Ирина Андросова

Девушка Бандераса

— Тормози! Тормози-и-и! — орала я не своим голосом, срываясь на визг.

Приборная доска, за которую я ухватилась как за соломинку, жалобно трещала под моими пальцами. Янка вся сжалась, вцепилась мертвой хваткой в руль и зажмурилась от страха. Мне приходилось хуже — вместо того чтобы зажмуриться, как это сделала благоразумная дочь, я, напротив, выпучила от ужаса глаза, и теперь высокая сочная трава, что росла в кювете, с бешеной скоростью проносилась прямо передо мной. А впереди по курсу высилась бетонная плита и неотвратимо надвигалась прямо на нас.

И вот перед самой плитой, в непосредственной близости от живописной горы валунов, «Ауди» в последний раз дернулась, резко остановилась и замерла. Машинка стояла как перепуганная собственной резвостью антилопа, а мы сидели как две идиотки и молча смотрели друг на друга.

Я медленно обернулась. Надо же, малыши, пристегнутые к детским креслам безопасности на заднем сиденье, даже не проснулись. Алиска и Бориска так устали собираться в дорогу, что теперь, на наше счастье, спали без задних ног и лишь тихонько посапывали во сне.

Так началась наша поездка на дачу. Подготовка же к ней свалилась на меня неделей раньше, а именно в тот самый момент, когда Вадим в первый раз задумчиво посмотрел за окно, обвел тоскливым взглядом пыльную, горячую брусчатку «Зурбагана», прищурился на раскаленный купол перехода первого корпуса и категорично произнес:

— Летом в Москве детям не место!

Вот это верно, вот это правильно! Самсоновы вместе с Мотькой и Сонечкой улетели на Гоа отдыхать, купаться, набираться сил и здоровья. Коля Новозайцев махнул с Капой в Карловы Вары подлечить расшатавшиеся нервишки. Моя матушка на днях отбывает в Тунис, и даже Янкин Костик завербовался на лето в Грецию собирать маслины. В общем, все нормальные люди летом бегут из Москвы, и только мы, как всегда, обречены дышать пылью и глотать копоть в столице… Но вот и мне улыбается счастье! Наконец-то здравый смысл любимого возобладал над бережливостью, и он надумал вывезти наше семейство на курорт…

— А где им, в смысле детям, место? — живо откликнулась я.

Не скрою: я рассчитывала на Испанию, в крайнем случае — на Турцию, но никак не ожидала услышать тот ответ, который получила:

— На даче, вот где!

Нет, скажите, он в своем уме? На даче! Да я на эту дачу по приговору народного суда не поеду, не то что по собственной инициативе! Думаете, капризничаю? Ничуть. Все дело в том, что четыре года назад на соседнем участке произошло самое настоящее убийство. Да-да, честное слово. Можно сказать, на глазах у всего дачного поселка закололи шампуром Люську Володину. Как раз поэтому я и носа туда не казала, так что в последние годы на дачу изредка наведывался только любимый.

И что, он хочет, чтобы я в этот рассадник преступности и уголовного беспредела повезла нашу дочь и малолетних племянников? Детей моей младшей сестры Евгении, которых нам доверили, рассчитывая на нашу порядочность, пока их матушка спасает народ малоразвитых стран от голодной смерти?

Но Вадим именно этого и хотел. Он загорелся дурацкой идеей, как ребенок походом в цирк, и в течение следующих двух дней только и делал, что доносил до меня свои соображения, пересказывая одно и то же разными словами. И жарко-то в Москве, и плохо… И душно-то, а искупаться негде — достойного водоема нет. (Мои робкие замечания о близости Москва-реки и наличии в квартире нескольких сантехнических помещений с прекрасной душевой кабиной и ваннами отметались на корню как жалкая подмена истинных ценностей суррогатами.) А на даче как хорошо! Речка в ста метрах, соловьи поют, а воздух… Чудо, что за воздух!

В общем, к концу третьего дня я поняла, что если хочу сохранить домашний очаг, то обречена ехать на дачу. И смирилась. Осторожное высказывание, что надо же убраться в дачном домике — все-таки давно там не появлялись, — было воспринято Вадимом как прямое руководство к действию. Он тут же собрался, загрузил в машину швабры, тряпки, большую сумку с моющими средствами и, прихватив нашу собаку породы колли по кличке Джей Ло, тем же вечером умчался на дачу, велев нам подтягиваться денька через два. Вот мы и подтягивались, как могли…

* * *

Кювет, куда мы заехали, представлял собой некое подобие тазика, густо поросшего травой. На дне его, насколько я успела заметить в полете, громоздились валуны, а у противоположного края торчала здоровенная бетонная плита. Я вылезла из машины и стала обходить место нашей вынужденной остановки. Было темно. В высокой траве стрекотали кузнечики и прочая насекомая мелочь. Я походила, посмотрела и поняла, что выбраться самостоятельно нам не удастся.

Янка тоже вылезла из машины и тоже с умным видом стала прохаживаться вокруг нее, иногда приседая и зачем-то разглядывая автомобиль с нижнего ракурса.

— Между прочим, я выбрала единственный маршрут, где нет камней. Глаз — алмаз! — с гордостью сообщила она, выглядывая из-за колеса.

Вы спросите, а как за рулем оказалась Янка? Да очень просто. Моя дочь недавно получила права, а с ними и огромное самомнение.

— Ма-ам, дай порулить… Ну дай… Тебе что, жалко, что ли? — ныла Янка всю дорогу до Дмитрова. — Костик мне всегда дает порулить…

— И много ты наездила? — чтобы только отвязаться, спросила я.

Это была моя ошибка. Дочь тут же воспрянула духом и стала быстро перечислять, куда она добиралась самостоятельно.

— Три раза ездила в магазин у метро, один раз, правда, ночью, по Живописной улице, и даже по Строгино каталась. За троллейбусом пристроилась и ехала… Ну мам, ну дай порули-ить…

Если бы это была Москва, я ни за что не уступила бы настоятельным просьбам Янки. Но трасса расстилалась пустынная и ровная, как взлетная полоса, половина первого ночи исключала возможность пробок и заторов, и я, безмозглая, поддалась на уговоры.

Выехали-то мы не поздно, и девяти еще не было. Но пока завернули в «Ашан», где закупили солидный запас провианта для дачи, пока перебрались из «Ашана» в «Леруа Мерлен» и, следуя указаниям хозяйственного Вадима, приобрели десять банок сурика и растворитель в стекле (непременно в стекле, настаивал любимый, он гораздо лучше, чем тот, другой, который в пластике) — вот время-то и пролетело…

Так и получилось, что, пробившись через многокилометровую пробку, к Дмитрову мы подъехали ближе к часу ночи. Дети, намаявшись за день, спокойно спали на заднем сиденье в детских креслах, дорога шла прямая, вот я и подумала… Ну да теперь уже неважно, что я там подумала, потому что все-таки не учла одного — рано или поздно нам придется повернуть. Ну в самом-то деле, не может же шоссе тянуться прямо до самого Заволжска! Оно и не тянулось. Мы лихо домчались до развилки. Огибая чашеобразный кювет, одна дорога вела направо, а вторая, соответственно, уходила налево. Я очнулась от легкой дремы, увидела, что дочь целится повернуть направо, и спокойно так ей сказала:

— Поворачивай налево.

Янка не сбавляя скорости ловко вывернула руль… И тут обочина сиганула прямо на меня, и навстречу понеслись сочные осоковые заросли и валуны, а впереди неотвратимо замаячила плита…

И вот теперь я присела на один из валунов, тот, что побольше, и думала, что лучше — сразу вызывать «эвакуатор» или сначала помучиться самим… Подумав и прикинув, решила, как говорил герой культового советского боевика, лучше помучиться. Уселась за руль, оглянулась на детей — спят и, приказав Янке толкать машину изо всех сил, дала по газам.

Наверное, это было зрелище, достойное кисти самого Ильи Ефимовича Репина и по силе воздействия не уступавшее его «Бурлакам на Волге», потому что уже через пару минут у обочины остановился «КамАЗ». Из него вылез решительно настроенный восточный мужчина и первым делом спросил, есть ли у нас буксировочный трос. Может, он, конечно, и был, этот трос, но сказать наверняка оказалось затруднительно. В багажнике, где его стоило поискать, битком еды, да и к тому же оттуда невыносимо несло растворителем. Да что и говорить: это была не самая удачная идея — купить растворитель в стеклянной посуде…

Но наш спасатель заявил, что нет троса — и не надо, это ерунда, мы сейчас как следует толкнем тачку, она сама и выскочит на обочину. Давай, тетка, жми на газ… И я принялась жать. Мотор ревел, резина горела, Алиска и Бориска спали. И только когда автомобиль, как дрессированная лошадь, практически встал на два задних колеса, рискуя каждую секунду опрокинуться на крышу, я воспротивилась такому способу спасения.

— Любезный, давайте хотя бы детей из салона вытащим… — взмолилась я, глядя в перекошенное от натуги и азарта лицо добровольного помощника.

— А что им будэт-то? — удивился он и снова велел сдать назад для разгона.

Все-таки он существует — Господь Бог. Иначе откуда бы на дороге взялись еще три машины с добровольными спасателями? К счастью, они были настроены не так решительно, как первый, только поэтому нам и удалось избежать верной гибели.

Новые помощники авторитетно заметили, что без буксировочного троса тут делать нечего. Первый помощник обиделся на их слова и уехал. А нам пришлось открывать багажник и в кромешной темноте выгружать на траву залитые растворителем пакеты с продуктами.

Хорошо хоть догадались уложить все в большие белые мешки с красно-зеленой птичкой, а то представляю, каково бы нам пришлось с мелкими прозрачными пакетиками, в которые толком ничего не положишь. Лично у меня они вызывают только смех… Осколки от бутылочек, чтобы не обрезаться и не сильно испачкаться, мы подцепляли страничками журнала «Эгоист» и аккуратно складывали в запасной, купленный про запас большой «Ашановский» пакет, с тем чтобы выкинуть его на ближайшей свалке. Наконец, насмерть провоняв растворителем, добрались до оранжевого троса. Гладкого, длинного и без единой металлической детали.

— Там крючок еще должен быть, — уверенно сказал высокий парень из «Нивы».

Вполне допускаю, что это так, но лично у нас крючка не было. Мы перерыли все инструменты, перетрясли запаску — вдруг туда завалился? И даже пошарили в аптечке, но все напрасно. Не было никакого крючка, и все тут. Тогда команда спасателей, посовещавшись, решила идти другим путем. Нам велели быстренько забрасывать все обратно в багажник, и каждый отправился рыться у себя в закромах.

Буксировочный трос обнаружился у внедорожника «Тойоты», а подтолкнуть как следует нашу несчастную машинку помогли четыре отзывчивых узбека из «девятки» и высокий парень из «Нивы» с белорусскими номерами. Так совместными усилиями, при помощи интернационального коллектива две глупые бабы и парочка спящих детей снова оказались на ночном шоссе. На пути к даче. А может, это был знак, что надо повернуть назад и не мешкая вернуться домой, в Москву? Но мы не повернули…

Потом нормальная дорога закончилась, и пошел асфальт, испещренный аккуратными ровными дырками, как будто по нему палили шрапнелью. Или специально вырубали эти дыры коловоротами для бурения лунок во время подледного лова рыбы. Больно ударяясь головой о крышу и сдержанно ругаясь вполголоса, чтобы не разбудить детей, миновали и этот отрезок пути. Свернули на проселок и, царапая бока машины буйными ветками кустарника, подъехали к дачному поселку. Оставался еще один этап нашего «Кэмил-трофи» — виртуозная езда по узенькой дорожке между палисадниками. И это, напомню, в непроглядной тьме. Рискуя каждую секунду зацепить бампером чей-нибудь забор, я подъехала к нашему участку и наконец-то вздохнула с облегчением. Слава тебе, господи, кажется, доехали!

* * *

Яркий луч солнца пробивался сквозь занавеску и щекотал нос. Я чихнула и проснулась окончательно. Откуда-то поблизости, ну просто совсем рядом, раздавался низкий женский голос:

— Володенька, мальчик, надень тапки и подойди ко мне… Вот послушай. «Издалека льется тоска скрипки осенней. И не дыша стынет душа в оцепененьи…» Красиво, правда? Это Поль Верлен.

Я улыбнулась и поднялась с кровати. Ну конечно же, это Виолетта Петровна! Ее дом примыкает к нашему, и нам слышно все, что происходит на их участке. Насколько я помнила, Виолетта — филолог, знает и любит поэзию. Помнила я и сына ее Женьку, стеснительного молодого человека. Значит, за это время Женька успел обзавестись семьей и привез Виолетте на лето своего отпрыска.

— Вадь, а большой у Виолетты внук? — облачаясь в шорты и майку, спросила я.

— Лет шесть, — распутывая леску удочки, ответил любимый.

Я прикрикнула на малышей, велев им идти умываться, и, прихватив зубную щетку, вышла на крыльцо. Вид с террасы и в самом деле открывался сказочный. Прямо за забором переливалась в утренних лучах солнца Волга, за ней ажурным кружевом чернел лес, а перед ним, на зеленом пригорке, стояли крохотные чистые домики, прям как игрушечные.

В этот миг я пожалела, что столько лет сюда не наведывалась и вся эта сказочная красота проходила мимо меня, но потом перевела взгляд на добротный каменный дом, и мне, как и много лет назад, снова стало не по себе. Сразу вспомнился тот страшный вечер и Люська-покойница, сидящая в плетеном кресле с открытым ртом, стеклянными глазами и шампуром под лопаткой.

Людмила Володина, или Люська, как ее в приватных беседах называли соседи, имела характер легкий и веселый. Она работала стюардессой на международных авиалиниях и умела чудесно улыбаться и радушно принимать гостей. Галка из дома напротив говорила, что это профессиональная привычка, хотя я думаю — Людмила просто была душевной теткой. А муж ее Сережа вообще золотой мужик. Добрый, безотказный, хотя на вид настоящий Иван Поддубный. Высоченный такой, квадратный. Да и профессия у него суровая и не склонная к сантиментам. Он работает мануальным терапевтом при тяжелоатлетическом клубе «Гладиатор». Штангистам помогает, когда надо — кости правит. Вернее, правил, пока его не посадили за убийство жены…

Так вот. Наш дачный поселок никогда не отличался снобизмом и пафосом. Да и сравнительно небольшие наделы земли — всего по шесть соток — не предполагают камерной обособленности. Ведь видно и слышно, что происходит на соседнем участке, почти так же, как на своем. Вот все и стараются жить дружно, и каждый может обратиться к соседу с просьбой или зайти просто так, по-соседски, на чашку чая.

К хлебосольной Люське почти каждый вечер слетались на огонек обитатели соседних домов и под пиво, а иногда и более крепкие напитки и скромную закуску вели неспешные дачные разговоры. Темы, как правило, не отличались разнообразием. У кого сколько огурцов да кабачков завязалось да что молоко Семеновна из поселка стала носить жидкое, хотя сначала приносила ну чистые сливки! И неплохо бы скинуться на ремонт дороги, а то зарядят дожди, все развезет, в сентябре не проедешь…

Так же было и в тот роковой вечер. С той только разницей, что в обед приехал костоправ Сережа и привез пластмассовое ведро готового шашлыка. Надо ли говорить, что к сумеркам на угощение собрался весь «Шанхай»? Да, кстати, Шанхаем другие обитатели дачного поселка почему-то называют наш обособленный пятачок, где на повороте к реке, между ручьем и автобусной остановкой, плотно сгруппировались несколько садово-дачных участков. Наверное, потому, что у нас всегда шумно и весело; как в одноименном китайском городе.

Люська щебетала радостной птичкой, бегала, хлопотала, правда, до тех только пор, пока не опустилась на стул отдохнуть. Взяла на руки приблудного котенка, что крутился у стола, села, да так больше и не поднялась. Народу, как я уже говорила, было много, все то и дело перемещались по участку, к тому же рано стемнело, и заметить, кто вонзил приветливой хозяйке шампур в спину, не было решительно никакой возможности.

Первым на труп обратил внимание муж Люськи. Его-то и повязали как наиболее вероятного убийцу и человека, по роду деятельности имеющего отношение к медицине, а значит, представляющего себе, куда тыкать шампуром, чтобы убить человека наверняка. Я в эту притянутую за уши версию не верила и вполне допускала, что Люську прикончил кто-то из наших приветливых соседей.

Наверное, милиционеры, хоть первым делом и арестовали Сережу, тоже не были уверены в его виновности на все сто процентов. Потому что долго еще ходил по поселку участковый сержант Перепелкин, никому не разрешал уезжать в Москву и все выспрашивал, кто что видел или слышал, но так ничего и не добился. В общем, несчастного вдовца посадили, а замок в готическом стиле со шпилями и башенками, воздвигнутый на шести сотках влюбленным Сережей для своей принцессы, так и стоит рядом с нами позабыт-позаброшен. Вот он, даже в солнечное утро темный и неприветливый, посмотришь — и мороз по коже…

Я повернулась в противоположную сторону и встретилась глазами с Виолеттой Петровной. Сухонькая старушка безмятежно курила на своей терраске, и я некстати подумала, что вот ведь и эта милая дама тоже была в тот день на участке Володиных… А значит, имела полную возможность хладнокровно всадить шампур в несчастную Людмилу.

Ведь что я знала о ближайшей соседке? Лишь то, что она до последнего времени преподавала филологию в Московском гуманитарном академическом университете, вырастила сына, спровадила на тот свет трех мужей, но теперь оставила матримониальные намерения, тем самым перестав изводить мужское поголовье России. Это были догадки Вадима, которые он то и дело озвучивал мне, возвращаясь с дачи. Реальными же фактами в отношении Виолетты Петровны я не располагала, так что в принципе с соседнего участка можно было ждать чего угодно. Вплоть до шампура в спину…

Я отогнала от себя страшные мысли, поздоровалась со старушкой, перебросилась с ней парой ничего не значащих фраз, решила, что у Виолетты есть не меньше оснований думать то же самое обо мне, и отправилась варить детям кашу.

— Вадь, а где молоко? — прокричала я любимому, который налаживал газонокосилку.

Я уже давно заметила, что Вадька очень любит косить как в прямом, так и в переносном смысле.

— Я с Семеновной из поселка договорился, у нее все молоко берут… Сходи к Иван Аркадьичу, спроси, во сколько она молоко приносит?

Вот в этом весь Вадька. Договорился он! Знает, что дети приезжают, а заранее о молоке не позаботился. Думает, наверное, что достаточно просто договориться. Я выскочила за калитку и побежала к дому меломанствующего эстета пенсионного возраста.

* * *

В принципе наша дачная жизнь такова, что, как я уже говорила, друг о друге все знают абсолютно все. Иван Аркадьевич, насколько я помнила из разговоров соседей, много лет назад был виртуозным скрипачом. И однажды с ним приключилась неприятная история, о которой в их семье не любили вспоминать.

Сосед был женат на скрипачке Полине Родзянской. В начале семидесятых Полина родила Ивану Аркадьевичу сына Гришу, но это не помешало супругам, оставив ребенка на попечение бабушек, вместе с Государственным симфоническим оркестром, в котором оба они играли, отправиться на гастроли в Америку.

В самолете, где-то над Нью-Йорком, супруга вдруг призналась Ивану Аркадьевичу, что хочет навсегда остаться в стране победившего капитализма и намерена сразу, как только они прилетят в аэропорт, просить политического убежища. Времени на размышления у скрипача оставалось немного — только до посадки в аэропорту имени президента Кеннеди. И Зипунов принял, как ему казалось, единственно верное для советского гражданина решение — подошел к комитетчику, что был приставлен к их музыкальному коллективу, и сдал любимую женушку вместе со всеми ее планами и намерениями.

Был скандал. Полину тут же вернули в Москву и забрали на Лубянку, и с тех пор о скрипачке Родзянской никто ничего не слышал. Сам Иван Аркадьевич от греха подальше уволился из симфонического оркестра, в одиночку вырастил сына Гришу, но любовь всей жизни не отпускала. Скрипач так и не смог жить без музыки. Чтобы быть поближе к прекрасному, устроился гардеробщиком в филармонию, где не пропускал ни одного концерта, а во время отпуска, не обращая внимания на горячие протесты соседей, наслаждался дивными звуками классических произведений на даче, без устали включая магнитофонные записи то с фугами Баха, то с реквиемами Моцарта.

Вот и сейчас, несмотря на раннее утро, над участком Ивана Аркадьевича разносились меланхоличные звуки реквиема.

Сам хозяин покачивался в кресле-качалке под яблоней и в углу рта лениво мусолил потухшую беломорину.

— Доброе утро, Иван Аркадьевич, — приветливо поздоровалась я. — А вы совсем не изменились… Как поживаете?

— Ты знаешь, несмотря ни на что — прекрасно, — с легкой долей сарказма в голосе ответил сосед.

И сам Иван Аркадьевич остался прежним. Мрачным и нелюдимым. Думаю, в мизантропа он превратился потому, что из года в год пребывает в вечной ссылке на даче и смотрит за внучкой, чего делать ему совершенно не хочется. А хочется ему, напротив, попить с мужиками пива да забить козла во дворе у гаражей. Хотя в случае бывшего скрипача это скорее будет не пиво, а сухое «Арбатское» вино, и не козел, а концерт Рахманинова по каналу «Культура».

— Иван Аркадьевич, а молоко когда принесут?

— Инуля, отлей соседям молока! — прокричал он в направлении дома. И, повернувшись ко мне, ответил: — Завтра после обеда. Тогда и отдашь.

Из старенького деревянного двухэтажного домика, еще при постройке покрашенного облупившейся теперь синей краской, вышла хорошенькая девочка лет десяти и протянула мне литровую банку молока. Я помнила Инульку крохотной глазастой малышкой, которая толстеньким колобком перекатывалась между участками… Теперь же Инна здорово вытянулась, стала очень худенькой, а глаза так и остались большими и выразительными.

— А это кто же у нас такой? — ласково спросила я.

Дед самодовольно усмехнулся и ответил:

— Наша Инночка. Видишь, какая большая выросла…

— Нет, вы только посмотрите на нее! — донеслось из-за соседнего забора. — Приехала и даже не зайдет поздороваться!

* * *

Я оглянулась — да так и присела от неожиданности. В первый момент я даже не узнала Галину — так она похудела и похорошела. Когда-то Галка при росте метр шестьдесят весила около центнера и очень страдала из-за своего веса. Она сидела на разных диетах, изводила себя голоданиями, траволечением и грязевыми обертываниями, и все без толку. Теперь же от соседки осталась в лучшем случае лишь треть прежней Галки.

— Что, Галь, — диета? — стараясь не слишком таращить глаза, осторожно спросила я.

— Ха, щаз-з! — молодцевато крикнула соседка. — Заходи, чего покажу… Вон моя диета, смотри!

Я толкнула калитку и остолбенела. Участок Галины казался райским садом. Соседка везде разбила клумбы и цветники, альпийские горки и даже выкопала одно декоративное озерцо. Было даже странно, как на шести сотках можно уместить целый дизайн-проект. Неужели Галка сделала все своими руками?

— Ты же здесь сто лет не была, ничего не знаешь… Помнишь небось, как Динка по Максу сохла? Да, слава тебе, господи, бог отвел, бросил он тогда мою дуреху. Динка поплакала-поплакала да и замуж удачно вышла, муж рукастый попался, Славиком зовут. А Макс, между нами говоря…

Но закончить рассказ про Макса у Галки не получилось — ее прервал пронзительный женский крик из-за соседнего забора:

— Га-а-ал! А Га-а-ал! Выходи-и!

Галка вздрогнула, как будто ее ужалили, беспокойно оглянулась на забор, откуда кричали, потом значительно посмотрела на меня и тихо сказала:

— Ладно, не буду рассказывать, сама увидишь…

— Гала-а, ты гиде, я за тобою соскучила-ась! — доносилось теперь с дороги.

— Иди-иди, посмотри сама. Это Сима, жена Макса, — почему-то шепотом говорила Галка, подталкивая меня к калитке.

Мне стало ужасно любопытно, какую жену отхватил себе наш красавчик Макс. Что правда, то правда — двадцатилетняя Динка действительно была без ума от смазливого соседа-ровесника, а он крутил ее чувствами как хотел. Весь его самодовольный вид словно говорил словами песни Владимира Маркина: «…я себе красившее найду…» И вот представьте себе — выходит, все-таки нашел. Очень интересно, какая она, эта обладательница синеглазого суперприза по имени Максим Иванов?

Я вышла на дорогу и сразу же споткнулась о хозяйку суперприза. Сима сидела на раскладном брезентовом стульчике у забора и, широко расставив монументальные, как дорические колонны, ноги в тренировочных штанах, чистила картошку. Перед ней стояли два больших ведра — одно с водой, второе с еще не чищенной картошкой. Большая, как Кавказский хребет, грудь ее вздымалась под засаленной кофтой без двух верхних пуговиц. Арбузный живот не оставлял никаких сомнений — Сима глубоко и основательно беременна. Помимо солидного бюста и окладистого живота у Симы имелись крупный прямой нос, печальные глаза с трагическими веками актрисы немого кино и шикарная черная шевелюра, забранная в небрежный конский хвост аптекарской резинкой.

— Аккуратнее ходить надо! — проворчала Сима, убирая с дороги могучую ногу, обутую в растоптанный шлепанец.

Да, ничего не скажешь, нашел себе Макс «красившее»! Динка, если мне не изменяет память, стройная и беленькая, как горная козочка. Хотя что это я — разве во внешности дело? Может, эта Сима человек хороший… А в это время на участке Макса запищал грудной ребенок, и беременная Сима заорала:

— Макси-им! Ты чито, не слышишь, Йося плачет!

Я извинилась за неловкость, прижала к себе банку с молоком и побежала доваривать детям кашу. Итак, несмотря на мое длительное отсутствие, жизнь в «Шанхае» продолжалась…

* * *

Янка проснулась только к обеду. Она неторопливо умылась и, забросив на плечо полотенце, отправилась на речку. Вадька, по своему обыкновению, косил траву на участке. Он если не снаряжает удочки — значит, косит траву. Это у нас называется «работа по хозяйству». А я стала укладывать малышей спать. Тихий час, по моему глубокому убеждению, просто необходим детскому организму. Особенно на свежем воздухе. Только я с боем уложила детей в кровати и Алиска с Бориской даже притворились спящими, как за стеной раздался пронзительный крик:

— А ну-ка иди сюда, свинячий огузок! Ты мостки свернул? Что пялишься, оглох, что ли, недоумок поганый?

Окрик был резкий, голос грубый, но я все равно уловила в нем знакомые утренние нотки. И даже те самые интонации, с которыми рано утром звучало «Издалека льется тоска скрипки осенней…». Без сомнения, это кричала Виолетта Петровна. Но какова метаморфоза! Несколько часов назад читала Верлена, а теперь нате вам — свинячий огузок…

Я вышла за калитку с твердым намерением попросить соседку не шуметь. Прошла к ее забору и с удивлением увидела, что старушка, несмотря на ранний час, прямо на жаре принимает гостей. В гостях у нее сидели Семеновна из поселка, что носила по участкам молоко, и, как ни странно, нелюдимый Иван Аркадьевич. На столе под сливой стояли пластиковая «бомба» пива «Охота», бокалы и лафитничек с мутной жидкостью. Несколько пустых флаконов от «Охоты» уже валялись под столом. Тарелка с огурцами и пучком укропа венчала натюрморт.

Грозный окрик, который издала филологиня, относился к рахитичному, худенькому мальчику-дошколенку с большой головой и не по-детски скорбными глазами. Видимо, это и был внук Виолетты Володенька. Мальчик поднимал доски, изображающие в опасных местах участка мостки, и заглядывал под них в поисках лягушек и ящериц. И ничего особенного ребенок не делал, чтобы так на него орать… Времяпровождение, на мой взгляд, самое невинное и естественное для парнишки его возраста. Бориска в компании с Алиской все утро так развлекались. Да и я сама вместе с ними. Увлекательное, доложу я вам, занятие!

— Что-то, Петровна, огурчики у тебя совсем заросли, — стесняясь внезапной вспышки хозяйского гнева, пробормотала молочница Семеновна и торопливо поднялась из-за стола. — Пойду прополю, что ли?

— Ну пойди, пойди, — затягиваясь сигареткой, разрешила хозяйка и отхлебнула теплого пива.

Старушка представляла собой тот тип женщин, которые напоминают цветы. В том смысле, что ни один цветок не может сам себя поливать и окучивать, это должны делать окружающие. Все заботы по бытовым вопросам эти милые дамы с радостью поручают родным и близким, потому что, как правило, сами бывают ужасно слабы для хозяйственных дел. Единственное, что они могут, — это без устали ухаживать за собой, любимыми. Но иногда им даже это бывает не под силу, и тогда дамы-цветы просто курят на террасе, указывая окружающим на их промахи и недочеты в деле культивации их, нежных и слабых.

Виолетта Петровна была из тех, что не ухаживают, а курят. В свои шестьдесят пять она выглядела целиком и полностью на свой возраст, носила короткий седой бобрик, была худа, жилиста и имела низкий приятный голос. Им, этим своим приятным голосом, как я помнила, она частенько читала прекрасные стихи сыну Женьке. А теперь вот еще и орала на внука Вовку.

— Суп у меня вчера закончился, надо будет завтра сварить, — глядя в голубое небо, задумчиво сказала хозяйка.

Иван Аркадьевич намек понял, отвернулся от черной громады Люськиного дома, с которого не сводил глаз, и закричал в сторону своего участка:

— Инулька, будешь обедать, Володе тоже тарелку супа налейте!

Теперь-то Ивану Аркадьевичу хорошо — у него вон помощница подросла. Сама и сготовит, и посуду помоет, пока дед в гостях сидит. А раньше, бывало, Аркадьевич маленькой Инке капусты нарубит, яйцом зальет, обжарит, а чтобы не привередничала, вареньем сверху сдобрит. И ничего, малышка ревела, но ела…

— Вот и правильно, — успокоилась бабушка Вовки. — А то за одной курицей специально по жаре идти… Может, Галка в магазин пойдет?

И, как иерихонская труба, филологиня заорала вдаль:

— Галина-а! А Галина-а! Ты в магазин пойдешь? Возьми мне блок «Явы золотой», три бутылки «Охоты» и лапшу «Доширак»…

* * *

Но на призыв откликнулась не Галка, а Сима. Она поднялась со складного стульчика, на котором до сих пор продолжала сидеть рядом со своим забором, и воинственно двинулась через дорогу.

— Вы что же себе думаете? — раздраженно начала она. — Или вы себе думаете, что я Йосю пять раз для вашего удовольствия спать буду ложить?

Последнее слово Сима сказала с ударением на букве «о», а всю фразу произнесла с анекдотично-гротесковым местечковым выговором. Мне, человеку неподготовленному, было странно слышать построение фраз, будто заимствованное из рассказов Бабеля. Н-да, выбор Макса интриговал меня все больше и больше.

— Один раз поклала, — продолжала голосом тети Сони в исполнении Клары Новиковой жена Максима, — она как заорет. Ребенок проснулся — на то он и ребенок. Я его снова поклала. Таки она опять орет!

Сделав брезгливое лицо, Виолетта Петровна слушала пламенный монолог рассерженной мамаши малолетнего Йоси. Дослушав до конца, величественно махнула рукой и с царственными нотками в голосе молвила:

— Поди прочь, халдейская женщина.

Покосилась на Ивана Аркадьевича, который, поставив опустевшую посуду из-под пива под стол, тянулся к лафитничку с мутной жидкостью, и, чтобы усилить впечатление, добавила:

— Бескультурная халда vulgaris…

От этих слов беременная жена Макса зарделась как маков цвет, подпрыгнула на месте, уперла руки в бока, прищурилась и издала звук, похожий на тот, который делает шарик, из которого выпускают воздух.

— Пс-с-с! — сказала Сима. — И кто мне будет говорить за культуру?

Она оглянулась по сторонам в поисках поддержки, но никого, кроме меня, незнакомой тетки, не увидев, стала апеллировать к своему покинутому стулу. Вытянула руку в сторону Виолетты и, не сводя глаз с брезентового сиденья, возмущенно ему пожаловалась:

— Она мне будет говорить за культуру! Она. Мне. Да у меня дед Наум, известный грубиян, был биндюжником в одесском порту, таки он отдыхал с томиком Гомера в руках…

На шум выбежала Галка и, приговаривая: «Пойдем, пойдем, тебе нельзя волноваться», увела Симу дальше сидеть на складном стуле. А мне махнула рукой и заговорщицки прошептала:

— Заходи, кофейку попьем…

Интересно, интересно… Что это за дружеский тандем Виолетта Петровна — Иван Аркадьевич? Может, филологиня вновь намылилась замуж, а в избранники себе наметила бывшего музыканта? Ломая над этим вопросом голову, я вернулась в дом и приструнила Джейку, которая лезла на стол за сахаром. Колли уже опрокинула сахарницу и теперь с наслаждением слизывала с клеенки сладкие крупки. Я попросила Вадима не слишком шуметь газонокосилкой и обязательно заставить Янку съесть пару сосисок, когда она вернется с речки, а сама взяла кекс и отправилась в гости к Галке.

И сразу же столкнулась с еще одним членом нашего «шанхайского» сообщества. Между моей и Вадькиной машинами, что одна за другой стояли у забора, ходил старый стукач Валентин Кузьмич и принюхивался.

Кузьмича в поселке не любили. Сухонький старичок с морщинистым, как у доброй старушки, лицом и острыми, пытливыми глазками постоянно строчил на всех жалобы председателю садоводческого товарищества Гулеву, а также без устали слал доносы в местное отделение милиции, жалуясь по поводу и без повода. Вот и сейчас Валентин Кузьмич остановился рядом с моей многострадальной «Ауди» и с подозрением косился на открытый багажник.

— Я извиняюсь, — по обыкновению вкрадчиво начал он, играя морщинками, — вот я смотрю — у вас машина.

Отпираться было бесполезно, и я согласилась с этим наблюдением.

— А позвольте вас спросить, — продолжал въедливый старикан, перегоняя волну морщин со лба к подбородку, — почему от нее исходит такое зловоние?

Почему исходит? Да потому, что в ней вчера разбились три пол-литровые банки с растворителем, вот почему. Причем не просто разбились, но и привели в негодность весь запас продовольствия, который мы с Янкой так старательно закупали в «Ашане». Нет, вру. Не весь. Два пластиковых контейнера со свиным шашлыком уцелело… Остальную еду мы под покровом темноты еще ночью перетаскали в выгребную яму. А пропитавшийся адской химией сурик снесли в сарай. Туда же отправили и белый пакет с осколками от растворителя. Как только представится случай, сразу же вывезем битое стекло вперемешку со страницами журнала на свалку.

Свалка находится километрах в трех от дачного поселка, у леса, так что ехать к ней по нашей дороге, о которой я уже рассказывала, всякий раз, когда наберется маленькая сумочка негорючего мусора, довольно проблематично. Вот мы и копим в сарае мешки с железными банками, стеклянной посудой и прочим хламом, не поддающимся сожжению, чтобы набить машину под завязку и одним махом вывезти все на свалку. А так основной мусор мы сжигаем в «крематории» — специально огороженном листами железа месте на отшибе участка.

В общем, справедливости ради надо отметить, что растворителем смердел не только багажник, но и сарай. Но багажнику, конечно, досталось больше всего. Вот я его и проветривала. Но склочный старик не принял моих объяснений и сварливо затянул:

— Ни-икто! Повторя-яю, никто вам не позволит проводить бесчеловечные эксперименты в непосредственной близости от жилых домов… Я вынужден буду сообщить куда следует об этом форменном безобразии!

— Да сообщайте, мне-то что!

— Рин, — высунулся из окна кухни Вадька с пластиковым контейнером в руках, — а вы что, шашлычки привезли? Здорово! Сегодня пожарим… И весь «Шанхай» в гости позовем.

* * *

Вот только этого мне и не хватало! Шашлычки! Мало мне шашлычков четырехлетней давности, так Янка вытребовала прикупить маринованного мяса и в этот раз! Я пошла на поводу, но только с одним условием — пировать исключительно в кругу семьи. Нет, мне не жалко, просто осадочек после того случая все-таки остался. Как беру в руки шампуры, так сразу вспоминаю плетеное кресло и остановившиеся глаза мертвой Люськи. И мяукающего котенка на руках покойной… А неугомонный Вадька уже скликал гостей.

— Валентин Кузьмич, просим вас сегодня на шашлычок! У Бориски день рождения! Отговорки не принимаются! — радушно орал он, по пояс высунувшись из окна и размахивая руками.

— Вадь, ну что ты врешь! — возмутилась я. — У Борьки день рождения только через две недели!

Любимый перегнулся через подоконник почти пополам и печально прошептал:

— Да, но две недели шашлыки ждать не будут. Они ж протухнут…

А, пусть делает что хочет! Любит человек праздники, ну что ты с ним поделаешь!

— Симочка! — между тем надрывался Вадим. — Симочка, просим вас с Максом вечером в гости! На шашлычки…

Из своего дома на крыльцо вышла Галка и сердито сказала:

— Вадим, ну что ты орешь, как белый медведь в теплую погоду? А ты, — повернулась соседка ко мне, — дойдешь до меня когда-нибудь? Я уже кофе второй раз подогреваю…

Я забрала с крыши машины кекс, который положила туда во время дискуссии со зловредным Валентином Кузьмичом, стряхнула налипшие на упаковку травинки, протопала через весь Галкин участок и, уже закрывая за собой дверь дома, услышала радостный голос любимого:

— И вы, Виолетта Петровна, приходите! А уж без вас, Иван Аркадьевич, мы точно за стол не сядем!

Галка деловито разлила кофе по чашкам, нарезала кекс и сказала:

— А что, идея хорошая… Сегодня пятница, ребята мои приезжают, да и Ивановы тоже… Алку помнишь? Максову сестру? И она приедет. Так что соберемся, как в старые добрые времена…

Я с сомнением посмотрела на соседку и заметила, что закончить праздник, как в старые добрые времена, очень бы не хотелось, но Галка только рассмеялась, слушая о моих страхах.

— Все ты придумываешь! — беспечно отмахнулась она. — Вот я тебе сейчас расскажу по-настоящему страшную историю. Про то, как Макс женился на Симе. И ты поймешь, чего тебе действительно стоит опасаться…

Началось все с того, что несколько лет назад Максим Иванов, менеджер в магазине запчастей для иномарок по жизни и философ с романтическим уклоном по призванию, всерьез задумался над своей судьбой. Ему уже стукнуло двадцать пять, а какие впереди просматривались перспективы? Да никаких. В нынешней ситуации можно, конечно, было при хорошем раскладе дослужиться до директора магазина, да и то ближе к пенсии. А хорошо жить хотелось сейчас, пока молодой. Запчасти к иномаркам навевали на молодого философа мысли о красивой заграничной жизни, и он, прикинув так и эдак, решил эмигрировать в Израиль. Почему-то Максу казалось, что в Израиле жизнь легка и удивительна, и уж там-то он наверняка сможет найти применение своим философским наклонностям.

Но ехать в неизвестность и начинать все с нуля тоже не хотелось. Да и потом, кто такой Максим Иванов? Вот если бы жениться на настоящей еврейской девушке, взять ее фамилию, обрести кучу заботливых родственников, которые помогут протекцией и деньгами… А где лучше всего искать настоящую еврейскую невесту? Конечно, в Одессе! А тут как нельзя более кстати приехал по делам из легендарного черноморского города армейский друг Макса Ефим Бибер и за кружкой пива рассказал, что у него на примете как раз есть подходящая по всем статьям невеста. С кучей родственников и корнями в Израиле. И даже показал фотографию. На философа-романтика со снимка глянули черные, как иерусалимская ночь, глаза, улыбнулся свежий алый рот, и парень пропал.

Заинтригованный, летел Макс в Одессу на крыльях любви. Ефим тут же представил потенциального жениха невесте Симе, и, что уж там скрывать, в первый момент философ испытал глубокое разочарование. И черные, как иерусалимская ночь, глаза, и свежий рот, что улыбался ему с фотокарточки, живьем оказались как минимум лет на десять старше портрета. Стоило признать, что снимок, если судить по нынешнему состоянию девицы на выданье, был сделан, когда прелестнице едва ли минуло лет четырнадцать. Теперь же красавица успела нагулять бока, подбородки и бахчевые груди. Но разве это было главное? Максим утешал себя тем, что ему бы только выехать из России, обжиться при помощи новых родственников на чужбине, а там уж его поминай как звали…

И Макс начал ухаживать с серьезными намерениями. Но, даже если бы он и не ухаживал, его все равно бы женили на Симе. Парень этого еще не понимал, но от самого Макса Иванова уже мало что зависело. Напор и энергия одесских родственников были так велики, что могли бы вращать турбины, а не то что оженить романтика-москвича на засидевшейся в девках одесской невесте.

Каждый день Макс заговаривал о скором отъезде за границу, и многочисленная родня Симы — матушка мадам Финкель, тетя Цыля, сестра Роза и еще множество других родственников, которых Макс как ни старался, так и не смог запомнить поименно, — с ним горячо соглашалась.

— Да, — говорили они в один голос. — В этой стране совершенно нечего делать. Надо отсюда уезжать.

Макс потирал руки и готовился к свадьбе. На свадьбу приехала родня из местечка под Бердичевом, почему-то страшно радовалась за Симу, а сестра Соня даже плакала то ли от радости, то ли от зависти. Из Иерусалима для новобрачных пришла большая посылка с пирожками. А после свадьбы разразилась катастрофа.

Мадам Финкель самолично поехала на вокзал и купила билеты молодым. Макс удивился, почему на вокзал, а не в аэропорт, но промолчал. Может, в Израиль можно добраться не только по воздуху, но и по суше, кто ж его знает. В географии юный муж был не особо силен. Под конвоем все того же Ефима Бибера, который оказался кузеном Симы по материнской линии, Макс вместе с молодой женой был доставлен на перрон, посажен в поезд до Москвы и строго-настрого предупрежден, что стоит Симе только пожаловаться, как все многочисленные родственники приедут и сотрут непочтительного мужа в «парашек».

— А как же Израиль? — страшно вращая глазами, кричал в купе молодой на молодую.

Но Сима только отмахивалась и говорила, что она же не дура — ехать в Израиль. Ее там живо в армию заберут. Вот выйдет она из призывного возраста, и тогда, может быть…

— Ну как же, — напоминал потрясенный обманом молодожен, — вы же сами говорили, что из этой страны надо валить!

— Таки да, — невозмутимо соглашалась Сима. — Из этой страны — в смысле из Украины. Вот я и валю.

— Ну что тебе не жилось в Одессе? — стонал несчастный.

— В какой Одессе? — удивлялась Сима. — В Одессе мадам Бибер живет, моя тетка, а мы все в местечке под Бердичевом… А в Одессу меня привезли замуж выдавать. А теперь я россиянка, вот рожу двоих детей, мне за это материнский капитал дадут. Розу тоже замуж за москвича выдадим, ей тоже капитал дадут… А потом и Рая подрастет… И Софочка… Денег скопим, вот тогда можно и в Израиль ехать…

— Да знаешь, к чему я тебе все это рассказываю? — закончила Галина. — А к тому, что Симка теперь носится с идеей выдать замуж сестренку Розочку. Пристает ко всем нашим мужикам, просто проходу им не дает. Со дня на день Розочка с Симиной маменькой мадам Финкель сюда нагрянут, а жениха еще нет… Так что береги Вадима как зеницу ока. Глаз с него не спускай. А то сведут — и оглянуться не успеешь.

Галка отдернула занавеску, глянула в окно и испуганно вскрикнула:

— Вон охмуряет уже, беги скорее!

* * *

И правда, перед окном кухни, откуда любимый зазывал соседей на шашлык, стояла беременная Сима и ласково говорила:

— Вадимочка, а вы женилися по любови или как?

Вадим лишь вопросительно дернул головой: мол, к чему это ты? А Сима, льстиво заглядывая Вадьке в глаза, с забавным своим выговором продолжала:

— Вот что ваша жена вам такое? Вы в зеркало смотрелися? Да ведь вы вылитый граф! А жена ваша хто? Босявка с Привоза она против вас, вот хто… А для одной там особы вы вполне подходящая партия…

Галка выбежала на крыльцо и закричала:

— Сима, сядь уже на свою табуретку и не приставай к людям!

