входить в расходы — нанимать, платить и переплачивать, и бутылку ставить. Но главное — все загодя, в погожие дни, до дождей и холодов.

И вот теперь она в тепле и чистоте сидит, вяжет и рассказывает о своей жизни и о платках — какую роль они в ее жизни сыграли.

Света и Оля — ее квартирантки. Света — востроглазая симпатюшка с очень подвижным, смешливым лицом, с копной коротко остриженных волос, отливающих при электрическом свете то ли рыжим, то ли золотистым. Оля — смуглая девушка, с чертами, которые уж начали оформляться в сосредоточенный, несколько даже строгий лик. В сравнении со Светой она будет поспокойнее, постепеннее — из тех, которые сначала посмотрят, а потом уж голову повернут.

Живут здесь Света и Оля совсем недавно, платят в месяц по десятке. Но приняла их тетя Лиза больше не из-за этих двух десяток: хлопот с ними куда больше, чем на двадцать рублей, особенно при тети Лизином характере — то прибрать за них приходится, а то и подкормить, когда прозевали, не приготовили себе, либо с припасами нехозяйственно обошлись. Да еще разных мелких тревог в избытке — куда ушли, зачем ушли, где задержались, с кем бродят.

А приняла она их скорей всего из-за того, что «стены заедают»: постоянно быть в избе одной да одной тоскливо, а вечерами даже жутковато, особенно длинными зимними вечерами. И еще потому взяла, что уж очень напросились.

Ну, напросились-то девушки не сами, а их матери, приезжавшие из села, когда их устраивали в городе. И именно к тете Лизе, потому что все в округе как раз к ней присоветовали.

Работать Оля и Света пока начали в ателье индивидуального пошива и собираются поступить либо в техникум, либо в училище — куда удастся. Когда матери привели их на жительство к тете Лизе, то очень упрашивали, чтобы она за ними присматривала, не давала бы разгуливаться и приучала бы к делу. А поскольку большое дело у нее одно — вязание платков, то к нему она и стала их приучать. Это уж само собой получилось.

Вот и сидят они сейчас на диване — коленки к коленкам и старательно вывязывают петли.

Примерно в шаге от дивана находится дверь, ведущая в маленькую комнату-боковушку. Это место обитания еще одного квартиранта, который то появляется здесь, то надолго куда-то уходит.

За окнами между тем начинает закручивать все сильней, порой даже посвистывает, в трубе подвывает. Здесь же, в избе, все прибывает тепло, потом становится совсем жарко, потому что топила сама тетя Лиза. Девушки раскраснелись, разомлели, поснимали с себя все, что только можно снять, и теперь сидят в одних летних халатиках без рукавов.

— Да, стоящее дело в руках — верней всякого богатства, — слышится голос из давней давности.

— У меня племянницы так же жили. Тоже из села. Работали и в институт готовились, на курсы ходили. Их я тоже, бывало, как время выпадет, все подталкивала: садитесь, мол, да учитесь вязать, пока я жива. С таким делом в руках, мол, никогда не пропадете. На самый трудный день оно пригодится.

Она отводит в сторону правую руку, за которой тянется, разматываясь, серебристая нить, усаживается поудобнее и опять углубляется в вязание. Перед ней стоит еще один табурет. На нем раскинут черный плат, а при ближайшем рассмотрении — кусок старого черного материала, то ли штапеля, то ли крепдешина. На этом на черном серебристо-белая паутинка смотрится лучше, узоры и петли видятся более четко — ятно, как сказала бы тетя Лиза, потому он и раскинут.

— Со мной как раз так и вышло, когда сюда в город перебралась. Сначала-то сын Павлуша приехал — доучиваться. Он здесь один мытарился, а я в селе одна. А чего, думаю? Взяла, коровенку продала, дом — и сюда. На квартиру устроились, а дальше что? Деньжонки-то есть, а надолго ли они? Они ведь как вода текут, деньги-то.

А с работой я немного растерялась. Ну, куда, думаю, без специальности? В сторожихи — страшновато, город незнакомый. В посудомойки или на стройку — здоровье уж не то. Тут-то и настал для меня черный день. Тут-то меня платки и выручили.

У нас ведь к ним сызмальства приучали. Сысстари веков велось в наших местах это рукоделье. Ажурными, паутинными пуще всего славились Верхне-Озерная, Донская, Желтое, Дубиновка, — и дальше следует длинный перечень деревень и старинных поселков. — А гирьяльски, вязовски, никитински и ишшо сюда в сторону — те больше по теплым пуховым шалям.

Говорит она на «о» и с усеченными окончаниями. Но «окает» она совсем не так, как, скажем, «володимирцы» или «вологодцы», а ближе к самарским, вообще к нижней Волге, только значительно покруче — что называется «наворачиват». У этого говора своя богатая история.

Предполагается, что пришел он на Яик с Волги вместе с людьми, бежавшими за волей из Московского государства. И в противоположность говорам Центральной России, которые потом смягчались и пошли на «а», этот, ушедший далеко за Волгу, наоборот, еще больше ударился на «о». Укоренился этот говор на Яике прочно и вот дожил до наших дней. И сейчас еще довольно крепко держится во многих поселках, бывших редутах и хуторах и даже некоторых городских окраинах.

— Ну, настояшши мастерицы всяки платки вяжут. Я-то, к примеру, и теплы серы с молода хорошо умела, и ажурны паутинки. Помню, ишшо вот такой была, от горшка два вершка, а мамака меня все приучала. А потом, когда уж на посиделки стали ходить, нас без платков и не пускали. Бывало, идешь туда, а тебя проверят, сколько связано. А оттуда приходишь — опять проверят, на сколько сумела продвинуться. Только на святки не заставляли вязать. Нам, девчатам, за то святки больше всего и нравились.

Она словоохотлива до чрезвычайности и может говорить часами, даже сутками, лишь бы чьи-нибудь уши были. Под эти рассказы вы можете спокойно что-то делать, можете вздремнуть, перекинуться свежей новостью и пересмехнуться — а она все будет говорить и говорить, пока ее не перебьют. Девушки и не перебивают, а слушают со вниманием. Поскольку живут они здесь совсем недавно, такой полный, а не урывками, вечер с вязанием, как сегодня, выдался чуть ли не в первый раз, и все эти тети Лизины рассказы им в новинку.

— Ну вот. И обратилась я, значит, к платкам. В колхозе-то все приходилось вязать как придется, да когда придется — в те поры не до того было. А тут на одни платки села. Они ведь, сколько вот помню, во все времена в цене были и спрос на них был большой. А тут, как послевоенны голодны годы прошли, они опять подниматься стали. Накупила я пуху на базаре — и за дело. На первых порах в городе все больше теплы пуховы шали шли. А я их немало перевязала. Тетенька Фросинья, покойница, меня учила их вязать. Вот уж мастерица была, царство ей небесно! Хорошо я запомнила ее науку, ее узор да выделку. Вон ту пуховку, что в шифоньере, уж сколько лет ношу, а все останавливают да завидуют. Третьего дни в троллейбусе одна, такая интеллигентна из себя, смотрела, смотрела да и говорит: «Платок-то, мол, какой у вас богатый. Совсем новый, что ли?» — Какой, говорю, новый! Я его, говорю, четвертый год ношу. Только по-настоящему разносила. А он так распушился, прямо шапкой стал. А на прошлой неделе в церкви одна старушка становится рядом и так потихоньку: «Пуховку-то где покупала?» — «Нигде, — говорю, — сама вязала». — «А сколько она, к примеру, стоит по базарной цене?» — Я ей: тебе здесь — базар, что ли? Люди богу молятся, а она…

Тетя Лиза недовольно морщит лоб, пересчитывает петли и постепенно за этим занятием забывает о меркантильной старушке.

— Вот теплы платки на первых порах меня и выручили. Взялась я за дело крепко, время не жалела, зато уж мы постепенно и в силу вошли. А после, как народ побогаче стал, пошли в гору ажурны платки. Я тогда на них перешла.

Ну, в первое-то время очень трудно было. Хозяйка попалась того… все на чужой шее норовила прокатиться. Мы жили за печкой в закутке, а я все их хоромы вымывала да вычищала. И цену с нас драла тоже хорошую, как за комнату. И вторую половину дома с отдельным ходом сдавала квартирантам. Гребла деньги старуха. А уж ленивая была. Нажрется, бывало, и лежит целыми днями на кровати, отдувается, как свинья, да радио слушает. Расползлась вся до уродства. Дом-то ей от мужа достался. Своими руками она такой никогда не справила бы при своей лени.

Тетя Лиза, рассказывая, споро гонит ряд за рядом свою паутинку и время от времени поглядывает за работой девушек — верно-ли они там ведут, точно ли соблюдают число петель и строгость узора. Порой она и подталкивает: «А ты вяжи, вяжи, Света. Ты слушай и вяжи». Света спохватывается, становится сосредоточеннее, и спицы в ее руках словно просыпаются, оживают и выравнивают свой ход.

— А потом я с Анной Донсковцевой встретилась. Опять же через платки. Присматривала она себе на базаре хороший пуховый. Возле моего и остановилась. Платок-то, говорит, у вас отменный изо всего базара. Стала расспрашивать, как вязала, из какого пуху — из здешнего или привозного. Ну, вижу, человек, не так себе, понимат в этом деле. А по говору чувствую: вроде из нашенских. Спросила у нее, откуда, мол, родом. А она — господи! — из Донской! Я там девчонкой много раз была. Мамаша моя оттуда. Она и возила меня туда к своим родным гостить. Дальше — больше, стали разбираться, кто да чьи. И вот ведь, не знашь, где найдешь, где потеряшь: мы с ней, оказывается, еще девчонками играли и даже немного сродственницы. Анна, говорю, да это ты! А она, вишь, в городе давно живет.

Ну, уговорила ее к себе в гости. Больно, мол, поговорить охота. Кругом чужи люди, душу отвести не с кем. Пришли ко мне, чаю попили. Посмотрела она, как я живу, поспрашивала да и говорит: «Лиза, да ты на что силы тратишь? У тебя, говорит, руки золотые. Долго ли за этой хрюшкой будешь подтирать? Тебе, говорит, на люди надо. И пенсию зарабатывать. А ты все в своем закутке».

Вскорости отвела она меня в кооперативну промыслову артель[1]. Ну, а там совсем друго отношение. Вот ведь, производство, и есть производство: смотрят на человека по делам да по рукам, а не по деньгам и не по квартире. Приветили меня, так хорошо обошлися. Сразу как-то на душе светлей стало. И начала я устраиваться. А эта хитрюга-то ну меня отговаривать: да зачем ты, да к чему тебе. Ну, я ее не послушала. А скоро и совсем от нее ушла. Устроилась на квартиру к хорошим людям и поближе к артели. Поработала, пригляделась, а тут и фабрика пуховых платков образовалась[2].

Тетя Лиза откладывает вязание — передышка для глаз и для рук. Придирчиво присматривается к паутинным клочкам, которые успели соорудить Оля и Света. Там вроде бы все движется как надо, и тетя Лиза, не упустив случая использовать испытанный педагогический прием, слегка воркующим голосом подбадривает: «Ну, вот, видишь, теперь намного лучше. Вон как дело-то пошло».

Она немного отдыхает, расслабившись. Обводит взглядом стены, высматривает изъяны в побелке, прикидывает, когда надо перебелить. И вдруг с пристальным вниманием останавливается на том пространстве, которое заключено между краем печки-голландки и старомодной никелированной кроватью. На улице буран все набирает силу, окна сверкают при электрическом свете морозными блестками. А там, перед стеной, между голландкой и кроватью, — тоже буран и морозные блестки. Только они — веселое, сказочное повторение без холода и неуютности, без угрожающего свиста. Там картинная снежная метель, искрящаяся степь смеется. У тети Лизы на минуту вдруг синеют молодостью глаза, потом затуманиваются каким-то воспоминанием или сожалением, и она умиротворенно заключает: «Ну и ладно. Ну и слава богу».

Вот из-за этой сказки сегодня у тети Лизы исключительно приподнятое, даже праздничное настроение, которое выражается в форме особо повышенной и радостной словоохотливости.

— А уж на комбинате да на фабрике-то я всегда на хорошем счету была. Нас, ажурниц, мастериц ручной работы, по особому привечали. Машинна вязка, она все же и есть машинна. Да и только начинали их тогда на машинах. Девчат к ним ставили. Сейчас-то там, говорят, большое производство развернулось. Ну я все же так думаю: какая же машина такую работу сотворит. В нее душу вкладывать надо. А где она у нее душа, у машины-то? Нас, надомниц, мастериц ручной выделки, нечего сказать, хорошо привечали. Ну, не всех конечно. Тех, кто хитрит да норовит обмануть нигде не любят.

Были там у нас две. Платки любили больше за то, чтобы их на базаре перепродавать, а не за то, чтобы вязать. А вязать взялись по необходимости — до пенсии дорабатывали. Бывало, если при них принесу свою паутинку на сдачу, начальник цеха Лидия Ефимовна возьмет мой платок да им на свет покажет. А потом — на весы: «Вот посмотрите, почему у Беловой платок такой тяжелый да качественный? И по весу, и по размеру, и по узору — по всем, мол, статьям высшей категории. А у тебя что?»

А она возьмет — тяп-ляп да побыстрей свяжет. Да еще пуху урвет для себя. Хоть немножко, а утаит. Там и утаивать-то нечего — на одну паутинку меркой сто десять грамм отпускают. У них все рассчитано. Государство не обманешь. Вот и получается у нее платок — тоненькой-хлюпенькой, еле-еле душа в теле. Его видно и так, и без весу видно. Ну, за то ей и пуху потом отпустят — грамм в грамм, тютелька в тютельку.

А я уж вот если не мухлевала, то и отношение ко мне совсем друго. Иной раз смотрю: приемщица возьмет да сверх меры пуху-то мне отвесит. Хоть немножко, а лишку даст. Посмотрю я на весы да на нее — дескать, ошиблась. А она, бывало, махнет рукой и тихонько так: «Да ладно. Ты только молчи». Потому что знат человек — за мной ни один грамм не пропадет.

Экономить на пухе — это уж последнее дело, это уж не платок. Ну и выделка, чистота работы и узор — само собой. Отсюда и качество складывается. А они на фабрике за качество вон как борются. Наши платки-то, говорят, в протчи державы идут. Государство за них, дескать, золотом получат.

Качественный платок что ж, он сам за себя говорит. Вон он — его сразу видно.

И перехватив обе спицы правой рукой, она делает левой широкий приглашающий жест в сторону пространства, заключенного между краем печи и кроватью. И светлеют, и молодеют ее глаза, и морщины разглаживаются. Оля и Света, следуя за взглядом тети Лизы, тоже смотрят в ту сторону и на некоторое время забываются.

Там все сверкает, искрится, смеется, и пляшут веселые новогодние звездочки.

Теперь все это уже окончательное, потому что волны тепла, идущего от духовки, обвеяли его и согнали последние капли воды.

А если отойти на расстояние, которое позволит глазу охватить все поле в один миг, то неистовая белизна как бы тронется легкой дымкой и начнет отдавать в синеву окрашенных светом луны январских сугробов.

Тетя Лиза поднимается, обходит кровать и от стены пристально, даже привередливо рассматривает белое ажурное поле на свет. И открывается оттуда уж иное.

Это зимний день, предшествующий одному из святочных вечеров. Солнечный свет, размягченный тонкими облаками, льется ровно. И сеется в нем реденький мелкий снежок. А теперь представьте, что в такой вот зимний день вдруг поплыло марево, как в сорокаградусную июльскую жару. И в этом мареве заколыхались редкие снежинки, а потом сразу все остановилось, замерло. Вот таким видится все это от тети Лизиной кровати.

Она подходит к платку сбоку и вплотную и дает вволю разгуляться глазу. И открывается ровное снежное поле и по нему — пушистые язычки начинающейся поземки — предшественницы трехсуточной метели.

— Тетенька Васса, покойница, учила меня паутинкам, — говорит тетя Лиза вполголоса и с молитвенным благоговением.

Она отступает на два шага и уже откровенно любуется своей работой.

Это — пятикруговой.

Пятикруговой потому, что в нем пять кругов — четыре по углам, а пятый в середине. На самом деле это не круги, а строгой формы ромбы. И каждый из них — особый разговор. Но что касается того, который в середине… Это самостоятельная единица. В нем свои елочки, следики, «цветочки» и перекосики. Это своя история и биография. Это государство в государстве.

Мягко и в то же время требовательно опирался он четырьмя плечами на меньших собратьев — тех, что по углам. И всех их прочно объединяла равная, глухотинкой сделаная «середка».

И все это смыкалось веселым паутинным, а по контуру — строгим четырехугольником каймы и, наконец, завершалось искусными зубцами или, как их еще называют, зубчиками.

Часов пять назад он был аккуратно вымыт после вязки в теплой воде. Потом, мокрый, сразу из воды, был растянут на деревянном четырехугольнике, утыканном специальными нержавеющими, из самоварной меди гвоздиками, — на пяльцах (от слова «распять», я полагаю). И если бы вы видели, как тетя Лиза натягивала его на эти самоварные гвоздики — с силой уперевшись ногою в пол и локтем смахивая капельки пота со лба, — у вас нервы лопнули бы в ожидании того, что вот-вот лопнет все это поле — с угла на угол, по диагонали. Но не лопнуло, а все растягивалось и растягивалось под неустрашимой рукой тети Лизы, как бесконечная резина.

Но растягивание на пяльцах — последнее и приятное дело. А до этого была вязка, а раньше — перебирание пуха, то есть отделение от волоса, выческа его специальными металлическими щетками, перепускание, прядение, ссучивание пуховой нитки с шелковой — работа кропотливая, требующая уйму терпения, тонкая и утомительная.

Они переходят в другую половину избы, которая служит кухней, ужинают, пьют чай. Потом снова рассаживаются по своим местам и берутся за вязание.

— Да уж тетенька Васса — вот ажурница была. Сколько она узоров знала — мне и половины не упомнить. Паутинки-то у нее так и светились, таки богаты да тонки были — прямо как бисером шиты. Видела я на той неделе ажурный платок. Серебряну медаль ему дали на выставке где-то за границей, в какой-то Бельгии, что ль. Подруга моей племянницы купила[3]. Связи есть — вот и достала. Ну, нет — совсем далеко тому медальному платку до паутинок тетеньки Вассы.

Ну, она, чего и говорить, — из Верхне-Озерной. Замуж к нам ее выдали. А они, верхнеузернински — сродушны ажурницы. Мне рассказывали: еще в старо время одна вывязала паутинку — на тысячу петель, а в ней — гребень, веретено и царску корону. К царскому наследнику вязала — он в то время здесь проезжал.

А уж в наше время одна тоже большую паутинку сделала, а в ней — Кремль. Я в музее видела. И она сама рядом сфотографирована. А другая в Индию их главной начальнице связала, имя ее не упомню… Тоже на тысячу петель. А та ей ковер прислала…

Тетя Лиза некоторое время молчит, погруженная в задумчивость и воспоминания.

— Да, уж истая мастерица была, тетенька Васса. И мне от нее хватило умения, а из-за этого — и уважения. Вот хоть на фабрике: моя фотокарточка, бывало, всегда на доске Почета. А на праздники, больше всего на Восьмого марта, подарки получала. Трудовую книжку до сего храню.

В другое время Оля и Света, может быть, пропустили бы мимо ушей разговор о трудовой книжке. Но сейчас у них перед глазами ажурный платок — наглядное свидетельство тети Лизиного умения, и они просят трудовую книжку показать. Тетя Лиза делает это с удовольствием.

Она открывает одежный шкаф, достает чистенькую картонную коробку и вынимает из отдельной стопки, перехваченной резинкой, потрепанный обветшавший документ.

Оля читает вслух:

«За высокие показатели в социалистическом соревновании выдан ценный подарок. Приказ номер тридцать. Седьмого марта тысяча девятьсот шестьдесят третьего года».

И еще читает несколько записей. Они все похожи.

— Отрез на платье давали, — поясняет тетя Лиза, — еще отрезы. Потом шелковый полушалок, их тогда не было. И еще много чего, сейчас уж не упомню. После и на пенсии до самого до прошлого года с Восьмым мартом поздравляли, открытки присылали, звали: приходите, мол, наведывайтесь, вяжите, приносите. Ну, нет, трудно мне теперь, не могу план гнать — силы не те, глаза не те. А так, чтобы изредка приносить, без выполнения нормы — и охоты нет. А тут я потихоньку, не торопясь, когда успела, тогда и связала, и на базар отнесла.

И все-таки внимание фабричных, поздравления и приглашения, видать по всему, крепко засели в голове тети Лизы. Потому что, вспомнив о фабрике, она надолго замолкает, а потом вдруг говорит:

— А все же сходить туда надо да повязать им. Деньжонки теперь есть и про запас, и Павлуше на посылочку. Вот довяжу эту паутинку и пойду у них заказ брать и материал на платок. Там как раз начальник цеха Лидия Ефимовна, говорят, скоро на пенсию уходит. Надо напоследок ей уважить. Пойду, обязательно пойду, — заключает она, словно кого-то убеждая.

Некоторое время они вяжут молча. Тишина нарушается только долетающими в избу завываниями метели, которая уже окончательно разыгралась за окнами. Да ровным, раздумчивым тиканьем часов. Да разгонистым тиканьем тети Лизиных спиц, бегущих наперегонки с часами.

У открытой духовки, на стуле, на мягкой подстилке, дремлет дымчатый кот, следя одним приоткрытым глазом за серебристыми клубками, лежащими на коленях вязальщиц. Когда какой-нибудь из клубков, обеспокоенный разматываемой нитью, начинает шевелиться, кот моментально настораживается, приоткрывает второй глаз и хищно топырит уши. Но клубок остается на месте, и кот, потеряв к нему интерес, снова начинает мирно дремать.

— Оно не зря все это дается — уважение, и почет, и подарки, — вдруг говорит тетя Лиза, видимо, откликаясь на какие-то свои давние мысли. — Умение умением, а главное-то — по правде надо жить. Моя мамака всегда мне говорила, а я вам скажу: если обманешь человека, тебе за то всегда отплатится. Ну, я и не обманывала никогда, за то и меня бог не обидел — живу не хуже людей.

Потом, вспомнив о чем-то далеком, вдруг тихонько-грустно улыбается тому давнему, минувшему и продолжает:

— Только один раз девчонкой, помню, — схитрила. Ну, это уж больше комедия, а не обман. Связала я тогда первую паутинку — на сдачу, чтобы значит, в государство сдать. Пухартель у нас к тому времю уж открылась. До того-то я все себе либо домашним делала. А тут — на сдачу. Ну, связала, довольная такая, вымыла свою паутинку, растянула, а она — батюшки! — одна половина хороша, бела, а другая — красна. Не совсем красна, ну, кремовата. Что делать?

А потом избы мы убирали при закате, я и заметила: когда солнышко садится, все красным кажется. Ну, вот, думаю, сдам ее, когда солнышко садится. Егор Васильич и не заметит, что она разноцветна. А Егор Васильич, наш сосед, пухартель образовал и ею заведовал. И вот значит, на другой день солнышко — на закат, а я — к Егор Васильичу со своей паутинкой. Пощупал он ее, посмотрел так и сяк и на свет и говорит: «Ну, вот, Лизушка, молодец, какой хороший платок связала». И уплатил мне как за качественный, будто без изъяна. Я уж потом сколько из-за этого мучилась, но и признаться побоялась.

Только поздней узнала: ничего я его не обманула. Все он заметил, только виду не подал, не хотел радость мне портить. Девчонкой ведь была, первый в жизни платок принесла на сдачу. Он за него свои деньги додал, а потом они с моим отцом рассчитались. После, когда я уж в невестах была, они вспоминали при мне про тот закат и про паутинку и все смеялись.

Она погружается в глубокую задумчивость, наверное, еще вспоминает что-то из своего девичества и вдруг, перейдя на совсем иной тон, говорит сурово:

— Теперешним спекулянтам бы тот платок — они бы его обработали. Такой марафет навели бы — вовек не признаешь. Черт те что с платками делают. Возьмет да подкрасит. Или отбеливающим порошком отделает. Он у нее мертвяк-мертвяком — никакой натуральной красоты. А уж над серыми пуховыми как издеваются! Растреплет, раздерет его, сажей намажет. Лишь бы сбыть прибыльней да побыстрей.

А то еще запрядные наладились сбывать. Он до первой стирки. Потом пух с шелковой нитки слезает.

На што приезжие — и те разбираться стали: проверяют, запрядной или нет. У запрядного нитка вся в пуху спрятана, а у хорошего ее легко раздвоить[4].

А уж посмотреть на этих спекулянток — так тошно становится. Еще утро, а она уж под пара́ми. Вся растрепана, рожа красна, рыхла. Тьфу! — и тетя Лиза брезгливо передергивает плечами. — Из-за них из-за вертихвосток и на нас, на мастериц, которые выносят на базар свою работу, тень падает. Нет-нет, да какая-нибудь рохля попрекнет базаром.

Вон в соседстве живет Машуха… Тоже ведь — шестьдесят лет, а все Машуха… Сама затеяла склоку из-за пустяка да сама же кричит: милиции, мол, докажу — ты на базаре платками торгуешь. Ах ты, охломонка, грязнуля чертова. Доказывай, говорю! Мне бояться нечего. Я ими не спекулирую. Я, мол, на него, на платок, труд кладу, сил не жалею. За труд и беру, что надо. Мне за него люди еще спасибо говорят. Веди, говорю, милицию. А я скажу, как ты самогонку гонишь, бардаки устраивашь да молодежь на разврат толкашь. Так моя Машуха даже испугалась, дома двое суток не была, на двери замок висел.

Тетя Лиза в прежнем темпе гонит ряд за рядом. А девушки приустали, им заметно надоело, и они проявляют нетерпение. Особенно Света — более подвижная и непоседливая. Она все чаще находит какие-то посторонние дела, отвлекается и отвлекает Олю.

Тетя Лиза моментально угадывает перемену в настроении девушек и обращается к Свете с легкой улыбкой:

— Ну-ка, покажи, что ты тут навязала, платошница.

Она наклоняется к Светиной работе, и тут происходит неожиданное событие, которое нарушает устойчивую тишину и приводит всех в переполох.

Серебристый клубок падает с колен тети Лизы. Чутко дремавший кот тут же вздрагивает, хищно топырит уши. Один прыжок — и он уж у ног вязальщиц. И вот уж вместе с клубком катится под диван. Тети Лизино аханье сливается со вскриком девушек.

Оля низко наклоняется и лезет под диван выручать клубок. Халатик на ней задирается. Света, не удержавшись от соблазна, шлепает ее по ягодицам. Та отбрыкивается ногой, выскакивает из-под дивана вместе с клубком и котом, который никак не хочет отпускать добычу, и девушки хохочут до изнеможения. Тетя Лиза все ахает и охает, слегка переживая за порванную нить, но и ей становится весело и она тихо, беззвучно смеется.

Наконец, клубок отобран, нить срощена, кот водворяется снова на стул, к духовке, все успокаиваются и рассаживаются по своим местам. Тетя Лиза опять наклоняется к вязанью Светы, предусмотрительно придерживая свой клубок левой рукой. Она пристально приглядывается к Светиному паутинному сооружению, разгоняет петли по всей длине спиц, что-то пересчитывает про себя и вдруг озадаченно восклицает:

— Э-э, да что же ты тут навязала, голубушка!

— А что? — испуганно вскидывается Света.

— Да вот посмотри тут и тут. Так ведь не годится. Ты здесь распусти до сих пор.

Света очень огорчается, всматривается в свою ошибку. Ей очень жаль своего труда и всячески хочется оттянуть минуту разрушения. Она нетерпеливо ерзает, находит какие-то дела на кухне, уходит туда, возвращается на место. Потом вдруг спрашивает:

— Тетя Лиза, а как у вас посиделки проходили?

Тетя Лиза на минуту задумывается, затем начинает говорить о посиделках, все больше снижая голос, будто погружаясь в толщу времени.

— Зимни-то вечера длинны. Соберемся, бывало, девчаты со всего конца поселка у тетеньки Вассы. И каждая со своей работой. Любила тетенька Ваоса, покойница, нас, молодежь. Ну, сидим, значит, вяжем. И она вяжет да за нами присматриват да поправлят. Вот почти что как сейчас. А надоест — она лампу затушит, мы в прятки начнем играть. И она с нами. Потом — опять за вязание. Потом ребяты придут, зачнут женихаться. Песни заведем. Хороши песни пели. Теперь таких уж не поют…

И она замолкает, погрузившись в задумчивость. На губах ее блуждает надолго забытая светлая улыбка.

Потом, вдруг спохватившись, она восклицает:

— Э-з, да что же ты сидишь-то, Света!

— А что? — Света делает вид, будто не догадывается, о чем речь.

— Как что? — удивляется тетя Лиза. — Ты распусти, как я тебе сказала. Потом провяжи ряд.

— Те-ееть Лиз, не буду, — жалобно канючит Света.

— Да как же это — «не буду»? Куда же у тебя платок-то вылезет! — восклицает тетя Лиза и откладывает свою работу. — Ты всего три ряда распусти, потам один провяжи. На другой день веселей к делу приступишь. А так ведь забудешь, все.

— Те-еть Лиз, не бу-уду. Надоело, — Света притворно хнычет и смеется одновременно.

— Да как же так? Ах ты, господи, — сокрушается тетя Лиза. — Дай-ка я сама.

И тут раздается сильный стук в сенную дверь.

Тетя Лиза очень пугается, а девушки с ликованием бросают вязание на диван, выскакивают на кухню, открывают дверь, ведущую в сени, и там слышится их дуэт:

— Кто это? Вам кого?

— Вас, — отвечают с улицы.

Следует перекличка через сени, уточнения, шутки, слышатся ломкие басовитые голоса вперемежку с завыванием бурана. Оказывается, пришли парни — Генка и Юрка, живущие неподалеку отсюда.

— Подождите! — кричат им Оля и Света и хватаются за свои пальто.

— Вы куда? — слышится строгий оклик.

— В сенцах постоим, теть Лиз.

— Вот так, в одних пальтишках? Да вы с ума сошли? Застудите там у себя все, потом за всю жизнь не расхлебаете, — сердито выговаривает им она, шуруя в печи кочергой.

— Теть Лиз, мы ненадолго.

— Не пущу, — говорит она и, не оставляя кочерги, решительно встает у двери, как сторожевой стрелец с секирой. И слышится ее строгий голос:

— Вы хоть штаны надели?

Они отвечают утвердительно. Но она им не верит и требует:

— Покажите!

Они отнекиваются, нерешительно топчутся, смущенно смеются. Потом показывают.

— Да каки это штаны, — возмущается тетя Лиза. — Это летни трусы. Ну-ка наденьте теплы.

Помявшись, они достают и надевают теплые панталончики. А заодно и гамаши. И теплые кофты.

В течение последующего часа тетя Лиза орудует возле плиты, пробует варево, досаливает, кладет приправы, заваривает свежий чай. Из сеней слышится приглушенный говор, смех, временами поднимается писк, затевается возня, потом опять тихий разговор. С улицы доносится теперь уже ровный гул вовсю расходившейся метели, в окна густо лепит снег. В печи все прогорело. Там слоистый жар, синие огоньки, и тетя Лиза слегка пододвигает заслонку. Все дела у нее на сегодня сделаны, ей хочется спать, но она не ложится из-за Оли и Светы. Несколько повременив, открывает дверь в сени и говорит:

— Ну-ка, ребяты, по домам. Девчатам завтра вставать рано.

Повторяется это два раза или три. Потом Генку и Юрку решительно выпроваживают, сенная и избяная двери запираются на все запоры и замки.

Тетя Лиза начинает укладываться. Но до этого совершается процедура перебазирования кота на кухонную половину.

Вообще, когда растянут на пяльцах платок, взаимоотношения кота с тетей Лизой на ночное время сильно осложняются. Дело в том, что, надремавшись с вечера, кот просыпается очень рано — часа в четыре, и начинает искать развлечений. Платок естественно привлекает его внимание, раздражает любопытство, и кот на нем пробует когти. И бывали случаи, когда он учинял непоправимый разор.

Вот почему перед тем, как лечь спать, тетя Лиза выпроваживает кота на кухню, и всякие его попытки проникнуть в переднюю пресекаются самыми решительными мерами вплоть до шлепков.

Тетя Лиза плотно прикрывает дверь, теперь уже накрепко отгородившись от кота. А также и от кухни, в которой Света и Оля разложили книжки и шепотом делятся какими-то своими сверхсекретами.

Тетя Лиза гасит свет и долго и основательно укладывается. Вскоре в ее половине воцаряется сон — один из самых спокойных и праведных снов на земле.

А в углу, у изголовья тети Лизы, парит в полутьме, вспыхивает, искрится при отблесках качающегося на улице фонаря и плещет легонько пробегающими тенями паутинной невесомости ажурный платок.

Большой базар

Предутренняя мгла еще не рассеялась и курится в воздухе морозная хмарь — от ночи, и вся окраина спит по случаю выходного, а тетя Лиза уже на ногах.

Еще до свету она определила, что это воскресенье для намеченного ею дела выдалось по всем признакам подходящим: не очень ветрено, мороз обещан прогнозом на дневное время не больше пятнадцати и небо без облаков.

Тетя Лиза проворно делает первоочередные кухонные дела, наскоро пьет чай. Потом достает из одежного шкафа заранее приготовленный сверток, обтянутый чистой марлей, заворачивает его еще в газету и кладет в хозяйственную сумку.

Она основательно одевается, обувается в валенки и через несколько минут уже мелко семенит по улице к троллейбусной остановке. И попутно взглядывает на окна соседних домов, мысленно одобряя или порицая их хозяек: вот, Люба, дескать, как всегда, молодец — у нее горит свет и она уже что-то делает, а у Нюрки, конечно, тишь и темнота, потому что она рохля и любит вылеживаться.

В троллейбусе, несмотря на ранний час выходного дня, народу густовато. Люди выдыхают клубы пара, который собирается в салоне туманом и оседает на окнах рыхлыми утолщениями сверх синеватых наледей.

На восьмой по счету остановке тетя Лиза выходит. Там же пустеет троллейбус.

Зимний день к тому времени уж начался по-настоящему и широко разлил ровный белый свет.

От остановки тетя Лиза вместе с остальными сворачивает на широкую улицу и вскоре вливается в густую толпу, вытянувшуюся в длинный хвост, темный на белом снегу. Все здесь движется в одном направлении — к базару (официально — вещевой рынок, а в уличном обиходе — толкучка).

Вскоре она подходит к боковым воротам, в которых две тетки, несуразно толстые из-за множества напяленных одежд, продают квитанции — разрешения на право торговать. Тетя Лиза покупает себе разрешение, расплачивается.

Осмотревшись и с удовольствием отметив, что базар на сегодня предстоит большой, она идет дальше. И вскоре окунается в самую гущу толкучки и с трудом начинает сквозь нее продираться.

По левую руку от нее тянутся деревянные, грубо сколоченные помосты, а на них — раскрытые мешки с пухом. Его продают приехавшие издалека — из Азии, из дальних концов Казахстана и даже с Дона. По слухам, в Волгограде, где обычно продавался донской пух, закрыли вещевой рынок, и поехал этот пух сюда на радость здешним пуховницам. Есть тут и чистопородный местный, но очень мало.

От мешков с пухом в глубь базара идут бесконечные ряды, в которых можно встретить все, начиная от поношенных туфель, шляп и детской одежды, кончая запчастями к велосипедам и учебниками издания 1939 года. Эти ряды занимают основную площадь вещевого рынка. Но покупатель в массе своей приходит сюда не ради них.

А вот дальше, где кончаются эти ряды, густо толпится народ. Там продаются шапки всевозможных фасонов и из самого разного меха — от серого и крашеного кролика до рыжей лисы и ондатры. Торгуют ими слегка подпившие мужики, подрабатывающие на дому скорняжным ремеслом, либо попавшие в город случайно, проездом, либо похмельные, а то и молодые парни — по трое-четверо на одну продаваемую шапку. А следом выстроились автолавки с распахнутыми дверями или же просто грузовики с откинутыми задними бортами. Здесь реализуют товары представители городских торговых точек и универмагов, а зачастую и сельских магазинов из ближайших районов.

За автолавками и грузовиками базарная площадь пустеет. Раньше на этом месте торговали скотом, и во множестве крутились цыгане, поселок которых располагался отсюда неподалеку. Вот это была азартная торговля — с криком, руганью и хлопаньем по рукам.

Сейчас цыган на базаре нет, они размотали дома и уехали. Скот теперь не продают. А на опустевшем месте стоят одинокие продавцы кроликовых шкурок и породистых собак, скулящих от скуки и нетерпеливо рвущих поводки.

Тетя Лиза проворно пробирается по направлению к передним воротам. Чем дальше, тем идти становится труднее. Вокруг нее толкутся, высматривая нужный товар или покупателя. Толкутся, примеряя шубы, кофты, пальто и пиджаки. Толкутся, согревая ноги. Толкутся, толкутся, толкутся…

Среди привычного городского говора выделяется «оканье», такое же, как у тети Лизы, что свидетельствует о присутствии немалого числа приехавших из бывших казачьих станиц и старинных поселков, расположенных по Уралу и Сакмаре, отсюда неподалеку. Мало, но все же есть и «аканье» — из бывших станиц и старинных поселков, расположенных по Уралу же, но далеко отсюда, вниз по Уралу. Из общего разноголосья временами вытягивается певучий украинский говор и прыгает разгонистая рваная татарская речь.

