Роберт Силверберг

Не такие, как все

Лучшего дня ранним летом в Сараево и не пожелаешь: воздух искрится, крепкий ветер с гор насыщен пряными ароматами, белоснежные фасады особняков сияют в лучах утреннего солнца. Очарованный красотой города, Рейхенбах бодро шагал по булыжной мостовой в сторону набережной. До десяти часов тридцати минут оставалось совсем немного.

На набережной стояла толпа горожан-боснийцев, молчаливая и угрюмая. На каждом фонарном столбе и на каждом балконе развевались черно-желтые знамена империи Габсбургов. Очень скоро эрцгерцог Франц-Фердинанд, племянник и наследник царствующего императора, проедет здесь в открытом автомобиле со своей супругой. Нехорошо, опасно ему появляться здесь среди недовольных граждан.

Толпа вяло зашевелилась и заворчала. Как жаркое в духовке, подумал Рейхенбах. Ждут своего будущего монарха — безрадостно, по обязанности. И кипят при этом революционными страстями.

Рейхенбах внимательно высматривал темноволосых юношей с горящими глазами убийц, но поблизости таких не было. Заскучав, он отвлекся на великолепный вид: подножия холмов, густо поросших кипарисами, старые деревянные дома и турецкие мечети в окружении стройных минаретов. Вновь глянул на реку и народ, рассеянно…

«Кто эта женщина?»

В десяти метрах слева, прямо у фасада Австро-Венгерского банка. Он заметил ее только сейчас.

Каштановые волосы, высокий рост, поразительная внешность и сила духа, взгляд, светящий подобно маяку над толпой простолюдинов. О, она того же сорта, что и он! Нет никаких сомнений. Рейхенбах пришел сюда в одиночку, не сомневаясь, что подходящий спутник обязательно найдется. Так и вышло.

Он подошел поближе.

Узнав своего, женщина встретила Рейхенбаха кивком и улыбкой.

— Только что прибыли? — спросил он по-немецки.

— Три дня назад, — ответила незнакомка по-сербски.

— Как же я вас раньше мог не заметить? — Рейхенбах без заминки перешел на другой язык.

— Не туда смотрели. Я вас сразу увидела. С утра здесь?

— Да, пятнадцать минут уже.

— И как, нравится?

— Очень. Такое живописное место! Прямо средневековая фантазия. Время тут не движется.

— Время нигде не движется. — С озорным блеском в глазах она перешла на английский.

Улыбнувшись, Рейхенбах ответил на том же языке:

— Понимаю. Кажется, и вы меня понимаете. Прелестная архитектура, красивая река, народные костюмы… С такого дивного места начнется такая ужасная война.

— Да, ирония судьбы. Путешествуя, мы гоняемся за этой иронией, n’est се pas?[1]

— Vraiment[2].

Они уже стояли вплотную друг к другу. Рейхенбах чувствовал, как между ними пульсирует почти осязаемый поток энергии.

— Выпьем чего-нибудь вместе… потом?

— Само собой. Меня зовут Ильзабет.

— Рейхенбах.

Ему страшно хотелось спросить, в каком времени живет Ильзабет. Но нельзя, разумеется. Табу.

— Смотри, — сказала Ильзабет, — Эрцгерцог и герцогиня.

Автомобиль медленно катился мимо. Надутый и краснолицый Франц-Фердинанд в дурацком опереточном мундире вяло помахивал рукой, встречая мутные взгляды из толпы. Некрасивая толстая София в роскошном платье натужно улыбалась рядом. Они были похожи друг на друга: мясистые, краснолицые, неловкие и сильно нервничающие. Того и гляди, прижмутся друг к другу…

— Сейчас начнется, — сказал Рейхенбах.

— Прелюдия. — Ильзабет кивнула и взяла его под руку.

Высокий молодой человек с нездоровым цветом лица появился на мостовой словно ниоткуда. Выпученные глаза, прыгающий кадык — явный террорист. Брошенный им предмет упал позади автомобиля эрцгерцога; мгновение спустя раздался взрыв. Следующий автомобиль остановился в клубах дыма, покореженный; адъютанта выбросило на булыжники.

Кортеж остановился. Царственная пара не пострадала. Эрцгерцог и его супруга вытянулись в струнку, будто от способности держать спину сейчас зависела их жизнь. Сидевший рядом чиновник внятно произнес:

— Бомба взорвалась, ваше высочество.

На что Франц-Фердинанд ответил негромко, с отвращением:

— Следовало ожидать чего-то подобного… Ступайте, помогите раненым.

Пальцы Ильзабет стиснули руку Рейхенбаха. Эксцентрическая комедия продолжалась.

Перескочив через парапет, бомбист прыгнул в неглубокую реку. Его не составило труда задержать; пока полиция била его саблями плашмя, толпа бессмысленно суетилась, а эрцгерцог и София сидели неподвижно. В конце концов разбитый автомобиль оттащили в сторону, а кортеж уехал.

— Конец первого акта, — рассмеялась Ильзабет.

— И сорок минут до начала второго. Самое время выпить.

— Тут недалеко уличное кафе.

Под широким бирюзовым навесом они и выпили: Рейхенбах — рюмку сливовицы, Ильзабет — кружку темного пива. Невозмутимые граждане за соседними столиками больше говорили об охоте и рыбалке, чем о неудавшемся покушении. Как бы невзначай, Рейхенбах жадно разглядывал Ильзабет.

В ее зеленых глазах светился острый трезвый ум; все в ней было сама элегантность и хладнокровие. Ильзабет так походила на самого Рейхенбаха, что ему сделалось не по себе, — новое, неожиданное чувство. Он очень боялся потерять ее внезапно, сказав какую-нибудь глупость. Одновременно в глубине его души с каждой минутой крепла уверенность, что такого не случится. Они предназначены друг для друга.