И, повернувшись ко мне, добавила:

— Что за наказание такое? Вылезет с утра пораньше на дорогу и весь день торчит на проходе. Дежурит. Мужиков, что ли, высматривает?

Но не только Галине не нравилось, что Сима сидит на проходе. Это же беспокоило и вездесущего Валентина Кузьмича. Он в стороне дождался, когда Сима вернется на свое обычное место, и, заложив руки за спину, остановился рядом с ней. Постоял, покачался в старомодных сандалиях с пятки на носок и неприятным голосом произнес:

— Вот я смотрю, вы тут сидите.

— Таки я сама себе знаю, гиде мне сидеть, — совсем другим, неласковым голосом отрезала жена Макса. — Вы на низу себе живете? Вот и живите!

Я не стала вникать, чем там закончится базар-вокзал, и пошла в дом, тем более что Бориска уже проснулся, включил мультики и будил Алиску для компании. Я думала, что дочь еще на речке, поэтому и происходит такое безобразие, но Янка сидела за столом и кропотливо что-то писала в тонкую ученическую тетрадь.

— Что, Ян, вдохновение посетило? Стихи пишешь?

— Круче! — не отрываясь от своего занятия, ответила дочь. — За Симой записываю… Я все придумала… Вот загорю дочерна, буду Симиными фразами разговаривать и Костику навру, что отдыхала в Одессе!

— Ну тогда уж не в Одессе, а в местечке под Бердичевом, — поправила я. — В Одессе так лет сто уже никто не разговаривает.

С улицы в окно повалил дым — это Вадька, готовясь к вечернему приему гостей, жег в «крематории» старые доски, что захламляли участок. От старания он развел такой костер, которому позавидовал бы даже «Артек».

— Ой, Вадя костел лазвел! — заорала проснувшаяся Алиска и прямо босиком и в одних трусиках кинулась на улицу.

За ней, наплевав на свой любимый мультик про динозавров «Земля до начала времен», выбежал Бориска. Джейка уже крутилась у ног любимого, так что ей далеко и бегать не пришлось. Нет, все-таки детям тут раздолье! Детям и животным. Просто здорово, что мы наконец-то сподобились выбраться на дачу! Если оглянуться вокруг, то на каждом участке увидишь по ребенку или по животному. У Галки, например, роскошный, как горжетка, серебристый кот бритиш, у нас вон — племянники и подрощенный щенок колли, у Виолетты никого, кроме внука Вовки, нет, ну и у остальных кой-какая живность на лужайках копошится.

Вот у дяди Юры с участка у самой реки нет маленьких детей, зато целых две собаки. Ньюфаундленд и ротвейлер. Оба грозные и на привязи. Живут в лодочном гараже и никого туда не пускают. Наверное, стерегут лодку. А сам дядя Юра очень добрый, ходит по дачному поселку и всем предлагает свою помощь. Кому поможет баньку ставить, кому — колодец смастерит. Да к тому же всех желающих возит на своей моторке на рыбалку. Дядя Юра — заядлый рыбак, об этом все знают и этим без зазрения совести пользуются. Надо будет и его на шашлыки пригласить…

Пока я хлопотала по хозяйству, пока ругалась с ленивой Янкой, Вадька, разделавшись с лишними досками, принялся разводить огонь. От любимого, как от партизана, пахло костром и тайной. Тайной приготовления хороших углей для шашлыка.

* * *

Близился вечер. А между тем жизнь в нашем «Шанхае» била ключом. К домам подъезжали машины, забитые вырвавшимися на выходные из душной Москвы дачниками. Вадим еще раз обошел близлежащие участки и повторил свое приглашение для вновь прибывших.

И вот потянулись первые гости. Прибежала Динка. Она влетела к нам и с порога закричала:

— Всем привет! Сейчас я вас со Славиком познакомлю! Он у меня такой классный! Сами увидите! За мной идет, я калитку не закрываю…

Но Славик все не шел, зато вместо него пожаловал Максим. Философ смотрел тоскливыми глазами на Динку и, должно быть, в душе страшно казнился, что променял эту веселую девчонку на богатую родней Симу. Динка притворялась, что не замечает страстных взглядов бывшего возлюбленного, а только и делала, что рассказывала про своего Славика. И красавец-то он, и мастер на все руки, а уж повозиться в саду как любит!

Макс потосковал, потосковал да и завел с Вадькой философскую беседу:

— Все я, Вадим, своим умом превзошел… — витиевато говорил он, развалившись в пластиковом кресле и покусывая травинку. — Книги разные умные читал… Про кристаллическую структуру воды и про нанотехнологии. Одного не постигаю — это космические просторы у меня над головой…

Любимый усмехнулся, помешал угли в мангале и закончил, нанизывая шашлыки на шампур:

— И нравственный закон внутри тебя, да?

— Ты откуда знаешь? — выронил травинку изо рта гость.

— А что тут удивительного? Это еще Иммануил Кант не постигал…

— Приятно, черт возьми, разговаривать с образованным человеком, — с чувством выдохнул Макс. — А то сейчас кого ни спроси, все только Деревянко и читали. А ты, если не секрет, какой литературой увлекаешься?

Алиска и Бориска, бегая по участку, нашли ежика, и теперь племянник, вооружившись полотенцем, охотился на перепуганного зверька. Охотник загнал дичь к щели под забором, накинул на несчастное животное полотенце и, сграбастав зверя в охапку, на вытянутых руках нес свою добычу к пластиковому столу, вокруг которого сидели взрослые. Рядом с Борькой бежала Алиска и повизгивала от восторга. Джейка плотоядно облизывалась, видимо, рассчитывая полакомиться трофеем, когда малыши вволю натешатся беднягой.

— А вот если бы тебя так схватить руками? — обломал Бориске весь охотничий кайф доморощенный философ.

Он мигом утратил интерес к литературной теме и принялся морализаторствовать. Говорил о праве всего живого на самоопределение и свободу. В общем, нес такую чушь, что уши вяли.

Надо же, какой парадокс природы — насколько Максим красив, настолько и глуп. Вот чего он к мальчишке привязался, красавец хренов? Лично мне Макс всегда напоминал Рики Мартина в лучшие свои годы, хотя Галка и настаивает на том, что бывшая Динкина любовь как две капли воды походит на Коренева в роли Ихтиандра.

— Брось ежа, тебе говорят! — потребовал Макс и как ни в чем не бывало снова повернулся к Вадиму. — Я отлично понимаю, что, как говорил Гераклит, нельзя дважды войти в одну и ту же воду…

При этом Макс так многозначительно посмотрел на Дину, что даже пустой стул, что стоял между ними, и тот, кажется, понял намек. Но Динка сделала вид, что ничего не заметила, и в пику бывшему ухажеру нагнулась к надутому как индюк Бориске:

— Ты этого ежика ни в коем случае не выпускай! В ведерко положи. Мне он нравится.

Борька кинулся радостно выполнять распоряжение и искать подходящее ведро, а Дина, встретившись глазами с приунывшим Максом, неестественно громко заволновалась.

— Слушай, что-то мужа моего долго нет… — говорила она, обращаясь ко мне. — Где там Славик застрял? Пойдем посмотрим, что ли?

Мы вышли на дорогу и увидели страшную картину. Видимо, отвлекшись на домашние дела, Галка упустила из виду Симу, и та, покинув свой пост у ворот, стояла рядом со Славиком и сладко говорила:

— Вот вы думаете себе, Славичек, что ее любите, чтоб она была здорова… А что она вам такое, чтобы вам ее любить? Вы же граф, чтоб мне так жить. А у вашей Дины что? Ножки тонкие, ручки звонкие. А для одной там особы вы очень подходящая партия.

Йосик в своей кроватке надрывался от крика, но Сима не обращала на рев сына никакого внимания. Она на секунду замолчала, глядя волоокими глазами в потрясенное лицо собеседника, погладила живот, перевела дух и продолжила:

— Бутон, чистый бутон! Ее даже зовут Роза, как цветок. Знаете, наверное, цветок такой есть, с колючками…

Динка скрипнула зубами, прошептала «убью!» и кинулась уводить Славика. Она заволокла мужа к нам на участок и со стуком захлопнула калитку, попутно окатив беременную Симу полным ненависти взглядом. Но та даже бровью не повела. Она только лишь тряхнула подбородками и с сарказмом пропела:

— Тю-ю-ю! Фортку зачинила и думает, что баррикаду построила…

Заслышав голос Симы, Вадька, замороченный обществом ее премудрого супруга, проорал из глубины участка:

— Симочка, ну где же вы там, мы вас ждем! Девочки, сходите за Виолеттой Петровной и Иваном Аркадьевичем… Первая порция шашлыка уже готова! Стынет все!

Янка осталась накрывать на стол, а мы с Динкой пошли по участкам звать припозднившихся гостей.

* * *

С реки дул легкий ветерок. Дневная жара сменилась долгожданной прохладой. Я, как ворона, крутила головой по сторонам и любовалась чудной подмосковной природой. Динка не смотрела на природу. Она смотрела себе под ноги и не могла идти молча, а все время расстраивалась:

— Слушай, ну как Макса угораздило так попасть? Бедная Алка! Сестра ведь, живут вместе. Она небось уже вешается, а этот дурак все не разводится, надеется в Израиль уехать… Подожди, на днях мадам Финкель заявится, чувствую, нам всем небо с овчинку покажется…

Так, болтая, мы дошли до речки и постучались к дяде Юре. Из его дома доносились голоса, и отнюдь не миролюбивые.

— А я тебе говорю — ты деньги за это берешь! — кричал голос Валентина Кузьмича.

— С тебя я хоть копейку взял? — флегматично отвечал ему хозяин.

— С меня нет, а с остальных берешь! Не может такого быть, чтобы не брал! А налоги ты с этих доходов платишь?

Послышался звук отодвигаемого стула, и напряженный голос дяди Юры проговорил:

— Слушай, Валь, шел бы ты, а то…

— А то что? — обрадовался провокатор.

Но вывести из себя всегда уравновешенного дядю Юру было довольно трудно. Он помолчал и негромко ответил:

— Я сам помогу тебе найти выход.

— Юрий Сергеевич, не надо так со мной разговаривать, я ведь сообщить куда следует могу… В интересах общественности… Много ведь чего о тебе знаю-то… — многозначительно проговорил Валентин Кузьмич.

Мы с Динкой переглянулись, и она одними губами спросила:

— Будем заходить?

Ответом на ее вопрос стала распахнувшаяся дверь и выкатившийся на крыльцо стукач-общественник.

— Мужчины, хватит ссориться, пойдемте лучше шашлык есть, — жизнерадостно сказала я, чтобы смягчить неприятную ситуацию, невольными свидетелями которой мы стали.

— О, кого я вижу! — обрадовался дядя Юра, показавшийся в дверях за спиной Валентина Кузьмича.

И тепло улыбнулся крепкими белыми зубами. Между прочим, своими, а не искусственными. Хотя дяде Юре, по моим прикидкам, должно быть уже хорошо за шестьдесят. Много лет назад дядя Юра работал на Приборостроительном заводе ведущим инженером. Теперь он на пенсии и большую часть года живет на даче. В основном с утра до ночи торчит на реке — рыбачит, а все оставшееся время не вылезает из леса — ходит за грибами. В его дачном домике я была всего пару раз, но меня поразили дипломы и грамоты за технические изобретения и усовершенствования уже имеющихся приборостроительных конструкций.

Прямо так, без рамок эти напоминания о техническом гении Юрия Сергеевича Болотова висели, пришлепанные кнопками к стенам его холостяцкого жилища. Про жену дяди Юры мне слышать не доводилось. Я даже не знаю, была ли она у него когда-нибудь вообще. Здесь, несомненно, крылась какая-то тайна.

Он стоял перед нами — высокий, крепкий, как всегда жизнерадостный. Из своего личного опыта я помню, что, несмотря на преклонный возраст соседа, ходить с ним за грибами — это сущее наказание. Если дядя Юра, хрустя ветками и продираясь через бурелом, припускает по лесу, угнаться за ним нет шансов даже у лося.

К тому же дядя Юра обладает орлиной зоркостью и видит все грибы на километр вперед. И пока вы близоруко всматриваетесь в прогалинки и безнадежно заглядываете под елки, он к тому времени уже набирает полную корзину отборных подосиновиков.

— Ну так что, идем? — игриво спросила я.

— Ага, и этого деятеля с собой прихватим. А то сидит второй месяц на одних огурцах. Может, свининки поест и подобреет.

Дядя Юра добродушно ткнул Валентина Кузьмича кулаком под ребра, но тот сделал такое лицо, как будто его убили.

— Попрошу без рук, — сварливо сказал радетель об общественном благе. — Я таких шуток не понимаю.

И мы с Диной в обществе двух препирающихся пенсионеров отправились в обратный путь.

* * *

Не успели пройти и половину, как услышали торопливый топот. К нам от автобусной остановки бежала Алка, сестра Максима. Рыжая и конопатая, сколько я ее помнила, она теперь была блондинкой с длинными прямыми волосами. За Аллой по дороге степенно вышагивал эффектный шатен солидного вида. Динка, хоть и пела весь вечер дифирамбы своему Славику, с нескрываемым интересом стрельнула в мужика глазками, сдернула с головы заколку, тоже распустив по плечам блондинистые волосы, и тут же зашептала подруге на ухо:

— Ну ты даешь! Такого кадра привезла! Симки не боишься?

Алка отчаянно мотнула головой и с вызовом ответила:

— Да надоело все! С Толиком мы уже целую неделю знакомы, и я подумала, что, в конце концов, имею право пригласить своего парня на дачу!

Вдруг Динка перестала улыбаться Толику, настороженно прислушалась и со всех ног припустила к нашему дому. Калитка была открыта, с участка тянуло шашлычком, звучал Шуфутинский и, что, собственно, и насторожило жену Славика, утробный смех Симы.

Но напрасно Дина забила тревогу. Картина перед нами предстала самая мирная. Янка подавала на стол и попутно загоняла спать мышат, которые никак не хотели расставаться с ежиком в белом пластмассовом ведре. Гости уже вовсю пировали. Сима волевым решением отняла у детей заветное ведерко, поставила его к себе на колени, заявив, что этот еж будет жить у них в доме и ловить мышей. Все присутствующие тут же стали бросать в ведро колбасу, сыр и огурцы, пытаясь таким образом определить, что ежи любят больше всего.

Виолетта Петровна в одиночестве отплясывала под шлягер «За милых дам, за милых дам…».

— Танцуйте, танцуйте, я не смотрю… — хохотала Сима, утирая слезы полой длинной бордовой кофты и хлопая Вадима по руке, в которой был зажат селедочный хвост для подопытного ежика.

Жена Макса вольготно расположилась за столом, придвинула свой стул с высокой ажурной спинкой вплотную к забору и таким образом перегородила самый удобный проход от стола к дому. Янка, которая металась с тарелками туда-сюда, что-то ворчала себе под нос, обегая весь стол целиком, вместо того чтобы пройти напрямик, но беспокоить беременную женщину не решалась.

Мы усадили на свободные места дядю Юру и стукача-общественника, причем Валентину Кузьмичу выпало несчастье соседствовать с озабоченной судьбой сестры Розочки Симой. Любитель реквиемов Моцарта, лишь только завидел вновь прибывших, позорно бежал на другой конец стола, уступив свое место Кузьмичу. Подозреваю, что меломан просто не вынес очередной атаки беременной. А Сима, завидев новый перспективный объект, тут же затянула свою обычную песню. Она придвинула Кузьмича вплотную к забору, отрезав несчастному пути к отступлению, и принялась за дело. Старичок отмахивался, смущался, говорил, что он Розочке не пара, но Сима твердо стояла на своем:

— Если вы, Валентинчик Кузьмич, переживаете за супружеский долг, то вы оставьте беспокоиться… Материнский капитал Розочка себе сама нагуляет, вам и делать ничего не придется… — увещевала она свою жертву.

Дед вдруг тревожно заозирался по сторонам, как будто вспомнил нечто важное, приподнялся со стула, поманил Вадьку, от скуки игравшего в тетрис на мобильнике, и стал что-то шептать ему на ухо. Но любимый отмахнулся от Валентина Кузьмича, как от приставучего комара, и продолжил свою забаву. Тогда общественник наклонился ко мне.

— Вот я смотрю — у вас мобильный телефон, — вкрадчиво начал он. — И по нему можно позвонить куда следует. Я вам сейчас такую вещь скажу…

Но договорить Кузьмичу не дали. Виолетта Петровна, разомлевшая от алкоголя и подстрекаемая своим другом Иваном Аркадьевичем, не разобравшись в ситуации, тут же подскочила к радетелю за общественное благо и закричала:

— А вот тебе дулю! Накося выкуси!

Пожилая дама сложила фигуру из трех пальцев и принялась вертеть жилистым кукишем перед носом оробевшего старика.

— На своем участке что хочу, то и делаю! — кричала она. — Хочу — матом разговариваю, хочу — голая хожу!

И в подтверждение своих слов она завернула такую витиеватую фразу с элементами ненормативной лексики, что все перестали есть шашлык, повернули головы и с уважением посмотрели на старушку.

— Вот, Янка, что записывать-то надо, — прошептала я, потихоньку отодвигаясь от места боевых действий. — Такого больше нигде не услышишь, только от профессионального филолога.

Где-то вдалеке, за закрытой дверью дачного дома через дорогу, заплакал маленький Йося, разбуженный сложносочиненной тирадой. И тут же взвилась орлицей беременная мамаша младенца.

— Се тит зих хойшех от этой женщины! — заголосила она, перекрывая и Шуфутинского, и Виолетту. — Опять Йося плачет!

— Что ты несешь белиберду, говори нормальным русским языком! — огрызнулась неистовая филологиня.

— Один переполох от вас имеем! — перевел Макс, невольно подражая интонациям супруги.

Та усмотрела в колоритном переводе Макса личное оскорбление, косо глянула на мужа и парировала:

— Моя беда в том, что мужа мне рожала и воспитывала другая женщина… Я бы себе такого сокровища не сотворила. У нас в семье жлобов никогда не было…

— Зато теперь в семье уродов не без красавчика, — ехидно ответил Макс и поднялся, чтобы идти к младенцу.

Динка поерзала на стуле, отпила из бокала с «Божоле» и тихо спросила:

— Ты как насчет рыбалки?

— В каком смысле? — не поняла я.

— В том смысле, что мать с утра сеть поставила, надо бы ее вытащить… Выплывем на лодке на середину реки и вытащим…

Я никогда не вынимала сети. Мало того, я их никогда в жизни не ставила. Да и вообще, если честно, даже плавать не умею. Но, посмотрев в решительные глаза Динки, немедленно согласилась. С нами пошла Алка, оставив своего кавалера пировать дальше. Даже угроза общения Толика с Симой ее не остановила. Алка ушла, потому что без содрогания не могла смотреть на семейное счастье своего братца, которое всем так и бросалось в глаза.

* * *

— Знаете, девчонки, я, наверное, никогда замуж не выйду… — пропыхтела Алка, когда мы тащили резиновую лодку к реке.

— Да ладно тебе! — успокоила ее Динка. — Не все же семьи такие ненормальные!

— Я уже прямо даже и не знаю, — сомневалась Алка, залезая с мостков в лодку, которую мы уже скинули на воду. — Розочка с мадам Финкель целый месяц гостят у нас в городской квартире, и я так понимаю, что это только начало. Если еще и у моего мужа тоже будет столько родни…

Лодка качалась и кренилась, Алка, уцепившись за мостки, говорила и одновременно пыталась удержать резиновую посудину на одном месте, чтобы ее не сносило течением. Динка, подобрав подол пышного летнего платья, в котором сидела за столом, свесив ногу с мостков, осторожно ставила ступню в босоножке на резиновое дно. Потом, видимо, испугавшись проткнуть тонкую резину острой шпилькой, разулась, кинула туфли на дно и только после этого влезла сама. Забралась в хлипкое плавсредство и я. Мои напарницы по рыбалке, как по команде, запрокинули головы, тряхнули белыми волосами и появившимися неизвестно откуда заколками-крабами прихватили их на макушке.

— Значит, так, — командирским голосом сказала Динка. — Кто умеет грести назад?

Да я, собственно, и вперед-то не умею, не то что назад. Но если мне показать, что надо делать, то, думаю, справлюсь.

— Ни фига ты не справишься, — отрезвила меня Динка. — Значит, грести будет Алка. А ты, Рин, высматривай в воде колесо от «КамАЗа». С желтой серединкой.

Я заложила каштановую прядь за ухо и стала высматривать колесо от «КамАЗа». Зрение-то у меня, как у кротихи поутру, но уж мимо колеса от «КамАЗа» я точно не проскочу.

— Что-то колеса не видно, — волновалась Динка. — Надо, наверное, сплавать…

Я представила, как она при полном параде стаскивает через голову свое бальное платье и, оставшись лишь в стрингах и косметике, ныряет в довольно прохладную воду, и мне стало смешно.

Мы смеялись все вместе, плыли и плыли по ночной реке, но колесо все не попадалось, а потом стало не смешно и в голову полезли разные мысли на отвлеченные темы.

Интересно, почему все как одна тетки на даче стали блондинками? И зачем отрастили длинные прямые волосы? Может, это сейчас такой писк мировой моды? А я, пока четыре года сидела в Москве, пропустила что-то очень важное из последних модных тенденций? Может, и мне надо срочно перекраситься в белый цвет? Длинные прямые волосы у меня уже есть, так что дело за малым…

Но тут я вспомнила, что однажды уже красилась в блондинку. А было это так. Проснувшись как-то утром, я вдруг поняла, что если выкрашусь в пепельный цвет, стану безумно красивой. Ну просто невозможной красавицей. Мигом оделась, накормила годовалую Янку, упросила сестрицу Женьку присмотреть за дочерью, тем более что ребенок был занят — сидя в манеже, Янка выковыривала вату из плюшевого мишки и с наслаждением ее жевала, — а это занятие долгое, часа на два, — а сама побежала в ближайшую парикмахерскую.

Все кресла в женском зале оказались заняты дамами. Все, кроме одного. В нем сидел здоровенный детина с редкой щетиной на складчатом затылке и из большой кружки с надписью «Boss» пил чай.

Я робко приблизилась к женскому мастеру и промямлила:

— Здравствуйте. Хочу быть платиновой блондинкой. Это можно сделать?

— Легко! — уверенно ответил он.

Он залпом допил чай, выпростался из кресла и гостеприимно обмахнул его полотенцем. Я уселась на краешек и стала ждать. Мастер накинул на меня нейлоновое покрывало, оставив торчать одну только голову, и принялся колдовать. Он разводил в пластмассовой миске какую-то бурду, то и дело бросая профессиональные взгляды на мои волосы. «Так, волос толстый, можно еще чуточку добавить…» — бормотал он, щедро подливая, подсыпая и подмешивая вонючую химию из склянок и пакетиков.

Наконец чудодейственный состав был готов, и кудесник кропотливо, прядь за прядью принялся умащать им мою голову. Закончив свое нелегкое дело, он удовлетворенно потер руки, нацепил на меня ватный колпак и, велев засечь время и сидеть так ровно полчаса и не чирикать, с чувством выполненного долга скрылся в подсобке.

Я послушно сидела и не чирикала примерно минут пятнадцать. Потом сидела непослушно, то и дело вскакивая и совершая короткие пробежки по залу, думая тем самым хоть немного унять жар на голове. Но все равно не чирикала. Я, наивная, все еще доверяла профессионалу. Он же знает, что делает. Вон как квалифицированно месил свой адский раствор. Но когда стало действительно невмоготу, я, невзирая на запрет и возможную кару со стороны кудесника, сорвала колпак с головы и обмерла перед зеркалом.

Вверх, подобно дымку из печной трубы в безветренную погоду, от моей головы вился легкий пар. Он белым облачком уходил под потолок и там рассеивался вокруг люстры-вентилятора. Как раз в этот самый момент из подсобки появился маг и волшебник, на ходу что-то дожевывая и вытирая руки о нейлоновую пеленку. На секунду замерев в дверях, он скакнул, как бесноватый кенгуру, ко мне и, пребольно ухватив сзади за шею, сунул головой под струю холодной воды. «Вот она, расплата за непослушание! — с ужасом думала я, отфыркиваясь, как спаниель после заплыва. — Утопит, как пить дать, утопит!» — пронзила догадка. В голове как последнее «прости» этому свету пронеслись картины предстоящего сиротского детства моей Янки, но тут железная хватка ослабла, и я смогла вылить воду из ушей и вдохнуть полной грудью.

— Ну вот и готово, — утирая нейлоновым комком испарину со лба, бодро сообщил работник ножниц и фена.

Он намотал на мои мокрые волосы полотенце и принялся их нещадно тереть. Наконец жестом фокусника сдернул вафельную тряпицу у меня с головы, и я невольно зажмурилась. Глазам стало больно. Этот чистый, ничем не замутненный оттенок первых весенних цветов мать-и-мачехи я не забуду до конца своих дней. Кудесник с сомнением посмотрел на дело рук своих и, повернувшись к товарке у соседнего кресла, нажимая на слово «пепельный», многозначительно произнес:

— Ведь это пепельный цвет, скажи, Тонь?

Потом они всей парикмахерской отпаивали меня корвалолом и убеждали, что желтая поросль на моей голове — не что иное, как дивные пепельные волосы, которые я, собственно, и заказывала. А еще потом я, намотав на голову шарф, пришла домой и…

— Эй, подруга, ты что, заснула? — прокричала Динка с носа лодки, выдергивая меня из мира грез. — Мы уже колесо третий раз проплываем!

— Где, где колесо? — вскинулась я.

— Да вот же оно!

И Динка, изловчившись, ухватила в воде ма-ахонькое, диаметром не более десяти сантиметров, колесико от детского грузовичка. Правда, с ярко-желтой серединкой. Тут она не обманула.

Я растерянно хлопала глазами и чувствовала себя последней идиоткой. Ну еще бы! Я, как дурочка, битый час высматривала в темной воде огромное колесище от настоящего «КамАЗа», а тут нате вам… Предупреждать надо. За маленьким черным колесиком с желтой серединкой потянулась сеть, полная рыбы. Алка налегла на весла, а мы с Диной стали затаскивать тонкую капроновую ячею внутрь лодки. Снова стало безумно весело, и мы опять хохотали на всю реку.

* * *

Страшно гордые собой, возвращались мы с рыбалки, таща надувную лодку и ведро рыбы. На участке было темно. Лишь за кустами вишни, на поляночке, где стоял стол, мангал слабо освещал участников поздней трапезы. Нас встретили как членов папанинской экспедиции к Северному полюсу.

— Вернулась, не захлебнулась! — с облегчением сказал Вадька. — Я тут с ума схожу, волнуюсь, можно сказать… Ты что, совсем с ума сошла? Куда тебя понесло, ты же плавать не умеешь!

— Вы с кого там смеялись? — завистливо спросила Сима.

— Девки, вы прямо три рыбачки Сони! — восторженно кричала Галка.

— Покажите хоть, что наловили? — вытянули шеи дядя Юра и Иван Аркадьевич.

К ведру приблизились Динкин Славик и Алкин Толик и тоже взглянули на улов.

— Ух ты, здорово! — протянули они.

А Вадька тут же принялся уговаривать дядю Юру сходить завтра, то есть уже сегодня, на леща по утренней зорьке. Одна Виолетта лишь загадочно улыбнулась и ничего не сказала. Может быть, ей нечего было нам сказать, а может, она уже просто не могла говорить. Ничего не сказал и заслуженный стукач садоводческого товарищества. Он спал, свесив голову набок. Посмотрев на наш улов, народ снова ринулся подбрасывать ежу в ведерко продукты со стола. В ход уже пошли кусочки шашлыка и даже водка в железной пробочке.

— Так, внимание, не отвлекаемся, — продолжая начатое до нашего прихода занятие, скомандовал Макс и взмахнул руками. Похоже, Йося уже опять спал, и ничто не мешало его отцу снова присоединиться к приятной компании. — Мы тут, понимаете ли, поем. Сима, да положи ты свое ведро, надоело уже, что все к нему вскакивают… Хватит зверя кормить, ведь сдохнет же, так и не отведав наших мышей… Значит, так. Я поднимаю правую руку — поют мужчины, левую — женщины. По-о-ехали!

Он взмахнул обеими руками, и смешанный хор грянул «Там вдали, за рекой, загорались огни, в небе ясном заря догорала…». Громче всех солировал Толик. У него оказался дивный бас, и он орал им, заглушая все остальные голоса.

— Тише, Анатолий, прошу вас, — взмолился дирижер. — А вот Валентина Кузьмича совсем не слышно. Э-эй, Валентин Кузьми-и-ич!

Дед сидел не шелохнувшись. То ли действительно заснул, то ли прикидывался, чтобы разыграть честную компанию. Знаете, некоторые остроумные люди любят так пошутить. Прикинутся мертвыми, и все над ними хлопочут, беспокоятся, пытаются к жизни вернуть. А в самый трагический момент, когда зареванные друзья шутника бегут звонить жене и детям, остроумный человек принимается хохотать — здорово, мол, я вас разыграл! Может, и Кузьмич нас так разыгрывает?

Макс бросил дирижировать и распорядился:

— Кто-нибудь, хлопните его по спине, чтобы проснулся.

Сима вытянула могучую длань и двинула шутника по хребту. Валентин Кузьмич опрокинулся на стол, звякнув пуговицей о тарелку. Из спины его торчал шампур.

— Валентин Кузьмич, это не смешно, — раздраженно сказала Галка. — Это дурной тон так шутить…

Но старик ее не слышал. Он был окончательно и бесповоротно мертв. Вадька тяжело вздохнул, налил мужчинам по полному стакану водки, хлопнул, не закусывая, свой и набрал на мобильном номер местного отделения милиции.

* * *

— О-о, знакомые все лица, — протянул заспанный участковый сержант Перепелкин, прибывший на место преступления. — Те же, там же, при сходных обстоятельствах… И охота вам друг друга шампурами резать? Как дети малые, ей-богу…

Он ворчал, ползая на четвереньках и освещая фонариком место преступления. Пятясь задом, опрокинул Симино ведерко, и несчастный ежик наконец-то обрел долгожданную свободу и смог унести ноги. Сержант Перепелкин выискивал улики, а мы все, сбившись в тесную кучу, стояли у вишневых кустов и наблюдали за оперативно-разыскными действиями. С участковым приехал эксперт-криминалист, но из машины почему-то не вылезал. Вдруг сержант перестал ползать, поднялся во весь свой небольшой рост и тут же уселся на стул рядом с покойником. Внимательно глядя ему в лицо, освещенное фонариком, поскреб затылок под фуражкой и удивленно произнес:

— Это что же получается? Выходит, по причине смерти гражданин Остапчук не будет меня больше заваливать кляузами? И на все ранее полученные жалобы по той же самой причине я теперь имею полное право не отвечать? Прямо гора с плеч! За это надо выпить!

А еще через полчаса размякший участковый грозил нам пальцем и, на правах дорогого гостя, наполняя бокалы и стопочки, говорил:

— Я ведь все-е понимаю… Ведь кого из вас ни возьми, у каждого была причина прирезать старикана. Ух, и склочный был, подлец, царствие ему небесное! Ну, не чокаясь…

А ведь действительно, к каждому из нас дотошный покойник имел претензии и не стеснялся их высказывать. Вот, например, Сима. Не нравилось старику, что она сидит на дороге между участками, которую я про себя окрестила «проспектом Финкелей»? Не нравилось. Теперь дальше. К дяде Юре общественник с налогами приставал? Приставал. До Галки, что кота без намордника выпускает гулять, докапывался? Докапывался. С Виолеттой скандалил, что орет нецензурно, а с Иваном Аркадьевичем — что Моцарта громко заводит. И даже мне сегодня про машину выговаривал. Вот и выходит, что на кого ни глянь — у каждого мотивчик имеется… И тут меня пронзила ужасная догадка. А может, пока мы с Динкой и Аллой рыбачили, обитатели «Шанхая» сговорились между собой да и сообща пришили въедливого старичка? Помните, как у Агаты Кристи…

— А может, вы сговорились между собой да и замочили Остапчука, чтобы жизнь вам не портил? — словно прочитал мои мысли пьяненький сержант. — Ну ничего, ничего, разберемся… Сейчас вы мне все дадите подписочку о невыезде, и станем преступника среди вас искать…

Мы все переглянулись, и Толик осторожно спросил:

— Так нам же к осени на работу выходить…

Участковый потянулся за селедкой и, дожевывая маринованный грибок, ответил:

— За это вы не беспокойтесь. До осени мы обязательно кого-нибудь из вас посадим. Володина при сходных обстоятельствах посадили? Посадили. А почему? А потому, что у него в доме произошло безобразие. Ты допустил — тебе и отвечать. Да, кстати, чей участок-то?

Наши гости промолчали, и Вадьке ничего не оставалось, как честно сознаться, что участок его.

— Вот и славно, — обрадовался сержант. — Вот с вас и начнем. Завтра часикам к двенадцати в отделение подъезжайте, буду вас допрашивать, как полагается…

Представитель власти дождался, когда «Скорая» увезет бездыханное тело Валентина Кузьмича, и, прощаясь с нами, все доверительно выспрашивал, кого же он должен благодарить за свое счастливое избавление от бумажной волокиты, и даже порывался пожать тому молодцу руку, но, как он ни хитрил, никто из «шанхайцев» так и не взял на себя убийства Остапчука. Ха, нашел тоже простаков!

Придавленные грузом свалившихся неприятностей, соседи стали расходиться по домам. А Вадька, видимо, не осознавая до конца глобальности проблемы, залучил дядю Юру и, прихватив с собой удочки, потащил безотказного мужика на рыбалку. И это теперь, когда нас в любую минуту могут упечь в кутузку!

Этот его безответственный поступок я могла объяснить лишь нервным стрессом, наложившимся на сильное алкогольное опьянение. Вадим же уверял, что лучшего средства успокоить нервную систему люди еще не придумали, и именно для того, чтобы получить так необходимую ему сейчас релаксацию, он и идет ночью на реку.

Любимый вернулся с рыбалки, лишь только забрезжило утро. Уехали они с дядей Юрой вдвоем и на лодке, а приплелся любимый один, без удочек и рыбы. В калитку он вошел вместе с первым солнечным лучом. Несчастный и мокрый, как потерпевший кораблекрушение моряк. Мрачно выгрузил из карманов штанов пачку размокших сигарет, отсыревшую зажигалку и ключи от машины с брелком сигнализации. Тоже, естественно, мокрющие-премокрющие.

История, которая приключилась с любимым, была, с одной стороны, проста, с другой — закономерна. Я всегда была сторонницей заповеди «выпил — иди спать», а не отправляйся на поиски острых ощущений. Но Вадька придерживался противоположной точки зрения. В нормальном состоянии довольно рассудительный, любимый, будучи в подпитии, терял остатки здравого смысла, казался себе лихим удальцом и частенько пускался искать на свою удалую голову и остальные части тела приключения. И, как правило, находил.

Только после того, как Вадим напился горячего чаю с малиной, принял «Колдрекс», чтобы не заболеть, и лег в постель, он поведал о случившемся. Сначала все шло хорошо. Рыбаки уплыли на лодке на Ивовый Ручей и там, оглядевшись по сторонам, решили, что место вполне подходящее и можно бросать якорь. Дядя Юра сам хотел закинуть на дно тяжелую железную цепь с чугунной болванкой на конце, но Вадька на правах молодого товарища перехватил инициативу в свои руки.

Держа перед собой якорь, он прошел на нос моторки, замахнулся со всей дури и лихо швырнул груз за борт. И тут же сила энерции увлекла любимого за собой, а вот реакция в самый ответственный момент подкачала. Пальцы, крепко вцепившиеся в холодные звенья якорной цепи, не успели вовремя разжаться, и Вадим, рыбкой перелетев через борт, как был в одежде и кроссовках, ушел под воду вместе с чугунной болванкой якоря.

Дядя Юра, конечно, помог ему забраться обратно в лодку, но это была уже не рыбалка. Мокрый и замерзший, Вадим то и дело матерился, пугая рыбу. И тогда сердобольный сосед, пожалев бедолагу, причалил к берегу и высадил напарника километрах в десяти от нашего дачного поселка. Засыпая, Вадим то и дело вспоминал, какие великолепные дома и особняки, удивляющие необычными архитектурными решениями, он видел по дороге домой. Я тоже прилегла поспать хоть пару часиков…

* * *

И проснулась лишь к девяти.

Денек обещал быть ясным. Все, что случилось ночью, казалось дурным сном. А может, я сама беду накликала? Ведь говорят, если чего-то очень боишься, это непременно с тобой произойдет…

— Володенька, мальчик, слушай прекрасные стихи Веры Инбер. «Он юнга. Родина его Марсель. Он обожает ссоры, брань и драки. Он курит трубку, пьет крепчайший эль и любит девушку из Нагасаки…» — доносилось с соседнего участка.

Я слушала про маленькую грудь с татуированными знаками и была совершенно согласна с соседкой, что стихи действительно прекрасные. Но чем дальше я слушала, тем больше мне казалось, что они какие-то, мягко говоря, недетские. Финальные строки окончательно подтвердили мое предположение:

— «…Приехал он. Спешит, едва дыша, и узнает, что господин во фраке однажды вечером, наевшись гашиша, зарезал девушку из Нагасаки…»

Вадим и Янка спали, а малыши уже встали, самостоятельно позавтракали хлопьями с соком и дрались из-за хвоста ящерицы, который остался в руках у Бориски, хотя саму ящерицу обнаружила Алиска. Однако и Джей Ло предъявляла свои права на заднюю часть тела пресмыкающегося. И вот на лужайке за вишневым кустарником разгорелась настоящая баталия. Соседский Вовка стоял и, приникнув глазом к забору, в щелочку между штакетинами смотрел на это безудержное веселье. Мне стало жалко одинокого малыша, и я сунулась к Виолетте с предложением — пусть, дескать, Володя поиграет с нашими ребятами. Но соседка категорически отказала, заявив, что нечего внуку шастать по чужим участкам. Пусть сидит у нее на глазах, а играет, в крайнем случае, с Инулькой. И то, если только она придет и у нее на глазах развлечет Володеньку…

Иван Аркадьевич, который с утра пораньше уже покинул кресло-качалку с Моцартом и переместился под сливу к гостеприимной соседке, проявил смекалку и тут же закричал:

— Инулька! Быстро сюда!

Внучка Ивана Аркадьевича сидела в тени яблони на скамеечке у дома и читала книгу. Однако, несмотря на свое интересное занятие, тут же явилась на зов деда и стала играть с маленьким Вовкой в «съедобное-несъедобное». А дедушка и бабушка продолжили разминаться пивом «Охота». Про это пиво стоит сказать особо.

Помню, Вадька один раз соблазнился небольшой ценой и высоким градусом напитка. Закупив три двухлитровые бутылки — что там пить-то здоровому мужику! — он улегся на диван в предвкушении приятного просмотра очередного матча кубка чемпионов. В ожидании футбола Вадим налил себе первую кружку и залпом осушил ее. После второй кружки любимый, держась за стеночку, с трудом дошел до туалета, а после третьей, так и не дождавшись начала игры, громко захрапел на диване. Проснувшись наутро ближе к обеду, страшно ругался и торжественно клялся больше никогда не употреблять пиво «Охота», сходное по своему физиологическому воздействию на организм с тяжелыми алкогольными напитками типа водки.

А соседская старушка преклонного возраста легко и непринужденно потребляет этот оглушительный напиток по нескольку литров в день. При этом еще и выкуривает пару пачек сигарет. Это какое же несгибаемое здоровье надо иметь для такой тяжелой жизни! Прямо как у космонавта. А Виолетта Петровна меж тем последними словами костерила своего гостя.

— Вот что ты за мужик? — кричало это нежное растение на Ивана Аркадьевича. — Нечего с ними церемониться! Сколько денег они тебе дают?

Я поняла, что за столом под сливой перешли к обсуждению проблемы отцов и детей. Иван Аркадьевич что-то тихо пробормотал в ответ, на что его собеседница живо отозвалась:

— Ах нисколько? А почему? Что-что? Работа у них научная? Да плевала я на их научную работу! У меня мои знаешь где сидят?

Она потрясла жилистым кулаком перед носом соседа и триумфально продолжила:

— Вот где они у меня сидят! Я им так и сказала: «Денег давайте, тогда буду с Вовкой сидеть!» А нет денег — нет и разговора! Один раз два месяца денег не давали, так я к ним ни ногой! Пусть почувствуют, что такое ребенка без бабушки растить!

Устав слушать исполненную праведного гнева речь любящей бабушки, я вздохнула и, уяснив для себя раз и навсегда, что Вовку к нам на участок не вытащить, направилась восвояси.

Но тут наткнулась на Симу. Сидя у своей калитки, жена Макса рассказывала Галине и Динке, как ее дед Яша возвращался домой после загула.

— Это что, называется, разве погуляли? — спрашивала она у Дины. — Ой, я вас умоляю! Вот дед мой Яша гулял так гулял! Он, Гала, чтоб мне так жить, ехал домой аж на трех такси, — доставая картофелину из ведерка, немного пошкрябав ее ножом и тут же бросая в кастрюлю с водой, говорила Сима. — На первом такси ехал сам дед Яша. На втором — его куртка, а на третьем — его картуз… А тут разве что? Ой, не морочьте мне голову!

Заметив меня, она тут же закричала:

— Здрассти! Я вами так вчера наугощалась, чтоб вы были здоровы!

Я раскланялась с дамами и пошла к себе. Пора было собираться к участковому на допрос. Вадим после ночной рыбалки категорически отказывался вылезать из постели, Янка тоже не желала составить мне компанию, упирая на то, что не с кем оставить детей, вот я и стала вяло водить кисточкой с румянами по щекам, пытаясь придать своему бледному лицу свежий и, насколько возможно, привлекательный вид. Под окном раздалось шуршание шин и настойчивый гудок — кто-то въехал на проспект Финкелей и изо всех сил старался привлечь к себе внимание.

Я вышла на крыльцо и увидела сержанта Перепелкина. Только о нем вспоминала, а он тут как тут… Легок на помине, видимо, богатым будет… Хотя почему это «будет»? Приземистый толстячок в мятой форме и сейчас уже ощущал себя богатым, как Крез. Сдвинув фуражку на затылок, он неторопливо вылезал из новенькой, еще без номеров «девятки» дивного вишневого цвета. Машина сияла на солнце лаковыми боками, и участковый, заметно гордясь, принялся неспешно обходить ее по часовой стрелке, с видом знатока постукивая по колесам пыльным форменным башмаком. Заметив меня, застывшую с пудреницей в руке, он фамильярно заметил:

— Ко мне, что ли, намылились? Не торопитесь, я в район за номерами еду. Вот заскочил по пути сказать, чтобы вы напрасно в приемной не парились…

А все-таки этот Перепелкин очень даже ничего. Душевный человек. Другой бы наплевал на нас, простых смертных, а он не поленился, крюка дал, лишь бы предупредить…

А душевный человек тем временем подошел к груде обрезной доски, что штабелем лежала возле Галкиного дома, заботливо прикрытая полиэтиленом, и с деланым безразличием спросил у притихшей на табуретке Симы:

— Чей стройматериал?

Сима охотно рассказала, что стройматериал два дня назад привез Славик. Причем под покровом темноты и очень просил шофера не шуметь и разгружать потише. Сержант Перепелкин протянул «интере-е-есно» и постучался к Галке в калитку. Галина, которая стояла у открытой двери и потому слышала каждое слово разговора, тут же вышла на крыльцо и, подбоченясь, с вызовом спросила:

— Да, вот доски купила, а что, права не имею?

Участковый тут же сделался сух и деловит и строго спросил:

— Накладные на стройматериал имеются?

Галка стала пунцовой, быстренько сбежала по ступеням крыльца вниз и, загородив полиэтилен грудью, тоненько заголосила:

— Какие такие накладные? Это по какому же такому праву вы у меня документы требуете? Я что, их украла, что ли? Да я за эту обрезную доску все, до последней копеечки, заплатила!

— Не знаю, не знаю, — внимательно оглядывая штабель со всех сторон и, видимо, прикидывая в уме поштучное количество стройматериала, с сомнением покачал головой сержант Перепелкин. — Покажете накладные и чеки — тогда и вопросов у меня к вам не будет. А пока нет документов, подтверждающих ваше законное обладание стройматериалом, я вынужден доски конфисковать до выяснения. Значит, так. Через час приедет человек и доски увезет…

Напрасно Галка ругалась и плакала, напрасно призывала в свидетели святых угодников, участковый остался непреклонен.