Тетя Лиза идет и идет, зря не отвлекаясь и не оглядываясь. Направляется она к тому месту, которое представляет собою главную ценность местной толкучки. Туда едут с надежными знатоками и ценителями из центра города и окраины, чтобы выполнить заказы иногородних знакомых и родных. Туда, куда устремляются сумевшие выкроить время командировочные, транзитные пассажиры железной дороги и аэрофлота и те, кто приехал в гости к близким, либо специально ради этого пятачка. Это разные люди — от хозяйственников до артистов, от пожилых женщин и мужчин до молоденьких девушек, из разных городов, из всех союзных столиц вплоть до главной.

Наконец, беспрестанно толкущаяся масса людей остается позади тети Лизы, и она оказывается в том месте, где сразу приходит ощущение устойчивости и торжественности. Здесь господствует массивный темно-серый и коричневый цвет — от светлого до густейшего с отливом в вишневость. Вообще, все здесь — массивность, мягкость, округлость и какая-то доподлинно убежденная в себе долговечность.

Это и есть знаменитые оренбургские теплые пуховые платки, или же, как их здесь называют, пуховки. Они окружают со всех сторон. Они покоятся на головах, ниспадают с плеч, висят на руках. По одному, по два, а то и по три. Пуховки, пуховки, пуховки… Их здесь так много, что вязнет и тухнет человеческий голос и глохнут звуки шагов, как в самшитовой роще. Повесьте сверху полог — и готов вам богатый пухово-обволакивающий чертог.

Тетя Лиза проходит чуть дальше, еще шаг, два — и вот врывается в поле ее зрения веселый кипенно-белый всплеск. Потом еще, еще и… И заплясали, закружились и пошли хороводом вокруг узоры ажурных паутинок.

Их здесь тучи, точнее целые облака. Они не смыкаются так плотно на узко ограниченном пятачке, как пуховки, а просторно раскинулись по большой площади, выплыли на пригорок и белым прибоем кипят у самой ограды.

Поражает разнообразие платков, представленных на базаре. Но опытный глаз может здесь выделить и неумелую работу начинающих, и небрежность торопыг, и невнятный, неуклюжий, но уже подающий надежды почерк, и талант средней руки. Большинство их рассчитаны на широкого покупателя, который обычно ищет сувенир, то есть небольшой и недорогой платок, чаще паутинку.

Но особенно на виду здесь истые высококлассные мастерицы со своими большими красивыми платками. Они — редкость: одна-две на весь базар, причем не на каждый. Они королевы базара. И здешние завсегдатаи обычно знают их в лицо и при необходимости помогут разыскать.

Тетя Лиза ходит среди торгующих, из которых нет-нет да попадутся уроженцы той же Верхне-Озерной, Донской, Желтого и так далее, давно ставшие жителями деревянных городских окраин. Она обменивается с ними последними новостями, справляется об их здоровье и здоровье общих знакомых, передает приветы. И внимательно присматривается к паутинкам. Две или три ее заинтересовывают, и она их пристально разглядывает. Высказывает свои соображения их владелицам, спрашивает о каком-нибудь узоре, осведомляется о цене. Обогатившись таким образом и определив сегодняшние виды на ажурные платки, она становится на своем излюбленном месте у отрады возле трех кленов.

Она достает из хозяйственной сумки сверток, разворачивает и извлекает оттуда свою паутинку.

Она не расправляет ее перед собой на вытянутых руках и не выпячивает на глаза каждому проходящему, как это делают многие. Она просто сворачивает ее вчетверо и кладет на руку. Она знает, что ее покупатель не тот, который может взять с налету и наскоку. Он, прежде чем прицениться, хорошо просмотрит все паутинки и тети Лизину никак не пропустит.

Тетя Лиза осматривается вокруг, останавливает взгляд на ближайшей паутинке и, про себя одобрив ее, спрашивает у владелицы:

— Давно стоите?

— Да не очень. С полчаса как, — живо отвечает та.

— Базар-то сегодня большой.

— Большо-о-ой.

— Вчера — субботний день, а еще больше был, — включается в разговор третья.

Минута-две — и они уже стоят рядом.

Они приблизительно одного возраста, все три — мастерицы-ажурницы, поэтому вскоре между ними затевается очень оживленный разговор. Говорят они о том, какой большой базар сейчас и каким он был месяц назад — перед рождеством и перед Новым годом, — о погоде, о снеге и каким будет лето, судя по сегодняшней зиме, о сыновьях, снохах и внуках. И конечно же, о платках и о ценах на платки.

Здесь подробно рассказывается, за какую цену прошлый раз продала, как долго стояла, как долго вязала, какой был узор, какой величины платок и из какого пуху. Всякий разговор о платке непременно начинается с цены. Но цены, в разговорах мастериц выступают не просто как вырученные деньги, а как средство, с помощью которого сравнивается качество платков, проводится их разграничение по величине, сложности работы и ценности пуха. В зависимости от этого паутинка может стоить двадцать-сорок рублей и далее — вплоть до девяноста. Работа лучших мастериц — большие паутинки — оценивается на сто-сто пятьдесят.

Их разговор перебивает ласково-протяжливый голос:

— Вот какая паутиночка! Дай-ка, моя золотая, посмотрю твою паутиночку, — и морщинистая ухватистая рука тянется к тети Лизиному платку.

Тетя Лиза смотрит на непрошеную собеседницу, узнает ее, отстраняет ухватистую руку и резко говорит:

— Нечего ее смотреть! Ее и так видно!

Она знает, что эта, с виду такая умильная старуха в старозаветном плюшевом полупальтишке, — на самом деле поднаторевшая в своем деле торговка-перекупщица.

В течение последующего часа тетя Лиза таким же образом отваживает еще несколько человек. Среди них не все спекулянтки. Некоторых она отгоняет потому, что «баба хитра», или у нее «глаз плохой». И следовательно, если она пристально посмотрит на паутинку, то, как считает тетя Лиза, у нее что-нибудь да не заладится: либо здесь, на базаре, либо дома во время вязания, либо почта принесет дурную весть о сыне.

А базар между тем все разрастается и все плотней подпирает к ограде.

Вышло солнце — и засверкали снежные сугробы, перепаханные подошвами и каблуками, и узоры на паутинках, и меха на шубах женщин. И все это играет и словно перемигивается и пересмеивается.

Но посреди этого сверкания и сияния делаются кое-где, если уж не совсем темные, то во всяком случае полутемные делишки. Одно из них обделывают вон где — в закутке между забором и стеной приземистого домика, в котором взвешивают пух. Там три тетки обрабатывают пуховницу деревенского вида. Одна из трех — степенная, с неторопливыми движениями, в добротной шубе — выторговывает платок. Две другие — расхристанные, густо накрашенные, горластые — сбивают цену. Все три явились сюда поврозь, как бы случайно. И уж двоим-то из них платок вроде и задаром не нужен. Это они так — воюют за справедливость.

Они, конечно, определили, что в платок вложено много пуху, но он пока не пушится, потому что совсем новый. Но распушить, разодрать — это ведь не связать, и на это они большие мастера.

Вскоре в дело пускаются еще и красивые сапожки, купленные из-под прилавка. Эти сапожки они пытаются сбыть втридорога, а платок заполучить втридешева.

Тетя Лиза увидела это неравный торг и негодует. Но откровенно вмешиваться опасается — те как-никак действуют компаниями, а она одна. Но та, кажется, сама догадалась, что дело не совсем чисто, и начинает сворачивать платок.

…А зимний день между тем искрится все ярче, народу становится все больше, толпа уплотняется. Покупатель прибывает и все гуще и быстрей хороводит вокруг платков.

Возле тети Лизиного такие хороводы возникают то и дело и то и дело обновляются. Но торговок-перекупщиц больше здесь нет. Такие прилипчивые, как та старуха в полупальто, прошли. Остальные же знают, что тетя Лиза не только опытная мастерица, но и на базаре не новичок и здесь ничего не урвешь и не выгадаешь. Они знают ее в лицо, и она их всех в лицо знает. И если какая-то и попытается толкнуться к тети Лизиному платку, то та загнет такую несуразную цену, что охотница за легким прибытком сразу поймет, что с ней ни в какую дел иметь не хотят, и тут же отойдет.

Вообще, среди тех, кто кружит возле тети Лизиного платка, не одни только покупатели, а немало любительниц, завернувших просто посмотреть на хорошую работу и порассуждать. В противном случае не было бы вот таких разговоров:

— Платок-то отменный, изо всех.

— Еще бы — пятикруговой.

— Не только в этом дело. Он и пятикруговой может быть пустой.

— Я на нее сразу обратила внимание — старой выучки мастерица.

— Это вот «кошачьи лапки». Их теперь на базаре не увидишь.

Тетя Лиза тем временем увлеченно толкует со своими новыми товарками. В общий разговор окруживших ее ценительниц и зевак она встревает, изредка, вставляя замечания и уточнения.

Потом состав подошедших меняется, и вот уже слышится чей-то голос из очень заинтересованных:

— Платок-то хороший, но и цена тоже хорошая, Давай, бабушка, подешевле. Сбавь сороковку.

— Да чего вы, на самом деле! — возмущается тетя Лиза. — Вон их сколько дешевых — пруд пруди. Ищите там. На моем платке свет клином сошелся, что ли.

Однако ее продолжают уламывать и так и этак, всячески пытаются сбить цену. Но она не сдается и твердо стоит на своем. Видать по всему, ее покупатель еще не пришел.

…Появляется он спустя полчаса, в самый разгар базара.

Попервоначалу женщина ни о чем не спрашивает, даже не подходит, а стоит в сторонке и внимательно наблюдает, что делается вокруг тети Лизы. Судя по ее шубе из черного натурального каракуля с норковым воротником, по наклону головы, вообще, по ее стати, она платков не вязала, не покупала и никаких дел с ними не имела. И советчицы с ней нет. И все же тетя Лиза сразу определяет, что она очень заинтересовалась ее платком. Купит ли, нет ли — еще вопрос, но что по-настоящему заинтересовалась — это точно. Наконец она подходит и вежливо просит:

— Покажите, пожалуйста, вашу паутинку.

Тетя Лиза медленно, будто совершая обряд, исполненный глубокой значимости, с удовольствием разворачивает свой платок во всю ширь. Лицо женщины озаряется улыбкой изумления.

— Вот сколько смотрю, а нет на базаре таких платков, — говорит она, — как вы добиваетесь, что делаете, от чего зависит?

— Да ведь как же! Ведь первейший чесаный пух от оренбургской козы! — восклицает тетя Лиза. — Не шлейка какая-нибудь, не грубошерстный. Да и до того, как вязать, руки надо приложить. Пока пух обработаешь — сколько сил потратишь, чтобы пряжа тонкой да ровной была. Не у каждого на то любови да терпенья хватит.

Она замолкает и думает: как же это — ее собеседница ничего не знает о платках, не сталкивалась с ними и все же понимает в них толк.

А она просто из числа тех, которые имеют хороший вкус и разбираются в любой красивой вещи, сработанной искусными руками. Но это уже за пределами понимания тети Лизы.

— Сколько она стоит?

— Сто тридцать прошу. Давайте свою цену.

И тут в их разговор врывается преувеличенно радостный возглас:

— Здравствуй, Лизавета! Ну, как твои дела?

Улыбаясь к ним подходит полноватая пожилая женщина.

Тетя Лиза оборачивается, некоторое время смотрит на нее и сдержанно говорит:

— Здравствуй.

— А я вижу многолюдье — дай, думаю, подойду. Потом смотрю — батюшки! — да здесь Лизавета.

Тем временем женщина в каракулевой шубке, не отрываясь, смотрит на платок и со вздохом говорит:

— Ну вот чтобы поменьше да такой же красивый — сразу бы взяла.

— Да ведь поменьше он и не будет таким красивым, — возражает тетя Лиза. — Он будет не пятикруговой, а однокруговой, либо совсем без кругов — кайма да середка. Стало быть, и узоров помене и платок бедней.

Собеседница тети Лизы молчит некоторое время, вздыхает. Потом спрашивает:

— А может быть, у вас есть все-таки поменьше — рублей на семьдесят.

— Да что вы! Я как свяжу, так сразу и выношу.

И тут вступает в разговор улыбчивая знакомая тети Лизы:

— А вот вам небольшая паутиночка. Как раз на семьдесят, как раз подойдет, — и она достает из сумки сразу два платка.

Вот оно что. Она, оказывается, из числа тех самых ласково-вкрадчивых перекупщиц, и подошла сюда, почуяв запах жареного.

— Нет, не подойдет, — отвечает женщина в каракулевой шубке, мельком взглянув не на платок, а на его владелицу.

— Да вы лучше посмотрите, лучше!

И она подносит свою паутинку близко к глазам покупательницы.

Та смотрит, отрицательно покачивает головой и снова говорит «нет».

Тетя Лиза за время этого торга не проронила ни слова. Только время от времени искоса поглядывает на свою улыбчивую знакомую, замкнулась в себе и молчит.

— Да чем же этот платок плохой? — обиженно-ласково говорит знакомая тети Лизы.

— Я не говорю, что он плохой. Он мне просто не нужен.

— А вот этот?

— И этот не нужен.

Знакомая тети Лизы не сдается и делает еще одну попытку.

— Есть, есть у меня паутиночка как раз такая, какая вам нужна, — и она извлекает из своей вместительной сумки еще два платка.

Но тут уж женщина на них даже не смотрит и поворачивается спиной к ласковой, улыбчивой особе. Та обходит ее сбоку, становится так, что опять образовался кружок, и выставляет напоказ все свое добро.

Когда женщина в шубке отходит к другим платкам, тетя Лиза все-таки не выдерживает и в полголоса говорит:

— Дарья, ты чего человека дурачишь: просишь семьдесят рублей за платок, а ему красна цена — тридцать пять. Совсем уж совесть потеряла.

— А тебе какое дело, — сразу перестав улыбаться, со злостью говорит Дарья. — Ишь жалостливая нашлась до чужих денег.

Не найдя ничего по душе, женщина снова подходит к ним. И опять Дарья обхаживает ее, улещивает и уговаривает на покупку.

И вдруг среди торгующих происходит чуть заметное движение, вроде беспокойная волна набежала. Дарья тут же схватывается, чуть слышно ругается, торопливо сует все свои платки в сумку и наглухо застегивает ее, вжигнув молнией. «Вот они, з-заразы!» — зло говорит она, и тут же появляется мужик средних лет и следом еще один, помоложе.

— Это они как раз ловят, — шепчет Дарья.

Женщина в шубке смотрит на нее теперь изучающе, а тетя Лиза — с нескрываемой насмешкой.

И вдруг один из этих двоих заворачивает к ним и кричит другому:

— Дмитрий Иванович, посмотрите какой красивый платок!

Он останавливается возле тети Лизы, пристально рассматривает ее паутинку.

— И не жалко тебе, бабушка, такую красоту продавать?

— Дак ведь как же, — с чуть виноватой улыбкой, несколько робея перед представителями власти, говорит тетя Лиза, — без денег же нельзя. Пенсия-то всего пятьдесят рублей. На них не проживешь. А мне их, паутинки-то, солить, что ли.

— Ну и платок, — он даже языком прицокивает. — Его не носить, а в самый аккурат на стены вешать бы — как украшение.

— Это вот как раз старая мастерица, — осмелев, вступает в разговор Дарья.

— Ясно, — говорит мужик, переводит взгляд на Дарью и вдруг спрашивает: — А вы что здесь делаете?

Та вся съеживается, даже чуть приседает под его въедливым взглядом, потом начинает торопливо лопотать:

— Да вот зашла кой че купить, туда прошла, сюда, а тут подругу встретила, — и кивает на тетю Лизу.

— Она — ваша подруга? — зачем-то спрашивает он у тети Лизы.

Та, слегка запнувшись, отвечает:

— Подруга.

Они и в самом деле когда-то были подругами, ходили друг к другу в гости. Дарья немного вязала, перенимала у тети Лизы узоры, но после того, как взялась спекулировать и раза два попыталась околпачить тетю Лизу, их дружба треснула.

Он еще что-то хочет сказать, но его торопит напарник, и он говорит напоследок: «Хороший платок», — еще раз бросает внимательный взгляд на Дарью и уходит. Та облегченно вздыхает и поспешно смывается с этого места.

В последующий час торговые дела тети Лизы стремительно идут к завершению. Покупатели подходят все чаще, торгуются настойчивей и все ревнивее посматривают друг на друга. Больше всех кружит возле платка степенного вида старуха, за которой ходит девчушка лет шестнадцати и клянчит: «Бабушка, ну купи».

— Наташа, да ты понимаешь, что у меня нет таких денег!

— Бабушка, ну есть. Я же видела, когда ты считала…

— Наташа!

Она отводит внучку в сторону и сердито ей что-то выговаривает.

Денег у нее, ясное деле, хватает. Но она хочет выгадать лишнюю десятку или пятерку.

Завершает все дело одна очень энергичная особа, по всей видимости, выполняющая чей-то заказ. (С хорошей выручкой для себя, конечно.) Сначала она со стороны наблюдает за тем, что делается возле тети Лизы. Потом стремительно подходит откуда-то сбоку и спрашивает цену. А выслушав, говорит: «Беру за сто», — и в самом деле берет паутинку. Тетя Лиза ее отнимает.

— За сто у меня десять человек просили, — говорит она, сильно привирая.

— Сто пять.

— Поищи в другом месте.

— Ну, хорошо. Сколько окончательно?

— Сто двадцать пять.

— Сто десять.

— Нет.

Можно бы, конечно, сбавить еще десятку, но тетю Лизу уж охватил торговый азарт. Деньги, как известно, кружат голову хоть кому, особенно в таких местах, как здесь, и в подобных ситуациях. Кружат они и тете Лизе. Видя, что сегодня ее платок пользуется особенным успехом, она чует, что может отыграться за все свое терпеливое месячное сидение, за каждый усложненный узор. И она отыгрывается. Когда торг доходит до высшей точки, у нее уж нетерпеливый, даже несколько затравленный взгляд. Она теряет всегдашнюю свою уравновешенность, становится взвинченной и сварливой.

— Ну, так как, бабуля? Сто десять?

— Да чего ты пристала? Вон вокруг сколько платков, бери хоть за сто десять, хоть за десять.

В таких поединках дело порой заходит в тупик из-за пятерки. А потом, когда разойдутся и через некоторое время опомнятся, каждая будет жалеть, что из-за этой несчастной пятерки в следующее воскресенье надо опять тащиться на базар и тратить целый день. Причем, одну будет грызть сомнение, даст ли еще кто такую же цену, которую только что давали, а то, может, и нет. А другая будет мучиться, найдет ли она еще такой хороший платок, какой только что могла купить.

Но сейчас, в ажиотаже, им ничего подобного и в голову не придет, и каждая упорно стоит на своем. Тем более, что сейчас-то они разошлись не из-за пятерки, а из-за целых пятнадцати рублей. К тому же нахраписто наседающая покупательница очень не нравится тете Лизе, и это усиливает ее противодействие.

— Сто десять, бабуля?

— Да поди ты…

— За сто пятнадцать возьму, девушка! — вдруг слышится голос из-за чьей-то спины. Тетя Лиза смотрит туда и видит суховатого старика, аккуратно одетого, с клинообразной бородкой. Она сворачивает платок и делает движение в ту сторону. Но энергичная особа оттирает своего соперника и возбужденно кричит:

— Я беру за сто пятнадцать!

— Нет, он берет, — упрямится тетя Лиза.

— Это почему?

— Он первый дал цену.

Особа свирепеет, отталкивает старика.

— Я возьму платок, — напирает она.

— Нет, ты его не возьмешь.

— А я говорю, возьму.

— А я говорю, не возьмешь. Если хочешь знать, тебе я его и за сто тридцать не отдам.

Особа мгновенно закипает, сверлит супротивницу белыми от бешенства глазами, называет мерзавкой, старой ведьмой и, громко ругаясь, уходит.

После ее ухода страсти мгновенно утихают. Аккуратно одетый старик, оказавшийся без особых с его стороны усилий победителем в только что закончившейся схватке, аккуратно отсчитывает деньги. Он доволен. Тетя Лиза передает ему платок. Она тоже довольна. Во-первых, что цену взяла подходящую, больше уж не выстоишь. Во-вторых, платок у нее куплен по хорошему делу — в подарок дочери либо внучке и перешел в хорошие руки.

Последним актом, точнее эпилогом, во всей этой истории с платком оказывается появление степенной старухи, за которой неотступно следует все та же девчушка. Старуха подходит и спрашивает:

— Где та мастерица, что с красивым платком стояла?

— Мастерица — вот она, — отвечают ей, — а платка уж нет.

— А где же он? — огорченно восклицает она.

— Как где? Продан!

— Это же базар, милая моя.

И вокруг без всякой жалости смеются над неуместными вопросами старухи.

Тетя Лиза тем временем окончательно остывает от возбуждения, вызванного «золотой лихорадкой», договаривает о чем-то, дослушивает последние новости перед тем, как уйти.

И тут откуда-то справа появляется Дарья и с надеждой кричит издалека:

— Не продала еще?

Этот вопрос — с тайным умыслом.

Поскольку тети Лизин платок рассчитан не на широкого, а на редкого покупателя, который бывает не в каждый базар, то, может, тетя Лиза его и не продаст. В таких случаях Дарья к завершению базара начинает пастись возле тети Лизы и как бы жалеючи предлагать свои услуги: дескать, чего тебе зря толкаться да убивать время, передай-ка ты мне свой платок да иди себе домой, а я его продам и деньги тебе отдам. И хотя еще не было такого, чтобы тетя Лиза согласилась, все же Дарья не теряет надежды хоть разок да поживиться за счет ее работы. В случае неудачи в торговле такие приставания тетю Лизу сильно раздражают.

Сейчас же она оборачивается к подошедшей Дарье и торжествующе отвечает:

— Почему это не продала? Продала!

— За сколько?

Тетя Лиза называет цену. Лицо ее бывшей подруги омрачается, и она с досадой начинает будто даже выговаривать:

— Ты посмотри, что делается — за сколько захочет, за столько и продает!

Тетя Лиза возражает: дескать, не «за сколько захочу», а по сходной базарной цене. Дарья не соглашается, толкует что-то насчет всегдашней везучести тети Лизы, а потом начинает напрашиваться к ней домой, чтобы растянуть один из самых несбыточных своих платков на ее пяльцах. У нее, дескать, пяльцев больших нет. Но дело, судя по всему, в другом: просто она хочет урвать для себя и от «везучести» тети Лизы. А эта «везучесть», по ее мнению, во многом обусловлена пяльцами, которые, видать, с приговорам, с приколдовыванием. Тетя Лиза отговаривается неумело, отнекивается, приводя неубедительные доводы, но с полной решимостью не вести к себе в дом Дарью. А та напрашивается к тете Лизе нахраписто и с неменьшей решимостью.

И так они еще долго, кружат и толкуют вроде бы об одном и том же и в то же время каждый о своем, не понимая друг друга. И никак не может тетя Лиза отбиться от Дарьи — чтобы раз и навсегда. И как повелось это с незапамятных времен так и тянется вот уже тысячи лет, что идут они, будто дьявольской цепью скованные — это неразумное, противоестественное сообщество людей — мастер и ловчила, трудяга и спекуль, коняга и пустопляс.

И так в любом деле, в любом ремесле, в любой науке и любом искусстве. И не найдется в мире никаких сил и никак не выработают люди такого закона или универсального предписания, которые помогли бы разъять эту неравноценную пару, отодрать от ее главной, несущей половины вторую, придаточную, паразитическую часть.

Но на сегодня во всяком случае тетя Лиза, в конце концов, отбилась, отодралась от Дарьи, и тут же направляется к пуховому ряду. Надев очки, она переходит от мешка к мешку, берет из их содержимого по щепотке, растирает в пальцах, пристально рассматривает и то и дело приговаривает: «Не-ет, не те ноне пуха пошли. Не те пошли пуха».

Потом она присматривает кой-чего из посуды, из обуви, постепенно продвигаясь к боковым воротам. Недалеко от них она встречает свою знакомую с соседней улицы, и они вместе направляются домой.

К троллейбусу они подходят, когда там несусветная давка. Не дождавшись, пока она разрядится, они отправляются пешком — по старой привычке, усвоенной еще в те давние времена, когда не было ни троллейбусов, ни машин, а были только лошади, которых на всякий случай не назапрягаешься.

По дороге тетя Лиза самым подробнейшим образом рассказывает о событиях дня. Она довольна, что продала хорошо, и тем, как все приняли ее платок, и что на люди выбралась из своего старушечьего одиночества, из повседневных мелких забот и немного развеялась. Она уж загадывает на будущее — как накопит денег и к сыну поедет, связавши загодя пару паутинок, а то и палантинов. И все намечаемые ею дела, и все надежды непременно связаны с платками.

Гости

Домой она приходит очень уставшей. Ноги у нее гудят, спина ноет, но она не садится, поскольку знает, что потом не сможет встать. Она разогревает на электроплитке обед, кормит кота, выпускает его на улицу, затем сама обедает.

Разомлевши в тепле и расслабившись, она уже не в силах что-либо делать. С трудом добирается до дивана и ложится отдохнуть.

А через несколько минут, когда только первые легкие видения кружат тетю Лизу, летают и растаивают узоры и недавно виденные лица, когда настоящий сон еще не пришел, вдруг раздается стук в дверь, потом в окно. Она испуганно вскакивает и никак не может сообразить, что случилось. А там стучат и стучат.

Она, наконец, догадывается, что это стук, уясняет, откуда он, подходит к окну, ахает и тут же начинает приговаривать: «Батюшки! А у меня и не прибрано, и угостить нечем!». Оказывается, пришли гости. Она отыскивает пальто, подшитые валенки домашнего пользования и, тяжело шаркая по полу, направляется в сени открывать.

Теперь она чувствует себя не только уставшей, но и разбитой, поскольку сон был прерван в самом начале, и в голове ее вместо освеженности тяжелая одурь. И все же, когда она пристальнее вглядывается в окно, лицо ее светлеет и на нем сквозь выражение недовольства проступает улыбка: оказывается, пришла племянница со своей маленькой Светланкой. Она открывает двери, и тут улыбка сбегает с ее лица, потому что следом за племянницей появляется зять, а вскоре и второй — муж другой племянницы. Их появление ей не по душе, потому что не миновать застолицы с пьянкой, а подходящей закуски нет, ее надо готовить.

Потом она обращает взгляд к аккуратным цветным саночкам, откуда из-за вороха одежек выглядывают любопытные детские глаза, опять улыбается и, ломая голос, начинает враспев:

— Это кто же к нам прише-ол! Это кто же пришел к бабе Ли-изе!

Она пропускает гостей вперед и сухо спрашивает у второго зятя:

— А Ирины почему нет?

— Да она там со стиркой развезлась.

— А чего же ты один по гостям ходишь?

— Она меня прогнала. Иди, говорит, ты только под ногами путаешься.

— Надо не под ногами путаться, а помогать жене, — назидательно заключает тетя Лиза и вслед за всеми идет в избу.

Там происходит долгая процедура раздевания Светланки с приговариваниями: «Вот как нам хорошо!», потом рассаживание гостей, хотя они в этом, кажется, не нуждаются, поскольку чувствуют здесь себя как дома.

Потом племянница открывает свою объемистую сумку и из-под вороха игрушек и запасных детских одежек достает паутинку.

— Тетя Лиза, посмотри! — говорит она, и лицо ее замирает в ожидании.

Тетя Лиза медленно разворачивает платок, слегка натягивает пальцами часть каймы, подходит к окну и рассматривает узоры на свет.

С ответом она не торопится, а только приговаривает про себя: «Ага», «Ну да», «Вот это так».

— Тетя Лиза, ну как?

Тетя Лиза оборачивается не к племяннице, а к ее мужу, и торжествующе говорит:

— Видишь, Михаил, научилась ведь! Настоящая платошница стала.

— Ну, Верка у меня молодец, — отвечает довольный Михаил.

— Вот сразу видать — из наших краев девка, дела из рук не выпустит, — рассуждает тетя Лиза. Она оборачивается к племяннице и говорит: — Хороший получился. Теперь уж настоящий. Не зря тебя тетя Лиза понуждала.

Вера смущенно улыбается и слегка краснеет.

На самом-то деле платок пока что не имеет вида. Он весь мятый-перемятый, узоры перекошены, он грязный, с сероватым оттенком — словом, как и любой платок сразу после вязки. Но тетя Лиза уж сейчас его видит другим — таким, какой он будет, после мытья и растягивания на пяльцах. А мыть и растягивать его предстоит, конечно, тете Лизе. Для того его Вера сюда и принесла.

Оценив паутинку со всех сторон, тетя Лиза ее откладывает, потом, спохватившись, всплескивает руками:

— Батюшки! Да ведь готовить надо, печку затоплять.

Закладывая в печь припасенные с вечера сухие дрова, она самым подробнейшим образом рассказывает, почему у нее ничего не приготовлено, о том, что была на базаре и что идти оттуда пришлось пешком, и что только легла отдыхать… и так далее.

— Устала, наверное, — говорит Вера.

— Еще бы не устала. Ноги-то аж гудят и спина разламывается.

— Ну и не развозись ты с печкой. Вон на электроплитке приготовим чего попроще.

— Да чего ты приготовишь на электроплитке, какой будет стол! — укоризненно восклицает тетя Лиза. — И для платка — опять же воду греть надо.

— Теть Лиз, дай чего-нибудь закусить, — говорит Михаил из другой половины избы и достает бутылку. Второй зять тоже моментально настраивается на выпивку и веселеет.

В ответ тетя Лиза категорически заявляет, что закусить будет тогда, когда все сядут за стол. А Вера направляется к ним, чтобы убрать бутылку.

Но Михаил ее держит крепко, и Вере не удается исполнить своего намерения. Тогда в дело включается тетя Лиза. И зять пасует, разжимает пальцы.

Тетя Лиза ставит бутылку в одежный шкаф, который запирает, а ключ кладет себе в карман. Она оборачивается к зятьям и вдруг с несвойственной для нее сердитостью кричит:

— А ну-ка марш за углем! Расселись тут…

Зятья усмехаются, переглядываются, встают и отправляются в сарай за углем.

Веру она отправляет за водой, а сама начинает разжигать печь.

Зятья приносят уголь, и она их тут же посылает колоть дрова.

— Да там в сарае есть наколотые.

— Про запас наколите тете Лизе — руки не отвалятся.

Они выходят во двор, втыкают топор в чурбак, о чем-то долго говорят, потом куда-то уходят.

— Куда это они? — беспокоится тетя Лиза.

— Да в магазин, куда же еще, — отвечает Вера. Вскоре они возвращаются, и появляется вторая бутылка. Это внес свой вклад второй зять.

Не дав им раздеться, тетя Лиза, поддерживаемая Верой, отправляет-таки их колоть дрова.

А на кухне уж вовсю кипит работа: Вера наливает воду в ведро и ставит его на плиту, тетя Лиза крошит картошку прямо на шипящую сковороду, Светланка пытается достать из-под стула игрушку, которую она сама туда забросила.

Потом тетя Лиза затевает еще тушеную картошку с курицей, Вера отговаривает ее от этой затеи. Но тетя Лиза настаивает на своем, приведя веский довод: «Какой же будет стол без горячего мясного».

Она закладывает курицу в кастрюлю, а картошку велит чистить Вере. Сама же начинает подготовку к мытью платка: ставит посреди кухни табуретку, на нее — эмалированный таз, а в него насыпает мыльный порошок.

Наконец, плита раскаляется, от воды в ведре начинает идти пар. Тетя Лиза снимает ведро с плиты и подзывает Веру.

— Вот смотри, как я развожу.

Она показывает, какой порошок, рассказывает, какой меркой его класть и на какой объем воды. Наливает горячую воду, разбавляет холодной, тщательно размешивает.

— Сильно горячую воду здесь не надо. Платок ведь — не белье, он нежный.

Она достает паутинку, расправляет во всю ширь, еще раз смотрит на свет. Потом собирает ее в воздушную кучу и бережно опускает в пушистую мыльную пену.

Пожамкав платок с минуту, она вдруг останавливается и говорит Вере:

— Вот что, девка. Давай-ка ты сама. Не век же тетя Лиза тебе стирать будет.

Вера берется с опаской, потом расходится.

— Ты осторожней, не повреди его, — говорит тетя Лиза. — Ишь ногти-то отпустила.

— Да я осторожно.

Тем временем в печи разгорается все жарче, плита раскаляется все больше, и работа убыстряется. Тетя Лиза беспрестанно бегает от плиты к столу, от стола к плите, досаливает, кладет приправы, присматривается, как стирается платок, налаживает пяльцы и в то же время следит за Светланкой, которой надоело играть одной и которая тянется к взрослым. За хлопотами она постепенно расходится, забывает об усталости, о головной одури из-за прерванного сна — обо всем на свете, кроме сиюминутных забот.

Когда входят зятья и бодрыми голосами докладывают, сколько накололи, им никто ничего не отвечает. Очень удивленные, они начинают присматриваться к тому, что происходит в избе.

А тут, оказывается, идет самый натуральный аврал. Вера орудует возле плиты, а тетя Лиза сосредоточилась на платке.

Он уж вымыт, тщательно прополоскан и аккуратно отжат. Теперь тетя Лиза расправляет его на пяльцах. Шелковую нитку она нацепляет одной рукой, а другою придерживает ближний угол. Но пяльцы, стягиваемые платком, перекашиваются, норовят выскользнуть. Рук у нее уж не хватает, и она поддерживает другой угол ногой. Но и этого недостаточно, поскольку вскоре начинают косить остальные два угла. И тут тетя Лиза останавливается в полном затруднении.

Вера выглядывает из кухни, бросает на мужиков, наблюдающих за работой тети Лизы, сердитый взгляд и кричит:

— Да чего вы стоите, как остолопы! Подержите пяльцы!

— Да за что держать-то?

— За углы — за что ж еще!

Михаил хватается за два угла и моментально выправляет весь деревянный квадрат.

Но вот платок растянут и занимает свое место между стенкой печи и кроватью. Вера бросает все кухонные дела и бежит к нему. Лицо у нее раскраснелось от плиты, от беготни, от возбуждения, челка выбилась из-под косынки, в глазах — нетерпение. Она с жадностью всматривается в свою преображенную работу.

— Теть Лиз, я отнесу ее в комбинат пуховых платков.

Тетя Лиза придирчиво присматривается к паутинке, подходя то с одной, то с другой стороны.

— Рановато тебе еще на комбинат, — наконец говорит она после длительного осмотра. — Там вон какие мастерицы. С ними сравненье выдержать надо. А ты научись еще красивей делать, тогда и иди. Тебя сразу там и запомнят. А вот на базаре с ним совсем не стыдно показаться. Там и к другим присмотришься.

Загоревшись, Вера загадывает еще что-то и просит тетю Лизу показать ту паутинку, которую та недавно начала. Рассматривает она ее долго и пристально. Потом спрашивает:

— Вот эти два узора как называются?

Тетя Лиза говорит.

— Я их срисую..

Вязать по срисованному — это и из старых мастериц далеко не каждой дается. Они за это чаще всего и браться не решаются. А Вера взялась смело и теперь уж набила руку. Тут немало сказались не только преимущества молодости (острота зрения, сообразительность), но и усвоенные когда-то на уроках навыки рисования, основы черчения и геометрии, развивающие пространственное воображение.

Наблюдая за тем, как движется карандаш по бумаге, тетя Лиза говорит:

— Вот узоры срисовываешь, а платки все маленьки вяжешь. А ему, узору, простор нужен, поле нужно. А в маленьком один узор на другой лепить будешь, что ли. Надо большой начинать.

— Начну большой, — уверяет Вера. — Как-нибудь соберусь, приду к тебе одна и начну.

Наконец, с платком покончено. С дровами тоже: все наколото, перенесено в сарай и уложено аккуратными штабелями. И картошка на сковороде подоспела, а в кастрюле тоже доходит. Тщательно перетираются и расставляются рюмки, тарелки, вилки и ложки. Заносятся две вытащенные из погреба трехлитровые банки с соленьями, нарезается сало и колбаса.

В этот момент чувствуется даже некоторая торжественность. Все настроены приподнято и очень заботливы друг к другу. А настроение это срегулировано и момент этот подготовлен, словно невидимой палочкой регулировщика, тети Лизиной рукой. Но об этом, конечно, никто не догадывается, в том числе и сама тетя Лиза.

Наконец, все усаживаются. Михаил открывает бутылку и разливает по рюмкам. И тут слышится стук в дверь.

Входит женщина лет за тридцать, темноглазая, с чуть смуглым приятным лицом. Эту приятность выразительно оттеняет отличной выделки вовсю распушившийся серый пуховый платок, повязанный по-особенному, зубчиками вперед и взбитый высоко кверху — изыск на местный манер. Следом появляется крепкого сложения мужик.