Рейхенбаху хотелось верить, что они с Ильзабет современники. Настоящие современники, и останутся вместе по возвращении домой, в родное время. Только об этом нельзя говорить. Совсем.

— Куда ты собираешься после Сараево? — спросил он.

— Посмотреть, как горит Рим. А ты?

— Хочу выпить с Шекспиром в таверне «Морская дева».

— Здорово придумано. Мне вот не пришло в голову…

Рейхенбах осторожно вздохнул.

— Мы можем вместе, — предложил он после некоторого колебания.

Ильзабет никак не выразила несогласия.

— Послушаем, как Нерон выступает на собственном концерте, а потом к Шекспиру, — продолжал Рейхенбах.

— Отличная мысль, — согласилась Ильзабет с явным удовольствием.

— Prosit! — Рейхенбах поднял бокал.

— Zdravlije!

Они чокнулись.

Несколько минут Ильзабет и Рейхенбах непринужденно беседовали. Присматриваясь к ее жестам, прислушиваясь к речи, Рейхенбах пытался определить, живут ли они в одном и том же времени. Тщетно; опытный игрок, Ильзабет не дала ему ни малейшей подсказки.

— Время подошло, — сказал он наконец. — Финал представления.

Ильзабет кивнула. Рейхенбах расплатился, оставив несколько монет на столике, и они вернулись на набережную. Пройдя по Латинскому мосту, повернули на улицу Франца-Иосифа; вскоре показался императорский кортеж, возвращавшийся с приема в городской ратуше.

Маршрут, кажется, кого-то не устраивал: адъютанты шумно спорили с шоферами. Кончилось тем, что автомобиль эрцгерцога остановился. Судя по скрежету передач, водитель попытался дать задний ход; в это время из кафе появился тощий молодой человек. Три метра от автомобиля, десять метров от Ильзабет и Рейхенбаха. Выглядит как сомнамбула, растерянный и ошеломленный, словно его поразила близость наследника престола. Гаврило Принцип, мысленно кивнул Рейхенбах. Второй и настоящий убийца. Рейхенбаху стало неинтересно.

Пока Таврило целился, он наблюдал за Ильзабет. Его куда больше интересовала реакция спутницы, чем судьба двух заурядных людей в нелепых костюмах.

Таким образом, Рейхенбах не видел, как посланная в грудь эрцгерцога пуля пробивает яркий мундир, зато мимолетная жестокая улыбка спутницы не ускользнула от его внимания. Ильзабет получила свое.

В машине эрцгерцог Франц-Фердинанд все еще сидел, выпрямившись, а кровь заливала мундир и появилась на губах; Гаврило Принцип стрелял в герцогиню Софию; адъютанты смотрели в ужасе. Через мгновение водитель пришел в себя, и автомобиль умчался. Одиннадцать часов пятнадцать минут.

— Вот, начинается война, — сказала Ильзабет. — Рушатся династии, гибнет цивилизация. Тебе понравилось?

— Меньше, чем твоя улыбка. Когда он стрелял в эрцгерцога…

— Ну и глупо.

— Отчего же? Твоя улыбка важнее для меня, чем смерть двух надутых ничтожеств.

Не слишком ли я тороплю события, подумал Рейхенбах, но скупая улыбка Ильзабет успокоила его. Все в порядке. Ей понравилось.

— Пошли! — Она взяла Рейхенбаха за руку.

Старая гостиница из серого камня, где жила Ильзабет, стояла на другой стороне реки. Из дорогого номера с балконом на третьем этаже открывался вид на набережную. Обстановка была хороша: газовые светильники, тяжелые шелковые драпировки, широкая кровать под балдахином. Стиль эпохи производил на Рейхенбаха самое благоприятное впечатление: неторопливая, солидная, основательная роскошь — даже в маленьком провинциальном городке.

Тяжелый и тесный костюм Рейхенбах сбросил с удовольствием. Ильзабет… Ильзабет носила таймер — широкую, тугую белую ленту — высоко, прямо под грудью. Блеснув глазами, она потянула Рейхенбаха под балдахин.

В это самое время на другом конце города умирали Франц-Фердинанд и София. Завтра великие державы обменяются дипломатическими нотами; Австро-Венгрия объявит войну Сербии, Германия — России и Франции, Европу охватит пожар; произойдут битвы при Марне, Ипре, Вердене и Сомме; бежит кайзер, придет время перемирия, падут монархии… Рейхенбах вложил душу в изучение истории, а теперь, когда на его глазах произошло убийство, с которого все началось, — он потерял интерес к этому. Ильзабет заслонила собой Первую мировую войну.

Ладно, ничего страшного. Для гурманов еще остались великие события. Истории человечества хватит для странствий.

— Теперь можно в Рим, — пробормотал Рейхенбах.

Утром оба приняли ванну, обнялись, подмигнули друг другу, как заговорщики. Их ждут великие дела! Сначала они торопливо собрали в кучу имущество образца тысяча девятьсот четырнадцатого года: жилеты, нижние юбки, ботинки и прочее — как положено, в круг радиусом два метра. Потом синхронизировали таймеры и прижались друг к другу — нагие, смеющиеся, счастливые — на пути в прошлое, сквозь века.

На базовой станции за городской чертой Рима их подготовили, как полагается: постригли, причесали, одели, преподали гипнокурс латыни, вручили кошельки с динариями и сестерциями, сделали прививки от чумы и дали новые имена. Квинт Юний Вераний и Флавия Юлия Лепида.

