Роберт Силверберг

В когтях энтропии

Из туманного золотистого облака громкоговорителей, парящих в воздухе под потолком каюты космического лайнера, доносится потрескивание эфирных помех. Шипение — открываются коммуникационные фильтры. Сообщение с мостика, без сомнения. Потом вкрадчивый механический голос капитана:

— Мы приближаемся к Панамскому каналу. Всем пассажирам оставаться в капсулах до сигнала отбоя, который последует после входа в канал. Выйдя на дальней стороне, мы полетим на скорости восемьдесят световых лет к системе Персея. Спасибо за внимание.

В каюте Джона Скейна вспыхивает сигнальный шар, заливая ее красным, желтым, зеленым светом не только в видимом спектре, но и в инфракрасном и ультрафиолетовом. Не все, купившие билет на этот лайнер, обладают человеческой восприимчивостью. Сигнал не погаснет, пока Скейн не окажется в безопасности своей капсулы. «Ну же! — как бы говорит ему сигнал, — Давай. Полезай. Панамский канал совсем рядом».

Он послушно поднимается и пересекает узкую каюту, направляясь к конусообразному непрозрачному контейнеру в два с половиной метра высотой, защищающему от пространственных перегрузок при входе в канал. Скейн — высокий угловатый человек с тонкими губами, сильной челюстью, смуглой кожей и черными волосами, плотно прилегающими к черепу с высоким сводом. Глаза выдают в нем человека, на долю которого выпало немало бед. Это пятнадцатый год его «второй жизни». Он в одиночестве летит к одному из миров системы Аббонданцы. Возможно, это последний этап путешествия длиной в несколько лет.

Люк пассажирской капсулы открывается на своих покрытых родием шарнирах, когда сенсоры, уловив массу и тепловое излучение Скейна, сообщают о его приближении. Он залезает внутрь. Капсула герметически закрывается, окутав его однородным магнитным полем.

— Пожалуйста, сядьте, — негромко говорит капсула, — Проденьте руки в стопорные петли, ноги поместите под пластины безопасности. Как только вы сделаете это, автоматически активируются прессорные поля, защищающие от любого повреждения на протяжении всего периода турбулентности.

Скейн, не единожды совершавший путешествия со сверхсветовой скоростью, проделывает все это, не дожидаясь инструкций.

— Хотите послушать музыку? — спрашивает капсула, — Почитать книгу? Посмотреть фильм? Побеседовать?

— Ничего не надо, спасибо, — отвечает Скейн и погружается в ожидание.

Он очень хорошо знает, что такое ожидание. Когда-то он был нетерпелив, но пережитые трудности научили его стоически приниматъ все происходящее. С благодушием Будды он будет сидеть здесь, пока корабль проходит через канал. Молчаливый, одинокий, самодостаточный. Только бы на этот раз обошлось без «фуг», как он их называет. Или, по крайней мере, пытается он договориться со своими демонами, хотя бы без бросков вперед. Если ему суждено снова выпасть из матрицы времени, пусть его закинет в один из вчерашних дней, а не в будущее.

— Мы почти в канале, — любезно сообщает капсула.

— Все в порядке. Нет необходимости присматривать за мной. Просто сообщи, когда можно будет выйти.

Он закрывает глаза и пытается представить себе корабль: хрупкая мерцающая пурпурная игла, пронизывающая тьму на пути к небесному водовороту, вихрю сталкивающихся друг с другом сил, облаку контравариантных тензоров. Панамский канал, так это называется. Промчавшись через него, лайнер приобретет во время перехода такую энергию, что сможет вырваться из обычного четырехмерного пространства: на дальней стороне канала он войдет в странно спокойную зону вселенной, где скорость света является нижним пределом скорости, а каков верхний, не знает никто.

В коридоре звучит сигнал тревоги, низкий лязгающий звук: они в зоне турбулентности канала. Кожа натягивается. Интересно, что творится снаружи? Складки мерцающего черного бархата, обломки разрушенного континуума сворачиваются вокруг корабля? Гигантские молнии бьют по корпусу? Смеющиеся кентавры рассыпают искры в изогнутых небесах? Унылые маски, застывшие в трагической гримасе, покачиваются среди размазанных по небосводу звезд? Мазки оранжевого, зеленого, малинового, изломанные, кривые радуги?

Мы внутри. Лязгающие звуки не смолкают. Начинается следующая фаза путешествия. Скейн сосредоточивается на месте своего назначения, жестко удерживая его образ в сознании. Картинка четкая и живая, хотя он посещал этот мир лишь в своих временных фугах. Слишком часто. Он попадал туда снова, снова и снова в моменты дезориентации во времени. Цвета в этом мире «неправильные»: песок фиолетовый, деревья с голубыми листьями. Слишком много марганца? Слишком мало меди? Он простит миру «неправильные» цвета, если тот дарует ему ответы. И вдруг…

Скейн чувствует в основании шеи знакомую мерзкую пульсацию, кончик позвоночника разбухает, точно воздушный шар. Он бормочет проклятия. Пытается сопротивляться. Как он и опасался, даже капсула не может защитить от этих бросков. За пределами корабля вселенная разваливается на части; отчасти турбулентность проскальзывает сюда и воздействует на Скейна. Для него пространство-время разрушается. Он уходит в фугу. Он цепляется за настоящее, сражается, как может, хоть и понимает, что все тщетно. Течения времени швыряют его, отбрасывают недалеко в будущее, потом на то же расстояние в прошлое, качают, как пузырек в слизи от насекомого, прилипшей к сухому тростнику. Больше он не в силах сопротивляться. Только не вперед, молит он, сам не понимая, к кому обращена его мольба. Только не вперед. Он перестает цепляться за настоящее. И разваливается на части, которые разлетаются по времени.

Конечно, если событие X происходит раньше события Y, то оно всегда стоит раньше У, и ничто не может изменить этого. Однако специфическая позиция «сейчас» может быть легко выражена просто потому, что наш язык имеет грамматические времена. Будущее будет, настоящее есть, прошлое было; свет будет красным, сейчас он желтый, а был зеленым. Но описываем ли мы на самом деле в этих выражениях время как процесс? Иногда мы говорим про какое-то событие в будущем времени, затем — что оно настоящее, а в конце концов — что оно прошло. Таким способом мы как бы пренебрегаем грамматическими временами, но все же описываем течение времени. На самом деле это не так, поскольку мы лишь переводим наши грамматические времена в слова «затем» и «в конце концов», причем именно в указанном порядке. Если бы мы опустили эти слова или их эквиваленты и поменяли местами предложения, наши заявления лишились бы смысла. Говорить, что вот это будущее, а это настоящее и прошлое, в некотором смысле означает увиливать от проблемы времени, прибегая к лишенному грамматических времен языку логики и математики. В таком безвременном языке можно сказать, что Сократ смертен, потому что все люди смертны, а Сократ человек, хотя он уже много столетий мертв. Но если мы не можем описать время средствами языка — ни с грамматическими временами, ни без оных как нам выразить его?

Он ощущает странное раздвоение, как будто уже был здесь прежде и знает, что это бросок в прошлое. Хоть какое-то утешение. Он зритель, смотрящий глазами Джона Скейна на событие, которое уже переживал и сейчас не властен изменить.

Вот его роскошный офис. Прозрачный купол на верху башни Кеньягга. Благодаря усилителям оттуда видно с одной стороны до самого Серенгети, с другой — до Момбасы. Можно даже сосчитать мух, облепивших слона в парке Тсаво. Стена света на юго-восточной стороне купола, где сосредоточены устройства доступа к данным. Никто не может смотреть на эту стену больше тридцати секунд — слишком много информации, она затопляет. Никто, кроме Скейна; он, напротив, получает от этого поддержку, час за часом.

Проскользнув в душу этого прошлого Скейна, он испытывает мгновенное чувство радости от лицезрения своего офиса — такое чувство мог бы испытать Эней при виде целой и невредимой Трои или Адам, сумевший снова заглянуть в Эдем. Как там хорошо! К его услугам красивый широкий письменный стол с искусно сделанными рабочими компонентами; мягкий психочувствительный ковер, удобный и красивый; сотканная из волнообразно движущихся лент скульптура, выскальзывающая из оболочки купола и исчезающая в ней, под влиянием молекулярного замещения каждый раз демонстрируя новый, никогда не повторяющийся узор. Это офис богатого человека; в своем стремлении к красоте Скейн не знал меры. Он заработал право на роскошь умелым использованием своих врожденных способностей. Возвратившись сейчас к тому утраченному куполу чудес, он испытывал удовлетворение и понимал, что скоро для него будет еще раз разыграна одна из самых мрачных сцен его жизни. Но какая именно?

— Пригласите Костакиса, — слышит он собственный голос, и эти слова подсказывают ему ответ.

Понятно. Он снова станет свидетелем собственного краха. Конечно, никакой особой необходимости в повторении именно этой сцены нет. Он переживал ее по меньшей мере семь раз; точнее, он потерял счет. Бесконечная спираль боли.

Костакис — лысый, голубоглазый и остроносый. У него отчаянный вид человека, близкого к концу своей первой жизни и не уверенного, что ему будет дарована вторая. Скейн полагает, что ему около семидесяти. Малоприятная личность: одевается просто и безвкусно, передвигается агрессивными быстрыми шажками и каждым жестом, каждым взглядом демонстрирует, что завидует богатству, которым Скейн окружил себя. Впрочем, Скейн не чувствует необходимости любить своих клиентов. Только уважать. А Костакис, безусловно, человек яркий, он вызывает уважение.