Поздоровавшись, она опускает платок на плечи, он снимает шапку, и возле ее черных густых волос с двумя серебристыми нитями как-то особенно ярко и даже вызывающе вспыхивает его пламенно-рыжая голова. От этого сочетания на кухне пахнуло чем-то развеселым, игриво-цирковым, и один из зятьев, не удержавшись, выкрикнул:

— Вот это здорово!

Тетя Лиза встает из-за стола и радостно всплескивает руками.

— Вот уж нежданные-негаданные гости пришли ко времю! — восклицает она. — Ну, проходите, проходите скорей.

Женщина стряхивает с платка снег и прямо от порога начинает пенять:

— Тетя Лиза, я на тебя в обиде. Ну, ведь мимо ездишь, бываешь в нашем краю, а все не зайдешь. Не дождались вот, сами приехали.

— Ну и хорошо. Ну и молодцы.

— Молодцы-то, молодцы, а чего сама не заходишь?

— Да некогда все…

— Что у тебя за дела? Одна живешь, хозяйства нет.

Тетя Лиза хочет сказать в оправдание, но не находится и только виновато разводит руками. Она ждет, пока новые гости раздеваются, приводят себя в порядок. Ее она ласково называет Нюрой, его Федей. Происходит новое рассаживание.

— Вы как раз вовремя подоспели, — говорит второй зять пришедшим, заметив, что они тоже достают бутылку.

Наконец, все поднимают рюмки и, дружно пожелав здоровья тете Лизе, пьют. После этого мужики, посопев, крутят головами, женщины морщатся, все закусывают и начинают наперебой хвалить тети Лизины помидоры. Помидоры и в самом деле отменны — солены и кислы в меру, и даже чуть сладковаты, а уж ядрены, как самый крепчайший квас.

— Даже в нос шибают, — замечает один из зятьев.

Тетя Лиза отпила всего глотка два, аккуратно закусывает и с удовольствием слушает похвалы. Потом начинает представлять вновь прибывших гостей, адресуясь главным образом к Вере:

— Вот, — она кивает в сторону Ани, — тоже платошница хороша. Вместе мы мытарились по квартирам.

И они наперебой начинают вспоминать, как мытарились и как Аня училась у тети Лизы вязать.

— Одни теплы вяжешь?

— Теплые, тетя Лиза. Паутинкам так и не успела выучиться, мы ведь тогда разъехались.

Разговаривая, Аня посматривает на платок, растянутый на пяльцах, и затрудняется что-либо сказать. Она не видит в нем тети Лизиной работы. Но с другой стороны, если он в ее избе, значит ее. Похвалить платок Аня не может. Отозваться плохо тоже нельзя. Все это ее до того мучит, что мешает вести разговор.

Тетя Лиза, заметив ее взгляды и славно угадав затруднения, поясняет:

— Племянница вот вязала. Недавно выучилась.

Аня облегченно вздыхает и начинает расхваливать платок. Для начинающей вязальщицы он и в самом деле неплохой.

Тем временем подоспевает тушеная картошка с курицей; тетя Лиза и Вера раскладывают ее по тарелкам. Все опять пьют, закусывают и хвалят на этот раз картошку.

Потом слышится стук в дверь и входят окутанные паром и разрумянившиеся от мороза Оля и Света. Они ездили на выходные в деревню к родителям и теперь вернулись с вечерним поездом.

Девушки раздеваются, суетятся со своими шубками, ищут, куда бы их лучше пристроить, чтобы не испачкать о побелку или не свалить в какую-нибудь кастрюлю либо ведро. Потом распаковывают свои сумки и начинают доставать оттуда грузди, сметану, домашней выпечки сдобы и так далее. Все это сопровождается шумными разговорами, шутками, смешками. Вообще, в кухонной половине поднимается сутолока, неразбериха. И в этой сутолоке вдруг слышится смешливый голос Светы:

— Тетя Лиза, а к тебе какой-то кум идет.

— Какой кум? — удивляется тетя Лиза и застывает на месте в полном затруднении.

— Не знаю. Он так и сказал — мы его только что обогнали.

Тетя Лиза взглядывает в окно, пристально присматривается к фигуре человека, пересекающего двор, гадает вслух: «Кто же такой? Прихрамывает вроде». — И вдруг хлопает себя ладонью по бедру и ошарашенно восклицает:

— Ба-а-тюшки! Да ведь это никак кум Петр Лексеич!

Восклицание у тети Лизы получается таким громким и заполошным, что Вера выскакивает на кухню встревоженная и начинает допытываться, что же произошло. И сидящие за столом гости вытянули шеи, чутко начали прислушиваться к разговору на кухне и переспрашивать друг у друга о сути того разговора. Наконец, все узнают, что выкрик хозяйки дома — всего лишь результат появления нежданного-негаданного гостя, и успокаиваются.

А из сеней уж слышится покашливание, обстукивание, отряхивание и шорох веника. Потом открывается дверь и в избу входит, точнее влезает, с усилием перетащив через порог ногу, человек зрелого возраста — дядька не дядька, дед не дед, а что-то ближе к этому. Влезши, он выпрямляется, даже приосанивается, и тут все видят, что он еще ничего — эдакий ладный Ермак Тимофеевич, правда, в годах и с прямой неразгибающейся ногой.

Он снимает шапку и, слегка качнув головой в сторону угла, в котором помещается лик богоматери, громко и весело говорит:

— Здоровы были хозявы!

— Милости просим! — с припевом ответствует тетя Лиза. — Это какими же судьбами, какими ветрами! Сколько лет, сколько зим и — на тебе, как снег на голову!

А он обводит взглядом всех собравшихся, затем стол, уставленный рюмками и закусками, и вместо того, чтобы смутиться или сказать все полагающиеся в таких случаях извинения, весело восклицает:

— Ба, кума! Да я вроде в самый кон попал!

— В самый раз, кум! Только к горячему приступили! Раздевайся, раздевайся скорей, пока не остыло, — и она начинает хлопотать возле нового гостя.

— Сейчас, сейчас, — отвечает он, — только вот третью ногу пристрою, бадик вот, — и приставляет к стене деревянную самодельную трость, которую он называет бадиком. Потом сбрасывает с правого плеча рюкзак, приглаживает волосы, снимает пальто, и на левой стороне груди у него обнаруживаются две орденские планки. Он при параде: черный суконный костюм чуть ли не послевоенного шитья, новая рубашка в серую и темную полоску, правда без галстука, брюки заправлены в сапоги.

Все вышли в кухню и с любопытством разглядывают нового гостя. Тетя Лиза однако заворачивает их назад, к столу. Но, оказывается, там тесно. Тогда высвобождается кухонный стол и приставляется к тому, что накрыт.

Происходит долгое рассаживание, во время которого кум отговаривает для себя место:

— Ты, кума, девок не сажай на угол — замуж не выйдут. А мне на угол — в самый аккурат. У меня ведь вот нога, едри ее корень, ей простор нужон.

Он тоже «окает» и тоже «наворачиват», только гуще и круче тети Лизы, даже с некоторой растяжкой в конце фраз. Это потому, что у тети Лизы из-за длительного общения с городскими людьми выговор как-то смягчился, а у него — нет.

Когда он заказывает себе место в углу, все оживляются, и наперебой подают советы насчет того, какой же из четырех углов наилучший. Вообще, с его приходом в избе становится намного веселее и шумнее, хотя сам он, вроде, особого шуму не производит.

Тетя Лиза, препоручив все хлопоты у стола Вере, присаживается возле кума и начинает расспрашивать:

— Ну, как у вас там — все живы-здоровы?

— Да ничего, живем помаленьку.

— Как добирался-то, какими путями?

Слегка кашлянув, он говорит:

— На кобыле приехал.

— На кобыле? — удивляется тетя Лиза, некоторое время смотрит на него и почему-то начинает улыбаться. — Где же она, кобыла-то?

— Оставил у самого въезда в Оренбург. А то, думаю, наследит еще в городе, нагадит, она же у меня некультурна.

— Уведут, чай, ее, кобылу-то, — тетя Лиза все улыбается.

— Не уведут, — уверяет он. — Я возле нее мильцонера поставил.

Говорит он вроде бы совсем без улыбки, на полном серьезе, и только из самой глубины глаз высвечивается чуть-чуть приметное потаенное лукавство.

Потом кто-то спрашивает:

— А вы сами издалека?

— Да нет, недалече отсюда — за сто пятьдесят верст.

И тут все окончательно поняли, что разговор о кобыле — всего-навсего шутка: не мог он в наше время приехать за сто пятьдесят верст на кобыле. Но шутка всем понравилась и ее начинают всячески развивать и варьировать каждый на свой лад. А тетя Лиза смотрит на гостя, все посмеивается, покачивает головой и приговаривает:

— Ох, кум, кум, а ты все такой же.

Потом, спохватившись, она вдруг спрашивает:

— Да, а кобыла-то все еще та у тебя? Неужто, жива?

— Все та же, Зорька. Жива. А чего ей не жить. Зять, правда, давно подбиват: сдай, мол, ее, добавь да купи мотоцикл с коляской. Ну, нет. Я, во-первых, говорю, старый лошадник, на мотоциклиста поздно переучиваться, во-вторых, опять же — нога, вот не подчинятца. Нет, говорю, с кобылой надежней.

— Чай, трудновато?

— Да не очень. Она сама себя кормит. И скотинешку тоже, какая есть.

— А с кормами-то у вас как?

— Да вот с кормами-то у нас, как и везде, — хреново. Распахали всю землю, едри их корень. Ну, я ухитряюсь — кошу по кустам да по буеракам. Да еще зять в колхозе приворовыват.

— Приворовыват? — восклицает тетя Лиза, несколько сбитая с толку столь откровенным признанием кума да еще при посторонних.

— Ну да, — беспечно подтверждает он.

Он еще хочет порассуждать по этому поводу, но тетя Лиза его перебивает и начинает расспрашивать о том, как там кума. Оказывается, кума ничего, прихварывает, но ходит и по дому управляется.

— Платки-то вяжет?

— Вяжет, а как же. А в последнее время, как прихварывать начала, все дома да дома, так платки у нее главным делом стали. Два-то я вон с собой привез, — и он кивает в сторону рюкзака.

— Продавать будешь?

— Ну, из меня продавец, как из моей старухи председатель. Дочери отдам. А она уж пусть распорядится. Понадобится — себе возьмет, не понадобится — продаст.

— Вяжет-то кума из своего пуху?

— Из своего, конечно, неужто покупать будем. Под серый-то платок у нас коза давнишня, на днях двоих принесла. А недавно вот я из-за Уралу белу козу привез — под паутинки. Вроде хороший пух должон быть.

— А эти платки, что привез, — серы?

— Серы.

— Покажешь потом.

— Покажу. Они у меня не засекречены.

— У дочери еще не был, кум?

— Нет. С вокзала — прям сюда. Я уж и то к тебе, кума, давно собирался заглянуть, а тут подумал, что этак до самой смерти можно прособираться.

Позабывшись, тетя Лиза все расспрашивает и расспрашивает, пока Вера, взявшая на себя все заботы, не прерывает ее:

— Тетя Лиза, хватит тебе разговаривать-то, гости выпить хотят.

Тетя Лиза схватывается, встает, велит разливать и начинает хлопотать возле стола.

Все поднимают рюмки и провозглашают кто во что горазд: «За ваше здоровье!», «За ваше!», «С новым знакомством!», «С гостем тебя, тетя Лиза!», «С прошедшим праздником!», «С наступающим!»

— Это с каким?

— А не важно.

— За здоровье наших девушек! — выкликает Михаил.

— За здоровье наших мужичков! — откликается Света.

И все хохочут.

Тетя Лиза церемонно чокается с кумом и степенно говорит:

— Ну, со свиданьицем, Петр Лексеич. Твое здоровье и здоровье кумы — пусть поправляется.

— Твое здоровье, кума. Со свиданьицем.

Выпивают, закусывают. Петру Лексеичу хозяйка наливает еще и штрафную. Он без долгих упрашиваний выпивает и ее — с приговорами, с шутками, так что эта штрафная превращается в некоторое подобие короткого представления, сопровождаемого добавлениями, репликами и шутками сидящих вокруг.

А чуть погодя встает Аня, поднимает наполненную собственной рукой рюмку и торжественно говорит:

— А я хочу, чтобы все выпили за новую ажурницу — за Веру вот, которая первый настоящий платок связала, — и она кивает на паутинку, растянутую на пяльцах. — Так что в нашем полку прибыло, за это и выпьем по всей.

Слава эти воспринимаются с шумным одобрением:

— За новую ажурницу!

— За платок!

— Чтоб распушился сразу!

— Наоборот, чтоб долго не пушился!

— Дай бог не последний!

— Со способной ученицей тебя, тетя Лиза!

Вера смеется вместе со всеми, отмахивается: «Да ладно вам!» И в это же время она, видать по всему, очень довольна. Тетя Лиза тоже.

А кум поворачивает к паутинке и спрашивает:

— Это чья же работа? Ее, что ли?

— Ну да. Веры вот, моей племянницы, — отвечает тетя Лиза.

— Племянницы? Это с какой же стороны?

— Да Ксеньина дочь.

— Ты погляди-ка! — изумляется он, всматривается в лицо Веры и уточняет: — Это ведь та самая белобрысенькая соплюшка, что мимо нас в школу бегала! И на вот тебе — баба настояща и платки уж вяжет. Ну-у, кума, время-то как летит, нам с тобой уж совсем, видать, мало жить осталось.

После здравицы в честь Веры и ее платка за столом становится совсем шумно. Заговорили все. Говорят, разделившись на маленькие группки по двое, по трое. А тетя Лиза опять приступает с расспросами к куму. Но он вдруг приостанавливает эти расспросы протестующим возгласом:

— Да что это, кума, все про нас да про нас! Расскажи, как ты-то живешь! Одна ли живешь?

— Одна. Вот девчат на квартиру взяла, чтоб веселее было. Да еще иногда один молодой человек живет здесь вот, в боковушке.

— А сын-то не при тебе?

— Да ну, сын, — в сердцах машет тетя Лиза. — Шатацца все. Все ездит. Сейчас где-то под Ленинградом. Я уж две паутинки ему услала — для ухажерок. Может, думаю, женится да осядет. Да куда там. Ну, не забыват, правда. Деньжонки нет-нет да пришлет. Недавно посылочку от него получила, а в ней кофта финска и две комбинации германски — прям загляденье, трогать их боязно. А на что они мне? — и она тяжко вздыхает. — Мне бы внучонка понянчить, вот бы в радость. Я эти комбинации одну Вере вот отдала, другую соседкиной дочери продала.

— Ну, он ездит, может, по хорошему делу?

— Да вроде плохого за ним ничего не примечалось. Только вот беспокоюсь, что шатушшый. И в кого такой?

— Ну ему вроде есть в кого: твой дядя Семен, отца твоего брат, таким был.

— Да уж сама грешу на дядю Семена.

И они начинают вспоминать про того беспокойного дядьку и про его наезды в поселок из дальних неведомых мест.

— Вот и этот так же, — возвращается тетя Лиза к своему наболевшему. — Все чего-то ищет. А чего искать? Надо жить как все люди. И с учебой так же было. В военное поступил — бросил. В институт поступил — опять бросил. В другой поступил. Я ему: чего же, говорю, Павлуша, в военном не стал учиться. Не люблю, говорит, казарму. А я: не всю жизнь, мол, казарма. Им, офицерам, квартиры вон хороши дают. Они, говорю, все в почете и при деньгах. Казармы-то, говорю, только на первых порах. А он свое: всю жизнь, говорит, казарма. У них, говорю, жены вон белы да гладки. Не люблю, говорит, гладких жен. И поговори с ним.

Сидящие рядом с тетей Лизой постепенно начинают прислушиваться к ее словам. Сначала Аня с мужем, потом Вера, потом и другие. И вот уж за столом утихомирились, смолкли. Теперь слышится лишь одна тети Лизина речь. Многие попервоначалу слушают просто из вежливости, но потом все как бы втягиваются и начинают следить со вниманием за тем, что она рассказывает и как рассуждает.

— Вот с институтами и я тоже удивляюсь. Сейчас, говорят, только детям начальников легко поступать. Прытяжи, мол, нужны. Без них, дескать, и не суйся. А тут, матушки ты мои, без никаких прытяжей — поступил в один институт, поступил в другой.

«Прытяжи» — это, конечно, доморощенное тети Лизино изобретение на основе нерусского «протеже», как нельзя лучше выражающее суть самого понятия: «протянуть», «протащить», противу совести, против закона.

— В последний-то его приезд говорю ему: вот закончил, теперь специальность есть, работаешь, так нечего там по чужим городам мотаться, приезжай домой. Похоронишь, говорю, меня, тогда делай, чего хочешь. Да не здесь, говорю, хорони, не в городу, а в поселок наш отвези, где папаша с мамашей лежат, дедушки и бабушки. И завтра же, мол, туда поедем, я их могилки покажу. А он: ты это, говорит, мама, брось. Чего, говорю, брось? Да, говорит, про похороны. Ты, говорит, не умрешь. Да как же? Два века проживу, что ли? Когда-нибудь, мол, все одно умру. Нет, говорит, никогда не умрешь. И ни в какую, даже слушать не хочет.

Говорит все это тетя Лиза с укоризной, а муж Ани, глядя на нее, слегка улыбается и замечает:

— А он у вас, видать, юморист.

— Ну, да. Потом как-то сидели они вот здесь со школьным товарищем, ну выпивали, чуть ли не всю ночь проговорили. Я подсела к нему и опять за свое — поедем, мол, на родину. Там, говорю, на родительску пасху со всей области на дедовски могилы народ съезжается. А твои, мол, деды чем хуже? Примерно мой-то отец вон какой был. По первому округу оренбургского войска со своим конем призы брал. Конь-то у него был — ну прямо человек, только не говорил. Я хорошо помню. Отец, с ним всю германску войну прошел. Три Георгия получил. Он, отец-то, целый полк спас от гибели.

— Один — и целый полк? — переспрашивает изумленная Света.

— Один, — подтверждает тетя Лиза.

И она рассказывает очень завлекательную и совершенно невероятную историю о том, как ее отец, находясь в разведке, проник в заброшенный охотничий домик и подслушал разговор двух офицеров. Один из них — русский, правда, с немецкой фамилией — якобы, сторговался с неприятельским офицером и, получив много золота, обещал вывести русский полк под немецкие пулеметы. А потом отец тети Лизы, якобы, срубил тому офицеру голову шашкой прямо перед строем.

Не исключено, что подобные легенды до сих пор еще бродят и по другим опоясывающим Центральную Россию с юга и востока окраинам, в которых жил некогда сплошь служивый народ, чрезвычайно изобретательный на выдумки по части военных хитростей и геройства.

— Да и отец твой, — я это сыну все рассказываю, — на селе не из последних был.

Она вдруг опечаливается, вздыхает.

— Война его от меня забрала да так и не вернула. С первого дня взяла. Танкистом был, потому как взяли с трактора. На первых же месяцах и погиб где-то под Минском. А последнее письмо мы от него получили уж в конце лета. И так он в этом письме со всеми прощался — и со мной, и с сыном, и со всеми родными — прямо сердце рвало. Мы-то читали его прощальные слова, а его уж тогда и в живых не было. Ты, чай, знашь, кум, про это письмо, помнишь?

Он отзывается каким-то изнутрянным, протяжным восклицанием: «Да зна-аю! Помню!», — беспокойно елозит на месте, скрипит табуретом, шумно вздыхает. Лицо его морщится, болезненно кривится. Наконец, он поднимается и, сказавши: «Пойду покурю», — уходит в сени.

Следом выходит и Михаил.

— Ты куда? — строго окликает его Вера.

— Пойду покурю.

— Сиди! — кричит она и с силой водворяет его на место.

— Ты чего это? — он удивленно таращит на нее глаза.

— Сиди, говорю! Успеешь. Пусть человек один побудет.

Наступает тяжелая пауза. Ее вскоре прерывает Аня.

— А в поселок-то, тетя Лиза, съездили с сыном? — напоминает она.

— Что? В поселок-то? — словно очнувшись, отзывается тетя Лиза. — Ну, это уж особый разговор.

Рассказываю я это все, а он слу-ушает. А сам молчит. Потом его товарищ ему: смотри, говорит, какие у тебя славные предки были. В самом деле, говорит, съездить надо. Надо, я это подхватываю, обязательно надо. И ты, говорю, айда с нами. Ладно, тут Павлуша сказал, уговорила, мать. Так и быть, поедем. Гулять так гулять.

А наутро встают, за головы держатся. Я им по рюмке налила из припрятанного, холодные помидорчики, лапшу с курятиной — на стол. Первое это средство от похмелья — жирная горячая лапша. Ну, выпили, закусили, отходить начали. Я им: ну, говорю, собираться надо. Куда это? — Павлуша спрашивает. Как куда? В свой поселок вчера же решили ехать! Да брось, говорит, мам, могил я не видал, что ли. Они все, говорит, одинаковые. Да ведь там не одни, говорю, могилы. Там живы люди есть. Родные твои есть. Да я и билеты, мол, купила — Обманываю, конечно. Что это, говорю, за неуважение к своим родным. А сама еще им по рюмке. Ладно, опять он говорит, гулять так гулять. Поехали!

— А что же это вы, тетя Лиза, сына-то спаиваете? — с улыбкой вставляет муж Анн.

— Да вот взяла грех на душу. Надо ведь было его утянуть на родину.

Помолчав, она продолжает:

— Ну вот. «Поехали!» — он говорит. А у меня уж все готово. Быстро собрались и тронулись. Да так хорошо, так памятно съездили. А там он, правда, меня слушался. И на могилках побывали, и всю родню навестили. А уж насчет гульбы — прямо беда. Любят у нас там погулять. Да сейчас и везде любят. Ну, не так, как в наше время. Пьют-то теперь больше, да только дуреют. А гулять, как в наше время, не умеют.

И она самым подробным образом рассказывает, как гуляли в ее время, по скольку дней на рождество и на Новый год, и на крещение, и что готовили, и какие песни пели, и в какие дни обиды прощали — описывает весь мясоед, прихватывает масленницу и доходит вплоть до самого великого поста.

И вскоре же поясняет, что теперь-то уж того нет, что только малая часть от их прежнего поселка осталась. Обернувшись к куму, который во время ее рассказов потихоньку вернулся и устроился на своем месте, она спрашивает:

— В том дальним конце, у Сакмары-то, сейчас кто живет ли?

— Никого, — отвечает он. — Самы последни, Буксаковы, в позапрошлом году уехали. Там уж все бурьяном поросло.

И они начинают вспоминать, кто куда уехал, когда уехал — до войны или после и кто из родных от тех уехавших остался.

Тетя Лиза печально покачивает головой, вздыхает.

— Говорят, теперь там все больше мордва? — спрашивает она с неудовольствием.

— Да уж мордва-то тоже в основном поуезжали, — следует ответ.

Тетя Лиза снова печально вздыхает. А кум поднимает рюмку и бодро говорит:

— Ну, будем. А ты не горюй, кума.

Выпивши и закусивши, продолжает:

— И вообще, у нас еще ничего. Вон соседни два поселка совсем разбежались. А у нас еще есть личный состав. На случай войны на полроты наскребем. Старух с бабами в обоз поставим.

— А вы сами-то в каком чине собираетесь воевать? — слышится с того конца стола.

— Командиром, конечно. Впереди.

— На кобыле? — подбрасывают оттуда.

— Знамо дело. Пешим не пойду.

За столом становится опять оживленно и шумно. Разговор все набирает силу и высоту, веселые выкрики слышатся чаще. Захмелели уж не только мужики, а и многие из женской половины застолицы. Особенно это заметно по Ане, которая густо разрумянилась, то и дело смеется, жмется к мужу и затевает с ним какое-то заигрывание под столом.

Кум посмотрел на них раз, другой и спрашивает:

— Молодожены, что ль?

— Как раз — молодожены! — хохочет Аня. — У нас старшей дочке уж семнадцать исполнилось.

— А моему внуку скоро двадцать, — подхватывает кум. — Сватьями будем. Придет из армии — приедем сватать.

— Приезжайте!

— Договорились. А пока, сваха, передай-ка мне во-он то, что там на сковороде — курина ножка вроде.

И с этой минуты уж все — он ее зовет только свахой, а ее мужа Федора — только сватом.

А веселье нарастает. Говорят громче и громче. Говорят все, перебивая друг друга. Потом наступает момент, когда говорить вроде надоело. И вот уж с одного конца стола заводят:

На горе-е колхоз да под горо-ой совхоз,

А мой милый мне да задавал вопрос.

Но это еще не песня. Это так — шутливый зачин для смеху. Смехом он и кончается.

Опять нарастает разговор. И вдруг прямо из него поднимается какой-то дикий, ни с чем не сообразный голос и начинает выпевать нечто никем не знаемое:

За ле-е-сом со-олнце воссия-а-а-ла-а-а…

Где черный ворон прокрича-ал…

Все как-то настораживаются, смолкают. А он тут же переходит на растяжливый повтор.

За ле-е-сом со-олнце воссия-а-а-ла-а-а…

Этот повтор — видимо, для хора. И хотя он вряд ли надеется, что поддержат, он все-таки выводит его по всем правилам старого напева. Вероятнее всего, сила привычки.

Слеза-а на грудь его скатилась,

В последний раз сказал: «Прощай…»

И опять растяжливый повтор.

И пошли одна за другой песни, в которых — и надрыв, и неизбежность судьбы, и прощание с тоскливыми предчувствиями, и дыхание близкой смерти. И непременно полузарубленный воин посреди степи, а над ним черный ворон кружит в ожидании близкой и страшной кормежки. Слушая это, никогда не слышанное и не знаемое, вы в какой-то момент обязательно почувствуете: что-то такое все же когда-то слышали и знали, только оно было глубоко запрятано, а теперь начинает пробуждаться. И вас охватывает какая-то сладкая, душу терзающая жуть.

В одну из пауз между песнями тетя Лиза вдруг начинает вспоминать:

— Да, уж они попели в свое время — вот кум Петр Лексеич, мой да еще Григорий Кузьмич. Ни одна гулянка, бывало, без их песен не обходилась.

Кум слушает ее с грустью. Потом запевает «Черный ворон, ты не вейся надо мной». И поет уж он не один — упорно вытягиваемые повторы сделали свое, и ему стали подпевать почти все, старательно под него подлаживаясь. Потом поют опять про ворона и опять. Потом:

Эх, вспомним, братцы, да мы, кубанцы,

Двадцать первого сентября,

Как сражались мы с германцем…

И, наконец, допелись: Петр Лексеич пристукнул кулаком по столу и застонал: «Э-эх, кума! Мы ж с твоим-то, с кумом-то… В том, в сорок первом-то… до самой Орши. Э-эх», — и заплакал пьяными слезами.

— Да-а, до самой Орши, — стонал он, — эшелоны прям след в след шли… А от Орши-то нас — на север, а их дальше — в само что ни на есть в пекло.

Слезы у него вдруг высыхают, и он продолжает уж ровнее:

— А под послед-то он и не говорил ни с кем: сидит угрюмый, свирепый, как зверь, глаза кровью налились. Я уж с ним грешным делом цапнулся. До сего не могу простить себе этого…

Он молчит некоторое время, вздыхает, потом наливает себе, поднимает и говорит, обращаясь к тому, которого давно уж нет: «Ну, годо́к, пусть земля тебе будет пухом!» — и выпивает, ни с кем не чокаясь и никого не дожидаясь.

— Да-а, вот как чуял человек свою смерть, — продолжает он. — А иные плачут. Прям плачет, как женщина. А другой веселится. Так веселится, что мороз по коже.

На некоторое время наступает что-то вроде паузы, когда шутки не клеятся, смех быстро гаснет, разговор не идет. И песни без кума никто больше заводить не решается.

Потом Вера заявляет, что не хватает музыки, и отправляется за нею к соседям.

Возвращается она с проигрывателем и подругой тех же лет, когда она жила еще у тети Лизы. Подруга эта — говорливая, румяная и хохотушка.

С ее приходом в избе сразу становится, шумнее, даже будто звонче.

Федор устанавливает, отлаживает и заводит проигрыватель. Вера с подругой и Света с Олей идут танцевать. Скоро у них четверых там уж начинается свой разговор и свой смех.

А крепко захмелевший кум заскучал без песен, без разговоров и кричит им:

— Давай «Барыню», чего они там дребезжат! «Барыню» давай!

Но «Барыни» нет, и он вынужден смириться и начинает отстукивать своей уцелевшею, здоровою ногой под те ритмы, которые выдает долгоиграющая пластинка.

Зятья же пододвинули поближе к себе бутылку и старательно добирают до кондиции.

А тетя Лиза тем временем налаживает чаи, кормит Светланку, старается развлечь кума разговорами, таскает на кухню грязную посуду и одновременно следит, чтобы танцующие не задели бы и не испортили паутинку. Наконец, Аня берет ее за руку и насильно усаживает возле себя. А хлопоты с посудой и возле стола препоручаются Вере, которая тут же берет себе в помощницы свою подругу и Свету с Олей.

Аня же с тетей Лизой начинают говорить о чем-то своем, что-то вспоминают. Аня делится какими-то своими секретами, на кого-то пеняет, спрашивает советы-о том о сем и, наконец, о платках. И вот уж в руках у тети Лизы Анина пуховка. И оттуда сквозь шум, разговоры и музыку слышится:

— Вечный — пуху много вложено и пряжа добротно сделана. А вот тут и тут пореже надо было.

Следуют какие-то возражения, затем опять голос тети Лизы:

— Так-то оно так, раз для себя. Но все же тут пореже бы чуток, чтобы узор видней был. Вот для сравненья мою сейчас посмотришь.

Она идет к шкафу, достает, возвращается. И вот уж рядом с Аниной пуховкой лежит тети Лизина. Будто два мохнатых пушистых зверя дружелюбно свернулись на кровати у колен Ани, вот-вот вздохнут, вытянутся, встанут и начнут свои веселые игры.

Тетя Лиза расправляет платок Ани, Аня — тети Лизин. Отведя руки, они рассматривают платки против света и вдоль поверхности. И видятся отсюда два слоя. Понизу — массивное, мягкое, узорчатое. А поверху- — будто легкий дым стелется, по-над тети Лизиным платком — сизый, по-над Аниным — густо-коричневый.

Еще лучше смотрятся эти платки на расстоянии. Вера и остальные увидели их и, побыстрей прибрав посуду, обступают Аню и тетю Лизу.

Вскоре подлезает сюда и Светланка, начинает хватать края платков и выдирать из них пух. Мать пытается оттащить ее, но та упрямится и требует:

— Хоцу паток.

Тетя Лиза лезет куда-то под перину, достает оттуда ветхозаветную, всю истрепанную пуховку. Вера подвязывает ею Светланкину куклу и относит дочку на диван. Этим Светланка вполне удовлетворяется и, забывшись, начинает играть.

А тетя Лиза кивает на Аню, на ее платок и начинает втолковывать молодежи:

— Вот вам, девчаты, наука для жизни. Как там не было, — урывками да моментами — выучилась она вот вязать, а потом ее эти платки как выручили-то. Четверых вынянчила да выходила. А без платков в наше время разве смогла бы.

— Да что вы! — подхватывает Аня. — Одного, самое многое двоих родила бы, а больше бы не стала. Ведь с ними как обыкновенно у всех бывает?

И она начинает рассуждать, как бывает у всех: с утра надо на работу бежать, и покормить, и в детсад отправить, и в школу. А после школы без бабушки и присмотреть некому — как они там поели, как оделись, где играют.

— А тут я вяжу, а сама всегда дома, и дети на глазах. Я их и покормлю, и одену, и провожу, и встречу, и гулять выведу.

— На комбинат-то вяжешь?

— Больше туда. А что не примут — на базар несу. Ну и специально для базара делаю. Тут уж подхалтуриваю — пряду на прялке.

— Как это — на прялке? — изумляется тетя Лиза. — Что же за нить — на прялке? Не носки ведь это тебе!

— Ничего, сходит, — примиряюще говорит Аня.

— Ну, я не знаю уж, что тут и сказать, — тетя Лиза в полном затруднении. — Оно, конечно, ради денег по-всякому приспосабливаются. Вон через улицу отсюда Галька живет. Так про нее говорят: чуть ли не каждую неделю паутинку на базар выносит. У нее, вишь, муж — он механик — простую вязальную машинку под вязание паутинки приспособил. Ну это еще ладно — кто сумел, тот и поспел. Так она еще и нитку запрядную гонит. И не скрывает, прямо так говорит: «Запрядные гоню, тетя Лиза». Я ей: как же, мол, ведь человеку продаешь. Вдруг потом с ним встретишься — как в глаза будешь глядеть? А я, говорит, не буду в глаза глядеть, буду отворачиваться. Да как же так? А-а, говорит, брось, тетя Лиза, ныне атомный век и деньги нужны атомны.

Вокруг тети Лизы смеются, а она в полном затруднении разводит руками и обращается к Ане все с тем же вопросом:

— Ты что же — для всех платков, что ли, на прялке прядешь или так, изредка?

— Да не будет она больше на прялке! — вмешивается тут муж Ани и требует у жены: — Ну обещай человеку, что больше не будешь.

— Ну хорошо, хорошо, больше не буду, — сдается Аня. И чтобы прекратить неприятный разговор, кивает на растянутую у стены паутинку и начинает рассуждать о том, какая Вера молодец, что так рано выучилась вязать и к тому же ажурные.

Они переходят к паутинке. Вскоре оттуда слышится ровный, с нотками благоговения голос тети Лизы:

— Это вот тетеньки Вассы ягодка. Это мой узор. А это она от матери переняла.

Она показывает соответствующие места платка, а сама стоит у края — чтобы всем видно было. Ей бы в руки указку и она — что тебе учительница возле карты.

— Ну, пока-то он все же простоватым смотрится, — замечает Аня. — Еще бы парочку узоров.

— Так он же размером мал. В таком один узор на другой будешь лепить, что ли, — объясняет Вера тети Лизиными словами.

— Мал-то, мал, но и его чуть побогаче можно бы сделать, — возражает тетя Лиза. — Вот сюда взять да «трилистики» посадить, — она показывает, куда. — А тут, по краю середки, горошком посыпать.

— Каким еще «горошком»? — недовольно говорит Вера. И можно понять ее неудовольствие: только вот недавно ее хвалили за платок, поздравляли, тосты провозглашали, а тут — критика.

Тетя Лиза не замечает ее тона, или делает вид, что не замечает, и поясняет:

— «Горошек» — это такие глазочки. Сначала крупные идут, потом все мельче, мельче, потом опять крупней. Так и чередуются. Потом я тебе покажу.

Аня спрашивает у Веры, быстро ли та научилась вязать паутинки. Тетя Лиза поясняет за племянницу, что да, быстро, потому что еще раньше, в школьные годы, ее мать потихоньку приучала.

— Ну, она и вообще у нас срушна на все, дела из рук не выпустит, — хвалит племянницу тетя Лиза, смягчая таким образом ее недовольство, вызванное недавней критикой. Потом она кивает в сторону Светы и Оли и с улыбкой говорит:

— А вот еще две наши платошницы — из самых молоденьких. Ну-ка покажите свою работу.

Те отнекиваются, смеются, возражают: «Да там еще нечего показывать».

Но их уговаривают все настойчивей. И они, наконец, сдаются и приносят свои маленькие паутинные сооружения. Их также внимательно осматривают, обсуждают и даже чуть-чуть похваливают.

— Вот видишь, какие все молодцы, — говорит Аня, вздыхая и по-хорошему им завидуя. — Тетя Лиза, как бы мне-то паутинки тоже освоить?

— Да ведь что ж тут. Сговаривайтесь вот с Верой, приходите вместе, да учитесь. Для тебя-то теперь особо больших трудностей не будет, коли с пуховками уже освоилась.

Женщины так увлеклись обсуждением платков, разговорами о них, что уж забыли об угощениях, о гулянке, обо всем на свете. Этим заинтересовывается кум Петр Лексеич и подходит к ним. Он обводит взглядом всех, видит в центре тетю Лизу, видит лежащие на кровати пуховки, паутинные начатки Светы и Оли, осматривает паутинку Веры и весело говорит:

— Ну-у, кума, да у тебя тут целая пухартель образовалась. Возьмите меня в руководители.

— Айда, — отзывается тетя Лиза, — как раз руководителя-то еще и не выбрали.

— А их не выбирают, их присылают. Считайте, что меня прислали.

Женщины смеются и живо начинают обсуждать достоинства и недостатки самозваного руководителя. И тут тетя Лиза спохватывается и напоминает куму о тех платках, которые он привез и которые обещал показать. Он направляется к своему рюкзаку.

Вскоре возле тети Лизиной и Аниной пуховок ложатся еще две. Женщины плотно обступают кровать, начинают их рассматривать.

Тетя Лиза берет один платок, изучает его, бережно пропуская между пальцами, и, одобрив, откладывает. Потом начинает осматривать другой.

— Да он, вроде, составной, — говорит она сама себе. — А тут, вроде, и не кумы работа. — И спрашивает у кума: — У этого что же — середка привязана, что ли?

— Стало быть так, — отвечает он. — Ей Дуська Ишкайчиха вязала. Она одни середки вяжет.