Рим цезаря Нерона оказался не так велик и не так величествен, как думалось. Колизей еще предстояло возвести, арки Тита не существовало, да и Форум производил впечатление незавершенности. Но вечный город не казался убогим: в первый день Ильзабет и Рейхенбах гуляли по пышным садам и обильным рынкам, глазели на немыслимый мост Калигулы от Палатина до Капитолия, мылись в банях, обедали в гостинице, где им подали каплуна и вепря с трюфелями.

На следующий день пришла очередь цирка и гладиаторов, потом настало время для страстных объятий в комнате, снятой близ Марсова поля. Рейхенбаха опьяняла суета великого города, Ильзабет тоже не осталась равнодушной: ее глаза светились, лицо пылало. Они не могли спать и блуждали по кривым узким улочкам от сумерек до рассвета.

Конечно, они знали заранее, где начнется пожар: в Большом цирке, где сходятся холмы Палатин и Целий. Осталось лишь заранее устроиться на вершине Авентина, откуда открывался прекрасный вид.

Вырвавшись из цирка, неукротимое пламя охватило вершины холмов, затем потекло вниз. С огнем как будто никто не боролся; Рейхенбаху даже показалось, что отдельные пожары вспыхнули сами собой на окраинах, будто настал праздник поджогов. Так или иначе, полотнище огня скоро стало сплошным. С неба сыпалась черная сажа, и без того жаркий летний воздух стал удушающим.

Первые два дня процесс разрушения зачаровывал. Храмы, дворцы и арки превращались в ничто, вечный город на глазах таял, отступал в никуда. Потом неудобства, опасность и однообразие этого зрелища приелись.

— Не пора ли нам? — спросил Рейхенбах.

— Подождем, — ответила Ильзабет.

Огненная стихия, похоже, доставляла ей чувственное удовольствие: Ильзабет трепетала от возбуждения, глядя, как пламя пожирает квартал за кварталом. Лицо ее блестело от пота. Ильзабет прижалась к Рейхенбаху, ненасытно сверкая глазами.

— Нет, не так скоро, — возразила она тихо и страстно. — Хочу видеть императора.

Как и следовало ожидать, цезарь Нерон, отдыхавший в провинции, вернулся в Рим. Торжественная процессия пересекла обугленный город. Император часто сходил с носилок, чтобы осмотреть сгоревший храм или дворец. Ильзабет и Рейхенбах смогли разглядеть его у входа в сады Мецената: толстая шея, заметное брюшко, тонкие лодыжки, нездоровое лицо.

— Смотри! — прошептала Ильзабет. — Разве он не прекрасен? А где его лира?

Лиры, однако, не было. Только нелепый театральный костюм и румяна на щеках.

Нерон бросил в толпу горсть монет и взошел на уцелевшую в саду башню: несомненно, чтобы лучше видеть.

— Горло пересохло, — сказала Ильзабет, прижимаясь к Рейхенбаху. — И легкие забились пеплом. Забери меня с собой в Лондон. Покажи мне Шекспира.

Под потолком тускло освещенной пивной в Чипсайде тоже слоился дым — сладкий дымок от поленьев в камине, такой уместный сырым февральским днем. Ильзабет и Рейхенбах играли в слова, сидя в затянутом паутиной углу и ожидая появления артистов. Ильзабет соображала легко и быстро, не хуже его самого, и Рейхенбаху это доставляло удовольствие. Ему нравилась ее стремительность и сила духа.

— Не всякий выдержиттакое путешествие, — сказал Рейхенбах. — Но мы особенные.

— Не такие, как все, по эту сторону кривой Гаусса, — усмехнулась Ильзабет.

— Да уж! Такое самомнение ужасно.

— Может быть. Но у него есть основания, милый.

Рейхенбах накрыл ее руку своей — Ильзабет ответила пожатием пальцев. Такой женшины ему встречать не приходилось. С каждым днем Рейхенбаха тянуло к ней все сильнее и сильнее. Мешала счастью только мысль о возвращении за терминатор, в родное настоящее время, где права путешественников не действуют, где нет сладости полной свободы. Где придется забыть об Ильзабет. Правда, его никто не торопит домой.

Послышался шум. Смех и громкие возгласы заполнили таверну. Актеры, наверное, и поэты: Бербидж, Хеминдж, Аллен, Конделл, Кемп, Бен Джонсон, может быть. А это кто? Худой, с высоким лбом, глаза светятся, как фонари во тьме. Право, кто же еще это может быть. Как только они не писали это имя: Шагспер, Чекспер, Шекспайр… Вот он, среди друзей, требующих белого вина и мальвазии. За высоким лбом прямо сейчас теснятся Гамлет, Меркуцио, Отелло, Готспер, Просперо и Макбет. Рейхенбаха одолело то же жаркое волнение, что охватило Ильзабет при виде Нерона. Он повертел головой, пытаясь расслышать обрывок блестящего застольного разговора, поймать строку стихотворения, родившегося тут же, угадать сюжет, обретающий форму прямо сейчас. Тщетно. Издалека ничего не разобрать.

— Надо подойти ближе, — пробормотал Рейхенбах.

— А как же правила?

— Je m’en fous![3]Я быстро. Людям вроде нас не клицу беспокоиться о правилах. Долго не задержусь, обещаю.

Подмигнув, Ильзабет послала ему воздушный поцелуй. Впла-тье с низким вырезом она выглядела великолепной шлюхой.

Шагая по лежащей на полу соломе, Рейхенбах чувствовал дрожь под коленками. Вот он, дальний стол, где нет ни одного свободного места.

— Мастер Шекспир! — громко произнес Рейхенбах, перекрывая гомон.