— Я и мои сотрудники ознакомились с вашим проектом во всех деталях. Чрезвычайно изобретательная разработка.

— Вы мне поможете?

— Я вижу тут определенный риск, — замечает Скейн — У Ниссенсона очень мощное это. У вас тоже. Я могу пострадать. Сама концепция синергии[1]содержит в себе риск для коммуникатора. Что не может не учитываться при определении гонорара.

— Никто и не рассчитывает найти дешевого коммуникатора, — бормочет Костакис.

— Я уж точно не дешевый. Но вы, по-моему, можете себе это позволить. Вопрос в том, могу ли я себе это позволить.

— Вы говорите загадками, мистер Скейн. Как все оракулы.

Скейн улыбается.

— К сожалению, я не оракул. Просто канал, через который осуществляется связь. Я не могу предвидеть будущее.

— Вы можете оценить вероятности.

— Только относительно собственного благополучия. И моя оценка может оказаться неточной.

Костакис ерзает.

— Так вы поможете мне или нет?

— Мой гонорар, — говорит Скейн, — составит полмиллиона долларов наличными плюс доля в пятнадцать процентов в корпорации, которую вы учредите с помощью обеспеченного мной контакта.

Костакис покусывает нижнюю губу.

— Так много?

— Не забывайте, я должен разделить гонорар с Ниссенсо-ном. Такие консультанты, как он, тоже недешевы.

— Пусть так. Десять процентов.

— Прошу прощения, мистер Костакис. Я полагал, что в этом деле мы уже миновали момент обсуждения условий. Мне предстоит нелегкий день, поэтому…

Скейн проводит рукой над черным прямоугольником на письмен ном столе, и бесшумно открывается секция пола, под которой уходит вниз шахта лифта. Он кивком указывает на нее. Цвета ковра отражают чувства, обуревающие Костакиса: черный означает гнев, зеленый — жадность, красный — тревогу, желтый — страх, голубой — соблазн. Все смешалось в сложный узор вычислений, которые он сейчас лихорадочно производит в уме. Костакис уступит, это ясно. Тем не менее Скейн не сворачивает с выбранного курса, он делает жест в сторону выхода и предлагает Костакису уйти.

— Хорошо, — выпаливает тот, — пятнадцать процентов!

Скейн дает столу указание подготовить контрактный куб.

— Пожалуйста, положите руку вот сюда, — говорит он.

Костакис прикасается к одной грани куба, Скейн к противоположной. Гладкая кристальная поверхность куба темнеет и делается шероховатой по мере того, как два сенсорных потока бомбардируют ее.

— Повторяйте за мной. Я, Николас Костакис, чей отпечаток руки и резонансный узор зафиксированы в этом контракте, заявляю…

— Я, Николас Костакис, чей отпечаток руки и резонансный узор зафиксированы в этом контракте, заявляю…

—.. что сознательно и по доброй воле передаю «Джон Скейн энтерпрайзес» в качестве оплаты за оказанные мне профессиональные услуги право акционерного участия в «Костакис транспорт лимитед» или любой компании-правопреемнике в размере…

—.. что сознательно и по доброй воле передаю…

Они монотонно бубнят по очереди, отчуждая часть компании Костакиса. Отныне она безвозвратно принадлежит Скейну. Потом Скейн регистрирует контрактный куб и говорит:

— Звоните в свой банк и распорядитесь перевести мне наличные деньги. После этого я свяжусь с Ниссенсоном, и мы сможем начать.

— Полмиллиона?

— Полмиллиона.

— Вы же знаете, что у меня таких денег нет.

— Давайте не будем тратить время впустую, мистер Костакис. У вас есть имущество, которое, конечно, примут в качестве обеспечения. Возьмите деньги под его залог. Для вас это не составит труда.

Костакис с хмурым видом делает запрос о выдаче ссуды, получает ее и переводит деньги на счет Скейна. Весь процесс занимает восемь минут; Скейн использует это время, чтобы еще раз ознакомиться с профильным срезом эго Костакиса. Скейну неприятно оказывать столь сильное экономическое давление, однако услуги, которые он предоставляет, подвергают его опасности, и необходимо уменьшить риски высокими гарантийными обязательствами — на случай, если в результате несчастного случая он окажется не у дел.

— Теперь можно приступать, — говорит он, когда перевод денег завершается.

Костакис изобрел систему почти мгновенной транспортировки материи. К несчастью, она не может быть применена к живым существам, поскольку процесс сводится к уничтожению исходного материального объекта с одновременной реконструкцией его где-то в другом месте. Такая хрупкая субстанция, как душа, не в состоянии выдержать пагубного воздействия электронного луча трансмиттера Костакиса. Но для грузовых перевозок его изобретение имело небывалый потенциал. Трансмиттер Костакиса мог доставлять капусту на Марс, компьютеры на Плутон, а при наличии разработанной системы связи он достиг бы даже населенных планет за пределами Солнечной системы.

Однако Костакис еще не довел до ума свою систему, хоть и бился над ней на протяжении пяти лет. Ему мешала одна непреодолимая проблема: как сделать, чтобы на пути от трансмиттера к получателю луч сохранял цельность. В экспериментах луч «размазывался», что неизменно приводило к хаосу: часть информации рассеивалась, терялась, и пересылаемый объект прибывал к месту назначения в неполном виде. В безуспешных поисках решения Костакис истощил свои ресурсы и был вынужден совершить отчаянный, требующий серьезных денег шаг — обратиться за помощью к коммуникатору.

Скейн должен был установить контакт между Костакисом и человеком, способным решить его проблему. По нескольким мирам у Скейна была разбросана целая сеть консультантов: экспертов в области технологии, финансов, филологии… да практически в любой области. Используя собственный разум в качестве точки фокуса, Скейн собирался установить телепатическую связь между Костакисом и своим консультантом.

— Свяжись с Ниссенсоном, — приказывает он письменному столу.

Костакис быстро мигает, явно взволнованный.

— Прежде позвольте мне прояснить кое-что для себя. Этот человек увидит все, что есть в моем сознании? Получит доступ ко всем моим секретам?

— Нет. Нет. Я тщательно фильтрую связь. До него дойдет исключительно суть той проблемы, которой он должен заняться. А до вас — исключительно его ответ.

— А если он не найдет ответа?

— Найдет.

Скейн не предусматривал никаких выплат в случае неудачи, но у него не бывало неудач. Он не брался за непосильные, по его ощущению, дела. Ниссенсон либо найдет решение, которое проглядел Костакис, либо выскажет соображения, которые помогут Костакису самому найти решение. Телепатическая связь — жизненно важный элемент процесса. Обычный разговор ничего не дает. Костакис и Ниссенсон могут месяцами изучать чертежи, годами бок о бок барабанить по клавишам компьютеров, десятилетиями обсуждать проблему — и все равно не найти ответа. А связь создает синергию разумов, превосходящую простое сложение их умственных способностей. Объединение разумов всегда усиливает их, рождает таинственную вспышку озарения — и происходит прорыв.

— А если впоследствии он использует то, что узнает, в своих интересах? — спрашивает Костакис.

— Он связан обязательствами. Никакого риска. Давайте приступать. Смелее!

Письменный стол сообщает, что Ниссенсон, находящийся на другой стороне земного шара, в Сан-Пауло, готов. Сила Скейна не зависит от расстояния. Он быстро вводит Костакиса в состояние восприятия и разворачивает кресло лицом к слепящему свету своей информационной системы. Эти крошечные вспышки, искрящиеся и движущиеся, подхлестывают его дар и усиливают электрические импульсы мозга, пока Скейн не поднимается до энергетического уровня, позволяющего установить связь. А в это время другой Скейн из другого времени, наблюдающий за происходящим его глазами, отчаянно пытается помешать установлению роковой связи.

«Не делай этого! Не делай этого! Ты перегоришь. Они слишком сильны для тебя».

Впрочем, легче остановить планету на орбите. Прошлое неизменяемо; все, что произошло, уже произошло. Скейн, вопящий в безмолвной муке, сейчас лишь наблюдатель, лишенный возможности вмешаться, пока калечат его прошлое «я».

Скейн протягивает одно из щупальцев своего сознания и подцепляет Ниссенсона. Другим ловит Костакиса. И постепенно сближает щупальца.

Невозможно предсказать интенсивность сил, которые вскоре пройдут через его мозг. Он тщательно изучил профильные срезы эго клиента и консультанта, но по сути мало что почерпнул из них. Костакис и Ниссенсон как отдельные личности особого значения не имеют; то, чем они смогут стать в связке, вот чего следует опасаться. Синергетическая мощность непредсказуема. Скейн прожил один отведенный ему срок и половину второго с постоянной угрозой «перегрева».

Щупальца встречаются.

Скейн-наблюдатель содрогается и пытается оградить себя от шока. Увы, это невозможно. Из мозга Костакиса течет поток, описывающий метод пересылки материи и проблемы рассеивания луча. Скейн направляет его Ниссенсону, и тот начинает вырабатывать решение. Однако едва сознания сливаются, становится ясно, что их совместная сила больше того, что способен контролировать Скейн. На этот раз синергия разрушит его. Однако он не может выйти из игры, автоматического ментального выключателя у него нет. Он схвачен, пойман в ловушку, пригвожден. Новое существо Костакис/Ниссенсон не отпустит Скейна, поскольку это привело бы к его собственному разрушению. Волна ментальной энергии течет вдоль вектора связи от Костакиса к Ниссенсону и возвращается от Ниссенсона к Костакису, пульсируя, набирая новую силу. Перекачка началась.