— В коттеджном поселке как раз машину обрезной доски свистнули, откуда я знаю, что это орудовали не вы? — веско пояснил представитель местной власти, забираясь обратно в новенький вишневый автомобиль и осторожно трогаясь с места.

Когда яркий кузов его машины растаял в дорожной пыли, Галка сердито зыркнула на невозмутимую Симу и, демонстративно хлопнув калиткой, скрылась в глубине своего участка.

Я же, пользуясь образовавшимся свободным временем, накрутила котлет, покормила обедом и уложила спать племянников, потрогала лоб мирно спящего Вадима и, велев Янке приглядывать за порядком, отправилась в местное отделение милиции. Ведь оттягивай не оттягивай, а на допрос к Перепелкину ехать все равно придется…

* * *

Но зря я торопилась — душевного человека на месте не оказалось. Я покрутилась перед отделением и, выбрав симпатичное местечко у забора, припарковалась, аккуратно объехав ящик из-под бананов, зачем-то брошенный посреди дороги. Другого места для парковки, как я ни вертела головой, не нашлось. Справа от Отдела внутренних дел громоздились штабеля пеноблоков, слева — внушительные емкости с раствором. А остальное пространство двора было заставлено транспортными средствами.

И вообще, судя по обилию машин, расставленных перед одноэтажным зданием местного ОВД, создавалось впечатление, что все как один стражники правопорядка передвигаются по родному Заволжску исключительно на личных новеньких авто. Я помаялась немного на лавочке, поджидая сержанта Перепелкина, а потом, умирая от жары и жажды, пошла в здание — все-таки там немного прохладнее, чем на раскаленной улице. Сейчас бы не перед кабинетом сидеть на обшарпанной банкетке, а купаться в чистой, холодненькой речке…

— Что за сволочь поставила свой драндулет на мое место? — вывел меня из задумчивости зычный голос на улице. — Ведь специально же ящик положил, чтобы место не занимали, так нет, непонятно им, видите ли…

Сопоставив драндулет с ящиком, который так старательно объезжала, я поняла, что гневная речь обращена лично ко мне. И тут же поспешила на улицу. Бордовый, под цвет своей «девятки», сержант рвал и метал, с ненавистью пиная мою «Ауди» по заднему колесу. Я виновато приблизилась к рассерженному участковому и стала извиняться и оправдываться, ссылаясь на свою недогадливость. Перепелкин разъяренно отбросил ящик в сторону, угодив на середину двора, и гневным жестом велел мне поскорее выметаться с его законного места.

— Ведь застолбил же место, специально для дураков ящик положил, а они все равно идиотами прикидываются… — бормотал он, загоняя своего стального коня в закуток у забора.

Мне ставить машину было решительно негде, и я отогнала ее к магазину. А потом, купив минералки и пачку сигарет, неторопливо направилась к отделению милиции. Подумаешь, генерал какой выискался! Я его целый час жду, время свое драгоценное трачу, и ничего, а он из-за какого-то парковочного места такую бучу затеял! Вот пусть теперь сам сидит и ждет, пока я прогулочным шагом добреду до его кабинета.

— Побыстрее нельзя? — раздраженно поинтересовался участковый, лишь только я возникла на пороге. — Проходите, присаживайтесь…

Я покорно опустилась на стул и стала ждать каверзных вопросов. И они не замедлили последовать. Сержант полез в сейф, который открыл хитрым ключом с большой связки, достал оттуда красную пластиковую папку с надписью от руки: «Остапчук Валентин Кузьмич. Сигналы», раскрыл ее, покопался немного, вчитался и усталым голосом комиссара Катани спросил:

— Когда последний раз посещали свой дачный участок?

Как бы я ни ответила на этот вопрос, по-любому выходило, что на даче я появлялась в последний раз в момент убийства Людмилы Володиной. А больше туда ни разу не наведывалась. И он это отлично знал из «сигналов» Кузьмича. Потому и спрашивал.

— Четыре года назад, — как можно невозмутимее ответила я.

Я сказала это так, как будто это вполне в порядке вещей — иметь дачу и бывать на ней раз в пятилетку… Во всяком случае, мне очень хотелось, чтобы слова мои прозвучали именно так.

— Это как раз в тот год, когда закололи вашу соседку? — уточнил дотошный милиционер.

С фактами не поспоришь, и я вынуждена была согласиться.

— А не кажется ли вам, что тут прослеживается определенная закономерность? — прищурился сержант. — Как только вы, Рина Сергеевна, появляетесь в Заволжске, ваши соседи мрут от удара шампура в спину, как быки на корриде…

— Вы знаете, меня это тоже удивило, — доверительно подавшись вперед, шепотом сообщила я. — Но я хочу сразу заявить, что к этим убийствам не имею никакого отношения!

Участковый с сомнением посмотрел на меня и снова уткнулся в папку, а я вытянула шею, напрягла близорукие глаза и попробовала тоже заглянуть в бумаги. «Участковому инспектору сержанту Перепелкину. Копия: в прокуратуру России. Вторая копия: в международный суд по правам человека, третья — в ФСБ». Такая «шапка» начинала донос Кузьмича, из которого сержант Перепелкин в настоящий момент и черпал обличающие меня сведения. Дальше было так: «Настоящим письмом уведомляю, что гражданка Невская Рина Сергеевна по вполне понятным причинам избегает появляться на даче, принадлежащей ее мужу, Невскому Вадиму Анатольевичу. Следует отметить, что пренебрегать летним отдыхом на принадлежащих их семье шести сотках вышеуказанная гражданка стала сразу же после убийства гражданки Володиной Людмилы Семеновны, имевшей участок по соседству с Невскими. На лицо очевидная взаимосвязь между этими фактами. Требую разобраться в деле и наказать виновницу смерти Володиной гражданку Невскую, а мужа убитой, безвинно осужденного гражданина Володина Сергея Витальевича, освободить из-под стражи». Число, подпись.

Я сидела, раскрыв рот, и отказывалась верить своим глазам. Вот ведь Кузьмич, можно сказать, подкузьмил, навел тень на плетень… Выстроил какие-то идиотские взаимосвязи там, где их нет и быть не может. А теперь, когда и он пал жертвой шампура, меня обязательно заподозрят в этих двух убийствах… Хотя поди угадай, что там еще таится в этих его «сообщениях»! Может, покойник не меня одну подозревал в убийстве Люськи. Дорого бы я дала, чтобы хоть одним глазком глянуть на остальные его каракули… Господи, ну что тебе стоит! Пусть Перепелкин хоть папку, что ли, уронит, а я кинусь подбирать рассыпавшиеся по полу листочки, а заодно и суну в них нос…

* * *

Я не раз убеждалась, что горячие просьбы, посланные небесам от всего сердца, как правило, доходят до адресата. Вот и моя нескладная молитва была услышана. За окном раздался грохот и лязг, и во двор Отдела внутренних дел въехал «КамАЗ», груженный обрезной доской. Поискал, куда бы приткнуться, не нашел, сдал задом и остановился в непосредственной близости от вишневой красавицы — «девятки» участкового. Поглощенный записями Остапчука, сержант Перепелкин не видел этой угрожающей картины. Я же смотрела в окно со все возрастающим интересом. Вот водитель «КамАЗа» открыл окно, выставил локоть и стал ждать.

— А что вы делали в момент смерти потерпевшей Володиной? — не отрываясь от доноса, вкрадчиво спросил милиционер и замер, дожидаясь ответа.

Ждал и водитель «КамАЗа». Теперь он высунул голову из кабины и курил в небо, то и дело нетерпеливо поглядывая на двери ОВД.

— За столом сидела, — тихо произнесла я, неотрывно следя за страданиями шофера.

Вот он щелчком отбросил окурок, в последний раз взглянул на часы, решительно тряхнул головой и стал дергать какие-то рычаги в кабине. Кузов его большегруза плавно поплыл вверх, откинулся назад, и оттуда с диким грохотом посыпался «стройматериал», как абстрактно называл вот эти вот самые Галкины доски местный участковый. Обрезная доска вываливалась из кузова, по пути задевая вишневые бока сержантской машины и оставляя на них глубокие царапины. Сержант дернулся, почуяв неладное, резко обернулся к окну и на секунду замер с открытым ртом и недоверчиво выпученными глазами. Но это только на секунду, потому что уже в следующее мгновение Перепелкин ягуарьим скоком несся к оградке.

Он добежал до груды досок и поник головой, скорбно оглядывая урон, нанесенный строительным материалом капоту и бокам его некогда сияющей машины. Водитель «КамАЗа» неторопливо выруливал с территории Отдела, когда ему наперерез метнулась разъяренная фигура. Это жаждал справедливого возмездия за поруганную «девятку» сержант Перепелкин. У меня в голове пронеслась жуткая мысль: «А вот если бы душевный человек проявил чуткость и великодушно разрешил мне оставить на его парковочном месте «Ауди»?» Но я тут же отогнала нахлынувшее на меня ужасное видение прочь и снова глянула в окно.

В этот самый момент сержант Перепелкин, ухватив шофера за грудки, вытаскивал его из кабины. Шофер упирался, но медленно сдавал позиции. Можно было, конечно, досмотреть бой быков до конца, но я, пользуясь случаем, предпочла заглянуть в донос покойного Остапчука. Тем более что через приоткрытое окно мне все происходящее на улице было отлично слышно.

— Ты что, Леха, офанарел? — ревел обездоленный участковый. — Куда доски высыпал, козел?

— Так ты ж сам сказал везти на стройку века… — удивленно отвечал прокуренный басок.

— Домой ко мне везти надо было, там у меня стройка века! — надрывался лишенец.

— Так бы сразу и говорил… А то заладил «вещественное доказательство, вещественное доказательство»! — протянул все тот же басок. — Вот я и подумал, что раз доказательство, то к ментуре и надо везти. Тем более что здесь тоже ремонт идет… Смотрю, тебя все нет, а время-то уже поджимает, мне еще в совхоз ехать, вот я и ссыпал доказательство у забора, где место было…

— Кретин, вот кретин! — стонал участковый, но мне до него уже не было дела. Я схватила красную папку и стала жадно вчитываться в пасквили Валентина Кузьмича, которые тот без устали строчил на соседей.

Первой мне под руку попалась бумага про Виолетту Петровну. Помимо участкового Перепелкина с инсинуациями вздорного старика также имели возможность ознакомиться представители ФСБ, куда была направлена копия доноса. Со слов доносчика, Виолетта представала идейным вдохновителем черносотенцев и по совместительству главой баркашевцев. Вместе с Иваном Аркадьевичем, который тоже входил в эти националистические организации, она за столом под сливой каждый день методично разрабатывала планы охоты на идейных противников. Приводились даже отдельные выдержки из их бесед. «В.П.: «Сейчас охота не та стала… Жидковатая какая-то охота-то…» И.А.: «И не говорите, уважаемая В.П.! Раньше-то буквально с ног валила, такая, помню, была сокрушительная штукенция! А сейчас? Никакого тебе удовольствия…» В.П.: «Я вот думаю, надо будет на что-нибудь посущественнее переходить…» Из этого содержательного отрывка разговора доносчик делал вывод, что затевается новая волна резни иноверцев, и, возможно, в скором времени по России прокатятся еврейские погромы…

Следующее послание участковому посвящалось Симе Финкель. Копия была направлена в Интерпол и, как ни странно, тоже в ФСБ. Чтобы не повторяться, просто скажу, что все свои послания гражданин Остапчук помимо местного отделения милиции и различных других высоких инстанций обязательно направлял и в ФСБ. Видимо, покойный питал какую-то особенно трепетную любовь к этой серьезной организации.

Сима представала перед мысленным взором заинтересованных читателей эдаким Джеймсом Бондом в юбке. Оказывается, она является шпионкой МОССАДа, засланной в Заволжск, чтобы следить за Виолеттой Петровной и Иваном Аркадьевичем. Израильская разведка, дескать, давно раскусила эту парочку, вот и подослала своего человечка, чтобы устранить верхушку антисемитской организации. Попутно в задачи Симы входит внедрение агентов куда только можно. Первым агентом, как вы сами, наверное, догадались, является якобы сестра Симы по кличке «Розочка».

Максим Иванов прекрасно осведомлен о миссии своей супруги и даже оказывает ей всяческое содействие, потому что сам он тайный масон.

Я читала всю эту галиматью, и мне не давал покоя один-единственный вопрос: почему сержант Перепелкин до сих пор позволял разгуливать бдительному дедку на воле без смирительной рубашки? Он что, был на сто процентов уверен, что гражданин Остапчук не похитит из местного краеведческого музея гранатомет и не ринется, как Бэтмен, спасать мир от злодейского заговора? Впрочем, скорее всего, Перепелкин просто не хотел связываться с больным человеком…

Далее мне попалась докладная записка про дядю Юру. Всеобщий наш любимец обвинялся в скупке краденой техники у местных маргиналов и в хранении арсенала оружия в лодочном гараже. Видимо, диковатая мысль про неуплату налогов только недавно посетила бедовую голову стукача-общественника, и он еще не успел оформить ее документально.

Галка подозревалась в промышленном возделывании за сараем наркосодержащих культур, переработке оных и хранении получившегося продукта. Куда она потом девала эдакую прорву наркотиков, осведомитель не говорил.

— Вот подонок, так тачку изуродовал… — раздалось у меня за спиной.

В кабинет, пошатываясь, входил раздавленный горем сержант. Я тут же сунула на место толстенькую пачку пасквилей и сделала вид, что старательно изучаю Уголовный кодекс, который лежал на краю стола. За переживаниями участковый, видимо, позабыл, что у него в кабинете кто-то есть, и встрепенулся от неожиданности, когда я повторила, четко проговаривая слова, ответ на давешний вопрос:

— Говорю же вам, сидела за столом и ела шашлыки!

— Какого черта… — пробормотал он, но потом, должно быть, вспомнил, кто я такая и зачем расселась на его стуле, и не очень-то любезно закончил: — Ладно, катитесь, что ли, домой…

И я отправилась домой. По дороге к машине не переставая думала, как, должно быть, трудно жилось покойнику. Бедный, бедный Валентин Кузьмич! Не представляю, каково это — жить, когда тебя сплошь и рядом окружают шпионы, убийцы, организаторы экстремистских течений, производители наркотиков и даже один масон. Но справедливости ради надо заметить, что смех смехом, но кто-то же из наших любезных соседей все-таки воткнул шампур в спину старику. А перед этим заколол Людмилу Володину… Но тогда что же получается? Выходит, одно из предположений убитого доносчика — чистая правда?

* * *

На мой взгляд, стоило в «Шанхае» повнимательнее присмотреться ко всем подозрительным личностям. Дед-то был, оказывается, вовсе не параноик, а просто наблюдательный человек. Решила понаблюдать и я. Согнав Алиску и Бориску с топчана, улеглась на нем сама и прикинулась эдакой загорающей дачницей. Дело в том, что топчан находится в непосредственной близости от Виолеттиного забора. А у забора как раз и стоит та самая слива, под которой так любят посидеть за кружечкой пива хозяйка и ее гости. В этот раз за столом под сливой восседали не только Виолетта Петровна и Иван Аркадьевич, но и крепкий молодой мужик, в котором я с трудом признала некогда субтильного и застенчивого сына хозяйки Женьку.

Они дружно потягивали пиво из литровых кружек и вели неспешную беседу. Но по мере того, как содержимое пластиковой бутыли убывало, страсти за столом накалялись.

— Мам, ну ты же обещала еще месяц с Володей на даче посидеть, — умоляюще говорил крепкий Женька.

— Мало ли, что я обещала, — отрезала старуха. — Я на работу выхожу…

— На какую работу? — опешил сын. — Мы же решили, что ты не будешь работать, а станешь помогать нам с Вовкой. А мы тебе доплачивать будем. Ведь весь этот год давали тебе денег, тебе что, мало?

Разговор принимал не относящийся к делу, но довольно интересный оборот, и я осторожно повернула голову в сторону соседской сливы и приоткрыла один глаз. Бабка прикурила сигаретку и удивленно вскинула левую бровь.

— Какие деньги вы мне давали? — ровным голосом спросила она, выпуская дым из ноздрей. — Я никаких денег в глаза не видела… Иван Аркадьевич, о каких деньгах он говорит?

Загнанный в угол гость поежился под перекрестными взглядами соседей по столу и невразумительно ответил в том роде, что он вообще понятия не имеет, о чем идет речь.

— Вот и я не понимаю, о чем идет речь, — подхватила хозяйка. — И вообще, я эту дачу продавать буду. Мне жить не на что, да и ремонт я хочу сделать.

— А как же Вовка? — начиная закипать, тихо спросил Женя. — Он же твой внук… Ему кроме этой дачи и поехать летом некуда. Здесь воздух, река, мальчишка на глазах крепнет…

— Вот только не надо! Мой внук, а ваш сын! — завелась и бабка. — Вот сами о нем и думайте! А мне ремонт надо делать. Я хочу евро. Думаете, раз вся квартира тридцать два метра, так и ремонт европейского уровня мне не нужен? И денег я не помню, чтобы вы мне давали, не надо врать!

Старуха уже кричала в голос, привлекая внимание соседей. И тут она запустила в оппонента матерной тирадой, поражая замысловатыми предложениями не только своего приятеля Ивана Аркадьевича, но и воробьев, что до этого крутились у стола, а теперь испуганно порхнули в разные стороны. Сын примирительно поднял руки над головой, как бы капитулируя, и, с трудом сдерживаясь, сказал:

— Тихо, мама, не шуми, мы сами тебе ремонт оплатим. Только дачу не продавай. Хотя бы ради Вовки.

И вот в этот самый момент я поняла, как я люблю свою свекровь. Зинаида Семеновна, матушка Вадима, никогда в своей жизни не лезла в наши дела. Если нужна была помощь, мы всегда могли к ней обратиться и были уверены, что нам не откажут. Да и эта дача по большому счету принадлежала не Вадьке, а именно Зинаиде Семеновне. И мы могли приезжать сюда когда захотим и оставаться здесь так долго, сколько сочтем нужным, а чтобы такие разговоры заводить, до этого Зинаида Семеновна как-то не додумалась, хотя, конечно, Поля Верлена не читала по памяти…

Но, видимо, такую чудную свекровь мне ниспослали небеса за все те мучения и испытания, сквозь которые я прошла с матушкой своего первого мужа. Татьяна Викторовна очень любила руководить. К тому же она была страстная огородница и при этом выдумщица и затейница, каких свет не видывал.

Помню, как-то придумала она, что сажать картошку по старинке, опуская клубни в выкопанную ямку, это не современно. А гораздо прогрессивнее класть клубенек на землю и сверху присыпать ведром чернозема. Так и картошка вырастет отборная, и участок повыше поднимется. Ближайший к ее участку чернозем обнаружился лишь в лесу. До леса же было пятнадцать минут ходу быстрым шагом. Это если с пустым ведром. А если с ведром, полным земли, то тащиться можно было и целый час.

Сообразительная женщина, опасаясь сорвать спину и заработать выпадение всех внутренних органов разом, вооружилась тележкой, мне же, как молодой и здоровой, сунула в руки пару ведер. Так мы и сновали туда-сюда, пока не перетаскали всю землю из лесу на картофельное поле Татьяны Викторовны. Картошечки я, помнится, так и не попробовала, потому что после аграрных экспериментов провалялась полгода в больнице. Последствия этого ноу-хау, изобретенного моей, к счастью, бывшей свекровью, мне аукаются и по сей день.

Между тем Виолетта Петровна все никак не могла успокоиться и что-то бормотала себе под нос, а Иван Аркадьевич трусливо молчал, потягивая из высокой кружки пенную жидкость. И я подумала, что эта парочка друзей-приятелей ну никак не может возглавлять националистическую организацию. Аркадьевич — откровенный трус, а Виолетта — просто распоясавшаяся нахалка, которой никто никогда об этом не говорил, хотя и следовало бы.

— Что-то «Охота» жидковата стала, — вдруг обронил гость, благоразумно меняя тему разговора, пока хозяева окончательно не передрались между собой. — Разбавляют они ее, что ли?

Подняв кружку на уровень глаз, дед поболтал имеющийся в ней напиток, приглашая друзей к нему присоединиться и поругать пиво «Охота». Так вот она, та самая фраза, которая заронила подозрение в смятенную душу Валентина Кузьмича! Старый доносчик, подслушав что-то загадочное, вникать не стал. Итак, первый, националистический, заговор на глазах рассыпался как карточный домик.

* * *

Я сразу потеряла интерес к процессу загорания, поднялась с топчана и отправилась посмотреть, что делают остальные фигуранты доносов покойного. Галина руководила разгрузкой новой партии досок. Она стояла перед грузовиком и, бросая на Симу полные холодного презрения взгляды, командовала:

— Славик, к калитке сгружай! Давай не останавливайся, пока на нас снова поклеп не навели…

Сима чистила морковку и не обращала на шпильки в свой адрес ни малейшего внимания. Она беседовала с Максом. Рассказывала, как ее тетушка мадам Бибер однажды покупала на Привозе рыбу. При этом беременная, не жалея красок, живописала, что говорила покупательница и что ей на это отвечала продавщица. И как, в конце концов, мадам Бибер плюнула в бесстыжие глаза обнаглевшей торговке и купила рыбу на соседнем лотке.

— Как говорят в Житомире, жадность фраера сгубила… — закончила свое повествование рассказчица.

Вдруг Макс отложил ножик, которым строгал палочку, и стремительно скрылся где-то в доме.

— Ну вот опять! — воскликнула Сима и в сердцах швырнула недочищенную морковину в кастрюлю с водой, подняв фонтанчик брызг.

Кроме Макса, все соседи вели себя вполне обычно, и ничего подозрительного я не заметила. Однако и Симин муж, как бы ни было странно на первый взгляд его поведение, не выказывал никаких явных признаков принадлежности к тайной организации вольных каменщиков. То, что он вскочил и убежал, еще не доказывало его вины и коварных намерений. Может, у парня просто живот скрутило…

Я повернулась в сторону реки и обмерла: дядя Юра, озираясь по сторонам, пробирался к лодочному гаражу, который стоял у забора, вплотную примыкая к дороге. Вот оно! Наверное, пошел проведать свой арсенал и при этом боится быть застигнутым врасплох…

Я тут же вышла на проспект Финкелей и, беззаботно насвистывая, двинулась к реке. У забора дяди Юры замедлила шаг и стала всматриваться между зеленых крашеных досок, стараясь разглядеть, что происходит в районе гаража. Собаки радостно завиляли хвостами, приветствуя хозяина. А дядя Юра, убедившись, что никто за ним не наблюдает, нырнул в ангар и стал лязгать там чем-то железным. Небось затворы у автоматов проверяет, решила я и стала искать щелку, чтобы не только слышать, но и видеть то, что творится в подозрительном гараже. Ньюфаундленд и сенбернар тут же насторожились и замерли в боевых стойках. Только я выбрала приемлемую наблюдательную позицию, как вдруг железная дверь распахнулась и из нее в мою сторону высунулась рука с лопатой.

— На вот, держи, — приказал голос дяди Юры.

Я ужасно боялась собачьих зубов и все равно послушно приняла лопату, просунув руку между штакетинами забора, но со стороны участка кто-то тоже ухватился за деревянную ручку лопаты. На меня глянуло, вынырнув из-за кустов смородины, удивленное лицо Вадима, и любимый тревожно произнес:

— А ты что здесь делаешь?

Я тут же забыла про собак и ужасно расстроилась. Все ясно. Достали лопату, чтобы арсенал выкапывать. Автоматы, гранатометы, гаубицы, ящики с патронами и связками лимонок… Что там еще имеется на вооружении современной армии? Неужели Вадька в сговоре с коварным скупщиком краденой техники и торговцем оружием дядей Юрой, который вот уже много лет ловко прикидывается душой «шанхайского» общества?

Я хмуро посмотрела по сторонам. Темное небо нависло над головой свинцовыми тучами, водную гладь затянуло отвратительной зеленой ряской. И как мне могло нравиться в этом зловещем месте, где все пропитано запахом железа и смерти? Что тут думать? Прижать их, голубчиков, к стене, чтобы не смогли отвертеться… Пусть хоть мне правду скажут.

— А ты что здесь делаешь с лопатой? — грозно сдвигая брови к переносице, спросила я. — Ты же болеешь!

— Червей мы копаем, — без запинки ответил любимый, не спуская глаз с удаляющейся спины дяди Юры и бегущими за ним собаками. Заядлый рыбак с ведром в руке мелькнул в последний раз у дома и скрылся за углом. — Для завтрашней рыбалки, — продолжал оправдываться Вадим. — Вот сейчас накопаем, и я снова лягу в постель. А то что-то горло побаливает…

И я ему тут же поверила. От сердца отлегло, небо поголубело, а река сразу же снова стала чистой и прозрачной, как слеза комсомолки.

— А вот что делаешь ты около лодочного гаража? — вдруг начал багроветь Вадим. — За мной следишь?

Мне пришлось в общих чертах, шепотом поведать о допросе в местном ОВД, о красной папке и о тех подозрениях, которыми я заразилась от наблюдательного Валентина Кузьмича.

— Что за чушь! — засмеялся Вадька. — У дяди Юры в гараже лопаты хранятся… А из оружия имеется только грибной нож.

— Ага, а как же быть со скупкой краденого? — не сдавалась я.

Любимый пристально всмотрелся вдаль, кинул быстрый взгляд в глубь участка и велел:

— Давай заходи, пока дядя Юра не видит…

Я нырнула в калитку и бегом устремилась к лодочному гаражу. Прошмыгнула в приоткрытую Вадькой дверь и не сразу разобрала, куда я попала. А попала я, судя по всему, в мастерскую чокнутого механика. Ведь если бывают лаборатории чокнутых ученых, где они, сгибаясь под тяжестью интеллекта, сутки напролет вершат свои гениальные открытия, то, значит, должна быть и мастерская гениального до сумасшествия механика.

Все углы лодочного гаража оказались завалены какими-то приборами, агрегатами и неопознанными деталями сложной формы. Пол усыпан металлическими стружками, гирляндами, свисающими с мудреного станка, стоящего в правом углу. На стенах, пришпиленные кнопками, висели чертежи на миллиметровой бумаге, а в центре помещения возвышалось некое подобие моторной лодки на стальном пьедестале.

— Вот смотри, дядя Юра сейчас сооружает самоходную лодку на воздушной подушке. И для этого скупает у всех подряд разный железный хлам. Ему все в деле сгодится…

— Слушай, Вадь, а почему дядя Юра не женится? — ни к селу ни к городу спросила я. Спросила просто потому, что этот вопрос уже давно не давал мне покоя. Любимый пожал плечами и насмешливо поинтересовался:

— А ну-ка вспомни, что ты мне сказала, когда я притащил домой зимнюю резину?

— Уноси немедленно этот кошмар куда угодно, вот что я тебе сказала, — честно призналась я.

— А теперь представь, что в дом приносят не только четыре колеса, но и весь автомобиль в разобранном виде. Причем не один… Раскладывают по подоконникам, столам и полкам шкафов инструменты и детали, поливают пол машинным маслом и при этом не велят ничего трогать. И какая женщина это выдержит?

Я согласилась, что да, ни одна не выдержит. И любимый, посмеиваясь над моими дикими подозрениями, вывел меня из гаража на воздух.

— Вон, беги скорее, Галка за сарай пошла, — усмехнулся Вадим, спускаясь к реке и приступая к раскопкам червей. — Может, хоть ее на чистую воду выведешь…

А что он думает — и побегу. И, между прочим, выведу.

* * *

Галка как раз закончила руководить разгрузкой пиломатериалов и неторопливо направилась за сарай, вооружившись ножницами и целлофановым пакетом.

Я куницей проскользнула в калитку на участок к соседям и стала красться вдоль сарая, соблюдая безопасную дистанцию. Вот Галка зашла за сарай, вот наклонилась и стала стричь верхушки побегов на любовно возделанной делянке с загадочными буровато-голубыми растениями, складывая настриженное сырье в пакет. Я пробралась за сарай и, выбирая место для наблюдения, случайно наступила на какую-то суковатую палку. Та больно стукнула по голени и громко хрустнула под моей неловкой ногой. Галка тут же вскинула голову и настороженно посмотрела в сторону сарая. Я затаилась. Но соседка уже шла ко мне, чтобы выяснить, в чем там дело. Отступать было поздно, и я приготовилась встретиться с противником лицом к лицу.

Галина заглянула за угол и с удивлением наморщила лоб.

— Ты-ы? — изумленно протянула она.

— Галь, давай начистоту, — пошла я на пролом. — Что это за наркотик ты выращиваешь?

— Да ты что, мать, совсем, что ли, умом поехала? — удивилась соседка. — Это я Кузьмичу для смеху сказала про наркотик, когда старый дурак, прости мою душу грешную, привязался как банный лист, что у тебя там такое растет, да что такое растет. Вот я и наврала ему, что это новый, морозоустойчивый, озимый сорт опийного мака… Он что, и тебе уже успел доложить?

Я неопределенно пожала плечами, а Галка, подсмеиваясь над моей легковерностью, поведала, что вот уже три года как работает в японском ресторане «Токийская сакура». Шеф-поваром. Она прошла серьезную переподготовку у лучших мастеров японской кухни и решила посвятить свою жизнь рису, сырой рыбе и водорослям. От них хотя бы не полнеют. До этого, насколько я знала, Галина верховодила процессом приготовления пищи в русском ресторане «По щучьему веленью» на Таганке и на гурьевской каше да на расстегайчиках с семгой успела так разъесться, что еле пролезала в двери троллейбуса. Именно поэтому несчастная женщина и порвала всяческие отношения с мучным и жирным, которое с утра до ночи окружало ее на работе. Но, странное дело, желаемый результат все не приходил, и Галка, ужасно страдая от своей полноты, продолжала по утрам просить дочку Дину завязать ей шнурки на ботинках.

И вот однажды в «Токийскую сакуру» пожаловали японские партнеры, которые поставляли на российский рынок экзотические японские приправы и специи. Глава делегации, худой мелковатый мужичок по имени Камадаси-сан, долго смотрел раскосыми глазами на расплывшуюся спину шеф-повара, а затем подошел к Галине и с самурайской прямотой спросил:

— Зачем вы, Галя-сан, так много кушаете?

— Да что вы, Камадаси-сан, — замахала руками Галка, чуть не плача от обиды. — Да я, можно сказать, совсем ничего не кушаю… Все на диетах сижу, и ни одна не помогает…

Покивал японец головой, поцокал языком и говорит:

— Со следующей поставкой специй, Галя-сан, пришлю я вам растение одно…

И по-своему, по-японски, произнес сюсюкающее ласковое слово, которое Галка так и не запомнила, хотя старательно пыталась повторить целых шесть раз. Но благодетель из Страны восходящего солнца лишь тактично улыбнулся, посоветовал не мучиться и перевел мудреное название на русский язык как «худобинушка».

И, что самое интересное, ведь не обманул, прислал-таки волшебную травку в горшочке. И инструкцию по приготовлению чудодейственного настоя к посылке приложил. Но вся тонкость этого растения заключалась в том, что похудательную свою силу трава имеет только первые три часа после сбора. А потом превращается в обыкновенное сено. Вот Галина и засадила «худобинушкой» все подоконники в городской квартире, а с началом летнего сезона засеяла деляночку в неприметном месте дачного участка, чтобы спасительное растение всегда было под рукой. А старый кляузник принял ее шутку за чистую монету…

Так, приехали. Одна, понимаешь, шутница, второй параноик со стажем, а я, как всегда, со всех сторон выгляжу идиоткой. И поделом мне. Не буду верить фантазиям больного человека. Ничего не скажешь, интересно жил гражданин Остапчук в своем вымышленном мире. И в кино ходить не надо. Сам себе историю придумал, злодеев наметил среди ближайших соседей, что не знал, то домыслил, а через день уже, глядишь, свято верит в свой вымысел. А потом, что особенно приятно, сам же их, злодеев этих, и разоблачает…

Галка снова вернулась к своим посевам и продолжила состригать сизые венчики и аккуратно складывать их в мешок.

— Ты нашла, с кем пошутить, — сердито пробормотала я, досадуя на себя, на покойника и на Галку одновременно.

— Да что я, Кузьмича, что ли, не знаю? — беззаботно откликнулась та. — Чем глупее ему соврешь, тем скорее он поверит. Настрочит донос куда следует и сразу успокоится. А то промолчишь, не скажешь ничего, так он и будет ходить, высматривать, вынюхивать, привлекая своим таинственным видом всеобщее внимание. А народ у нас сама знаешь какой. До чужого добра жадный. Как прознают, в чем тут дело, так всю мою японскую травку за одну ночь и повыдерут с корнем…

Соседка бережно встряхнула свой кулек, заглянула внутрь его, удостоверилась, что нужное количество сырья собрано, и, убирая ножницы в карман, добавила:

— Много их, желающих похудеть-то…

Немного помолчала, поглаживая рукой побеги, вскинула голову, пронзительно посмотрела прямо мне в душу и закончила:

— А рассказываю я это только потому, что тебе, Ринка, худеть больше некуда, а так ни за что бы не сказала…

Обратно к дому я брела, понуро свесив голову на грудь и сшибая ногой одуванчики. И здесь пролет по всем позициям. Это что же, у меня остается только агент МОССАДа Сима с масоном Максом? Н-да, богатый выбор, ничего не скажешь. Но, однако, как ни сомнительны эти варианты, они тоже требуют тщательной проверки…

* * *

Этим утром на соседнем участке стихов не читали. То ли Виолетта Петровна была не в настроении, то ли, как грозилась давеча, уже уехала в Москву. Я решила посадить цветочки и уселась на грядке, краем глаза наблюдая за детьми. Малыши предавались своему любимому занятию — ловили ящериц. Когда охота увенчалась успехом, Алиска и Бориска принялись делить добычу. В конце концов, Бориска присвоил себе заднюю, наиболее ценную на Борькин взгляд, часть рептилии. В то время как Алиска вырывала ее у брата из рук, передняя половина сумела спастись бегством. Я углубилась в посадки и пропустила тот момент, когда Алиска каким-то чудом отвоевала хвост у братца и сейчас возила эту деталь ящерицы в кукольной прогулочной коляске. Странно, чтобы Бориска добровольно расстался со своей добычей? Быть такого не может. Но ни воя, ни шума драки я не слышала, значит, отдал хвост сестрице сам. Это могло произойти в одном-единственном случае — если только мальчишка нашел себе занятие поинтереснее…

С трудом разогнув онемевшую спину, я зашла в дом и увидела, что племянник сидит за столом и, высунув язык от усердия, что-то рисует цветными карандашами в маленькой красной книжечке. Характерной такой книжечке, отлично знакомой каждому гражданину России, достигшему четырнадцати лет. Ведь если мне не изменяет память, теперь паспорт выдают именно в этом возрасте? Перед Бориской стоит мое косметическое зеркало, а он смотрится в него и самозабвенно рисует, рисует…

Подкравшись сзади, я заглянула племяннику через плечо и обомлела. Борька, аккуратно срезав ламинат лезвием, старательно воспроизводил свой автопортрет в чьем-то паспорте, а именно в том самом месте, где когда-то красовалась фотография его законного владельца. Ржавое лезвие «Нева» валялось тут же, на столе, а вот самой фотографии нигде не было видно. Зато под столом сидела наша колли и удовлетворенно облизывалась.

Первая мысль была про паспорт: «мой!» Но потом я взглянула на застегнутую сумку, что висела на вешалке у двери, и у меня отлегло от сердца. Уф, пронесло, кажется, паспорт все-таки не мой! Как я повесила сумку с документами на крюк под потолком, так она там и висит. Потом подумала про Вадима, и тоже стало как-то не по себе. Но тут я увидела рядом с мазней племянника каллиграфическую надпись: «Гадованюк Эдуард Эдуардович» и немного успокоилась. Хорошо хоть не наш документ поганит, а чужого Гадованюка.

— Бориска, паразит, ты что делаешь! — страшным голосом прошептала я.

Ребенок, конечно же, испугался и тут же принялся реветь. Уж я его и успокаивала, и обещала не ругать, если честно признается, откуда стянул документ, но Борька только рыдал во весь голос, размазывая слезы по сопливой мордахе. Вадим, накрывшись одеялом с головой, беспробудно лечился сном, Янка смотрела в своей комнате телевизор. Где-то через полчаса дочь не выдержала, кубарем скатилась по лестнице и влетела в столовую, держа в руках белоснежный ремень с массивной анодированной пряжкой, усыпанной стразами.

— Если ты, поганец, сию же секунду не скажешь, о чем тебя спрашивают, я излуплю твое хилое тельце вот этой самой пряжкой, как спартаковец армейца, ты меня знаешь!

Угроза моментально подействовала. Видимо, Бориска и впрямь отлично знал свою двоюродную сестрицу и ее широкие возможности. Всхлипывая и утираясь рукавом, он повел меня туда, где обнаружил свою находку. При этом малыш то и дело опасливо косился на Янку, которая, поигрывая ремнем, неотступно следовала за нами, и тихо говорил:

— Я же его нашел… Я же не укгал… Пгосто я хотел быть тоже с документами… Вот сами будете виноваты, если меня милиционегы на улице остановят, а я без паспогта…

Племянник подвел нас к столу на лужайке, где давеча пировал весь «Шанхай», и показал под пластиковый стул, на котором сидел покойный общественник.

— Вот где я нашел свой паспогт, котогый вы у меня отобгали… — горько сказал Борис.

Мальчик в последний раз шмыгнул носом, смерил нас с Янкой обиженным взглядом и, независимо засунув руки в брюки, направился к выгребной яме. Думаю, там он решил отвести душу и взамен конфискованного сокровища разжиться чем-нибудь не менее полезным.

— Слушай, Янка, как же Перепелкин осматривал место происшествия, если пропустил такую важную улику, как паспорт?

— Да ладно, мам, не парься! — ловко продевая белый ремень с анодированной пряжкой сквозь шлевки джинсовых штанов, отозвалась дочь. — Темно же было, да и за помин души покойника выпить хотелось…

Это что же получается? Важные улики прямо у себя под носом не замечаем? А если сержант так же, как собирал вещественные доказательства, и все следствие вести будет? Эдак мы с его легкой руки к осени все за решеткой окажемся…

Я еще раз заглянула в оскверненный Бориской документ и подумала, что лучше его в милицию не отдавать. А то расстроенный предстоящим кузовным ремонтом участковый придерется к тому, что фотография срезана, меня же еще и оштрафует… А господину Гадованюку в следующий раз будет наука — нечего удостоверения личности разбрасывать где попало…

Минуточку, а ведь судя по тому, где он валялся, паспорт выпал из кармана покойного Валентина Кузьмича. Так вот о чем пенсионер хотел сообщить куда следует, воспользовавшись нашим сотовым телефоном! Ну конечно, бдительный старик нашел чужие документы и решил их сдать в отделение милиции. Это вполне в его духе. А я вот сдавать не буду, просто выкину на помойку, и все. Так проще. Чтобы лишних вопросов никто не задавал…

* * *

— Йосю скрали! — вдруг донеслось со стороны дороги. — Макс, ну что ты сидишь в туалете! Йосю убивец скрал, а ты по туалетам разгуливаешь!

Я кинулась на крик и увидела, что Сима стоит посреди проспекта Финкелей и, раскачиваясь из стороны в сторону, рвет на себе волосы. Голосит и рвет. Рвет и голосит. А от деревянной будочки в конце участка к дому не торопясь направляется Макс, на ходу прилаживая к ржавой тяпке новую ручку. Отец украденного Йоси неспешно прошел через заросший огород, вразвалочку приблизился к коляске и, не останавливаясь, на ходу заглянул в нее. В недоумении пожал плечами и скрылся в доме.

На дорогу высыпали все жители «Шанхая» и наперебой стали выдвигать гипотезы и давать советы. Сима рыдала в голос, заклиная мужа сказать или сделать хоть что-нибудь.

— Это тот, который Кузьмича зарезал! — в ответ на ее просьбы вдруг убежденно выкрикнул Макс, выглядывая из верхнего окна, но почему-то не спускаясь вниз, чтобы предпринять разыскные действия.

— Кошмар какой-то! Такой разгул преступности в отдельно взятом поселке! Надо с этим что-то делать! — горячился Иван Аркадьевич.

— Бардак! Детей средь бела дня из кроваток воруют, — поддерживал его Вадим.

— Симочка, миленькая, не плачь, тебе нельзя волноваться, — успокаивала несчастную мать Галка.

Славик уселся в свой «УАЗ» и звал родственников похищенного ребенка немедленно ехать в Заволжск и писать заявление участковому Перепелкину. Алки с Толиком не было — наверное, ушли на пляж. И тут среди криков, слез и суматохи раздался спокойный детский голос:

— Это Алиса Иосифа взяла.

Я тут же подбежала к Инульке, которая, произнеся эти страшные слова, как ни в чем не бывало продолжала сидеть на скамейке у своего дома и читать Александра Дюма, и стала трясти ее за худенькие плечи.

— Что ты сказала, повтори! — исступленно кричала я.

Девочка отложила книгу, убрала с плеча мою руку и строго продолжала:

— Я сама видела, как Алиса посадила Иосифа в кукольную коляску и повезла его в сторону реки. Тетя Сима, вы же на дороге сидели, они мимо вас проезжали, разве вы не заметили?

Я не слышала, что ответила Сима, потому что семимильными шагами уже неслась в указанном направлении. Но только я разогналась, как тут же пришлось тормозить. Алиска и не думала располагаться со своей новой игрушкой у воды, а тем более купать малыша, чего я больше всего опасалась. Она построила шалашик из реденьких веточек прямо в кустах у поворота к реке. Расстелила кукольное одеяльце и на него усадила довольного Йосю. Малыш благоговейно перебирал выложенные перед ним ромашки и одновременно с этим, задрав толстенькую ножку в перевязочках, пытался дотянуться беззубым ртом до большого пальца правой ноги.

Алиска сидела на корточках перед входом в шалашик и строго говорила:

— Не надо, Йося, ноги в лот блать… Так холосые майчики не деают… Так деают тойко пьохие майчики. Вот будес пьохим майчиком, я тебя снова домой отвезу…

— Алиска, ты что наделала? — заорала я.

Девочка тут же насупилась, а краденый Йося заревел.

— Ты знаешь, что сейчас с тетей Симой творится! — продолжала ругаться я, вынимая отбивающегося Йосю из его укрытия. — Она же с ума сходит!

— И ничего она не сходит, — пробурчала Алиска, медленным шагом двигаясь за мной по тропинке и волоча позади себя коляску. — Не нузен ей Йося. Она все влемя на дологе сидит, лазговаливает. А дядя Макс что-то мастелит. Вот я и повезла Йосю плилоду смотлеть…

* * *

Итак, орущего Йосю вернули задумчивому папе, а мама малыша села переживать это драматическое событие на свою табуретку у калитки. Все утро в нашем уголке дачного поселка только и разговоров было, что о хулиганском поступке Алиски. Знали бы они, что Бориска натворил! Но я никому не рассказывала, как отличился племянник. Это дело наше, семейное. Ну и господина Гадованюка, само собой. Я развела мышат по комнатам, расставила по углам и строго-настрого наказала стоять так до обеда. А сама отправилась обсудить с любимым волнующие меня вопросы.

Наличие паспорта незнакомца под стулом убитого Валентина Кузьмича, на мой взгляд, в корне меняло картину преступления. Теперь как возможного убийцу следовало искать не только среди соседей, внесенных в «черный список» сержанта Перепелкина, но и среди их гостей мужского пола.

— Слушай, Вадь, а вдруг этот Гадованюк — Алкин Толик? — спросила я, присаживаясь на краешек постели. — Может, он специально назвался вымышленным именем, чтобы заморочить девушке голову. Вон этот Эдуард Эдуардович, — пролистнула я паспорт, — жену имеет, Светлану Николаевну. И по возрасту вроде бы подходит. Толику лет тридцать пять есть?

Любимый молчал, делая вид, что спит.

— Ну да, около того, — за него ответила я. — И Гадованюк как раз семьдесят второго года рождения… Эх, жалко, фотографию Бориска Джейке скормил, а то бы я их сравнила… Ты поедешь сегодня к участковому?