— Господи, да как так можно, — удивляется тетя Лиза, — всю жизнь на одних середках сидеть. Бестолкова кака баба. — И тут же добавляет: — В мать, стало быть. У нее такая же мать никчемна была. Старуха-то Ишкайчиха — совсем другое дело, та в Тюминых. А эти пошли в Гуськиных. Из Тюминых-то в поселке кто остался еще?

И между ними опять затевается разговор о том, кто еще остался, а кто уехал.

Потом снова все возвращаются к платкам. И Аня договаривается с Верой о точном дне, в который можно прийти к тете Лизе, чтобы учиться вязать паутинки.

Наконец, платки откладываются и укладываются в предназначенные для них места.

Женщины еще долгое время толкуют и рассуждают о платках. Нарассуждавшись, они начинают поговаривать, что пора и честь знать, пора собираться и провожаться. А мужики тянут еще выпить напоследок. Точнее, зятья тянут, а Федор оказывается их молчаливым союзником. И тут обнаруживается, что выпить нечего — спиртное кончилось. Это повергает мужскую половину в уныние. А зятья так переживают, что начинают нервничать и ругаться. Вскоре между ними, однако, затевается разговор вполголоса. В него вплетается имя какой-то Клавки, у которой всегда все есть и которая всегда выручит. Вера отчаянно пытается отговорить зятьев от их намерения, но ее уже не слушают.

Тут появляется Петр Алексеевич, ходивший «до ветру», вслушивается в разговор мужиков, начинает понимать, в чем их затруднение, и вдруг произносит тихонько так, вроде для себя:

— А ведь у меня там есть.

Женщины угрожающе таращат на него глаза, предупреждающе машут руками, по он притворяется, что ничего не видит, не понимает, и неторопливо направляется к своему рюкзаку. Шарит там, достает что-то завернутое в газету и скромно говорит:

— Чемергес вот.

Он снимает газету и ставит на стол объемистую бутылку без этикетки, заткнутую чистой тряпочкой, обернутой в целлофан. По этой самодельной упаковке нетрудно догадаться, что в бутылке тот самый бешеный напиток, от которого глаза лезут на лоб и хмель скапливается в голове ровным счетом на двадцать четыре часа. Кроме общероссийского названия, он имеет еще сотни других. Здесь он называется чемергесом.

Появление чемергеса встречается восторженным и благодарным ревом мужиков. Женщины уж тоже не противятся, махнули на все и только смеются.

Начинают разливать, и тут же с того конца стола заводят:

Чемергесом, бабка, чемергесом, любка,

Чемергесом, ты моя сизая голубка.

И дальше дружно, с выкриками, даже с притопываниями все до одного, а девушки громче всех:

Чем лечиться будем, милый мой дружочек,

Чем лечиться будем, сизый голубочек?

Чемергесом, бабка, чемергесом, любка,

Чемергесом, ты моя сизая голубка!

Где ж возьмем мы денег, милый мой дружочек,

Где возьмем мы денег, сизый голубочек?

В профсоюзе, бабка, в профсоюзе, любка…

Песня эта — без конца и края. Несколько раз ее прекращают — вроде бы все, но потом кто-нибудь вспомнит еще куплет, а то и присочинит, и опять идет продолжение.

Зятья и Федор в восторге от кума и то и дело приговаривают:

— Ну и Петр Лексеич, ну молодец, вот выручил!

— Женщинам тоже налейте! — кричит Аня мужикам.

— Еще чего! — протестуют они. — Вы вон никак не хотели и нам палки в колеса вставляли.

Однако женщины добиваются своего, и им тоже приходится налить. Добиваются однако они не потому, что так жаждут отведать тот напиток, а чтобы мужикам меньше достались и они окончательно не упились бы.

Деревенский гость спрашивает у Ани ее мнение насчет чемергеса. Кашляя и вытирая слезы после рюмки, она через силу хвалит.

— Приезжайте, сваха, к нам в гости. Таким угощу, что от коньяка не отличите ни по цвету, ни по вкусу, ни по запаху.

— Ну уж ради этого обязательно приехали бы, — смеется она, — да муж работает, некогда.

— А ты, сваха, одна приезжай.

— Вот если молодого найдете мне там — приеду.

— Зачем молодого? Я сам справлюсь. Даже лучше: старый конь борозды не портит.

Вокруг хохочут. А муж Ани восклицает:

— А ты, сват, опасный человек!

Наконец, все устали, разомлели от жары, от выпитого и накуренного. Да и времени уж немало. Тетя Лиза затевает еще чай, но гости начали собираться и на ее уговоры никто не поддается. Тогда начинает одеваться и она сама.

Вместе со всеми поднимается и Петр Лексеич.

— Да ты доберешься ли такой выпивший? — говорит ему тетя Лиза. — Остался бы здесь ночевать. Куда тебе торопиться.

— Нет-нет, кума. Я по внучке соскучился.

Она уговаривает его хотя бы оставить рюкзак, чтобы легче было добираться. Но он и на это не согласен: оказывается, в рюкзаке гостинцы для внучки. И тут он спохватывается:

— Кума, чуть не забыл! Тут и тебе моя гостинцу положила.

Он достает и передает тете Лизе банку с деревенский сметаной, банку меда, курицу и домашний пирог со смородиной.

— Давай сюда платки, кума. Куда ты их задевала?

— Ну уж платки-то я тебе не дам, — отвечает тетя Лиза. — Вон они в шкафу лежат, никуда не денутся, здесь целей будут. Приедешь за ними завтра, либо дочь пришлешь.

С этим он соглашается.

После долгих сборов, отыскивания шапок, пальто и шуб, все одеваются и, наконец, выбираются во двор.

Напоследок задерживаются у калитки.

Вера и Аня уточняют с тетей Лизой самый удобный для всех день, когда можно прийти к ней и повязать.

У каждой свои дела, свои заботы, поэтому договариваются очень долго. Наконец, останавливаются на субботе.

— А в воскресенье к нам придешь, тетя Лиза, — тоном приказа говорит Аня. — Приготовимся и будем ждать.

— Не знаю, как получится.

— Ни «не знаю», а приходи, не подводи. И ты, Вера, тоже приходи. И вы, девочки. И платки свои берите.

В поле ее зрения попадает деревенский гость, и она кричит ему:

— А вы когда к нам будете?

Тот подходит ближе.

— В точности по уговору, сваха, — в глазах его появляется потаенный смешок, — как только Василий наш из армии — мы сразу к вам, сватать вашу дочь.

— На кобыле? — уточняет Федор.

— Обязательно. Если, конечно, для нее место найдете, ну и корм.

— Найдем место — двор большой. И корму найдем, — говорит Аня, вроде уж по-серьезному обсуждая этот вопрос и забывши, что никак не может он приехать в наше время за сто пятьдесят верст на кобыле.

— Все, договорились. Готовьте при́дано, — удовлетворенно заключает тети Лизин гость и уточняет: — Да, а невеста платки-то вяжет?

— Потихоньку приучаю.

— Ну тогда и совсем любо. А пухом мы снабдим нашенским — лучшей вычески.

И все, посмеиваясь и перебивая друг друга, каждый с собственными уточнениями начинают в подробностях обсуждать перипетии предстоящего сватовства и предполагаемой свадьбы. После избяной духоты, усиленной еще и хмелем, во дворе, на морозном воздухе, и дышится, и говорится особенно привольно и легко. Слова «сват» и «сваха» беспрестанно носятся вперемежку с шутками, смехом и клубами пара, поднимающимися от разгоряченных ртов. И то и дело вплетаются упоминания о кобыле.

Это уже компания, объединенная не только платковым интересом женщин, но и общим веселым направлением разговора. И те, кто сейчас назвались сватьями, будут друг друга так называть и через десять, и через двадцать лет, если, конечно, встретятся. И непременно вспомнят о кобыле. Несмотря на то, что предполагаемые жених и невеста, может быть, так и не увидят друг друга и каждый определится по-своему, а кобыла вообще отойдет в мир иной.

А может случиться, что и взаправду станут сватьями. И свезут молодых, и сведут, и обженят. В наше время, правда, такое бывает редко — женитьба по уговору родителей и стариков. Редко, но все же бывает.

Наконец, наступает заключительный момент прощания. Пожимают друг другу руки, похлопывают по плечам, кое-кто и обнимается. Тети Лизин кум, улучив момент, напоследок с аппетитом целует в губы нежданно-негаданно обретенную сваху. Второй зять заигрывает со Светой. Та отбивается. Тетя Лиза под конец наказывает зятьям, чтобы те помогли куму добраться до места, а Вере — чтобы она проследила, как они выполнят наказ.

Завершив затянувшееся прощание, гости, наконец, тронулись. Оля и Света идут проводить их до остановки и погулять, а тетя Лиза возвращается домой.

Она растрогана добрым вниманием людей, на душе у нее радостная неразбериха, как после хорошего праздника. Но вот она заходит в обезлюдевшую неприбранную избу, и здесь после шумной компании молодых и лепета Светланки ее начинает угнетать тишина, удручают молчаливые стены. Вспомнился разговор о сыне, и она уж растревожена.

— Вот худо ли бедно ли, а все семьями живут. Что бы и Павлуша так же, — горестно думает она вслух. — Все бегаю, хлопочу, а для кого, спрашивается?

Растревоженная, она уж возвращается к воспоминаниям о муже, о матери, об отце, о своем поселке и о былых годах, которых не вернуть.

Она достает семейные фотографии. Там все больше война да похороны, лица людей, давно умерших, либо погибших. Она долго рассматривает их и тем самым еще больше растравляет себе душу и окончательно расстраивается. А тишина все пуще гнетет, и холодит одиночество.

И тут происходит невероятное, в жизни с тетей Лизой никогда не случавшееся: она бросает неприбранную избу и грязную посуду и уходит к своей одногодке на соседнюю улицу. Для этой встречи есть подходящий предлог: обменяться узорами. Та одногодка — мастерица, приехавшая сюда недавно к сыну и снохе и сильно скучающая по прежним местам. Тетю Лизу уж давно туда приглашали, но она все не могла выбраться. А теперь вот явилась необходимость.

…Возвращается она оттуда успокоенной и светло-задумчивой. В голове ее уж роятся мысли о заботах этого вечера, о той громоздкой уборке, которая предстоит, о платке, который уж несколько дней лежит без движения.

Дома ее ждет маленькая радость: Оля и Света успели вернуться, убрать все со столов, помыли посуду и приступили к полам.

Тетя Лиза от чистого сердца хвалит их, называет умницами и помогает закончить уборку. Потом присаживается на диван и тут чувствует, до чего она устала, как гудят у нее ноги и ноют суставы. Ей очень хочется спать. Но взглянув на часы, она решает, что ложиться сейчас — ни туда ни сюда, а надо еще протянуть час-полтора. Она достает из шкафа белую картонную коробку с начатой паутинкой, надевает очки и говорит:

— Ну, девчаты, набездельничались мы седни, нагулялись, напьянствовались, а теперь давайте немного делом займемся.

И устраивается на табурете под лампочкой, подставив под ноги крохотную, игрушечного вида скамеечку.

Оля и Света тщательно моют руки, приводят себя в порядок, достают свое вязание и усаживаются на диван напротив тети Лизы. А кот устраивается на своем месте — на стуле, на мягкой подстилке возле открытой духовки.

В избе воцаряется устойчивая тишина, сквозь которую мягко просачивается помурлыкивание динамика да слышится тиканье часов, неустанно и бдительно отмеряющих ход времени. И в эти покойные звуки вскоре вплетается ровный, без суеты голос тети Лизы. Она неторопливо, обстоятельно, иногда кивая в сторону прикрытой комнаты-боковушки, как бы приглашая в свидетели ее непостоянного, загадочного жильца — он, дескать, не даст соврать, — начинает рассказывать о разных событиях и интересных случаях из своей жизни, которые больше всего связаны с паутинками и многие из которых верней было бы назвать приключениями.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАУТИНКИ

Вслед за приезжим гастролером

Я сижу за столом, пододвинувшись поближе к окну. Передо мной разложены отчетные материалы, таблицы и графики. Они уже мне порядком надоели, да и дело идет к концу, и я внимательно начинаю слушать разговор, который ведется в другой половине избы. Там тетя Лиза рассказывает соседке о разных случаях из своей жизни, о базарных приключениях и о платках. Чем дальше, тем она больше воодушевляется, потому что собеседница слушает ее с большим интересом. Сама она платков не вяжет и потому, видать, даже завидует тете Лизе, однако, по-хорошему, как может завидовать ничем особенным не отмеченный, но доброй души человек искусному мастеру.

У тети Лизы я теперь квартирую не постоянно, как когда-то, когда моя контора находилась поблизости, а перебираюсь обычно по весне и остаюсь на лето. Во-первых, чтобы сбежать от того, что обычно бывает в центре летом: от раскаленного камня и асфальта, и от грохота самосвалов и треска мопедов. И еще меня тянет сюда потому, что здесь я обретаю состояние той покойной сосредоточенности, при которой упорядочивается все повседневное, из него главное всплывает на видное место, а всяческая мелочь отодвигается и занимает полагающийся ей незначительный уголок.

В эту весну я перебрался сюда раньше чем обычно: Оля и Света — теперь уже студентки техникума — рано уехали на практику, за которой должны последовать каникулы. Вот я и перебрался.

Я сижу, все внимательнее прислушиваюсь к разговору и чувствую, что намечается нечто интересное.

Тетя Лиза, сделавши подробный экскурс в последнюю неделю, вплотную подходит к рассказам о тех покупателях, которые всячески пытаются завязать знакомство с нею. Такими попытками довольно-таки часто заканчиваются ее выходы на базар с паутинкой. Но у нее на этот счет — я хорошо знаю — собственное жесткое правило: своего адреса никому не давать и по чужим адресам не ходить.

Не давать — из-за вот какого соображения: а кто его знает, кем окажется тот желающий, а вдруг нечистым на руку, и кому он вздумает передать адрес, тоже неизвестно. Не ходить по чужим — поскольку это вроде как навязывать свою работу, вроде как упрашивать и унижаться.

И еще во всем этом сказывается осторожность человека, которого легко обмануть и которого не однажды обманывали. Подобного рода люди, приобретя в течение жизни богатый печальный опыт, к старости исключительно редко и с натугой идут на случайные знакомства, а в таких бойких местах, как базар, в особенности. Правда, говорят, есть святые души, которые доверяются всем подряд и во всем, сколько бы их ни обманывали. Говорят, что есть, но я в этом сильно сомневаюсь.

Однако, осторожность осторожностью, но бывают и исключения. Они делаются в отношении тех людей, которые особенно чем-то заинтересовали, расположили и внушили безоговорочное доверие.

Вот об одном из таких исключений и начинает она вскоре рассказывать во всех подробностях.

Я частично был свидетелем той истории, частично знаю ее по рассказам тети Лизы и теперь поведаю ее вам.

В общем, в тот раз тети Лизина паутинка повела свою хозяйку по необычным, по ее понятию, даже легкомысленным местам.

Началось все возле тех же трех кленов…

Но сначала он долго маячил где-то к отдалении, останавливался чуть ли не возле каждой паутинки, привлекая внимание всех торгующих своей аккуратной, далее чуть картинной бородкой и несколько необычной — с этаким небрежным изыском — одеждой, вообще, всем своим нездешним видом.

Когда он оказался поближе, тетя Лиза заприметила возле него старушку-советчицу. Та как раз обернулась и в свою очередь тоже увидела тетю Лизу. Потом что-то шепнула ему, он тоже обернулся, посмотрел в эту сторону, и они направились прямо сюда, к трем кленам. К тому времени он, кажется, уж порядкам был взбудоражен блеском и сверканием паутинного царства и сильно раззадорился на хорошую покупку.

С первой же минуты он очаровал тетю Лизу. И прежде всего тем, что, бросив один только пробный, короткий взгляд на ее паутинку, не удержался и воскликнул:

— О-о, это вещь!

И заходил, затоптался вокруг тети Лизы. Снимал замшевые перчатки, то и дело дышал на пальцы, согревая их, щупал платок, рассматривал против солнца и даже зачем-то к носу подносил.

— Вещь ведь, а? Явление природы? Что? А? — кричал он своей спутнице-советчице.

Та взглядывала на него с улыбкой и подтверждала:

— Хороша паутинка.

Они для порядку походили еще по базару, посмотрели другие, до сего не просмотренные платки, и вскоре вернулись к тете Лизе.

— За сколько вы его продаете, бабушка?

— Сто пятьдесят прошу. Давайте свою цену, — последовал традиционный ответ.

«Своя цена» по тому базару могла равняться рублям ста двадцати, не больше. А он сразу:

— Беру за сто сорок. Согласны?

Тетя Лиза была ошарашена таким неожиданным поворотом в торговле и сразу даже не нашлась, как ответить. И только некоторое время спустя, освоившись, сказала:

— Дак ведь я че же. Я, конечно, согласная.

— Ну и отлично! — крякнул он. — Значит по рукам? — и в самом деле хлопнул по рукам тети Лизы.

Во всем этом было много наигрыша, который тетя Лиза приняла за чудаковатость.

— Сворачивайте, бабушка, больше не стойте, — решительно велел он. — Я ваш платок беру.

Тетя Лиза свернула платок. А у него тут будто что-то заело. Что-то не торопился он заполучить покупку, тянул и озадаченно почесывал под меховой шапкой. Потом эдак мягко взял тетю Лизу под руку, отвел в сторону и доверительно заговорил о том, что пришел на базар за дешевеньким платком, лишь бы какой местный сувенир взять. Но вот увидел платок тети Лизы, очень им восхищен я никак не хочет его упустить.

Тетя Лиза слушала его признания и расцветала.

— Вот не хочу я упустить ваш платок — и хоть меня убейте! А денег не хватает! — крикнул он.

— Ну, уж я не знаю, как тут быть, — развела руками тетя Лиза. — А дом-то у тебя далеко?

— Да далековато, бабушка. За тысячу километров. А здесь я остановился в гостинице.

— Ну, я не знаю, как быть.

— А давайте-ка вот как…

Короче, дело кончилось все тем же: он стал просить у нее адрес и обещал через два дня прийти с деньгами и забрать платок.

Тетя Лиза дать свой адрес наотрез отказалась.

Ах, если бы Дарья здесь была! Она такой лакомый кусочек не упустила бы. Она не только бы адрес дала, а зазвала бы его к себе и не через каких-то два дня, а прямо сейчас. И привела бы, и чаем угостила, и еще чем покрепче. И предложила бы ему платок как раз по деньгам. И насладился бы он ее обществом и ее самобытностью. И ушел бы довольный, бережно унося свою восхитительную покупку.

А потом, значительно позднее, он понял бы, что ему всучили липу, которая не стоит и половины затраченных денег. Но к тому времени он уж забыл бы, как выглядит эта Дарья, где она живет. Да если и не забыл, то все равно дела исправить уж было бы невозможно.

Скорей всего он и попался бы в лапы как раз такой, как Дарья, если бы не опытная советчица, которая привела его к тете Лизе. Но, стало быть, с адресом случилась заминка. Тогда он предложил другой вариант. Он попросил прийти с платком к нему в гостиницу. В среду.

— Да где ты до среды деньги-то возьмешь? — подозрительно спросила тетя Лиза.

Он уверил, что позвонит домой, все обскажет, и деньги ему вышлют телеграфом.

Но и в гостиницу ехать тетя Лиза не решалась.

Однако он упрашивал очень настойчиво, к нему подключилась старушка-советчица, еще кое-кто из рядом стоящих ажурниц, и она после длительных уговоров, в конце концов, сдалась.

Он написал на листке, вырванном из блокнота, свою фамилию, имя, отчество, номер комнаты и даже номер телефона приложил. И, добившись от тети Лизы еще раз твердого обещания, что она непременно придет, довольный направился к выходу.

А тетя Лиза через некоторое время возле своего дома, а потом и на следующий день всем рассказывала, что ее платком очень заинтересовался какой-то приезжий. И как он восхищался, и как боялся упустить ее платок, и как напрашивался к ней в гости.

А потом ей вдруг пришло в голову, что вот так, по гостиницам, ходят и навязываются только спекулянтки. И она сразу заколебалась — идти или не идти. И, наконец, после долгих мучительных сомнений, аханий и вздохов твердо решила: не идти.

Но когда наступила среда, ее стала мучить совесть: ведь твердо обещала, человек будет ждать. И опять вспомнила, как он восхищался ее платком, как боялся упустить и как с ней хорошо, доверительно разговаривал.

После обеда она тщательно завернула паутинку и отправилась к необычному покупателю.

Как раз к назначенному времени она входила в вестибюль гостиницы.

Поначалу она очень растерялась в новой обстановке и долго стояла возле выхода, присматривалась. Потом двинулась к устланным ковром ступенькам, ведущим на верхние этажи. Здесь ее остановил швейцар.

— Вы к кому?

Тетя Лиза показала бумажку.

Швейцар посмотрел на бумажку, на тетю Лизу, потом подвел ее к окошечку администратора. Администратор внимательно прочитала бумажку, тоже посмотрела на тетю Лизу и потянулась к телефону.

— Мы попросим, чтобы он вас встретил, — сказала она, набирая номер. И добавила с улыбкой: — А то вы еще, чего доброго, там заблудитесь.

Номер не ответил, и последовал звонок дежурной по этажу.

— Он куда-то ушел, — ответила администратор, вешая трубку.

— Как же так? — озадачилась тетя Лиза. — К этому времю должен ждать.

Она в нерешительности остановилась у окошечка и с изумлением продолжала в него смотреть, словно бы вопрошая: «Да объясните, как так может быть: назначил на это время, а сам ушел!».

— А кто такой? — спросила у администратора обеспокоенная растерянностью тети Лизы другая служащая гостиницы, располагавшаяся там же, за перегородкой.

— Да тот товарищ, что на той неделе на гастроли приехал.

Тетя Лиза услышала и переспросила:

— Как приехал?

— На гастроли приехал, — подтвердил швейцар.

— Ну да, ну да, — тетя Лиза покивала. — А зачем приехал-то?

— На гастроли, бабушка, — ответила администратор. — Стихи читать.

И показала на афишу, висевшую у выхода.

— На гастроли стихи читать, — как эхо повторил швейцар и показал туда же.

— Ну да, понятно, — опять покивала тетя Лиза, хотя ровным счетом ничего не поняла. — А когда будет-то?

— Кто его знает, — ответил швейцар. — Скорей всего в ресторане ужинает.

В это время на верхних ступеньках ковровой лестницы показались ноги в джинсах, потом яркая сумочка и, наконец, целиком появилась обладательница этих джинсов и сумочки.

— Девушка, помогите нам тут в одном деле, — обратился к ней швейцар.

Та приостановилась с неохотой.

— Вот этой бабушке, — он показал на тетю Лизу, — надо помочь вон того человека в ресторане найти, — и он кивнул на афишу, четверть которой занимал портрет тети Лизиного клиента.

Девушка посмотрела на тетю Лизу — смягчилась, посмотрела на афишу — заинтересовалась.

— Ну, что ж, пойдем, бабушка, попробуем.

Вход в ресторан находился рядом со входом в гостиницу. На улице, у самых дверей, покуривая, стояли с праздным видом мужчины.

— Кого ищете, девушки? — спросил один.

— Да вот одного молодого человека. Говорят, здесь должен быть, — начала объяснять тетя Лиза.

— Бабуля, возьми меня. Я не молодой, зато надежный, — сострил второй.

— Нам еще надежней надо, — сухо ответила тети Лизина спутница дядьке, а тете Лизе сказала: — Не обращайте внимания. Тут много всяких, каждому не наотвечаешься.

Они вошли, остановились у самого выхода и сразу поняли, что человека здесь найти нелегко. Зал был огромный, так что головы сидевших в дальнем конце даже и не видны были по-настоящему, а только чуть маячили в виде силуэтов. Многие вообще заслонялись колоннами. Слышался ровный, слитный шум голосов. Над столами вился сигаретный дым. В проходах сновали ухоженные официантки с белыми кокошниками и в белых передниках.

— Вот видишь, как люди живут, — вздохнула тетя Лиза, и в этом вздохе послышалась легкая зависть к сидящим здесь, и какое-то сожаление, и даже некоторое недовольство собой.

Провожатая тети Лизы посмотрела на нее внимательно, чуть улыбнулась и вдруг предложила:

— Давайте, бабушка, поужинаем вместе.

— Да что ты! Нет-нет, — замахала руками тетя Лиза.

— А чего нет? Посидим, осмотримся, может быть, и увидим вашего знакомого. А так его все равно не найдешь.

Она еще долго упрашивала, но тетя Лиза так и не поддалась ни на какие уговоры.

— Ты иди сама да ужинай, — испуганно отвечала она.

— Да неудобно одной. Начнут тут липнуть всякие.

— Нет, дочка, как хочешь, а я тебе не напарница, — вздохнула напоследок тетя Лиза и стала прощаться.

Она повернулась, чтобы уйти, и тут встретилась глазами с его взглядом. Он и сидел-то неподалеку, только в самом углу.

Нагнал он ее уже за дверью.

Потам долго и путано объяснял что-то насчет сроков, каких-то затруднений, какой-то поездки жены или матери. И то и дело извинялся.

Тетя Лиза в его объяснениях не разобралась да и не пыталась разобраться, а только поняла, что ее платок не нужен.

И больше уже не слушала, а только все сильней расстраивалась и диву давалась: зачем же ему надо было так упрашивать ее и назначать точное время, и ради чего только она голову себе ломала и нервы трепала, и зачем пустилась его разыскивать.

Он же все говорил и говорил. И почему-то выглядел теперь вовсе не таким молодцом, как там, возле кленов. Вроде бы развинтился, разболтался, что ли, за эти три дня и не внушал былого уважения. В глаза старался не смотреть, а все в сторону, либо поверх ее головы. То и дело суетливо переступал. Потом заговорил что-то о городе, о магазинах, вообще о вещах, не относящихся к делу, некстати пошучивал, и у тети Лизы тут явилась мысль, что он совсем никуда и не звонил, никаких денег не просил, а на следующий же день после базара забыл о ее платке. И тетя Лиза сразу почувствовала, что она здесь — лишний, ненужный человек, и паутинка ее — приблудная несуразность.

А он вдруг начал уверять, что приедет сюда через месяц и тогда непременно купит у нее платок, и опять стал просить адрес.

— Да не дам я тебе адреса! — с обидой воскликнула она и на глазах ее навернулись слезы. — Зачем он тебе?

И, не дожидаясь ответа, ни слова не сказавши больше, пошла от него прочь.

Возвращаясь домой, она вытирала слезы концом платка и думала с осуждением уж не только о том, который ее обманул, а вообще обо всех, кто там, в ресторане, сидит, пьет и развлекается. И о том, какое пошло время неустойчивое, и люди ненадежные, и никому довериться нельзя. И что никакого уважения и почтения к старикам теперь нет. И ей уж стали приходить в голову мысли о ее собственной никчемности, одинокости и ненужности. И о том, что лет-то немало, что сильно она зажилась на этом свете и пора готовиться и к смерти.

…С того дня много прошло. Но до сих пор, рассказывая о разных случаях из своей жизни, об этом она вспоминает особенно пристрастно и с наибольшими подробностями. И теперь она заканчивала свой рассказ о похождениях вслед за приезжим гастролером, вынесши в заключение преувеличенно уничтожающее:

— Ну, жу-у-лик! — и даже глаза щурила, осуждающе качала головой. — Ну и мот. Прям не мужик, а вертлява девка…

Баш на баш

Эта история началась с сенной крыши, а уж потом, в продолжении, вплелась и, наконец, заняла подобающее ей место паутинка…

Вообще, сенная крыша давно стала тяжкой заботой тети Лизы. Особенно же начала досаждать, когда зима стала окончательно сходить на весну. Ночью, бывало, выпадет снег, а днем начинает подтаивать. Смотришь — уж и потекли, и захлюпали сени. Сверху тает, с потолка каплет, по стенам — потеки.

И вот когда сошла весенняя слякоть, притухли испарения от земли и установились солнечные теплые дни, было решено сени перекрывать. Тете Лизе и человека, который может это сделать, присоветовали — Петьку Сычева, живущего неподалеку. Он, дескать, Петька, — надежный плотник и не пьяница. Однако оказавшаяся тут же по случаю соседка Полина неодобрительно отнеслась к выбору тети Лизы, сказавши, что она слышала про этого Петьку: он кому что ни делал — все со скандалами.

— Да ведь мало ли что люди говорят.

— Так-то оно так. Но ведь и зря говорить тоже не станут.

Сомнения Полины несколько омрачили бодрый настрой тети Лизы, но вскоре же и забылись. Заботило лишь, что от нее требовался напарник для Петьки, своего у него не было. Я вызвался быть напарником. Она приняла мое предложение с удовлетворением.

— А за труды-то я уж тебе положу, что надо.

— Да уж ладно, не надо ничего.

— Да уж положу.

— Да уж не надо.

Петька Сычев оказался тридцатилетним мужичком росту ниже среднего. На не очень внушительное тело с несоразмерно длинными руками была посажена большая голова. Бросались в глаза эти вот длинные руки да еще большой, я бы сказал, зубастый рот.

Пришедши, он осмотрел крышу, тети Лизин материал, сказал, что всего хватит, и стали договариваться о цене. Договорились как-то неопределенно. На вопрос, сколько он просит за работу, Петька ответил:

— Не обидите, я думаю.

— Да не обижу, конечно, — заверила тетя Лиза. — Ну, а все же?

— Паутинка нам нужна.

— Сделаю я вам паутинку.

— А знаете, какая нам нужна? — он искоса изучающе посмотрел на собеседницу.

— Да уж знаю, мы с твоей Ириной все обговорили. Свяжу такую, что ей понравится — добротну, хорошу паутинку, всю жизнь носить будете да спасибо говорить.

Помолчали. Потом тетя Лиза вернулась к своему:

— Ну, паутинка-то — это уж дальше туда, чтобы без спешки. А за саму крышу-то сколько возьмешь? Деньгами-то.

— А деньги, они наших печалей не стоят, тетя Лиза, — произнес он философски. — Было бы дело сделано.

Так и не добилась она точного уговору насчет денег.

К делу приступил он в пятницу. Когда я пришел с работы, у него уж все шло полным ходом. Все три пары стропил он подогнал по размеру, отпилил и начал оттесывать их с концов и сбивать.

Работал он не просто чисто и споро, а даже как-то весело. И я подумал о неодобрительном отзыве, который высказала о нем соседка Полина: не иначе, как врут люди — не могла такая спорая, веселая работа заканчиваться скандалами.

Он перебрал доски, отобрал те, что поровней. Пересмотрел шиферные плиты и гвозди, которыми эти плиты прибиваются, — специальные, с большими серебристыми шляпками. Таким образом, все было к завтрашнему дню подготовлено. Оставалось орудовать только наверху.

Но назавтра случилось то, чего никто не предусмотрел. Тот день начался с заполошного крика тети Лизы: «Батюшки, бишкунак нагрянул!».

При первом же взгляде в окно стало ясно, что да, нагрянул: повсюду лежал снег, шедшие по улице люди подняли воротники плащей, а те, кто поосмотрительней и постарше, были одеты в пальто и кутали шеи теплыми шарфами, хотя еще вчера все ходили в пиджаках, а то и в рубашках.

«Бишкунак», а точнее — «биш кунак» — значит «пять гостей». Но в здешних местах, во всяком случае, у русской части населения, под этими словами никто никаких гостей не подразумевает. А подразумевает то время апреля, примерно середину, когда погода выкидывает зловредный фокус: в считанные часы на уже просохшую и оглаженную теплым ветерком землю вдруг обрушивается снег, температура резко падает, поднимается холодный ветер, а то и настоящая метель. Такой вот метелью, если верить легенде, и были когда-то в этих местах застигнуты врасплох пятеро легко одетых кунаков, то есть гостей, возвращавшихся домой. Все они якобы померзли, поплатившись таким образом жизнью за собственное ротозейство и неосмотрительность.

— Пойду скажу Петьке, чтобы подождал с крышей, — заторопилась тетя Лиза. — Вот бишкунак кончится, тогда.

А кончиться он должен был через неделю или меньше — не такой уж большой срок, в самом деле можно подождать. Не понятно было только, чего она-то беспокоится, будто Петька сам не видит, что холодно и надо повременить. Лишь позднее я уразумел, что тут сработало какое-то сверхтонкое, неведомое мне чутье, свойственное только женщинам, причем довольно пожившим.

Вернулась она вскоре же, но не одна, а именно с Петькой, который был в длинной, не по росту фуфайке. Оказывается, он решил-таки ставить крышу, невзирая на бишкунак. И как тетя Лиза ни уверяла, что это ни к чему, что надо подождать, когда станет тепло, он настоял на своем. И мы взялись за работу.

Чтобы свалить отжившую свой век, ослабевшую крышу, больших трудов не потребовалось. Мы справились с ней почти что в течение часа. Потом установили новые стропила, и Петька поприбивал их нижние концы огромными гвоздями к венцам — верхним бревнам, венчавшим стены сеней. Затем он прибил к стропилам несколько досок, положенных вдоль, так что стало легко влезать, и работа пошла совсем весело. Она значительно облегчалась тем, что фронтона не надо было делать, так как крыша сеней примыкала с одной стороны к крыше избы, а с другой — к крыше сарая, из которых обе были вполне добротными.

Петька хорошо орудовал молотком, цепко лазал по доскам, и смотреть на него было приятно, как на большую, вроде бы неуклюжую обезьяну, у которой, однако, все выходит очень ловко, когда она попадает в родную стихию.

Мне тоже хотелось приобщиться к плотницкой работе. Но он меня почему-то упрямо старался не допускать. Так что я, в конце концов, вынужден был смириться с участью второстепенного работника.

Через ровные промежутки времени мы спускались вниз покурить. Причем в каждый перекур он показывал полы и рукава своей длинной фуфайки и говорил:

— Смотри, как отделал. Придется выбросить ее к черту.

И еще он всякий раз жаловался, какой сегодня резкий ветер, какой собачий холод — даже руки сводит.

Я не находил, что фуфайку его придется выбросить — высохнет и будет фуфайка как фуфайка. И не находил, что такой уж сильный холод — к обеду весеннее солнце взяло свое, бишкунак сильно сдал, стало даже припекать. Тем не менее я всячески выказывал понимание и выражал сочувствие, как будто сам я работал под другим солнцем и при другой погоде.

Крыша была готова к концу следующего дня.

Тетя Лиза была довольна и очень хвалила крышу. Петька ее похвалы развивал до преувеличений, но как-то не от души, а слишком нарочито, с какой-то придуманностью и мелочностью, за которыми я впервые заподозрил потаенный, невнятный для меня умысел.

Мы умылись в сенях, привели себя в порядок и прошли в избу. В ней вкусно пахло борщом и картошкой, тушенной с мясом. Стол был накрыт чистой скатертью. На ней поблескивала белоголовая, вокруг которой аккуратно расположились рюмки, тарелки, ложки и вилки. В общем, все тетя Лиза устроила, как полагается в таких случаях.

Разлили по рюмкам, подняли, и Петька сказал почему-то без улыбки:

— Значит, за то, чтобы крыша не рассохлась.

В продолжение последующего часа больше все ели. Ну и пили, пока не докончили бутылку. Я да он, конечно, пили, а тетя Лиза только чуть притронулась. Разговор шел так — о том, о сем, а больше ни о чем. Он, кажется, принадлежал к числу людей, которых не слишком-то разговоришь. Даже за бутылкой.

Через час нас с ним разморило. Потом он начал поговаривать, что пора и уходить.

— А расчет-то какой будет? — спросила тетя Лиза. — За работу-то сколько тебе?

— А расчет у нас будет простой, — он улыбнулся большим зубастым ртом, и в этой малопривлекательной улыбке мне тоже почудилось что-то потаенное. — Простой будет расчет.

— Ну, а все же?

— Баш на баш, тетя Лиза, — пояснил он. — Я тебе крышу, ты нам — паутинку.

«Ого!» — изумился я, еще не зная, чему именно. Я понял: что-то совсем не то он говорит. Не то, что при первоначальном разговоре об оплате.

Я взглянул на тетю Лизу и увидел, что она куда больше моего поняла и поначалу даже растерялась. Но вскоре же овладела собой и повела разговор в духе рассудительной дипломатии:

— Дак ведь этот баш на тот баш не выходит, Тут крыша-то — всего два ската, ты их два с половиной дня делал, даже того меньше. А мне на такую добротну паутинку, какую твоя Ирина заказала, только пух перебирать да обрабатывать на неделю-полторы хватит. Да еще прясть с особой равниной, да вязать богатым узором. Да потом мыть и вытягивать. Это больше, чем на месяц всей работы. Месяц с лишним — не два с половиной дня. Какой уж тут баш.

— Ну, не знаю, мы же с вами так договорились.

— Да уговор-то какой был?

— Такой и был. Я сказал: паутинка нам нужна. А вы сказали: сделаю паутинку. Вот и весь уговор.

Слова он произносил вроде с обидой, а глазами вилял — глядел то по углам, то в пол.

«А ведь не такой был уговор», — подумалось мне.

— Да ведь не такой был уговор, — изумилась тетя Лиза. — Я же сказала, что потом паутинку свяжу. Пусть возьму с вас меньше, чем на базаре, но потом. А сейчас за крышу ты получишь деньгами. Я тебя потому и спрашивала, сколько деньгами возьмешь. Ведь спрашивала?