Скейн понимает, что происходит. Поток энергии набирает мощь каждый раз, когда отражается от Костакиса к Ниссенсону, от Ниссенсона к Костакису. Скейн беспомощно наблюдает, как в результате этой перекачки наращивается все более мощная энергия. Скоро, совсем скоро последует разряд, и он обрушится на Скейна. Сколько еще? Сколько? Эта мысль мечется по лабиринтам его мозга. Он перестает понимать, на каком конце Ниссенсон, на каком Костакис, и воспринимает лишь две сверкающие стены ментальной мощи. Между ними он растягивается, становясь все тоньше и тоньше, дергающаяся проволочка эго нагревается, нагревается, светится — и взрывается, выделяя иссушающий жар и частички его личности, разлетающиеся во все стороны, как освобожденные ионы…

Потом он, ошеломленный и оцепенелый, лежит на полу офиса, уткнувшись лицом в ковер, а Костакис восклицает снова и снова:

— Скейн? Скейн? Скейн? Скейн?

Как любое другое хронометрическое устройство, наши внутренние часы зависят от собственных специфических неполадок. Несмотря на прочную согласованность между личным и общественным временем, они могут вдруг разойтись — в результате чистой невнимательности. Многие замечали, что если доктор сосредоточивает все внимание на крови пациента, он видит ее раньше, чем ланцет рассечет кожу. Точно так же более слабый из двух синхронно воздействующих стимулов воспринимается как более поздний… Нормальная жизнь требует, чтобы мы были способны вспоминать свои переживания в надлежащей последовательности, в том порядке, в каком они происходили в действительности. Еще она требует, чтобы наши воспоминания были приемлемы для здравого сознания. Эти воспоминания не только увековечивают внутри нас представления о прошлом, но также непрестанно соотносят их с бесперебойным потоком информации из внешнего мира. Как наше прошлое состоит на службе у нашего настоящего, так и наше настоящее находится под удаленным контролем нашего прошлого.

— Скейн? Скейн? Скейн? Скейн?

Капсула открыта, ему помогают выбраться из нее. В каюте полно посторонних. Скейн узнает робота-капитана, врача и двух пассажиров: невысокого смуглого мужчину с Пингалора и женщину с Пятнадцатой Сферы. Дверь каюты распахнута, входят новые люди. Врач взмахивает рукой, и голову Скейна окутывает плотное облако белых металлических частиц. Возникает легкое ощущение покалывания, он окончательно просыпается.

— Вы не ответили, когда капсула сообщила, что мы покинули канал, — объясняет врач.

— Все прошло нормально? Ну и прекрасно. Прекрасно. Я, наверно, задремал.

— Будьте любезны, пройдемте в лазарет. Всего лишь рутинная проверка.

— Нет-нет. Пожалуйста, идите. Уверяю вас, я в полном порядке.

Все неохотно уходят, переговариваясь. Скейн пьет холодную воду, пока в голове окончательно не проясняется. Он садится посреди каюты, касаясь ногами пола и пытаясь поймать хоть какое-то ощущение движения вперед. Сейчас корабль мчится со скоростью пятнадцать миллионов миль в секунду. Насколько это много — пятнадцать миллионов миль? Насколько это мало — секунда? От Рима до Неаполя по автостраде доедешь за утро. От Тель-Авива до Иерусалима — от начала сумерек до темноты. Дорога по воздуху от Сан-Франциско до Сан-Диего занимает время от ланча до обеда. Вот я продвигаю правую ногу на два фута вперед — и мы уже пролетели пятнадцать миллионов миль. Откуда куда? И зачем? Скейн двадцать шесть месяцев не видел Земли. Когда путешествие закончится, остатки его накоплений будут исчерпаны. Не исключено, что придется поселиться в системе Аббонданцы — обратного билета у него нет. Правда, он может путешествовать (к собственному огорчению), подчиняясь власти фут — от точки к точке вдоль временной линии.

Он покинул каюту и направился в комнату отдыха.

Корабль второго класса, не слишком роскошный и не убогий. На нем около двадцати пассажиров, и у большинства из них, как у Скейна, билет в один конец. Он ни с кем не разговаривал, но много чего подслушал в комнате отдыха и теперь в общих чертах представлял биографию каждого. Жена, отважно направляющаяся к мужу-первопроходцу, с которым не виделась пять лет. Переселенец, убегающий с Земли, подальше от родителей. Предприниматель с блеском в глазах, финикийский торговец, опоздавший родиться на шестьдесят столетий, человек, пытающийся пробить себе дорогу как посредник посредника. Туристы. Чиновник. Полковник. В этом собрании Скейн стоит особняком; он единственный, кто не пытается ничего разузнать о других и рассказать о себе. Тайна его сдержанности не дает покоя остальным.

Он носит свою беду, как сморщенный, болтающийся желтоватый жировик. Когда его взгляд встречается с взглядом кого-то из пассажиров, он безмолвно спрашивает: «Видите мое уродство? Я пережил самого себя. Я был уничтожен и живу, чтобы снова и снова оглядываться на прошлое. Когда-то я был богат и могуществен, и вот… посмотрите на меня. Но жалости мне не надо. Понятно?»

Сгорбившись у стойки, Скейн заказывает фильтрованный ром. Вместе с выпивкой появляется переселенец — красивый, молодой, вкрадчивый. Он доверительно подмигивает Скейну, как бы говоря: «Понимаю, ты тоже в бегах».

— Вы с Земли? — спрашивает он Скейна.

— Изначально да.

— Я Пид Роклин.

— Джон Скейн.

— Чем вы там занимались?

— На Земле? Был коммуникатором. Четыре года назад отошел от дел.

— А-а-а… — Роклин заказывает выпивку. — Хорошая работа, если иметь дар.

— У меня был дар.

Слово «был», произнесенное без всякого выражения — максимально допустимое для Скейна проявление жалости к себе. Он пьет, заказывает снова. Большой экран над стойкой показывает космос — сейчас, после прохождения Панамского канала, он пустой, хотя еще вчера на этом угольно-черном прямоугольнике сиял миллион солнц. Скейн воображает, что может слышать, как молекулы водорода со свистом проносятся мимо корабля на скорости восемьдесят световых лет. Он представляет их как ярчайшие шарики, растянувшиеся на миллион миль, издающие свое «вш-ш-ш!», «вш-ш-ш!», «вш-ш-ш!». Внезапно багровое сияние окутывает Скейна, и он так быстро уносится во времени вперед, что не успевает даже попытаться оказать сопротивление.

— С вами все… — слышит Скейн, и вселенная исчезает.

Теперь он в мире, который воспринимает как Аббонданцу-VI. Хорошо знакомый спутник, человеке лицом-черепом, стоит рядом на краю маслянистого оранжевого моря. По-видимому, они снова обсуждают проблему времени. Человеку с лицом-черепом не меньше ста двадцати лет; кажется, что под обтягивающей его кости кожей совсем нет плоти, а лицо — одни ноздри и пылающие глаза. Глазные впадины, резкие плоскости скул, лысый купол черепа. Шея не толще запястья поднимается над ссохшимися плечами.

— Вам никогда не приходило в голову, что причинно-следственная связь это иллюзия, Скейн? — говорит он, — Утверждение, что существует последовательная цепочка событий, ложно. Мы сами придаем форму жизни, когда говорим о стреле времени, о том, что существует движение от А через Г и К до Я, и внушаем себе, что все линейно. Но это не так, Скейн. Это не так.

— Вы уже не в первый раз убеждаете меня в этом.

— Я чувствую себя обязанным открыть ваш разум для света истины. Г может произойти раньше А, а Я раньше их обоих. Для большинства из нас понимание этого неприятно, и мы расставляем события в том порядке, который кажется более логичным, как писатель помещает в романе мотив прежде убийства, а убийство прежде ареста. Однако вселенная не роман. Нельзя заставить природу имитировать искусство. Все случайно, Скейн, все случайно, случайно! Гляньте вон туда. Видите, что дрейфует по морю?

На оранжевых волнах колышется раздутый труп лохматого голубого животного. Обращенные вверх большие круглые глаза, поникший хобот, толстые конечности. Почему он не затонул? Что удерживает его на плаву?

Человек с лицом-черепом говорит:

— Время — океан, и события приплывают к нам по юле случая, как это мертвое животное по волнам. Мы фильтруем их. Не замечаем того, что не имеет смысла, и пропускаем в сознание то, что, как нам кажется, происходит в правильной последовательности, — Он смеется. — Величайшая иллюзия! Прошлое это лишь серия кадров, непредсказуемо проскальзывающих в будущее. И vice versa[2].

— Не могу согласиться с вами, — упрямо говорит Скейн. — Это дьявольская, хаотическая, нигилистическая теория. Это идиотизм. Разве я могу стать дедом раньше, чем стану ребенком? Разве мы умираем до рождения? Разве деревья превращаются в семена? Вы отрицаете линейность. Нам с вами не по пути.

— Как вы можете так рассуждать после всего, что пережили?