— О-ох, умираю, — простонал любимый.

Как вчера червей копать — так он здоров как бык, а как на допрос ехать — так у него, видите ли, сил нет. После заплыва в ночи Вадька придумал, что не на шутку простудился, и теперь объявил, что будет лежать в кровати и болеть. Если, конечно, не идет на рыбалку. Термометр показывал тридцать шесть и девять, но Вадим уверял, что это и есть та самая температура, с которой начинается острое воспаление легких. Я с ним не спорила. Гораздо проще самой перенести ветрянку, бронхит и диарею, причем одновременно, чем убедить мужчину, что его воспаление легких, от которого он сейчас умирает, — обыкновенный аллергический насморк.

— Понятно. Значит, так. Подойду к нему и спрошу: «Вы, Толик, не теряли ли случаем паспорт на имя Эдуарда Гадованюка?» — развивала я свою мысль, не обращая внимания на стоны мужа. — Хотя нет, спрашивать нельзя, может неудобно получиться… А как ты думаешь, это он Кузьмича заколол?

— Дай молочка горяченького! — взмолился любимый, в изнеможении прикрывая рукой глаза.

Вот всегда так. Только я с ним начинаю говорить о деле, Вадька тут же переводит разговор на отвлеченные темы. Дождется, что наступит осень, тогда болеть некогда станет. Надо будет в КПЗ собираться. Скрипнула входная дверь, и в дом просунулась голова Галины.

— Тук-тук-тук, есть кто живой! — пошутила соседка.

— Заходи, Галка, присаживайся, — радушно отозвалась я из спальни. А сама торопливо засунула гадованюковский паспорт в задний карман джинсов. — Чайку попьем…

Галка впорхнула в кухню, устроилась за столом и, светясь от гордости, спросила:

— Слышишь?

Я прислушалась. За окном равномерно стучали, будто заколачивали гвозди.

— Слышу, — кивнула я.

Галка радостно улыбнулась и пояснила:

— Это Славик новый забор делает. Я только заикнулась, что надо бы хороший забор поставить, а зятек тут как тут. Вчера купил машину бруса, а сегодня взялся за работу. «Я, говорит, буду не я, если сегодня к вечеру вам, мама, забор не обеспечу!» Золото у меня зять, не то что этот… философ, прости мою душу грешную…

Галка понизила голос и доверительно зашептала:

— Я как только подумаю, что Дина могла за него замуж выскочить, честно тебе скажу — мне аж страшно становится… По-моему, они с Симкой два сапога пара… Твой-то что, болеет? А ты его керосинцем разотри, все как рукой снимет. Верное средство, точно тебе говорю. Еще бабушка моя всю семью керосином лечила, и никакого «Панадола» не надо было. Ну ладно, хватит рассиживаться, пойдем покажу, что там Славик наработал…

* * *

Забор, который начал делать Славик, обещал быть прямым и длинным, как железнодорожное полотно. Штакетины он клал одна к одной, ровно и красиво. Рядом с мужем стояла Дина и любовалась его работой. Макс кидал раздраженные взгляды на умельца со своего крыльца, где, устроившись на ступеньках, вырезал какую-то дудку.

И, что интересно, за все это время никто, ни один человек и словом не обмолвился про убийство Кузьмича. Может быть, соседи считали нетактичным обсуждать эту тему, а может, опасались высказывать свои догадки насчет возможного убийцы, боясь обидеть присутствующих. В общем, каждый говорил о своем.

Галка с Диной на два голоса нахваливали работящего Славу, Макс тихонько, себе под нос, нелестно комментировал работу заборостроителя, а Сима, ни к кому не обращаясь, рассказывала, как готовит национальное одесское блюдо «боршть» ее тетя Рива из Конотопа. Она снова чистила картошку. И тут я вспомнила, что все десять кило картошки, которые мы закупили в «Ашане», безвозвратно испорчены растворителем.

— Сим, а где вы картошку берете? — не к месту спросила я, перебив повествование как раз в тот момент, когда очередь дошла до морковки, пережаренной с лучком и приправленной томатной пастой с растертым в ней болгарским перцем.

— Вы себе понимаете, именно растертым, а не… Чито? — прервав повествование, растерянно прищурилась она.

— Картошку, говорю, где покупаете? — повторила я. И пояснила: — Я смотрю, у тебя ее много, каждый день по ведру чистишь…

— Ну так я же каждый день и кушаю, — резонно заметила Сима.

— А покупаешь-то где?

— А там… — махнула она рукой.

Наверное, таким образом я еще долго могла выспрашивать у Симы историю происхождения картошки, но тут мне на выручку пришла Галка.

— Да Василек Со Свалки картошку приносит, — охотно ответила она на мой вопрос. — Ведро за бутылку отдает. Ты Василька-то помнишь?

Да кто же не помнит Василька? Молодого паренька, что круглый год живет на даче, шифруясь от армейского призыва. При этом сидеть без дела Василек не может — постоянно придумывает себе какое-нибудь занятие, которое наверняка подскажет путь к быстрому и легкому обогащению. То засадит все свободное пространство вокруг своего дома грибницами белых и подосиновиков, чтобы потом их морозить и сдавать в элитные супермаркеты, то примется разводить лягушек для ресторанов. Помню, однажды Василек вызвался зимой сторожить наш дачный поселок — мечтал накопить денег и купить корову, чтобы летом продавать молоко дачникам.

Видимо, именно с целью собрать деньги на корову Василек и проехал как-то раз холодным январским днем на грузовике по поселку, вытаскивая из вверенных ему для охраны домов все мало-мальски пригодное для продажи и укладывая в кузов машины.

Приехавший на зимнюю рыбалку дядя Юра нашел разоренные дома и вусмерть пьяного сторожа в доме. Недопроданные остатки добра были свалены в углу его ветхого жилища. Потом жулика били всем поселком, а халабуда его вдруг как бы сама собой загорелась, оставив грезившего о корове мечтателя без крыши над головой. С тех пор участок его зарос бурьяном и чернел сожженным остовом дома, а сам Василек бродил по Заволжску, время от времени прибиваясь к одиноким дамам. А теперь вот, говорят, поселился на местной помойке, заработав себе прозвище Василек Со Свалки.

Последние подробности мне рассказал Вадим, который тоже принимал участие в линчевании нерадивого сторожа.

— Сим, продай нам полведра, я потом отдам, — попросила я и подняла глаза с картошки на Симу.

Жена Макса сидела не двигаясь и остановившимся взглядом смотрела куда-то в область моего подбородка.

— Что, что такое? — заволновалась я.

— Ой! — сказала Сима. — Сдается мне, материнский капитал полез!

После трупа за общим столом для полного счастья нам только не хватало принять на даче роды.

— Это твоя хулиганка мне нервы сделала, вот я безвременно и рожаю, — с упреком сказала беременная жена Макса, не отводя от меня широко распахнутых глаз.

Я почувствовала тяжкую вину за случившееся и стала уговаривать Симу немедленно ехать в поселок.

— Макс, неси документы, карту, полис, паспорт, что там еще положено… — суетилась я, бегая вокруг машины и поудобнее устраивая необъятную женщину на заднем сиденье.

— Куда вы поедете, давайте я ее отвезу, — отрываясь от забора, предложил Славик.

— Вы себе стучите, стучите, — тут же откликнулась роженица, поудобнее устраиваясь в машине. — Я все равно с вами не поеду. Я с мужчинами стесняюся рожать…

Хорошенькое дело! Она, оказывается, кроме шуток собралась по дороге родить! Я стремительно прыгнула за руль и дала по газам. Макс кинул на заднее сиденье рядом со стенающей женой какие-то бумаги, и мы рванули в поселок. Дорогой Сима, то и дело охая, развлекала меня светской беседой.

— Вот чито, спрашивается, ваш Боря без дела сидит? — переводя дух, спрашивала она. — В его годы, ох, мой дед Яша уже вовсю себе на жизнь зарабатывал… Хотя чито я говорю… Ой!.. Ведь это большое для вас счастье, что Боречка до сих пор не знает, что такое карты…

Я в дискуссию не вступала — еще ляпнешь что-нибудь не то, Сима снова разволнуется, снова начнет рожать, и тогда уж мне точно придет конец…

* * *

Больницу и по совместительству поликлинику, именуемую в Заволжске «санчасть», нашли сразу. К трехэтажному зданию вела выложенная широкими плитами дорога, вдоль которой росли молодые дубки, а рядом с входом развевался белый флаг с красным крестом. На первом этаже располагалась поликлиника, два верхних этажа занимал стационар. В прохладном вестибюле у кабинета терапевта сидели четыре старушки и похмельного вида мужик. Разговаривали о болезнях и ждали начала приема.

— У меня в машине женщина рожает! — с порога закричала я, бегом направляясь к регистратуре.

Молодая девчонка в белом халатике, читавшая за полукруглым окошком регистратуры журнал «Отдохни!», вскинула на меня безразличные глаза и вяло обронила:

— Сегодня гинеколога не будет. Заболел он. А без врача мы принять не можем. Везите в районную.

— Да вы что, девушка! — сделала я страшные глаза. — Она уже давно рожать начала, мы же не успеем до районной доехать!

Девчонка захлопнула журнал, поджала губы, вылезла из-за стойки и подошла к похмельному мужику.

— Юр, может, больничный с завтрашнего дня возьмешь? — с сомнением в голосе спросила она. — Ты как после вчерашнего, оклемался?

Мужик тяжело вздохнул, пожал плечами. С трудом поднялся и пошел в следующий за терапевтическим кабинет надевать халат и мыть руки. Через минуту он уже подходил к машине и, приобняв за обширную талию, вынимал Симу из салона.

— Я вот интересуюсь знать, ох, — говорила ему Сима. — У вас жена имеется или как? Вы на себя, ой, в зеркало смотрели?

Врач насторожился и даже приостановил транспортировку роженицы к кабинету. Видимо, подумал, что следы вчерашнего загула отчетливо проступают на лице и пугают беременную женщину. Но жена Макса совсем не то имела в виду.

— Вы же граф, чтоб мне так жить! — убежденно продолжала Сима, обнимая живот обеими руками. — И вам жена нужна графиня. У меня как раз такая есть. Розой зовут… Ой…

Я уже было собралась ехать обратно и даже уселась за руль, но девушка из регистратуры крикнула в раскрытое окно:

— Эй, куда! А документы на роженицу?

Я сунулась на заднее сиденье и увидела, что там сиротливо лежит только паспорт Симы Финкель. Его-то я и принесла отзывчивой регистраторше.

— Вы что, издеваетесь? — накинулась она на меня. — Где полис, где обменная карта? Что, неужели с собой не взяли?

— Вы знаете, — заблеяла я, — Сима Финкель моя соседка по даче… Что мне муж ее дал, то я вам и привезла.

— Ну нет, так не пойдет… Юра! — крикнула девица в тишину больничного коридора. — Эта Финкель без документов!

И тут же трубный глас Симы откуда-то сверху прокричал:

— Истественно, без документов! Они дома, в той шкатулочке, что в шкафу лежит. А кто ж, скажите мне на милость, такие важные бумаги с собою на дачу берет? Потеряю еще. Или скрадут…

— Забирайте ее обратно! — отрубила регистраторша и потянулась к отложенному журналу.

— Как это «забирайте»? Что значит «забирайте»? — разволновалась я. — Да я вам через два часа и обменную карту, и полис привезу… В Москву смотаюсь и привезу… Дайте-ка мне Симин паспорт, там адрес должен быть. Ждите, скоро буду!

— На слово не поверю, а вот если оставите какой-нибудь залог… — не сдавалась девчонка.

Я начала предлагать залоги. Все то, что смогла отыскать в машине. Моя записная книжка и новый, еще ни разу не читанный роман Фаулза «Волхв» были сразу категорично отвергнуты. С негодованием отметены компакт-диски группы «Сплин», «Ночные снайперы» и «Лучшие оперные произведения в танцевальной обработке». Зонтик тоже не устроил капризницу. А вот талон техосмотра вполне сгодился. Я торопливо вытряхнула из сумки документы на машину и тут сообразила, что делаю что-то не то.

— Девушка, я вам, конечно, доверяю, но все-таки, поймите меня правильно: на всякий случай напишите мне, пожалуйста, расписку…

Девица поджала губы и, заглянув в документ, размашисто накатала: «Расписка. Выдана Рине Сергеевне Невской в том, что талон техосмотра ее автомобиля «Ауди» номерной знак такой-то находится у нас. До тех пор, пока она не привезет обменную карту гражданки Финкель С.Б. Санчасть города Заволжска. Регистратор Пряникова». Шлепнула прямоугольную печать и с недовольным видом протянула мне.

Я засунула на место талона временно заменяющий его документ и плюхнулась за руль. Нажала на газ и стартанула почище приснопамятного Айртона Сенны. Вот все не слава богу! И надо было Алиске утащить Йосю и так напугать беременную мамашу! А расхлебывать, как всегда, приходится мне…

На улицу Генерала Ермолаева я приехала чуть живая от нервного напряжения. А как вы думаете, всю дорогу гнать сто двадцать, да еще время от времени уворачиваться от идиотов, что выехали на встречную полосу и думают, что это я им должна уступить дорогу! Это, сами понимаете, душевному равновесию не способствует… Пару раз вильнула так сильно, что чуть не слетела в кювет, и после этого начинала гудеть и мигать фарами этим недоделанным Гастелло сразу же, как только замечала их джипы-истребители на своей полосе.

Я ехала и молилась про себя, а иногда и вслух, чтобы меня не тормознули гаишники. Конечно, у меня была на руках расписка из больницы, но, думаю, что, предъяви я ее вместо документов на машину, не каждого инспектора ГИБДД она бы смогла удовлетворить…

* * *

В самом начале улицы Генерала Ермолаева, по закону подлости, висел знак, запрещающий поворот направо. Прямо под знаком вышагивал, выставив в сторону полосатую палку, тот самый гаишник, которого я так боялась. Он тормозил все проезжающие машины подряд. Потому что кроме как направо в самом начале улицы Генерала Ермолаева повернуть было некуда. Вместе со всеми тормознул он и меня.

Длинная вереница нарушителей скопилась на обочине, и доблестный страж правопорядка ненадолго прерывал свои упражнения с палкой на дорогах для того, чтобы чесом пройти по припаркованным машинам и собрать с проштрафившихся водителей мзду. Я стояла за серебристым «Фордом Фокусом» и с ужасом думала, что будет, когда он доберется до меня и потребует предъявить права и документы на машину. Ну, допустим, права я ему покажу, их я, к счастью, не додумалась предложить в качестве залога, а вот как быть с талоном техосмотра?

И я решила рассказать ему всю правду, а в доказательство предъявить расписку, а там будь что будет… Я уже репетировала речь, с которой обращусь к гаишнику, как из «Мицубиси Поджеро», что стоял перед серебристым «Фордом Фокусом», вылез интеллигентный мужчина в летнем костюме. То и дело поправляя съезжающие с переносицы очечки, он робко поинтересовался у лениво направляющегося к нему представителя власти на дорогах:

— Э-э, скажите, пожалуйста, а у вас в кустах мотоцикл имеется?

— Не-а, — беспечно помотал головой тот, ковыряя мизинцем в зубе.

Тогда интеллигент в очках усмехнулся, проворно влез обратно в машину и, не будучи обилеченным, в смысле — так и не заплатив штраф, сорвался с места. За ним несмело двинулся в путь «Форд Фокус», а за «Фокусом» потянулись и остальные машины, что выстроились за мной. Последнее, что я успела заметить, трогаясь с места, это как гаишник, мстительно приговаривая: «Ну ничего, умник, зато у меня есть рация… Сейчас сообщу на следующий пост, и там тебя примут как родного…» — присев на корточки, записывает номер машины бунтаря в свой блокнотик.

Так, с трясущимися руками и подгибающимися коленками, я добралась до места. То и дело сверяясь с Симиной пропиской, я разыскала в длинной веренице совершенно одинаковых строений дом номер семнадцать и стала подниматься на десятый этаж. Ехала на лифте, врать не буду. Могла бы прихвастнуть, что, дескать, тащилась наверх пешком, потому что лифт, мол, заклинило где-то между седьмым и восьмым этажами, а из кабины доносились монотонные призывы о помощи застрявшего страдальца. Но чего не было, того не было. Лифт работал исправно и в считаные секунды доставил меня к квартире соседей по даче.

Не скрою: я надеялась совместить приятное с полезным и заодно прояснить ситуацию с агентурой МОССАДа. Может, именно здесь у них и находится конспиративная квартира?

Стоя перед обитой черным дерматином дверью, я в последний раз сверилась с документом, сунула путеводный паспорт Симы в задний карман джинсовых штанов и нажала на кнопку звонка. Давила я довольно долго, при этом наблюдая смутные тени, что мелькали в окуляре дверного глазка. Ну так оно и есть — жгут в пепельницах микропленки и топят в унитазе изрезанные на мелкие кусочки парики. Когда все сожгли и утопили, а случилось это минут через двадцать, надтреснутый женский голос из-за двери подозрительно спросил:

— Хто-о?

— Простите, пожалуйста, — любезно начала я. — Я ваша соседка по даче Рина Невская. Я только что из Заволжска приехала. Мне бы забрать Симину обменную карту и медицинский полис из шкатулочки, что в шкафу лежит, а то Сима рожает, а в больнице без этих документов ее оформить не могут…

По-моему, я все объяснила вполне подробно и доходчиво. Но Симина коллега по МОССАДу, а я не сомневалась, что за дверью стояла именно она, выждав минуту-другую, снова спросила тревожным голосом:

— Чито-о?

И мне еще раз, сбиваясь и путаясь, пришлось повторить свою просьбу. Когда я закончила, за дверью помолчали, а потом все тот же высокий голос прокричал:

— Розочка! Тут какая-то аферистка пришла, она знает, где у нас лежат деньги и документы. Ховорит, что от Симы, но я ей не верю. Вызывай, деточка, милицию…

Зачем милицию? Почему милицию? Я же им помогаю! Вот не верят, пусть у Макса спросят…

— И хто такой этот Макс? — визгливо поинтересовались из-за двери.

Час от часу не легче!

— А как зовут Симиного мужа? — вопросом на вопрос ответила я.

— Мужа моей дочери зовут самовлюбленный идиет, — тут же последовал уверенный ответ.

Значит, никакая это не израильская разведчица, а всего-навсего Симина мамочка… И битых полчаса я убеждала недоверчивую мадам Финкель, что я не аферистка, а бескорыстная помощница. В конце концов, матушка Симы согласилась взглянуть на паспорт дочери как на единственное подтверждение моих полномочий. Я проворно влезла в карман джинсов и, пока не передумали, сунула Симин паспорт в приоткрытую на длину цепочки дверь. И тут же услышала торжествующий вопль:

— Аха-а! Ну и хто такой этот Хадованюк? Ваш сообщник? И даже фотохрафию не потрудились приклеить, мурло какое-то намалевали! Так, прописка московская, а живет он в соседнем доме. Наводчик! Розочка, срочно звони в милицию, здесь орудует целая шайка!

Я засуетилась, стала что-то лопотать в свое оправдание и, придержав дверь ногой, все-таки изловчилась сунуть настоящий Симин паспорт в медленно, но верно сокращающуюся щелку между дверью и косяком. Только после этого мадам Финкель немного успокоилась и даже вернула мне документ неизвестного Гадованюка. А вместе с ним отдала и медицинские бумаги Симы.

В состоянии, похожем на легкий обморок, я спустилась по лестнице, позабыв про лифт. В руке я крепко сжимала пластиковый файл, с боем вытребованный у тещи Макса, и удостоверение личности непутевого Эдуарда Эдуардовича. Посидела на лавочке перед подъездом, тупо листая паспорт незнакомого мужика и с сожалением прощаясь с версией про МОССАД.

Она, к моему большому огорчению, не выдерживала никакой критики. Никогда не поверю, что в шпионы вербуют целыми семьями. А в том, что мадам Финкель на самом деле приходится родной матушкой нашей Симе, я ни секунды не сомневалась с того самого момента, когда в щелку двери увидела светлый лик почтенной матроны. Просто копия доченьки, одно лицо. Да, жаль, что не бывает шпионских династий… Вся надежда оставалась на Макса. Может, хоть он не подведет и окажется масоном?

* * *

Я перелистнула страничку в паспорте Эдуарда Эдуардовича и стала с интересом рассматривать штамп с пропиской. А ведь и правда, растеряша живет в доме пятнадцать по улице Генерала Ермолаева… Зайти отдать, что ли? И я поднялась со скамейки и направилась в сторону соседнего строения.

Дверной звонок трещал без умолку, но, хотя шорохи за дверью выдавали пребывание в квартире людей, открывать мне не торопились. Я уже собралась спуститься вниз и положить паспорт невнимательного гражданина в почтовый ящик, как дверь наконец-то распахнулась и на пороге, пошатываясь, предстала молодая женщина со следами недельного запоя на лице.

— Чего надо? — грубо спросила она, даже не подумав накинуть халат. Нижнее белье — единственное, что было на ней надето.

Я смутилась, опустила глаза на половичок и, не глядя на хозяйку, протянула злосчастный документ, с трудом выдавив из себя:

— Я вот тут паспорт принесла…

И совсем тихо добавила:

— Гадованюка… Эдуарда Эдуардовича…

— Ну что ж, заходи, — вдруг развеселилась нетрезвая тетка. — Посидим, выпьем, помянем мою пропащую семейную жизнь… А ты заодно расскажешь, как Эдик паспорт у тебя оставил. Небось штаны снимал, вот он из кармана-то и выпал!

И она расхохоталась леденящим душу русалочьим смехом. Мне сразу же захотелось как можно скорее уйти из этой захламленной квартиры, уставленной пустыми бутылками от всевозможных вин и ликеров, но пути к отступлению были отрезаны. Хозяйка заперла дверь на четыре сейфовых замка, методично повернув их один за другим, и, чуть не упав в самом узком месте коридора, вернулась в комнату, подталкивая меня перед собой.

— Садись-садись, не стесняйся… — подбадривала она, видя мое замешательство. — А то, как с чужими мужиками гулять, все вы смелые, а как перед их женами ответ держать — сразу дрейфите…

Меня, очевидно, с кем-то спутали, и я принялась разъяснять недоразумение. Но проще было объяснить удаву, почему не следует питаться кроликами, чем что-то доказать обманутой жене злополучного Эдуарда Эдуардовича. О том, что хозяйка квартиры — обманутая жена, мне стало понятно буквально через пять минут нашей беседы.

— Что, думаешь, ты у него одна такая? — издевательски щурилась тетка, дыша мне в лицо перегаром.

Я отодвинулась в сторону и вдруг вспомнила, как ее зовут. Светлана Николаевна, вот как. Во всяком случае, так в паспорте Гадованюка написано.

— Да у Эдика этих баб было — вагон и маленькая тележка! — распалялась она. — Ведь знала я, что этим все кончится, да только не верила, дура! Думала, пусть себе гуляет, все равно ведь ко мне возвращается… А тут — р-р-раз! И не вернулся! Да еще подставил, сволочь, по полной программе!

К концу бессвязного монолога Светланы Николаевны я начала понимать, что же произошло в семье Гадованюков. Муж Эдуард был большой любитель гульнуть налево. Светлана с этим мирилась, тем более что супруг неплохо зарабатывал. Он работал в фирме своего приятеля, где был на хорошем счету. Ему даже поручали иметь дело с деньгами, и деньгами немалыми. Прямо скажем, большущими деньгами. И вот с этими-то большущими деньгами злокозненный муженек в один прекрасный день и смылся. С деньгами и с какой-то блондинкой.

— И ведь я их видела своими собственными глазами, — горевала обманутая жена. — В «Ашан» вечерком заехала, продуктов купить, а они идут себе в обнимку, тележечку перед собой катят… У нее патлы белые, длинные… Крашеные. Жалко только со спины и посмотрела, на кого он меня променял. Я ведь сначала и значения не придала… Думала, что, как всегда, нагуляется и домой прибежит… А он день не бежит, два не бежит… А там уж заявился Генка, его начальник, и давай права качать… Дескать, твой Гадованюк фирму кинул на сто штук баксов, и посему мы тебя из квартиры выселяем… Ну, я схватила ножницы да и все фотки Эдькины прямо у Генки на глазах и искромсала. Хотела, дура, показать, что знать его не хочу и никакого отношения к его делишкам не имею. У-у, сволочь, ненавижу его… А ведь он у меня красавец! Высокий, шатенистый, не мужик — мечта! Да что я тебе рассказываю, сама небось знаешь…

«Толик!» — мелькнуло у меня в голове. «Жалко, фотографий Гадованюка больше нет, а то я бы сразу Толика опознала…»

— И он, гад, этим пользовался… — разорялась Светлана Николаевна. — Даже ту бабу, что купальники их рекламировала, тоже ведь, паскудник, в постель уложил! Что, не веришь? Знаешь, какая краля? Не тебе чета… На вот, посмотри…

И хозяйка, встав на четвереньки, полезла на заваленную рекламками полку журнального стола и стала скидывать бумажный хлам прямо на пол. Переворошив буклеты каких-то пиццерий и тренажерных залов, она выудила каталог купальников фирмы «Луи» и сунула мне под нос.

— Нет, ты морду-то не отворачивай, ты смотри, какие девочки у Эдьки моего были, — шумела тетка, наседая на меня. — А ты чего приперлась? Думаешь, нужна ты ему? Я, значит, не нужна, а ты — нужна?

— Нет-нет, что вы, я тоже не нужна… Знаете, я ни на что не претендую, — скороговоркой пробормотала я и, посчитав момент благоприятным, поспешила покинуть этот неуютный дом.

Про паспорт, ради которого я, собственно, и приходила, никто из нас даже не вспомнил. В машине я закурила и принялась размышлять. Интересно получается! Как говорит Янка, чем дальше в лес, тем толще партизаны… Значит, Толик, который на самом деле Эдуард Гадованюк, кинул свою фирму на сто тысяч долларов и вместе с Алкой решил начать новую жизнь. А свою терпеливую жену подставил под раздачу.

Валентин Кузьмич, старая лиса, каким-то образом разнюхал, что жених Алки не тот, за кого себя выдает, и хитростью завладел паспортом преступника. За что и поплатился жизнью. Думаю, что Алка рассказала своему другу про преступление четырехлетней давности, Эдик и не стад оригинальничать, а просто повторил его, ткнув любопытного старичка шампуром в ребра, вот и все.

Это что же получается? Этот гулена Эдуард, выходит, Кузьмича прирезал, а нас к осени посадят? И жену его обманутую из дома на улицу выгонят… Во мне тут же взыграло чувство справедливости вперемешку с женской солидарностью. Нет, этого так оставлять нельзя! Позабыв про рожающую без документов Симу, я решительно щелкнула ремнем безопасности и тронулась в сторону Старой Басманной улицы. Там, если верить каталогу, который я незаметно прихватила с собой, находилась оптовая база фирмы «Луи».

* * *

Старую Басманную улицу мне долго искать не пришлось. Хотя бы потому, что я родилась и выросла на соседней, Новой Басманной улице. Парадокс состоит в том, что Старая Басманная вся застроена новыми домами, а вот на Новой Басманной, наоборот, уютно разместились аккуратные особнячки с лепниной середины девятнадцатого столетия.

Новая Басманная тянулась от станции метро «Красные ворота», когда-то «Лермонтовской», и упиралась в площадь под игривым названием «Разгуляй». Здесь прошло мое детство, и я с особым чувством ехала по узкой, знакомой до каждой трещинки в асфальте улочке, провожая глазами львиные морды с отбитыми носами и изящные женские головки с кудрями, что загадочно смотрели на меня с фасадов домов.

Проехала «Сад Баумана», где когда-то, очень давно, гуляла с маленькой Янкой. Помнится, мне едва исполнилось восемнадцать, когда я родила дочь, и жалостливые старушки, что дышали воздухом на этом небольшом зеленом пятачке в центре загазованной Москвы, глядя на то, как я неумело меняю подгузник своему ребенку, мстительно обещали пожаловаться матери несчастного младенца, истязаемого, как они предполагали, его жестокой сестрой.

Преисполненная ностальгических воспоминаний, я свернула на соседнюю улицу и остановилась в самом ее начале у длинного четырехэтажного строения. Белое строгое здание когда-то принадлежало проектному институту, теперь же его комнаты и кабинеты были густо заселены оптовыми фирмами и складскими помещениями.

Весь первый этаж оказался в распоряжении концерна по производству и оптовой продаже купальников. Роскошный шоу-рум фирмы «Луи» представлял огромную коллекцию самых разных изделий для пляжного отдыха. Я как вошла, так и засмотрелась на бесподобные купальники, парео и объемистые яркие сумки с подобранными в тон шлепанцами.

Раскрыв рот, ходила от стенда к стенду, зачарованно переводя взгляд с крохотных голубых бикини на спортивные купальники цвета фуксии, а со спортивных купальников на черные гламурные комплекты, щедро усыпанные самоцветными каменьями, цепями и пайетками. Я прикинула и решила, что на вид такой купальничек весит никак не меньше пяти килограммов. Интересно, в таком и купаться можно или эта модель предназначена исключительно для элегантного сведения счетов с жизнью?

— Чем могу помочь? — раздался над самым моим ухом приятный мужской голос.

Я встрепенулась от неожиданности и поспешно ответила:

— Да вот, хожу, смотрю…

— Вы оптовый покупатель? — продолжал допытываться менеджер по продажам по имени Леонид.

О последнем обстоятельстве я узнала из надписи на бейджике, что красовался на груди у невысокого блондина в льняном сером костюме.

Мне пришлось сознаться, что я не оптовый покупатель. А совсем наоборот, в частном порядке ищу Эдуарда Гадованюка. Парень понимающе усмехнулся и со значением спросил:

— Что, и вам Эдик обещал подобрать стильный купальничек по оптовой цене?

Я обрадовалась подсказке и искренне кивнула головой. Хороший предлог, как это он мне самой не пришел в голову? Менеджер Леонид оценивающе окинул меня взглядом с головы до ног и вызвался, если надо, заменить отсутствующего товарища. Он, дескать, сам, безо всякого Эдуарда прекрасно подберет мне купальник… Вот хотя бы эти голубые бикини… А примерить можно в комнате отдыха, там как раз никого нет…

Такая перспектива ну никак не входила в мои планы, и я наотрез отказалась мерить купальник, а решила взять его прямо так, без примерки. У меня возник грандиозный план, как с помощью этой микроскопической тряпочки изобличить преступника. Менеджер разочарованно вздохнул и без особого энтузиазма запаковал покупку в фирменный пакет. Я подумала, что выгляжу совсем уж неблагодарной свиньей, человек для меня, можно сказать, пошел на должностное преступление — в розницу продал то, что продается только оптом, и великодушно предложила:

— Леонид, можно я угощу вас обедом?

Что уж там скрывать, помимо чувства благодарности я вынашивала и вполне меркантильные планы. Например, за чашкой кофе разговорить приветливого работника фирмы и выведать у него всю подноготную коварного Гадованюка.

* * *

Если вы подумали, что парень отказался, значит, вы плохо знаете мужчин. Ни один из представителей сильного пола не признается в своем поражении и до последнего будет лелеять в душе надежду на некие романтические отношения с приглянувшейся дамой. Особенно если дама сама вызвалась оплатить обед в ближайшей забегаловке.

Я же мужчин знала довольно хорошо, и потому вскоре мы уже сидели за столиком в кафе «Ёлки-палки» и жевали салаты. В институте по предмету «Психология» у меня всегда была твердая «пятерка», поэтому я самонадеянно считаю себя хорошим психологом. И как только я заметила, что кавалер, передавая салфетку, задерживает мою руку в своей несколько дольше, чем это принято, сразу же перешла к делу. Печально глядя на солонку, робко поинтересовалась:

— Лень, а как ты думаешь, когда Эдик появится на работе?

Менеджер по продажам подавился свеклой, закашлялся и недовольно спросил:

— Что вам всем дался этот Гадованюк? Ну, высокий, ну, смазливый, но ведь за каждой юбкой же волочится… А я вот, к примеру, однолюб…

Он кинул на меня испытующий взгляд и наткнулся на непробиваемую стену тоски по роковому Гадованюку. И отчего я не пошла в театральный? Парень тут же проникся сочувствием ко мне и участливо спросил:

— Что, все так серьезно?

Блеснув слезой, я кивнула и прикрыла глаза рукой, как бы стесняясь своих чувств.

— Да он же подонок, каких свет не видывал! — горячо зашептал Леонид, перегнувшись ко мне через стол. — Он сто штук грина стырил и на бабу свою долг повесил! А сам с такой вот, как ты, фифой смотался… А потом и ее кинет! Точно тебе говорю.

И менеджер по продажам, волнуясь, рассказал мне, как в день своего бегства Эдик Гадованюк поехал собирать деньги по точкам. В сезон фирма «Луи» отдавала купальники на реализацию в крупные универмаги и торговые центры столицы. Деньги же за проданный товар раз в неделю собирал Гадованюк. Он парень крепкий, да к тому же давний друг директора фирмы Геннадия. Но самое-то интересное, что в день исчезновения Леня видел коллегу с ослепительной блондинкой и мешком казенных денег вот в этом самом кафе…

Дело было так. В пятницу вечером, после тяжелого трудового дня, Леонид зашел освежиться в ближайший к их офису очаг культуры, уселся в уголок и начал отдыхать. Сколько он так отдыхал, парень не помнит, но когда уже стемнело, Леня вдруг увидел, что дверь распахнулась и в «Ёлки-палки» зашел Гадованюк.

В этот день Эдуарда не было на работе — друг директора ездил по точкам и собирал деньги. Да, видимо, когда все собрал и приехал сдавать Геннадию Васильевичу, то немного опоздал… Пробки там, то да се, сама небось знаю, как сейчас сложно по центру Москвы проехать… В результате, потоптавшись на пороге закрытого офиса, голодный и усталый Эдуард решил перекусить и тоже двинул в «Ёлки-палки».

Леонид же, завидев коллегу, ужасно обрадовался, потому что одному отдыхать было скучно. Он уже хотел позвать Гадованюка за свой столик и даже поднял для этой цели руку, но помахать ею так и не успел.

Прямо от двери сослуживец Леонида направился к столику в центре зала, за которым сидела какая-то блондинка, нахально подсел к красотке, заказал две телеги — горячую и холодную, — и стал обольщать девицу невиданными богатствами, что лежали у него в обыкновенном полиэтиленовом пакете.

— Эдик, дурак, к деньгам относится пофигистски, часто их таскает кое-как, — жаловался на товарища по работе Леонид. — Иногда прямо в кульке принесет наличность, россыпью вывалит перед Геннадием Васильевичем безо всякого отчета, и все ему сходило с рук… Генка сам виноват, распустил дружка… Вот и доигрался!

Я отвела тоскующий взгляд от связки лука, что болталась над головой у моего спутника, и срывающимся от сердечной муки голосом спросила:

— И чем у них с той блондинкой кончилось?

— Да ничем, — безразлично ответил тот. — Пока Эдик в туалет ходил, девка кому-то названивала, правда, говорила тихо, но я после уже догадался, что, видимо, хату искала, где им промотать казенные денежки… А потом пришел Гадованюк, они встали и ушли.

Я посмотрела на менеджера полными надежды глазами и тихо спросила:

— Может, у тебя хотя бы фотография Эдуарда есть?

Он дико глянул на меня и злобно фыркнул:

— Пошла ты к черту! Тебя что, на Эдике конкретно замкнуло? Говорят тебе — он с другой закрутился…

— И все-таки мне бы хоть одним глазком на него взглянуть… — взмолилась я. — Может, есть фотка, а? Ты в бумажнике или там в мобильнике посмотри… Знаешь, как бывает? Где-нибудь на корпоративной вечеринке прикалывались, снимали друг друга на мобильники… А мне только на него глянуть, все бы легче стало…

Я замерла и ждала, что вот сейчас менеджер полезет во внутренний карман пиджака и достанет оттуда какое-нибудь изображение сбежавшего Эдуарда, в котором я триумфально опознаю Толика, но Леонид лишь чертыхнулся, сплюнул в недоеденный салат только что прикуренную сигарету, поднялся и ушел. А я осталась расплачиваться и думать, что же значат новые сведения про загадочную блондинку. Пока все сходится. Только вот интересно, кому Алка названивала? Может, Максу? Спрашивала, не собираются ли они с Симой возвращаться в Москву, чтобы самой с этим своим Гадованюком завалиться на дачу… А что, похоже на правду…

И тут меня подбросило на стуле. Сима! Она уже, должно быть, родила! А я все никак полис не привезу… Интересно, кто там у Симы — мальчик или девочка? Интересно, почему все отцы так хотят мальчиков?

Помню, когда я рожала Янку, первый муж, которому на тот момент так же, как и мне, едва исполнилось восемнадцать лет, сразу после родов прислал в палату такую записку: «Ладно, не боись, я тя прощаю. Можешь не дрейфить и смело заваливаться домой, так уж и быть, бить не буду. Но, в натуре, пробей там тему, может, еще реально получить вместо девки пацана?» Эх, жалко, я в сердцах разорвала и выбросила в окно этот шедевр эпистолярного жанра, надо было сохранить для истории…

Дело в том, что этот молодой раздолбай, я имею в виду моего первого мужа, орудуя в подворотнях с местной шпаной, мнил себя крутым мафиози и прямо-таки чуть ли не крестным отцом (спасибо гениальности режиссера Копполы) районного масштаба. И как каждый уважающий себя крестный отец, мечтал о наследнике империи и о продолжателе своего лихого дела, то есть о сыне. И потому известие, что родилась вместо желанного наследника не слишком-то пригодная в его бизнесе дочь, как видно, вызвало в его бедной голове серьезное мозговое расстройство, что и породило это дикое послание настрадавшейся жене.

Я торопилась обратно в Заволжск и от всей души надеялась, что Максим при любом раскладе проявит такт и понимание. Хотя Макс, наверное, больше обрадуется девочке, ведь мальчик у них уже есть… А может, все же предпочтительнее мальчик?

* * *

У поворота на Заволжск я приметила районную свалку. Припомнив слова Галины, решила заглянуть туда и навести справки у Василька насчет картошки. Жалко, не прихватила пакет с осколками от растворителя, ну да в суматохе Симиных родовых схваток некогда было о мусоре вспоминать. Припарковалась у бетонного забора, что огораживал территорию крупнейшего в округе мусорохранилища, прошла через широкий пролом, который заменял здесь ворота, и отважно двинулась в глубь грандиозной помойки.

Но чем дальше я продвигалась по грудам отходов, тем быстрее улетучивалась моя решимость разжиться картошкой по сходной цене. Я уже сильно жалела, что вообще полезла сюда. Кой черт занес меня в эти леденящие душу декорации в стиле Тарковского?

Передо мой простирались бескрайние горы объедков, различных упаковок, ярких коробок и ветхих тряпок. Все это нещадно смердело, мусор под ногами угрожающе колыхался, и, сделав следующий шаг, отважный исследователь мусорных залежей всерьез рисковал увязнуть в нем, как в болотной трясине. Но, несмотря на трудности, через каждые сто метров на помойных кручах копошились местные сталкеры. Бомжеватого вида люди в самых неожиданных нарядах придирчиво рылись в отходах, то и дело извлекая из общей кучи что-нибудь полезное и откладывая находку в сторону.

Поравнявшись с лихой старухой в оранжевых лосинах и надетом поверх лосин фиолетовом комбидресе, я дипломатично спросила:

— Не подскажете, любезная, где я могу найти Василия?

Бабка глянула на меня из-под козырька салатовой бейсболки и, растянув в улыбке ярко накрашенный рот, махнула рукой куда-то в сторону горизонта.

— Там он, на продуктовом складе… Хотя нет, погодь-ка, кажись, вон он идет…

И, сунув пальцы в рот, залихватски свистнула, привлекая внимание молодого парня в черной майке, спущенных на бедра шортах цвета хаки и высоких натовских ботинках — мечте скинхеда. Правое предплечье его хилой руки украшала брутальная кельтская татуировка, а неопрятную голову — длинный сальный хвост. Помоечный Бандерас остановился и, напряженно всматриваясь мне в лицо прищуренными глазами, вопросительно дернул поросшим редкой щетиной подбородком.

Несколько десятков настороженных глаз, привлеченных молодецким свистом товарки, уставились на меня. И каким-то внутренним чутьем я ощущала, что намерения этих людей далеко не так радужны, как мне бы того хотелось. Мамочки мои, как же я не подумала! Ведь если эти старатели углядят во мне соперницу, то мигом прибьют и не спросят, как звали. И на помоечных просторах никто и никогда не сможет отыскать мой обезображенный труп…

Я сглотнула, взяла себя в руки и, стараясь унять дрожь в голосе, как можно спокойнее произнесла:

— Добрый день, Василий… Галина рассказывала, что вы меняете ведро картошки на бутылку водки… Вот я и хотела узнать…

И тут я отчетливо поняла, что уже ничего не хочу узнать, а хочу как можно скорее унести отсюда ноги. И не надо мне никакой картошки, я согласна с утра до вечера питаться макаронами. Тем более что картошку преспокойно можно купить в поселковом магазине… А Василек, почуяв близость спиртного, расцвел улыбкой и сипло затянул, гостеприимно делая знаки следовать за ним:

— Дык, иптыть… Всегда пожалуйста…

Я нерешительно оглянулась по сторонам и, встретившись глазами со старухой в бейсболке, растерянно улыбнулась.

— Ну, чего стоишь? — шуганула она меня. — Топай за ним на продуктовый склад… Там знаешь, сколько картохи списанной? Три фуры пестицидных овощей вчера свалили. У тебя мешок-то есть?

Пятясь задом, я отчаянно замотала головой.

— Нет, нету у меня мешка, — говорила я, то и дело оскальзываясь на каких-то корках и в последний момент чудом не падая, потому что двигаться задом по рыхлым барханам отбросов было не очень-то удобно.

— А водка, водка-то у тебя есть? — отбросив в сторону коробку от стирального порошка, пошла в наступление фасонистая бабка.

— И водки нет, я так, только спросить зашла…

И, развернувшись лицом к дыре в заборе, вспугнутой кошкой стреканула по мусорным завалам.

— Вот люди, шляются без дела, только от работы отвлекают, — прокричала вдогонку местная обитательница и, выражая свое пренебрежение к моей безответственной персоне, оглушительно засвистела вслед…

Стоит ли говорить, что после посещения свалки я совершенно забыла, куда и зачем еду. Какая там больница, я так летела домой, как будто за мной черти гнались по пятам.

В дачный поселок, подпрыгивая на ухабах, я въехала ближе к вечеру. И еще на повороте к «Шанхаю» услышала редкие, выстраданные удары молотка. Это Славик, верный своему слову, доколачивал забор. Потный и измученный, как герой Урбанского в фильме «Коммунист», парень из последних сил поднимал над головой молоток и обрушивал его на ненавистную шляпку очередного гвоздя, рискуя либо лишить себя пальца, либо завалить с таким трудом возведенную конструкцию.

* * *

— Ну и где ты ходишь? — спросил любимый полным оптимизма голосом. Он уже больше не умирал от простуды, а снова собирался на рыбалку.

В компании с симпатичным шатеном под сорок и неизменным дядей Юрой Вадим готовил удочки. Мужчины разложили снасти прямо на траве и производили их осмотр, а если требовалось, то и небольшой ремонт.

Алиска и Бориска, расположившись на топчанах, слушали сказки. Вадька вынес музыкальный центр на улицу и таким образом решил две задачи одновременно — дети дышали свежим воздухом и при этом не ныли, требуя любимого «Гном Гномыча и Изюмку». Виолеттин внучек Володя бледной тенью ходил вдоль забора и тоже слушал сказку Агнеш Балинт, а отец его, Женька, разводил у стола под сливой костер. Он собирался жечь огромную гору пластиковых бутылок из-под «Охоты», которую, как оказалось, Виолетта стыдливо прятала за домом. На участке Ивановых-Финкелей Алла укачивала в коляске маленького Йосю. Ее приятель Анатолий маялся без дела, выискивая на грядках огурцы, а найдя, из деликатности не решался их срывать. За калитку вышел Макс и флегматично полюбопытствовал, как дела у Симы.

— Думаю, что мальчика родила, — чтобы порадовать его, на всякий случай сказала я и в который раз удивилась, до чего же невозмутим красавчик Макс. Может, он и правда масон?