Да, она спрашивала, причем не однажды. А он так и не сказал.

И тут я стал прозревать. Ведь если бы Петька с самого начала ясно и внятно сказал: дескать, баш на баш, то есть паутинка за крышу, то его отсюда сразу бы выпроводили. Если бы он с самого начала назвал денежную цену, равную заказанной паутинке, то есть полтораста рублей за два дня работы, — его опять же выпроводили бы. Потому-то он и темнил, когда у него добивались, сколько за работу возьмет, и так и не сказал, сколько. А теперь втянул тетю Лизу в мелочный и малоприятный торг.

— Ну что ж, что моя работа — за два с половиной дня, а ваша — месяц, — сварливо доказывал он, обнаружив вдруг невесть откуда взявшееся у него красноречие. — А вы забыли, что я на холоде работал, бишкунак ведь.

— Да я же не просила на холоду работать, — вполне резонно заметила тетя Лиза. — Я же говорила, чтобы ты подождал, пока потеплеет.

— Ну, мало ли что говорила, а работал-то я на холоде.

И тут мне пришло в голову, что он, наверное, специально не стал откладывать работу, а поторопился сделать ее именно в бишкунак — чтобы потом набить цену. Выходит, ему нужен, выгоден был бишкунак! В какой-то момент у меня даже мелькнула несуразная мысль: а не подстроил ли он этот бишкунак? И уж совсем понятными стали теперь назойливые жалобы Петьки на холод и на лютый ветер.

Тетя Лиза смотрела на него и затруднялась что-либо сказать. Он же между тем продолжал:

— А как фуфайку я отделал, вы видели? Придется ее выбросить к черту, а ведь она деньги стоит.

Так вон почему он талдычил мне про фуфайку!

— Вот он видел, — Петька кивнул в мою сторону, — может подтвердить.

Я не подтвердил, а сказал, что думал: высохнет, мол, и будет фуфайка как фуфайка.

— А, так вы сговорились, — и он осклабился большим зубастым ртом.

Он уже и нас мерил на свой аршин скрытно расчетливых людей! Да, это был в некотором роде любопытный человеческий экземпляр.

Спор продолжался все в том же духе, и я немало удивлялся тети Лизиному терпению, с каким она доказывала, чего и доказывать не надо, и объясняла вполне очевидные вещи.

— Ты говоришь так, будто вся крыша за тобой, — говорила она Петьке, — а ведь вот человек тебе помогал, стало быть, и за ним доля есть.

— Какая за ним доля может быть! — всполошился Петька. — Он же только подавал да еще там… — и стал дотошно перечислять, сколько чего сделал я, и доказывать, как это мало по сравнению с тем, что сделал он, Петька.

Так-то. Теперь отпала последняя неясность.

Я сидел напротив него и с изумлением его разглядывал. Теперь я уже не видел в нем ловкого, доброго плотника. А видел перед собой сквалыжника, который по крохам собирал всяческие мелочи, чтобы выторговать свое, дотянуть цену своей обычной, в общем-то примитивной плотницкой работы до стоимости месячного ювелирного труда тети Лизы.

Во всем этом Петькином торге вызывало неприязнь не одно лишь явное несоответствие двух работ. А и то, что налицо был обман, причем заранее подстроенный и рассчитанный до мелочей. И вот устроителю этого обмана тетя Лиза должна была сделать один из лучших своих платков, в который требовалось вкладывать душу. А ее душа этому, видать, всячески противилась, и я все это прекрасно видел, понимал.

Спор еще долго продолжался, но уже ничего никому не давал — шло топтание на месте. В конце концов он ушел, недовольно буркнув напоследок:

— Посоветуюсь еще с Иркой.

А на следующий день, пришедши с работы, я нашел тетю Лизу в слезах. Три соседки, в их числе и Полина, ее успокаивали.

После получаса шумных, сбивчивых объяснений я, наконец, понял суть дела. Оказывается, недавно приходил Петька и потребовал от тети Лизы безоговорочного согласия связать паутинку, какую они заказывали. Просто связать — и точка. И когда тетя Лиза стала доказывать свое, он двинулся ломать крышу. И, наверное, сломал бы, если бы соседки, оказавшиеся по случаю у тети Лизы, с грехам пополам не отстояли бы. И то он отступил только после того, как тетя Лиза все-таки пообещала, что свяжет, лишь бы он крышу не трогал.

«Это после совета с Иркой-то», — мелькнуло у меня в голове.

А тетя Лиза между тем жаловалась:

— И все потому он так, что мужика у меня нет, постоять за меня некому. Был бы сам живой, либо Павлушка здесь, разве стал бы он так вот, нахрапом вымогать.

Ну, что ж тут оставалось делать. Наскоро перекусивши, я начал собираться.

— Ты куда это? — забеспокоилась тетя Лиза.

— К Петьке Сычеву.

— Да, может, не надо? Свяжу я им, уж бог с ними.

— Да нет уж, надо.

Приближаясь к его дому, я стал прикидывать, как лучше повести дело. Что-то похожее со мной когда-то было. По тому опыту и по рассказам других я знал, что тут главное — выдержка. У кого ее больше, тот всегда выигрывает.

Дом у Петьки был добротный, большой, с красивым, под зеленую краску фасадом. К фасаду примыкал высокий сплошной забор с обширными железными воротами и аккуратной калиткой. Она была приоткрыта, и я вошел.

Я сделал шага два, а больше не смог: невдалеке взвился на дыбы сдерживаемый цепью здоровенный кобель и зашелся в хриплом лае, прямо исходил злостью. Я стал, огляделся и увидел, что со двора дом смотрится куда внушительней — комнат этак на шесть или семь. К дому еще примыкала веранда — тоже целых две комнаты. А там, дальше, виднелся обширный сарай о двух дверях, курятник и еще отдельно — то ли сарай, то ли гараж.

Я осматривал обширное Петькино поместье, добротные тесовые и каменные постройки и невольно сравнивал все это с неказистым домиком и тесным двориком тети Лизы, с которой Петька хотел урвать за свою крышу впятеро больше того, что положено.

За этим осмотром и застал меня вышедший на лай кобеля хозяин. Наши взгляды встретились, и я понял: он догадался, что я сравниваю. Во всяком случае, вместо того, чтобы, как это принято, пригласить в дом, он завернул меня назад, и когда мы вышли, плотно закрыл за собой калитку.

— Я вот насчет чего, Петр, — начал я, — насчет крыши и паутинки.

Я подбирал слова, никак не мог их подобрать, пока — что было очень кстати — не вспомнил тети Лизиных, и продолжил:

— Ты знаешь, ведь права тетя Лиза: этот баш на тот баш действительно никак не выходит. То есть паутинка за крышу.

— Да тебе-то что до этого? — он даже удивился. — Мы уж с ней уговорились, я недавно у нее был.

— Ты, конечно, извини, но это не уговор, а вымогательство.

Он дернулся, застыл и посмотрел на меня прищурившись. Плохо, что все-таки не хватило у меня выдержки.

— Да ладно, — сказал он чуть погодя и рукой махнул примирительно, — она сказала, что свяжет, — ну и лады.

— Нет, она деньгами расплатится. Сорока рублями.

— Да она же вот недавно обещала! — выкрикнул он. — Был же уговор! Я же…

— Она передумала, — перебил я его, — потому что был не уговор, а вымогательство, — меня уже понесло.

Он посмотрел на меня в упор, крепко сомкнувши рот, и сказал:

— Ну так я сломаю крышу.

— Ты, конечно, извини, но я не дам ломать.

— А я сломаю. Возьму топор, приду и сломаю.

— А я возьму топор, выйду и не дам ломать.

И тут лицо его вытянулось — не сверху вниз, а как-то вперед, даже заострилось:

— Эт-т ты что-о…

Верхняя губа оттопырилась, обнажив десну, и я увидел звериный оскал хищника, у которого прямо из зубов вырывают жирную добычу. И мне, откровенно говоря, стало не по себе.

Потом оскал сошел с его лица, на нем явилась едкая усмешка, и он сказал:

— Там посмотрим, кто кого.

— А это уж как получится, — по возможности спокойно ответил я, чувствуя, что все-таки несколько сбил с высшей фазы его звериный нахрап.

Тут ко мне вернулась выдержка, и я ринулся закреплять свои позиции.

— Послушай, ты человек взрослый, — начал втолковывать я ему, — и должен понять. Если бы даже сломал крышу, какая тебе от этого польза? Ни гроша бы не получил и паутинки не увидел бы, Я уж вовсю вжился в Петькину психологию. — А тут ты и деньги получишь — не обидят, и паутинку тетя Лиза свяжет отменную, и купишь выгодно.

В таком духе я и вел разъяснение, все больше воодушевляясь. А он отвечал немногословными и уж беззлобными репликами, видимо, смирившись с тем, что добыча от него ушла. Постепенно наш разговор перешел в нечто, похожее на мирную дискуссию, в которой то и дело повторялось: «Да я все понимаю, но ведь с другой стороны…», «Да это, конечно, так, но и ты пойми…».

И уж не помню, как это вышло, только кончили мы тем, что раз дело слажено, то надо распить мировую. А без этого вроде что-то не договорили.

Деньги у меня с собой были. Он сходил в дом и тоже взял. На распитие мировой мы купили не одну, а две. Правда, вышло затруднение с тем, где нам выпить. У тети Лизы ему не хотелось, а мне тем более. У него мне не хотелось да и ему тоже. В конце концов остановились в каких-то жиденьких кустиках недалеко от свалки.

Мы пили из горлышек, чокались прямо бутылками, закусывали дешевыми сырками. И разговор наш становился все теплее и сердечнее. И когда касались главного, он кричал: «Да это все Ирка, змея!» — и валил все на Ирку, и костерил ее на все лады, а себя жалел как подневольного. И я его жалел. В конце мы уж вовсю «уважались» и обнимались, как горячо любящие братья.

Вернулся я потемну. Тетя Лиза меня встретила встревоженными восклицаниями:

— Да где же ты запропастился! Чем дело-то кончилось?

— Все улажено, — торжественно заверил я ее. — Устроил так, как надо, все по справедливости!

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула она. — А чего ты такой, сильно выпивший?

— Распивали с ним мировую.

— А вот это уж ни к чему, — поморщилась тетя Лиза. — Он тебе не пара, и нечего было с ним распивать.

— Да нет, он ничего, — возразил я и завалился спать.

А на следующее утро я проснулся очень рано и с отвратительным ощущением. Противно гудело в голове и во всем теле, противным был вкус во рту. Но противнее всего было воспоминание о том, как я пил с Петькой и обнимался. Я вспомнил вчерашние слова тети Лизы насчет «он тебе не пара» и стал сам себе еще более противен. Нет, это чепуха, что водка все улаживает и все углаживает. Наоборот, она только смазывает и запутывает все в такие узлы, которые уж невозможно развязать.

Я не встречался больше с Петькой Сычевым и старался с ним не сталкиваться. Он тоже, кажется, не рвался ко мне и тоже как будто меня обходил.

Тетя Лиза расплатилась за крышу деньгами.

Потом началась подготовка пуха и непосредственно вязка паутинки для Петькиной жены. И начались новые огорчения: паутинка почему-то упорно не давалась тете Лизе. Пошли охи, ахи и вздохи. Приходящим по разным мелким делам соседкам, прежде всего той же Полине, высказывались жалобы такого вот рода:

— Очень трудно идет эта паутинка. Вчера с решеткой завязла: вижу, что-то не так выходит, а что не так, не могу сообразить. А, оказывается, вот эту накидку надо под послед дать, а я ее вон куда плюхнула. Чуть не полдня ушло, пока разобралась. Сколько я этих решеток перевязала, а тут — на тебе. Трудно идет паутинка, никогда так не было.

Полина сурово замечала: «Ты, видно, для жены этого рвача Петьки вяжешь», что, как видно, означало: потому и платок не идет, что предназначен для жены Петьки, он и дальше не пойдет.

Потом тетя Лиза вдруг утихомирилась: прекратились ахи, вздохи и жалобы. И сразу как-то забылось, кому она вяжет и как у нее вяжется.

А закончилась воя история самым неожиданным для меня образом. Связавши паутинку, тетя Лиза не понесла ее Петькиной жене, а отвезла одной учительнице, продала ей, на вырученную сумму купила большой пятикруговой платок на базаре и уж его-то вручила Петькиной жене за такие же деньги. Поначалу мне были непонятны все эти купли-продажи, от которых выгоды — ни на грош, а хлопот и траты времени — уйма. Все выяснилось из позднейших разговоров с соседками.

Оказывается, та учительница когда-то купила у тети Лизы паутинку для дочери и тут же стала упрашивать связать еще одну — для сестры. И адрес свой вручила чуть ли не насильно. И вот теперь, когда для Петькиной жены паутинка не заладилась, тетя Лиза решила ее переадресовать. И тут…

«…как только я для учительницы-то загадала, так дело у меня и пошло. Люди-то они, видать, хороши».

Обо всей этой истории, которая началась с крыши и закончилась злоключениями с паутинкой, обо всех ее перипетиях потом было много разговоров в тети Лизиной избе и около, много рассуждений, бесчисленных возвращений к одному и тому же. Эти разговоры чаще всего заканчивались так: «Вот тебе и баш на баш. Петькин-то баш вышел на самом деле никакой не баш, а целая морока».

И за Петькой Сычевым теперь уж накрепко закрепилось мнение: что бы он кому ни делал — все со скандалами. А за всей Петькиной семьей — что люди они нехорошие. Настолько нехорошие, что даже паутинка для них не вяжется. Это мнение широко разошлось по всем ближайшим кварталам и прочно вошло в обиход у соседей. Теперь уж все — и через двадцать, и через тридцать, и через пятьдесят лет будут говорить, показывая на Петькин дом, что здесь, дескать, живет Петька Сычев с семьей и что все они люди нехорошие, настолько нехорошие, что… и так далее. И достанется эта слава и детям, и внукам — всему Петькиному роду. И даже если никого из его потомства не останется и сам дом сгорит, все равно будут показывать на то место, где он стоял, и говорить, что здесь когда-то жили какие-то нехорошие, настолько нехорошие, что… И пойдет речь о паутинке, которую им вязал кто-то, живущий вон там, и о том, что эта паутинка не вязалась, и как именно она не вязалась, при каких обстоятельствах, какие при этом происходили чудеса, какие невероятные события при вмешательстве каких неведомых сил — все будет расцвечено самыми диковинными красками и разрастется до фантастических, нереальных размеров.

Так рождаются сказания, притчи, легенды и поверья.

Хлопотный сувенир

Все эти дела и хлопоты сначала затеяли мои новые хозяева, точнее хозяйка, а уж потом в них вовлеклась и тетя Лиза со своей паутинкой. И вот когда она вовлеклась, произошли любопытные события в жизни людей, у которых я теперь проживал.

Поселился я у них с конца прошлого лета. В то время, перед возвращением из деревни постоянных тети Лизиных квартиранток, мне предстояло перебираться в центр города; вместо центра я переселился в этот дом. Он был добротный, сложен из кирпича и находился в том же частном секторе, не так уж и далеко от тети Лизы. Что мне особенно пришлось по душе, так это отдельная комната, обособленная от хозяйских большим теплым коридором и даже имеющая отдельный вход. Да к тому же с мебелью.

Чтобы было вполне понятным все дальнейшее, необходимо сказать несколько слов о моих новых хозяевах. Напросился я к ним, кроме всего прочего, еще из-за того, что с первого же знакомства почувствовал здесь хорошую атмосферу полного согласия и взаимной доброжелательности. Такое в семье в наше время более всего следует ставить в заслугу мужу, тому, как он относится к жене. Так вот Валерий Иванович относился к своей жене бережно, предупредительно, во всем уступая ей.

Семейное согласие укреплялось и материальным достатком. А достаток обеспечивался тем, что были они оба педагогами-трудягами, не жалевшими времени для работы. Он читал лекции, вел занятия в институте, она работала в системе профтехобразования. Нагрузка у нее была немалая, учитывая еще заботы по дому. Но она, помимо всего, время от времени увлекалась еще и каким-нибудь ею самою затеянным делом, которое поначалу часто выглядело чисто женским и пустячным, а то окончании нередко оказывалось значительным предприятием. Одним из таких увлечений стало добывание сувенира для семьи брата Валерия Ивановича, живущего в Москве.

Разговор о сувенире Лидия Михайловна завела сразу же, как только они заговорили об отпуске, на время которого наметали дальнюю поездку. Ну, а что это должен быть за сувенир, ясно было с самого начала — конечно же, оренбургский платок и, конечно же, ажурный.

Валерий Иванович сперва очень возражал, уверяя, что затея Лидии Михайловны зряшная, что в Москве никто не оценит ее сувенира, поскольку платки сейчас не в моде, а времени на добывание этого сувенира придется потратить немало и денег тоже.

Она тут же стала доказывать, что такую вещь всегда и всюду оценят, особенно сейчас, когда везде гоняются за натуральным, что брату-москвичу, всей его семье они очень обязаны за внимание, не грех и потратиться; что же касается добывания, то им сам бог послал… Тут она обращала взгляд в мою сторону.

Я к тому времени уж немало порассказал ей о тете Лизе, о ее вязальном деле, о выходах на базар и, конечно же, о том, что она выделывает отменные платки и числится на оренбургском базаре в ряду непревзойденных мастериц. И вот моя хозяйка решила обратиться к тете Лизе со своей просьбой через мое посредничество.

В ее затее с платком-сувениром и той настойчивости, с которой она добивалась заполучить его из самых первых рук, было, конечно, желание сделать приятное семье брата-москвича. Было и чисто женское тщеславие, стремление показать себя, — дескать, и мы можем кое-чем удивить, хоть и не ездим по заграницам. Но было и еще что-то позначительнее и поважнее, что-то на уровне, так сказать, более высоком, чем просто покупка вещи.

Я всего этого сразу хоть вполне и не понял, но почувствовать почувствовал, когда рассказывал хозяйке о тете Лизе, и отвечал на ее вопросы, которыми она так и засыпала. Вот это последнее обстоятельство больше всего и настроило на то, что я взялся выполнить просьбу Лидии Михайловны с большой охотой.

У тети Лизы все вышло как нельзя лучше. Как только я пришел, она стала расспрашивать о моей жизни и особенно о моих новых хозяевах. И я ей отвечал, кто они, из каких мест родом, где и кем работают. Подробно поведал о том, как они интеллигентны, культурны, трудолюбивы. Особенно я нажимал на трудолюбие. Я с самого начала собирался рассказывать в таком вот духе, только опасался, не получились бы мои похвалы навязчивыми. А тут само собой вышло, что я их выложил, отвечая на ее вопросы. А закончил тем, что они приглашают тетю Лизу в гости. И хотя это было неожиданным и она, думаю, догадалась о конечной цели этого приглашения, оно ей, как я понял, очень польстило. Она, правда, долго отказывалась, ссылаясь на «потом» и «как-нибудь», но я настойчиво уговаривал на сейчас, и она, наконец, согласилась.

Приняла ее Лидия Михайловна как хорошую знакомую и с некоторым нетерпеливым интересом. И Валерий Михайлович оказывал знаки внимания, преодолев сдержанность к затее жены, и даже принял какое-то участие в разговоре.

Этот разговор начался за чаем. Тетя Лиза похвалила чайный набор и спросила, чьей он работы. Хозяйка дома с удовольствием и обстоятельно все объяснила. Потом пошла речь об их доме. Тетя Лиза и его похвалила и поинтересовалась куплен или достался по наследству. Услышав в ответ, что куплен, она высказала мнение, что в таком доме детей хорошо растить, не то, что в больших казенных домах, — дескать, здесь приволье, здоровей будут. И поинтересовалась о детях. Лидия Михайловна ответила, что пока нет. «Будут», — уверенно заявила тетя Лиза. И тут же рассказала, что у ее младшей золовки первые пять лет, аж до самой до войны тоже не было детей, а как с войны муж вернулся, так и пошли друг за другом.

Когда Лидия Михайловна убирала со стола, Валерий Иванович, улучив момент, шепнул ей, что, дескать, как видишь, надо рожать, хватит ерепениться, не дожидаться же войны. В ответ она испуганно замахала на него: «Типун тебе на язык!»

Потом женщины устроились на диване, и хозяйка, в свою очередь, стала расспрашивать о детях у тети Лизы. Та отвечала, что их у нее много было, да поумирали, один остался — и того она не видит. И пошел разговор о том, почему умирали, о трудностях того времени да еще в селе и о том, почему единственного оставшегося она не видит, о непоседливости, более того — о неустойчивости нынешней молодежи и еще о многом в том же роде. Причем все это с подробностями, с дотошными уточнениями со стороны Лидии Михайловны. Удивительно, до чего женщины могут увлекаться разговорами — прямо как птахи, которые поют, поют да и с ветки падают. А тут особенно было чему удивляться: уж слишком разными были собеседницы — и по возрасту, и по роду занятий, и по образованию — по всем статьям.

Наконец, они и к платкам перешли. Тут у Лидии Михайловны появился особый интерес, тут она вся прямо-таки встрепенулась. И с самого начала поинтересовалась: правда ли, что тети Лизины платки выделяются на базаре, как самые лучшие. Тете Лизе впору застесняться да засовеститься, а она вместо этого очень просто объяснила:

— Да там и выделиться-то совсем немудрено. — И стали рассказывать о базаре со всей строгостью и привередливостью истой мастерицы: — Ведь туда выносят порой такие, что и смотреть-то не на что. Взять машинной вязки платки: сплошь простую вязку слепит, только посередине четыре лепестка посадит — вот тебе и весь узор. А у иной узор поразнообразней, так она зато пух ленится обработать, у нее там волосу полно. И запрядные на каждом шагу встречаются. Тут они нить ленятся добротную сделать, не терпится им — абы связать да поскорее вынести. Правда, бывают и стоящи ажурны платки, но редко, их искать надо да отличать умеючи.

Лидия Михайловна перебивала:

— А что это за платки — машинной вязки?

— Ну, те, что на машинках дома вяжут. Машины таки приспособились делать, на них и вяжут.

— А какие платки вы самые лучшие знаете?

— Ну-у, лучшие, — протяжливо вторила тетя Лиза и мечтательно возводила глаза к потолку. — Лучше платков тетеньки Вассы я и не знаю. Да таких платков теперь по всему свету не сыщешь. На тыщу петель, покойница, вывязывала. А уж узоров столько на одном платке, сколько сейчас по целому базару не насобираешь. Они у нее такие были тонки да ровны — будто бисером шиты. Сейчас сюда внеси этот платок, разверни — сразу все засветится, будто жар-птица влетела.

И сама тетя Лиза от этих воспоминаний вся светилась, и лицо Лидии Михайловны озарялось улыбкой, как бы отражая блики этого света.

— Эта тетенька Васса — ваша родственница?

— Нет. Просто любила она нас, девчат, чужих, как своих, привечала и к делу приохочивала.

— А мать ваша тоже вязала?

— Ну, а как же! Она-то с самого спервоначалу и учила — это когда я еще совсем вот такой была, от горшка два вершка. А потом умерла она, когда холера у нас свирепствовала. Отец мачеху привез со стороны. Ну, та была только на личко — яичко, а внутри болтушок и к делу совсем не срушна. Тогда я у тетеньки Вассы и начала узоры перенимать. Соберемся, бывало, у нее на посиделки со всего конца поселка, сидим, вяжем. И она вяжет да за нами присматриват, да поправлят, — и тетя Лиза во всех подробностях стала рассказывать о посиделках.

Но Лидии Михайловне и этих подробностей было мало, она переспрашивала, просила, то одно уточнить, то другое разъяснить.

— Они сегодня до сути дела, наверное, так и не доберутся, — шепнул мне, посмеиваясь, Валерий Иванович.

А его жена продолжала сыпать вопросами: как тетенька Васса учила? Что при этом говорила? Как тетя Лиза усваивала — скоро или с трудом? Тетя Лиза отвечала, что, дескать, это смотря по тому, какой узор — сложный или простой. А какой бывает простой? Как выглядит сложный? Тетя Лиза смущенно разводила руками и говорила со снисходительной улыбкой, как малому дитяти:

— Ну, как тут объяснишь. Это ведь все на платке надо показывать.

Валерий Иванович не выдерживал, вмешивался:

— Матушка, перестань мучить человека. Зачем тебе все эти тонкости?

— Не знаю, — вроде и сама удивлялась Лидия Михайловна. — Просто очень интересно.

Когда они уж порядком приустали, зашел, наконец, разговор о сувенире для брата-москвича. Тетя Лиза не стала отказываться и отнекиваться, как это раньше бывало, когда ей навязывали работу на заказ, а сразу же согласилась, и я облегченно вздохнул. Стало быть, Лидия Михайловна очень расположила ее, и вообще они с мужем внушили ей безоговорочное доверие.

Тетя Лиза принялась расспрашивать, что же им связать.

— Ажурный мы хотели бы. И чтобы по-настоящему хороший, чтоб сразу видно было, что оренбургский.

— Ну, тут уж, понятно, надо такой, — сказала тетя Лиза, — чтобы добрая память осталась о нашем рукоделье. Не то, что вон часто встречаешь — трень да брень, а чтобы как озернински, дубиновски, саракташевски платки. Сделаю я вам такой. Надо только об сложности да о величине договориться.

Стали договариваться о сложности и размерах. К согласию пришли вскоре же.

— Ну, я поняла вас, — заключила тетя Лиза. — Вам надо большой пятикруговой. Такой я и сделаю — на пять кругов, на двенадцать ягодков. А стоить он будет примерно сто сорок — полтораста рублей.

И опять Лидия Михайловна не выдержала:

— А что такое «круги»? Что такое «ягодки»?

— Это опять же на платке все показывать надо!

И тетя Лиза с некоторым удивлением посмотрела на Лидию Михайловну. Странным, видать, казались ей в этот момент такие вот вопросы собеседницы — не о цене, не о том, чтобы выгадать десятку-другую, а о том, что такое «круги» да «ягодки».

Потом стали договариваться о сроках. Тетя Лиза предупредила, что времени потребуется много, так как надо подобрать отменный пух, обработать его особенно тщательно и выпрясть с наилучшей ровниной. Прикинули, что времени хватит, поскольку они собираются выезжать не с самого начала отпуска, а недельки полторы-две спустя. На том и распрощались.

Тетя Лиза оставила очень хорошее мнение о себе. Моя хозяйка потом еще немало вспоминала разговор с нею, повторяла: «Чудесная старушка!» — и выспрашивала у меня все новые подробности о ней, которых в запасниках моей памяти было предостаточно. И я вспоминал о новых, еще не рассказанных случаях из жития тети Лизы и ее платков, о квартирантках — ее ученицах, о выходах на базар, тамошних делах и разных похождениях с паутинкой. Лидия Михайловна и у меня расспрашивала о том, что такое «круги» и «ягодки» — ей не терпелось узнать, как они выглядят. Я набрасывал чертежик и по нему объяснял, как мог. А сам все удивлялся, зачем ей такие подробности.

А потом случилось непредвиденное обстоятельство, поставившее под угрозу все так ладно начатое предприятие. Незадолго до начала отпуска Валерий Иванович позвонил брату-москвичу, и выяснилось, что тот сам в скором времени уезжает с семьей в отпуск, и оттянуть нельзя, потому что они в графике и сгорит путевка. И выходило: отъезд моих хозяев должен состояться не две недели спустя после начала их отпуска, а в первый же день.

— Боже мой, а как с сувениром-то быть! — огорченно воскликнула Лидия Михайловна.

— Да уж завязла ты с этим сувениром, работу себе ищешь, — выражал недовольство Валерий Иванович.

Пригласили тетю Лизу и узнали, что она, имея в виду дальние назначенные ей сроки, особенно не торопилась, нажимала на тщательность обработки пуха и пряжи, так что паутинку только начала. Стали обсуждать и прикидывать, какой можно найти выход, — от задуманного Лидия Михайловна не собиралась отступаться.

— А может, вы начнете другую, поменьше, попроще, чтобы к нашему отъезду успеть, — уговаривала она тетю Лизу.

— Да уж я никак теперь не успею, — отвечала та.

— Ну, вы уж как-нибудь — попроще, пореже, попримитивнее, что ли.

Долго она втолковывала и долго тетя Лиза не могла понять, что от нее хотят, а когда поняла, то воскликнула:

— А-а, дак вам скоропырошну, что ли, надо?

— Ну, если хотите, да — «скоропырошну», — и Лидия Михайловна не выдержала, рассмеялась.

— Да я же вам говорила, что их на базаре — пруд пруди, хоть в кадушках засаливай! — пояснила тетя Лиза, — зачем же мне-то на таку пустят ну работу силы да время тратить?

— Там все, что ли, пустяшные?

— Да как сказать. Базар на базар не приходится. Если хорошо поискать, понимающим да зорким глазом, то можно и неплохую выискать.

В конце концов, решили поискать. Тетя Лиза согласилась быть поводырем.

В ближайшую субботу моя хозяйка, нарушив всегдашние привычки этого дня, встала очень рано. Она суетилась с завтраком, караулила прогноз погоды на день, взглядывала на небо и в этих хлопотах стала чем-то трогательно, по-бабьи похожа на тетю Лизу. Выполняя инструкцию своей попутчицы по базару, она оделась попроще: навертела на голову ношеный платок, надела старенький плащ, чтобы «спекулянтки не липли», выражаясь языком тети Лизы. Снарядившись таким образом, она, провожаемая репликами и насмешливыми взглядами Валерия Ивановича, отправилась к своей напарнице по базарным делам.

…Вернулась она часа в три, в самую жару — вся раскрасневшаяся, разомлевшая и усталая. Плащ болтался на левом плече, волосы выбились из-под платка. Она плюхнулась на диван и притворно-плаксиво пожаловалась:

— Ох, не могу! — И тут же начала: — Твоя тетя Лиза — двужильный человек. Она меня по всему базару вдоль и поперек истаскала и оттуда пешком принудила идти. Валерий Иванович, через двадцать лет мы с тобой ползать начнем, а она так же будет бегать.

— Ну, так это же человек старой закалки, деревенского воспитания, — отозвался Валерий Иванович и, усмехнувшись, осведомился: — А где же платок?

Платка не было.

Но это не огорчало хозяйку. Ее распирали впечатления, которые она и начала тут же выкладывать. Перво-наперво, оказывается, туда нельзя идти без темных очков — такая уйма паутинок, что глаза слепит. Выбрать сувенир, по ее, Лидии Михайловны, мнению, совсем не трудно, а по тети Лизиному — был один подходящий платок. Но и его покупать тетя Лиза отговорила: дескать, завтра, в воскресенье, базар будет еще больше, и они непременно найдут паутинку, по качеству близкую к тети Лизиной. Так что они сговорились сходить еще и завтра.

— Ну и хлопотный же сувенир ты наметила, — с укоризной произнес Валерий Иванович.

— Ну, а как же ты думал-то! Надо же стоящую вещь подарить! — воскликнула Лидия Михайловна, и мы тут же переглянулись с Валерием Ивановичем и рассмеялись: она так развела руками и с таким выпевом сказала, даже с «приокиваиием», что прямо тебе — вылитая тетя Лиза.

На завтра с утра у Лидии Михайловны повторилось то же самое — подкарауливание прогноза, взглядывание на небо, наворачивание ношеного платка, облачение в старенький плащ и, наконец, уход в сопровождении иронических реплик мужа. И возвращение состоялось в то же время и такое же, как вчера, только на этот раз победоносное — с платком.

Немного остывши от жары и отдышавшись, она с увлечением начала рассказывать, как они искали, как приглядывались, как торговались, что говорила тетя Лиза тем, кто продавал, и как ей отвечали, изображая все в голосах и в лицах. Потом развернула свою покупку и прямо по ней стала с воодушевлением толковать о ее достоинствах и все тети Лизиными словами. Паутинка была размером хоть и не очень велика, но не так уж и мала, и смотрелась хорошо — ровненькая, строгонькая, со снежными блестками, и с тем разнообразием узоров, которое соответствовало ее пропорциям. И не простая, не обычная, а однокруговая. Словом, она вполне, без всяких натяжек оправдывала ответственное звание оренбургской паутинки.

И вот, наконец, мои хозяева уехали, оставив меня хозяином дома.

Но самым неожиданным оказалось то, что вскоре же после возвращения Лидии Михайловны, у нее снова затеялись хлопоты того же характера, что и перед отпуском. Я-то считал, что поскольку сувенир куплен и вручен, то, стало быть, все платковые дела у нее закончились. Но, оказывается, не тут-то было.

Чуть ли не сразу после своего приезда она заговорила о платке, который был в свое время тете Лизе заказан, — дескать, сделан ли он, а также о самой тете Лизе и о том, что она вроде бы к ней, Лидии Михайловне, хорошо расположена.

Вскоре мне довелось побывать у тети Лизы и я узнал, что платок связан.

— Так, хорошо! — возбужденно зашептала Лидия Михайловна. — Только знаешь, Валерию Ивановичу об этом — ни слова. Я его сначала подготовлю.

Подготавливать она начала, кажется, в тот же вечер, часов этак в восемь, потому что как раз в то время я услышал через открытую дверь хозяйской половины его рассерженный вскрик:

— Да что ты с этими платками никак не развяжешься!

Потом неразборчиво — ее мягкий, уговаривающий голос. Потом опять его рассерженный:

— Да ты понимаешь, что сейчас, после отпуска, денег нет!

Опять уговаривающий и следом:

— Как, ты уже заняла под платок? У каких Ляпиных?

Довольно долго все это продолжалось, затем послышался внятный голос Лидии Михайловны:

— Ну, Валерий, ну пойми, неудобно же теперь отказываться.

В общем, она его убеждала, что теперь неудобно отказываться, поскольку платок связан специально для них. А он ей выговаривал: дескать, почему же она еще тогда, перед отпуском, не отказалась.

А все дело-то, очевидно, в том, что она просто не хотела, больше того — не в силах была отказаться ни тогда, ни теперь. Потому что у нее появилось непреодолимое желание заполучить себе лично платок тети Лизиной работы. И еще потому, что у нее за это время не угас, а даже больше разгорелся интерес к платкам вообще, а также к тем, кто их вяжет.

В конце концов, она уговорила мужа, что надо пригласить тетю Лизу, посмотреть ее платок, а там видно будет. Это «видно будет» оставляло, конечно, немалую лазейку для Лидии Михайловны.

Приглашать она пошла сама. Выбрала подходящий свободный вечер с учетом того, что Валерий Иванович в добром расположении духа, и отправилась.

Пришли они этак через час. Лидия Михайловна была как-то порывисто оживлена. В том, как менялось ее лицо, во всех ее движениях угадывались одновременно и ликование, и тревога, и надежда, и какая-то напряженная решимость. Тетя Лиза выглядела довольной и умиротворенной.

Поговорили о том, о сем, о разном, выпили по чашке чаю. Потом тетя Лиза стала разворачивать платок.

— Ну-ка, подержи-ка за этот угол, — и она вложила в руку Валерия Ивановича угол платка. Тот вынужден был держать.

Платок развернулся во всю ширь и бесшумно заколыхался в их руках. И в мрачноватом зале стало светлей и нарядней. И почудилось что-то когда-то вроде виденное и слышанное — пугачевская тройка в снежной степи и колокольчики, и бубенчики, и трехсуточная метель, только сказочная — без завывания и свиста, и редкие снежинки.

Лидия Михайловна набросила платок на плечи и, поводя ими, прошлась по комнате. Потом накинула на голову и опять прошлась. «Ну, как, Валерий Иванович?» — и так и поплыла, затанцевала перед ним. И вся была — сама предупредительность, сама преданность и повиновение. И не опускала с него своих ликующих глаз, и в них тоже плескался платок.

Я, конечно, понимал, что это был самый пиковый момент «охмурения», и все-таки я ему в тот момент крепко завидовал. Потому что до обидного мало выпадает в жизни на нашу долю вот таких женских взглядов.

А тетя Лиза, любуясь и радуясь, стояла чуть поодаль.

Со смущенной улыбкой смотрел Валерий Иванович то на платок, то на жену, то на тетю Лизу. После некоторой заминки он, наконец, сдался. Определенную, роль тут сыграло, конечно, и присутствие тети Лизы. Без нее, один на один против жены, он продержался бы несколько дольше.

Платок растянули на ковре, занимавшем большую часть стены — чтобы лучше были видны узоры. Ковер был темно-коричневого фона, и паутинка на нем смотрелась особенно хорошо и внятно.

Потом сели пить чай, теперь уж основательно. Ликующая хозяйка тут же засыпала гостью вопросами: «Где «круги»? Вот эти самые и есть «круга»? А «ягодки» — вот они? Или это не «ягодки»? Это что, вот эта глазастая вязка? А здесь и здесь, в разных местах узор повторяется, что ли?»

Тетя Лиза отвечала. Теперь-то она могла без затруднений все объяснить и показать, не то что при первом разговоре, поскольку теперь перед глазами был платок. И она объясняла с удовольствием, не торопясь и обстоятельно.

— Вот эти самые и есть «круги»: четыре по углам, а в середке, самый богатый — пятый. А это — да, тут «ягодки» поместила, по двенадцать «ягодков» на каждую сторону. А между ними «рыбки» запустила. По контуру-то? Тут повыше «кругов», в обхват их, «решетка» идет.