Скейн качает головой.

— Да, я продолжаю стоять на своем. Мои переживания — психическое расстройство. Возможно, я безумен, но не вселенная.

— Все в точности наоборот. Вы лишь недавно обрели здравый ум и начали видеть вещи такими, каковы они на самом деле, — настаивает человек с лицом-черепом. — Беда в том, что вы не желаете признавать очевидность того, что ощущаете. Ваши фильтры отключены, Скейн! Вы освободились от иллюзии линейности! У вас есть шанс показать гибкость. Учитесь мириться с настоящей реальностью. Откажитесь от глупого требования искусственного порядка для потока времени. Почему результат должен быть следствием причины? Почему деревья не должны превращаться в семена? Почему вы так вцепились в эту бесполезную, затасканную, достойную презрения систему ложной оценки опыта, если сумели освободиться от…

— Прекратите! Прекратите! Прекратите!

— …в порядке, Скейн?

— Что произошло?

— Вы стали падать со стула, — отвечает Пид Роклин. — И побелели как мел. Я подумал, вас хватил удар.

— Сколько времени я был без сознания?

— Ну, секунды три-четыре, мне кажется. Я подхватил вас, поддержал — тут вы и открыли глаза. Проводить вас в каюту? Или, может, заглянуть в лазарет?

— Прошу извинить меня, — хрипло отвечает Скейн и покидает комнату отдыха.

Галлюцинации начались вскоре после того, как Скейн перенапрягся с Костакисом, и поначалу он воспринял их как нарушение памяти после шока. В основном это были сцены из прошлого: во время фуги он переживал их заново с такой интенсивностью и яркостью, будто и впрямь возвращался назад во времени. Он не вспоминал, а снова проживал тот или иной отрезок прошлого, следуя сценарию, от которого не мог отступить ни на йоту. Эти странные экскурсы в прошлое были легко объяснимы: его мозг пострадал и теперь вытаскивал в поле зрения сегменты предыдущего опыта, пытаясь очиститься от осколков и залечить раны.

Однако если возврат в прошлое был понятен, то заходы в будущее — нет. Этому он не мог дать никакого объяснения. Сцены скитаний по чужим мирам, призрачные беседы с неизвестными людьми, вид кают космических лайнеров, незнакомых отелей и пассажирских терминалов — все это казалось порождением фантазии, домыслами пострадавшего мозга. Даже когда Скейн различил в этих болезненных проблесках неизведанного определенную структуру, он не понял сути происходящего. Впечатление складывалось такое, будто он что-то разыскивал или совершал паломничество; фрагменты еще не пережитых событий, которые ему было позволено увидеть, встраивались в логически последовательную структуру путешествий и поисков. Порой сцены и разговоры повторялись, иногда по нескольку раз в день, всегда по одному и тому же сценарию, так что постепенно он выучил их буквально дословно. Несмотря на немалый объем этих эпизодов, он упорно воспринимал их как короткие сегменты ночных кошмаров. И даже представить себе не мог, с какой стати повреждение мозга привело к тому, что он видит все эти сны наяву о долгих космических перелетах и неизвестных планетах, такие живые, такие реальные.

Только спустя много месяцев после инцидента с Костакисом истина открылась ему. Одно незначительное событие, которое он считал порождением фантазии, он переживал уже семь-во-семь раз, в целом или по частям. В этой галлюцинации он жарким весенним утром стоял в каком-то общественном саду перед огромным причудливым зданием, а мимо гуськом проходила гротескная процессия туристов-инопланетян, издающих странные скрипы и лязганье, с ингаляторами, респираторами и масками, распыляющими ионы. Вот и все.

Потом, спустя четырнадцать месяцев после срыва с Костакисом, сложная юридическая коллизия привела его в один из городов Северной Каролины. Выступив в суде, он предпринял долгую прогул ку по мрачному, жалкому городу. В конце концов, как бы по волшебству, он оказался перед огромными металлическими воротами, а за ними виднелось нечто вроде темного разросшегося парка — дубы, рододендроны и магнолии, рассаженные в изящном официальном стиле. Согласно вывеске на воротах, это было имение какого-то миллионера девятнадцатого века, открытое для всех и сохраненное в своем древнем состоянии, хотя город настойчиво пытался вторгнуться сюда.

Скейн купил билет, вошел и долго бродил по прохладным тенистым лужайкам. Потом тропинка внезапно свернула, он вышел на яркий солнечный свет и увидел огромный серый особняк с парапетами и шпилями, с массивной галереей и широкими лестницами. Удивленный, он зашагал к нему, поскольку узнал в этом особняке здание из своей повторяющейся фантазии. Приближаясь к дому, он заметил на галерее красные, зеленые и фиолетовые фигуры — те самые, скрюченные и искривленные, уже виденные прежде, феерическую орду чужеземных путешественников, приехавших подивиться на чудеса Земли. Головы без глаз, глаза без голов, множество конечностей и полное их отсутствие, тела, похожие на опухоли, и опухоли, похожие на тела — вся фантазия вселенной была представлена в этом сборище жизненных форм, таких чуждых… и не совсем чуждых для него. Это была не фантазия. То, что он видел, естественно и точно вписывалось в последовательность событий текущего дня; ничего беспорядочного, нереального, назойливого. И через несколько мгновений «видение» не растаяло, Скейн не вынырнул из него в реальную жизнь. Потому что это и была сама реальность, только он уже видел все это прежде.

Еще дважды на протяжении нескольких последующих недель с ним происходили похожие случаи, и в итоге он наконец осознал, чем на самом деле были его фуги: прыжки во времени, назад и вперед, и в последних случаях ему открывались проблески собственного будущего.

Т’ан, верховный король Шан, обратился к Хсиа Ни с вопросом:

— Вначале уже существовали отдельные сущности?

— Если в начале их не было, откуда бы они взялись потом? — ответил Хсиа Чи — Если последующие поколения станут исходить из предположения, что в наше время сущностей не было, будут ли они правы?

— Значит, для сущностей не существует «до» и «после»? — спросил Т’ан.

На это Хсиа Чи отвечен:

— Конец и начало любой сущности не имеют границы, от которой они начинаются. Начало одной может быть рассмотрено как конец другой; конец одной может быть рассмотрен как начало следующей. Кто может точно провести различие между этими циклами? А вот что лежит за пределами всех сущностей и до всех событий, мы знать не можем.

Они добираются до Персея и входят в расположенную рядом вращающуюся небесную аномалию, структурно схожую с Панамским каналом, но имеющую меньший потенциал. Она разгоняет корабль до скорости свыше ста световых лет. Это последнее ускорение данного маршрута. Корабль будет мчаться с такой скоростью два с половиной дня, пока не достигнет Сциллы, главной станции торможения в этой части Галактики. Там его поймает упругая силовая сеть диаметром двадцать световых лет в минуту и замедлит до субсветовой скорости, без чего он не сможет войти в систему Аббонданцы.

Почти все время Скейн проводит в своей каюте; он мало ест и совсем мало спит. Он почти непрерывно читает; руководствуясь, главным образом, прихотью, берет в обширной библиотеке корабля самые разнообразные книги.

Рильке. Кафка. «Природа физического мира» Эддингтона. «Услышь нас, Господь, в раю, обители Твоей» Лаури. Элиас. Дики. «Психология времени» Фресса. «Мечта и иллюзия» Грина. По. Шекспир. Марло. Тернер. «Бесплодная земля». «Улисс». «Сердце тьмы». «Идея прогресса» Бьюри. Юнг. Бюхнер. Пиранделло. «Волшебная гора». «Крах» Эллиса. Сервантес. Бленхейм. Ките. Ницше.

Его сознание переполняют образы, обрывки стихов, диалоги, не всегда доступные пониманию аргументы. Он проглядывает книги бегло, словно сорока, выискивая яркие места. Слова создают несмываемый слой на внутренней поверхности его черепа. Он обнаруживает, что эта словесная перегрузка в какой-то степени помогает отгонять фуги; возможно, его сознание придавлено к настоящему этой свинцовой грудой беспорядочно сваленных чужих гениальных мыслей, и, пока он читает, его не так часто выбрасывает с временной линии.

Его разум бурлит. «Человек — это канат, протянутый между животным и Сверхчеловеком, канат над пропастью»[3]. «Пока у меня еще есть терпение»[4]. «Смотри, смотри! Вот кровь Христа по небесам струится. Одной лишь каплей был бы я спасен»[5]. «Я и не знал, что смерть взяла столь многих»[6]. Эти отрывки помогают мне не рассыпаться окончательно. Hoogspanning. Levensgevaar. Peligro de Muerte. Electricidad. Опасность. «Дайте мне мое копье»[7]. «Древний отче, древний искусник, будь мне отныне и навсегда доброй опорой»[8]. «Нравится вам этот сад? Почему он ваш? Мы изгоняем тех, кто разрушает!»[9]. «И они ступили на корабль и направили его по волнам, все дальше и дальше по морю праведности»[10]. Не существует «официальной» теории времени, согласующейся с символами веры и признанной всеми христианами. Христианство не волнуют научные аспекты этой проблемы или психологический анализ — только то, как она соотносится с реалистической точкой зрения: христиане не признают, подобно некоторым восточным философам, что временное существование есть иллюзия. «Глубины чресл рождают трепетанье, стена разрушена, все схвачено огнем. Мертв Агамемнон»[11]. «Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва»[12]. «В небесах иль средь зыбей вспыхнул блеск твоих очей? Как дерзал он так парить? Кто посмел огонь схватить?»[13]Эти отрывки помогают мне не рассыпаться окончательно. «Иеронимо снова безумен»[14]. «Я звездочет, который видит лик неведомой планеты чудных стран»[15].