— Равновесие в природе, ничего не поделаешь, — задумчиво протянул Максим, покусывая травинку. — Один мальчик умер, один родился…

— Это какой же мальчик умер? — испугалась я.

— Валентин Кузьмич, — невозмутимо ответил отец новорожденного. — И теперь по законам равновесия мы должны назвать сына Валентином.

Хорошо хоть не добавил «Кузьмичом». На наш разговор выскочила Галка.

— Кто родился? — закричала она. — Парень? Вот Симка молодец! И ты молодец, Славик! — повернулась она к помертвевшему от усталости зятю. Он как раз добил в забор последний гвоздь и в изнеможении опустился на чурочку. — Ты иди в дом, там Дина картошки нажарила. Поешь, пока горяченькая…

При слове «картошка» я передернулась, а Галка, обернувшись ко мне, прошептала, поиграв бровями:

— Ну, как тебе мой?

Я немного удивилась, но все равно ответила, что Славик просто золото.

— Да нет, не зять, а друг… Мишка мой, он же у вас на участке удочки с Вадимом снаряжает…

И тут я поняла, что речь идет о смазливом шатене, что ковыряется в червяках вместе с дядей Юрой. Еще один шатен! Высокий! Симпатичный! И по возрасту вроде подходит… Да к тому же имеет подругу-блондинку. На пять лет разницы сейчас никто и не смотрит. Ведь Галка, когда похудела от японской «худобинушки», стала очень даже ничего. С натяжкой вполне можно назвать красавицей. Точно! А то, что этого самого лже-Михаила не было на участке, когда укокошили Валентина Кузьмича, еще ничего не доказывает. Шампур в старческую спину вполне могла вонзить и Галка, защищая своего любимого и их общие денежки.

Итак, Валентин Кузьмич сидел за столом рядом с беременной Симой. Она держала на коленях ведро с ежиком. И каждый — каждый! — хоть раз вставал со своего места и подходил к Симе, чтобы положить в ведерко какую-нибудь еду. А темнота на участке к тому времени была хоть глаз выколи. Только мангал отбрасывал слабые блики на траву. Нет, на террасе, конечно, горел свет, но за вишневыми кустами света этого и не видно было вовсе… Так что теоретически любой из присутствующих во время застолья имел возможность незаметно вонзить в спину Остапчука злополучный шампур. В том числе и Галина.

— Галь, а Михаил здесь впервые? — ненавязчиво поинтересовалась я, старательно маскируя за праздным любопытством вполне конкретный интерес.

— Да нет, он здесь уже неделю гостит, просто на пару дней по делам в Москву мотался… — ответила соседка. И тут же подозрительно спросила: — А в чем дело-то?

— Да так, ни в чем, — туманно ответила я и села на терраску покурить.

Значит, теперь под подозрением два шатена. И оба имеют подруг-блондинок. Весело, ничего не скажешь! Ну и кто из них, интересно знать, Гадованюк? А вот это мы в два счета выясним при помощи одного эксперимента. Да и Макса не стоит скидывать со счетов… Пока я прикидывала, когда удобнее начать разоблачение преступника, по проспекту Финкелей прошла Ксюша, невестка любителя классической музыки и пива «Охота» Ивана Аркадьевича.

К моему огромному облегчению, Ксюша была коротко стриженной брюнеткой, а то среди дачных блондинок у меня уже начал формироваться комплекс неполноценности. Хотя какого понимания модных течений в дизайне причесок можно ждать от биологини-теоретика? Сколько я знаю их семью, столько Ксюшка вместе с мужем Григорием за идею работают, в разваливающемся биологическом институте выводят штаммы какой-то заразы. Четыре года назад у ребят была вполне приличная подержанная «шестерка». Вот и сейчас она стоит рядом с забором. Но только теперь машина уже не просто старая, она древняя, как Мафусаил. Ксюшка кивнула мне и, заглянув на соседний участок, где до небес полыхал костер, прокричала:

— Жень, пусть Володя с нами поест! У нас сегодня пельмени, он их любит!

— Спасибо, мы ужинали, — сдержанно отозвался сосед. А потом несколько удивленно добавил: — Что ж ты думаешь, я ребенка не покормлю, что ли?

Ксюша растерянно пожала плечами и ответила:

— Ну-у, не знаю… У Виолетты Петровны по-разному бывало…

* * *

Что верно, то верно, все люди разные. Виолетта, например, сидит и ждет, когда кто-нибудь вызовется решить ее насущные проблемы и выполнить повседневные обязанности… А вот моя бывшая свекровь Татьяна Викторовна, хотя я и находилась в разводе с ее сыном, еще долго пыталась руководить нашей с Вадькой жизнью. До тех пор пыталась, пока Янка не выкинула одно коленце.

Дело в том, что в сложный период переходного возраста дочь вдруг решила, что она ужасная уродина. И подружки, как водится, с радостью подтвердили это нелепое предположение. Мало того, какая-то особенно изощренная доброжелательница поведала нашей глупышке, что Янка как две капли воды похожа на одиозного певца Мэрилина Мэнсона. Это было особенно смешно, потому что Янка являла собой привлекательную блондинку, а Мэнсон, как вы знаете, — отталкивающего брюнета. Но дочь так уверовала в их мифическое сходство, что одно время даже хотела выкраситься в жгучий цвет вороного крыла, но, к счастью, я отговорила ее от этой дикой затеи.

Но, однако же, чувство глубокого недовольства собой требовало выхода, и Янка написала в журнал «Ровесник» слезливое письмо. Мессидж ее выглядел примерно так: «Сутулое закомплексованное существо ищет товарищей по несчастью. Хочу любви и понимания. Мэнсономаны, отзовитесь!» Обратный адрес и подпись — «Умо». Результаты Янкиного крика души мы ощутили уже через неделю. На интригующее послание дочери со всех городов и весей к нам полетели ответы. Писали все сутулые, все закомплексованные и просто придурки тоже писали.

К нам приходили весточки из психиатрических лечебниц, из исправительно-трудовых колоний и из отдаленных воинских частей откуда-то из-под Читы. Да оно и понятно. Обращение Янки задевало самые потаенные струны мечущейся юной души. Не отдавая себе в том отчета, дочь создала поистине гениальный рекламный текст, который смог привлечь внимание совершенно разных целевых аудиторий.

Во-первых, было абсолютно не ясно, кто он, этот «Умо», — парень или девушка. Во-вторых, многие подростки в душе считают себя уродливыми отщепенцами и прыщавыми изгоями, но мало кто решится сказать об этом на всю страну. И, наконец, как выяснилось, вокруг нас предостаточно чокнутых мэнсономанов, мечтающих пообщаться с единомышленниками. Ну а уж о любви и понимании мечтают не только подростки.

Сначала ответы текли жидким ручейком, и их опускали в наш почтовый ящик поштучно. Затем плотину прорвало, и почтальон, ругаясь в полный голос, стала подтаскивать мешки с письмами к нашей двери, звонить, ждать, пока откроют, говорить, что она о нас думает, и уходить, чтобы завтра опять вернуться с полным мешком свежей корреспонденции от потенциальных Янкиных друзей. Скоро почтовый работник перестала носить тяжести к квартире, потребовав, чтобы мы сами приходили на почту и забирали послания.

Янка, испугавшись обрушившейся на нее популярности, мигом стряхнула с себя дурь, передумала быть похожей на Мэнсона и только знай себе пачками таскала окаянные письма к мусоропроводу. Да, скажу я вам, там было что почитать! Хотя, конечно, преобладали матерные вирши и нецензурные предложения.

А примерно через месяц я увидела первые следы пребывания Янкиных друзей по несчастью в подъезде нашего дома на Преображенке. Изгадив стены парадной отвратительной черной краской, они грозили отступнице скорой расправой. Янка ходила ни жива ни мертва от результатов своей феерической выходки. Спасало ее только то, что мрачные угрюмые личности, которые с заветным номером журнала «Ровесник» стерегли у квартиры неведомого Умо, пренебрегшего их дружбой, меньше всего могли заподозрить в симпатичной высокой блондинке автора того самого жалобного послания.

И вот в этот драматический момент к нам с нравоучениями в очередной раз заявилась Татьяна Викторовна. Она бочком пробралась вдоль перил, опасаясь встречаться глазами с темными типами в наколках, что с пивом, папиросами и «Ровесником» вольготно расположились на подоконниках, и, усевшись на табуретке в прихожей, заплакала в голос.

— Кто эти люди? — всхлипывая, вопрошала она.

— Ах эти, — небрежно махал рукой циничный Вадим, наслаждаясь смятением незваной гостьи. — А это, любезная Татьяна Викторовна, Янкины друзья по переписке…

Наревевшись вдоволь, бывшая свекровь не стала дожидаться внучку из школы и, скомкав прощание, уехала. После этого Татьяну Викторовну у нас больше не видели…

И теперь, после этого вопиющего случая, я абсолютно точно знаю, что любая, даже на первый взгляд самая поганая, ситуация обязательно имеет две стороны. Как отрицательную, так и положительную. Надо только суметь ее разглядеть.

* * *

Я рассеянно скользнула взглядом по пустому участку и поймала себя на мысли, что в последнее время что-то слишком часто стала вспоминать бывшую свекровь и ее сыночка. Из прошлого опыта я отлично знала, что такие воспоминания не сулят лично мне ничего хорошего. Буквально месяц назад последствиями таких воспоминаний стал штраф за разворот через две сплошные линии…

В общем, ну их, эти думы о прошлом. А что касается Вовки… Шут с ней, с бабушкой! Родителям надо сплотиться и самим помогать друг другу, а не надеяться на помощь престарелых родственников со странностями. И я, глядя в тоскующие глаза ребенка за забором, снова стала звать Вовку к нам в гости. Женя, что хлопотал у костра, не стал держать сына около себя, а с радостью отпустил на все четыре стороны. Мальчишка шустро поднырнул под забор и уселся на топчан рядом с Алиской.

Довольная, что малыши чудесно проведут время, развлекутся и поиграют со сверстником, я занялась домашними делами. Надо было простирнуть кучу грязных детских вещичек, которые племянники пачкали с какой-то невероятной быстротой. Вытащила из-под крыльца стиральную машину «Малютка», кинула насос в колодец и приступила к делу. Мужчины, побросав рыболовное снаряжение, ушли на участок к новоиспеченному папаше. Макс-то сам не сообразил, но Толик, которому надоело разглядывать огурцы, подсказал ему, что в таких случаях отцу принято накрывать поляну и звать гостей, чтобы те выпили за здоровье новорожденного младенца.

Вот все население «Шанхая» и сбежалось на участок к Ивановым-Финкелям. Я решила пойти попозже, когда доделаю все дела и уложу малышей спать. Сейчас они, затаив дыхание, слушали «Кота в сапогах» в исполнении Михаила Швыдкого. Вообще, это здорово, что запустили такой проект, как «Звездные сказки». Мне самой бывает интересно послушать, как высокохудожественно читает истории для детей министр культуры, не говоря уже о фигуристах и спортивных комментаторах…

Бултыхая в тазу футболки, шортики и джинсы, я думала о странной смерти Валентина Кузьмича и даже не заметила, когда сказка закончилась. В вечерних сумерках наступила тишина, только с участка Макса и Симы раздавался звон бокалов и блатной шансон. Почему-то у нас на даче музыка этого сорта пользуется во время застолий огромной популярностью.

Уложив отжатое белье в ведерко, я, погруженная в свои мысли, неторопливо двинулась к натянутой у малинника веревке. Стала развешивать трусики и маечки и тут услышала всхлипы, доносившиеся с топчанов. А потом заунывный голос соседского Вовки произнес:

— А вот еще одна страшная история. В одном городе жила семья. Мама, папа, девочка и братик. Однажды вечером мама и говорит: «Папа, папа, не заходи в ту комнату, что в конце коридора…» Девочка утром встала — а папы нет. На следующую ночь мама снова говорит: «Братик, братик, не заходи в ту комнату, что в конце коридора…» Утром девочка встала — братика тоже нет. На третью ночь мама подошла к девочке и сказала ей: «Девочка, девочка, не заходи в ту комнату, что в конце коридора». Девочка легла спать, но ей стало ужасно интересно, что находится в той комнате. Она встала с постели и пошла в конец коридора. Толкнула дверь и увидела папу и братика. Они лежали на полу мертвые, а над ними сидела мама и пила их кровь. «Девочка, я же просила тебя не заходить в комнату в конце коридора», — сказала мама, протягивая к девочке окровавленные руки.

Вовка таинственно замолчал, а Алиска, перестав тихонько всхлипывать, заревела во все горло. Бориска изо всех сил крепился, чтобы тоже не зареветь, но Вовке этого было мало. Он сурово глянул на слушателей и дьявольским голосом сообщил:

— А еще я знаю про привидения. Хотите, расскажу?

Алиска, не переставая выть от страха, утвердительно закивала головой, Бориска утер скупую мужскую слезу, что помимо его воли предательски скатилась по щеке, и сдержанно сказал: «Ну конечно, хотим». Ясное дело, они будут умирать от страха, но упорно слушать ту кровавую околесицу, которую рассказывает их новый друг. И черт же меня дернул позвать этого Вовку к нам! Так, быстренько прищепочками, чтобы не упало, и к детям — разгонять их литературный кружок. Но Виолетта-то хороша! Поль Верлен, Вера Инбер… Лучше бы внуку Шарля Перро почитала! Хотя, если мне не изменяет память, Синюю Бороду как раз Шарль Перро и написал… Тогда лучше уж «Винни Пуха» пусть внуку читает. Очень позитивная книга.

— Между прочим, в том вон доме живет самое настоящее привидение, — вдруг сказал соседский Вова, указывая рукой на дом покойной Людмилы. — По ночам оно выходит покурить на крылечко, я сам видел…

Я решила, что на сегодня общения со сверстником малышам вполне достаточно, и, поставив на траву ведро с оставшимся бельем, вышла из зарослей малины.

— Володя, — сказала я. — Володя, по-моему, тебе уже пора домой. Папа будет волноваться.

И, ухватив его за холодную маленькую ладошку, тихонько добавила:

— И еще, я тебя очень прошу, не рассказывай, пожалуйста, Алисе и Борису такие глупые и страшные истории.

— Ну и что, а если я сам привидение видел, — упорствовал Вовка, закрывая за собой калитку.

Отправив спать испуганных мышат, которые никак не хотели гасить в комнате свет, а соглашались лечь, только если Янка с ними посидит, я вышла на крыльцо. Посмеиваясь про себя над буйной фантазией соседского мальчика, кинула взгляд в сторону дома Володиных. И тут увидела его. Привидение. Покойница Люська в леопардовом халате, который она так любила при жизни, мелькнула в окне на втором этаже заколоченного дома и растаяла в темноте комнаты.

* * *

Когда я вбежала на участок философа, обмывание его новорожденного сына шло полным ходом. Столом служила положенная на четыре пенька старая дверь, которую Макс накрыл клеенкой.

Стараясь казаться спокойной, я ухватила предложенный стул, подсела к любимому и, не глядя на домашние разносолы, что принес с собой каждый из гостей, зашептала:

— Вадим! Она там, Люська-то! В своем доме!

Три головы ближайших к нам соседей по столу повернулись на испуганный шепот, и дядя Юра, посмотрев в том направлении, куда указывала моя трясущаяся рука, озабоченно заметил:

— Выпить тебе, девка, надо, вот что!

И я выпила. Да и кто бы на моем месте не выпил? Ведь для начала я выслушала леденящую душу историю про мать-кровопийцу, придуманную, как видно, для внучат свекровями, а потом столкнулась, можно сказать, нос к носу, с привидением Людмилы… А теперь вот, помимо неугомонной покойницы, еще и призрак убиенного Кузьмича, чего доброго, повадится шастать по участкам и взывать к отмщению. Так, минуточку. Люська и Кузьмич… А ведь между их смертями, помимо орудия преступления, совершенно точно есть нечто общее… Но что?

И вдруг в освеженном алкоголем мозгу яркой кометой пронеслась поразительная мысль, которая все расставляла по своим местам. Мелькнула и тут же пропала в сумраке уставшего от всех этих загадок сознания. И как я потом ни рылась в залежах своих воспоминаний, перебирая детали, но так и не могла припомнить, что же потрясло меня минуту назад.

Это как с именем актера. Знаете, наверное, как это бывает. Сидишь, битый час вспоминаешь, как зовут плотного крепыша, что частенько играет в американских боевиках. Родственники тебе услужливо подсказывают всевозможные варианты и задают наводящие вопросы. А ты сердишься и кричишь: «Да говорю же вам, его фамилия начинается на «Ш». А потом оказывается, что это Стивен Сигал.

Так было и со мной. В голову лезла разная ерунда про ежика в ведре. Только в Люськином случае это был крохотный котенок, который забежал поиграть на участок Володиных, и все с ним носились как с писаной торбой.

Но я чувствовала, что не в этом дело, и, подперев голову рукой, изо всех сил морщила лоб, мучительно стараясь вернуть недавнее озарение. Однако мне никак не вспоминалось, да еще мешал сосредоточиться шум за столом. Очень хотелось крикнуть: «Да замолчите вы наконец!» Но народ без устали продолжал веселиться. А я тихо злилась про себя. Да-а, нервы у меня стали ни к черту…

Может, следуя рекомендации Вадима, имеет смысл сходить на речку, посидеть на берегу с удочкой… Глядишь, в тишине и покое ту светлую мысль за хвост и ухвачу… Никем не замеченная выбралась из-за стола, юркнула на наш участок, выбрала самую толстую удочку из тех, что снаряжали Вадька и компания, накинула куртку — к ночи стало прохладно — и, отсыпав в кофейную баночку червей из майонезного ведерка, двинулась на речку.

Местечко для рыбалки я выбрала себе замечательное. В высоких зарослях камыша расстелила куртку, уселась на нее, как смогла, забросила в воду поплавок и стала ждать клева. Отчего-то не клевало, да мне, если честно, не очень-то и хотелось. Поплавок меланхолически торчал на одном месте, внося в мою смятенную душу покой и умиротворение. И мысли сами собой плавно потекли в нужном направлении. Я стала вспоминать события четырехлетней давности. Вот Людмила хлопочет по хозяйству, вот приносит из дома очередную тарелку с малосольными огурчиками взамен съеденных, вот ставит ее на середину стола и без сил опускается в плетеное кресло, что стоит у самого забора… А теперь Кузьмич. Свое место ему уступил Иван Аркадьевич. И место это было тоже у самого забора… Ну и что? При чем здесь забор? Черт, еще поплавок дергается, как зараза, только думать мешает… Итак, и Кузьмич, и Людмила сидели у забора…

— Вот тут, на лавочке, вроде местечко ничего… — послышался со стороны тропинки, что вела от «Шанхая» к реке, знакомый мужской голос. — Ты присаживайся, я тебе газетку подстелю…

* * *

Заинтригованная, я перестала размышлять про заборы и вся обратилась в слух. Интересно, с кем это наш красавчик Макс прогуливается под луной? Неужели с Динкой? Жену спровадил в роддом и тут же вспомнил старую любовь… И Славика ведь не боится, надо же, какой отчаянный…

— Понимаешь, — с кряхтением продолжал Симин муж, шурша газеткой и, как видно, устраиваясь поудобней, — я романы пишу. И мне нужно, чтобы кто-нибудь дал оценку моему творчеству.

— Вау, это интересно, — игриво ответил голос моей дочери.

Янка! Вот тебе раз! Костик в Греции оливки собирает, а его подружка на даче романы крутит. Чудненько! Хотя, объективно говоря, что еще здесь делать молодой девчонке? Скукотища смертная. Если бы не убийство Валентина Кузьмича, от тоски с ума сойти можно. А Макс парень симпатичный, хотя и своеобразный. Задумчивый такой… Весь в себе. Правда, женат. И имеет уже двух сыновей…

С другой стороны, дочь я тоже понимаю. В девятнадцать лет еще никого не останавливало наличие малолетних детей у объекта привязанности. Немудрено, что Янка увлеклась интересным соседом. Я прикинула так и эдак и решила, что для всех будет лучше, если я пересижу внезапное свидание дочери в своем укрытии. Не подумайте ничего плохого, я затаилась только для того, чтобы не портить молодежи романтическое настроение…

— А про что пишешь, если не секрет? — продолжала кокетничать Янка.

— Про красноглазых карликов, — немного замявшись, ответил сосед. И не без гордости добавил: — Причем я сам изобрел новый формат. Называется философское фэнтези.

— Как называется? — не поняла Янка.

— Фэнтези с элементами философии, — охотно пояснил Макс. — Видишь ли, все мои друзья, да и вообще нынешняя молодежь, если и читают, то по большей части книги про спецназ и террористов. Ну еще про реки крови, что льются в горячих точках, или в лучшем случае боевики в стиле фэнтези. А я еще в школе прочел всего Бердяева, зачитывался «Категориями» Аристотеля, работами Гегеля, Шопенгауэра и Александра Свияша… И больше всего мне хотелось, чтобы их мудрые мысли дошли до моих ограниченных друзей и прочих недоумков…

— Ну и… — тоскливо спросила Янка с хорошо заметными нотками нетерпения в голосе.

Очевидно, дочь надеялась на другое развитие беседы и теперь стремительно теряла интерес не только к теме разговора, но и к самому собеседнику. Но тот, вдохновленный собственной идеей, старался этого не замечать…

— Так вот, — с энтузиазмом продолжал Макс, — я придумал, как донести крупицы мудрости до тупой молодежи. Я разработал собственный литературный жанр — философское фэнтези. От боевиков я отказался сразу — боюсь, с кровавыми сценами не потяну…

— Фигня какая-то, — сердито пробормотала Янка, шурша газетой.

Наверное, поднялась, чтобы уйти. Но не тут-то было. Автор нового слова в литературе тоже завозился на лавочке — видимо, удерживал свою собеседницу — и умоляюще сказал:

— Хочешь, я прочитаю тебе небольшой отрывок? А ты скажешь, как тебе, понравилось или нет… Ну пожалуйста, Яночка, очень тебя прошу…

Насколько я знаю свою дочь, она девчонка невредная. И если чужая просьба ее не особенно напрягает, старается не отказывать. Вот и теперь она согласно буркнула:

— Ну ладно уж, валяй, чего там…

На лавочке снова поерзали, вспыхнул неяркий круг света от карманного фонарика, и Макс распорядился:

— Посвети-ка мне сюда, а то что-то фигово видно…

Зашуршала бумага, и автор, смущаясь, произнес:

— Ну хотя бы вот это…

Он откашлялся и начал: «Ночь опустилась на Манхэттен. Гуалинец Цверг шел по залитой огнями улице и, высоко задрав голову, так, что черный капюшон почти сполз с зеленой головы на покатые плечи, читал иноязычный текст. Яркие неоновые буквы высвечивали загадочные символы «Happy new, 2112 year!». «Странные существа эти люди… Чужая душа — потемки…» — рассеянно подумал Цверг и, надвинув поглубже на плоское лицо капюшон плаща, устало прикрыл красные глаза. Так, следуя по улице с закрытыми глазами, он случайно задел головой прохожего аборигена. Человек грязно выругался и потер ушибленный живот. Что уж тут поделаешь, если гуалинцы — действительно карлики и порой не достают людям даже до груди… Зато маленькая собачка — до старости щенок, вот и у гуалинцев крайне сложно было определить биологический возраст… Старея, они только сильнее зеленели головой и краснели глазами. Вдруг совсем рядом раздался визг тормозов, и гудящая машина, описав красивую дугу, вылетела с проезжей части на тротуар, сметая бампером остановку с людьми. Это, оказывается, ушибленный Цвергом человек со злости запустил камнем в первый попавшийся проезжающий автомобиль. «Хомо хомини люпус эст, что означает: человек человеку волк», — подумал Цверг и снова прикрыл глаза, чтобы двинуться дальше по улице…» Классно, правда?

Янка тяжело вздохнула и ничего не ответила. А Макс, перейдя на возбужденный шепот, продолжал:

— Представляешь, такие полезные книги печатать не хотят! Ты думаешь, я не знаю, как эти ребята наверх пролезли?

— Какие ребята? — удивилась Янка.

— Да писатели эти… Толстой там, Пушкин…

— И какого из Толстых ты имеешь в виду? — прервала собеседника моя начитанная дочь.

— Да любого. Один из троих уж наверняка был масоном. А то и все три разом.

— По-моему, ты что-то путаешь, — перечила упрямая девчонка.

Но Макс, который, как видно, оседлал своего любимого конька, пропустил замечание мимо ушей и скороговоркой зачастил:

— Я же не дурак, я понимаю… Им всем масоны помогали… Да кого ни возьми из знаменитых людей, все были масонами. Пушкин вот совершенно точно был масон… Что, скажешь, это случайность? А все заладили как попугаи: «Пушкин! Пушкин! Великий русский поэт!» А что в нем великого-то? Если бы не масоны, он бы, может, и не прославился никогда… Мне вот Виолетта рассказывала, что Александр Сергеевич брал разные сказки на французском языке и хреначил их по-русски стихами…

Он замолчал, задумавшись о некрасивом поступке Пушкина, а Янка, которая никогда особенно Пушкина не жаловала, вдруг встала на защиту светила русской поэзии, заносчиво проговорив:

— Ну и что, что чужие сказки. Он же их своими стихами писал…

— Да не в этом дело, — отмахнулся непризнанный автор поучительно-развлекательных книг. — Кто про меня без протекции узнает? А братья-масоны своего всегда на поверхность вытащат. Вот как Пушкина хотя бы…

— Так ты, Максим, масон? — благоговейно прошептала Янка.

Я замерла. Вот это подарок! Моя последняя ставка сработала! Значит, Макс — масон, прав был Валентин Кузьмич! Может, дед выведал какую-то страшную тайну ордена, и Максим, чтобы не ударить в грязь лицом перед братьями, прикончил старика…

— Да нет, пока еще не масон, — огорчил меня Янкин собеседник. — Но меня со дня на день примут в братство… Симин дядя Изя договорился о посвящении в рыцари ордена, так что я тоже скоро буду знаменитым, как Пушкин и те, другие ребята. Я, собственно, и на Симе только с тем условием женился, — понизил голос философ-фантаст, — чтобы Финкели меня в масоны пристроили… А люблю-то я на самом деле Динку.

Янка тяжело засопела и нехорошим голосом спросила:

— Как это Дину? А меня зачем тогда гулять позвал?

Макс неторопливо закурил и спокойно ответил:

— Да не дуйся ты! Надо же мне с кем-то поговорить. Динка вон с бугаем своим приехала, Вадим надо мной смеется, Галина не принимает всерьез, с остальными я сам разговаривать не стану. Я заметил — ты умеешь слушать. Раньше-то со мной Валентин Кузьмич любил побеседовать, а как старика не стало, словом не с кем перекинуться. Ну спасибо за компанию, пойду про красноглазых карликов дописывать…

Зашуршала газета, затрещали кусты, и огонек сигареты поплыл под мерный звук удаляющихся в сторону «Шанхая» шагов. Янка одиноко посидела с минуту в ночной тишине, потом всхлипнула и пробормотала:

— Прости меня, Костик! Никогда тебе больше изменять не буду! Особенно с кретинами… Любит он Дину, женился на Симе, а мне, значит, в уши про красноглазых карликов льет… А я еще, как дура, белье новое надела…

И оскорбленная в лучших чувствах дочь тихонько заплакала.

— Янка… — позвала я из камышовых зарослей. — Янка, иди сюда, у меня тут на куртке местечко рядом есть. Говорят, когда на поплавок смотришь, нервы очень успокаивает…

* * *

Утром я, как ни странно, обнаружила ведро рыбы на террасе и похрапывающего мужа в кровати. Исходя из того, что я вернулась с рыбалки с пустыми руками, если, конечно, не считать всхлипывающую от обиды Янку, у мужчин клев и вправду «был «во!». Алиска и Бориска набрали в таз воды и пускали рыбок поплавать. С ними воевала разобиженная на весь свет Янка. Я покормила всех завтраком и, заслышав разговор Толика и Алки, направляющихся на пляж, принялась воплощать в жизнь свой гениальный план по разоблачению казнокрада и убийцы Гадованюка. Теперь, когда и Макс сошел с дистанции, под подозрением оставались только шатены наших дачных блондинок.

Обрядившись в умопомрачительный голубой купальник, тот, что мне сосватал менеджер фирмы «Луи» Леонид, я подхватила малышей и устремилась вслед за преступной парочкой номер один.

Народу на речке было мало, вода по причине раннего времени еще недостаточно прогрелась, и лезть в нее нашлось мало желающих. Но я, расстелив подстилку рядом с одеялом соседей и усадив на нее малышей, отважно ринулась в воду. Мне было важно, чтобы предполагаемый Гадованюк опознал на мне продукцию своей фирмы, засуетился, задергался и от неожиданности выдал себя с потрохами. Вот я и бултыхалась у них перед носом в ледяной воде, вся из себя такая ультрамариновая, как птица счастья.

Но, странное дело, преступники даже не смотрели в мою сторону. Алка достала огурчики-помидорчики, вареные яйца, нарезанную колбаску, разложила припасы на салфетке, и они принялись закусывать. Мои мышата тут же перебрались на соседнее одеяло и стали угощаться. Их не гнали, а они и были рады. Алиска всегда любила покушать, а Бориска обожал вести умные разговоры с солидными мужчинами. Я же, красиво (как я себе это представляла) побегав по бережку в брызгах воды и не удостоившись даже случайного взгляда, избрала другую тактику. Я сделала вид, что собираюсь нырять. Должна сказать, что этот безрассудный поступок был равносилен для меня, не умеющей плавать, прыжку из самолета без парашюта.

— Эй, там, на берегу! — закричала я, привлекая внимание. — Смотрите, что сейчас будет!

Разбежавшись, подняла руки, сложила их лодочкой, отважно прыгнула вперед и с головой ушла под воду. Ужас, который я пережила в этот момент, невозможно описать. Руки и ноги от страха свело судорогой, а в легкие через открытый в крике рот стала набираться вода, увлекая тяжелеющее тело на дно. Из водной пучины, куда я стремительно погрузилась, вытаскивали меня всей компанией. Даже Алиска и Бориска, опасаясь за мою жизнь, по-собачьи плыли рядом, пока Алла за волосы волокла меня по воде к берегу.

— Ринка, ты что, с ума сошла? — орала на меня соседка, уложив на песок и с силой нажимая на грудную клетку. — Что ты вытворяешь?

Я пустила в небо китовый фонтанчик изо рта, открыла глаза, поймала в поле зрения озабоченное лицо мускулистого шатена и слабым голосом спросила:

— Анатолий, а как вам мой купальник?

— Вот черт, вода в мозг прошла, — сплюнул он. — Давай, Алка, жми сильнее!

— А знаете, где я его покупала? — не унималась я.

Растерянность явно читалась на лице предполагаемого преступника, и я решила ковать железо, пока горячо.

— В фирме «Луи», на Старой Басманной улице…

Оставив без внимания это заявление, преступники стали думать, как доставить меня домой.

— Может, она сама дойдет? — сердито спрашивала Алка.

— Ну что ты, она же на ногах не держится, — отмахивался Анатолий, пробуя приподнять меня над землей.

Алка злилась и дергалась, я же торжествовала в душе. Занервничали, да еще как! Ухватившись рукой за шею неотразимого шатена, тихо, чтобы слышал только он, я сказала:

— Эдик, вы напрасно отпираетесь. Вас с Аллой видел в «Ёлках-палках» Леонид…

Реакция на мое замечание последовала, но не та, которую я ожидала. Мужик практически бросил меня на тропинку, что вела от реки к «Шанхаю», брезгливо отряхнул руки и, повернувшись к своей подельнице, выдохнул:

— Придурочная какая-то… Городит сама не знает чего…

И, понизив голос, добавил:

— Эдиком меня называет…

Алка злорадно усмехнулась и ответила, что не надо лезть куда не просят. Малыши бежали рядом и поскуливали. Они все еще переживали мой героический нырок и последующее чудесное спасение.

Дома меня ждал Вадим, прекрасно отдохнувший после ранней рыбалки. Он ел, как семечки, своих мальков, которых сам же и пожарил, и недоумевал, куда это девалась его самая хорошая — толстая и длинная — удочка. Та, которую я вчера вечером позабыла на берегу.

Алиска и Бориска, захлебываясь от переполнявших эмоций, принялись рассказывать о случившемся. Янка с Диной и Славиком отправились по грибы, поэтому дочь была лишена удовольствия выслушать это захватывающее повествование. Интересно, какие грибы можно найти в середине знойного, как полдень Сахары, лета? Ведь засуха стоит просто жуткая… За последний месяц ни одного дождичка не прошло. Ну да ладно, хотя бы по лесу прогуляются, и то хорошо.

* * *

Я же не стала откладывать свои разыскания в долгий ящик и приступила ко второй части своего гениального плана по выявлению Гадованюка. Расчесала и высушила волосы, нацепила босоножки на каблуках и, как была, в голубом бикини отправилась к Галке. Возможно, я ошиблась в первый раз и Толик в самом деле никакой не Гадованюк. Но тогда Галкин Миша уж точно этот самый преступный Эдуард Эдуардович!

Галина сидела на корточках у клумбы, разбитой по центру участка, и рыхлила тяпкой землю. Михаил вольготно расположился в шезлонге на солнышке и курил, снисходительно поглядывая на свою подругу. Я прошла мимо Галкиного кавалера взад-вперед и остановилась, положив руку на бедро. Мужик мельком взглянул на меня и скромно отвел глаза. Но я не сдавалась. Снова продефилировала мимо него и тут наткнулась на жесткий взгляд соседки. Галина, отбросив тяпку в сторону, недобро смотрела на меня. В серых, как Балтийское море, глазах ее вспыхивали и гасли штормовые барашки.

— Тебе чего? — ледяным голосом спросила Галка, поднимаясь с корточек и отряхивая руки.

— Галь, я вот хотела узнать, как ты варенье из кабачков варишь?

— Ты бы сначала оделась, а потом про рецепты спрашивала… — сердито ответила соседка.

Но я не собиралась уходить, не увидев реакцию Галкиного шатена на мои откровения. И хотя женщина все больше и больше хмурилась, я остановилась у калитки и издалека начала:

— Михаил, ну как улов?

— Спасибо, хорошо, — промямлил тот, стараясь не поднимать глаза от травы.

— А как вам мой купальник? — допытывалась я.

— Шла бы ты домой, — грозно надвигаясь на меня, снова заговорила Галка.

Я вышла за калитку, прикрыла ее за собой и оттуда продолжила:

— А знаете, где я его купила? На Старой Басманной улице, в фирме «Луи»! Это такая небольшая фирма, там еще директор Геннадий Васильевич, у которого на днях пропала крупная сумма денег…

Галка приблизилась ко мне и молча отпихнула от своего забора. Из глаз ее сыпались громы и молнии. Поднимаясь с земли и отряхиваясь, про себя я удовлетворенно отметила, что смятение и этой парочки имело место. Ну и чего я добилась? Вывод очевиден — оба шатена вполне могут быть Гадованюками. Это, пожалуй, единственное, что я выяснила из эксперимента с купальником. И почему я решила, что подозреваемые как только услышат про фирму «Луи», так сразу упадут на колени и начнут плакать и каяться?

Я вернулась домой, уселась на кухне и заварила чай. Вадька пить чай отказался. Он валялся на топчане вместе с малышами и загорал. Только я отрезала лимон, как входная дверь распахнулась и в дом решительно вошли Алка и Галка.

Обе соседки были настроены самым воинственным образом. Они без приглашения уселись за стол и грозно уставились на меня. Под их тяжелыми взглядами я почувствовала себя крайне неуютно.

— Девочки, что-то случилось? — робко пробормотала я.

— Ну ты и штучка! — взвинченно заговорила Галка. — Тебе что, своего мужика мало? Что ты на наших-то кидаешься?

Во-от оно в чем дело! Дамы подумали, что я соблазняю их драгоценных мужчин! Им даже невдомек, что я всего-навсего веду расследование убийства Валентина Кузьмича! Наивные, они думают, что знают о своих смазливых кавалерах все. Но мне ни в коем случае нельзя раскрывать карты, ведь одна из моих соседок вполне может оказаться сообщницей преступника…

И сначала я ни в какую не хотела говорить о своих подозрениях. Но дамы не оставили мне выбора. Они так наседали на меня, а Галка даже полезла в драку, что мне волей-неволей, вспоминая неприятные минуты, пережитые только что у ее забора, пришлось рассказать про загадочный паспорт.

* * *

— Хватит на меня орать! — не выдержала я и со стуком поставила пустую чашку на стол.

В пылу ссоры Алла все время отхлебывала из нее, и теперь, когда я решила сделать свой первый глоток, чашка оказалась пуста. От предложенного чая соседки категорически отказались, как видно, не желая вкушать пишу в доме врага, а вот приговорить мой чаек не посчитали зазорным. Я смерила теток презрительным взглядом и подумала, что вместе они не представляют для меня никакой опасности. Ведь одна из них, как ни крути, обязательно окажется законопослушной гражданкой, вот она-то, если что, и придет мне на помощь… А пока я ухмыльнулась и немного свысока спросила:

— А вы точно знаете, что ваши мужчины — именно те, за кого себя выдают? Я вот, например, уверена, что одного из ваших парней зовут Гадованюк Эдуард Эдуардович. К тому же он имеет жену и краденые деньги.

И я рассказала о находке Бориски, о результатах своего расследования, а в конце, как козырной картой, шлепнула по столу злосчастным паспортом. Дамы молча переглянулись и уставились на документ. Каждая из них пролистала бордовую книжечку и после этого опасливо, как ядовитую змею, положила туда, откуда взяла. Тишина длилась недолго. Посвященные в суть вопроса соседки словно очнулись и разом заговорили, причем тараторили, в общем, одно и то же, но детали у каждой разнились.

— Это не Мишка! — частила Галина. — Я его прекрасно знаю. Нет у него сейчас никакой жены, хотя он, конечно, и бывал раньше женат… И денег у него нет никаких, да никогда и не было…

— Это не Толик! — вторила ей Алла. — Он и женат-то никогда не был… Да и денег у него немного…

Они подозрительно переглянулись и хором сказали, ткнув друг в дружку пальцем:

— Эдуард — это твой.

Потом обе подскочили и, толкаясь, устремились на выход. Мне только того и надо было. Вот сейчас они пошарят в карманах своих дружков, и мы наконец-то выясним, который из них Гадованюк. Ведь быть того не может, чтобы оба шатена оказались совершенно непричастными ко всей этой истории.

Первой, потрясая красной книжицей, вернулась Галина.

— Вот! — с порога закричала она, ткнув мне в лицо раскрытый паспорт. — Читай! Смолин Михаил Евгеньевич! А не какой-то там Гадованюк!

Обретя уверенность в своем приятеле, Галка немного успокоилась и теперь потребовала кофе, с нетерпением ожидая Алку и приговаривая:

— Хм, Гадованюк… Фамилия-то какая отвратительная… И ты могла подумать, что мой Мишка — Гадованюк? Да я знать тебя после этого не желаю!

Алла пришла минут через двадцать и тоже предъявила паспорт своего бойфренда. И, странное дело, Толик тоже оказался не Гадованюком. Он оказался Жмурных Анатолием Валентиновичем. Прямо скажем, фамилия тоже не подарок, но не Гадованюк, это точно. Галка, у которой Михаил носил благородную фамилию Смолин, то и дело со скрытым превосходством поглядывала на закручинившуюся Алку. Думаю, девушку печалила возможная перспектива в недалеком будущем переименоваться из Аллы Ивановой в Аллу Жмурных, что, согласитесь, не слишком ласкает слух.

Когда Галка вдоволь натешила свое самолюбие, мы снова уселись за стол и призадумались. Вадим разогрел суп для себя и для детей и, чтобы не мешали обедать, выставил нас думать на улицу. На свежем воздухе, где далеко разносилось каждое сказанное слово, обсуждать все аспекты преступления было не с руки, и мы двинулись к Галине. Ее Михаил удивился нашему приходу, но ничего не сказал.

— Знаете что, сдается мне — это все-таки Толик! — вдруг убежденно заявила Галка. — Он же по батюшке Валентинович? Значит, покойный Кузьмич вполне мог быть его отцом. Может быть, Кузьмич в молодости бросил свою жену с ребенком, мать Толика не перенесла удара и скончалась во цвете лет. Вот Анатолий дождался подходящего момента, через много лет разыскал своего нерадивого папашу и заколол его шампуром…

Но Алка, слушая приятельницу, вдруг страшно возмутилась и истеричным голосом заговорила:

— Мину-уточку! При чем здесь детство Толика? Попрошу не путать вилку с бутылкой! Давайте не будем мешать все в одну кучу. Под стулом убитого нашли паспорт на имя Эдуарда Гадованюка, так? Значит, Кузьмич что-то узнал об этом человеке. Да еще Рина разведала, что Гадованюк состоит в сговоре с неизвестной блондинкой. Только что мы выяснили, что две блондинки отпадают — я и Галка. Остаются еще две — Динка и Янка. Вот девок своих и трясите, а на Толика нечего напраслину возводить…

Я помертвела. Точно, Янка! Как я ее-то выпустила из виду? Красавица с длинными светлыми волосами… Может, она решила закрутить роман с Максом для отвода глаз, а сама где-то здесь этого Гадованюка скрывает и по ночам к нему бегает… Видимо, о том же подумала и Галина. Но только применительно к своей дочери.

— Вот поганка! — пробормотала Галка. — Я ей за Славика задницу-то надеру! Спуталась с каким-то, прости мою душу грешную, Гадованюком, а у нее муж — бриллиант чистой воды! Мишка! — закричала она в сторону второго этажа. — Готовь ремень! Будем Динку пороть… Ну подожди, засранка, ты у меня из лесу-то вернешься…

Мне же в голову неожиданно пришла другая мысль. Если Эдуарда среди наших шатенов нет, значит, это он скрывается в брошенном доме на соседнем участке. Вот что хотите со мной, то и делайте, а все-таки я видела вчера в окне заброшенного дома тень в леопардовом халате с капюшоном на голове… А так как в привидения я не верю, значит, это был человек. И одна из наших девчонок этому человеку помогает…

В общем, надо, не привлекая внимания, сходить в Люськин дом и посмотреть, кто там прячется. Об этом я и рассказала соседкам. Галка сверкнула глазами и сразу же принялась планировать детали разведывательной операции, но тут дверь отворилась, и в прихожую с полными корзинами сухих сыроежек ввалились грибники.

* * *

Весь оставшийся день я бросала на Янку подозрительные взгляды. А к вечеру не выдержала и подступила с расспросами:

— Ян, скажи маме честно, у тебя есть знакомый по имени Эдуард?

— Есть, а что? — беззаботно ответила дочь, бросая сморщенную, как урюк, сыроежку в кастрюлю с водой.

— А как фамилия этого Эдуарда? — холодея, продолжала допрашивать я.

— Родионов, а в чем дело-то?

— Нет, ты точно знаешь, что он не Гадованюк? — не сдавалась я.

— Мам, ты, наверное, на солнце перегрелась, вот у тебя крыша и поехала, — очищая другую сыроежку, такую же сухую, как и предыдущая, а затем бросая ее к остальным сморщенным грибам, плавающим в воде, не выдержала Янка.

Так прямо и сказала. Представляете, каково это выслушивать мне, родной матери? Я уже хотела было наорать на дочь в воспитательных целях, но тут на защиту Янки встал Вадим.

— Что ты к дочери привязалась? — рассердился он. — Ты и правда со своим Гадованюком совсем с катушек съехала… Ну нашел дед паспорт, ну хотел его сдать в милицию, это же не значит, что Кузьмича убил этот самый Гадованюк…

— Да, а то, что этот, как ты изволишь выражаться, самый Гадованюк смылся с казенными деньгами в обществе ослепительной блондинки, это, по-твоему, тоже ничего не значит? — разозлилась я.

Янка зарделась и смущенно протянула:

— Спасибо, мамочка, но ты мне явно льстишь… Я, конечно, девушка что надо, но на ослепительную блондинку, по-моему, не тяну…

— Тянешь-тянешь, — заверила я дочь. — И авантюризма у тебя хоть отбавляй. Вот и скажи родителям, кого ты скрываешь в доме Володиных?

Но Янка отпиралась изо всех сил и ни в какую не желала сознаваться в пособничестве преступнику. У меня отлегло от сердца — Янка врать не умела и, как правило, на враках своих сразу же прокалывалась. Во всяком случае, я всегда могла распознать, говорит дочь правду или лукавит. Сейчас она, вне всяких сомнений, говорила чистую правду.