— Это вы называли, как бы сказать… фигуры, что ли. А они ведь состоят из узоров, так? — уточняла хозяйка. — И у узоров тоже названия есть?

— Ну, а как же! Эти вот, что по краю пятого круга идут, называются «перекосики», эти — «косорядки», тут — «мелки глухотинки», тут — «кошачьи лапки»…

— А эта вот — глазастая вязка?

— А это — «крупны глухотинки». Из них вот как раз «решетка» сделана. Они без простой иголки. Выворотными они вяжутся. Вот ведь машины-то на фабрике выворотны не умеют вязать! — торжествующе-удивленно восклицала тетя Лиза, обращаясь к собеседнице.

— Не умеют? — с улыбкой отзывалась та.

— Нет, не умеют! — подтверждала тетя Лиза.

Чудно как-то было, что она говорит о машинах, будто о людях, — «не умеют».

— Здесь все узоры, какие вы знаете?

— Что вы! Знаю-то я куда больше. А при вязке самы красивы выбираю. Потому что на одну паутинку их не уместишь, им тесно будет.

Хозяйка слушала объяснения гостьи как интересную, завлекательную историю, то и дело с улыбкой кивала, — дескать, да, поняла — и даже вздыхала с легкой завистью. И, наконец, с чувством воскликнула:

— Видишь, Валерий Иванович, что значит — дело в руках!

Вон оно как, она уж, стало быть, усвоила!

Долго они проговорили в этот вечер, и чувствовалось, что их разговор далеко не последний.

Вскоре стало ясно, что общение Лидии Михайловны с тетей Лизой и ее паутинкой, хождение на базар, долгие беседы о пуховязальном деле дали какое-то новое направление ее мыслям и всему ее жизненному укладу. Все чаще она, улучив время, останавливалась перед обретенным платком, подолгу его разглядывала, переспрашивала у меня о том или ином узоре. Мои ответы вскоре перестали ее удовлетворять, и она бежала за разъяснением к тете Лизе. Ходила и на фабрику пуховых платков, и на комбинат, приносила оттуда снимки разных платков, их деталей. И всю эту беготню, все эти хлопоты она каким-то образом уж связывала со своей работой…

Последний ее разговор с тетей Лизой, который я слышал, состоялся в тети Лизиной избе. Говорили они что-то насчет того, трудно ли научиться вязать, как учились когда-то и как сейчас учатся. Окна были задернуты плотными занавесками, в избе было сумрачно, прохладно и приятно отдыхалось после уличной жары. Размеренно тикали часы, помурлыкивал кот на своей мягкой лежанке, помурлыкивал динамик в углу. И сквозь эти успокаивающие звуки слышалась неторопливая ровная речь, словно бы мягко погружающая в толщу времени…

— …Мы-то с самых ранних лет приучались вязать. На посиделках-то само собой, это уж потом. А спервоначалу дома, между хлопотами по хозяйству. Это у нас было вроде и делом, и отдыхом, и развлечением. Сейчас-то совсем не так, не хотят девчата вязать. Хотя бы моих взять: как из деревни приедут, сначала-то вяжут, пока не осмотрелись. А как осмотрятся — тут уж трудно их усадить. Да и то сказать, сейчас ведь и театры, и кино, и телевизор — это куда интересней, чем над платком колдовать. И опять же, они ныне все по школам, да по институтам сидят, а дома еще и за уроками — небось надоедает сидеть…

…Вяжут и сейчас, все больше вяжут. Вон на базаре платков сколько, вы сами видели. Но главное — не просто вязать, а как вязать. Молодые-то ныне все больше бредни лепят. Как стары мастерицы перемрут, так и настоящи платки исчезнут. А что касаемо научиться вязать, так это больше дело семейственное, домашнее. Но, говорят, сейчас и в школах учат, на уроках труда — где-то в районе, что ли…

А через год, в течение которого я успел перебраться в другой конец города, сменить работу, жениться и стать отцом, то есть спустя, по современным понятиям, целую вечность, я вдруг наткнулся на одно коротенькое сообщение в нашей газете, прочитал его и сразу вспомнил о платковых хлопотах Лидии Михайловны. В сообщении говорилось, что принимаются девушки во вновь образовавшееся профтехучилище на обучение по специальности вязальщиц пуховых платков. И затем все как положено: учащиеся обеспечиваются бесплатным обмундированием и трехразовым питанием, иногородним выплачиваются квартирные и так далее.

Сразу же пришло в голову: а ведь появление этого училища, пожалуй, не обошлось без участия Лидии Михайловны. Во-первых, она же работает в управлении профтехобразования, а во-вторых… ну, просто не могло без нее обойтись.

И тут загорелось неодолимое желание узнать, в какой же степени она причастна к этому делу. А стало быть, и тетя Лиза со своей паутинкой — как первоисточник. В памяти всплыли картины той жизни и те два дома, причем на первом плане — маленький, деревянный, из двух комнат, с многострадальной сенной крышей. И потянуло туда… Захотелось взглянуть на все, особенно на тот домик, на сенную крышу, пройти в избу, убедиться, на том ли самом месте висит иконка, стоит ли сундук — ровесник хозяйки, увидеть ее саму, склонившуюся над паутинкой.

Меня потянуло туда так же, как иных вдруг начинает тянуть после многолетней разлуки на свою родину. Да в сущности у меня там и была родина. Другой-то, строго говоря, и не было.

РАССКАЗЫ

ВОЛОДЯ — ВОЗЧИК ОБЩЕПИТА

Появление Володи редкий раз оставалось незамеченным. Особенно с утра, когда клиентов мало, когда поварихи и раздатчицы еще не умаялись, не измочалились в кухонной жаре и духоте, а работницы по столам — в обеденных залах.

Начиналось обычно с того, что раскрывалась дверь и через нее протискивалось плечо Володи, нагруженное говяжьей тушей или ящиком, в котором позвякивали бутылки с кефиром, либо сливками, либо фруктовой водой. Потом появлялся и сам Володя, целиком.

И тут же, кто видел это: и раздатчицы, и кассирши, и буфетчицы — все начинали весело переглядываться и как-то по-особенному улыбаться в сторону Володи. И слышался радостный выкрик:

— Ой, да кто же это пришел-то?

И следом:

— А кто пришел?

— Да ведь Володя пришел-то!

— Да ну?

— Ну да!

— Володя, дай-ка я разгляжу, какой ты сегодня.

— Да не мешайте вы ему, черти, — вступалась буфетчица. — Вот сюда, Володя, ставь ящики-то. Сюда, сюда. Вот спасибо. Вот умница.

— Здравствуй, Володя, — по-ангельски пели пролетавшие мимо беленькие практикантки кулинарии. Обычно они всех мужчин, причастных к системе общепита, называли «дядями», но им и в голову не могло бы прийти, что и Володю можно называть «дядей Володей».

— А Володя-то нынче побрился, — слышалось откуда-то.

— Да ну?

— Ну да?

— Ай да Володя!

— Жениться поди собрался.

А те, кто побойчей, приступали к Володе с просьбами:

— Володя, своди в кино.

— Володя, возьми меня в жены.

И тут же кто-нибудь спрашивал со смешком:

— Спать-то где будете?

— А Володя кровать смастерит.

— Володя новомодную купит.

— Ну как, Володенька? Соглашайся, мой хороший.

Иногда — это случалось настолько редко, что можно было отмечать красными числами в календаре, — Володя удостаивал ответом. Он ставил на место очередной ящик, оборачивался всем корпусом к женщинам и говорил:

— Ну уж…

И тут начинался переполох, и все приходило в движение. И с разных сторон неслось:

— Что?! Что-о?! Да что Володя сказал-то?!

И переходило из уст в уста:

— Володя сказал: «Ну уж».

И потом следовали пояснения:

— Ну уж, говорит Володя, нужна ты мне очень.

— Нужна, говорит, ты мне, старая ведьма.

— Я, говорит, с молоденькой пойду.

— Я, говорит, молоденькую возьму. В джинсах.

— Они, говорит, сейчас вот табунами ходят, куда себя девать, не знают.

— Правда, что ли, Володя?

Володя улыбался какой-то странной, ни к кому не относящейся улыбкой и на вопросы больше не реагировал.

Однако необходимо теперь подробнее сказать о Володе.

По внешности он подходил под тот тип простоватых и симпатичных людей, с которых художники прошлого, наверное, писали юродивых. Володя был росту выше среднего. Рыжеволос. Лицо имел тонкое и длинное. Это лицо можно было бы назвать приятным, если бы не иссиня-багровый цвет его от постоянного пребывания на ветру, да не вечная рыжая щетина.

Это лицо никогда не было ни злым, ни недовольным. Оно постоянно теплилось доверчивой улыбкой. И, наверное, не один бобыль-забулдыга, опохмелявшийся с утра пораньше, случайно увидев Володю, носившего свои ящики, вспоминал брошенную семью и думал про себя: «Эх и сволочь же я, сволочь. Право, слово, сукин сын».

На самом деле Володя не был ни блаженным, ни юродивым. Просто он был уж очень смирный. Он никогда ничего не рассказывал ни о себе, ни о других. Ни о чем не спрашивал. Вообще не говорил. Он не обладал ни единым качеством, которое отличает мужскую половину России от женской. То есть он не курил. На женщин не обращал ни малейшего внимания. Дружков не имел. Не похабничал, не ругался. Не пил вообще. Он только работал.

Жил Володя на отдаленной окраине — в собственном дворе. Говорили, что этот двор, точнее «место», выкупили для Володи его деревенские родственники. На «месте» была какая-то малопригодная для жилья развалюха. Володя якобы развалил ее до конца, а потом они с мужем старшей сестры отстроили там новую избу. Если верить этим слухам, то выходит, что Володя был уж и не вовсе дурак.

Иногда к Володе приезжала из деревни та самая сестра — баба прямодушная и чрезвычайно подозрительная к городским людям. Она приходила в столовую, проверяла, как работает Володя, справно ли ему выдают зарплату, за что с него высчитывают.

В дни приездов своей опекунши Володя приходил чисто выбритым, вымытым. Дыры на его фуфайке были аккуратно зашиты, залатаны, и клочки ваты не выбивались из них. Но проходило время, и фуфайка рвалась, штаны внизу мохнатились, а на лице Володином появлялась знакомая рыжая щетина.

Володя находился на самой нижней ступеньке общепитовской лестницы, и это его устраивало. Что же касается начальства, то оно не просто было довольно Володей, но даже очень им дорожило.

И так бы все и шло своим чередом и ничто не омрачало бы безоблачной Володиной жизни, если бы на горизонте в один прекрасный день не появилась новая работница по залу Маруся. С самого начала она люто возненавидела Володю.

И теперь при каждом его появлении в общий веселый гостеприимный хор всегда вплетался один недружелюбный голос:

— Ну, пришел. Ч-черт косолапый.

Знакомство их случилось при самых неблагоприятных обстоятельствах. Однажды Володя, протискиваясь между столами, нечаянно столкнул локтем составленную Марусей стопку тарелок с остатками щей и гарниров. Маруся как раз собиралась отнести эти тарелки в посудомойку, когда раздался сильнейший грохот. Обернувшись, она увидела полный разгром. А Володя с величайшим удивлением посмотрел на кучу из фарфоровых осколков и остатков еды и, ни слова не сказав, двинулся к выходу. Это окончательно вывело Марусю из себя:

— Ну, кто оплатит эти тарелки? Я, что ли?

— Спишут, спишут, Маруся, не расстраивайся, — успокаивали ее.

Она разошлась еще пуще.

— Да на каждого дурака списывать — государство тарелок не напасется. Ух ты, чучело гороховое. Их, мерзавцев, только повадь. Паразиты. Чтоб им…

Под конец дело дошло до таких крепких словечек, которые в женском обиходе вообще неупотребительны. Попутно выяснилось, что чучело гороховое — не один Володя, а вообще все мужики. Что все они — народ никчемный, все дармоеды, нахалы и обманщики. Последнее к Володе уже не могло относиться, но на это был сделан особенный упор.

В общем, имела Маруся, видно, старые счеты к определенной части человечества, и Володя очутился случайно в положении ответчика. Теперь, после каждого его появления, сопровождаемого со всех сторон ласковым и приветливым «Володя», «Володенька», Маруся наперекор всем ворчала:

— Черт знает что за человек — ни рыба ни мясо, ни мужик ни баба.

На нее набрасывались с упреками. Она отмалчивалась. Но потом, когда утихал разговор, опять начинала с каким-то даже изумлением:

— И за каким чертом такие люди живут — небо коптят да землю топчут.

Просто ужас, до чего она его невзлюбила.

А тут еще товарки подливали масла в огонь: стоило появиться возле окон Володиной телеге, как раздавались голоса:

— Маруся, Володя приехал!

— Володя поди проголодался. Маруся, обслужи Володю.

— А ну его к язве дармоеда, растяпу недоделанного! — тут же кричала Маруся и сыпались на Володину голову ругательства и проклятия.

И чем яростней она ругалась, тем больше к ней приставали и ее поддразнивали.

А однажды произошел случай, после которого имена Маруси и Володи стали произноситься рядом. Этот случай засел у всех в памяти накрепко, поскольку тогда Володя произнес самую длинную в своей жизни фразу.

В то утро Володя вносил свиную тушу и у самой двери чуть не ткнулся в Марусю. Она его не видела, поскольку стояла к нему спиной, низко нагнувшись и подбирая оброненные ложки и ножи. Вышло так, что ход Володе был перекрыт, и ему ничего иного не оставалось, кроме как остановиться и смотреть сзади на загорелые Марусины икры и на кипенно-белую пышность, которая начинается чуть повыше. И вот тут-то Володя произнес самую длинную в своей жизни фразу.

— Ну, убери ты свою задницу-то, чего расставилась ровно шкап! — сказал он, и в голосе его слышалось негодование.

Все, конечно, обернулись, не веря собственным ушам. Обернулись и увидели Марусю и сзади нее — красного от смущения и злости Володю.

Что было потом, невозможно описать. Раскатистый хохот. Треск стульев. Скрип столов. Ахи, охи и взвизгивания. Даже хлопки. Наверное, ни одна приезжая знаменитость не награждалась в том городе такой бурной реакцией зала.

Маруся хохотала вместе со всеми, ухватившись за свой крепкий живот. А когда волна начала спадать, кто-то принялся ее оправдывать:

— Воло-одя, да ведь Маруся не знала, что ты идешь.

— Володя, не верь — она специально! — откликались отовсюду голоса.

— Подальше от нее, Володя.

Вот после этого-то имена Маруси и Володи и стали произноситься обычно рядом. Стоило заговорить о Володе, как вспоминалось роковое утро, а следом вплеталось имя Маруси. Если же начинали судачить о Марусе, непременно вспоминался и Володя.

А однажды кто-то взял да и сказал:

— Маруся, а ты бы приголубила Володю.

— А вот возьму и приголублю, — послышалось в ответ.

И теперь, когда Марусе говорили, что Володя приехал и что он проголодался, она уже кричала раздатчице:

— Зоя! Зой! Налей-ка там понаваристей, Володя проголодался.

И с серьезным видом подавала Володе на стол, не реагируя на шутки и приставания товарок.

А случалось, что она присаживалась у стола, за которым обедал или завтракал Володя. Присаживалась как бы случайно, на минутку и делала замечания: «Володя, ты помыл руки?» или «Володя, не садись за стол в шапке». А чаще просто время от времени посматривала на него сбоку. При этом все ее подвижное тело как бы размягчалось и успокаивалось, а быстрые глаза затуманивались каким-то легким сожалением.

И вдруг случилось невероятное: в один из понедельников Володя не появился в обычный утренний час. Не появился он и на другой день. А вскоре стало известно: Володя заболел, у Володи грыжа.

Потом он пришел. Точнее, его привела старшая сестра. Они прошли к заведующей. Володина сестра с порога заявила, что Володя увольняется. Почему? Оказывается, ему надо на операцию, а после — на легкую работу. Обескураженная заведующая сначала доказывала, что грыжа — это не опасно, но в конце концов согласилась помочь перевести Володю на легкую работу в этой же системе, то есть системе общепита. Сестра, однако, выторговала, чтобы перевод был оформлен тут же и под ее неусыпным наблюдением.

Назавтра все трое сошлись у начальника отдела кадров треста столовых. Заведующая вошла первой. Она напомнила кадровику, что еще накануне все обговорила с ним по телефону.

— А, да, был у нас такой разговор, — ответил тот, отрываясь от бумаг, и стал набирать номер.

— Степан Григорьевич, не забудьте: ему на легкую.

Кадровик задержал палец на цифре «3»:

— Швейцара место было в первой столовой. Подойдет?

— По-моему, подойдет.

— Ну и хорошо. Зови его.

Когда Володя с сестрой входили в кабинет, начальник по кадрам уже кричал в трубку:

— Прохоров, тебе швейцар требовался! Ну, вот. Предлагаю кандидатуру… Что? Много желающих? А ты их хорошо знаешь, этих желающих?.. Ну, вот. А этот свой человек. В нашей системе уже… (он посмотрел на заведующую, та моментально: «Пятнадцать!») пятнадцать лет работает. Да так работает, что комар носу не подточит. Да уж не беспокойся (тут кадровик скользнул взглядом по внушительной Володиной фигуре), не беспокойся, говорю, хороший будет швейцар. — Потом, не переставая говорить, всмотрелся в лицо Володи, в его глаза и уже менее уверенно произнес: — По-моему, ничего швейцар будет. Да чего ты меня пытаешь? Вот поработает человек и узнаешь сам. Главное — мужик. Ты ведь мужика хотел? Ну и вот… Что-что? У Марии Ивановны работал. В шестой. Да Мария Ивановна же и устраивает. Да зачем спихнуть? Она его, наоборот, отпускать не хочет. Что? Да ему надо на легкую. Да, на легкую! Он требует. То есть не совсем он, а его сестра. Да не ее, а его, его сестра! Послушай, Прохоров, ты чего мне голову морочишь? Я тебе хорошего работника предлагаю, чтобы не упустить его из системы, а ты? Что я сам себе враг, что ли? Ну, договорились? Ну и слава богу!

Кадровик повесил трубку и облегченно вздохнул.

— Ну и морока с тобой, — произнес он, обращаясь к Володе. — Как твоя фамилия?

— Белоусов, — хором ответили заведующая и сестра.

— А имя-отчество?

— Володя, — ответила сестра, а заведующая ничего не ответила, поскольку никогда не знала Володиного отчества.

— Ну вот что, Володя, — сказал начальник, тут же начисто забыв Володину фамилию, — есть полная договоренность. — И уже обращаясь к женщинам: — Оформляйте. Всего вам хорошего.

Когда вышли из кабинета, сестра недоверчиво спросила:

— А че же со мной-то не посоветовались? Она на самом деле легкая — эта швейцарская должность?

Тут заведующая уже не выдержала:

— Господи! Да уж куда легче — двери открывать да закрывать.

И стал Володя швейцаром…

Как он справлялся на новом месте и как себя чувствовал, в шестой столовой, находившейся на окраине, никто доподлинно не знал. Только размытые, отрывочные слухи кое-что доносили. И по этим слухам выходило, что работает теперь Володя в центре города, в столовой ресторанного типа. Что стоит он у дверей, постоянно в глаженом халате, всегда чистый и выбритый, лицо белое, с румянцем. Самый живой интерес вызвал у женщин тот факт, что Володя всегда выбрит. Делались разные догадки и предположения. Неужто так может изменить человека новое место?

Еще говорили про Володю, что он теперь на виду. Что во время обеденных перерывов и особенно по вечерам он возвышается перед толпой нетерпеливых, жаждущих попасть в обеденный зал или пробиться к буфету. А про субботние и воскресные вечера и говорить нечего: Володю улещивают, его угощают папиросами, которые он не курит, перед ним заискивают. В общем, благоденствует Володя, и до него теперь не просто дотянуться.

Однако, не больше как через два месяца, в тот самый утренний час, когда по предприятиям и точкам общепита развозятся продукты, в столовой номер шесть отворилась дверь, и перед глазами пораженных работниц предстал Володя с навьюченным плечом.

— Здравствуйте! — провозгласил он, широко улыбаясь. — Принимайте!

Володю тут же обступили. С трудом добрался он до буфета и поставил ящик на пол.

На него посыпались вопросы: «Почему? Отчего? Разве там хуже? В чистоте? В тепле? Неужто ушел добровольно?».

Володя всем только и отвечал: «Ага», «Ну да», — и ничего вразумительного от него добиться не удалось.

А ушел оттуда действительно по собственной охоте…

За неделю до того, как Володя появился в столовой с ящиком на плече, он побывал у заведующей в кабинете. Вошел он с заднего хода и в дверь протиснулся осторожно. Заведующая встретила его с радостным удивлением.

А через час она уже звонила в трест столовых начальнику отдела кадров и просила принять «по срочному делу».

— Ну какое у вас там дело? Выкладывайте скорее, — встретил кадровик.

— Да вот человек к нам хочет перейти, — и заведующая кивнула в сторону входящего Володи.

— Откуда перейти хочет? — спросил начальник по кадрам и вдруг узнал вошедшего: — Постой, постой! Да ведь это же Володя?

(Фамилии он не помнил, хотя других знал и запоминал только по фамилиям).

— Володя… — подтвердила заведующая, — Белоусов.

— Ну да… Подождите. Да ведь вы, кажется, его же недавно устраивали?

— Его. В швейцары, в первую столовую, — смутившись, ответила заведующая.

— А теперь он что же — опять в возчики просится?

— Ну да, ну да, — закивала заведующая.

— А почему вы швейцаром не хотите? — спросил начальник у Володи.

— Не нравится, — сказал Володя.

— Почему?

— Не нравится.

— Но почему?

Володя глубоко вздохнул и сказал в третий раз:

— Не нравится.

Больше Володя ничего не сказал.

Если бы он был кто-нибудь другой, а не Володя, он смог бы многое прояснить. Он поделился бы, например, как трудно, когда надо поминутно отвечать на одни и те же вопросы. Особенно трудно в обеденные часы: приходится стоять перед злой голодной очередью и то и дело говорить: «Мест нет». И выслушивать язвительные замечания в адрес столовой и всей системы городского общепита и в свой собственный адрес. А по вечерам, когда перед дверью выстраивается другая нетерпеливая очередь, опять то же самое: «Мест нет», «Когда будут, не знаю». И еще: «Пива нет», «Водки нет», «Заведующего нет», «Один вермут», «Не знаю, почему нет». И все надо говорить, говорить и говорить — непосильная работа. Как раз та, которую Володя не любил. Он никогда не объяснял, не изворачивался и совершенно не пытался смягчить отношений с клиентами. Он просто говорил: «местов нет», — и запирал двери. При этом не различал ни чинов, ни званий, ни знакомых своих сослуживцев. Он не умел отличать подвыпивших от трезвых. То и дело в его часы случались недоразумения.

Может быть, тут-то Володя и начал впервые задумываться. По крайней мере, он уразумел, что если раньше для него все было хорошо, то теперь, на новом месте, выходило, что ему так не нравится и так не хочется. Всегдашняя безоблачная улыбка постепенно сошла с Володиного лица. А через некоторое время Володя решился на первый в своей жизни самостоятельный шаг: он пошел проситься назад, в шестую столовую.

Но ничего этого кадровику он объяснить не мог и упорно стоял на одном: «Не нравится».

Начальник отодвинул в сторону папки с бумагами и стал пристально рассматривать Володю, сидевшего на стуле у стены. Потом, видимо, поняв что-то, усмехнулся.

— М-да, — произнес он в раздумье.

Затем легонько постучал карандашом по столу, что-то, видимо, прикидывая, и обратился к заведующей:

— А вы возчика так и не нашли?

— Нашла, как же, — зло хмыкнув, ответила та. — Да я его с радостью выгоню. — И тут же пояснила: — Алкоголик чертов.

Кадровик вздохнул.

— Ну, так сразу и «выгоню». Перевоспитать надо человека.

И сказал, обращаясь к Володе:

— Морока с тобой. И зачем тебе надо было уходить?

— Да сестра… — начала было заведующая, но тут зазвонил телефон, начальник снял трубку, ответил ей: «Сейчас, сейчас», — и засобирался.

— В общем, делайте, как считаете нужным, — сказал он заведующей уже на ходу, — только чтобы без скандала. Я со своей стороны противодействовать не буду.

Так Володя стал снова возчиком…

В первые дни, как и в прежнее время, при каждом его появлении все моментально настраивались на веселый, игривый лад. И то и дело сокрушались:

— Да как же это Маруси-то нет?

— Да когда же у нее отпуск кончится?

— Не знает, поди, Маруся, что Володя вернулся, а то бы сразу прибежала.

Но так было в первые дни. С течением времени все как-то само собой прекратилось. Незаметно. Потихоньку. Прежнее веселье не получалось. Шутки не клеились. Все было не так, как когда-то.

И прежде всего потому, что Володя был уже не тот.

Не тот увалень с безвольной походкой, которого можно в любое время остановить и завернуть куда угодно. И не безответный старатель, мало сознающий свою пользу. Какая-то целесообразность стала угадываться во всем облике Володи. Былая неопределенная улыбчивость лица сменилась сосредоточенностью. Словом, появилась у него какая-то особая, своя жизнь, о которой другим можно только догадываться, а знать не дано.

Когда вышла на работу Маруся, ей тут же рассказали, что Володя вернулся, но стал он «не такой». Маруся все спокойно выслушала и ничему не удивилась. И именно это-то насторожило женщин.

А когда Володя в то утро привез продукты, Маруся удивила всех еще больше. Она отвела Володю к гардеробу и стала что-то говорить. Володя слушал ее и улыбался своей доброй улыбкой. Только теперь это была не улыбка вообще, а относилась она к одной Марусе. И взгляд был обращен только к ней, а не блуждал без цели. Было ясно, что сейчас Володя видит одну Марусю и никого больше. И было ясно, что разговаривали они в последний раз никак не дальше, чем вчера или позавчера.

Те, кто наблюдал это, многозначительно переглянулись и разошлись по своим местам.

А к вечеру о них знала и говорила вся столовая. И тут вдруг выяснилось, что еще раньше кто-то кому-то сказал, а кто-то сам видел Марусю в той столовой, где Володя работал швейцаром. Потом их вместе на улице где-то видели или даже в магазине.

На другой день за обедом посудница Рая не вытерпела и сказала:

— Маруся, а мы ведь все знаем.

Маруся строго повела бровью и вдруг заявила:

— Ладно, черт с вами, так и быть скажу.

И тут же отовсюду:

— Что? Что?! Что?!

Маруся выдержала длинную паузу и произнесла:

— А то, что Володя переходит ко мне жить!

И тут обрушился настоящий ливень:

— Маруся!

— Да неужели?

— Да не может быть, Мару-ся!

— Да как же это вы?

— Как это ты?

Потом пошел разговор поосновательнее:

— Ты, Маруся, как следует все взвесь.

— Смотри, свяжешь себя, не жалеть бы потом.

И вдруг, со сдержанным смешком:

— Маруся, а он самого главного, поди, не умеет, — и общий смех.

— Самому главному я сама кого хочешь научу, — отпарировала Маруся.

Дружный хохот был ей ответом.

…А дни между тем шли. Из дней складывались месяцы. И у Маруси время от времени спрашивали:

— Ну, как там Володя хозяйствует?

Спрашивали порой с нескрываемой насмешкой, а порой и с чисто женским интересом. И всякий раз Маруся воодушевлялась и начинала рассказывать:

— Володя лесу навозил — транспорт-то свой, бесплатный. Теперь сарай строит. С лета курей заведем — это сколько же денег сэкономлю.

— Да, своя курятинка и свои яички — дело большое, — уже с уважением а голосе отвечали Марусе.

— Стиральную машину собираемся купить, — продолжала она. — Я говорю Володе: «Как купим — время освободится, обленимся совсем». А старшенькая, Нинка: «В кино, мам, каждый день ходить будем».

— А что? И будете!

— В театр, Маруся.

— Ага, в театр, — и она смеялась — то ли подшучивала над собой, то ли в самом деле радовалась тому, что будет.

Все эти рассказы о себе, о своем доме и домашних делах были чем-то новым, ранее не свойственным для Маруси. И во всем ее облике за последнее время появились какие-то едва уловимые изменения. Поубавилось, может быть, напряженности да излишней торопливости. Движения стали как бы свободнее, легче и округлее. Словно бы снял кто-то с нее часть ноши посреди трудной дороги и переложил на свои плечи.

БЫТОВКА

Если стать перед самым окном и смотреть прямо перед собой, то увидишь нечто нарядное, веселое и праздничное: свежеоструганное дерево оконной рамы, от которого еще пашет живым и лесным, на стеклах — морозные елочные узоры, они все искрятся и будто перемигиваются, а по краям — прозрачные ледяные дорожки, розово и по-рождественски сверкающие в лучах солнца, которое оттуда, от окна, видится и ласковым, и приветливым, а не холодно-сияющим светилом, как с улицы. И покажется, будто ты в высоком-высоком деревянном тереме, и вот сейчас подойдет сюда царевна с косою желтой, как заря, склонит свою головку на твое мужественное плечо и обратит свой взгляд туда же, куда и ты, любопытствуя, куда же ты смотришь и чем заинтересовался. Но это если смотреть прямо перед собой. А если обернуться, то все сразу же улетучится — все, что ты только что увидел и что там себе напридумывал.

Взгляд без задержки заскользит по однообразно-серому — по кучкам песка, цемента и известки, просыпавшихся там и сям, по острым неровностям пола, сделанного еще только вчерне — на стадии первой заливки, по грязным ведрам и мочальным щеткам; запнется на сварном железном ящике с остатками известкового раствора и, наконец, остановится на ядовито-зеленых блестках разведенного купороса, несколько капель которого уронено где-то в углу из какой-то посудины неловкими руками новичка. Лесной запах свежеоструганного дерева сразу же исчезнет, растворившись среди запахов чего-то сырого, полусырого, высохшего и просыхающего — целой чересполосицы запахов, из которых особенно выпирает тугой и жирный дух шпаклевки. Это — бытовка строителей-отделочников. Точнее, один из (многочисленных кабинетов вновь строящегося здания, приспособленный под бытовку. У строителей это просто: нашли помещение поудобнее, перенесли туда нехитрый свой инвентарь, сумки со снедью, навесили дверь — вот тебе и бытовка.

По левую руку, если стоять спиной к двери, помещается вешалка — три неоструганные доски, сбитые в виде большой буквы «П», которая наклонно прислонена к стене и опирается на нее верхней доской-перекладиной. Перекладина утыкана большими гвоздями-сотками, на которых висят чистые пальто, куртки, брюки и кофты — относительно чистые, конечно, в такой степени чистые, что в них не стыдно пройти и проехать из дома на стройку и обратно. Вдоль других двух стен стоят грубо сколоченные лавки из широких досок, тоже неоструганных. На одной из них, на двух фуфайках, лежит некто в устрашающем черном строительном матерчатом шлеме, который делает похожей его голову на голову сатаны, только без рогов, в широкой рабочей робе, широких же плотных штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Чуть поодаль от него, на другой лавке, сидит молодайка лет двадцати пяти, одетая в точно такую же робу и штаны, только на голове ее не шлем, а очень уплотненный и толстый красный платок. Под рабочими штанами и робой у нее еще немало чего поднадето и поднатянуто, да и телом бог не обидел, так что выглядит она сейчас пышной, мягкой и широкой, как перина. Это Софья. Или «Софа», как ее называют иногда за глаза, имея в виду как раз эту ее пышность. Лицо у нее довольно миловидное, кожа тонкая, белая, — правда, не такой ровной белизны и атласности, как у кабинетных женщин, но зато и свежей, и здоровей, чем у них. А вот глаза… В обыденности-то они вроде и незлобивы, и приветливы, и располагают к семейственности и уюту. Но когда она их вдруг прищурит, нетрудно догадаться, что в них очень даже может скопиться гроза, и немалая, — скопиться и крепко ударить.

Сейчас эти глаза улыбчивы и чуть насмешливы, что следует поставить в связь с тем разговором, который ведет Софья. А говорит она, обращаясь исключительно к одному человеку, именно к тому, который лежит на фуфайках.

— Славик, — говорит она, — это почему же ты невыспавшимся на работу пришел, что же ты, Славик, ночью делал, где ты был, целовался с кем?

Кроме них двоих в бытовке еще семь человек, не считая, конечно, тех, которые заходят и тут же уходят. Трое сидят в углу на опрокинутых ведрах, покуривают. Трое стоят у окна. Все они следят за приставаниями Софьи и посмеиваются. Седьмой сидит на лавке рядом с нею. По обличью он — вылитый татарин. Он не только по виду татарин, но и по выговору, чувствуется, тоже. А зовут его Коля и фамилия Фролов. Не Губайдуллин, не Нигматуллин, а именно Фролов. А почему так — никому не известно. Он тоже следит за разговором, который ведет Софья, но больше всего, кажется, озабочен тем, чтобы продеть свою руку ей под локоть и уложить свою ладонь на запястье Софьиной руки, лежащей на ее правом колене. Софья то и дело отводит его руку со словами: «Погоди, Коля», — и снова начинает:

— Славик, а Славик, слышишь, что я тебе скажу…

Тот, кого она называет детсадовским именем Славик, в обиходе так звался, наверное, в такое давнее время, про которое сам уж забыл. Это парняга годам так к тридцати. Вообще-то его уж давно пора считать мужиком, а не парнягой. Но он по своим привычкам и повадкам на мужика не тянет — нет соответствующей серьезности и основательности. Виною тому — его холостая, разгульная, беспорядочная жизнь. В повседневности он — веселый, голубоглазый балагур и острослов, начиненный свежими анекдотами и разными интересными историями из собственной жизни и жизни его товарищей. Он — любимец женщин и девиц, которых в эти дни здесь, на отделочных, то есть завершающих работах, многое множество. Но это в повседневной жизни.

А сейчас он — тихий безропотный страдалец. Тело его лежит безвольно и обреченно, будто брошено на закланье. Рука закинута за голову, глаза плотно прикрыты. Лицо его, обычно румяное, что называется кровь с молоком, сейчас выглядит опухшим и приняло синеватый оттенок. Его усы, всегда лихо закрученные, будто у дореволюционных фартовых приказчиков или бравых унтеров, известных всем по фильмам, сейчас вроде бы отсырели, размочалились и висят уныло, как у плачущего запорожца. В общим, он «болеет».

Софья, конечно, видит, каково его состояние, видит, что ему не до нее и вообще ни до кого. И тем не менее она не отстает и говорит, обращаясь исключительно к нему. В сущности, она не просто говорит — она изводит его подначками и насмешками. Изводит она чисто по-женски — не повышая и не понижая голоса, с небольшими остановками и последующими нескончаемыми продолжениями, за которыми следуют вопросы и приставания.

— Славик, так где ты ночевал? У Ирины у своей, что ли?

Ответа нет и она, помолчав, принимается за свое:

— Ну, знамо дело, у Ирины, вот и не дала она тебе выспаться. Пожениться вам надо, Славик, тогда время правильно распределится — и на то, чтобы выспаться, хватит, и на это самое — тоже.

Она еще долго рассуждает в том же духе. Наконец, Славка не выдерживает и с возмущением выкрикивает:

— Да не спал я сегодня с Иркой!

— А почему?

— Не твое дело.

— Ну, а все же?

Она не отстает, пока не получает ответ:

— Полаялись.

— Вот я и говорю: жениться вам надо, тогда и жизнь пойдет ладом: одни дела, одни заботы, одни горести да радости — когда ж ругаться-то? Когда поженитесь-то, Славик?

Вопрос повторяется до тех пор, пока Славка опять не выдерживает и бросает в сердцах:

— Никогда.

— Это почему же?

— Говорю же: полаялись.

— Ничего, помиритесь. Милые бранятся — только тешатся. Вот к Новому году помиритесь, да и поженитесь.

— Да отъе… Отвяжись ты от меня, не буду я жениться! — сердито кричит Славка — он даже привстает с лавки и посылает ненавидящий взгляд в сторону своей мучительницы. Глаза у него мутные и заволоклись сизой дымкой страдания. Но он ненадолго привстает: от резкого движения, видать, что-то болезненно бухнуло в его похмельной голове, и он, застонав, опять роняет ее на фуфайки, закрывает глаза и снова затихает.

— Славик не будет жениться на Новый год по новому стилю, — принимается за свое Софья, — потому что в это время как раз великий пост, грех гулять и скоромиться. Ну и правильно. Славик женится седьмого января — на Рождество. Или четырнадцатого января — на Новый год по старому стилю. Правильно, Славик?

— Не-ет, — со стоном отзывается Славка, обессиленный борьбой, которая ему не по плечу.

Софья на некоторое время замолкает, достает из сумки зеркальце, смотрится в него, стирает с лица капли раствора, известковую пыль, прихорашивается. И вдруг спрашивает очень заинтересованно и серьезно:

— Так вы что, по-настоящему, что ли, поругались, Славик?

— М-м, — мычит Славка, не открывая рта, из чего, видно, можно заключить, что да, по-настоящему.

Софья смотрит на него очень внимательно, долго молчит, вроде бы взвешивает доподлинность Славкиного сообщения.