В последнее время также теоретически допускается, что физическая концепция информации идентична феномену инверсии энтропии. Психолог должен добавить к этому несколько замечаний: мне не кажется убедительным, что информация ео ipso[16]идентична pouvoir d’organisation[17], которая уничтожает энтропию. Datta. Dayadhvam. Damyata. Shantih shantih shantih.

Тем не менее, когда корабль пронесся мимо Сциллы и начал замедленное движение к планетам Аббонданцы, периоды фуг участились, и Скейн снова попал в ловушку между вспыхивающими тенями «вчера» и «завтра».

После перегрузки с Костакисом он, как мог, пытался работать в прежнем духе. Сам вернул Костакису гонорар, поскольку не помог ему и не был способен помочь в дальнейшем. Мгновенный обмен сущностями пока подождет. Скейн стал брать других клиентов. Он все еще мог осуществлять связь, если задачи были не слишком высокого уровня, и даже добивался хорошей синергетической реакции.

Но контакты прерывались в самый неподходящий момент или внезапно включался фильтрующий механизм, не давая потоку сознания клиента хлынуть в мозг консультанта. В итоге Скейн тратил огромные средства на врачей — и на возмещение ущерба. Он был вынужден поставить гонорар в зависимость от результата: нет синергии — нет оплаты. Примерно половина затраченной им энергии не оплачивалась, а накладные расходы меньше не стали: офис с куполом, сеть консультантов, научные сотрудники и все остальное. Усилия по сохранению бизнеса быстро съедали банковские накопления, сделанные на случай как раз таких тяжелых времен.

Никаких органических повреждений в мозгу обнаружено не было. О коммуникационном даре было известно слишком мало, и выяснить что-либо значительное методами медицинского анализа не представлялось возможным. Если врачи не в состоянии найти центр в мозгу, отвечающий за установление связи, как они смогут определить место повреждения? Медицинские архивы тоже не помогли: в прошлом имели место одиннадцать случаев перегрузок, но каждый был психологически уникален. Доктора заверяли Скейна, что в конце концов он поправится, — и отсылали прочь. Аиногда начинали «лечить», самым дурацким образом: заставляли считать, ритмически мигать, прыгать то на левой, то на правой ногах, как после инсульта. Но инсульта у него не было.

Какое-то время бизнес Скейна продолжал существовать по инерции; что ни говори, он успел создать себе репутацию. Потом поползли слухи, что он пострадал и уже не так хорош, и клиенты перестали обращаться к нему. Даже договоренност ь об оплате только в случае успеха не привлекала их. Через полгода он уже считал удачей, если появлялся один клиент в неделю. Скейн понизил ставки, но это лишь ухудшило ситуацию, поэтому он снова поднял их до уровня лишь чуть ниже того, что был до перегрузки. Какое-то время дела шли в гору — похоже, люди поверили, что Скейн пришел в норму. Тем не менее работал он очень нестабильно. Неустойчивая связь, непредсказуемая отдача, проблемы с фильтрацией, неполная или, наоборот, избыточная информация…

И ко всем профессиональным сложностям добавились фуги.

Галлюцинации начинались внезапно. Это могло произойти во время сеанса связи, часто именно так и бывало. Однажды он вернулся в момент соединения Костакиса с Ниссенсоном и принялся уговаривать испуганного клиента переиграть ситуацию с перегрузкой. В другой раз — хотя он не понимал, что именно в тот миг произошло, — Скейн «прыгнул» вперед и прихватил с собой клиента. Они попали в алые джунгли какого-то формальдегидового мира, и когда Скейн вернулся в реальность, клиент остался в тех джунглях. В результате ему был предъявлен иск о причинении ущерба.

Перемещения во времени выбивали его из колеи, и он терял интуицию. Брал клиентов, чьи проблемы были за пределами его возможностей, и впустую тратил на них время и, наоборот, отказывал людям, которым мог бы помочь. Поскольку он больше не был жестко привязан к своему линейному времени, а совершал колебания туда и обратно в пределах двадцати лет в обоих направлениях, он потерял обостренное чувство перспективы, на котором прежде основывались его профессиональные суждения. Он осунулся и похудел. Прошел через бурю духовных сомнений, дойдя сначала до полной покорности божьей воле, а потом до полного неприятия веры. Почти каждую неделю менял адвокатов. Чтобы оплачивать угрожающе растущий поток счетов, в самое неподходящее время обналичивал свои вклады.

Спустя полтора года после срыва он официально объявил об отказе от регистрации и закрыл свой офис. Еще шесть месяцев ушло на то, чтобы разобраться с оставшимися исками о причинении ущерба. Потом, сняв все уцелевшие деньги, он купил билет на космический корабль и отправился на поиски мира с фиолетовым песком и деревьями с голубыми листьями. Там, если фуги не обманывали его, он сможет восстановить свой поврежденный мозг.

Корабль вернулся в обычное четырехмерное пространство и лениво ползет на скорости меньше половины скорости света. На экранах сверкают ожерелья звезд; здесь в космосе тесно. Капитан, отвечая на чей-то вопрос, указывает на Аббонданцу: лимонно-желтое солнце, больше земного, окруженное дюжиной ярких пятнышек планет. Пассажиры взволнованы. Они болтают, строят предположения, они полны ожиданий. Скейн — единственный, кто помалкивает. Он в курсе множества завязавшихся романов; за последние три дня он и сам отверг несколько предложений. От чтения он отказался и пытается очистить сознание от всего, чем успел забить его. Фуги мучают его все сильнее. Ему приходится писать самому себе записки: «Ты пассажир на борту корабля, летящего к Аббонданце-VI. Он приземлится через несколько дней», — чтобы не забыть, какая из трех переплетенных временных линий реальна.

Внезапно он с Ниллой оказывается на острове в Мексиканском заливе, на борту маленького экскурсионного судна. Время словно остановилось, все здесь как в двадцатом столетии. Потрепанные и обвисшие канаты снастей. Громоздкий двигатель, не слишком умело переделанный из двигателя внутреннего сгорания в турбинный. Сегодня их проводниками будут усатые мексиканские бандиты. Нилла нервно наматывает на палец прядь длинных светлых волос.

— Джон, я почувствую морскую болезнь? Судно поплывет прямо по воде? Совсем не будет парить над ней?

— Ужасно архаично, да, — отвечает Скейн. — Поэтому мы здесь.

Капитан жестом дает понять, что пора подниматься на борт. Хуан, Франциско, Себастьян. Братья. Los hermanos[18]. Ярды сверкающих белых зубов под свисающими по бокам рта усами. С ужасающим ревом судно отплывает от пристани. Вскоре маленький городок, представляющий собой россыпь ветхих домишек пастельных тонов, остается позади. Судно устремляется вдоль побережья на восток; слева зеленоватая прибрежная вода, справа, на глубине, голубая. Утреннее солнце греет все жарче.

— Можно мне позагорать? — спрашивает Нилла.

Как-то неуверенно спрашивает; он никогда не видел ее такой стеснительной.

— Давай, — отвечает Скейн. — Почему бы и нет?

Она снимает одежду. Под ней лишь крошечные трусики; тяжелые груди кажутся белыми и уязвимыми под жарким тропическим солнцем, маленькие соски бледно-розовые. Скейн опрыскивает ее защитным аэрозолем, и она растягивается на палубе. Los hermanos бросают на нее голодные взгляды и переговариваются низкими рокочущими голосами. Не по-испански. Может, на языке майя? Здешние туземцы так и не привыкли к тому, что туристы запросто обнажаются. Нилла, похоже, тоже испытывает неловкость; она перекатывается на живот и ложится лицом вниз. Ее широкая гладкая спина блестит на солнце.

Хуан и Франциско пронзительно вопят. Скейн следит взглядом за их указующими пальцами. Дельфины! Примерно дюжина, держатся впереди судна, высоко выпрыгивая из воды и уходя в нее обратно. Нилла испускает негромкий радостный крик и бросается к борту, чтобы лучше видеть, застенчиво прикрывая руками груди.

— Это необязательно, — бормочет Скейн, но она по-прежнему прикрывается руками.

— Какие красивые! — говорит она.

Себастьян подходит к ним.

— Amigos[19],— говорит он. — Мои друзья.

Дельфины наконец исчезают. Судно быстро мчится вперед, держась близко к прекрасному пустому берегу острова, заросшему пальмами. Позже они бросают якорь, Скейн с Ниллой плавают в масках, рассматривают коралловые сады. Когда они снова вылезают на палубу, уже почти полдень. Солнце жарит немилосердно.

— Обед? — спрашивает Франциско. — Вы не против хорошего обеда?

Нилла смеется. Больше она не прикрывается руками.

— Я ужасно проголодалась! — восклицает она.

— Сейчас будет вам хороший обед, — с улыбкой говорит Франциско, и они с Хуаном прыгают за борт.