— Ты лучше за детьми присматривай, мисс Марпл, — зашумел на меня любимый, заметив, что Алиска наловила лягушат, посадила их в ведерко от шашлыка и по очереди целует земноводных в холодные пупырчатые морды, ожидая, что один из них вот-вот превратится в принца.

Бориска тоже присутствовал при магическом обряде. Он забирал у сестрицы несбывшихся принцев и складывал их в целлофановый мешок. Как он сам пояснил, для научных опытов. Я хорошо себе представляла, чем обернутся для несчастных лягушат эти самые опыты, а потому отобрала у бурно протестующего племянника экспериментальный материал и на радость Джейке выпустила в траву.

Солнце клонилось к закату, а день — к ночи. Забежала Галка и шепотом на весь «Шанхай» сообщила, что через час встречаемся у реки, а оттуда уже двинемся в брошенный дом выслеживать преступного Эдуарда. Так что большая просьба не опаздывать…

* * *

Река блестела ртутной дорожкой луны, низкие звезды отражались в антрацитовой воде. Такое чистое звездное небо я видела только в Заволжске. По нему можно было изучать астрономию, но Большая Медведица и Сириус нашу троицу интересовали меньше всего. Алла, Галина и я собрались на пляже и, сидя на лавке, разрабатывали стратегическую линию облавы.

— Сначала заходит Алка, — безапелляционным тоном говорила Галина, стряхивая пепел с дамского «Вога» мне на коленку.

— А почему это я первая? — не соглашалась с ней соседка.

— Ну хорошо, тогда пусть первой идет Рина, — тут же меняла тактику Галка.

Я в принципе не трусиха, поэтому не стала упираться, а молча кивнула и с интересом стала слушать нашего командира дальше.

— Потом иду я, и последняя — ты, Ал.

Алка поерзала на скамейке и снова недовольно спросила:

— А что это я последняя? Давайте я пойду между вами…

На том и порешили. Снаряжение наше состояло из трех фонариков и молотка — так, на всякий случай… Молоток был тот самый, которым совершал трудовой подвиг неутомимый Галкин зять Славик. Бриллиант чистой воды, которого вероломная Динка променяла на какого-то Гадованюка. Теперь, когда наша Янка была вне подозрений, я в этом больше не сомневалась. На дело двинулись в том порядке, в котором решили заходить в дом. Я шла первая и светила себе под ноги фонариком. Дамы двигались за мной гуськом и тоже освещали себе путь.

Поэтому, когда мы приблизились к нехорошему дому, аккумуляторы осветительных приборов немного подсели, но слабые круги света все равно солнечными зайчиками прыгали по темной некошеной траве. Я всегда считала себя девушкой мужественной, но, глядя на черную громаду кирпичного строения, что возвышалась готическим замком на фоне луны, у меня душа уходила в пятки. Для полноты картины не хватало только силуэта летучей мыши на желтом лунном диске… Кроме того, трусливое посапывание Алки за моей спиной, перемежающееся охами и жалобными вскриками, храбрости мне тоже не добавляло. Отчаянно трусящую Алку то и дело одергивала Галина, призывая ее к тишине.

Когда мы подошли к двери, я остановилась в нерешительности у порога и обернулась назад. И тут же увидела молоток, занесенный аккурат над моим темечком. Молнией в голове пронеслась мысль, что соседка-преступница подговорила законопослушную подругу, и они решили избавиться от меня, назойливой и не в меру любопытной. В этом жутком, заброшенном месте сейчас тюкнут меня по темечку, а потом сделают вид, что знать не знают, куда я подевалась. Но оказалось, что Алка таким образом всего-навсего приготовилась обороняться от страшного Гадованюка, который того и гляди откуда-нибудь выскочит и бросится на нас.

— Не стой, открывай дверь, — зашептала Галина.

И я толкнула дверь. Но, странное дело, она оказалась заперта. Я перевела дух, выкурила, несмотря на протесты расхрабрившихся дам, сигарету и уже смелее навалилась плечом на дверное полотно. И тут она поддалась. Могу поклясться, что минуту назад дверь дома Володиных была заперта, а теперь… А теперь нас, трех безумных искательниц приключений, словно приглашали зайти внутрь… И мы зашли.

В прихожей стояла непроглядная темень, и я на всякий случай пошарила по стене в поисках выключателя. Выключатель я нашла и даже щелкнула пипочкой, но свет все равно не зажегся. Тогда я, подталкиваемая в спину нетерпеливой рукой Галки, которая еще в дверях оттеснила трусиху Аллу в сторону, несмело двинулась вперед. Но что такое три тусклых фонарика перед всепоглощающей темнотой нежилого дома? Дома, в котором по второму этажу разгуливают призраки убиенных хозяек…

И он вышел нам навстречу, этот самый призрак. Я посветила на лестницу и сначала выхватила из темноты босые и страшные синюшные ноги, сухие и жилистые. Потом, медленно поднимая луч света выше, я увидела леопардовый халат. И тут Алка, обезумев от страха, направила свой фонарик прямо в лицо призраку. Но вместо лица на нас глянула пустота. Халат, капюшон, а в нем — черная дыра…

Бешено визжа и отталкивая друг друга локтями, мы кинулись назад, к двери. Про молоток для обороны, который Алла так и держала в руке, никто даже и не вспомнил. Чуть не сорвав дверь с петель, вылетели на улицу и опрометью понеслись к освещенной террасе нашего дома. Я всегда думала, что бегаю очень быстро, однако Галка, громко читая молитву, первой заскочила на наш участок и в порыве безумия заперла за собой калитку. За Галкой, как лось, неслась Алла. Она буквально вышибла калитку рогами, ну или тем местом, где у лосей бывают рога, и тоже предприняла попытку запереться на засов.

— Девки, вы что, обалдели, не бросайте меня… — задыхаясь, прохрипела я и твердо решила завязывать с курением.

Еле поспевая за соседками, я с трудом отодвинула упирающуюся Аллу со своего пути и тоже забежала на участок.

Вадим с Янкой и мышатами безмятежно смотрели в детской спальне «Ледниковый период-2». Пропажи матери семейства никто из них не заметил, и мне от этого стало очень грустно. За последний час я дважды по-настоящему рисковала жизнью. Во-первых, меня могла пристукнуть молотком трусливая Алка, во-вторых — сцапать босоногий призрак покойной Люськи. И никто, ни один человек не хватился бы меня, и только спустя дни, а может быть, даже недели случайные люди обнаружили бы мой хладный труп в доме Володиных…

При нашем появлении Вадим перестал смеяться над белочкой с желудем, что скакала с льдинки на льдинку, осуждающе глянул на нашу трепещущую троицу и раздраженно заметил в адрес Аллы и Галины:

— Что, и вы тоже помешались на Гадованюке?

Галка шумно сглотнула, прокашлялась и затараторила:

— Вот знаешь что, Вадим? Вот сам сходи в Люськин дом, а мы на тебя посмотрим… Там, между прочим, призрак обитает! Мы его собственными глазами видели…

Вадька сначала принялся было над нами иронизировать, но Галка говорила так убедительно, а главное, быстро и часто, что Вадим, чтобы только прервать поток ее красноречия, начал одеваться.

— Ты куда? — тут же встрепенулась Алла. Она расслабилась в тепле и покое и отходила от пережитого ужаса под проделки ленивца Сида, который чудил на экране. — Один не ходи, этот монстр порвет тебя на британские флаги… Он знаешь какой? Ужас просто! Как вспомню, до сих пор волосы дыбом встают…

Алиска и Бориска заинтересованно переглянулись и тоже начали одеваться. Янка прикрикнула на негодников и сама потянулась за кроссовками.

— Ты-то уж сиди, — скомандовала Галина. — И без тебя найдется, кому призрак обезвредить…

Это она имела в виду своего Михаила. Вадим против компании не возражал. И довольно охотно прихватил с собой помимо Галкиного друга еще и Толика. Больше никого звать мы не стали — не велика птица этот одинокий призрак, чтобы ловить его всем поселком…

* * *

Итак, теперь нас было шестеро. Шестеро настоящих охотников за привидениями. Правда, трое охотников ни в какие привидения не верили и всю дорогу до нехорошего дома только и делали, что подтрунивали над тремя другими, осторожными охотниками. Но мы не обижались. Пусть себе до поры до времени посмеются. А мы будем смеяться последними, причем смеяться хорошо… Если останусь в живых, непременно напомню Максу этот афоризм. Может, в опус про красноглазых карликов вставит.

— Значит, так, — снова начала командовать Галка. — Мужики заходят в дом, а мы, девоньки, сторожим снаружи… Чтобы было кому за помощью бежать, если, не дай бог, что случится… А то вместе в дом пойдем да все там и сгинем…

Мужчины перестали глупо хихикать, неприятно задетые резонными словами Галины, и нехотя подошли к крыльцу. Поговорили о предстоящей рыбалке, оттягивая тяжелый момент, а потом Вадька первый толкнул ручку двери и, освещая путь мощным автомобильным фонарем, вошел в дом. За ним последовали остальные ловцы призраков.

Я сошла с крылечка и решила обойти дом вокруг. Если честно, то у меня имелись вполне конкретные естественные надобности, осуществлять которые при людях в приличном обществе не принято. Видимо, слишком велико было нервное напряжение от пережитого, вот организм и не выдержал…

Но лишь только я присела за домом, как вдруг трава у моих ног зашевелилась и прямо передо мной образовалась ямка размером с кротовую норку. Я, позабыв о своих намерениях, тут же вскочила и стала натягивать джинсы. И как я ни силилась крикнуть, из горла у меня вырывалось лишь слабое сипение, как в испорченном сифоне. Норка прямо у меня на глазах стала расти, шириться и углубляться. И вдруг их земляной дыры показалась грязная-прегрязная рука, сжимавшая зеленое бутылочное горлышко, отбитое на манер детского совка. Вот тут-то голос ко мне и вернулся…

Думаю, крик мой огласил окрестности не только Заволжска, но и достиг предместий Москвы. С разных сторон ко мне спешили Галина и Алка, стучали, спускаясь вниз по лестнице, башмаками наши отважные мужчины, а из недр земли уже показалась черная, как обугленная чурка, голова. Голова блеснула яркими белками глаз и звучным мужским голосом с чувством сказала:

— Чтоб мне сдохнуть! Все-таки выбрался, твою мать…

После этого человек начал энергично работать осколочным совком, расчищая себе дальнейший путь наверх. Когда вся команда охотников за привидениями собралась у моих кустов, несчастный смог просунуть в лаз правое плечо и часть руки. А дальше извлечь его из земляной дыры было делом техники. Вадька с Толиком ухватили парня кто за что смог уцепиться и стали тащить вверх, а Михаил подкапывал его в трудно идущих местах ручкой от молотка, который Алла выпустила из рук только сейчас, а до этого крепко держала в кулаке, напрочь о нем позабыв.

Пока все занимались выходцем из подземелья, в брошенном доме хлопнула дверь, и мы услышали удаляющиеся в ночи шаги. Вадька тут же перестал тянуть несчастного за предплечье и кинулся в погоню, освещая путь перед собой фонарем. Но тот, кто скрывался от нас в нехорошем доме, мелькнул вдалеке леопардовым халатом и растворился в ночной темноте…

* * *

— Ну и как тебя угораздило в погребе захлопнуться? — наседала на спасенного Галка.

— Ой, не спрашивайте! Во я попал! — тряс припорошенной землицей головой узник дома Володиных. — Продрог там, как цуцик… Думал, околею.

При ближайшем рассмотрении парень оказался довольно высоким, правда, не знаю, шатеном ли. О степени его привлекательности тоже ничего сказать не могу, потому что черты лица за грязью угадывались с большим трудом. Но в том, что это и есть таинственный Гадованюк, сомнений у меня не возникало. А к спасенному все лезли и лезли с расспросами.

— А кто это от нас смотался? — обескураженно глядя вслед леопардовому халату, спрашивал Вадька. — Сторож твой, что ли?

— Блин, мужики, верите — нет, сам не знаю… — бормотал потерпевший, послушно следуя под руки с Толиком и Вадькой за шедшим впереди Михаилом. — Прямо не верится, что весь этот дурдом кончился… — выбивая дробь зубами, говорил он. — Баба одна меня сюда привезла… Изольдой зовут.

— Скажите, вы, часом, не Эдуард Гадованюк? — не удержалась я.

Вадька больно пнул меня по щиколотке, но мужик ничему не удивился, лишь согласно кивнул головой. Галина, прихватив Аллу, убежала вперед греть рассольник и кипятить воду. Надо было срочно кормить и отмывать обмороженного выходца из подземных глубин. Он, пошатываясь, из последних сил доверчиво брел туда, куда его вели. Процессия обогнула запущенный участок Володиных и вышла на проспект Финкелей. С участка Виолетты Петровны доносилась шумная беседа — это невестка Ивана Аркадьевича пыталась увести свекра домой. Самой Виолетты на даче не было, но сосед по привычке сидел под сливой, правда, теперь уже в компании Жени.

Мне такая неразборчивость показалась странной, ведь Виолетта Петровна стояла с сыном по разные стороны баррикад. Но, судя по всему, деду было абсолютно без разницы, кому из враждующих сторон составлять компанию.

Ксеня оставила надежду забрать старого меломана из гостеприимного дома соседей и в одиночестве вышла за калитку. Мы как раз проходили мимо участка Виолетты Петровны. Вот тут-то они и столкнулись нос к носу — Гадованюк и биологиня-теоретик. Спасенный узник перестал дрожать, шарахнулся в сторону и, тыча грязным пальцем в Ксюшу, страшным голосом закричал:

— Вот она! Изольда!

Теперь уже в сторону отшатнулась биологиня. Женщина во все глаза смотрела на потерпевшего, и нижняя челюсть ее отчего-то ходила ходуном.

— Ах ты, гадина! — вырывался из окружения мужчин Эдуард, протягивая руки к горлу несчастной. — Ты мне за все заплатишь! Ты и твой полоумный водила!

И тут Ксюшка вытянула шею, поправила указательным пальцем очки на переносице и тоненьким голосом закричала:

— Гриша, беги, он выбрался, а меня схватили!

Хотя никто ее, конечно же, не хватал. А вот после этих неосторожных слов как раз-таки и схватили, и Толик повел липовую Изольду к Галке в дом. Я шла за ними и ровным счетом ничего не понимала. Позвольте, а где же роковая блондинка? Ксюшка ведь довольно скромная брюнетка, да еще в очках… А Гадованюк, если я ничего не путаю, замышлял свой дьявольский план вместе с роскошной блондинкой…

Вадька, все еще не веря, что это и есть пресловутый Гадованюк, по-видимому, тоже мучился этим вопросом. Как только вся компания ввалилась к Галке в дом, любимый самым бесцеремонным образом подошел к потерпевшему и возмущенно выпалил:

— Что ты врешь, что ты Гадованюк, Гадованюк деньги крал на пару с блондинкой…

Но спасенный его не слушал. Заметив за тарелкой с дымящимся рассольником бутылку водки, он схватил ее черными, как у камерунца, руками и жадно припал к горлышку. Покончив с содержимым бутылки, поставил тару на место и без сил опустился на диван. Я посмотрела на его блаженную чумазую физиономию и поняла, что ни о каких водных процедурах в данный момент не может быть и речи. Видимо, так же рассудила и Галка. Она сделала красивый прыжок от холодильника и в самый последний момент успела подскочить к дивану.

— Мишка, тащи половик, я под него подложу, а то весь диван угваздает! — закричала хозяйка дома, брезгливо удерживая заваливающегося на бок Гадованюка за плечи.

— Пусть теперь нам Ксюша расскажет, как этот товарищ очутился в погребе дома Володиных. И почему этот фрукт называет ее Изольдой. Думаю, она-то уж точно должна это знать… — когда половик был подстелен, а тело опущено на диван, под молодецкий храп Эдуарда проговорила Алла.

Мы все повернулись к окну и уставились на неприметную Ксюшу, тихонько шмыгающую носом на стуле в углу. Не выдержав такого количества вопросительных взглядов, устремленных на нее, женщина сняла очки, протерла стекла изнаночной стороной футболки, посмотрела на часы и ровным голосом произнесла:

— Ладно, что уж там, слушайте, я расскажу, как было дело…

* * *

Неделю назад старшему научному сотруднику с окладом семь тысяч рублей Ксении Зипуновой улыбнулась удача. В скверике под лавкой, куда вышла подышать воздухом во время обеда, Ксеня нашла кошелек. Кошелек был из красной лаковой кожи с богатой золотой фурнитурой и весь так и сиял гламуром и роскошью.

Сначала Ксюша даже не решалась в него заглянуть, положив чужую вещь рядом с собой на лавку и высматривая по сторонам его владелицу. Просидев так весь обед, женщина робко заглянула внутрь гламурного красавца, оправдывая себя тем, что лезет туда не из любопытства, а только лишь для того, чтобы обнаружить визитные карточки. Она обзвонит по этим карточкам всех абонентов и непременно разыщет хозяйку кошелька.

Но внутри не оказалось ни одной визитки, зато было полно денег. Целых четыре ассигнации по пять тысяч рублей лежало в боковом отделении между календариком с видами Куршавеля и ментоловой пластинкой жевательной резинки «Орбит».

Ксеня тут же сунула красный кошелек в свою сумочку, оглянулась по сторонам — не видит ли кто? Встала со скамейки и торопливо пошла прочь. По дороге к родному НИИ Ксения окончательно убедила себя в том, что обладательница кошелька, несомненно, дама состоятельная и пропажа ее не сильно огорчит.

А вот для Ксении двадцать тысяч — это целое состояние. Сколько полезных и нужных вещей можно купить Инульке! Порадовать мужа Григория, свекра Ивана Аркадьевича… И даже для себя, может быть, что-нибудь останется… И окрыленная удачей женщина, отпросившись с работы, побежала по магазинам.

Мужу купила подержанный мобильник с фотокамерой, о котором он давно мечтал, Инульке — джинсы со стразами, свекру — кассету Вагнера, а себе — контактные линзы цвета незабудки и блондинистый парик. Все девчонки на даче в этом сезоне сделались блондинками, вот нерешительная Ксюша и подумала, что кардинально менять имидж она еще не готова, но ощутить себя хотя бы на время блондинкой было бы забавно…

Прошвырнувшись в центре по магазинам, счастливица решила закончить шопинг по-европейски — отужинать в кафе. Конечно, на пути Ксении сплошь и рядом попадались маленькие уютные кафешки, но так вот запросто зайти в одно из них она не решалась. Даже проходя мимо «Кофе-хауса», Ксюша ощущала безотчетный трепет — так там было все роскошно. И не избалованная присутственными местами женщина остановила свой выбор на демократичном заведении «Ёлки-палки».

Здесь обстановка была не столь пафосной, и Ксения немного расслабилась. Выпив пару бокалов французского вина, она смутно ощутила в себе жажду приключений. Игривый настрой требовал сумасбродных поступков, и Ксюша, прихватив сумку с подарками, отправилась в туалет.

Из дамской комнаты вышла роскошная блондинка в джинсах со стразами, голубыми глазами и ярким макияжем. Преображенная Ксения вернулась на прежнее место и тут же поймала на себе восхищенный взгляд входящего в кафе высокого шатена. Парень бесцеремонно подошел к ее столику, уселся напротив и принялся обольщать новоиспеченную блондинку, пустив в ход весь арсенал мужского обаяния.

Обаяние новый знакомый, назвавшийся Эдиком, подкреплял солидными суммами денег, которые как бы невзначай показывал своей собеседнице в процессе разговора. Деньги эти беспорядочной кучей болтались в простом полиэтиленовом пакете с разорванной ручкой. И Ксюша, необычайно легкая и игривая, еще не понимая зачем, представилась новому знакомому Изольдой.

— Изольда, поехали к тебе, — говорил кавалер, подливая себе в стопочку водку из большого графина. — Заедем в «Ашан», возьмем все самое лучшее и загуляем на неделю…

Ксения призадумалась. Сегодня небу определенно было угодно, чтобы она покончила с нищетой. Так стоило ли этому противиться? И когда новый знакомый, буркнув с чисто парижским шиком «Пардон!», удалился в ватерклозет, женщина решилась. Она достала свой старенький мобильник, который принимал далеко не всегда и не везде, но здесь, на счастье, работал, и позвонила мужу Грише. Описала ситуацию, попутно заметив, что у любителя пикантных приключений целый мешок денег и он, по-видимому, мечтает с этим мешком расстаться.

Дело в том, что муж и жена Зипуновы давно и безуспешно копили на квартиру. Жили супруги в доме Ивана Аркадьевича, и вынужденное совместное проживание никоим образом не укрепляло их семью. И Ксюша, не надеясь на успех, только намекнула мужу о прекрасной возможности, которая прямо-таки плывет им в руки…

Она и сама не ожидала, что Григорий проявит не свойственные ему решительность и твердость, коротко бросив в конце разговора: «Буду через десять минут. Выходи и голосуй, я подъеду…» Десять минут пролетели за комплиментами и многообещающими взглядами романтически настроенного Эдуарда, и вот парочка, расплатившись по счету, вышла на улицу. Только Ксения успела поднять руку, как откуда ни возьмись со стороны Садового кольца к ним лихо подлетел Гриша на разбитых «Жигулях».

Ксюшин кавалер был уже изрядно навеселе и принялся капризничать, уверяя, что на таких машинах он не ездит. Он любит кататься на новых авто, и желательно на иномарках. С кондиционером, а лучше с климат-контролем… Но преображенная в Изольду Ксения так обольстительно улыбнулась, что парень позабыл о своих претензиях, быстренько запрыгнул в машину и втянул за собой внутрь салона роковую красавицу.

По пути заехали в «Ашан» и в расчете на многодневный кутеж закупили провианта, которого вполне бы хватило на долгую и голодную зиму. Эдик, желая поразить новую подругу широтой размаха, сметал в тележку все подряд и рассчитывался на кассе, вынимая мятые банкноты прямо из мешка с порванной ручкой. А в конце закупки сделал совсем уж королевский жест — демонстративно пересыпал всю наличность из драной полиэтиленовой сумки в большой ашановский пакет, кинув туда же пару бутылок «Хеннесси».

Все это время Гриша, томимый ревностью и неясными предчувствиями, терпеливо ждал парочку на стоянке перед магазином. Ехали под хвастливый треп богатого идиота. Где-то около Дмитрова любителю блондинок стало плохо, и он вылез освежиться. Пакет с деньгами предусмотрительно прихватил с собой, а то вся эта история закончилась бы значительно раньше и с менее трагичными для всех последствиями.

Пока пассажир освежался, Ксюша, устав от потных, липких лап своего обожателя, пересела на переднее сиденье. Парень вернулся в салон, и Гриша тронулся с места, набирая скорость. Возмущенный бегством подруги, Эдуард принялся хватать дезертиршу за разные части тела, в том числе и за длинные белые волосы, что струились у прелестницы по спине. Каково же было его изумление, когда, ухватив за тоненькую прядь, Казанова обнаружил у себя в руке весь скальп красавицы целиком!

Ксюша завизжала, Гриша вильнул рулем, и обольститель понял, что дело нечисто. Он рывком открыл дверцу со своей стороны и попытался на полном ходу выпрыгнуть из машины. И ему даже удалось это сделать. Сцапав с заднего сиденья ворох пакетов, он отчаянно сиганул в ночь. Однако пьяный прыгун не рассчитал силу удара о землю и при падении потерял сознание.

Похитители остановились на обочине и загрузили беглеца вместе с ашановскими мешками обратно в автомобиль. Хотели, пока суд да дело, отобрать пакет с деньгами, но Эдуард даже в обморочном состоянии так крепко прижимал свое богатство к груди, что рисковать не стали. Решили разобраться на месте, оставили все как есть и уже без приключений привезли добычу на дачу. Для большей надежности похищенному за неимением другого кляпа засунули в рот Гришин носок.

Было очень поздно. «Шанхай» спал, погруженный в темноту и тишину. Только слабо светился неясный огонек в брошенном доме.

Когда Гриша открыл заднюю дверцу машины, намереваясь вытащить пленника и перенести его в дом, свежий воздух подействовал на Эдуарда, как ватка с нашатырем. Он очнулся, подскочил на сиденье, дернул руками-ногами и, по-прежнему прижимая к груди пакеты, позвякивающие битым стеклом, оттолкнул с дороги незадачливых киднепперов и кинулся бежать. Он бежал по направлению к единственному освещенному объекту — дому покойной Людмилы Володиной. Кричать и звать на помощь похищенный не мог — мешал кляп во рту.

За беглецом несся Гриша. За Гришей — Ксения. Так они вбежали в брошенный дом, двери которого почему-то не были заперты, и увидели, что Ксюшин кавалер уже приоткрыл крышку погреба и прямо с деньгами сиганул вниз. Раздался адский грохот и звон — должно быть, это побились банки с домашними консервами, заготовленными хозяйственной Люськой еще при жизни.

Беглец каким-то непостижимым образом забаррикадировался внутри погреба и до сегодняшней ночи не подавал признаков жизни.

— Мы надеялись, что Эдуард рано или поздно замерзнет или проголодается и сам попросится наружу, но видите, как все обернулось… — закончила свой рассказ Ксения. — И в связи со всем, что произошло, я предлагаю спуститься в убежище Гадованюка и забрать оттуда деньги. А потом разделить их на всех.

* * *

— Да вы что, сбрендили, что ли? Как это можно поделить чужие деньги? — возмущенно спросила Галка, поднимаясь со стула и снова усаживаясь на место.

— Давайте их достанем и Гадованюку вернем, — поддержала ее Алла.

— Нет, ему мы возвращать не будем, мы их лучше на фирму отвезем и награду с директора потребуем, — предложил Толик.

В общем, каждый имел свое мнение по данному вопросу, но все мы сошлись в одном — деньги в любом случае нельзя оставлять в погребе нехорошего дома. Надо их как-то доставать. И наша неразлучная шестерка, к которой примкнула и Ксения, оставив Эдуарда отсыпаться, снова двинулась в сторону Люськиного участка. Но, не доходя до калитки Володиных, Толик, который шел первым, невольно замедлил шаг.

Редкие, но сильные удары, как будто тараном выбивали ворота средневекового замка, неслись из темноты. Мужчины на секунду замешкались у забора, а потом решительно двинулись дальше. Мы, их отважные помощницы, тоже старались не отставать. Но все-таки немного приотстали и успели увидеть только, как Ксюшиного муженька Гришу и его благообразного папеньку, который совсем недавно не желал уходить из гостей, а теперь бесчинствовал в чужом доме, выводят с заломанными за спину руками на свежий воздух и усаживают на ступеньки крыльца.

— Заходим в дом, а они там шуруют, — взволнованно рассказывал Михаил, как только все оказались в сборе. — Крышку погреба бревном долбают. Вот тебе и интеллигенция, откуда только силы берутся…

Вадьку же больше всего интересовало, кто это сбежал от него в леопардовом халате. Любимый инквизиторским тоном вел перекрестный допрос, пытая то Ивана Аркадьевича, то вдруг набрасываясь на беззащитно моргающего глазами Григория.

Презрев нападки Вадима и увещевания Ксении, пленные молчали как партизаны и отказывались отвечать на два главных вопроса: «Кто был в леопардовом халате?» и «Где убийца Валентина Кузьмича?».

— Гришенька, основное я уже рассказала, — чуть не плакала Ксюша. — Давай будем последовательны и расскажем все до конца…

Но ее мужчины продолжали хранить гордое молчание.

— Иван Аркадьевич, вы же знаете, скажите им… — всхлипывала самозваная Изольда.

— Ничего не знаю, — упирался дед и надменно отворачивал в сторону седую благородную голову.

И тут меня пронзила неожиданная мысль: «В леопардовом халате была Виолетта!» Ну да, все сходится. Мальчик Вова увидел призрак как раз тогда, когда его бабушка уехала с дачи. Но кто знает, может, она никуда и не уезжала, а затаилась в доме Володиных? Может, пронюхала про денежки Гадованюка и решила ими завладеть… А может, ей про деньги рассказал Иван Аркадьевич? Теперь понятно, про какую работу говорила соседка. И тогда становится ясно, почему Иван Аркадьевич, ее большой друг, не хочет отвечать на наш простой вопрос.

Я закрыла глаза и до мелочей представила себе виденный недавно призрак. Он стоял перед моим мысленным взором как живой. Скорее сухопарый, чем толстый, рост средний и ноги худые и жилистые, как у Виолетты. Ну точно, это она! Но только я собралась во всеуслышание сообщить о своем открытии, как над ухом раздался голос любимого:

— Вот Рина и полезет…

Полными недоумения глазами я уставилась на Вадима. Оказывается, пока я размышляла, Ксюшка успела увести несгибаемых родственников домой, а остальные держали совет, как добраться до мешка денег. И что, вы думаете, замыслили эти находчивые люди? Они придумали пробраться в погреб тем самым путем, который проложил себе пленный Гадованюк, стремящийся к свободе… Нет, я, конечно, согласна, что если нет возможности открыть крышку злополучного погреба снаружи, то вполне разумно забраться в погреб другими имеющимися в наличии способами… Одного я только не могла понять: почему лезть по узкому, грязному земляному тоннелю должна именно я?!

— Да потому, что ты самая худая из нас, — мстительно заметила Галка.

И все дружно закивали. Даже Вадим. Он с гордостью приобнял меня за плечи, чмокнул в ушко и прошептал:

— Видишь, как здорово быть стройной!

Но в этот момент я не могла с ним согласиться. В другой раз согласилась бы, а вот сейчас я не видела ничего хорошего в том, что старательно сбрасывала к лету лишние килограммы. Я-то надеялась, что поедем отдыхать куда-нибудь к морю, в приличное место, и там я буду ходить по пляжу туда-сюда вся такая из себя стройная… А теперь что же это получается? Полгода я терпела лишения и сносила невозможные тяготы, отказывая себе в любимых шоколадках и сливочном мороженом только лишь для того, чтобы сейчас ужом извиваться по кротовой норке, набивая рот черноземом?

— А Динка еще худее меня! — в отчаянии выкрикнула я, делая слабые попытки вырваться из крепких объятий любимого, который очень деликатно, но довольно настойчиво препровождал меня за дом к кустам, у которых вылез спасенный Гадованюк.

— И не стыдно тебе, ты же сама мать, — пожурила меня Галка, стаскивая с меня куртку. — Небось Янку бы не послала…

— А чего меня посылать? — раздался из темноты голос Янки. — Я, как пионер, всегда готова!

— Давайте я слажу! — вынырнул следом за двоюродной сестрицей Бориска. — Я маленький, югкий…

Алиска тоже пришла посмотреть, что происходит в жилище призрака, и, в свою очередь, выразила готовность спуститься хоть сейчас куда угодно, но только чтобы вместе с братцем. И тут мне стало стыдно. Дети вон не боятся, а я, тетка здоровая, чего испугалась? Подумаешь, в земле вымажусь! Искупаюсь потом в речке, и все… О том, как буду после этой экскурсии стирать джинсы и майку, я старалась не думать.

— Ну хоть фонарик вы мне дадите? — принялась канючить я, чувствуя, что отвертеться не удастся.

— Да ну, не вопрос, — оживился Михаил. — Только чем ты его держать будешь? Если перед собой в вытянутой руке, то лезть будет неудобно…

— А мы его ей на голову привяжем, — находчиво предложил Толик. — Жалко, каски нет, как у диггеров, но это не страшно. Достаточно взять бейсболку и эластичным бинтом к козырьку присобачить обычный фонарик…

Янка ускакала к нам домой и вскоре вернулась, неся требуемое. Рукодельный друг Аллы в считаные секунды соорудил крайне ненадежный, но все-таки действующий головной осветительный убор. Я водрузила его себе на голову и чудом успела поймать на лету фонарик, который сразу же отвалился от козырька. Его закрепили снова и опять нацепили мне на голову.

Вадим критически оглядел меня, снаряженную для подземной экспедиции, и остался доволен.

— А ты штаны тоже сними, — вдруг подсказала Алла.

— Ага, точно! У тебя же голубенький купальник такой классный, тот, что ты на Старой Басманной улице покупала, — поддакнула Галка. — В нем тебе как раз лезть очень удобно будет… Ничто не помешает, за корешок не зацепится.

Издеваются. Хотя почему бы и нет? Купальник, допустим, мне жалко, а вот в трусах и в лифчике я отлично проползу по подземному ходу. Их хотя бы стирать не так тяжело… И я потребовала, чтобы зрители, столпившиеся у кустов, на минутку отвернулись. Сама зашла за кустики и разделась, после чего нацепила на голову фонарь и шустро выскочила из-за кустов для того, чтобы сразу нырнуть в подземелье…

* * *

Ползти было душно, страшно и неудобно. Самое смешное, что фонарь на голове мне не помогал, а скорее мешал. Он, конечно, давал слабое облачко света, но этот свет рассеивался по верхней части лаза, а на мою долю приходилась лишь внутренняя поверхность козырька. Бейсболка то и дело съезжала на нос, мои противные пальцы цеплялись за корни, которые мешали разгребать путь впереди, и я прокляла тот день и час, когда согласилась на эту авантюру. Почему я не взяла совок? Как бы он сейчас мне пригодился! Все мы крепки задним умом… Кстати, если я когда-нибудь отсюда выберусь, надо будет сообщить эту философскую мудрость Максу, пусть он включит ее в свой труд…

На меня напал приступ жуткой клаустрофобии, но я боялась себе в этом признаться. Как ополоумевшая жужелица, я пробиралась вперед, вперед и только вперед, стараясь думать о чем угодно, только не о том, где я сейчас нахожусь. Побывав в шкуре Гадованюка, я его зауважала и одновременно с тем возненавидела. Это же надо было нагромоздить такую кучу проблем, чтобы потом героически их решать!

И вот наконец в лицо мне повеяло уксусом и клубникой. И еще чем-то жутко знакомым и до безобразия вонючим. Я стала еще активнее работать руками и ногами, извиваясь всем телом, как червяк на солнышке. Обливаясь потом, ощутила вытянутой рукой пустоту и сделала последний рывок. Ура! Вот он, выход! Я сделала это! Я добралась!

Вывалившись из норы на бетонный пол погреба и пребольно ударившись коленками, я села на корточки, прислонилась спиной к стене и заплакала от радости. И, просидев так пару минут, поняла, какую глупость сделала, послушавшись Галку и раздевшись до трусов. В погребе было холодно. И не просто холодно, а ужасно холодно. Невыносимо холодно. Арктически. Фонарик высвечивал смутный рассеянный круг на противоположной стене, вдоль которой тянулись деревянные полки. Я отлепилась от стены, попыталась встать в полный рост и, не мешкая, открыть задраенный изнутри люк, чтобы как можно скорее оказаться в тепле, среди друзей и близких.

Но как только я рывком разогнула колени, подлый фонарик, наспех прикрепленный суетливой рукой Михаила, снова предательски отвалился от бейсболки. Освещая пол перед собой, он покатился в угол погреба и там замер. Я заранее нагнулась и двинулась за осветительным прибором. И скорее почувствовала, чем увидела что-то большое и опасное, что надвигается на меня в темноте. В неверном отблеске света я с ужасом различила хорошо мне знакомые синюшные ноги призрака покойной Люськи и полу халата, что почти задела меня по лицу. Тушканчиком скакнула я к источнику света и, схватив с пола фонарь, выставила его перед собой, как будто он мог защитить меня от неведомого врага.

Желтый луч выхватил из темноты деревянные полки. На средней полке, очень похожей на нары, одна к одной были вплотную разложены старые книги, образуя некое подобие матраса. В головах, как подушка, лежал пухлый белый пакет с надписью «Ашан» с завязанными узлом ручками. А рядом с пакетом стоял некто в леопардовом халате и целился в меня шампуром. Я отважно направила в лицо незнакомцу фонарик и в его жидком свете снова наткнулась на черную дыру под капюшоном. Но теперь-то я знала, кто скрывается под видом призрака. И поэтому собрала всю свою смелость в кулак и строго сказала:

— Виолетта Петровна, опомнитесь! Игра потеряла смысл. Все уже знают, что это вы!

И хотя голос мой звучал неуверенно и хрипло, филологиня, видимо, испугалась свалившегося на нее разоблачения и, не обронив ни звука, цапнула с полки пухлый пакет, выставила перед собой шампур и кинулась к разобранной кладке в стене. Я с визгом отпрыгнула в сторону, освобождая ей дорогу. Бабка, видимо, не рассчитывала на столь легкую победу, а была настроена на рукопашный бой, потому что, оказавшись у цели, растерянно повертела головой и вдруг, резким движением босой ноги выбила у меня из рук фонарь, которым я не прекращала освещать ее мечущуюся у стены фигуру.

Фонарь снова с грохотом стукнулся об пол. Я отвлеклась на него, а когда подняла и направила на источник шума, что доносился от дыры, то успела заметить лишь мелькнувшие и тут же скрывшиеся в дыре пятки. Сбоку от лаза, на внушительной куче земли и кирпичей, лежал сброшенный беглянкой леопардовый халат.

* * *

Нет, мне просто интересно, как бы вы поступили на моем месте? Неужели бы предпочли трястись в неглиже от холода, когда рядом с вами имеется хоть и грязная, но теплая вещь? То, что в этом халате некоторое время форсила сумасбродная филологиня, для меня в тот момент не имело ровным счетом никакого значения. От холода у меня не попадал зуб на зуб. Итак, я подняла с пола брошенную Виолеттой вещь, облачилась в нее и невольно поежилась — так мерзко благоухал мой трофей.

То и дело принюхиваясь к себе и приплясывая босыми ногами на ледяном полу, я потуже затянула поясок, нахлобучила на голову капюшон и полезла по полкам к крышке люка, как обезьяна по веткам пальмы. Эта крышка располагалась прямо по центру потолка, а в качестве запора находчивый Эдуард приспособил ржавый металлический лом. Он просунул его плашмя сквозь ручку так, что одна часть лома, та, что покороче, приходилась на потолок, а вторая, длинная, подпирала саму крышку.

Я подергала железный стержень за ближайший ко мне конец и поняла, что вытащить его из ручки будет не так-то просто. Забралась повыше и снова потянула лом на себя. Он даже не сдвинулся с места. Тогда я ухватилась за кусок железа обеими руками и что есть силы дернула на себя. Ржавый лом слегка подался в мою сторону, но до окончательной победы было далеко. Упираясь одной ногой в стену, второй — в верхнюю полку, я тянула и тянула изо всех сил…

Как я уже говорила, в погребе было темно, холодно и страшно. Где-то там, над моей головой, раздавались приглушенные голоса и звал меня по имени любимый. Я старательно кричала Вадьке в ответ и даже, отвечая, сорвала себе горло, но, чувствую, усилия мои пропали втуне. Коварный штырь, как я ни пыжилась, из ручки не шел. Тогда я решила взять препятствие измором. Уяснив для себя, что тянуть лом бесполезно, я стала его раскачивать и выкручивать. И потихоньку, полегоньку он поехал в сторону. Ритмично поворачивая железяку по часовой стрелке, я таки вывинтила распорку из ручки.

Лом с грохотом обрушился вниз, и я, не помня себя от радости, изловчилась и молниеносно откинула крышку люка в сторону. Торопясь побыстрее выбраться на волю, к друзьям и близким, высунула как черт из табакерки голову наружу и даже не успела пискнуть, как получила по мозгам тяжелым тупым предметом.

* * *

Что было потом, я не помню, но только очнулась я в кухне нехорошего дома. Я лежала на полу и отворачивала лицо от струи холодной воды, что настойчиво лилась мне на лоб. Это Вадька, склонившись над поверженной женой, возвращал меня к жизни.

— Ну и зачем ты эту хрень на себя нацепила? — тыча пальцем в леопардовый халат, обиженно спросил он, лишь только я открыла глаза.

— На редкость дурацкая затея, — заметил Толик. — Хорошо хоть, успели тебя под руки подхватить, прежде чем ты упала обратно в погреб…

И все закивали, соглашаясь с Алкиным другом, что да, действительно, хоть в этом мне повезло.

— Мы ж подумали, что ты — призрак, — возмущенно сообщила Галка, — вот и шарахнули тебя колотушкой по башке.

Она говорила так, будто я обманула ее лучшие ожидания и испортила праздник, опошлив наметившееся веселье. Но все равно я была благодарна друзьям и близким, к которым так рвалась из погреба, за то, что они не огрели меня молотком, который, как я помнила, у них тоже имелся. А так, подумаешь — колотушка! Какая ерунда! Шишка на затылке, и только-то…

— И вообще, откуда ты этот халат выкопала? — снова напустилась на меня Галина.

Алла заботливо приподняла мою многострадальную голову и, скомкав какую-то тряпицу, подложила под нее. Я тут же выдернула импровизированную подушку из-под головы, отерла ею лицо и села, запахнувшись в халат.

— Фу, а воняет-то как! — брезгливо наморщила нос Янка.

— Ты нам зубы-то не заговаривай, — наседал на меня любимый, хотя я за все это время не проронила ни слова. — Признавайся, куда обладателя халата дела?

Я понимала, что загадочная личность в леопардовом одеянии лишила Вадима покоя с того самого момента, когда в первый раз посмела сыграть с любимым злую шутку и хитростью сбежать от него. А потому простила мужу невнимание к моему плачевному состоянию и с вызовом ответила:

— Где-где, откуда я знаю, где обладательница халата? Юркнула в дырку, и с концами.

— В какую дырку? — воскликнуло сразу несколько голосов.

— И почему «обладательница»? — обратила внимание на женский род объекта обсуждения Янка.

Я окинула всех нетерпеливым взглядом и, мечтая только об одном — добраться до дома и переодеться во что-нибудь более приятное, резко сказала, оставляя без ответа замечание дочери:

— В гадованюковский лаз, вот в какую дырку она юркнула…

И, не оборачиваясь, пошла к двери. Но как ни стремилась я побыстрее сбежать домой, сделать это оказалось не так-то просто. Глухой, раздраженный голос Михаила прозвучал откуда-то издалека. Вернее, из глубока:

— Ну и нету здесь никаких денег! Одни советские детективы лохматых годов на полках валяются…

Вот тут-то я и поняла, что шуршало в белом ашановском пакете, который, убегая, Виолетта прихватила с собой. И я, невзирая на дискомфорт в одежде, все без утайки рассказала единомышленникам.

…Сколько времени мы провели в нехорошем доме, сказать не берусь, потому что к заповедным кустам, под которыми находился выход из подземелья, мы подбежали уже засветло. Не особенно надеясь на результат, осмотрели прилегающую территорию и, убедившись в бесполезности дальнейших поисков, устало отправились по домам. Вы не поверите, но первое, что я услышала, подходя к своему участку, был глубокий низкий голос.

— …Жил осьминог со своей осьминожкой. И было у них осьминожков немножко… — вещала как ни в чем не бывало Виолетта Петровна. — Все они были разного цвета: первый — зеленый, второй — фиолетовый…

Недоумевая, до чего же люди бывают наглые — только недавно в погребе бросалась на меня с шампуром, а теперь как ни в чем не бывало Эдуарда Успенского почитывает, — я не придумала ничего лучшего, как попытаться застукать бабку врасплох. Не обращая внимания на настоятельные просьбы Вадима, я передумала переодеваться, затянула то и дело развязывающийся пояс леопардового халата, набросила на голову капюшон, сунула ноги в шлепанцы и двинулась на участок к соседке. Интересно посмотреть, что Виолетта запоет, когда увидит на мне свой маскировочный халат…

Но Виолетта ничего не запела. С моим появлением у своего крыльца соседка прекратила упражняться в декламации, сморщила нос, прогнала Вовку в дом и брезгливо сказала:

— Рина, ты меня удивляешь. Это на тебя совсем не похоже. Разгуливать по поселку в таком вызывающем виде — это, знаешь ли, довольно смело… Здесь все-таки дети…

— Да что вы говорите? — огрызнулась я.

Я считала, что имею полное право огрызаться, ведь не я первая начала боевые действия…

— Что-то поздно вы, Виолетта Петровна, вспомнили про детей. Раньше вы про них не думали… Например, когда…

Засунув руки в карманы, я воинственно посмотрела на соседку и сразу же придержала обвинительную речь за поводья. Виолетта сидела на террасе в совершенно необычном для себя состоянии. Во-первых, она была трезва как стеклышко и перед ней вместо дежурного пива «Охота» дымилась чашка чаю с лимоном. А во-вторых, старушка пришивала оторванные пуговицы к рубашке Вовки. Этого трудового подвига никто от нее ожидать не мог, а уж я, которая постоянно наблюдала соседку через забор и знала все ее повадки, особенно.