Голоса смолкли, головы повернулись, глаза смотрели холодно и недружелюбно. Рейхенбах заставил себя не отступать. Вынул из кошеля два грубо отчеканенных шиллинга и положил их на стол перед Шекспиром.

— Хочу поставить вам пару бутылей лучшего белого вина, — объявил Рейхенбах, — от имени и ради доброго сэра Джона!

— Сэр Джон? — переспросил Шекспир равнодушно. — Сэр Джон Вудкок? Сэр Джон Холкомб? Я не знаю вашего сэра Джона, сударь. — И покачал головой, сдвинув брови.

Рейхенбах покраснел, чувствуя себя дураком.

Толстяк, сидевший рядом с Шекспиром, неожиданно пихнул того локтем:

— Думается мне, он о Фальстафе говорит, Уилл. Ты не забыл Фальстафа?

— Сказать по правде, никого иного я не имел в виду, — откликнулся Рейхенбах.

— Фальстаф, — повторил Шекспир, мрачно глядя куда-то вдаль. — Я помню имя. Благодарю тебя, мой друг, но шиллинги свои возьми обратно. Угощение от незнакомца я не принимаю.

Рейхенбах попытался возразить, но не настаивал. Ни ему, ни его вину здесь явно были не рады, а случись драка… Ранение, полученное в тысяча шестьсот четвертом году от Рождества Христова, будет иметь в родном времени самые неприятные последствия. Вежливо откланявшись, Рейхенбах отступил к своему столу, где его ждала Ильзабет, улыбаясь, как чеширский кот. Горечь от неудавшейся встречи с Шекспиром усугублялась стыдом: очень неловко было выставить себя перед Ильзабет неотесанным простаком.

— Надо идти, нам здесь не рады.

— Милый! На тебя смотреть жалко.

— Видела бы ты презрение в его глазах…

— Не думаю, что все так плохо. Его, наверное, беспокоят все подряд, к тому же — здесь его таверна. Его крепость. Это не личный выпад против тебя.

— Знаешь, я думал, что он другой. Что он один из нас. Чтоон позовет меня к себе…

— Нет, конечно, — откликнулась Ильзабет негромко. — У него своя жизнь, своя семья, свои горести и проблемы. Не смешивай реального человека со своими фантазиями. Не вешай нос, милый! Не печалься так. Стань опять самим собой!

— В другом месте и в другом времени.

— Конечно. В другом времени.

Обида на собственную глупость в таверне «Морская дева» скоро утихла: Ильзабет оказалась умелой утешительницей. Говорили они немного — хватало взгляда, улыбки, легкого прикосновения.

На процессе Сократа им не надо было держаться за руки: прикосновение пальцев рассказывало обо всем. Позднее они занимались любовью под ясным зимним небом Афин, на серо-зеленом склоне холма, поросшего лавандой и миртом. Очнувшись от страстного забытья, Ильзабет и Рейхенбах увидели вокруг невеселых коз с неопрятной клочковатой шерстью. Контраст вышел поразительный, и многие дни они смешили друг друга, напоминая об этом происшествии.

Не подозревая о следившей за ним паре странников из чужой эпохи, старый хромой Магеллан отправился в кругосветное путешествие на пяти маленьких кораблях, вышедших из устья Гвадалквивира.

Повинуясь новому капризу, Ильзабет и Рейхенбах перенеслись в Индию. Темнокожие и черноволосые, они наблюдали прибытие экспедиции Васко да Гамы в гавань Каликута. Оттуда, разумеется, стоило отправиться в Испанию, чтобы жарким сухим летом выпить кислого белого вина и поглядеть, как румяный веснушчатый Колумб выводит в море свою жалкую маленькую флотилию.

Конечно, они не избегали любовных приключений по дороге. Правила игры позволяют, и глупо отказываться от такого деликатеса. В Византии, накануне нашествия франков, Рейхенбах провел ночь со страстной черноглазой гречанкой, натиравшей грудь таинственной мазью, пахнущей мускусом, а Ильзабет достался пахнущий чесноком гигантский швед из императорской дружины. На следующий день, когда венецианская армада ворвалась в Босфор, они нашли друг друга и обменялись впечатлениями. Неутомимый северный красавец в самые жаркие мгновения фальшиво пел свои родные саги; гречанка содрогалась в экстазе, похожем на эпилептический припадок, но утром легко призналась, что отчасти это было притворство.

В Египте Клеопатры, ожидая случая увидеть царицу в обществе Марка Антония, странники утешались обществом черноглазых коптов, брата и сестры: почти дети, они легко и непринужденно заменяли друг друга в постели.

На коронации Карла Великого Ильзабет нашла себе купца-франка, предлагавшего ей имение на берегу Рейна, а Рейхенбах встретил загадочную смуглую женщину. Эта женщина утверждала, что происходит из рода каталонских мавров. Только через несколько дней Рейхенбах сообразил, что имеет дело с путешественницей по времени, вроде него самого. Игра от этого стала еще изысканнее.

Такие приключения лишь добавляли пикантности отношениям Ильзабет и Рейхенбаха. Связывающие их узы становились крепче. Рейхенбах не хотел думать о том, что путешествие когда-нибудь закончится: Ильзабет была идеальным спутником, идеальной парой, она принадлежала ему — до тех пор, пока родное время не призовет их обратно. Но этот горестный миг наступит не скоро. Рейхенбах надеялся, что сумеет обойти неумолимые правила. Надо только не упустить ее след в своем времени, хотя это почти невозможно.

В мире за терминатором время для всех течет как полагается, прыжки туда-сюда допускаются лишь в призрачном царстве истории. К истории же раз и навсегда отнесено то, что предшествует терминатору, то есть две тысячи сто восемьдесят седьмому году. То, что после, — «реальное время», оно вдет равномерно и неумолимо.