Сквозь прозрачную воду ясно различим почти белый песок на дне. У братьев пистолеты, стреляющие дротиками. Они задерживают дыхание, рыщут по сторонам взглядами. До Скейна слишком поздно доходит, что они делают. Франциско вытаскивает из-под камня бьющегося омара. Хуан пронзает огромного бледного краба, находит трех моллюсков и бросает добычу на палубу. Франциско швыряет туда же своего омара, Хуан накалывает второго. Животные не мертвы; медленно высыхая, они кругами ползают по палубе. Скейн в смятении поворачивается к Себастьяну.

— Вели им прекратить. Мы не так уж голодны.

Себастьян, который готовит что-то вроде салата, улыбается и пожимает плечами. Франциско приносит еще одного краба, больше первого.

— Хватит, — говорит Скейн. — Basta! Basta.[20]

Хуан бросает на палубу еще трех моллюсков.

— Вы хорошо нам платите, — говорит он, — Мы не оставим вас без доброго ланча.

Скейн качает головой. Палуба превращается в бойню океанских жителей. Себастьян энергично раскалывает раковины моллюсков, вытаскивает мясо и бросает в большую чашу с желто-зеленым маринадом.

— Basta! — кричит Скейн.

Так по-итальянски; но вот как по-испански? Los hermanos выглядят изумленными. «В море полно жизни, — как бы говорят их взгляды, — У вас будет хороший обед». Внезапно Франциско выскакивает из воды, таща что-то огромное. Черепаха! Сорок, пятьдесят фунтов! Шутка зашла слишком далеко.

— Нет, — говорит Скейн. — Послушайте, я не допущу этого. Черепахи почти вымерли. Вы меня понимаете? Muerto. Perdido. Desaparecido[21]. Я не ем черепах. Бросайте ее обратно. Бросайте ее обратно!

Франциско улыбается, качает головой и ловко связывает плав-ники черепахи веревкой.

— Не для обеда, сеньор. Для нас. Mucho dinero[22].

Скейн ничего не может поделать. Франциско и Себастьян начинают обрабатывать крабов и омаров. Хуан крошит перец в чашу, где маринуются моллюски. Палуба усеяна кусками мертвых животных.

— Ох, какая я голодная, — говорит Нилла.

Сейчас она полностью обнажена. Черепаха наблюдает всю сцену печальными глазами-бусинками. Скейн содрогается.

«Освенцим, — думает он. — Бухенвальд. Для животных Бухенвальд каждый день».

Фиолетовый песок, деревья с голубыми листьями. Недалеко под лимонным солнцем поблескивает оранжевое море.

— Уже не так далеко, — говорит человек с лицом-черепом. — Вы сможете. Шаг за шагом, шаг за шагом, вот так.

— Я выдохся, — говорит Скейн, — Эти холмы…

— Я вдвое старше вас и чувствую себя прекрасно.

— Вы в лучшей форме. Я много месяцев провел взаперти в космических кораблях.

— Это недалеко, — повторяет человек с лицом-черепом, — Около ста метров от берега.

Скейн с усилием тащится вперед. Жара страшная. Идти по расползающемуся песку трудно. Дважды он спотыкается о черные ползучие растения, чьи мясистые побеги образуют ковер на глубине нескольких сантиметров под поверхностью песка; петли этих растений торчат там и здесь. Он переживает короткую фугу, семисекундный прыжок в прошлое, надень в Иерусалим. Где-то в глубине сознания эта ситуация забавляет его: перемещение назад внутри перемещения вперед. Концентрические круги галлюцинаций. Вернувшись, он обнаруживает, что стоит и стряхивает песок с одежды. Через десять шагов человек с лицом-черепом останавливает его.

— Это здесь. Посмотрите вон туда, в яму.

Прямо перед собой Скейн видит на уровне земли воронкообразный кратер метров пяти в диаметре, сужающийся книзу примерно наполовину. Глубина — шесть-семь метров. Яма выглядит как серия концентрических кругов, сделанных с помощью усеченного конуса. Ее бока гладкие, жесткие, почти шлифованные; песок имеет коричневый оттенок. На плоском дне ямы мирно покоится что-то похожее на золотистую амебу размером с кота. На выступающей бугром спине выделяется ряд круглых голубовато-черных глаз. По краям тела — мягкое зеленоватое свечение.

— Спускайтесь к ней, — говорит человек с лицом-черепом. — Сила ее воздействия обратно пропорциональна расстоянию в кубе, здесь вы не можете ее ощутить. Спускайтесь. Слейтесь с ней. Установите с ней связь, Скейн, установите связь!

— И это исцелит меня? Я стану таким же, каким был до своих несчастий?

— Если вы позволите ей исцелить вас, да. Она хочет это сделать. Такой, знаете ли, всецело и абсолютно добрый организм. Она расцветает, излечивая сломанные души. Впустите ее в свое сознание, позвольте ей найти поврежденное место. Доверьтесь ей. Спускайтесь.

Скейн трепещет, стоя на краю ямы. Существо внизу течет и клубится, становится сначала длинным и узким, потом высоким и толстым, затем возвращается к первоначальной округлой форме. Его цвет углубляется до почти алого, излучение приобретает желтоватый оттенок. Оно как будто потягивается и прихорашивается. Кажется, оно ждет Скейна. Кажется, оно жаждет встречи с ним. Это то, чего он так долго искал, переходя с одной планеты на другую. Человеке лицом-черепом, фиолетовый песок, яма, существо. Скейн сбрасывает сандалии. «Что мне терять?» Он садится на краю ямы, соскальзывает вниз и мягко приземляется прямо рядом с существом, которое ждет его. И тут же ощущает его мощь.

Он входит в огромный зал в кафедральном соборе в Софии. Несколько не теряющих надежды найти клиента турецких гидов прислонились к гигантским мраморным колоннам. Туристы бродят по залу, читают друг другу объяснения из дешевых пластиковых путеводителей. Сквозь какую-то немыслимую щель проникает луч света и отражается от кафедры проповедника. Скейну кажется, что он слышит звон колоколов и ощущает запах ладана. Но как такое возможно? Тысячу лет здесь не совершался ни один христианский обряд. Перед ним возникает турок.

— Показать вам мозаики? — спрашивает он, — Помочь понять это удивительное здание? Всего доллар. Нет? Может, хотите поменять деньги? Хорошая цена. Доллары, марки, еврокредиты? Вы говорите по-английски? Показать вам мозаики?

Турок исчезает. Колокола звонят громче. Вереница склонивших головы священников в белых шелковых одеяниях проходит к алтарю, нараспев произнося что-то на… греческом? Потолок инкрустирован драгоценными камнями. Везде мерцают золотые дощечки. Скейн ощущает ужасающую сложность, многоплановость кафедрального собора, полного жизни. Вся вселенная втиснута в этот сумрак: тысячи церквей, множество верующих, под сводами длинные очереди желающих помочиться, рынок на балконе, усыпанные драгоценностями ожерелья переходят из рук в руки под негромкое обсуждение цены, младенцы рождаются позади алебастровых саркофагов, звон колоколов, люди кивают друг другу, под куполом кружатся облака ладана, фигуры мозаичных картин оживают, осеняют себя крестом, улыбаются, посылают воздушные поцелуи, колонны приходят в движение, наклоняются из стороны в сторону, утолщаются посредине, все колоссальное здание колеблется, плывет, тает. И снова турки.

— Показать вам мозаики?

— Поменять деньги?

— Открытки? Стамбульские сувениры?

Полное розовощекое лицо американца.

— Вы Джон Скейн? Коммуникатор? В пятьдесят третьем мы вместе работали над проблемой плавильной камеры.

Скейн качает головой.

— Вы ошибаетесь, — отвечает он по-итальянски. — Я не он. Простите. Простите.

И присоединяется к веренице молящихся нараспев священников.

Фиолетовый песок, деревья с голубыми листьями. Оранжевое море под лимонным солнцем. Глядя с верхней палубы терминала, за час до приземления, Скейн видит ряд высоких отелей вдоль побережья. Он сразу же чувствует неправильность: здесь не должно быть отелей. На нужной ему планете нет таких зданий. Значит, опять не то.

Пытаясь выстроить четкую последовательность, он испытывает чувство полной дезориентации. Где я? На борту лайнера, направляющегося к Аббонданце-VI. Что я вижу? Мир, где уже побывал. Который из миров? Тот, что с отелями. Третий из семи.

Он уже видел эту планету во время скачка в будущее. Задолго до того, как оставил Землю и начал свои поиски, он видел эти отели, это побережье. Теперь он увидел их в скачке назад. Это вызывает недоумение. Нужно постараться увидеть себя как движущуюся точку, путешествующую сквозь время, посмотреть на пейзаж в этой перспективе.

Скейн видит прежнего себя на терминале. Когда-то это было будущее. Какая путаница, какая ненужная неразбериха!

— Я ищу одного старого землянина, — говорит он. — Ему, должно быть, лет сто или сто двадцать. Лицо похоже на череп — совсем бесплотное. Хрупкий. Нет? Тогда скажите, есть ли на этой планете жизненная форма, похожая на большой желейный шар, обитающий в яме на побережье и… Нет? Спросить у кого-нибудь еще? Конечно. И… можно снять номер в отеле? Пока я не разберусь, что к чему.

Он устал находить «неправильные» планеты. Какая глупость — тратить последние сбережения на поиски мира, увиденного во сне! Он рассчитывал, что планета с фиолетовым песком и деревьями с голубыми листьями уникальна, но нет, в бесконечной вселенной десятки таких планет, и он впустую потратил почти половину своих денег и год жизни, посетив две из них, а теперь еще и эту, но ничего не добился.