Поэтому я лишь обескураженно похлопала глазами и не закончила то, что собиралась сказать. Шампуром-то, хотела я сказать каждый горазд размахивать, а вот признаться потом в своих художествах — детей стесняется. Вдруг Виолетта оглянулась по сторонам, поманила меня пальцем, шикнула на вылезшего было из-за двери Вовку и, как только я уселась на стул рядом с ней, зашептала:

— Ты посмотри, на кого ты стала похожа! Физиономия бледная, грязная, под ногтями чернота, как будто ты землю рыла, шишка вон на голове сквозь капюшон выпирает… А уж про запах я вообще молчу!

Виолетта проникновенно заглянула мне в глаза и закончила:

— Поверь мне, девочка, алкоголь никого не красит…

Я окончательно растерялась и забормотала:

— И это вы… говорите мне?

Та, кого я пришла компрометировать халатом, снова недовольно поводила носом, но все-таки приблизила ко мне лицо и таинственно проговорила:

— Вот послушай, что я тебе расскажу…

* * *

Виолетта Петровна Санина никогда не считала себя пьющим человеком. А уж тем более горькой пьяницей или, того хуже, алкоголичкой. Ну возьмет она в электричку на дорожку пяток джин-тоников, какая в том беда? Так было и в этот раз.

Подъезжая к Москве и приканчивая последнюю баночку напитка, Виолетта почувствовала в себе боевой задор и в свойственной ей манере вступила в дискуссию с ледащим дедком, который всю дорогу отпускал в ее адрес колкие замечания. Все дело было в том, что старушка частенько отходила покурить, выставляя на свое место батарею опустошенных ранее банок. Делалось это с вполне конкретной целью — чтобы место не заняли. Но ближе к Москве хамоватый дед все-таки сдвинул банки к самому окну и уселся на Виолеттино сиденье, откуда по возвращении хозяйки был с позором изгнан. Оставшуюся часть дороги враг стоял в проходе и глумливо бросал в сторону филологини ядовитые реплики. Дама тоже не оставалась в долгу, то и дело прикладывая старика крепким словцом.

Разбив неприятеля наголову, старушка сошла в Лианозово и, ощутив в себе, помимо боевого задора, переизбыток жидкости, решила посетить дамскую комнату.

Немного поплутав по станции, нашла нужную дверку, толкнула ее и, неприятно пораженная и даже напуганная, застыла у входа. Сантехническое помещение белело кафелем. Легкий полумрак после залитой солнцем улицы размывал контуры предметов, ослабляя и без того не слишком хорошее зрение старушки. Виолетта шагнула в глубь туалетной комнаты, силясь получше рассмотреть то, что она увидела напротив себя. А увидела Виолетта Петровна сатира.

— Представляешь, на меня из полумрака глянул самый настоящий сатир, или фавн, или… В общем, черт он и есть черт, как ты его ни назови. С мятой морщинистой мордой, всклокоченными волосами, горящими рубиновыми глазами и демонической улыбкой, блуждающей на змеиных устах, — шептала Виолетта, придвигаясь ко мне вплотную и обдавая запахом шоколадных конфет, которые жевала одну за одной. — В этот момент я поняла, что чувствовал Хома Брут, отпевая панночку под пристальным взглядом Вия. Не дай бог кому такое пережить… Клянусь тебе, я так испугалась, что пулей выскочила из ватерклозета. Но, понимаешь ли, в туалет все-таки хотелось страшно. Тогда я, с трудом дотерпев, дождалась, когда в туалетную комнату войдет какая-нибудь мадам, и вместе с ней снова пошла в этот рассадник нечисти. И что, ты думаешь, оказалось?

Виолетта Петровна, интригуя, выдержала театральную паузу, но я и так знала, что она скажет дальше.

— Оказалось, — подтверждая мое предположение, победоносно проговорила старушка, — что прямо напротив двери у них висит длиннющее зеркало…

Я хмыкнула, но Виолетта строго глянула на меня и закончила:

— И вот, стоя перед этим зеркалом и рассматривая свое нечеловечески устрашающее отражение, я дала себе слово никогда в жизни больше не прикасаться к спиртному. Доехала до дома, всю ночь не спала — думала, как жить дальше, а утром с первой электричкой вернулась сюда, на дачу. Буду воздухом дышать и внуком заниматься. У меня ведь раньше румянец был во всю щеку… И коса до пояса. Что, не верится? То-то… Ты поняла, для чего я тебе это все рассказываю? Бросай пить, пока не превратилась, как и я, черт знает во что… И знаешь что? Приводи к нам своих ребят, я сейчас Володеньке дочитаю «Разноцветную семейку», а потом «Пеппи Длинныйчулок» читать буду.

Я, конечно, порадовалась за соседку. И тут же воспользовалась приглашением, отправив на соседний участок ликующих Алиску и Бориску. Но поняла я и другое — в подвале я общалась вовсе не с Виолеттой Петровной… Конечно, чтобы сбить меня со следа, старушка могла наврать с три короба. Но я видела ее глаза. Поверьте: с такими глазами не врут. Но кто? Кто убил Валентина Кузьмича, напугал меня до смерти, похитил мешок денег и растворился с ним в предрассветном тумане?

* * *

Сбросив с себя леопардовый халат, я кинула его в «крематорий» для сожжения, переоделась в купальник, прихватила полотенце, мыло и пошла на речку. Смывать следы ночного приключения. Свежая и душистая, как майский ландыш, возвращалась по дорожке к «Шанхаю», когда услышала отголоски назревающего скандала. Подойдя поближе, смогла разобрать несколько голосов. Первый голос принадлежал сержанту Перепелкину. Второй — любимому. Остальные голоса плохо поддавались идентификации.

— Я что вам, мальчик, что ли? — возмущался участковый. — У меня что, других дел нет, только за вами бегать? Сказано — явиться к участковому, значит, будьте любезны…

— Да мы всю ночь не спали! — лениво тянул в ответ Вадим. — Вы тут развели притоны по всем пустующим домам и ни за что не отвечаете! А мы, дачники, сами себя защищай? И что я, после бессонной ночи не имею право прилечь на часок?

— А что с машиной-то случилось? — с притворным сочувствием поинтересовался неопознанный мужской голос.

То ли это был Славик, то ли Анатолий, я не разобрала.

— Поду-умаешь, всю ночь не спал он, — презрительно передразнил сержант, проигнорировав вопрос о машине. — Да я, может, уже вторую ночь не сплю…

Я как раз вышла из-за поворота на финишную прямую и уже могла не только слышать, но и видеть, что происходит на проспекте Финкелей. Перегородив собой дорогу между участками, сверкала ободранными боками новая «девятка» сержанта Перепелкина. Галина, интуитивно признав в царапинах следы от родных досок, ходила вокруг машины, как лиса вокруг куриных косточек. С лица ее не сходило удовлетворенное плотоядное выражение.

Михаил и Славик стояли, привалившись к своим заборам, и в дискуссию с представителем власти вступать не спешили. Зато Вадим, не покидая участка, дискутировал вовсю. Он сидел в шортах, но с голым торсом на крыльце и, делая вид, что просто так вышел покурить, вяло ругался с участковым. Максим, сидя на складном стульчике Симы, как всегда, строгал палочку.

Чуть слышно витал над «Шанхаем» реквием Моцарта, и в такт этим звукам покачивался в кресле Иван Аркадьевич. Сидел себе как ни в чем не бывало и дымил беломориной. Остальные члены его семьи независимо разбрелись по участку с книжками и журналами. Ну ничего, злорадно подумала я, вот сейчас Гадованюк оклемается, он вам всем покажет небо в алмазах. И за участковым специально ехать не надо, сам пожаловал.

— На ловца и зверь бежит, — проходя мимо Михаила, указала я глазами на Перепелкина.

— А? — удивился тот.

— Эдик спит? — в целях конспирации сдвинув рот набок, прошептала я.

— Ну да, дрыхнет, — зычно подтвердил Галкин друг.

Макс отшвырнул палочку и, отстранив с дороги разгоряченного разговором с Вадькой участкового, скрылся у себя в доме.

— Пошел про красноглазых карликов писать, — презрительно фыркнула Янка, которую я не сразу заметила за широкой спиной Вадима. — Ты, мамочка, ему очередной афоризм подарила.

Но участковый не обращал внимания на движение вокруг него. Он, знай, гнул свою линию.

— Значит, так. Раз не хотите добровольно являться по вызову, все считайте себя задержанными до выяснения обстоятельств. Собирайтесь, граждане, сейчас прибудет милицейский автобус и проедем в отделение. Никому поблажек не будет, и не надейтесь.

Он окинул нас сердитым взглядом и рявкнул:

— Где еще одна, беременная?

— В санчасти, знаете ли… Она как раз только вчера родила, — услужливо подсказал Иван Аркадьевич, покачиваясь в кресле. — Мальчик родился, богатырь…

Сержант Перепелкин был страшно зол. Он не собирался идти на мировую, как старый музыкант к нему ни подлизывался. Сержант круто развернулся к своей машине и со словами: «Ничего не знаю, родила, не родила, пусть тоже едет в отделение…» — уже было протянул руку к водительской дверце, чтобы достать из салона рацию, когда вдали послышался смутно знакомый высокий голос с характерными интонациями:

— И чито это нас никто не встречает? К вам тут мама приехала, а вы как будто и не рады совсем…

От автобусной остановки к дому Макса направлялась дородная дама в кримпленовом брючном костюме насыщенного желтого цвета, отделанного малахитовыми пуговицами размером с мельничный жернов. Черноволосую голову украшала кокетливо заломленная набок широкополая красная шляпа с зеленой лентой, пущенной по высокой тулье. Руки дамы были затянуты в перчатки в тон шляпы. Гулким стуком разносились по округе шлепки резиновых сланцев о ее пятки.

В руках мадам тащила по чемодану. К тому чемодану, что побольше, была привязана сетчатая авоська. Из авоськи, вульгарно вытянув ногу в сторону, торчала завернутая в газету вареная курица.

Толик присвистнул и медленно опустился на складной стульчик. Хотя друг Аллы никогда и не видел Симиной матушки, думаю, он понял все.

Дело в том, что справа от нарядной дамы вышагивала девица, как две капли воды похожая на даму, — светофор, только значительно моложе. На девице красовался ярко-розовый велюровый спортивный костюмчик с отороченным серебром капюшоном, который очень шел к ее черным густым волосам. «Christian Dior» — гласила надпись на выдающейся девичьей груди.

У молодухи на плече болталась здоровенная дорожная сумка, а на руке — Василек Со Свалки. Галантно придерживая девицу за локоток, он пылил по дороге армейскими ботинками и беззаботно улыбался щербатым ртом, волоча за собой еще парочку чемоданов. А следом за ними, к немалому моему удивлению, брела по-прежнему пузатая Сима. Любимый сделал страдальческое лицо и протянул, глядя на меня:

— Вот те-е ра-аз! А где же мальчик? Богатырь?

Все взгляды устремились на Симу, и в них открыто читалось недоумение.

— Хто сказал мальчик? — встрепенулась мадам Финкель. — Почему мальчик? Мы таки ждем девочку… И потом, на седьмом месяце мало кому удавалось как следует родить…

Мне оставалось только беспомощно развести руками. Вот уж не думала, что на седьмом месяце бывают такие необъятные животы…

— Кишечная колика у меня была… — важно пояснила Сима, сгоняя со стула Толика. — Мине Юрочка Игоревич так сказал. Много, сказал, картошки ем, от нее и колика. Перестаньте-ка, говорит.

— В смысле перистальтика, — поправила ее медицински подкованная младшая сестра.

Мадам Финкель поставила в дорожную пыль чемоданы, кокетливо поправила шляпу и улыбнулась Васильку Со Свалки:

— Но это даже хорошо, что Симе кололо кишечник. Кохда мы ехали в больницу за Симой, по пути нам-таки встретился жених для Розы.

Наш бывший сторож окинул присутствующих насмешливым взглядом, а его спутница потупила глазки.

— Ну уж прямо сразу и жених, — смущенно произнесла девица.

— Роза, кохда что-то ховоришь, ты думай уже! — рассердилась мадам Финкель. — Тебе же русским языком сказано — у человека свой овощной бизнес! Можно подумать, к тебе каждый день овощные махнаты с московской пропиской сватаются…

Дама в желтом сказала «здрассти» каждому в отдельности, включая оторопевшего участкового, который лишь потрясенно кивнул, не отрывая взгляда от Розочки, на обширном заду которой было теми же самыми серебряными буквами выведено «Super girl».

Василек учтиво помог Симе подняться со стула, куда она уже успела присесть, и они прошествовали в дом. Сержант Перепелкин, оторвав зачарованный взгляд от калитки, за которой скрылись родственники Макса, как видно, передумал задерживать всех разом и пробормотал:

— То родила, то не родила, вас не поймешь… Как вы меня достали с вашими штучками… Завтра жду у себя вот этого, с бородой, который допустил безобразие…

Он повернулся к Вадиму, кинул на него свирепый взгляд и сквозь зубы процедил:

— Попробуй только не приехать.

И, взметнув в небо столб пыли, сержант умчался в свой околоток, оставив «шанхайских» жителей в состоянии тяжкого раздумья. О чем думали мои соседи, я не знаю, но только Галка, подозрительно глядя на меня, сделала догадливое лицо и спросила:

— А может, с деньгами вышло так же, как и с Симиным мальчиком?

Все тут же загалдели:

— Говори честно, Ринка, куда деньги дела… Может, сунула по рассеянности куда в другое место да и позабыла?

И, что самое обидное, тот же вопрос я читала и в глазах любимого…

— Да не было в подвале денег, — вдруг раздался искаженный зевком мужской голос. — Я их еще раньше потерял…

* * *

Это на крыльцо Галкиного дома вышел потерпевший Гадованюк, оттаявший и посвежевший. Он проспался, умылся и теперь предстал перед обитателями «Шанхая» во всей своей красе. Лицо его было мужественно, нос прям, рот узок и тверд, как лезвие бритвы, а подбородок, поросший многодневной щетиной, выдавался вперед, что твой сапог. Вот только глаза немного подгуляли — какие-то блеклые, маленькие и сильно запавшие под прекрасно развитыми надбровными дугами. Гадованюк обрядился в тренировочный костюм Славика, который пришелся ему как раз впору. Было просто удивительно, как такой бычок-трехлеток умудрился пролезть в мышиную щель, об которую даже я, упорно худевшая целый год, ободрала все бока. Я еще раз взглянула на неотразимого Эдуарда и про себя решила, что ни за что не прельстилась бы его мужской красотой. Было в нем что-то глубоко мне противное.

Полюбовавшись на спасенного, я обличительно прищурилась и спросила:

— А что же тогда утащил из погреба призрак в халате, когда сбежал от меня через лаз? Я видела, это был большой пакет с эмблемой «Ашана», и в нем явственно что-то шуршало…

— Ну да, шуршало, — покладисто согласился объект моей критики. И пояснил: — Я в погребе целую бочку старых советских детективов нашел, листики из книжек надергал и пакет ими набил, чтобы было на что голову положить. Подушечку себе соорудил, понимаете?

Михаил оживился и произнес:

— Пакет со страницами детективов? Очень даже может быть… Я как раз пустые обложки в углу видел…

— Да-а, чувствую я, пропали денежки, — грустно сказал Гадованюк.

— И где же ты их потерял? — недоверчиво поинтересовался Толик.

Спасенный потянулся, хрустнув суставами, снова зевнул во всю пасть и закончил:

— Слушайте, дайте чего-нибудь пожевать, а я постараюсь вспомнить, где мог их посеять…

На проспект Финкелей вышли Розочка и Василек. Важно катя перед собой коляску с Иосифом, они стали чинно прогуливаться туда-сюда, объезжая Симу, устроившуюся на своем обычном месте. Пока Галка кормила найденыша, весь «шанхайский» бомонд перебрался к ней в дом. Сидели на кухне, которая по совместительству выполняла роль гостиной.

— Да говорю же вам, что я вместе с деньгами из машины выпрыгнул, — отмахивался от назойливых собеседников сытый Эдуард. — А когда бежал от похитителей, то просто-напросто прихватил пакет со жратвой. Да нет, никакие это были не деньги… А я почем знаю, куда деньги делись… Зачем тогда к груди прижимал? Да кто ж знал, как дело обернется… Мне эти соки и нарезки, можно сказать, жизнь спасли! И вообще, я пьяный был, что же вы от меня хотите…

— Вы что, Эдуард, не понимаете, вашу жену из-за этих денег из квартиры выгоняют, — подала голос я. — И вас, выходит, тоже.

— Да-а, нехорошо получилось, — призадумался Гадованюк.

— А откуда в погребе взялись советские детективы? — полюбопытствовала Алла.

Эдуард кинул оценивающий взгляд на сестру Макса и любезно пояснил:

— Да там три бочки этих книг стояло. Наверное, хозяевам они были особо не нужны, но и выкинуть рука не поднималась. Вот хозяева и сложили их в бочки и спустили в погреб, где макулатура не будет мешать. А чтобы совсем не задубеть, я выложил книгами полки на манер лежанки. А потом из пакета сырокопченые нарезки вытряхнул, придумал страничек надергать и как подушку под голову подложить… Опять пригодился пакетик-то…

Я пристроилась на свободное место между Янкой и Диной и наблюдала за Эдуардом. Пострадавший ну никак не выглядел страдающим. Он развалился на стуле и ковырял в зубе спичкой.

— Кстати, Эдик, ты запомнил, в каком именно месте ты совершил свой дерзкий прыжок из машины? — оборачиваясь к разомлевшему Гадованюку, спросил Толик.

Алкин друг сидел рядом с Галкиным Михаилом и о чем-то все время с ним переговаривался. То и дело сквозь тихий шепот слышались отдельные фразы: «Я думаю, можно попробовать…», «Да нет, ничего не выйдет, только время зря терять…»

— Да вы что, мужики, обалдели, что ли? — обиделся Эдуард. — Я в тот момент имя свое с трудом помнил, а вы говорите — место…

— Ну что ж, — задумчиво протянул Вадим. — Есть только один способ попробовать разыскать мешок с деньгами.

Любимый выдержал томительную паузу и, отвечая на вопрос, застывший в устремленных на него со всех сторон взглядах, закончил:

— Спросить про место побега у Гриши…

* * *

— Где выпрыгнул из машины? — хлопая близорукими глазами за толстыми стеклами очков, растерянно переспросил Григорий.

На наш требовательный стук он слегка приоткрыл дверь и боязливо высунул голову в образовавшуюся щелку. Но, как человек неглупый, быстро уяснил для себя, что репрессии за давешнее преступление ему не грозят, осмелел и даже вышел на крыльцо, стрельнув у Вадьки сигаретку.

Докурив и окончательно убедившись в миролюбивом настрое окружающих, в том числе и Гадованюка, уселся в свою старенькую «шестерку» и радушно пригласил желающих ознакомиться с местом героического прыжка пленника. В «Жигули» набились Толик, Михаил, Вадька и я. Гадованюк ехать с Гришей не захотел, а предпочел более продвинутый «УАЗ Патриот», на котором по местам его боевой славы собирался проехаться Славик. Помимо Эдуарда Славик затолкал к себе в машину всех остальных жителей «Шанхая», проявивших интерес к операции по розыску денег. Вновь прибывших родственников Макса принять участие в поездке не пригласили, хотя Василек и Роза делали всяческие намеки. Так, цугом в две машины, и двинулись к памятной обочине.

Чем ближе мы подъезжали к месту, тем отчетливее я понимала, куда мы едем. Потому что Гриша, то и дело оборачиваясь на Толика, пояснял, что овраг тот он запомнил очень хорошо, мимо не проскочит… Приметный такой овраг, в форме лабораторной кюветы… Плита там еще бетонная и камни навалены. Ну это для наукообразного Григория овраг имеет форму кюветы, а я-то знала, что он больше всего напоминает тазик…

Так оно и вышло. Гриша прижался к обочине как раз в том месте, где водитель с белорусскими номерами вытянул нас с Янкой и малышами из западни, в которую мы по глупости угодили. Бетонная плита с раскиданными вокруг валунами тоже оказалась на месте. При свете дня выяснилось, что она выполняет функцию рекламного щита некой дизайнерской фирмы «Старленд», а валуны — выставленные на продажу элементы ландшафтного дизайна.

— О, точно, это здесь! — обрадовался Григорий, выбираясь из машины.

Я тоже вышла на свежий воздух и стала вспоминать, как все было. Вот наша машинка ласточкой слетела с шоссе, вот проскакала галопом по практически отвесному склону, вот каким-то чудом затормозила у бетонной плиты… Смешные потуги выбраться из оврага самостоятельно… Решительно настроенный кавказский мужчина, который в ходе спасательной операции едва не угробил меня, машину и детей… А потом поиски троса с вываливанием провианта из багажника… Провианта… А ведь мы тоже делали закупки в «Ашане»… И пакеты у нас тоже лежали в багажнике большие, крепкие, белые, с эмблемой-птичкой и красно-зеленой надписью «Ашан»… А что, если…

— Гриша! — что есть мочи заорала я. — Гриша! Во сколько Эдуард сиганул из машины?

Парень перестал разгребать руками траву на дне оврага, что, как в песне, была по пояс, удивленно поднял голову и, щурясь на солнце сквозь стекла очков, прокричал в ответ:

— Около половины двенадцатого ночи, а что?

Так, около половины двенадцатого… А мы ковырялись на этом же самом месте значительно позже… И вполне могли прихватить пакет Гадованюка вместе со своими мешками… Так, спокойно. Это еще не факт, а только гипотеза… Пока о своих предположениях никому говорить не буду, а вот если ничего не найдут, тогда и скажу…

Обратно, рассевшись по машинам, ехали теми же экипажами.

— Да заливает этот Эдуард, что вместе с деньгами выпрыгнул, — раздраженно говорил Михаил, поглядывая в окно. — Может, и денег-то никаких не было…

— Нет, были, Ксюшка сама видела… — заверил Гриша.

— А я знаю, где эти деньги могут быть… — небрежно заметила я.

И, наслаждаясь эффектом, помолчала, слушая, как мужчины наперебой выпытывают потайное место, а потом спокойно так сказала:

— Я уверена на девяносто девять процентов, что они вместе с мусором лежат в нашем сарае.

* * *

— Это почему же ты так уверена? — ехидно поинтересовался любимый. — Тебе сон был, что ли?

— Смейся-смейся, вот приедем, и сам увидишь, — не обиделась я.

— Слушайте, а если Ринка права, давайте Гадованюку об этом не скажем, — шепотом заговорщика предложил Григорий. — А деньги между собой поделим. По-честному…

Видимо, близость желанного куша вселила в старшего научного сотрудника новые надежды на квартиру. Окрыленный, он поглядывал в зеркало заднего вида то на меня, то на Вадьку, то на Толика. С Михаила, что сидел на пассажирском сиденье справа от водителя, Гриша не сводил глаз все остальное время.

Вадька недовольно поерзал на продавленных подушках и ворчливо сказал:

— Ты за дорогой лучше следи, киднеппер хренов… Мало тебе приключений на голову свалилось? Хочется усилить впечатления?

Михаил и Толик молчали, о чем-то напряженно задумавшись. Наверное, прикидывали все «за» и «против» делового предложения водителя. Я же считала, что Вадька прав и нельзя забирать у человека то, что ему даже не принадлежит, а напротив, требует, во избежание крупных неприятностей, немедленного возврата на фирму.

И, едва «Жигули» Григория затормозили у нашей калитки, все пассажиры «шестерки» выбрались из машины и бегом кинулись к сараю.

— Эй, Толик, ты куда? — заволновалась Алла, почти на ходу выпрыгивая из «УАЗа» и зорко вглядываясь в удаляющуюся спину любимого мужчины.

Но Толик не ответил на вопрос подруги. Впрочем, как и Михаил оставил без внимания тревожный вопль Галины, которая, оттолкнув Аллу, тут же устремилась вслед за приятелем. Первым сарая достиг Вадька. Все-таки два метра роста и длиннющие ноги давали ему в легкоатлетических дисциплинах существенное преимущество.

Любимый распахнул дверцу сарая, отшатнулся в сторону от окатившей его волны химического зловония, но совладал с собой и, нагнувшись, выудил из-за старой панцирной сетки один за другим три белых пакета с птичкой. Разворошил первый и с разочарованной миной отбросил его за спину, чуть не угодив в нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу Толика, Гришу, Михаила и Галку. Галка теребила своего приятеля и требовала объяснить, что здесь происходит и почему все стоят у вонючего сарая и с таким любопытством курочат пакеты с мусором.

Но мужик только отмахивался от подруги, которая мешала смотреть, что же там, в оставшихся мешках. А Вадим между тем раздраконивал второй сверток. В нем скопились консервные банки, стеклянные пузырьки от лекарств и какие-то ржавые, диковинной формы обломки не то от детского автомобиля, не то от всамделишного автомата.

А вот в третьем пакете, пухлом и шуршащем, оказались пятитысячные и тысячерублевые купюры, как попало напиханные в его белое нутро. Вадим смахнул ладонью мусор с крыльца сарая и высыпал содержимое пакета на плохо струганные доски. Денежная масса, подозрительно звякнув, неопрятной кучкой рассыпалась по крыльцу.

Сумму, не посчитав, назвать было затруднительно, но и навскидку было видно, что она довольно внушительная. Банкноты оказались щедро пересыпаны битым бутылочным стеклом. Самый крупный осколок с уцелевшей этикеткой информировал, что бутылка некогда хранила в себе благороднейший коньяк «Хеннесси».

— Оба-на! — присвистнул Толик, радостно глядя на копи царя Соломона, вываленные на приступочку сарая. — Интересно, это сколько же здесь будет?

А к нам уже спешили пассажиры второго экипажа. Бежала по участку Алла, перепрыгивая через грядки с укропом, вскачь неслась Янка, за ней поспевали Дина и Славик. Замыкал движение сам виновник переполоха, вальяжной походкой неторопливо направляясь вслед за остальными.

— Вот они, мои денежки, — удовлетворенно сказал Эдуард, принимая у Вадьки из рук белый пакет, вытряхивая из него прямо на землю осколки и небрежно запихивая банкноты обратно. — Устал я что-то, пойду прилягу…

И Гадованюк, обогнув Василька, гуляющего по проспекту с Йосей в коляске, направился к Галкиному дому. Бросив пакет с деньгами на крыльце, он распахнул дверь и скрылся в прихожей.

Галка удивленно пожала плечами и, глянув на Михаила, протянула:

— Ну и что мне, Миш, теперь делать, на крылечке, что ли, ночевать, чтобы Эдикову наличность не поперли?

— Ну да, еще чего, — откликнулся ее друг. — Из принципа мешок не трогай. А сопрут, сам будет виноват — нечего сумки с деньгами разбрасывать где попало…

* * *

Симе не спалось — беспокоила тяжесть в животе и нехорошие предчувствия. Нехорошие предчувствия исходили из той самой комнаты, где поселился Розочкин жених, а тяжесть в животе — от невнимания к советам врача из санчасти. Ведь просил же гинеколог Юрий Игоревич картошки поменьше есть. Особенно на ночь. Сима остановившимся взглядом смотрела в низкий потолок и гадала: чем же мадам Финкель так понравился этот картофельный аферист? Уж кто-кто, а Сима-то знала, что картошка у овощного магната далеко не класса «люкс».

И надо же было Розочке с матушкой выйти на две остановки раньше, у районной свалки! А около этой свалки как раз прохаживался эдаким Рэмбо хамоватый Василек в невозможно прекрасных натовских ботинках. Розочка молоденькая, мало видела, мало знает, что ей еще надо — наглые глаза да спущенные чуть не до колен штаны цвета хаки. А если ко всему этому великолепию прибавить еще наличие татуировки на плече и московской прописки в паспорте… И мадам Финкель, лишь только заметила интерес в глазах Розочки, тут же кинулась к фланирующему по остановке плейбою.

— Я, конечно, очень извиняюсь, — не доходя двух метров до собеседника, прокричала матушка Розочки, призывно махая рукой в красной перчатке. — Но вот вы мне скажите: гиде здесь больница?

Василек не растерялся, тут же завязал разговор, и за Симой в стационар они прибыли уже втроем. И это после того, как Сима проделала огромную подготовительную работу и практически заочно склонила к женитьбе на своей сестре апатичного гинеколога! И ведь одна только Сима знает, чего ей это стоило. И вот, когда дело было уже на мази, заявляются мамаша с Розочкой и с этим рахитичным морским пехотинцем в кельтских татуировках. Чего уж он дорогой успел наплести матушке, неизвестно, но только та, увидев понурого гинеколога, ожидающего у двери приемного покоя своей участи, рассмеялась Юрию Игоревичу в лицо и, сказав: «Моя дочь — не вашего поля ягода», фамильярно хлопнула его по плечу перчатками и гордо выплыла из санчасти.

Перед сном она было пробовала жаловаться Максу, но тот только усмехнулся и пошел к себе на второй этаж. Йосю он оставил ей, Симе, что было совсем уж вопиющей несправедливостью. Маленький Йося не спал, ворочался с боку на бок. Ворочалась и Сима. И вдруг женщина услышала шаги. Сима привстала на локте и, оттянув глаз к виску, чтобы лучше видеть, стала наблюдать в щелку между дверью и косяком.

Вот шаги приблизились, и в неярком свете ночника, что горел в прихожей, мелькнул ярко-розовый костюм. «Розочка!» — удивилась Сима. Интересно, куда это сестрица собралась посреди ночи? Если бы не пустые хлопоты с Юрием Игоревичем, врачом из санчасти, может быть, Сима и поленилась бы подниматься с постели и тащиться в непроглядную темень. Но обида за отвергнутого гинеколога была свежа, Да к тому же картошка снова играла в желудке, и Сима тихонько поднялась с кровати, накинула на плечи вязаную кофту и, как была — в ночнушке и тапочках, двинулась вслед за сестрой.

Впереди мелькнула надпись «Super girl», и Сима прибавила шагу. Отделанный серебром капюшон на голове Розочки маячил впереди по курсу путеводной звездой, и сбиться с дороги даже в темноте было затруднительно. Розочка крадучись вышла на улицу, тенью скользнула к дому Галины и легко взбежала на крыльцо. Воровато оглянулась по сторонам и сцапала мешок с гадованюковскими деньгами. Прижимая целлофановый пакет к животу, перемахнула через перила террасы и устремилась к калитке.

И тут же вторая тень выскочила из кустов и метнулась Розе наперерез. Сима охнула и со всех ног бросилась на помощь сестре. Розочка уже вовсю боролась с напавшим на нее неизвестным. Она вцепилась в пакет с деньгами мертвой хваткой и ни за что не хотела выпускать его из рук, но и противник ее тоже был не промах. Он тянул мешок в свою сторону, приговаривая:

— Отдай деньги, сволочь! Не было такого уговора… Хотели ведь поровну поделить…

Сима вгляделась в фигуру нападавшего, признала Ивана Аркадьевича и удивилась, о чем это он? Когда это старый меломан успел договориться с Розочкой, которую, насколько Сима знала, сосед видел сегодня первый раз в жизни? Но тут сестрица Розочка, размахивая кулаками, принялась наскакивать на хилого дедка. Ловкий выпад, и кулак пришелся в челюсть старику. Он вскрикнул и упал на траву. Но Роза не унималась. Как видно, она решила добить врага окончательно.

Занесла ногу над распростертой фигурой и уже изготовилась обрушить сокрушительный удар на его беззащитную голову, но Сима не дала сестре сделать роковой шаг. В последний момент беременная женщина бросилась к Розе и, ухватив ее за плечи, рванула на себя. Капюшон спал, и перед взволнованной Симой предстало перекошенное от ярости лицо с длинными грязными волосами и щетинистым подбородком.

Василек Со Свалки, сверкнув под луной серебряным капюшоном, бросился бежать. Но Сима, не обращая внимания на свое интересное положение, по инерции вцепилась в пакет с деньгами и волочилась за разъяренным мужиком, пока ей на помощь не подоспели выскочившие из своего дома Ксюша и ее муж Григорий. Василек отпустил пакет и бросился к забору. Он уже занес ногу, чтобы легко перемахнуть через преграду, как Иван Аркадьевич, поднявшись с травы, выпрямился и закричал:

— Держите его, это убийца! Это он убил Валентина Кузьмича и Люсеньку!

* * *

Михаил, который выбежал из дома еще раньше, гирей повис на плечах злодея и с силой отодрал его от забора, через который тот практически уже перелез. Василек Со Свалки, сквернословя и отплевываясь, очень неохотно дал связать себе руки Галкиными капроновыми колготками, которые сушились здесь же, на террасе.

И только после того, как негодяй был схвачен и обезврежен, на крылечко вышел заспанный Эдуард.

— Что за шум, а драки нет? — позевывая, спросил главный виновник происшествия, переводя взгляд со связанного Василька в розовом девичьем костюме на возбужденно подпрыгивающего Ивана Аркадьевича, с Ивана Аркадьевича на присевшую у забора Симу, баюкающую свой живот, и обратно на Василька.

— Ваня, береги сердце, в нашем возрасте нельзя волноваться… — выкрикнула Виолетта, высунувшись из своего окна.

Алла и я тоже торчали в окнах своих домов и наблюдали сцену задержания преступника со стороны, не рискуя вступать в боевые действия.

А вот Вадька в задержании как раз принимал самое деятельное участие. Они вместе с Толиком курили у забора и давали Михаилу, Славику и Галке практические советы, как лучше вязать задержанного. Тут же крутились Янка и Дина, громко удивляясь происходящему. Макс высунулся из освещенного окна второго этажа и, не увидев ничего для себя интересного, скрылся обратно.

А затем на улицу вышли мадам Финкель и Розочка. Девушка тревожно всматривалась в даль, как будто кого-то искала глазами, и запахивала на пышной груди то и дело разъезжающийся стеганый халатик.

— Сима, чито тебе так поздно понадобилось у соседей? — тревожно воскликнула мадам Финкель. — И зачем ты дала Василию надеть Розочкин костюм? Это хороший костюм, его надо беречь. Он очень даже просто может растянуться на мужских плечах…

— Это не я, это ваш овощной магнат пошел-таки деньги воровать, а я его случайно с Розой перепутала, — испуганно глядя на мать, оправдывалась Сима.

— Да, да, деньги воровал, а я, заметьте, поймал его и остановил, — радостно подхватил Иван Аркадьевич. — Я за Василием с вечера следил, я знал, что так и будет! Слава богу, вовремя успел! Ведь это редкий мерзавец. Это он, Василий, убил Люсеньку. Знаете, четыре года назад я случайно увидел, как он ткнул Люсю Володину через забор шампуром в спину, сразу никому не сказал — испугался, а этот негодяй мне потом каждое лето угрожал. Что я пережил, вы себе представить не можете…

Галка пнула лежащего на земле Василька мыском домашнего тапочка, в которых торопясь выскочила на улицу, и сурово спросила:

— Ты за что Люську убил?

Василек лишь презрительно сплюнул разбитыми губами и отвечать не стал.

Зато вместо него ситуацию снова прояснил возбужденный до крайности Иван Аркадьевич.

— А я вам скажу, за что… — подпрыгнул он на месте, всплеснув руками.

— Ваня, ты только не волнуйся! — снова крикнула из окна Виолетта Петровна.

— Ах оставьте, Виолетта Петровна, — отмахнулся дед, сверкая глазами. — Василек подбивал Сережу Володина деньги в его бизнес вложить. Сначала Василий хотел корову купить, потом — арендовать картофельное поле и засеять его картошкой, а последний его проект был мусороперерабатывающий цех на свалке организовать. И даже вроде бы с Людмилиным мужем они обо всем договорились, Сережа машину свою продал, а когда вот этот гад пришел к Володиным за деньгами, Людмила его возьми и выпроводи. Сказала, мол, сам не знаешь, на что тебе денег надо, а значит, все пропьешь. В общем, не дали они ему ни копейки, а решили добавить небольшую сумму и новую машину купить. Это Люся мужа отговорила, а Сережа бы дал, добрая душа…

Задержанный завозился на траве и, повернув к деду лицо, со злобным смешком прохрипел:

— Я ей тогда еще, стерве, говорил — кровавыми слезами умоешься, тварь…

Иван Аркадьевич трусливо отпрыгнул назад и, косясь на скрученного Василька, снова зачастил:

— Вот видите, какой это изверг рода человеческого… От такого чего хочешь ожидать можно… Столько лет я жил в страхе… Боялся ведь я его больше всего на свете. И надо же, такое ужасное совпадение! Когда Гриша миллионера похищенного привез, этот негодяй как раз гужевался в пустом доме Володиных. Деньги Сережины за проданную машину искал. И надо было этому Гадованюку укрыться в погребе Володиных… Мы попали к злодею в лапы! Вы не поверите, но он нас шантажировал! Бродил по дому в халате Людмилы с черным чулком на физиономии и делал вид, что сторожит пленника. А то бы мы без него не справились… Хотел половину денег Гадованюка себе заграбастать, а когда дотошный Кузьмич нашел паспорт, который наш миллионер обронил, прирезал Кузьмича, не поморщился. Так что давайте запрем преступника в сарае, а утром доставим к участковому.

— Надо же, какая у вас тут жизнь интересная, — завистливо протянул Эдуард, облокотившись на перила террасы Галкиного дома.

Вдруг Сима, продолжавшая сидеть на корточках и слушать откровения меломана, охнула, с трудом поднялась и, придерживаясь за забор, доковыляла до машины Славика.

— Вадь, посмотри, что там с Симой? — заметив состояние беременной соседки, крикнула из окна я.

— Галь, посмотри, что с Симой? — тут же переадресовал просьбу любимый, прикуривая новую сигарету.

Галина оставила Василька в покое, а сама побежала к начавшей сползать по забору жене Макса.

Мадам Финкель сорвалась с места и тоже устремилась к дочери. Роза торопливо пошла за матерью, но направление взяла не к беременной сестре, а к Васильку.

— Что ж ты, подлец, меня в заблуждение ввел? — истерично закричала девушка, замахиваясь на свою недавнюю любовь. — Тоже мне — прынц с помойки выискался! Овощной король… Проходимец, вот кто ты!

— И не говори. Роза, жулик и есть… — рассеянно поддакнула мадам Финкель, помогая Симе подняться на ноги. — Мне таки кажется, что Симе снова что-то там колет в желудке. Делать нечего, везите нас опять в эту вашу санчасть.

Пока Янка и Дина охали да ахали над рассказом Ивана Аркадьевича, который продолжал хорохориться, живописуя свой героизм, Михаил крепко затянул колготочные узлы на руках нашего пленника и довольно бесцеремонно загнал Василька Со Свалки в сарай, после чего запер дверь на ржавый висячий замок. Славик и Галина тем временем усаживали Симу и ее матушку во вместительный «УАЗ Патриот».

— Розочка, на что тебе тот шаромыжник? — видя злые слезы на глазах младшей дочери, прокричала из салона машины мадам Финкель. — Ты только посмотри на него, какой с него махнат? Так, мелкий жулик. Даже не бандит. Я бы поняла, как да. Таки нет…

И, понизив голос, добавила:

— Я советовала бы тебе присмотреться к Эдуарду. Только это утром, а сейчас иди в дом, ложись спать.

— И без ваших советов обойдусь, — сердито сказала девушка на выданье. — Может, мне тот, что с машиной, больше понравился? Может, я всю жизнь на бордовом авто мечтала ездить?

И Роза, нервно запахнув халат на пышной груди, с достоинством развернулась и двинулась по проспекту Финкелей в обратную от «УАЗа» сторону. Я выскочила из дома, куда бегала за бумагами, быстренько открыла заднюю дверь автомобиля и еле успела сунуть Симе в руки ее паспорт и обменную карту. На всякий случай, может, пригодится…

* * *

Под утро Славик вернулся из Заволжска один, оставив Симу и ее матушку в больнице. Он проверил замки на сарае и, успокоенный, лег спать. А утром весь «Шанхай» ждало новое потрясение. Как только Галкин зять, как следует выспавшись, отпер дверь сарая, собираясь доставить задержанного в отделение милиции, на него выпрыгнул Василек, сшиб парня с ног и ярко-розовой кометой с невероятной скоростью понесся в сторону шоссе.

— Лови его, мужики! — поднимаясь с земли, закричал Славик.

Но куда там! Хоть и со связанными за спиной руками, убийца бежал так, что только пятки сверкали.

До обеда только и разговоров было, что о дерзком побеге Василька. Сначала в отделении милиции с участковым Перепелкиным об этом два часа беседовали, рассказывая про давнишнее убийство Людмилы Володиной и объясняя нынешнюю внезапную смерть Валентина Кузьмича лютым нравом злодея Василька. Ивана же Аркадьевича мы выгораживали как могли. И, что удивительно, сержант Перепелкин был к нему неожиданно лоялен. Он смотрел на старика мечтательным взглядом затуманенных глаз и только повторял: «Ах, как нехорошо… Ах, как несознательно с вашей стороны…». И знай себе поглядывал в окно.

Когда вернулись в дачный поселок, тоже продолжали говорить про вероломство нашего бывшего сторожа. Розочки с нами не было — она осталась у райотдела милиции домывать машину Перепелкина. Сестра Симы, уж не знаю зачем, отправилась к участковому вместе с нами. Ее черное в обтяжку платье с глубоким декольте было вызывающе роскошно и предназначалось явно для самых что ни на есть торжественных случаев вроде респектабельных похорон или похода в театр. Однако, заметив во дворе ОВД сержанта, неумело размазывающего грязь по вишневым поцарапанным бокам «девятки», девица не выдержала и, не дожидаясь окончательной остановки автомобиля, выскочила из «УАЗа» и побежала к участковому.

— Ну и что вы такое делаете? — тигрицей набросилась она на задумчивого сержанта. — Кто ж так моет? Только грязь развозите…

Обернувшись на голос, Перепелкин расцвел улыбкой.

— Это вы? А я о вас только что вспоминал… — мигом отбросив задумчивость, обрадовался он.

Розочка сделала вид, что не расслышала комплимента, и раздраженно проворчала, забирая из рук у милиционера губку и бережно стирая ею пыль с капота машины:

— Дайте-ка я… Вот как надо…

Мы уже закончили общаться с участковым и столпились у своих машин, собираясь ехать обратно, а Розочка, эффектно выгнув спину и отставив в сторону ножку, все еще водила губкой по багажнику «девятки».

— Вы меня не ждите, я позже приеду, — категорично заявила она, косясь на окошко сержантского кабинета.

Так и получилось, что в поселок мы вернулись без Розочки.

— Ну что, друзья, — глядя на радостный блеск в глазах Аллы и Толика, которые с неожиданной для себя легкостью отделались от докучливых родственников, выступил вперед Гадованюк, — может, отметим счастливое избавление от всех наших неприятностей? Вон у меня мошна какая… Тысячей больше, тысячей меньше — кто там считать будет…

Эдик весело оглядел цвет «Шанхая», что толпился на проспекте Финкелей, и, потрясая пакетом, задорно крикнул:

— Ну, кто со мною за провизией?

Я заметила, что на даче как-то легко и помногу пьется. Видимо, на отдыхе человек старается компенсировать все то, что недобрал во время трудовых будней. И вот в сопровождении Славика обладатель приличной суммы денег, правда, не своих, отправился в поселок и, нагрузив «УАЗ» под завязку деликатесами и спиртным, вернулся в «Шанхай», праздновать нашу нечаянную радость.

Виолетта Петровна приглашение Эдуарда отклонила и, сославшись на занятость, собрата к себе всех детей с окрестных участков. Пережившая новое духовное рождение, бабушка Вовки стала репе тировать с малышами «Кошкин дом» в собственной постановке. А нам с Галиной сделала строгий выговор, ибо, как каждый пьяница в завязке, старушка сделалась совершенно нетерпима к алкоголю. Семейство Зипуновых тоже отказалось принять участие в застолье, но уже из этических соображений. Действительно, как же можно гулять вместе с похищенным тобою человеком да еще на деньги, которые недавно пытался у него отнять?