— Все равно тебе надо жениться, Славик, не на Ирине, так на другой. А то ведь совсем сопьешься, дурачок бесконтрольный.

И она погружается в какую-то тихую и грустную задумчивость.

А все остальные, находящиеся в бытовке, возвращаются к своим разговорам. Из этих остальных трое, те, что сидят в углу на опрокинутых ведрах, — плотники. Их бытовка, а точнее, и бытовка, и плотницкая мастерская одновременно, находится рядом, за стеной. А сюда они пришли, чтобы врезать замок в дверь, подправить саму дверь и косяки. Они это сделали и теперь сидят и перекуривают.

А те трое, что стоят у окна, — сотрудники научно-исследовательского института. Вообще весь этот участок — половина четвертого этажа длиннющего пятиэтажного здания — довольно густо насыщен сотрудниками научно-исследовательского института. Точнее сотрудницами, а еще точнее — младшими научными сотрудницами, лаборантками и разным мелким бумажно-канцелярским людом. В институте, видать, основной рядовой состав — женщины и девушки, потому что именно их здесь больше всего. А мужчины там, наверное, на руководящих местах, и на стройку они не ходят. Исключение составляют немногие, такие, как вон те, что стоят у окна, которые до руководителей дорасти не смогли, замешкались на уровне рядовых. Еще здесь работают отделочницы-новички — те, что в строительстве без году неделя. А профессиональных, опытных строителей-отделочников на этом участке всего трое — Софья, Славка да Коля Фролов. Они здесь — ведущая сила. Они выполняют самые сложные работы, а в случае необходимости показывают отделочницам-новичкам и научно-исследовательским, что и как делать, или исправляют там, где кто-либо напортачит.

А на другой половине коридора заняты сплошь мужики, о которых принято говорить, что они с гелиевого. То есть с гелиевого завода. Правда, работают они не на самом заводе, которого как такового еще нет, а на строительстве завода. Там очень большого масштаба, чуть ли не ударная стройка. И вот какая-то часть оттуда прислана сюда под конец года, чтобы до начала нового помочь закончить это длиннющее здание, этот акушерский корпус. Ну, они, те, что с гелиевого, — настоящие, прямо-таки лихие строители.

На других этажах вперемешку со строителями заняты отделкой работницы фотографий, парикмахерских, всевозможных мастерских — в общем, службы быта и прочих мелких служб. Научно-исследовательский институт — одно из самых солидных заведений, представленных здесь.

— Как вы сюда попали, на стройку-то?!

Это плотник обращается к троим, стоящим возле окна.

— Очень просто, — отвечает один из тех. И тут же пересказывает то, что сам слышал от заместителя директора института по хозяйственной части, приезжавшего сюда сегодня утром в очередной раз проверять работу сотрудников института. — Все очень просто: большое начальство вызывает наше начальство, ну и из других организаций и сообщает: вот объект, он не завершен, вот фонды — они недоиспользованы, надо объект дозавершить, а фонды доиспользовать. До Нового года. От вас требуется шестьдесят человек, от вас — пятьдесят, от вас — тридцать и так далее. И тут пошло: «У меня у самого сейчас горячая пора» — «У всех горячая пора»; «У меня научные отчеты» — «У всех научные отчеты»; «У меня реорганизация» — «У всех реорганизация».

— У меня жена ушла — у всех жена ушла, — вставляет второй сотрудник и вокруг громко и дружно смеются.

— И в результате мы здесь, к вашим услугам, — заканчивает первый.

Все эти разговоры, все это сидение, стояние и лежание вынужденные: банальная история — нет раствора. Тот, что был завезен с утра, весь выскребли и использовали, а новый еще не завезли. А когда же будет?

— Когда будет-то?

Этим вопросом атакуют со всех сторон краснощекого носатого дядьку, который наспех вбегает в бытовку и застревает здесь. Тут же ему напоминают: дескать, сам же говорил, что «горячая точка», а вот сидим.

Да, он говорил — и вчера, и сегодня перед началом работы.

— Ребятки, бабоньки, девоньки, — говорил он призывным голосом, — вы уж поднажмите, ведь акушерский корпус — горячая точка строительства коммунизма. Нефть, газ, уголь — все это важно, а акушерский корпус — важней всего. Как же, речь о младенцах и матерях.

Ну, как тут не поднажать, когда так хорошо призывают, так по-доброму и доверительно с тобой говорят. И поднажали. Да так, что за час до обеденного перерыва сделали чуть ли не дневную норму. Но вот беда: норму-то сделали, а вместе с этим и дневную порцию раствора использовали.

— Ну, кто же знал, что вы так поднажмете, — с улыбкой говорит носатый дядька — он все-таки доволен. И добавляет: — Будет, будет раствор. Сейчас из штаба стройки звонили, пробивали — аж через райком! — так что привезут.

Он еще добавляет, что привезти могут к концу обеденного перерыва, а то и к середине, и чтобы все сейчас же начинали обед, а не сидели бы и не ждали. Он прикуривает папиросу и убегает.

— Ну, обед так обед, — говорит Софья и поднимается с лавки, предварительно высвободившись из-под руки Коли Фролова, который перед этим добился-таки своего — уложил свою ладонь на Софьино запястье. — Надо в магазин сходить, купить свежего хлеба, — поясняет она.

Тут ее взгляд останавливается на Славке. Она подходит к нему и начинает его тормошить и трясти, приговаривая:

— Да хватит тебе вылеживаться, байбак. А ну-ка вставай, вставай, говорю!

Завязывается что-то вроде борьбы, которая кончается тем, что Софья сбрасывает с фуфаек Славкины ноги. Со спущенными ногами ему лежать неудобно, и он садится, уронив с головы свой черный, устрашающий шлем. Софья садится рядом, причесывает спутавшиеся и свалявшиеся Славкины волосы, а причесав, чмокает его в голову, как это делают матери после того, как принарядят свое дитя. Славка сидит угрюмо, оперевшись обеими руками о лавку, и с отвращением смотрит мутными глазами на Софьину гребенку, которую Софья очищает от Славкиных волос.

— Слушай, мученик, тебе лекарства-то принести? — говорит вдруг она. — Я ведь в магазин иду.

Славка оборачивает к ней лицо, и из глубины его мутного взгляда начинает высвечивать благодарная голубизна.

— Ну, так, а что же, принеси, — говорит он. И спохватывается: — Да, у меня же денег нет.

— Да ладно уж, страдалец, у меня хватит.

Она встает и направляется к двери.

— Софья, и нас возьми с собой в долю, — окликает ее один из плотников.

— И меня, — говорит Коля Фролов.

Они поднимаются и уходят вместе с Софьей.

Оставшиеся плотники начинают толковать о том, что надо принести горячего второго на всех — и на себя, и на тех, которые ушли. Вскоре они, а вместе с ними и научно-исследовательские, направляются караулить горячее второе и щи — на первый этаж, где обосновалась временная столовая и куда привозят обед.

* * *

Начало обеденного перерыва… Бытовка вся, вплоть до самых дальних углов, освещена солнцем. Оно установилось на предельной высоте этого времени года, то есть как раз на уровне четвертого этажа, может, только чуть выше и издалека прямо по горизонтали посылает в окна свои длинные весомые лучи. Они и веселят, и ласкают, и кажется, что даже греют, хотя тепло, конечно, не от них, а от тех вон батарей отопления, которые так горячи, что не дотронуться. Хорошо в бытовке!

Слышится оживленный разговор, то и дело перебиваемый шутками, веселыми присловьями, негромкими смешками. У стены, под самыми окнами, — что-то наподобие застолицы. Там на опрокинутых ведрах уложены две доски, плотно сдвинутые, на них расстелены газеты, а на газетах разнообразная еда — кто что принес из дома, то сюда все и выложил. Вокруг устроились Славка, Софья, Коля Фролов и трое плотников. В сущности, вот так они собираются в обеденный час почти каждый день. Отличие сегодняшнего в том, что на этот раз кроме домашней еды здесь еще есть гуляш с гречневой кашей, принесенные из столовой, ну и водка. Одна бутылка уж пуста, в другой — чуть больше половины.

Мужики говорят все оживленнее, все больше жестикулируют и чаще курят. Софья из всех сидящих выделяется степенностью и спокойствием. Она не сидит — она восседает. Неторопливо, вроде несколько покровительственно раскладывает она закуски, с таким расчетом, чтобы всем было удобно доставать.

Славка очень весел, улыбчив, у него румянец разлился во всю щеку. Усы подкручены и лихо торчат. В общем, он вошел в свою обычную форму. Он с воодушевлением рассказывает, как позапрошлой зимой ездил с бригадой в Москву на отделку кабинетов и прочих помещений внутри аж министерского здания — своего собственного министерства.

— Ну, уж там мы отделочку вели будь здоров, не то, что здесь.

И он во всех подробностях описывает, какую они там вели отделку, как выравнивали стены и потолки, как шлифовали, как углы выводили под косяки, как под оконные рамы и так далее. Рассказывая, он достает из-под ног какую-то чурку, из своей сумки — нож, отточенный, как бритва, и начинает строгать.

Вскоре из чурки начинают проступать округлости махонькой матрешки. Славка выставляет ее на всеобщее обозрение. Начинают обсуждать, как ее отшлифовать, какой краской покрыть, каким лаком, чтобы была настоящая, полноценная матрешка. Славка кивает на миниатюрную деревянную заготовочку и говорит Софье:

— Вот доведу до конца, тебе отдам. Подаришь своей дочке на Новый год, скажешь, мол, от деда-мороза.

— Вот это будет доброе дело, — с улыбкой отвечает Софья.

— Как она у тебя, дочка-то? — спрашивает Славка.

Софья подробно рассказывает о своей дочке, потом переходит на квартиру, на недавний ее ремонт и прочее. Ее внимательно слушают, кое-где переспрашивают. Из всего этого разговора нетрудно уяснить все обстоятельства Софьиной семейной жизни, а именно: что живут они с дочкой вдвоем, что квартира у них однокомнатная и что она, Софья, — разведенка.

В сущности, это широко распространенный вариант женской судьбы нашего времени.

— Ты, Софья, все меня на женитьбу подбиваешь, а сама замуж что-то не торопишься. Сперва ты выйди, а я — потом, — говорит Славка.

— Да кто меня возьмет-то, у меня же хвост, — с досадой и огорчением отвечает Софья, не желая слышать шутливых Славкиных интонаций.

— Как это — кто возьмет. Да хоть кто. Хоть вон Коля возьмет.

— Разве что только Коля, — отвечает Софья, глубоко вздохнув, и замолкает, пригорюнившись. В глазах ее отрешенность и одиночество.

Коля смотрит на нее так, как обычно смотрят, когда все понимают, сочувствуют, но помочь ничем не могут. Он в общем-то добрейшей души человек, этот Коля Фролов, и его свирепое лицо, желтое, изрезанное жесткими складками, и звероватый разрез глаз для него — сущее наказание. Говорит он обычно тихим и будто виноватым голосом, жестикулирует очень мало, либо вовсе не жестикулирует, потому что чувствует себя во время разговора очень скованным, особенно когда его внимательно слушают и на него смотрят. Сейчас, в общей оживленной беседе и под легким хмельком, он сам оживляется и порой вступает в разговор с подмигиваниями, улыбочками и легкими усмешками, — в общем, подражает Славке. Но сквозь эти подмигивания и улыбчивость особенно внятно проступают черты потомка Чингисхана, и все сидящие начинают смотреть на него с удивлением, как на что-то ненатуральное, неестественное, и он, сникнув, тут же умолкает.

Полная противоположность ему — сидящий напротив плотник по имени Василий. Тот самый, который допытывался у научно-исследовательских, как они попали на стройку, и который первым напросился к Софье «в долю». Вообще он во всех веселых делах и во всех веселых разговорах среди плотников первый. И в своем плотницком деле, как можно догадаться, тоже. Это весельчак и балагур особого склада. Когда он говорит, то трясет своими густыми, какого-то неестественного, огненного цвета кудрями, пучит зеленоватые навыкате глаза, то и дело выкрикивает: «Мы ж простецкие люди!» — и нещадно матерится. Однако все его выкрики и ругательства, и вечная агрессивность действуют на окружающих очень своеобразно — вызывают улыбку. В общем, прозвище Огневой, которое ему дали, сообразуясь с цветом его волос, в немалой степени отражает и суть его характера.

— Какого… вас сюда только троих прислали, — кричит он Славке. — Куда в… подевались остальные из бригады?

Славка смотрит на огненного плотника и, не удержавшись от смешка, отвечает. Из его ответа явствует, что бригада у них велика, человек сорок, и разбросана она чуть ли не по восьми участкам в разных концах города.

— Как у вас дела в этом месяце — хорошо закроют, или так себе?

И они начинают прикидывать, кому как закроют наряды, за что закроют хорошо, за что — так себе. В этот разговор вовлекаются чуть ли не все, и вскоре речь уж идет вообще о нарядах. Затевается спор. Тут огненно-рыжий плотник выявляет большую осведомленность и невероятно острую сообразительность. Он споро, как по справочнику, перечисляет величины стоимостей и нормо-часов сначала своих, плотницких работ, потом работ строителей-отделочников, потом берет еще шире — вообще по строительным работам. Смело, не боясь сломать шею, он забирается в самые дебри цифр. Считает он с невероятной быстротой, как счетная машина. Его противники не успевают за ходом его мыслей и подсчетов и один за другим выбывают из спора. И он вскоре остается один, как самый выносливый бегун на дистанции. Но тут же и останавливается, вдруг поняв, что бежать-то собственно некуда, да и незачем. Ему бы, имея такие счетные способности и сообразительность, очень кстати быть бы начальником на каком-нибудь горячем месте какой-нибудь большой стройки. Но он со своими матерками, со своим «говорю, что хочу, о ком хочу и как хочу», со своим пристрастием к водке и прочим мелким радостям жизни никогда начальником, конечно, не будет, а останется навсегда рядовым плотником, в лучшем случае поднимется до бригадира.

Открывается дверь, и входят трое научно-исследовательских. Они пообедали в той столовой, что временно обосновалась на первом этаже, и теперь, сытые и довольные, усаживаются на свободную лавку и как по команде принимаются курить. У них завязывается разговор о патентно-лицензионной службе, об изобретениях и о том, что в наше время куда выгодней купить изобретение, чем самому изобретать, как, например, и делают японцы.

Опять открывается дверь, и входят еще двое. Первый из них — среднего роста и очень ладный крепыш, с рыжей бородой, в шапке из серого кролика и в тонкой стеганке, несет на плече пневмомолоток, за ним тянется черный шланг. Вторым вышагивает краснолицый здоровяк в таком же черном устрашающем шлеме, как у Славки, в таких же плотных штанах и куртке, правда, больших по размеру.

Бородач, ни слова не говоря, поворачивает вправо от двери, сбрасывает с плеча пневмомолоток, перехватывает его в воздухе обеими руками и утыкает концам в пол, в бетонное перекрытие — в самом углу, где проходят сверху донизу трубы. Раздается страшный треск и грохот, будто вокруг поднялась пальба и начался уличный бой, поднимается пыль. Нагрохотавшись и натешившись, крепыш отбрасывает грозный инструмент, снимает свою кроличью шапку и вытирает со лба пот концом рукава.

— Напылили-то! — недовольно говорит Софья.

Однако никто с места не трогается, и все смотрят на пришельцев.

— Ну, что, здесь все, что ли? — спрашивает у рыжебородого его напарник.

— Да вроде все, — отвечает тот, несколько отдышавшись.

— А дальше где долбить?

— Черт его знает.

— Надо посмотреть. Где у нас «портянка»-то?

— Да вон она — у тебя в правом кармане.

— Вот черт, действительно, — смущенно говорит тот, что в шлеме.

Он достает из своего кармана и расправляет на свободном конце лавки огромный чертеж-синьку, весь истрепанный и в самом деле очень напоминающий сильно поношенную солдатскую портянку, только намного длиннее и шире ее. Это план четвертого этажа.

Здоровяк утыкается в чертеж, долго смотрит, потом обращается к напарнику:

— Что-то я не пойму, ты посмотри. Ты вроде больше в этом деле волокешь.

Рыжебородый смотрит в план, рассуждает вслух:

— Так, здесь мы пробили, здесь не надо, здесь пробили… Вот, — тычет он пальцем в чертеж, — тут долбить. Через две стены, через один кабинет, вон в ту сторону.

— Ага, понятно. Ну, я пошел.

— Иди, а я пока покурю здесь.

Тот, что в шлеме, подхватывает пневмомолоток и уходит.

Плотник Василий, все это время неотрывно следивший за действиями крепыша в кроличьей шапке, теперь, когда тот освободился, спрашивает:

— Ты из гелиевого? — в голосе его слышится и интерес, и уважение.

— Это мой напарник из гелиевого, — отвечает крепыш, закуривая, — а я из научно-исследовательского, вот их коллега, — кивает он в сторону троих, сидящих рядом.

— А-а, — разочарованно тянет плотник. У него даже получается нечто близкое к «э-э» и голос вроде скрипит от неудовольствия.

Но тут его взгляд падает на кучу обломков и осевшей пыли, которые оставил в углу так ладно управлявшийся с пневмомолотком бородач, и плотник, видимо, простив ему его принадлежность к научно-исследовательским, заговорщически подмигивает и спрашивает:

— Ты сейчас выпить хочешь?

— Выпить я всегда хочу, — слышится в ответ.

— Хот, твою в душу, — хорошо ответил, — хлопнув в ладоши, восклицает плотник и кричит: — Айда!

Рыжебородый занимает место среди сидящих, выпивает поданные ему полстакана водки.

Некоторое время он молча ест. Его борода ездит в такт движениям жующего рта. Она, эта борода, видать по всему, была когда-то обихоженной и окультуренной, как это и положено у научно-исследовательских сотрудников, а теперь сильно запущена, разрослась во всю широту и мощь и придает своему обладателю некоторую похожесть на лешего.

— Ты давно на стройке? — спрашивает его плотник.

— Давно, — отвечает лешеобразный сотрудник, — раньше всех сюда пришел, даже раньше вас.

— Да ну! А что же это тебя по стройкам так гоняют?

— Вот так уж сложились обстоятельства и судьба повернулась, — говорит бородач неопределенно.

Кто-то замечает, что причина тут одна — нехватка рабочей силы. Некоторое время рассуждают на эту тему. Потом, выяснив и уточнив, сколько еще осталось до конца обеденного перерыва, все начинают подниматься и разбредаться кто куда.

Через некоторое время в бытовке остаются только двое — Софья и Коля Фролов. Софья убирает остатки еды, снимает газеты, сворачивает в них обглоданные и обгрызенные куски — вообще прибирается. Потом ложится на лавку на спину и закрывает глаза. Коля устраивается на другой половине. Их головы оказываются рядом, на одной фуфайке, а ноги — на противоположных концах лавки. Софья что-то бормочет сквозь дрему, и они оба, наконец, затихают.

Но ненадолго. Вскоре в бытовку врывается Славка и орет заполошным пожарным голосом: «Раство-ор!» Коля и Софья вскакивают с лавки. Входят трое научно-исследовательских. Славка хватает носилки, хватает ведра и выскакивает из бытовки. Остальные делают то же. По пути Славика забегает в женскую бытовку-раздевалку. Здесь он многословнее:

— Девушки, раствор привезли! Собирайтесь, пошли да поживее!

И бежит дальше.

Следом туда же забегает Софья. Она не ограничивается одним лишь оповещением о растворе, ее заход действеннее, голос категоричнее:

— Девчата, веселей, некогда мяться! Где у вас ведра, где носилки? Старшая где?

Из раздевалки начинают выходить, и Софья бежит дальше.

Вообще сейчас все здесь бежит, все торопится, все кричит, суетится, сталкивается, чертыхается и устремляется по огромному сквозному коридору в одном направлении — к выходу.

* * *

На улице шум и суета: еще бы — народу понабежало со всех пяти этажей. Привезли сразу два раствора: «известку» и «цемент». И все торопятся побольше и побыстрее набрать, потому что, во-первых, он моментально замерзает, во-вторых, он не бесконечен и, в-третьих, чтобы поскорей уйти с холода в тепло. Там — веселенькая картина, настоящее светопреставление. Раствор курится паром, вроде даже дымит и похрустывает на тридцатиградусном морозе, пар сгущается в туман, самосвалы грохочут, опрокидывая кузова, и грохочут, колотя по ним, выбивальщики, слышится какое-то жужжание и гогот, — словом, ад. И в этом аду, в этом дыму и тумане корчатся, ежатся и приплясывают в фуфайках, куртках, в шапках, кепках, платках и черных сатанинских шлемах.

Славка и Софья в ожидании своей очереди отплясывают возле пустых носилок нечто похожее на краковяк. Славка в такт приговаривает: «Эх, и маманя Груня, да и папаня Груня, да и та-та да ра-та…» Софья, снявши рукавицы, подсовывает руки под Славкину куртку, под свитер, под рубаху, аж к самому телу.

— Да ты что, чокнулась — они ж холодные! — ошалело кричит Славка.

— Ничего, грей, — хохочет Софья. — Мужики для того и живут, чтобы женщин греть.

— Правильно! — отзываются из толпы и вокруг поощрительно смеются, особенно громко и поощрительно — девушки.

Постепенно толчея перемещается от того места, где вывалили раствор, к подъемнику. Подъемник — это металлическая мачта, которая вздымается выше уровня пятого этажа и по которой вверх и вниз бегает деревянная площадка, приводимая в движение тросами. Эта площадка и поднимает носилки и ведра с раствором на этажи. Сюда-то и перемещается давка, и здесь начинают вспыхивать короткие конфликты. Вон один из научно-исследовательских отстаивает свои права:

— Ты куда? За ним наша очередь! — кричит он.

— Отсади, — слышится с угрозой.

— Моя очередь!

Но он не знает, с кем имеет дело.

— Ну, ты, я тебе сделаю сейчас очередь. Сделать?

И нечто злобно-нутряное, из чужой непонятной жизни смотрит в упор на научно-исследовательского косыми, узенькими щелками глаз. И он отсаживает.

Славка действует в этой обстановке молча, быстро, четко, он весь собран и движется, чуть вытянув голову вперед и словно бы вынюхивая воздух, как собака. Наконец, подходит время подъема его раствора, — ну, и раствора его подшефных. Но тут обнаруживается, что некому принимать там, на этаже. Их головы — Коли Фролова и его напарника — только что торчали из окна, а теперь не видно. Им кричат и поодиночке, и хором, но их нет.

— Надо их разыскать, я побежал, — бросает Славка и рысью устремляется к подъезду.

Спускается пустая площадка, ее начинают загружать. И перегружают. Она доползает до четвертого этажа, но в это время в предельно натужившемся подъемном механизме что-то отказывает, и площадка вместе с полными носилками и ведрами стремительно летит вниз.

Все отбегают от подъемника, у его подножия раздается страшный грохот, и брызги раствора летят аж до второго этажа. А все тут же плотной кучей придвигаются к носилкам и смотрят, что там от них осталось.

Софья, накладывавшая раствор в последние пустые носилки, услышав грохот, оборачивается. Она видит сгрудившуюся толпу людей, которые смотрят вниз, куда-то себе под ноги. Она, не глядя, отшвыривает лопату и бежит к подъемнику.

— Славка! Славка! — кричит она, пытаясь пробиться через толпу в центр, туда, куда все смотрят. Она силой хочет раздвинуть спины и не может. Лицо ее бледнеет, ноги слабеют. И она начинает истошно вопить: — Славик! Сла-а-авик!

— Здесь я, чего кричишь, — слышится за ее спиной смеющийся голос Славки.

— Да чего же ты не отзываешься-то, язва! — орет Софья на Славку, бьет его пятерней по лицу, и, схватившись рукою за грудь и выдохнув: «Господи!» — садится прямо в снег и плачет.

Обескураженный, ничего не понимающий Славка стоит над Софьей, трясет, дергает ее за плечо и то и дело повторяет: «Софья, ты чего? Ты чего, Софья?» Ему и смешно, и неловко.

Чуть погодя, Софья поднимается и идет по направлению к подъезду.

— Софья! — кричит ей вслед Славка. — Софья, ты куда! С кем я носилки-то понесу!

— Да ну вас всех! — отмахивается Софья и уходит, вытирая слезы и сморкаясь.

Славка смотрит ей вслед, и тут сосредоточенность, или какое-то нелегкое внутреннее движение, или мозговая работа какого-то нового свойства отражаются на его доселе чистом, не замутненном никакими заботами лице. И так довольно долго он стоит, потом пожимает плечами, хмыкает и идет к недогруженным Софьей носилкам.

Вскоре пускается в работу другой подъемник, до того молчавший. Возле него становится баба в толстом, зимнем пальто и валенках — очень злая баба, оттого, видно, злая, что ее вытащили на мороз. Она никого не подпускает к кнопкам управления и свирепо орет на всех тех, кто норовит загрузить подъемник сверх меры.

Наконец, все набрались, запаслись обоими растворами вдосталь, И расходятся по бытовкам, чтобы передохнуть, перекурить в тепле и погреться. Когда Славкина команда заходит в свою бытовку, то видит там Софью. Она стоит лицом к окну и в сторону вошедших не оборачивается. Славка смотрит на ее спину с некоторой неловкостью, смущением и вроде даже опаской, закуривает и, немного покрутившись, уходит.

Через некоторое время он стремительно врывается в бытовку, кричит: «Шпаклевку привезли!» — и тут же убегает.

Поднимаются с лавок и остальные и направляются за шпаклевкой, недовольно ворча на ходу: дескать, то пусто, то густо, то сидишь — и ничего нет, а то повалят — передохнуть не дадут.

На улице повторяется толчея и суета, но не столь грандиозная и шумная, как недавно, и очень кратковременная. Заготовивши шпаклевку, кто сколько успел, все расходятся по своим рабочим местам и принимаются за дело.

Кто где работает, можно определить но голосам. Из помещения, которое отделывает Софья со своими помощницами, обычно слышатся песни, иногда — замечания Софьи по ходу дела, а то и покрикивания. Обычно она действует так: повязавши поверх платка полиэтиленовую пленку, она проворно орудует резинкой, втирая шпаклевку в потолок. И поет. Поет она разное — от «Ой, мороз, мороз» до самых модных песен самых модных ансамблей. Потом в какой-то момент останавливается, смотрит, как работают рядом, и вдруг сердито выговаривает какой-нибудь девчушке: «Ну, чего ты здесь настряпала? Кто за тобой исправлять будет?» И тут же берется исправлять. И, забывшись, снова запевает. Из-за песен ее, следуя примеру какого-то простенького остроумца, называют еще иногда Софией Ротару.

Сейчас оттуда, где работает Софья, не слышно ни ее песен, ни покрикиваний, а слышны только голоса девушек, которые рядом с нею выравнивают стены. Молчание и сосредоточенность Софьи непривычны для окружающих и создают даже некоторую напряженность. Но вскоре она смягчается, и в связи с самым неожиданным обстоятельством. В какой-то момент, ставя на подоконник ведро с раствором, Софья случайно взглядывает в окно и вдруг останавливается. Она видит пушистые елочные узоры на стеклах, видит сверкающие ледяные полоски, а дальше, в белесо-синеватой глубине — солнце, которое оттуда кажется розовым и приветливым, и начинает улыбаться. «Господи, хорошо-то как!» — шепчет она и с улыбкой оборачивается, как бы приглашая и других к улыбке. И девушки веселеют и начинают оживленно разговаривать.

А там, где Славка, вообще сплошное щебетание, веселые переклички и смешки. И из этого щебетания то и дело выпархивает то обиженно-кокетливое, то сердито-кокетливое, то жалобно-кокетливое: «Слава, у меня здесь не получается, иди сюда!», «Слава, а чё у меня терка сломалась», «Слава!», «Слава!», «Слава!».

А вон еще одна просительница, эта уж из другого кабинета пришла:

— Слава, а у меня шпатель пропал. Где взять?

Тут на помощь Славке приходит забежавший к нему по мелкому делу плотник. Пуча свои зеленоватые глаза, он кричит пришелице:

— Как где взять? Укради! Ты что — первый день на стройке работаешь?

Коля Фролов со своими помощниками работает в коридоре. Они выравнивают стены, заделывают в них дыры и щели известковым раствором. Там вообще никаких разговоров, все делается молчком. И если кто-то из Колиных помощников начал заделывать неправильно, Коля берет у него терку, говорит тихо, будто по секрету: «Надо вот так», — и начинает проворно растирать раствор по стене. Нередко он увлекается и забывается. И тогда тот, у кого он взял терку, вынужден напомнить о себе, либо взять Колину и перейти на его место. А если он не напомнит, то Коля, забывшись, так и закончит участок своего подшефного. И только закончив, спохватится, что он должен показывать, а не делать за других.

* * *

Недолгий зимний день идет к концу… Солнца уж не видно, оно скрылось там, за дальней окраиной города, за горизонтом. Только верхушки его лучей еле дотягиваются до краешка западной стороны неба, окрашивая тот краешек в ярко-красное, и видятся из окна бытовки как что-то отдаленное, постороннее, не имеющее больше к ней никакого отношения. Потом в какой-то момент в бытовке вдруг начинает ощущаться синева, в углах, удаленных от окон, ложатся тени. Очертания предметов начинают терять свою определенность, смягчаются, а сами предметы становятся в густеющем воздухе вроде бы легче, невесомее и кажется, что вот-вот поплывут. Отпирается дверь, и бытовка постепенно заполняется людьми, их голосами, шарканьем подошв, хлопками отряхиваемой одежды, шумом и плесканием воды над ведром и в железной бочке, стоящей в углу. Из разных концов слышатся веселые переклички, обмен мнениями насчет того, кто сколько успел затереть, заделать, зашпаклевать, кто из новичков-отделочниц нынче ленился, а кто молодцом.

Славка и плотник Огневой стоят в сторонке ото всех и вполголоса о чем-то переговариваются.

— Ага, так, — удовлетворенно заключает эти переговоры плотник, — тогда я пошел, приведу Ванюшку.

Вскоре он возвращается со вторым плотником, и они уж втроем начинают говорить — все так же, вполголоса. Речь идет о предстоящем вечере. Предстоит, оказывается, вот что. Должен заехать сюда на «Жигулях» какой-то Колька Тимофеев и захватить их всех с собой. Потом они все куда-то поедут. Второй плотник допытывается, куда именно. Оказывается, либо в женское общежитие, а может, и к Клавке.

— А-а, к Клавке! — оживляется второй плотник. — К той, у которой собственный дом, такой здоровенный!? Та самая Клавка — веселая вдова, — и он усмехается. Усмешка у него какая-то значительная и двусмысленная.

Потом оба плотника сооружают некоторое подобие стола — из сдвинутых досок как во время обеда — и усаживаются за этот стол. Плотник Огневой вынимает из кармана карты и, примолвивши: «А пока мы перекинемся», — начинает их жадно тасовать соскучившимися пальцами. Попутно он рассказывает напарнику, как он вторую половину обеденного перерыва играл у гелиевских, и что там полно асов по картам, и игра вся на нервах, но что он все же выиграл пятерку с мелочью, а Славка — два рубля.

Появляется бородатый научно-исследовательский, который уж переоделся и теперь зашел за своими, чтобы идти с ними вместе. Огневой-Василий увидел бородатого, и тут что-то щелкнуло в его бедовой голове, какой-то клапан — он оживляется, улыбается бородачу и машет ему, зовя к себе и заговорщически подмигивая. Тот подходит, и Василий говорит ему вполголоса:

— Айда с нами.

Тот смотрит вопросительно.

— Да там увидишь, куда… На машине повезут, — на подвижном лице огненного плотника задор и веселый призыв.

Потом он спрашивает у сотрудника, есть ли у того деньги. Оказывается, есть — десятка.

— Ну и лады! — восторженно орет Василий. — Садись. Мы ж простецкие люди. В свару умеешь?

Оказывается, да, он и в свару умеет.

Василий начинает раздавать. Он даже не раздает — он раскидывает карты мелкими, скупыми толчками, как-то снизу и вроде исподтишка.

— Славка! — кричит он Славке, который толкует что-то с забежавшим носатым дядькой о чисто строительных делах. — Айда скорей, чего ты там! — у него уж руки подрагивают от нетерпения.

Подходит Славка. Василий хватает карты, подгоняет с игрой и попутно говорит, качнув головой в сторону сотрудника, что он тоже поедет и что у него десятка. Славка одобрительно кивает и, подмигнув сотруднику, берется за карты.

В бытовке оживление и суета, вокруг переодеваются, собираются, торопятся и нетерпеливо посматривают на весело распахнутую дверь. Только четверо, сидящие у сдвинутых досок, как островок отчуждения посреди этого плеска оживления и суеты.

Софья, убрав в укромное место инструменты, обсудив со своими девчатами дела и планы на завтрашний день, теперь переодевается в своем углу. Ее загораживают от мужских взглядов три молоденьких отделочницы.

Со времени инцидента у подъемника Софья ни единым словом не перекинулась со Славкой, даже ни разу на него не посмотрела. Теперь же, заметив возле него возню и шушуканье, она начинает подозрительно присматриваться в ту сторону. На лице ее обозначается недовольство, которое потом сменяется раздражением. Наконец, она не выдерживает и кричит через всю бытовку:

— Славка, ты что — опять на пьянку налаживаешься?

— На ее, проклятую, — отвечает вместо Славки Василий, сбрасывая карты.

— А куда?

Ей не отвечают.

— Там и девки будут?

— И д-девки будут, двадцать восемь очей — мой банк, — говорит Василий. — Но ты, Софья, не расстраивайся, они будут одетые.

В бытовке все громко смеются. Все, кроме молоденьких отделочниц, которые стоят возле Софьи и посматривают на нее.

Софья заканчивает переодевание, поправляет у пояса складки своей хоть и не новой, но еще добротной шубки, надевает внушительного вида очень лохматую меховую шапку. Потом подходит к сидящим, вырывает у Славки карты, бросает их чуть ли не в лицо Василию и говорит:

— Пойдем, Слава.

Все четверо сидящих от неожиданности застывают и молча смотрят на Софью. Она, видать, с трудом сдерживает то чувство или крик, которые просятся наружу, грудь ее волнуется, и волнуются складки меха на груди. В глазах скапливается гроза, вспыхивают синие молнии. Глаза эта широко и великолепно распахиваются.

— Пойдем, Слава, — говорит она, еле сдерживая себя.

— Да он кто тебе — муж, что ты с ним так… — ввязывается плотник Василий, который, кажется, не на шутку испугался, что компания будет разлажена.

— Сгинь, поганец, — бросает Софья Василию и опять оборачивается к Славке: — Слава, пойдем.

— Да ты мне… да я тебе… — весь так и взвивается плотник, аж чуть не задохнувшись.

Но Софья не обращает больше на него внимания. Она говорит с одним Славкой. Даже не говорит, а требует. И Славка — странное дело! — не смеется, не отмахивается от нее, как это могло бы быть еще вчера — нет, он вроде весь в смущении и нерешительности.

— Пойдем, Слава, пойдем, — упрашивает Софья, и в голосе ее уж слышится и мольба, и вроде жалоба на что-то. — Ну, хочешь, я тебе сама бутылку поставлю, только не ходи туда.

— Да брось ты! — кричит плотник.

— Да брось ты, на самом деле, я ж обещал, компания же!.. — кричит Славка, маскируя криком некоторую растерянность.

— Так пойдешь или нет? — говорит Софья, сверкая глазами.

— Не пойду, — вроде бы обиженно говорит Славка.

Софья резко поворачивается и идет к двери. И уж от порога кричит Славке:

— Черт с тобой, блуди, шляйся там! Сопьешься, дурак, кобель шелудивый, проблудишь всю свою жизнь — издыхать будешь никому не нужный, одеяло некому будет на ноги натянуть! — В глазах ее скапливается новая гроза, еще большей силы и ищет выхода. — У-у-у! — и Софья швыряет в Славку подвернувшуюся под руку терку.

Деревянная терка мала, легка, и Славка отмахивается от нее, как от мухи. Плотники смеются. А Софья с закипевшими на глазах слезами поворачивается, берет под (руку Колю Фролова и, приказавши: «Пойдем, Коля!» — направляется к выходу. Коля оглядывается и, пожав плечом, идет, увлекаемый Софьей.

Дверь захлопывается, и, чуть погодя, из-за нее доносятся всхлипывания, потом уговаривающие голоса отделочниц:

— Теть Сонь, ну, пожалуйста, не надо, он того не стоит.

Потом шаги удаляются и все затихает.

Славка смотрит на захлопнувшуюся дверь, смотрит на следы, оставленные подошвами красных Софьиных сапожек, словно намереваясь что-то прочесть на этих следах. Он вроде озабочен и хочет на чем-то сосредоточиться. Его мысли, летавшие до того легко и независимо друг от друга, как вольные птицы, теперь теснятся, сталкиваются, приходят в зацепление. Все это отражается сумрачностью и недовольством на безмятежном до того Славкином лбу.

Бытовка постепенно пустеет. Вскоре в ней остаются только четверо. Игра продолжается.

— Молодец, Славка, друзья важней всего, — говорит вдруг плотник Василий, словно кому-то возражая.