Он идет в отель, который ему предложили.

На побережье загорают туристы, в основном земляне. Скейн бродит среди них.

«Послушайте, — хочется ему сказать, — у меня проблемы с головой, старая травма, из-за нее у меня бывают видения прошлого и будущего. В одном из этих видений я встречаюсь с человеком с лицом-черепом, и он отводит меня к созданию типа амебы. Вы следите за моей мыслью? И это происходит на планете с фиолетовым песком и деревьями с голубыми листьями, в точности такой, как эта, и я считаю, что если буду ходить достаточно долго, то непременно найду и человека с лицом-черепом, и амебу. Вы следите за моей мыслью? Возможно, это та самая планета, но я не в той ее области. Что мне делать? Есть ли у меня надежда, как вам кажется?»

Это третий мир. Он понимает, что должен побывать в некотором количестве «неправильных» планет, прежде чем найдет «правильную». Но в скольких? В скольких? И когда он поймет, что попал туда, куда надо?

Он молча стоит на берегу, и его охватывает смятение. Он проваливается во временную фугу, и его выбрасывает в другой мир.

Фиолетовый песок, деревья с голубыми листьями. Толстый дружелюбный пингалорианский консул.

— Человек с лицом, похожим на череп? Нет, не знаю никого с такой внешностью.

«Что это за мир? — спрашивает себя Скейн. — Один из тех, что я уже посетил, или один из тех, где еще не был?»

Множественные слои иллюзии окончательно запутывают его. Прошлое, будущее и настоящее стянулись в тугой узел вокруг горла. Пласты реальности смещаются; события переплетаются. Фиолетовый песок, деревья с голубыми листьями. Какая это планета? Какая? Которая из них? Он снова на заполненном людьми берегу. Лимонное солнце. Оранжевое море. Он снова в каюте космического корабля. Видит записку, узнает свой почерк: «Ты пассажир на борту корабля, летящего к Аббонданце-VI. Он приземлится через несколько дней». Значит, это было видение? Куда его забрасывало? Назад? Вперед? Скейн больше не в состоянии ответить на этот вопрос. Одинаковые миры сбивают его с толку. Фиолетовый песок. Деревья с голубыми листьями. Жаль, что он разучился плакать.

Во время сегодняшнего сеанса связи Скейн связывает не клиента с консультантом, а двух клиентов. Мужчина и женщина, Майкл и мисс Шумпитер. Связь необычно интимного свойства. Майкл был женат шесть раз, и, судя по всему, некоторые из его браков распались при трагических обстоятельствах. Мисс Шумпитер, женщина весьма состоятельная, любит Майкла, но не полностью доверяет ему; она хочет заглянуть в его сознание, прежде чем приложить большой палец к брачному кубу. Скейн в любом случае не останется внакладе — гонорар уже переведен на его счет. Понравится мисс Шумпитер то, что она обнаружит в душе своего возлюбленного, или нет, не важно — Скейну уже уплачено.

Одно щупальце его сознания тянется к Майклу, другое к мисс Шумпитер. Скейн открывает фильтры.

— Сейчас вы встретитесь в первый раз, — говорит он им.

Майкл течет в нее. Мисс Шумпитер течет в него. Скейн становится каналом передачи информации. Через него проходят амбиции, измены, неудачи, тщеславие, ссоры, предательство, вожделение, великодушие, позор и причуды двух человеческих существ. При желании он может проникнуть в самые тайные грехи мисс Шумпитер и самые темные вожделения ее будущего мужа. Но все это его не волнует. Он каждый день видит такие вещи. Он не получит удовольствия, подглядывая за этими двумя. Разве хирург придет в возбуждение при виде фаллопиевых труб мисс Шумпитер или поджелудочной железы Майкла? Скейн просто делает свое дело. У него нет болезненного стремления к созерцанию эротических сцен, он коммуникатор. Не человек, а общественно полезная функция.

Когда он разрывает контакт, мисс Шумпитер и Майкл плачут.

— Я люблю тебя! — стонет она.

— Оставь меня! — бормочет он.

Фиолетовый песок. Деревья с голубыми листьями. Маслянистое оранжевое море.

Человек с лицом-черепом говорит:

— Вам никогда не приходило в голову, что причинно-следственная связь это иллюзия, Скейн? Утверждение, что существует последовательная цепочка событий, ложно. Мы сами придаем форму жизни, когда говорим о стреле времени, о том, что существует движение от А через Г и К до Я, и внушаем себе, что все линейно. Но это не так, Скейн. Это не так.

— Вы уже не в первый раз убеждаете меня в этом.

— Я чувствую себя обязанным открыть ваш разум для света истины. Г может произойти раньше А, а Я раньше их обоих. Для большинства из нас понимание этого неприятно, и мы расставляем события в том порядке, который кажется более логичным, как писатель помещает в романе мотив прежде убийства, а убийство прежде ареста. Однако вселенная не роман. Нельзя заставить природу имитировать искусство. Все случайно, Скейн, все случайно, случайно!

— Полмиллиона?

— Полмиллиона.

— Вы же знаете, что у меня таких денег нет.

— Давайте не будем тратить время впустую, мистер Костакис. У вас есть имущество, которое примут в качестве обеспечения. Возьмите деньги под залог. Для вас это не составит труда.

— Теперь можно приступать, — говорит он и приказывает письменному столу: — Свяжись с Ниссенсоном.

— Прежде позвольте мне прояснить кое-что для себя, — говорит Костакис. — Этот человек увидит все, что есть в моем сознании? Получит доступ ко всем моим секретам?

— Нет, Нет. Я очень тщательно фильтрую связь. До него дойдет исключительно суть той проблемы, которой он должен заняться. А до вас — исключительно его ответ.

— А если он не найдет ответа?

— Найдет.

— А если он впоследствии использует то, что узнает, в своих интересах?

— Он связан обязательствами, — отвечает Скейн. — Никакого риска. Давайте приступать. Смелее!

— Скейн? Скейн? Скейн? Скейн?

Поднимается ветер. Летящий наверху песок пятнает серое небо. Скейн выбирается из ямы и ложится на краю, тяжело дыша. Человек с лицом-черепом помогает ему встать.

Эту серию образов Скейн видел сотни раз.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает человек с ли цом — черепом.

— Странно. Хорошо. Голова такая ясная!

— У вас был контакт?

— О да! Да.

— И?

— Думаю, я исцелился, — удивленно говорит Скейн. — Моя сила вернулась. Прежде я чувствовал себя каким-то… обрубленным. Какая-то мини-версия самого себя. А теперь… А теперь…

Он позволяет щупальцу сознания выскользнуть наружу и коснуться разума человека с лицом-черепом. Однако проникнуть внутрь не может.

— Вы тоже коммуникатор? — потрясенно спрашивает Скейн.

— В каком-то смысле. Я чувствую ваше прикосновение. Вам лучше?

— Гораздо лучше. Гораздо. Гораздо.

— Как я и говорил. Вы получаете второй шанс, Скейн. Ваш дар вернулся. Благодаря нашему другу в этой яме. Им нравится быть полезными.

— Скейн? Скейн? Скейн? Скейн?

Мы воспринимаем время как текучее и неразрывное. Проблема в том, как примирить между собой эти концепции. С чисто формальной точки зрения никаких трудностей здесь нет, поскольку эти свойства можно примирить средствами концепции сукцессивности[23]. Каждое устройство измерения времени имеет эту характерную черту текучей неразрывности: час течет, пока он продолжается, и столько, сколько продолжается. Следовательно, его текучесть идентична его длительности. С этой точки зрения, время истекает, но его течение длится.

На ранних стадиях своей болезни во время скачков в будущее он переживал огромное множество всяких сцен. Он видел себя у особняка девятнадцатого столетия, в дюжине адвокатских контор, в отелях, терминалах, космических кораблях; видел себя обсуждающим природу времени с человеком с лицом-черепом, колеблющимся на краю ямы, вылезающим оттуда после исцеления, скитающимся по разным мирам в поисках «правильного» мира с фиолетовым песком и деревьями с голубыми листьями. По мере того как шло время, большинство этих сцен должным образом вливались в поток настоящего; он действительно оказывается у того особняка, действительно бывал в этих отелях и терминалах, действительно скитался по «неправильным» мирам. Сейчас, когда он приближался к Аббонданце-VI, скачков в прошлое было огромное множество, а скачков в будущее относительно мало, и последние ограничивались небольшим отрезком времени: охватывали приземление на Аббонданце-VI, первую встречу с человеком с лицом-черепом, прогулку к яме и появление оттуда уже исцелившимся. Дальше никогда ничего не было. Может, на Аббонданце-VI его время истечет?

Корабль приземлился на Аббонданце-VI на полдня раньше расписания. Пришлось пройти обычную процедуру дезинфекции, во время которой Скейн сидел в своей каюте, считая минуты перед освобождением. Странно, но его не покидала уверенность, что в этом мире он найдет человека с лицом-черепом и добрую амебу. Конечно, такое ощущение уже возникало у него прежде, когда он покидал космические корабли на других планетах того же колорита — и ошибался. Однако сейчас эта уверенность была так сильна, что воспринималась как нечто новое. Он не сомневался, что его поиски закончатся здесь.