Что делать, если ее время отодвинуто от его времени на пятьдесят лет в будущее? Или в прошлое? Такую пропасть не перепрыгнешь. Рейхенбах не осмеливался спросить Ильзабет о ее родном времени. Несмотря на близость, он боялся оскорбить ее непростительным нарушением этикета.

Имея целый мир в своем распоряжении, некоторые эпохи они посещали поодиночке. Это была идея Ильзабет: каникулы на каникулах, чтобы не надоесть друг другу. Мысль показалась здравой, и Рейхенбах отправился в Париж тысяча девятьсот двадцатых годов — отведать перно на бульваре Сен-Жермен, посмотреть на Пикассо, Хемингуэя и Джойса. Ильзабет в маске с раскосыми глазами отбыла в Китай, чтобы увидеть Хубилая, с триумфом проезжающего через Великую стену.

После Парижа для него — мыс Кеннеди и «Аполлон», уходящий к Луне; для нее — Лондон и плаха, на которой сложил свою голову король Карл.

После этих мимолетных капризов они воссоединились. Рука об руку, счастливые Ильзабет и Рейхенбах наблюдали падение Трои, бриллиантовый юбилей королевы Виктории, убийство Линкольна и взятие Карфагена.

Возвращаясь из одиночною путешествия, каждый рассказывал свою историю долго и подробно: что видел, о чем думал, над чем смеялся и, разумеется, с кем коротал часы уединения. Они уже сблизились настолько, что выработали собственный язык. Достаточно было сослаться на образ из общей коллекции — козы на холме, вкус жареного хлеба, лопоухий попрошайка, — и они погружались в свой мир, построенный из символов любви и драгоценных воспоминаний. Проводя часы в объятиях друг друга, они неторопливо вплетали новые нити в ткань общего сознания.

Но постепенно Рейхенбах стал понимать: что-то не так.

Вернувшись из Парижа тысяча семьсот девяносто четвертого года, где свирепствовал революционный террор, Ильзабет проявила странную уклончивость. Смерть Робеспьера и разграбление собора Парижской Богоматери она описывала в ярких подробностях, но это был лишь великолепный репортаж, лишенный внутреннего содержания. Детали Рейхенбаху приходилось выяснять. Где она остановилась? Было ли ей страшно? Довелось ли беседовать с парижанами о чем-нибудь интересном? Ильзабет пожимала плечами. Нашла ли она себе любовника? Ну да, конечно. Мимолетная связь, не стоит упоминания. После этого разговор возвращался в привычную колею: толпы, телеги с приговоренными, стук гильотины.

Поначалу Рейхенбах не задумывался, хотя привык к настоящей близости. Не так у них раньше было.

Распятие Христа не развеяло дурного настроения Ильзабет и не помогло ей разговориться. Смотреть вместе средневековую чуму она не захотела: сказала, что ей нужен денек — развеяться. Она собралась в Прагу, на премьеру «Дон Жуана».

Рейхенбах и тогда не обеспокоился. Не будучи любителем музыки, он провел этот день при Ватерлоо, на холме в тылу армии герцога Веллингтона. Когда Ильзабет все-таки присоединилась к нему поздней весной тысяча триста сорок девятого года в Лондоне, во время чумы, она опять была задумчива и неохотно говорила об опере. И тогда Рейхенбаху стало неуютно и страшно: чудесная близость ускользала неизвестно куда — Ильзабет ушла, оставаясь рядом.

Пораженный чумой город навевал на нее скуку. Ильзабет слегка оживилась только к вечеру, во время ужина на постоялом дворе в Саутварке. Пока они ковыряли жесткую баранину, вошел новый посетитель — рослый, жилистый, с остроконечной бородой. Такой же путешественник по времени, порой это видно сразу. В глазах Ильзабет зажегся огонек. Она наклонилась в сторону незнакомца, совсем чуть-чуть. Рейхенбах разглядел это очень хорошо.

Гость тоже признал Ильзабет и Рейхенбаха и напросился к ним за стоя. Его зовут Ставангер; он путешествует всего несколько дней и намерен посмотреть все. Использовать свое время до последней минуты.

Многие годы Рейхенбах не чувствовал такой ревности. Не будучи от природы глух к чувствам других людей, он остро ощущал флюиды, текущие от Ильзабет к Ставангеру. Тем более, он сидел между ними. Он понял, почему Ильзабет не привезла рассказов о любовных приключениях из Парижа и Праги. Эта встреча — куда больше, чем приключение.

— Меня по-прежнему тянет в оперу, — объявила Ильзабет на следующее утро. — Вечером собираюсь в Байрейт. Там премьера, «Сумерки богов».

— Отличная мысль! — презирая себя, подхватил Рейхенбах. — Составлю тебе компанию.

— Ты же не любишь музыку, — поспешно возразила Ильзабет.

— Недостаток моего образования. Начинаю работать над собой.

Мелькнувший в глазах Ильзабет страх сменило холодное отчуждение.

— В другой раз, милый. Я дорожу своим одиночеством. В оперу пойду без тебя.

Что ж, все ясно: время любовных приключений напоказ прошло. Теперь будут тайные свидания и третий лишний. Вынести этого Рецхенбах не мог.

В отчаянии он заказал переход в Байрейт для себя, позаботившись о рыжем парике и густой бороде. Действительно, премьера: из оркестровой ямы «Фестшпильхауса» доносятся первые такты, а Ильзабет и Ставангер сидят рядышком. Рейхенбах не стал слушать дальше.

После этого Ставангер перестал скрываться. Рейхенбах видел его при осаде Константинополя, во время землетрясения в Сан-Франциско и на празднике в Версале. В конце концов Рейхенбах объявил, что таких совпадений не бывает.