— А по мне, так тебе, старина, следовало бы ее догнать, — вдруг подает голос бородатый сотрудник.

— Вот еще, «догнать». Шел бы сам да догонял.

— Ну, я-то ей не нужен.

А сумерки между тем надвигаются плотней и настойчивей. Разлившаяся по бытовке синева все больше густеет, и воздух постепенно приобретает темно-фиолетовую окраску. Игроки уж с трудом различают карты, становятся все сосредоточеннее, головы их невольно сближаются и кажутся угрюмыми и настороженными, как у заговорщиков.

— Ни черта не видно, — говорит плотник Василий.

— Я — пас, — говорит Славка.

— Надо переноску приволочь, у нас там есть. Присоединим к проводу, который в коридоре, — и плотник встает.

— Не надо переноску, я — пас, — говорит Славка и тоже встает.

— Сейчас пас, потом будет выигрыш.

— Ты не понял: я вообще — пас, не буду играть.

— Эт еще чего?

Славка подходит к вешалке, снимает с гвоздя полушубок, начинает одеваться.

— Да ты куда?! — испуганно кричат оба плотника.

— Домой.

— Да брось ты. Играть будем. У нас компания же. Мы же все простецкие люди, чего ты-то из себя гнешь. Колька же Тимофеев приедет.

Славка застегивается.

И тут за окном начинают сигналить. Гудки звучат настойчиво и зло: длинный — два коротких, длинный — два коротких.

Плотники бегут переодеваться. Они весело переговариваются у вешалки. Сотрудник смотрит на Славку выжидающе. Тот подходит к двери и останавливается у порога с ключом в руке — ему надо закрыть бытовку. И молчит.

Плотники, переодеваясь, прямо-таки развеселились, то и дело пошучивают, обсуждают, куда же лучше идти — к девкам в общежитие или к Клавке, А Славка молчит. Он сумрачен, сосредоточен, стоит недвижно, с одеревенелым лицом. Нет больше веселого, улыбчивого Славки!

Он упорно молчит, стоит в выжидательной позе и держит ключ в чуть приподнятой руке. Ключ белеет в сумерках, как вознесенный предостерегающий и настораживающий перст.

Дверь затирается, и шаги уходящих удаляются в противоположный конец обширного гулкого коридора.

В бытовке устанавливается тишина. Бытовка постепенно остывает от шума, разговоров, ходьбы, беготни, неурядиц, от всех людских хлопот и забот.

БЕГСТВО В РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ

Вот ведь случись беда, всем понятное несчастье — обязательно сочувствие выразят, хоть внешне, а выразят. И форму придумают — какое-нибудь соболезнование, и деньги соберут. И вручат с этакими скорбными лицами. Тот же солидный товарищ и вручит. Но это если бы явная беда. А тут ведь так… Грязь. Пакость. Трясина. И вот — нескрываемое равнодушие. Кроме тех двух сотрудниц. Но ведь их всего две. А еще хуже — любопытство. Этакое гаденькое, со слюнкой.

Да чего там, вон даже друзья не могут понять. Хоть тот же Владимир Николаевич. Они только что вдвоем стояли с пивом близ вон той крашеной будочки. Он попивал и с удовольствием оглядывал два кустика акации с облезлой скамейкой и прохожих. А Сизов был озабочен своим. И тут Владимир Николаевич, недовольный, видимо, тем, что его настроения не разделяют, сказал:

— Да не принимай ты близко к сердцу. Все это мелочи, — он даже поморщился. — Не обращай внимания.

Скажите, какая великая мудрость. Тебя тычут носом в грязь, ты изо всей силы упираешься, не хочешь, а тебя все же тычут — и не обращай внимания. Нет, дорогой Владимир Николаевич, не мудрость это, а дремучая глухота.

Он так ему и сказал, не допив, вернул кружку и ушел. Хотя они собирались вместе идти в одно место. Короче говоря, еще с одним поругался. Ладно, черт с ним, уж все одно к одному.

Но с Владимиром Николаевичем, действительно, — мелочь. Забудется. А вот там…

Все линии сошлись в одной точке после того заявления, вся житейская муть — и с квартирой, и с работой да и с Наташкой тоже. Они словно подкарауливали.

Он шел по мокрой, потемневшей от недавнего дождя улице и силился припомнить, с чего начиналась каждая из тех линий. Ну, хотя бы с работой.

А-а, вот, кажется, с чего. Явился сюда прямо из бесхитростной студенческой стихии. И сразу уж очень нетерпимо настроился ко многому, что здесь давно притерлось, улеглось и устоялось. И тиной затянулось. И высказывался, дурак, при ком попало, и разбрасывал хлесткие характеристики. В том числе и о том солидном товарище. Ему же, видать, передали. В общем, установились с ним натянутые отношения, а он имел немалый вес в конторе. Вот и появилась напряженность какая-то, и трудности начались даже там, где прежде все проходило по разряду пустяковых дел. А тут как раз подоспела эта история.

Вот ведь тоже… Поначалу казалось: редкостно повезло. Еще бы! После двухлетних мытарств по частным углам предоставляется в твое распоряжение приличная современная комната и за сходную плату. На целых три года уехали эти Свиридовы. Но вот…

И начало выплывать… Кто-то, как мышь, шебуршит под дверью. Ага, подслушивают… Вороватый взгляд откуда-то из-за дверного косяка из кухни. Подглядывают… И шныряет, шныряет взад-вперед, взад-вперед невероятно подвижный вечно вынюхивающий нос. Неутомимая старуха.

И вдруг случайно узнает, что о нем сплетня потом еще. Что-то пришел слишком поздно, либо слишком рано и как-то не так. Или к нему кто-то пришел как-то не так, черт ее знает, он уж запутался. И судачат, судачат бездельные старухи на скамейках, лузгая семечки, в центре с той самой.

Да еще в придачу толстая визгливая дочь. И упитанный жуковатый зять, вечно настороженный, всех в чем-то подозревающий. Может, совесть не чиста, поэтому настороженный.

И в центре всего — невероятно подвижный, будто из жеваной резины нос, который постоянно вынюхивает, вынюхивает. И сколько же жадности и сколько энергии у этого вынюхивающего носа. Динамо подключить бы, как там, у Райкина, — можно бы, наверное, осветить весь квартал этой энергией. Трудно представить, но все же это была главная часть лица, именно та, которая выражала собою несущую черту характера, суть души. Он испытывал какой-то панический страх перед этим носом и одновременно неистребимое желание пронаблюдать за ним и поближе с ним познакомиться. Порой ему казалось, что нос этот вот-вот оживет, отделится от лица старухи, как когда-то отделился от гоголевского майора Ковалева, и начнет самостоятельную жизнь. Только этот поведет зловредную жизнь. Будет все собирать и вбирать, что попало, перерабатывать в непристойности, а потом выбрасывать эту непристойную продукцию, всюду разнося одуряющий дух.

Все это всплывало и всплывало тоскливыми зелеными хлопьями со дна вонючего бытового болота. От всего этого хотелось убежать, но оно вылезало и догоняло с угрюмой настойчивостью.

Потом еще и Наташку туда же. А ведь хороший был вечер, прохладный, и ветерок шевелил занавески, и заносил легкие запахи цветочных клумб. И на подоконнике были цветы. А они сидели, тесно прижавшись, слушали пластинки, которые она перед этим купила, и попивали сухое винцо да чай. В одиннадцать он ее проводил.

А потом было утро, а с ним явилось заявление, в котором расписывалась ужасающая картина небывалого разврата. Заявление явно нелепое, от него крепко потягивало нездоровым душком. И все же ему был дан ход. Значит, кому-то понадобилось.

Потом было собрание, и тот солидный товарищ, положив руки на живот, солидно говорил:

— Нет, мы обязательно должны разобраться. Уж если поступило заявление…

Потом он все допытывался:

— Да, может, все-таки что-то было? Вы нам расскажите, — и обычная скука в глазах таяла, и они высветлялись откуда-то изнутри тщательно скрываемым любопытством.

Уж так ему хотелось, чтобы что-то такое было. В пору хоть сам на себя наговаривай, лишь бы ему сделать приятное.

Да-а, дорогой авторитетный товарищ, а ведь вы, пожалуй, сродни той старухе. Вас бы в пару с ней.

Он все же слишком, кажется, увлекся, потому что одна из тех двух сотрудниц не выдержала:

— Виктор Андреевич, да нельзя же так, в самом деле. Вы же все-таки мужчина.

Вот так и Наташку окунули сюда. Не из-за этого ли она уехала. Может, до института как-то дошло.

Ах, как на душе гадостно.

А ведь все началось с кого-то. Ах, да, подвижный нос из жеваной резины. Старуха, старуха… Тьфу, чушь собачья!

Все эти мысли, обрывки мыслей и слова мотались и сталкивались, как несильные встречные волны на поверхности воды, а на самой глубине ухала тоска, гуляло ледяным холодом одиночество да перекатывались камни и камешки крупных и мелких обид — и свежих, и совсем давних, а теперь зашевелившихся.

Позвонил приятелю — Мише, холостяку. Оказывается, он уехал домой в деревню. К родителям. Другому позвонил. Тот куда-то ушел.

А тут идти к резиновому носу. Ну, уж, извините. А ведь в таком состоянии и станется… А Мише хорошо — домой в деревню. Домой в деревню. Стоп!

Но ведь и ему можно в деревню. И именно домой! Ведь там и есть его настоящий дом. Не здесь, а там!

И тут же вспомнились сияющие радостью глаза сестрички. И глупыши племянники, которые побегут к нему со всех ног. И басок старшего братана. И дом, в котором родился и сам он, и сестричка, и братан, и эти племянники. Рубленый пятистенок, крепко вросший в землю от времени. Нечто основательное и прочное. Мудрый свидетель той простой истины, что нет в жизни ничего существеннее здоровой каждодневной работы и каждодневного крика здоровых ребятишек.

И еще что-то будет очень важное. Но вот что — здесь никак не вспомнить. А только там. Либо по дороге.

Он еще соображал, что, пожалуй, ни к чему. Что ехать долго, автобусы ходят неудобно, особенно оттуда. Поэтому и бывал там изредка, только по большим праздникам. Но с другой стороны…

Он прикидывал и так и этак, а сам все решительнее шел в направлении автовокзала. По пути забежал в продовольственный и в детский — взял конфет и игрушки. В промтоварном прикупил подарки для сестрички и снохи. Получилось много свертков. Он купил портфель, сложил туда свертки. Стало удобно, легко и свободно.

Хорошо все-таки, что вовремя вспомнил. Хорошо, что получил зарплату и что сегодня пятница. И купить все успел, и билеты взял за полчаса до отхода автобуса.

Он поискал подходящее место в скверике неподалеку от стоянки. Нашел. Поудобнее устроился на скамейке, а на ее спинку откинул голову. Однако разморило его от пива.

Перед глазами замелькало — опять тот же нос, бездельные старухи на скамейках, солидный живот… Никуда от них не уйдешь — успел подумать. Потом все смыло. Потом они объединились в одну толпу и взялись преследовать. Гулкий топот уж стал настигать… И тут он очнулся.

Отовсюду слышался топот бегущих людей, нагруженных сумками, мешками и авоськами. Шла посадка сразу на два автобуса. С подпорченным настроением, с помрачневшим лицом, он отыскал свой, влез в него и сел справа у самого окошка. И опять заухало в глубине, в тех темных низких подвалах.

Автобус тронулся. Темные после дождя чужие дома то и дело поднимались по сторонам, смотреть на них неприятно было, но приходилось.

А автобус все шел и шел. И все дальше увозил от мрачных домов, от двора со старухами, от конторы и от всего, что с этим связано. Езда успокаивала.

Потом мелькнул край ярко-зеленого озимого поля, потом дерево или целая рощица, и еще что-то, и еще. Тут он опять вспомнил белоголовых племянников. Вспомнил, что будет скоро рубленый дом, который так убедительно внушает прочность и основательность. И еще что-то будет. Теперь уж скоро. Вот-вот наступит. Стоп! Не наступит, а уже есть. Светлое и просветляющее.

В нем что-то сдвинулось, что-то развиднелось там, в глубине, в самых низких, темных подвалах. В ту темноту пробился яркий оранжевый луч, который крепчал и ширился.

И он вдруг открыл, что, не отрываясь, смотрит за окно.

А там был лес, там вовсю сияла золотая осень. Двумя неделями раньше этот лес был куда как хуже. Он был уже не зеленым, но еще и не желтым, а так — что-то среднее, невнятно-серое. Еще непригляднее предстанет этот лес несколькими неделями позднее, когда по-солнечному сияющий наряд будет сброшен на землю и начнет темнеть, гнить и корчиться, сминаемый сырыми осенними ветрами. Но это когда-то еще будет…

А сейчас была в полной силе, в полном разливе золотая осень.

Со стороны большака все выглядело так, будто в один какой-то очень торжественный момент кто-то, который знается с неземными силами, вдруг взмахнул, и в полном согласии с этим жестом все леса тут же вспыхнули чистым янтарным пламенем. Клубами вскинулось оно к самым высоким вершинам. Но тут наступил момент еще торжественней, и тот, невидимый, взмахнул еще раз и все остановил. И повисли, как в дремоте, уж не янтарные, а золотым тронутые клубы осеннего пожара. Как раз в тот момент, когда их края занялись багряными и ярко-оранжевыми языками.

И вот далеко впереди из этого колдовского леса вылетела — не больше не меньше — цветастая стайка каких-то неведомых птиц. Они оживленно размахивали крыльями-руками и весело разевали рты. Потом они очутились совсем близко, и послышался многоголосый гвалт. Автобус остановился и принял их.

И тут же наполнился запахами леса и травы, веселыми криками, восторженным визгом и хохотом.

Они расселись и не успели как следует поутихнуть, как одна прямо с высокой ноты чистым голосом завела:

Конако-во, Конако-во…

И ее подружки, будто только и ждавшие этой минуты, тут же подхватили:

Соловьиная весна…

Его мягко подбрасывало вместе со всеми. И вместе со всеми летел он, провожаемый этой песней о соловьиной весне навстречу лучезарным лесам. И все больше светлело там, в глубине. И от былого не осталось и следа. Маяла только острая грусть: а что там с ней, с Наташкой?

Песня оборвалась так же неожиданно, как и взлетела. И послышался чуть притушенный голос:

— А этот-то проводил вчера и говорит… Тихонько так нагнулся и говорит… — тут смешливый голос перешел на полушепоток, и все остальные стеснились головами над рассказчицей. А та произнесла какие-то три-четыре слова и группка тут же разметалась от хохота.

Немного посекретничав, они будто спохватились и снова завели:

Конако-во, Конако-во…

И опять он, плавно покачиваясь, летел навстречу сияющим лесам. И эта песня о соловьиной весне уж звенела в нем самом. И в нем уже просыпалась своя весна. Что-то далекое-далекое. Какие-то неясные, полупризрачные картины.

Из того далекого он не помнит ни себя, ни окружающих предметов. Помнит только, что было все в том самом доме. И было это пробуждение. И — птичьи голоса. Мир — целиком из них. Они разные, отдельных выделить нельзя — общий, дружный хор. Но верховодят, конечно, соловьи. И он сам, невесомый, как звук, плавает среди звуков соловьиных песен.

А потом — осторожный, легкий, как дыхание, поцелуй и нежное: «Вставай, мой маленький! Вставай, моя золотиночка!»

А потом — море, целый океан золотого света. Вот как сейчас!..

Когда же ты кончилась, та пора беспричинной радости?!

— Ой, девки-спевки. Мы с ума сошли!

— Что, что?

— Что? Да ведь приехали.

Автобус стоял на краю большого села.

— Чуть в Ивановку не уехали!

И тут же поднялся невообразимый гвалт и хохот. Оказывается, это было ужасно, просто невероятно смешно — что они чуть не уехали в Ивановку.

Они мигом выпорхнули и тут же убежали куда-то в первый переулок.

Они убежали, а песня осталась.

Автобусный маршрут только краешком задел большое село и повернул в сторону. А он уже чего-то ждал, какой-то хорошей встречи…

И вскоре догадался, что встреча состоится. Да, да, состоится! Об этом оповестила молодая береза, стоявшая у самой дороги. Оповестила и тут же скрылась за поворотом.

И вот опять окатило его мощным сияющим разливом. Богатства самых разных цветов — от густо-рубинового до бледно-янтарного — были столь могучи, что, пожалуй, вместительный автобус, бежавший по дороге, показался бы стороннему наблюдателю маленькой букашкой посреди холмов великолепных драгоценностей, разбросанных невероятно сильной, безудержно щедрой рукой.

И как музыкальное сопровождение ко всему не переставало звенеть:

Конако-во, Конако-во,

Соловьиная весна…

Да, соловьиная, и все будет хорошо! И будет радость в сестричкиных глазах. Пойте, девушки! Пойте, хорошие!

Он едет, туда, где все устроится и все разрешится. И родительский дом будет приветствовать веселыми окнами. Все нормально. И люди ничего. Бывают, правда, как говорят докладчики… Пока еще… Иногда… Порой… Подчас… Временные трудности. Случайные шероховатости. Ладно, согласимся. Пусть временные!

Все они временные — все эти… Как появились, так и уйдут. Потому что вон висят в колдовском лесу багряные и оранжевые фейерверки и указывают дорогу в прозрачную белую даль. А то, что там осталось, позади… Да чепуха все это! В самом деле мелочи жизни.

…Его встречали и провожали охваченные золотым заревом леса. Живые фейерверки из багряной листвы покачивались на легком ветру и были самыми надежными ориентирами. Золотая осень салютовала всеми своими цветами и красками, празднуя окончательную победу.

…Потом был поздний вечер, он шел по широкой сельской улице, глубоко вдыхал свежесть живой земли и, загораясь нетерпением, ускорял шаг. Ни сестрички, ни брата, ни снохи он не застал. Но было главное: дом смотрел на улицу ярко освещенными окнами и ждал. И трогательно-глупые племянники выскочили на стук калитки и побежали к нему. А он поспешил им навстречу, потому что страшновато за них стало — бегут так, что вот-вот кто-нибудь шлепнется со всего маху. Потом появились братан со снохой и под конец — сестричка, которая, наверное, бросила там, в клубе, своего кавалера прямо посреди танца и примчалась.

Потом была раздача подарков с ахами, охами, с укоризнами: «Да зачем это!»

Был веселый стол на скорую руку, но со всем свежим или малосольным. А брат почему-то пристально приглядывался к нему и советовал:

— Ты, может, в клуб вон с Иркой пойдешь, развеешься?

— Нет, что угодно, только не это.

— Ладно, мы завтра компанию сорганизуем, развеселим.

— Чего-нибудь другое, только не это.

— А что это ты какой-то измотанный. Случилось чего? — он все приглядывался, приглядывался.

— Да так, мелочи жизни.

Тут они втроем приступили к нему и не успокоились, пока не вытянули из него все.

— Ну так бросай это дело к черту и приезжай сюда, — заключил брат без долгих рассуждений.

И он вдруг подумал: почему и в самом деле не приехать. Но тут же возразил:

— А что я тут буду делать?

— Здрасте! — в один голос отозвались братан со снохой. — У нас экономисты вон как нужны.

Он сказал, что весь в долгах, а рассчитываться нечем. Они удивились, откуда у него долги.

— Да я же за эту чертову комнату вперед за полгода уплатил! — в сердцах воскликнул он.

— Ну, это не беда, — ответил брат, подумав. — Пять сотен тебе хватит?

— А они что у тебя валяются?

— Это твои, — вдруг заявил брат с улыбкой. — Твоя доля от дома.

— От какого дома?

— Да ну от того, в котором мы живем, — Федор потрепал его по плечу. — Мать же нам его на троих завещала. Вот и забирай свою третью часть.

Странно как-то, сколько уж лет, как матери нет, а жизнь здесь все идет по ее завещанию и наказам. И сколько он помнит себя, всегда так было в этом доме. После смерти отца тоже долго так же: отец наказывал, отец советовал, отец завещал. Завтра надо будет сходить на их могилы.

— Да ты не слушаешь меня, что ли? — донесся до него голос брата. — Я говорю, мать на троих нам дом завещала. Вот и забирай свою третью часть.

— Ты что ее продал, эту третью часть?

— Как я ее мог продать? — Федор засмеялся. — Эх ты, экономист! Отложил на книжку долг для тебя.

— Да ну тебя к черту. Какая там доля — вон у тебя их трое!

— А они им сейчас ни к чему.

— Так Ирине отдай.

— А ей тоже не в надобность. Она пока школьница. Вот станешь на ноги — сам и отдашь.

Он удивился: до чего же все просто. А сестричка все обхаживала да оглаживала его и повторяла:

— Приезжай, братка, приезжай.

— В общем, завтра все решим окончательно… Утро вечера мудренее, — заключил вдруг Федор, вставая. — А сейчас… На реку пойдем?

— А вот туда я с радостью.

— У меня там три «морды» стоят. С прошлой недели не проверял.

Он вспомнил, что «морды» — это такое рыболовное сооружение, продолговатое, наподобие свиного рыла, сплетенное из талов.

Спустя немного времени, он шел за братом по лесной тропинке и думал, до чего же все просто. И удивлялся себе — как это он почувствовал, что надо именно сегодня сюда ехать и вовремя вспомнил про дом. И неприятно даже было представить, как бы шло дальше, если бы не поехал. Те радостные и одновременно неопределенные надежды, которые поднялись в нем, когда он вглядывался в лучезарный разлив осени, теперь перешли в твердую покойную уверенность.

— Ты, может, навсегда тут у нас осядешь, — услышал вдруг он голос брата. — Обженим тебя. Дом срубим.

— Навсегда нет. Вот если не надолго, а там…

— Опять в город?

— Ну да.

— Эк тебя там присосало.

Вскоре Федор пошел отыскивать припрятанный где-то крюк, которым доставал «морды», а он лег на траву возле берега. Расслабившись, он с удовольствием прислушивался к шелесту листьев да к легкому, убаюкивающему плеску речной волны.

— Объясни мне вот что, — попросил он брата когда тот вернулся с крюком в руке. — Если скажем, на кухне вода из крана каплет, то будто прямо тебе на мозги. А тут плещет — и, наоборот, так хорошо, даже убаюкивает. Почему? Ведь там вода и тут вода? В чем же дело?

— Да ну тебя, — отмахнулся Федор. — Не о том думаешь. Тебе сейчас о другом думать надо. Иди вон помоги.

— Подожди. Дай еще послушать.

— Ну, как знаешь.

А на реке все больше свежело. По-над лесом поднималась луна.

ДАВНЯЯ ИСТОРИЯ

В полшаге от нее слева шел он — строго как по ниточке. И все присматривался к ней. И прислушивался к тому, как сердито вжикают по спрессованному снегу тротуара новейшие сапожки — под лаком, кажется, ну да, под лаком, думал он, самый последний крик. Красные. И со шнурочками. И шуба тоже под ее стать — натуральный, черный каракуль, волосок к волоску — вся на ней так и дышит, волнуется и пронимает до глубокого вздоха. Но не в этом дело, а в том, что он никак не мог догадаться, почему же она молчит, и от этого мучился.

Так-то. Жил-был веселый студент Бобров. Был удачливым студент Бобров. Зачеты, курсовые сдавал с присвистом. По сессии шел без труда. Так шел что завидовали те, которым все дано и с которые только одно спрашивается: ради бога учись и закончи. Он и к стипендии неплохо прирабатывал. И ни к одной денежной стерве на поклон не ходил. Он очень был доволен собой. Он всем был доволен. А потом — бац! — и попался на крючок студент Бобров, как карась-верхогляд.

…Чем дальше они шли, тем молчание становилось тягостней. И вдруг нагрянула пугающая мысль: зря он вообще это затеял — с приглашением. А зловредная память тут же подсунула сказанное кем-то по случаю: «Напрасно ты ее домогаешься. Пустой номер, поскольку не по Сеньке шапка». Но кто сказал, он не мог вспомнить.

Они миновали станцию метро, прошли еще три квартала и свернули направо. Поплутали по переулкам, наконец, остановились и он, кивнув на ближайшую дверь, сказал:

— Вот здесь. Уже пришли.

Это была его работа. Не временные подработки, от которых он давно отказался, как от дела хлопотного и бестолкового, а именно работа. Постоянная — через две ночи на третью. Она прибавляла к его стипендии еще столько же и стало быть к минимальному питанию — увесистый ломоть. Он всегда был очень доволен своей работой.

Всегда, но не сейчас, поскольку вспомнил, что он ей наобещал, когда звал: «Посидим в приличном обществе, выпьем, повеселимся». А привел сюда, потому что больше вести некуда.

«Нет приличного общества, так хотя бы помещение было приличным», — со злостью подумал он теперь о своей работе.

Здесь когда-то был гараж. Потом его ворота укрепили намертво, внутри разгородили и получилось: холодный тамбур, обеденное помещение с газовой плитой, а от него — дверь в темную раздевалку для рабочих строящегося рядом здания и вторая — в дежурку сторожей, к числу которых был временно причислен и он, Бобров Сашка.

Они вошли, и на них пахнуло густым недвижным холодом, устоявшимся запахом табачного дыма, огрызков колбасы и еще чего-то бросового. Она повела носом и поморщилась.

Он провел ее в свою дежурку и поспешил закрыть дверь. И бросовые запахи остались там, зато густота недвижного холода навалилась еще чувствительней.

Щелчок выключателя — и оголились в резком свете замусоренный пол, печка и телефонный аппарат на столе, покрытом белой бумагой.

Он быстренько подмел пол, вышел, нарубил немного дров, сунул их в печку, разжег и пошел рубить еще. Он хозяйничал, заходил, выходил и все пытался завязать разговор, всякий раз начиная с ласкового «Ирина», «Ирина». Не «Ира», не «Ирочка», а именно «Ирина». Иногда ему даже хотелось назвать ее по имени-отчеству, именно Ириной Николаевной, как когда-то учительницу по русскому. И все потому, что она на четвертом курсе, а он первокурсник, то есть, говоря по-армейски, салага. А какой там салага — она его моложе. Но вышло так, что пока он работал на заводе, служил, то да се, она уже вовсю занималась в институте, и теперь он, стало быть, салага.

Он занес и вторую, и третью охапку дров, а она все молчала. Она словно взяла перед кем-то обязательство молчать.

— Ирина, тебе не холодно?

Неопределенное пожимание плечом.

— Ирина, ты смотрела «Ангел в тюбетейке»?

Она кивнула.

— Ну и как?

Она словно с усилием разжала рот:

— Никак.

Вот и весь разговор. И опять молчание.

Наконец печка разогрелась, и тогда стылая тяжесть в комнатушке будто уменьшилась, словно часть воздуха перекачали за стену, в темную раздевалку.

Она подошла к печке и, вытянувшись, крепко прижалась к ней и спиной, и ладошками, и икрами ног. И тут тесно сжатые губы ее разлепились, словно оттаяли, и на нижней обнаружилась мягкая припухлость. Да она же совсем девчонка, какая там Ирина Николаевна!

Он достал из-под стола свой солдатский рюкзак, расстегнул и выложил на стол все, что там было. Под конец появились «четыре звездочки» и три яблока. Он вынул из рюкзака свеженький миниатюрный стаканчик для нее, а из нижнего ящика стола — кружку для себя и разлил. Она отпила половину и откусила от яблока. Он выпил из кружки и принялся за сыр и колбасу.

В общем, у него немного отлегло. Закуривши, он и вовсе повеселел, стал еще подвижнее, во взгляде появился живой несколько неестественный блеск. А она от своего полстаканчика да нескольких суетливых затяжек — ничего, только глаза стали чуть-чуть грустными.

Потом он что-то вспомнил, оживился, вытащил из внутреннего кармана пиджака две синие бумажечки и протянул ей:

— Вот. Сегодня купил.

— Что это?

— На оперетту. Пойдем завтра? У меня как раз нет дежурства, вечер свободный.

Он, конечно, не догадался, что перво-наперво надо справиться у дамы насчет того, свободен ли ее вечер, а о своем можно и умолчать.

Она ответила:

— А у меня как раз завтра вечер не свободный.

— А куда ты собираешься?

Она пропустила мимо ушей его вопрос и продолжила:

— И потом — я терпеть не могу оперетту. Ты что, любишь ее?

— Да мне все равно.

Он хотел добавить: «С тобой все равно, хоть куда», — но не добавил.

Она сказала, что если все равно, то зачем идти.

— Ну, сходим, посмеемся, — уныло ответил он.

— Посмеяться можно и на скамеечке. За анекдотами.

Все было правильно. Тут ни на одно слово не возразишь. Уж до того все было правильно, что хоть волком вой. Он взял у нее билеты, разорвал их и выкинул в печку.

— А это еще что за глупость? — Она так и уставилась на него. — Ты же их мог вернуть.

— Будем считать, что сходили, — он улыбнулся через силу. — А теперь, — он тряхнул головой, — давай анекдоты.

Прошло еще с полчаса, и она сказала, что ей пора, что она насиделась в приличном обществе. Он вспомнил, что ей обещал, когда звал, и весь сжался. Она закурила очередную сигарету и опять затушила после двух мелких суетливых затяжек. Плотнее завернулась в мех, закинула ногу на ногу, въедливо посмотрела на него и вдруг насмешливо спросила:

— Кстати, ты не себя ли случаем считаешь приличным обществом?

За такое он кому угодно съездил бы, а тут только руки сцепил, встал и повернулся к окну, чтобы она не видела его затравленного лица. И вдруг зло выкрикнул оттуда:

— Ну, нет у меня приличного общества! Некуда пригласить! Ну и что!

— Тогда и не приглашай.

— А если хочется?

— Мало ли чего хочется. По одежке протягивай ножки.

Вот это ему тоже говорилось. И тоже в связи с ней. Но кто конкретно говорил, он и тут не мог вспомнить.

— Ладно, — он резко повернулся от окна. — Тебе действительно домой пора — баиньки, а мне в обход надо. Осматривать объекты.

— Какие объекты?

— Те, которые я охраняю. Я же сторож.

И уже от порога бросил:

— Ты тут еще потерпи. Вернусь — сразу такси вызову.

Он ушел в темную раздевалку, угрюмо сбросил туфли, надел казенные сапоги (чтобы не черпать снег в сугробах), кинул свое худосочное деми прямо на спецовки строителей, надел казенный же бушлат и громко простучал к выходу.

У первого же объекта — продовольственного магазинчика — он вдруг обнаружил, что без шапки. А на улице заметало как следует и морозец к ночи прихватывал. Он вспомнил, что шапка должна быть в раздевалке, и повернул обратно. И когда взялся за ручку двери, вдруг будто что-то стукнуло: зайти потихоньку, незаметно.

Уж лучше бы он этого не делал…

Прямо из тамбура он услышал, что она с кем-то разговаривает, и сердце сделало перебой. Он прокрался в темную раздевалку и стал слушать.

— А-ало! Здра-авствуй, — приятно так, с растяжечкой и слегка виновато говорила она в трубку. — Ты спишь уже? Да, это я… Да-да.

Отозвался ей кто-то уравновешенный, знающий себе цену, но сейчас говоривший громко. И Бобров сразу понял, что это, конечно, тот — из кичливого столичного быта, представительный, на котором все так ладно и естественно и которого он рядом с нею видел два дня назад. И сердце заработало сильными толчками, гулко ударяя в голову.

— У тебя где сейчас машина? — спрашивала между тем она. — Знаешь что? Приезжай за мной. Где? Угол улицы… и переулка… Что? Нет-нет! — крикнула она испуганно. — Я на улицу выйду… Когда будешь?

Там сказали, и она повесила трубку.

Бобров поспешно вышел на улицу.

Шапку он так и не надел. Да и на обход идти уже не собирался. Он отчаянно прикуривал на ветру, ломая спички, и лихорадочно соображал:

«Значит, так. Как только он приедет, я его опрокину вместе с машиной и обломаю ему бока. И машине тоже». И следом: «А ей-то что от этого? А ничего. Может, даже посмеется, сволочь… Не-ет, тут ее надо проучить. А как?»

Так и не закуривши, он устремился в свою дежурку.

Он стремительно открыл дверь и с ходу остановился у порога — во весь свой хороший рост, в казенных сапогах, казенном бушлате нараспашку, великолепно освещенный ярким светом двухсотсвечовой лампы и со сверкающими снежинками на чубе. Она встрепенулась, бросила на него быстрый взгляд из глубины меха, и у нее вдруг непроизвольно вырвалось:

— У-ух, ты какой!

Он, не взглянув на нее, прошел к столу и залпом выпил все, что оставалось в кружке.

— Ну, ничего. Я еще выбьюсь, — заговорил вдруг он, словно продолжая только что прерванный разговор, и голос у него чуть подрагивал. — Я еще таких, как вы, за пояс заткну. И общества будут, — и он приладил покрепче свой казенный бушлат.

— Ну-ну, — она впервые улыбнулась полнокровной, настоящей улыбкой. Мудро так, покровительственно улыбнулась.

— Ну так вызвать тебе такси? — спросил он натужно-бодрым голосом.

Она ответила, что нет, не надо.

— Уже вызвала?

— Да.

Он прошелся взад-вперед и вдруг совсем уж весело сказал:

— А то посиди тут у меня еще часок-другой.

— А зачем? — поинтересовалась она насмешливо. — Что мы будем делать-то?

Он посмотрел на нее с прищуром, помолчал, помолчал и вдруг заявил:

— Целоваться будем.

— Что-о?! — она даже подскочила в своей шубе, и у нее лицо вытянулось.

— Целоваться, говорю, — вот что.

— С тобой, что ли?

— Ну, не с печкой же.

Она уставилась на него не мигая и больше слов не находила. А он, словно не замечая ее немоты, продолжал свое:

— Ты, может, думаешь, я не умею?

Потом быстро подошел к ней, взял ее на руки и понес по направлению к темной раздевалке. Она забилась, стала царапаться и выкрикивать с хрипом:

— Ну пусти, пусти, пусти… Муж-жик. Пусти муж-жик. Пошел ты… Пу…

Он нес ее, отыскивая губы, но у самой раздевалки вдруг остановился и повернул назад. Потом усадил ее на стул и поправил на коленях шубку. У нее дыхание зашлось так, что она ухватилась за край стола. Придя в себя, закрасила припухшие губы и стала вопрошать: «Зачем ты это сделал?»

Он, усмехаясь, ответил:

— А что сделал-то? Подумаешь — поцеловал.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы услышать, как ты ругаешься. — И добавил: — Ничего ругаешься, даже похлеще меня.

Дернув головой, она бросила с ожесточением:

— Ты специально меня сюда привел, чтобы так вот оскорбить?

Он обернулся и со злостью стал выкрикивать:

— Ты что — чурка с глазами? Тумба деревянная? Ты что — не видишь, что человек тебя любит?

— А ты разве еще и любить умеешь?

Тут стало очень уж тихо. Она оглянулась в его сторону и вдруг поняла, какой сделала промах, вся побелела и начала пятиться от него, пока не ткнулась о подоконник. Он придвинулся к ней вплотную… Потом вдруг круто развернулся и пошел к дверям. Исчез за ними, но тут же опять вернулся, пошарил глазами по столу, по углам, произнес: «Да она же в раздевалке», — и, разыскав, наконец, свою шапку и наглухо застегнувшись, ушел.

* * *

— Вот такая, друг ты мой сердешный, приключилась с твоим покорным слугой история в давние-предавние времена.

И шутливость в голосе с некоторой насмешливостью и чуть-чуть угадываемым высокомерием, а во всей фигуре — довольство с оттенком превосходства над другими, и легкое покачивание ногой, обтянутой вельветом последнего выпуска. Но из-за всего из-за этого — некая старательно скрываемая неприкаянность, опасливость взгляда, какая-то неприютность побежденного — его крепко ударили и еще могут, а помощи, увы, ждать неоткуда. Нет, та ночь все же не ушла совсем в небытие. И вообще все, что в нашей жизни случается, не уходит без следа.

Примечания

1

Ныне — комбинат пуховых платков — предприятие, обслуживающее ручную вязку, то есть мастериц-надомниц всей области. Оно снабжает вязальщиц пухом, принимает сделанные ими платки и оплачивает их работу. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Предприятие, в котором производится вязка пуховых платков на машинах. При нем имеется цех ручной вязки, вырабатывающий платки-образцы.

3

Здесь речь идет, конечно, не буквально о том платке, который побывал на Всемирной выставке в Брюсселе (1958 год), а о паутинке, связанной по тому образцу, по тому узору.

4

«Запрядным» называют такой платок, в котором пуховая нитка сразу запрядывается на шелковую. При подготовке добротного ажурного платка пуховая нить прядется отдельно. Потом она «ссучивается», то есть крепко скручивается с шелковой. Нечего и говорить, что при запрядывании время экономится вдвое, но зато и платок выходит плачевный.

Content

Дело в руках

ДЕЛО В РУКАХ Повесть

ПЛАТОШНИЦЫ

Дело в руках надежней богатства

Большой базар

Гости

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПАУТИНКИ

Вслед за приезжим гастролером

Баш на баш

Хлопотный сувенир

РАССКАЗЫ

ВОЛОДЯ — ВОЗЧИК ОБЩЕПИТА

БЫТОВКА

БЕГСТВО В РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ

ДАВНЯЯ ИСТОРИЯ

Примечания