Остальные обитатели «Шанхая» к вечеру собрались у Галки. Эдуард, как спонсор мероприятия, уселся во главе стола и ни с того ни с сего, то и дело поглядывая на Дину, стал расспрашивать Макса о его творчестве.

— А ведь ты, Максим, — как бы между прочим обратился он к автору романа о красноглазых карликах, — талантлив… Я бы даже сказал — чертовски талантлив. И, не побоюсь этого слова, самобытен… Я тут читал некоторые страницы твоей рукописи…

— Это когда же ты успел? — не поверил засмущавшийся автор.

Гадованюк значительно посмотрел на Дину и, сделав вид, что отвечает крайне неохотно, проговорил:

— Да заглянул тут на минутку к Аллочке… Вот и увидел рукопись.

На притихшую Алку тут же с открытой неприязнью посмотрели двое — Динка и Толик. И только Максим взглянул с благодарностью. Он страшно любил, когда проявляли интерес к его писанине. Пусть даже через его сестру. А Эдуард, развалившись на стуле и неторопливо закусывая, хорошо поставленным голосом публичного оратора вещал:

— Только вот простора тебе не хватает. Широты. Ты же творческий человек… Ты не можешь сидеть в клетке. Ты, как птица, должен выйти на простор, расправить крылья и устремиться в полет… А если на ногах твоих гири… Да, кстати, какое отношение к тебе имеет та усатая женщина, которую ночью отвезли в роддом?

Макс зарделся и застенчиво признался, что это Сима, его жена. И у них есть сын Йося… А скоро родится второй малыш, которого, скорее всего, назовут Валентином, как погибшего соседа. Чтобы не нарушать равновесия…

По лицу Эдуарда было заметно, что он не очень понимает, какое отношение погибший сосед имеет к новорожденному сыну Макса, но вслух он этого не сказал, а лишь с пониманием кивнул головой и, сделав рукой утвердительный жест, как будто гвоздь забил в стену, проникновенным голосом подвел итог:

— Вот! Вот эти оковы и мешают лететь тебе вольным соколом!

При всем моем неоднозначном отношении к господину Гадованюку следовало признать, что говорил он красиво. Но это не помешало мне пристально посмотреть на краснобая и заметить:

— Эдуард, а как быть с тем, что Сима с риском для жизни отобрала у преступника твои деньги? Которые ты сам, кстати говоря, небрежно бросил на крылечке…

— Не суть, — махнул рукой Гадованюк и продолжал говорить.

Красиво и убедительно. Прямо как Ленин с броневика на Финском вокзале выкладывал перед рабочими свои апрельские тезисы. Ясное дело, чтобы учинить революцию, надо обладать как минимум ораторским талантом. Вот и сегодняшний оратор обладал, несомненно, подобным божественным даром.

— Зачем орлу жирная курица? — потрясая вилкой, патетически вопрошал Эдуард. — Зачем горному потоку утлая ладья? Они только тянут свободного на океанских просторах дельфина на дно…

— Да меня Финкели в масоны пристроить обещали… — неуверенно промямлил Макс, попав под обаяние прирожденного артиста разговорного жанра.

Но тот, не обращая внимания на ответы собеседника, гнал свой порожняк, как выражается приятель моей дочери Костик, легко и непринужденно. Спасенный Гадованюк выступал в стиле Владимира Вольфовича Жириновского. Вопросы без ответов, слова ради слов. Видно было, что «Остапа несло»… Но несмотря на это, весь стол затаив дыхание внимал его вредоносным, обольстительным речам.

— В масоны? — небрежно переспросил Эдуард, развязно положив руку замершему Максу на плечо. — Да я тебя умоляю! Я сам тебя пристрою в масоны. У меня одна подруга есть. Роскошная блондиночка с ногами от коренных зубов. Между прочим, модель с мировым именем. Катя Ванадий, может, слышал? Так вот. Она у этих самых масонов в их мистериях Смерть… это, как его…

Гадованюк, закатив глаза, пощелкал в воздухе пальцами, подбирая нужное слово, нашел и закончил начатую фразу:

— …символизирует, вот. Знаешь, наверное, когда в масоны принимают, обряд посвящения обязательно проводят. Члены ложи надевают на нагую красавицу-блондинку черный плащ с капюшоном, дают в руки косу, и так она стоит посреди залы все испытание. Так вот. Я тебе, Максим, дам ее телефончик. Она поспособствует. Обязательно позвони, не пожалеешь… Девочка — высший класс. Бери, владей, от сердца отрываю. А то у такого орла — и жена каракатица… Куда же это годится… Я, когда в Чечне служил, такую чеченку себе завел! Что тебе рассказать… Натуральная блондинка… Ноги…

— А ты служил в Чечне? — поразилась Дина, восторженно хлопая круглыми глазами.

Рассказчик оборотил затуманенный взгляд на возбужденную собственным успехом у такого замечательного человека Дину и, перегнувшись через стол, сказал негромко, но значительно:

— Ну да, а что здесь такого? Служил. Правда, недолго. Кстати, можно тебя, Диночка, на минутку? Пойдем выйдем, я тебе Сатурн покажу…

И Дина, покорная и кроткая, как овца на заклании, встала и пошла за Гадованюком. Она, как сомнамбула, миновала Славика, который даже не сделал попытки остановить ветреную жену, что уходит с другим смотреть звезды.

Как только за парочкой закрылась дверь, на Галкиной кухне повисла гнетущая тишина.

— Да, кстати про смерть… — неуверенно, лишь бы что-то сказать, обронила Алла и со значением посмотрела на Макса. Дескать, не молчи, поддержи разговор. — Ко всем смерть приходит в черном плаще и с косой, а к мухам в трусах и с газетой…

Брат ее, не понимая намеков и не оценивая юмора, сидел, тяжело задумавшись, и остановившимся взглядом смотрел в полную тарелку. Может быть, сочинял новую главу про красноглазых карликов, а может, рассматривал возможность прибегнуть к услугам девушки-Смерти…

— А что, малыша на самом деле Валентином назовете? — подала голос сообразительная Янка. — Это имя ужасно не люблю… Особенно в мужском варианте…

Ей никто не ответил. Все смотрели на Славика. Славик был мрачнее тучи, недобро молчал и лишь сосредоточенно что-то жевал. Его челюсти, мощные, как жевательные органы бультерьера, устрашающе ходили туда-сюда.

Вдруг он отшвырнул вилку, с шумом отодвинул стул и, сказав: «Смешно про муху», устремился к двери, сметая все на своем пути. Динкин муж имел вид человека, твердо решившего нести неприятелю смерть и разрушения. И, насколько мы могли судить по грохоту, донесшемуся с улицы, свое решение он успешно воплотил в жизнь.

— Ой, Славка, что ты делаешь! — верещала на весь поселок Дина. — Да мы только Сатурн смотрели… За что, Славочка? Ты ж его убил!

В ответ раздавалось невнятное бормотание Гадованюка и грозный рык Галкиного зятя:

— Сама знаешь, за что! Быстро собирайся, домой поехали! А то щас и тебе наваляю!

Галка орлицей кинулась на улицу к дочери. Побросав приборы, выскочили на крыльцо и мы и, расталкивая друг друга, тянули шеи и норовили получше рассмотреть, что же там, в вечерних сумерках, происходит. Первое, что бросилось в глаза, это отсутствие на прежнем месте новенького забора, который совсем недавно так старательно заколачивал трудолюбивый Славик. Теперь же забор лежал на земле, а поверх длинных и ровных досок, заливая все вокруг кровью из разбитого носа, беспомощно трепыхался, как жук, перевернутый на спину, речистый Эдуард Гадованюк.

* * *

— И чтоб костюм мой немедленно вернул! — проорал, не оборачиваясь в сторону поверженного врага, Славик, брезгливо вытирая о штанину кровавый кулак.

Суровый и непреклонный, он шел к своей машине, решительно натягивая на ходу легкую куртку на могучие плечи.

— Динка, пять минут тебе на сборы! А вам, мама, — не глядя на всхлипывающую Галину, бросил через плечо зять, — я серьезно говорю: чтобы ноги этого козла здесь больше не было! Пристраиваете разную сволочь… А ты, гад, давай костюм мой снимай и бегом вали отсюда!

Последние слова относились к Гадованюку, который уже поднялся на ноги, более-менее оправился от удара и последующего падения и теперь возвращался к дому Галки, надеясь, как видно, продолжить веселый праздник. Вероятно, Эдуард думал, что разъяренный муж Дины требует свой костюм в запале, и даже стал совать Славке мятую тысячу, надеясь откупиться. Но Славик занял принципиальную позицию оскорбленного человека и упрямо стоял на своем, требуя немедленного возврата выданной напрокат одежды.

Та одежда, в которой наш граф Монте-Кристо копал свой спасительный тоннель, пришла в полную негодность, превратившись в лохмотья, и говорить о том, чтобы мужик надел свои прежние джинсы и рубашку, было просто смешно. Мне в какой-то момент даже стало жалко Гадованюка, а может, я тоже попала под обаяние его речистой натуры, и, глядя, как несчастный выходец из подземелья мелко трясется в одних трусах, в то время как Славка брезгливо несет оскверненные олимпийку и брюки к выгребной яме, я сдуру предложила:

— Вадь, а давай ему дадим твои треники? У тебя ведь вроде есть здесь запасные?

Галка тут же зыркнула на меня сердитым глазом и сладко так пропела:

— Дорогие гости, вам хозяева не надоели?

Все тут же намек поняли — не дураки ведь — и перебрались заканчивать вечер к нам в дом. Потом вернулись от Виолетты возбужденные малыши и стали рассказывать, что Алиска была Кошкой, а Бориска — дворником Василием, а бездомными котятами — Инулька и Вовка. Как здорово у них все получалось и что завтра нас ждет необыкновенный концерт…

Потом я кормила детей пюре с сосисками и огурцами и укладывала племянников спать, затем вместе с ними прилегла и, кажется, заснула сама. Последнее, что, засыпая, я слышала — это напористый баритончик нашего постояльца, который с апломбом говорил:

— Тебе сколько лет? Вот видишь, не мальчик уже. И что ты в своей жизни, кроме жены, видел?

— Да зачем мне кто-то еще? — удивлялся Вадька. — Я Ринку люблю, и никто мне больше не нужен…

— А ты откуда знаешь, что не нужен? Ведь жизнь твоя проходит, а кроме одной-единственной бабы тебе и вспомнить будет нечего… Внутренняя свобода — вот что в жизни мужчины самое главное. А ты раб привычки. Да-да, не отпирайся. То, что ты пафосно называешь любовью, — всего-навсего привычка. Оглянись вокруг, сколько их, баб этих, хороших и разных… И чем они хуже твоей Ринки? Да ничем. Только руку протяни — твои будут… А ты просто душой постарел, обленился, не хочешь ничего менять в своей затхлой, застоявшейся жизни…

Так я и заснула, не дослушав, чем закончится их спор. Но логическое завершение ночной беседы само постучало в двери нашего дома. Стук раздался где-то в шестом часу утра. Ничего спросонья не понимая, я выскочила босая и в ночнушке на крыльцо и застыла, пораженная представшей передо мной картиной.

Моя красненькая «Ауди» светила всеми возможными фарами. Все четыре дверцы были раскрыты настежь. И возле каждой кто-нибудь стоял. У водительской двери — Вадим, у передней пассажирской — Эдуард Гадованюк, у задней правой — Анатолий, у задней левой — Михаил. Чуть правее виднелась еще одна машина. Белый «Форд» с мигалкой, синими полосами и надписью «ГИБДД ДПС» на боку. И тоже с распахнутой водительской дверью. Внутри милицейской машины никого не было. Это, наверное, потому, что сам дэпээсник возвышался как раз передо мной и строго смотрел на мои голые колени. Наконец, вдоволь налюбовавшись на встревоженную даму в неглиже, то есть на меня, страж порядка на дорогах взял под козырек, профессиональным голосом представился (я от волнения не расслышала, как он отрекомендовался), а потом спросил, кивнув на красную «Ауди»:

— Ваша машина?

— Моя, — ничего не понимая, но не ожидая ничего хорошего, хрипло сказала я.

— Документики можно посмотреть?

— Конечно-конечно… А что все-таки случилось?

На мой вопрос никто не ответил. Мужчины покачивались, безвольно повиснув на дверях машины, и было заметно, что они сильно подшофе. Молчание, которое они дружно хранили, нарушила Галка, высунувшаяся из окна своей спальни.

— Миша, ты где был? — прокричала соседка.

Но Михаил демонстративно проигнорировал вопрос подруги. Мало того, даже головы в ее сторону не повернул. Он так и продолжал мерно покачиваться на дверце машины, освещая предрассветную темноту бессмысленной улыбкой. Зато на вопрос Галины ответил сотрудник ДПС, принимая у меня из рук права и при свете тусклого террасного фонаря внимательно вчитываясь в пластиковую карточку.

— Эти граждане, — охотно взялся разъяснять он, то и дело поднимая на меня глаза От документа, — эти граждане выезжали с территории базы отдыха «Волжанка», где проводили время в сауне с местными девицами определенного рода. Девиц они, как настоящие джентльмены, взялись развезти по домам, хотя сами по состоянию здоровья не имели права садиться за руль.

Сотрудник ДПС обернулся к Гадованюку и уточнил:

— Правильно я говорю?

Эдуард согласно кивнул, важно ответив «угу», и работник патрульной службы продолжал:

— Всей развеселой компанией нарушители набились в салон вот этой вот машины. Я остановил автомобиль в непосредственной близости от Заволжска. Как они ехали, честное слово, не знаю… Восемь человек в салоне… Да еще документов на транспортное средство вот у гражданина не оказалось…

Милиционер, не поворачиваясь, махнул рукой в сторону Вадима.

— Гражданин говорит, что это машина его жены, гражданки Невской… Что-то я талона техосмотра не вижу…

Потрясение было так велико, что я, позабыв заплакать от обиды, запустила по локоть обе руки в свою дамскую сумочку размером с хороший походный рюкзак и самозабвенно принялась рыться в ее темных недрах в поисках расписки из поликлиники.

— Ты из торбы своей все на пол вытряхни, тогда, может, и найдешь, — ехидно посоветовал Вадим.

И я, вместо того чтобы послать насмешника куда подальше, воспользовалась его дельным советом. Перевернула сумку и высыпала на крыльцо косметичку, блокнот, три шариковые ручки, только одна из которых пишет, пузыречек с парфюмом, целую гору чьих-то визиток, упаковку бумажных носовых платков, влажные салфетки с запахом жасмина (тоже в упаковке), краб для волос, резинку, расческу, щетку, заколку нарядную с перламутром и стразами, косметичку, небольшой маникюрный наборчик, нитки с иголками в дорожном пенале, журнал «Эгоист» за прошлый месяц, вернее, то, что от него осталось, паспорт, медицинский полис, кучу железных и бумажных денег и, наконец, расписку из больницы от регистратора Пряниковой.

А теперь я хочу вас спросить, что из этих предметов первой необходимости было, на ваш взгляд, в моей сумке лишним? Ведь все же нужное, все может в тобой момент понадобиться… Возможно, не слишком-то необходимы ручки, которые не пишут, но ведь для них можно купить новый стержень… А как его правильно подобрать, если нет с тобою ручки? Вот то-то и оно, что все очень нужное, ни одной лишней вещи…

— И что это за бумажка? — с недоумением протянул сотрудник ДПС, поворачивая в руках так и эдак документ, временно заменяющий талон.

И я, игнорируя мужские подколы и замечания, что неслись от открытых дверей моей машины, подробно рассказала гаишнику, как отвезла Симу в местную больницу, а в залог ее обменной карты оставила документы на машину. А потом в спешке просто-напросто позабыла их забрать…

— Да она у тебя еще и дура… — в самом конце моего повествования удивился провокатор Гадованюк. — Вот и делай выводы, — повернулся он к Вадиму, — стоит свою драгоценную свободу отдавать в руки такой никчемной особи женского полу… Ты только посмотри на нее… Вся такая странная и загадочная, как марсианка…

* * *

Все слова его были оскорбительны, но именно «особь женского полу» меня резанула ножом по сердцу больнее всего. И я, собрав все силы, чтобы не зареветь в голос, как уже по не зависящим от меня причинам собиралась сделать, только и смогла произнести трясущимися губами:

— Вадька, как ты мог?

И тут любимый, встав в позу пророка, принялся вещать. Говорил он много и красиво. Конечно, не так красиво, как этот злокозненный Гадованюк, но тоже излагал свои мысли на достойном уровне. Было там и про гендерный фактор, и про существенные различия в психологии сексуальности мужчин и женщин, и про то, что мужик по сути своей самец и в природе стремится осеменить как можно больше самок… Он нес свой околонаучный бред, который выплескивают на доверчивых баб с экранов телевизоров шовинисты-сексопатологи, замечу, все как один — мужчины, а я смотрела в лицо любимого и не узнавала его.

Неужели это говорит Вадька, мой Вадька, который до вчерашнего дня считал наш брак редкой для себя удачей, о чем мне то и дело напоминал? И за все двенадцать лет, что мы прожили вместе, если не считать феи Галадриэль, муж мне, насколько я знаю, ни разу не изменил… Ну фею я еще понять могу, там была романтика и очарование толкиенистских игрищ, а здесь лишь грубый животный инстинкт, так не характерный для моего относительно тонкого в духовном плане мужа…

Тут явно просматривалось тлетворное влияние идейного лидера Гадованюка, черта речистого. Ух, подойти бы сейчас к этому самодовольному индюку и плюнуть в его ухмыляющуюся рожу! Бог мой, а ведь это же я, своими руками привела его в наш дом… Дескать, а не одолжить ли вам порточки, а то, не ровен час, простудитесь… А сколько сил я потратила, разыскивая этого негодяя по Москве! Знала бы, что все так повернется, еще там, у кустов, пока не вылез из своего логова, долбанула бы его каблуком по башке и земелькой сверху присыпала…

Но, как мне ни хотелось этого сделать, я не стала закатывать истерику, а с чувством собственного достоинства повернулась к Вадьке. Глядя в до боли родные глаза совершенно чужого человека, который всего несколько часов назад был целых двенадцать лет моим любимым, я деловито сказала, решив бить врага его же оружием:

— А знаешь, Вадим, ты абсолютно прав… Я тоже считаю, что жить с одним партнером — это каменный век. Мне тоже, если честно, это надоело. Давно хотела предложить тебе открытый брак… Ты человек продвинутый, надеюсь, знаешь, что это такое. На всякий случай поясню. Это когда я сплю с кем хочу, ну и ты тоже…

Такой поворот показался взалкавшим сексуальной свободы мужчинам столь неожиданным, что они разом принялись возмущаться. «Что за чушь ты несешь, — говорили они. — Это только мужик может осеменять сколько захочет самок, а самка должна сидеть у окошка и ждать самца-производителя с кастрюлькой горячих щей на плите…»

Работник ДПС, которому порядком надоел весь этот сыр-бор, широко зевнул, сказал: «А ну вас, разбирайтесь сами. А вы, дамочка, завтра завезите мне талон техосмотра по месту моей службы на пост ДПС у поворота на Заволжск», стребовал с Вадима пятьсот рублей за беспокойство и укатил в ночь…

— Вы, свиньи, — набросилась на гулен Галка, — какого хрена Ринкину машину взяли? Что, больше не на чем было по бабам ехать шляться?

— Ага, больше не на чем… — невозмутимо ответил Михаил. — Вадим же свои ключи утопил, и теперь брелок его машину не открывает…

— Батарейку смените, — чужим голосом посоветовала я и ушла в дом за батарейкой.

В результате я не была уверена на все сто процентов, но попробовать тем не менее стоило. Один раз я по рассеянности ухитрилась выстирать куртку, позабыв вынуть из кармана ключи от машины, и потом, когда брелок сигнализации напрочь отказался работать, прежде чем бежать в ремонт, на всякий случай заменила батарейку. И все получилось — брелок снова стал безотказно открывать и закрывать машину.

Человек, который целых двенадцать лет был моим любимым, вставил новую батарейку в гнездо, попикал заработавшим брелком и, заявив, что не собирается слушать бредни эмансипированной дуры, сделал обиженное лицо и отправился в дом паковать свои вещи. У соседних калиток уже стояли собранные сумки Михаила и Толика, выставленные за порог их разобиженными дамами.

Алка, стоявшая у крыльца, взирала на показавшего себя с неприглядной стороны бойфренда круглыми от ужаса глазами, но тоже держалась молодцом. Надменные и где-то даже оскорбленные мужчины, стараясь не смотреть в нашу сторону, уселись в машину Вадима, и Михаил громко крикнул в спину удаляющемуся по направлению к реке Эдуарду:

— Эй, Эдька, а ты что, с нами в Москву не едешь, что ли?

Гадованюк, помахивая пакетом с деньгами, небрежно обернулся и бросил через плечо:

— Вы езжайте, а я здесь задержусь на пару деньков. Мне порыбачить охота…

И он, понимая, что ко мне лучше не соваться, скрылся за дверью дома безотказного дяди Юры…

* * *

Когда за «Аутлендером» Вадима осел пыльный след, я как подкошенная рухнула на верхнюю ступеньку крыльца и в голос заревела. Мой рев немедленно подхватила Галина, а вскоре в наш дуэт верхним сопрано вступила Алла. Ну мы-то понятно — нервный стресс и все такое, а вот то, что вдруг из окна своей комнаты на втором этаже высунулась Янка и тоже заголосила, как профессиональная плакальщица, мне показалось странным.

Сморкаясь в кухонное полотенце, что сушилось на веревке у меня над головой, я обескураженно спросила:

— Я-анка, а ты-то чего реве-ешь?

На что дочь, не переставая выть, не без резона заметила, что раз все мужики такие сволочи, то никто не может с уверенностью сказать, что ее Костик не забурился сейчас в Греции на какую-нибудь греческую базу отдыха «Волжанка» и не развратничает там в сауне с сомнительными тетками.

Не успела Янка договорить, как за калиткой показалась Виолетта Петровна. Постучала, а затем вошла. Уселась на крылечко, сдвинув к стене мое барахло из сумки, и строго приказала:

— А ну-ка, девочки, хватит лить слезы! И ты, Рина, прекращай орать благим матом, детей напугаешь…

Старушка замолчала, окинула нас изумленным взглядом и продолжила:

— Вы что, с ума сошли? Что за истерики? По большому счету что такого страшного произошло? Кто-то умер? Или, может, смертельно заболел? Поду-умаешь, три кобеля с цепи сорвались, побегают, побегают и домой вернутся…

Вот уж никогда не думала, что Виолетта Петровна — такая мудрая женщина. Как-то так все время получалось, что трезвой я ее почти не видела, а в пьяном виде от житейской мудрости Виолетты Петровны не оставалось и следа. Теперь же, пережив культурный шок и пересмотрев шкалу ценностей, филологиня сделалась просто кладезем рационализма. И под влиянием ее разумных речей то безграничное горе, что только что свалилось мне на голову, стало казаться чуть ли не благом…

— Отнеситесь к ситуации философски, — разворачивая и отправляя в рот леденчик, продолжала старушка. Курить она бросила вместе с отказом от спиртного и теперь подкрепляла принятое решение конфетами. — Берите от этой ситуации все. Вот ты, Рина, смогла бы без повода наставить рога своему Вадиму? Видишь, не смогла бы… А теперь ты сама себе хозяйка. По крайней мере, на время, пока твой благоверный не опомнится и назад не прибежит.

Вдруг Алла, утираясь подолом халата, неверной походкой двинулась к забору, оперлась на него и горестно проговорила:

— Бейте меня, девки, это я во всем виновата… Этот Гадованюк вчера, как только проснулся, ко мне подкатил, мол, пойдем, к речке сходим, прогуляемся, и все такое, а я ему возьми да и скажи: «Мне и Толика хватает, так что незачем мне с кем ни попадя у речки гулять…» А он засмеялся так паскудненько и говорит: «Глупая ты баба! Может, ты думаешь, что и ему тебя одной достаточно? Давай поспорим: если к завтрашнему дню все останется без изменений, я отдаю тебе этот пакет с деньгами. Ну а если Толик ударится во все тяжкие — тогда сама понимаешь…»

Алла всхлипнула, смахнула мизинцем слезу и закончила:

— И я, кретинка, вместо того чтобы обо всем рассказать Толику, стала с интересом ждать, что же будет дальше… Решила его испытать, проверить на верность. И вот вам пожалуйста — допроверялась…

И Алла снова заплакала, уткнувшись в ладошки. Галка клацнула зубами и кровожадно посмотрела в сторону домика дяди Юры, за дверью которого скрылся коварный змей-искуситель мужской половины «Шанхая». Засучивая на ходу рукава, она двинулась было карать мерзавца, но вдруг остановилась и вопросительно посмотрела на Алку.

— А Макс-то где? Он же вроде с нашими кобелями налево не бегал?

Алка подняла лицо, утерла глаза рукавом и простонала:

— А он еще раньше на ночном рыбинском поезде в Москву укатил… Взял у Эдика адрес девушки-Смерти и укатил… Вот бы мне тогда, идиотке, и забить тревогу, а я над братом только хихикала…

— Стоп! Прекратить самоистязания! — скомандовала Виолетта Петровна. — Быстренько всем накапать себе валерьяночки — и спать! Нервы свои пожалейте! А детей я накормлю и до обеда займу, так что не беспокойтесь… Отсыпьте мне только манки и дайте пакет молока… А мужики ваши вернутся, вот увидите. Только вы их слишком быстро не прощайте, а то повадятся такие пердиманокли выделывать, потом сами же прощать замучаетесь.

Мы, зареванные брошенные женщины, не заставили себя долго упрашивать и с каменными лицами и чугунными сердцами, накачавшись седативными препаратами, завалились в свои постели с твердым намерением хорошенько выспаться. И смею вас заверить — мне, несмотря ни на что, это удалось.

* * *

Когда я с трудом продрала ото сна опухшие заплаканные глаза, солнце стояло в зените. То, что произошло ночью, слегка потеряло свою остроту, но все еще давило на грудь черной мерзкой жабой. Я вдруг вспомнила, что доверчивый сотрудник ДПС ждет не дождется, когда же я привезу ему на пост ГАИ талон техосмотра, и торопливо свесила ноги с кровати. Но тут внимание мое привлекли резкие голоса на улице. Под окном разговаривали двое.

— Знаешь что, моя хорошая, — говорил Гадованюк, — я весь этот цирк с неверными мужьями и ветреными любовниками только ради тебя и затеял, а ты строишь из себя девочку-курсистку… Ты же прекрасно понимаешь, что мне эта рыбалка нужна, как жирафе чешки. Теперь-то что нам мешает быть вместе? Братца твоего я спровадил, жениха тоже, так что не капризничай, деточка, давай я поживу у тебя недельку, а там видно будет… А вдруг это любовь? Может, я даже женюсь на тебе…

— Слушай, ты и правду моральный урод или только прикидываешься? — прошипел злобный голос Аллы.

— Ты о чем это, детка? — небрежно обронил Эдуард. — Да, кстати, хотел тебе сказать, что из блудной троицы больше всех рефлексировал этот интеллигент с бородой, как там его — Вадим, кажется? Его пришлось сначала хорошенько напоить и вот тогда уже удалось запросто взять на «слабо». А с твоим Толиком как раз никаких проблем не возникло, он обрадовался предложению завьюжиться в бордель, как ребенок шоколадке. Так что не ломайся, красавица, и отомсти вероломному жениху по полной программе.

С одной стороны, мне было приятно, что Вадька стоял до последнего, но с другой — стойкость его в конечном результате ничего не меняла, и его мерзкий поступок, как ни крути, все равно оставался гадким, диким и отвратительным. Нет, сейчас-то любимый, вернее, бывший любимый, нет, все-таки любимый… В общем, скорее всего, Вадим уже проснулся в московской квартире и раскаивается, но теперь уже встану в позу я. Отключу телефон и напрочь откажусь выяснять отношения. Пусть теперь он помучается…

Подумать только! Мерзавец Гадованюк развалил три пары и сбил с пути отца уже, наверное, двух малолетних детей просто для того, чтобы уложить в постель очередную девицу! Этот товарищ далеко пойдет!

Так думала я, выгребая из оскверненного салона своей машины пустые бутылки от шампанского и водки, пластиковые стаканчики, испачканные алой помадой, надкусанные шоколадные конфеты, фантики, окурки сигарет и огрызки яблок. И вдруг со стороны автобусной остановки послышался хорошо знакомый дребезжащий женский голос. А вскоре показалась и сама мадам Финкель.

— А чего это меня никто не встречает? — громко волновалась она, желтым колобком подкатываясь к дому Макса. — Симу Юрий Игоревич с коликой в стационар уложил, а меня таки отправил домой.

Алла все продолжала беседовать у меня под окном со своим горячим поклонником и не сразу обратила внимание на возвращение дальней родственницы. А когда обратила — сразу же испарилась в неизвестном направлении, оставив виновника всех наших бед сиротливо стоять у забора.

Но долго сиротствовать Гадованюку не пришлось. Его тут же взяла под свое теплое крыло матушка Розы на выданье. Лишь только завидев высокую ладную мужскую фигуру, без всякого дела отсвечивающую на проходе, мадам Финкель тут же закричала:

— Ой, Эдуард, здрассти! Какая приятная встреча! Я все время хочу у вас спросить… А вы, простите, женаты? А у вас, я извиняюсь, дети есть?

Мадам Финкель, ничего не знавшая о поездке младшей дочери в ОВД, вертела головой в поисках Розы и из последних сил удерживала приятной беседой то и дело порывающегося удрать Гадованюка.

— Те-етя, те-етя ко-ошка! Выгляни в око-ош-ко! — доносились жалобные детские голоса с участка Виолетты Петровны.

Они рвали мне душу. Так же, как и тихий Галкин плач у забора напротив. Всхлипывая, Галка подстригала кусты и приговаривала:

— Поймать, кастрировать и обратно в подпол засадить…

Ей поддакивал Григорий, что с перемазанным лицом и грязными по локоть руками копался тут же, на проспекте Финкелей, в моторе своей старенькой машинки:

— Ага, а деньги отнять и на всех разделить… Тьфу ты, черт, опять карбюратор развалился… Отобрать, говорю, деньги-то и на всех разделить…

Галина перестала шмыгать носом, задумчиво посмотрела через забор на Гадованюка и негромко сказала:

— А что, это вариант… Гриша, заходи слева.

Эдуард, который уже давно блуждал тревожным взглядом по лицам окружающих, задержал глаза на сладкой, с пираньим оскалом улыбке мадам Финкель, которая трещала без умолку, шаря по округе глазами, потом кинул скользящий взгляд на недобро усмехающуюся Галку, поигрывающую секатором, и, наконец, уперся глазами в хищный прищур Григория. Еще оставались Иван Аркадьевич, что, покачиваясь под Моцарта, с любопытством поглядывал через забор, участники «Кошкиного дома» у Виолетты на участке и мы с Янкой, безрадостно копающиеся в загаженной веселыми гуляками машине.

Видимо, осознав, что Алкиной любви ему все равно не сыскать и надо уносить отсюда ноги, Гадованюк, плохо соображая от отчаяния, что делает, кинулся за помощью ко мне.

* * *

— Слушай, ты же сейчас в Заволжск едешь? — зачем-то хватая меня за пуговицу на блузке, быстро проговорил он. — Прихвати меня, ладно?

— Попробуй только! — грозно крикнула Галина, щелкая в воздухе секатором.

«Ни за что не возьму!» — решила я и широко распахнула заднюю дверь, приглашая негодяя садиться в машину.

Вместо «спасибо» всю дорогу Эдуард учил меня жизни.

— Знаешь, отчего все твои проблемы? — без спроса залезая в пачку сигарет и вытягивая последнюю сигаретку, ту, что даже вор не берет, настырно доканывал меня разговорами попутчик.

Я сделала музыку погромче и еще внимательнее впилась глазами в дорогу. Эдуард тут же приглушил приемник и сам себе ответил:

— А проблемы твои оттого, что ты — по сути своей овца. Нет, ты, пожалуйста, не обижайся, я не в том смысле. Просто все люди делятся на волков и овец. Хищники съедают травоядных, и овцам ничего не остается, как принять позицию силы.

— И никакая я не овца, — сквозь зубы процедила я. — Если мне надо, я знаешь, как за себя постоять могу?

— Ой, не смеши меня! — от души расхохотался этот чертов Гадованюк. — Вот зачем ты меня с собой взяла? Потому что никому отказать не можешь. Настоящий хищник ни за что не стал бы подвозить обидчика… А ведь я тебя обидел, согласись…

И тут я разозлилась. Всерьез. По-настоящему. Ну что же, значит, ты хищник? Сейчас мы это проверим… Не сбавляя скорости, резко свернула с шоссе на узкий проселок и устремилась к темнеющему на горизонте лесу.

— Эй, ты куда? Нам же прямо! — заволновался мой пассажир, крепче прижимая к груди пакет с деньгами.

— Куда, говоришь? — зловеще усмехнулась я. — Вон в тот лесок. Убивать тебя везу. И монтировку уже приготовила…

Я опустила руку под сиденье и звякнула металлической шпилькой туфли о железную деталь кресла.

— Что ж я, дура, на всех денежки делить? — продолжала цедить я сквозь зубы, свирепо поглядывая на попутчика. — Труп в лесу брошу, листиками припорошу, и никто не хватится… А Галке и Алле скажу, что у станции тебя высадила.

Краем глаза следя за дорогой, я повернула лицо к Гадованюку и долгим взглядом посмотрела прямо в глаза. Холодный пот покрывал красивый лоб Эдуарда и, скатываясь, собирался большой каплей на кончике прямого носа. Глаза расширились и побелели, а лицо, напротив, приобрело синеватый оттенок.

— Слушай, — то и дело облизывая пересохшие губы, сиплым голосом проговорил Гадованюк. — Слушай, давай я тебе так деньги отдам, а ты меня здесь высади, и все забудем, ладно? Я пошутил, понимаешь, пошутил… Ты никакая не овца, ты волчица, тигрица, крокодилица… В хорошем смысле этого слова…

Я тоскливо посмотрела на пустую пачку сигарет и, приметив уходящую в сторону дорожку, затормозила. Трусливый хищник, что сидел рядом со мной, дернулся и отшатнулся, закрывая голову руками. Я, не обращая внимания на предсмертный ужас, который обуял Гадованюка, сдала задним ходом, развернулась и поехала в обратную сторону.

— Ладно, живи уж… — лениво обронила я, снова выруливая на шоссе.

Дальше ехали молча, под передачи «Серебряного дождя». И больше уже мой попутчик не позволял себе фамильярно учить меня жизни и вырубать любимую радиостанцию.

* * *

Пассажира я высадила у больницы — велика честь подвозить его до станции. Не барин, ножками прогуляется. Напоследок протянула Эдуарду Гадованюку его злополучный паспорт, вскользь заметив, что, как в знаменитом произведении Оскара Уайльда, изображение в данном удостоверении личности теперь отражает истинную сущность его обладателя.

А сама зашла в регистратуру санчасти. На мое счастье, дежурила та самая барышня по фамилии Пряникова, что выдала мне расписку. А не будь ее на месте, талон техосмотра мне бы точно не вернули. Ведь, как выяснилось, добрая девушка, чтобы не потерять чужой документ, все время таскала его в сумочке. После общения с молоденькой регистраторшей мне даже как-то полегчало. Ведь что ни говори, а приятно осознавать, что не ты одна такая странная и загадочная, как марсианка…

Если можно так сказать, после всего, что случилось ночью, мне сегодня определенно везло. Потому что работника ДПС я застала в очереди к терапевту. Он сидел на банкетке, занавесив лицо синим носовым платком в желтую клетку, и чихал. Это он первый окликнул меня, сама бы я его ни в жизнь не узнала.

— Эй, гражданка Невская, идите сюда! — прокричал страж дорог, лишь только я, рассыпаясь в благодарностях у окошка регистратуры, нацелилась покинуть санчасть.

— Простудился я, понимаете ли, — пояснил он, когда я присела рядом с ним на краешек скамьи. — Вот, думаю, пойду больничный возьму, а заодно в регистратуре справлюсь, обманула меня дамочка или нет… Да ладно, верю, верю, — замахал дэпээсник руками, глядя, как я роюсь в сумке, куда только что кинула свой горемычный талон и где он бесследно растворился среди прочего полезного хлама.

Затем сотрудник ДПС интимно понизил голос и, поиграв бровями, спросил:

— А ваш-то как, одумался?

В ответ я лишь тяжело вздохнула.

— И чего людям в жизни не хватает? — патетически воскликнул простуженный гаишник. — Я еще вчера удивился…

Мужик сокрушенно покачал головой, убрал в карман льняных брюк носовой платок и, приосанившись, предложил:

— А знаете что, давайте в кафе посидим? Здесь рядом, за углом…

Я посмотрела в чистые восторженные глаза работника ГИБДД, перевела взгляд на румяные, как наливные яблочки, щеки и подумала: «А почему бы, собственно, и нет?» Я женщина со вчерашней ночи свободная, ни от кого не зависимая. Да к тому же товарищ будет угощать меня на деньги Вадима, стребованные за эскорт. Так что я вроде как ничем своему спутнику обязана не буду…

— Да, кстати, меня Егором зовут… — повторно представился мой новый знакомый, чем значительно упростил наше общение. А то мне уже стало крайне неловко в восьмой раз подряд называть собеседника «товарищ сотрудник ГИБДД».

За разговорами очередь к терапевту прошла незаметно. Егор получил больничный лист, дающий ему право на законном основании посещать кафе в рабочее время, и мы покинули санчасть. Завернули за угол, вошли в уютный полуподвальчик, уселись за крайний столик в углу у стены и стали обсуждать последние модели автомобилей марки «Мерседес».

Егор оказался большим поклонником этого бренда и с видом знатока принялся посвящать меня в тонкости новой дорожной версии формульного болида от «Мерседес» и «Мак Ларен», увлеченно рассказывая про 650-сильный мотор, обеспечивающий максимальную скорость в 334 километра, про пятиступенчатую автоматическую трансмиссию, которая в паре с этим мотором позволяет разогнаться до пресловутой сотни за 3,8 секунды, и про то, что это волшебное авто стоит совсем недорого, всего каких-то 400 тысяч долларов… Еще с полгодика поработать на трассе, подкопить деньжат и можно будет взять нулевую машинку.

Заинтересованно кивая головой, я тем не менее не понимала ни слова из вдохновенного рассказа своего спутника, щедро пересыпанного цифрами и специальными терминами, а потому, потягивая кофе, от скуки стреляла глазами по сторонам. И тут я увидела Гадованюка. Он сидел у противоположной стены рядом с яркой пышной блондинкой и что-то ей, по своему обыкновению, завирал. На стуле рядом с ненавистным Эдуардом покоился белый ашановский пакет с казенными деньгами.

* * *

Я не сводила глаз со своего врага, и мой спутник, обеспокоенный отсутствием интереса к его рассказу, торопливо сказал:

— Вижу, вам это совсем неинтересно…

— Да, в машинах я не очень-то разбираюсь, — не стала спорить я.

Егор на секунду задумался, помешал ложечкой остывший кофе и выпалил:

— А хотите, смешной случай расскажу? Сегодня утром недалеко от вас мужика одного автобусом сбило. В больницу с переломом основания черепа увезли. Он, представляете, выскочил из лесу в велюровом спортивном костюме розового цвета и со связанными за спиной руками… Чудак… А знаете, чем руки были связаны?

Я сделала пророческое лицо и, округлив глаза, страшным шепотом произнесла:

— Капроновыми колготками.

— А вы откуда знаете? — изумился сотрудник ДПС по имени Егор.

— Догадалась, — таинственно ответила я и снова уставилась на столик, за которым расположился Гадованюк.

Видимо, он рассказывал что-то очень смешное. Оживленно жестикулировал, издавал громкие звуки носом, топал ногами, изображая какое-то животное, и вообще, на мой взгляд, вел себя довольно неприлично.

Девица рядом с ним то и дело хихикала, правда, до тех только пор, пока в кафе не вошли новые посетители.

Три широких парня, одетых, несмотря на летнюю жару, в черные кожаные куртки, блестя массивными золотыми цепями на шеях, прошли прямо к столику воркующей парочки. Мой кавалер поежился и с уважением сказал:

— Лева Фартовый за Машкой своей пришел…

И тут Егор заметил развалившуюся рядом с пышной блондинкой фигуру Гадованюка.

— Слушайте, а это, кажется, приятель вашего мужа… Да-а, не повезло парню… — с сожалением протянул он, глядя, как самый широкий и приземистый из троих, видимо, тот самый фартовый Лева, неспешно наклоняется к Эдуарду и что-то тихо говорит ему на ухо.

Эдуард дернул плечом, как бы отгоняя надоедливую муху, и тогда все три парня окружили непонятливого чужака, взяли в «коробочку», Лева Фартовый сзади приподнял соперника под мышки, и компания, сопровождая неприятеля в лучших футбольных традициях, отконвоировала противника с поля боя. Девица поднялась из-за столика последней и уже дошла до дверей, но в последний момент вдруг повернула назад. Вернулась туда, где так славно начинался вечер, и, недолго думая, прихватила со стула пакет своего нового знакомого.

— И что теперь будет с приятелем моего мужа? — мстительно поинтересовалась я у Егора.

Знаток местных нравов почесал нос и, глядя вслед покорно бредущему к выходу Гадованюку в суровой мужской компании, невозмутимо ответил:

— Если просто отметелят, тогда, считай, повезло. А так, бывает, и трупы за гаражами находят.

Компания приблизилась к двери. Шествие замыкала хихикающая девица с белым пакетом из «Ашана». Посетители кафе, мимо которых авторитетные пацаны конвоировали пленного, оживленно беседовали между собой, не глядя по сторонам и не отвлекаясь на развивающуюся на их глазах драму.

— И что, все так и будут делать вид, что ничего не происходит? Никто так и не вмешается? — недоверчиво спросила я.

Сотрудник ДПС удивленно наморщил лоб, пожал плечами и, задумчиво растягивая слова, ответил:

— Не-е, ну если только кому жить надое-ело… У нас тут, Риночка, сто первый километр со всеми вытекающими последствиями. Испокон веков бывшие зэки селились, так что Левка, почитай, потомственный зэк. Дед его всю войну в штрафбате прошел, а потом еще три срока отмотал. А отец — известный на всю страну катала был. По поездам дальнего следования специализировался. Его свои же со скоростного экспресса скинули. Как думаете, по каким понятиям Лева живет?

Я удовлетворенно кивнула — мол, все ясно, соваться не стоит. Да, если честно, не особо и хочется.

— Да, про мужика в розовом костюме действительно забавная история, — вернулась я к прерванному разговору. — А знаете что? Вы расскажите эту историю участковому Перепелкину. А то, сдается мне, он с ног сбился, разыскивая Василька Со Свалки…

И тут, уже стоя в дверях, Эдик Гадованюк повернулся, обвел зал полными ужаса глазами и остановил на мне умоляющий взгляд. Но я, памятуя давешний разговор о волках и овцах, лишь задорно подмигнула ему. Взяла салфетку, не сразу нашарила в сумке, забитой разными полезными вещами, которые Вадим отчего-то упрямо именовал барахлом, пишущую ручку, а когда нашла, записала пришедшую мне в голову философскую мысль.

При случае непременно передам ее Максу, чтобы он использовал мой доморощенный афоризм в книге про красноглазых карликов. Вот она, эта глубокая мысль. «Не стоит выхватывать грабли из-под ног у дурака, если он все равно расстарается и отыщет тяпку, чтобы наступить на нее и в сотый раз получить по лбу». В том смысле, что если суждено Гадованюку остаться без денег, то, видно, так тому и быть.

Сложила салфетку пополам и вместе с ручкой аккуратно сунула куда-то в недра своей необъятной торбы. По привычке замерла, ожидая услышать комментарий про лавку старьевщика или склад вторсырья. И, не получив привычного замечания, даже немного удивилась. Отпила холодный кофе, многозначительно улыбнулась симпатичному сотруднику ГИБДД по имени Егор и подумала: «А может, и правда, все, что ни делается, — к лучшему?»

Ирина Андросова сочиняла всегда. Полету фантазии способствовали высшая школа рекламы, собственный малый бизнес и богатый опыт семейной жизни. В результате — яркие образы, смешные ситуации, заряд оптимизма и хорошего настроения, которое вы найдете в ее книгах!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ирина Андросова
Девушка Бандераса