— Я действительно предложила ему составить нам компанию, — легко согласилась Ильзабет. — Ему одиноко, и он такой обаятельный! Но если он тебе не нравится, мы вполне можем исчезнуть, не предупредив. Он нас никогда не найдет.

Обезоруживающая тактика! Ильзабет не может сознаться, что они со Ставангером любовники. Их отношения с Рейхенбахом слишком глубоки. Значит, нужно сделать вид, будто Ставангер — всего лишь одинокий скиталец, нуждающийся в человеческом тепле.

Верность не числилась среди условий неписаного договора между Рейхенбахом и его спутницей. Ильзабет имела право встречаться со Ставангером где и когда угодно, но Рейхенбаха возмутило другое. Обман — дело скверное, но она постоянно находит предлоги, чтобы путешествовать втроем! Ради того, чтобы обменяться несколькими взглядами украдкой, она отравляет их близость. Этого допустить невозможно.

Рейхенбах почему-то не сомневался, что Ильзабет и Ставангер — современники. Мучительная уверенность в том, что эти двое закладывают сейчас фундамент отношений, которые продолжатся в реальном мире, где ему места не будет, крепла день ото дня.

Истинная или ложная, перспектива была невыносимой. Рейхенбах не подозревал, что способен на такую мучительную ревность. Настоящая, подлинная эмоция, с которой невозможно бороться. Единственное в своем роде счастье, пережитое с Ильзабет, не допускало чужака.

В какой-то момент Рейхенбах понял, что ищет способ избавиться от соперника.

Просто утащить Ильзабет куда-нибудь в другое время — это ничего не даст. Так или иначе, она найдет способ войти в контакт с любовником. И если окажется, что Ставангер — ее современник, а Рейхенбах нет… Тогда Ставангеру остается только одно: исчезнуть. Всю жизнь уравновешенный и умеренный, Рейхенбах не подозревал, что обнаружит в себе способность к убийству. Редкие отступления от правил, позволительные для представителя элиты, — ничего другого Рейхенбахдо сегодняшнего дня за собой не знал. Правда, до сегодняшнего дня ему не приходилось терять Ильзабет.

В Борджии Рейхенбах заплатил профессиональному отравителю-флорентийцу, чтобы тот подмешал Ставангеру белладонны в питье. Получив аванс, злодей растворился в неизвестности, не прельстившись на дукаты, положенные за выполненную работу.

В последовавшей за мартовскими идами неразберихе Рейхенбах попытался указать на Ставангера как на одного из убийц Цезаря, но никто не обратил на это внимания. Не удалось и заинтересовать Ставангером инквизицию в тысяча четыреста восемьдесят пятом году в Кастилии, при Торквемаде, хотя даже самое поверхностное расследование неминуемо вскрыло бы наличие у обвиняемого дьявольских возможностей. Мало-помалу Рейхенбах пришел к отвратительному заключению: решать проблему Ставангера придется собственными руками. А это не просто неприятно, но и опасно. Ставангер холоден и уравновешен, он кажется опасным противником, а преступного опыта у Рейхенбаха нет… Нужен союзник и советчик. Нужен соучастник. Кто бы это мог быть?

Пока вдвоем с Ильзабет они странствовали среди Семи чудес света, от Эфеса к Галикарнасу, от Галикарнаса к Гизе, Рейхенбах размышлял. Наконец, под сенью Колосса Родосского, пришел ответ. Доверять в таком деле можно только одному человеку: себе самому.

— Знаешь, куда я хочу теперь отправиться? — спросил Рейхенбах у Ильзабет.

— Остались сады Семирамиды, Александрийский маяк, статуя Зевса в…

— Нет, я не про Семь чудес. Хочу обратно в Сараево, Ильзабет.

— Сараево? Что мы там забыли?

— Сентиментальное путешествие, милая. К месту нашей первой встречи.

— Там скучно! Кроме того…

— Есть способ развеять скуку. Мы тогдашние ведь тоже там будем. Посмотрим, как они встретятся, как узнают друг друга, как станут любовниками. Который месяц мы посвящаем себя разным историческим событиям, пренебрегая самым значительным моментом собственной истории. — Рейхенбах улыбнулся лукаво. — Есть еще варианты. Мы можем представиться им. Намекнуть на радости, ожидающие их впереди. Можем даже соблазнить их, знаешь ли… Интересный будет поворот. Потом…

— Мне это не нравится.

— Неприлично, по-твоему?

— Не будь идиотом. Это опасно.

— Почему?

— Проникать в уже занятый тобой отрезок времени запрещено правилами. Инструкции наверняка писаны не зря.

— Ну да! Писаны старыми маразматиками, не пересекавши-ми терминатор ни разу в жизни. Инструкция существует, чтобы направлять, а не связывать! Правила нужны для того, чтобы избежать последствий, нарушая их, если тебе хватает сообразительности.

— А тебе хватает сообразительности? — спросила Ильзабет, помолчав.

— Думаю, да.

— Понимаю. Умный, дальновидный, особенный. Элита. Идешь по жизни так, как тебе нравится. Законы писаны не для тебя. Достаточно богат и удачлив, чтобы гулять, где и когда хочешь, и чувствовать себя божком.

— Думаю, ты живешь так же.

— В общем, да. Но в Сараево — это без меня.

— Почему?

— Видишь ли, я не знаю, что там может со мной случиться. Залезть к самому себе в постель, может, и интересно, но не до такой степени. Не люблю неоправданного риска. Не нравится мне эта идея. Ты до конца понимаешь теорию парадоксов?

— А ее кто-нибудь понимает до конца?

— Вот я и говорю. Глупо думать, что…

— Парадоксам придают слишком большое значение, тебе не кажется? По эту сторону терминатора все зыбко и неопределенно, Ильзабет. На твоем месте я бы не стал беспокоиться.

— Я не ты. Я беспокоюсь. И на твоем месте беспокоилась бы больше. Отправляйся в Сараево, если хочешь, но без меня.

Видя упорство Ильзабет, Рейхенбах отступил. К тому же, в одиночку будет проще. С Родоса они вместе отравились в Вавилон даря Навуходоносора, где провели четыре счастливых дня, не омраченных присутствием Ставангера. Последний раз им было так хорошо в Карфагене. Затем Ильзабет объявила, что снова нуждается в отдыхе и опере. На этот раз Мантуя, тысяча шестьсот седьмой год, премьера «Орфея» Монтеверди. Возражать Рейхенбах не стал. Оставшись один, он немедленно установил свой таймер на двадцать восьмое июня тысяча девятьсот четырнадцатого года. Сараево, Босния, десять часов двадцать семь минут.

Конечно, в вавилонском костюме его могут принять за сумасшедшего, но появляться на базовой станции было рискованно. Тем более, что оставаться в Сараево Рейхенбах планировал всего несколько минут. Через несколько секущ после материализации в узком переулке, замощенном булыжником, Рейхенбах увидел другого себя — в элегантном костюме эпохи короля Эдуарда. Тот, другой, не слишком удивился.

— Буду говорить быстро. Пойдешь вон туда и у дверей Австро-Венгерского банка встретишь самую замечательную женщину. какую когда-либо видел. Тебе суждено пережить с ней самые прекрасные моменты жизни. А когда влюбишься по уши и окончательно, ее отобьет соперник. Если не поможешь мне — нам — избавиться от него заблаговременно.

— Убийство? — прищурился другой.

— Устранение. Мы создадим для него опасную ситуацию, это его и погубит.

— А женщина действительно хороша? Стоит такого риска?

— Клянусь чем угодно. Если его не устранить, тебе будет очень больно. Ты уж поверь. Мое благополучие это твое благополучие.

— Разумеется, — согласился другой Рейхенбах не без сомнения. — Но почему мы оба должны быть замешаны? В конце концов, это пока не моя проблема.

— Так скоро будет твоей. Он, видишь ли, скользкий. Води-ночку мне не справиться. Помоги сейчас, потом скажешь спасибо. Верь мне.

— А если это игра? Комбинация, где у меня роль жертвы?

— Черт бы тебя побрал! Нет, это не игра! Наше счастье на кону, твое и мое. Ты не понимаешь? Мы больше, чем близнецы! Наши судьбы связаны неразрывно! Либо ты мне сейчас помогаешь, либо сам будешь расхлебывать последствия. Что непонятного? Помоги! Пожалуйста.

— Ты просишь не так мало. — Другой Рейхенбах все еще колебался.

— Я не так мало и предлагаю. Послушай, у нас совсем нет времени: ты должен встретить Ильзабет прежде, чем убьют эрцгерцога. Меня найдешь в Париже, в полдень двадцать пятого июня тысяча семьсот девяносто четвертого года на рю де Риволи у отеля «Де Билль». Соглашайся скорее, — потребовал Рейхенбах, хватая другого за руку.

— Хорошо, — кивнул тот, секунду подумав.

Коснувшись таймера, Рейхенбах исчез.

Снова оказавшись в Вавилоне, он собрал вещи и отправился на базовую станцию при Французской революции. Неприятно было бы встретить там публично, при персонале, себя самого. Такое грубое нарушение правил пришлось бы объяснять. К счастью, станция была слишком велика для таких пересечений — она обслуживала революцию и террор, растянувшиеся на пять лет й привлекавшие массу туристов.

Одетый в крестьянскую одежду, вооруженный знанием языка и революционной риторикой, как настоящий гражданин Республики, Рейхенбах погрузился в убийственную жару того кровавого парижского лета.

Искать самого себя долго не пришлось, хотя свое же лицо выглядело почти незнакомым: в зеркале видишь себя иначе. Вот каково иметь близнеца, подумал Рейхенбах.

— Она появится завтра, чтобы услышать последние слова Робеспьера и увидеть его казнь, — объяснил он охрипшим голосом. — Наш оппонент уже в Париже, остановился в отеле «Британии» на рю Женеро. Пока я за ним слежу, сообщи в Комитет общественной безопасности. Когда он появится здесь, ты должен быть готов объявить его врагом революции. Думаю, особого везения не понадобится, чтобы отправить его на гильотину в одной телеге с Робеспьером. D’accord?[4]

— D’accord. — Глаза другого Рейхенбаха сияли. — Ты был прав насчет Ильзабет, — сказал он негромко. — Ради такой женщины можно пойти на все.

Рейхенбах почувствовал укол ревности, хотя ревновать к самому себе нелепо.

— Где ты с ней успел побывать?

— После Сараево — Рим. Времен Нерона. Она сейчас спит. Наша третья ночь, я только на секунду отлучился. Потом мы отправимся во времена Шекспира, потом…

— Потом Сократ, Магеллан, Васко да Гама. Самое лучшее у тебя впереди. Но сначала дело.

«Британию» Рейхенбах разыскал без большого труда: скромная гостиница неподалеку от Нового моста. Консьержка, женщина с перекошенным от паралича тонкогубым лицом, не хотела его слушать, пока Рейхенбах не напомнил ей про Комитет общественного спасения, закон о подозрительных личностях и возможные последствия отказа от сотрудничества с революционным трибуналом. Помешкав совсем немного, консьержка согласилась, что рослый брюнет с бородой действительно остановился на пятом этаже. Некий мсье Ставангер.

Рейхенбах снял комнату рядом и стал ждать. Через час в коридоре раздались шаги, за стенкой послышалась возня.

Выйдя из своего номера, Рейхенбах постучал. Дверь открылась.

— Да? — отозвался Ставангер, равнодушно глядя на него.

Он еще не встретил Ильзабет, подумал Рейхенбах. Не обменялся с ней ни словом, не коснулся ее тела. Ни разу они не ходили вместе в эту проклятую оперу. И не пойдут туда, нет.

— Прекрасный выбор для путешественника во времени. Париж…

— Вы кто такой?

— Меня зовут Рейхенбах. Мы с подругой заметили вас на улице; она предложила мне поговорить с вами. Знаете, она нередко пользуется моими услугами в качестве посредника. — Рейхенбах замялся. — Она хотела бы знать, не составите ли вы ей компанию на день-два, вместе ознакомиться с историей Франции. Как насчет встречи после обеда? Ее зовут Ильзабет. Вы наверняка найдете ее очаровательной. Сфера интересов: исторические убийства, архитектура, знаменитые оперные премьеры…

— Питаю особую страсть к опере, — оживился Ставангер. — Обычно я путешествую в одиночку, но ваше предложение выглядит заманчиво. Она внизу? Вы не могли бы проводить ее ко мне?

— Нет, к сожалению. Она ждет у отеля «Де Вилль».

— И хочет, чтобы я сам подошел?

— Да, для нее определенные условности имеют значение, — кивнул Рейхенбах.

— Тогда проводите меня к Ильзабет, пожалуйста, — сказал Ставангер, подумав. — Во избежание недоразумений: я ничего не обещаю.

— Конечно.

На улицах почти никого не было в этот час, вероятно, из-за удушающей жары в сочетании с жуткой вонью. А еще у парижан в полдень бывает dejeuner[5], подумал Рейхенбах. Если к этому добавить духовное опустошение и паралич сад от чудовищного кровопролития последних месяцев.

Ставангер шагал так быстро, что Рейхенбаху приходилось торопиться. На подходе к отелю «Де Вилль» показался другой Рейхенбах в компании нескольких человек, по виду — представителей революционной власти. Очень хорошо. Другой Рейхенбах кивнул: все в порядке. Осталось сделать так, чтобы жертва не смогла дотянуться до таймера, почуяв опасность.

— Где она? — спросил Ставангер.

— Когда я уходил, она разговаривала вон с теми людьми, — объяснил Рейхенбах.

Тот, другой, отвернулся. Весьма предусмотрительно. Они не готовились заранее, но действовали, как единый организм.

— Я обвиняю этого человека в преступлениях против свободы! — закричал другой, указывая пальцем.

Сам Рейхенбах захватил рослого Ставангера сзади, запустив руки под просторную рубаху, чтобы одним движением сорвать таймер. Ставангер взревел, пытаясь высвободиться, но поздно: на него в ту же секунду навалились толпой и потащили в сторону. Потный и довольный Рейхенбах глянул в глаза самому себе, переводя дыхание.

— Этот тоже виновен, — сказал другой.

— Что? — выдавил Рейхенбах.

Поздно. Его схватили за руки; другой нащупал и оборвал таймер. Несмотря на отчаянное сопротивление, Рейхенбаха повалили на землю. Кто-то придавил его грудь коленом, так что невозможно было пошевелиться.

Сквозь пелену боли и страха донеслись слова другого:

— Этот человек — внесенный в проскрипционные списки аристократ Шарль Эвремон по прозванию Дарне, враг Республики и член семьи тирана. Заявляю, что он использовал свои привилегии с целью угнетения народа!

— Он предстанет перед революционным трибуналом сегодня вечером, — объявил тот, кто упирался коленом в грудь Рейхенбаха.

— Что ты делаешь? — в отчаянии прохрипел Рейхенбах.

Другой присел на корточки и негромко объяснил по-английски:

— Нас двое там, где должен быть один. Как ты думаешь, почему нельзя проникать в тог отрезок времени, где ты уже присутствуешь? Вернуться домой может только один. Вдвоем — никак.

— Неправда!

— Откуда ты знаешь? Так хорошо разобрался в теории парадоксов?

— Не хуже тебя! Как ты можешь поступать так со мной, когда я… я…

— Ты меня разочаровываешь: не замечаешь очевидного. От любого из нас я ожидал бы большего. Ревность, наверное, ослепила тебя, вот и не доходит. Неужели ты вообразил, что я позволю тебе слоняться по времени, где захочешь? Кому из нас в итоге достается Ильзабет?

Рейхенбах почувствовал, как на шею падает нож гильотины.

— Подождите! — крикнул он, — Гляньте на этого человека! Мы братья-близнецы! Если я аристократ, кто тогда он? Схватите его, пусть нас судят вместе!

— А вас и правда не отличить, — сказал один из тех, которые держали Рейхенбаха.

— Нас уже принимали за братьев, — улыбнулся другой. — Но мы не родня. Это аристократ Эвремон, граждане! А я бедняк Сидни Карто, человек незначительный. Счастлив послужить народу и Республике!

Поклонившись, он зашагал прочь и в скором времени исчез.

В Рим, где Нерон и Ильзабет, с горечью подумал Рейхенбах.

— Пошли! — прокричал кто-то над головой. — Трибуналу нынче некогда возиться!

Примечания

1

Не так ли? (фр.)

2

Правда (фр.).

3

Наплевать (фр.).

4

Хорошо? (фр.)

5

Обед (фр.).

Content

Роберт Силверберг
Не такие, как все

Примечания