— Высадка начинается, — объявляет громкоговоритель.

Скейн стоит в очереди покидающих корабль пассажиров. Другие улыбаются, обнимаются, перешептываются; во время полета они обрели друзей или даже возлюбленных. Он в стороне. Никто не говорит ему «до свидания». Он выходит в ярко освещенный терминал, огромный стеклянный куб, один к одному похожий на другие терминалы, разбросанные по тысячам миров, до которых добрался человек. Почти как в Чикаго, Йоханнесбурге или Бейруте: те же носильщики, служба бронирования, таможенники, агенты отелей, водители такси, гиды. Зараза однообразия охватила всю вселенную. Скейн проходит таможенный досмотр, и на него обрушивается вал предложений. Чего он хочет — такси, номер в отеле, женщину, мужчину, гида, частный дом, слугу, билет на Аббонданцу-VII, личный автомобиль, переводчика, банк, телефон? Эта суета забрасывает Скейна в три последовательные десятисекундные фуги, все в прошлое; он видит дождливый день на острове Огненная Земля, устанавливает связь, чтобы помочь создателю небесных спектаклей усовершенствовать сюжет последней феерии, и прикладывает ладонь к кубу, чтобы продиктовать условия контракта с Николасом Костакисом. Потом Костакис тает, снова появляется терминал, и Скейн чувствует, как кто-то берет его за руку. Костлявые пальцы болезненно впиваются в тело. Это человек с лицом-черепом.

— Пойдемте со мной, — говоритон. — Я отведу вас туда, куда вы хотите попасть.

— Это не скачок в будущее? — спрашивает Скейн, как много раз спрашивал в прошлом. — Вы на самом деле здесь и встречаете меня?

И человек с лицом-черепом отвечает, как он уже много раз делал в прошлом:

— Нет, это не скачок в будущее. Я на самом деле здесь и встречаю вас.

— Слава богу. Слава богу. Слава богу.

— Вам вон туда. Паспорт наготове?

Знакомые слова. Скейн с ужасом ждет, что вот-вот выяснится: это опять фуга и в любой момент он может вернуться в реальность. Но нет. Эпизод не прерывается. Он длится. Длится. Наконец-то он «поймал» ее, эту особенную сцену, жемчужину среди прочих сцен, догнал ее и оказался в ней в реальности, в складках настоящего. Он на пути к выходу из терминала. Человек с лицом-черепом помогает ему выполнить все формальности. Какой он морщинистый! Как яростно сверкают глаза, какое костлявое у него лицо! И эти глазные впадины, проступающие под кожей. Эти высохшие щеки. Скейн вслушивается в его хриплое дыхание. Один сильный удар, и не останется ничего, кроме облака белой пыли, медленно оседающей на землю.

— Я знаю, в чем ваша проблема, — говорит человек с лицом-черепом. — Вы оказались в когтях энтропии и были раздавлены. Повреждение в мозгу… оно поставило вас в положение, с которым вам самому не справиться. Вы могли бы с ним справиться, если бы смогли приспособиться к вашим ощущениям. Но это вам не по силам. И вы жаждете исцеления. Ну, здесь вас могут исцелить, все в порядке. По крайней мере, более или менее. Я отведу вас в нужное место.

— Что вы имеете в виду? Вы говорите, я мог бы справиться с моим состоянием, если бы мог приспосабливаться?

— Повреждение в мозгу освободило вас. Показало вам истинную природу времени, но вы отказываетесь принимать ее.

— Какую истинную природу? — спрашивает Скейн.

— Вы по-прежнему думаете, что время течет от альфы к омеге, от вчера через сегодня к завтра, — говорит человек с лицом-черепом, пока они медленно идут через терминал. — Но это не так. Идея прямого потока времени — обман, который мы навязываем себе в детстве. Абстракция, установленная по общему согласию, чтобы легче было справиться с этим феноменом. Истина в том, что события происходят беспорядочно, что хронологический поток — наша общая галлюцинация, и если про время вообще сказать, что оно течет, то течет оно во всех направлениях сразу. Значит…

— Постойте, — прерывает его Скейн. — Как вы, в таком случае, объясняете законы термодинамики? Энтропия возрастает, доступная энергия постоянно уменьшается, вселенная движется к окончательному застою.

— Так ли это?

— Второй закон термодинамики…

— …абстракция, — договаривает человек с лицом-черепом, — которая, к несчастью, никак не соответствует истинной ситуации во вселенной. Это не божественный закон. Это математическая гипотеза, разработанная людьми, неспособными постигнуть подлинную ситуацию. Они делали, что могли, в рамках системы взглядов, доступных их пониманию. Их законы описывают вероятности, основанные на условиях внутри замкнутой системы, и в пределах такой системы второй закон полезен и многое объясняет. Однако во вселенной в целом он не соответствует действительности. Нет никакой «стрелы времени». Энтропия вовсе не обязательно возрастает. Естественные процессы могут быть обращены вспять. Причина не неизменно предшествует следствию. Концепция причин и следствий вообще не имеет смысла. Не существует ни причин, ни следствий, есть только события, происходящие спонтанно, а мы в своем сознании расставляем их в определенной последовательности — чтобы было понятнее.

— Нет, — бормочет Скейн. — Это безумие!

— Нет никакой четко организованной схемы. Все происходит беспорядочно.

— Нет.

— Почему вы так сопротивляетесь этой идее? Ваш мозг поврежден. В нем разрушен центр восприятия времени, узел, который люди используют для создания несуществующего порядка событий. Ваш фильтр времени сгорел. Для вас, Скейн, прошлое и будущее также доступны, как и настоящее: вы можете отправиться куда пожелаете, можете наблюдать события прошлого так, как они на самом деле происходили. Но вы не способны отказаться от прежнего образа мыслей. Вы цепляетесь за условный, энтропийный порядок вещей, даже утратив механизм для осуществления этого. И конфликт между тем, что вы воспринимаете на самом деле, и тем, что вы считаете необходимым воспринимать, сводит вас с ума. Так?

— Откуда вам столько известно обо мне?

Человек с лицом-черепом усмехается.

— Я получил такое же повреждение мозга много лет назад, из-за похожей перегрузки. И у меня ушли годы на то, чтобы примириться с новой реальностью. Вначале я был в ужасе, как и вы. Однако теперь я все осознал. Я свободно перемещаюсь с места на место. Поверьте, я знаю, что говорю, Скейн. — Хриплый смех,—

Впрочем, вам нужно отдохнуть. Комната, постель. Хватит ломать голову. Пошли. Спешить больше некуда. Вы там, где нужно, и скоро будете в полном порядке.

Добавим, что связь возрастания энтропии и течения времени это вовсе не директива; скорее, то и другое показывают нам, что будет происходить с природными системами во времени и каким должно быть упорядочение времени для серии состояний системы. Следовательно, во многих случаях мы можем упорядочить время относительно серии каких-то событий, используя связь время-энтропия без всякой ссылки на часы и величины временных отклонений от настоящего. В суждении «прежде-потом» мы часто делаем это на основе собственного опыта (порой не имея никаких серьезных знаний о законе возрастания энтропии): мы знаем, например, что если железо находится на воздухе, то его поверхность сначала чиста, а потом ржавеет, или что одежда высохнет после, а не до того, как повисит на жарком солнце.

Напряженная влажная ночь грозы и временных бурь. Лежа в одиночестве на огромной кровати отеля, в пяти километрах от фиолетового побережья, Скейн переживает целый ряд яростных фуг.

— Послушайте, я не допущу этого. Черепахи почти вымерли. Вы меня понимаете? Muerto. Perdido. Desaparecido. Я не ем черепах. Бросайте ее обратно. Бросайте ее обратно!

— Счастлив сообщить, что вы получаете право на вторую попытку, мистер Скейн. Долгой и счастливой новой жизни, сэр.

— Спускайтесь к ней. Сила ее воздействия обратно пропорциональна расстоянию в кубе, здесь вы не можете ее ощущать. Спускайтесь. Слейтесь с ней. Установите с ней связь, Скейн, установите связь!

— Показать вам мозаики? Помочь вам понять это удивительное здание? Всего доллар. Нет? Может, хотите поменять деньги? Хорошая цена.

— Прежде позвольте мне прояснить кое-что для себя. Этот человек увидит все, что есть в моем сознании? Получит доступ ко всем моим секретам?

— Я люблю тебя!

— Оставь меня!

— Вам никогда не приходило в голову, что причинно-следственная связь это иллюзия, Скейн? Утверждение, что существует последовательная цепочка событий, ложно. Мы сами придаем форму жизни, говорим о стреле времени, говорим, что существует движение от А через Г и К до Я, внушаем себе, что все линейно. Но это не так, Скейн. Это не так.

Завтрак на затененной веранде. Утренний свет придает деревьям ультрамариновый оттенок. Человек с лицом-черепом тоже здесь. Скейн внимательно вглядывается в иссохшее лицо. Может, он тоже иллюзия?

Прогулка к морю. Задолго до полудня они добираются до побережья. Человек с лицом-черепом указывает на юг, и они идут туда по берегу. Это нелегко — во многих местах песок смыт, приходится делать крюк от берега, карабкаться по кварцевым обрывам. Чудовищно старый человек неутомим. Остановившись передохнуть, они присаживаются на корточки на фиолетовой прибрежной полосе, сглаженной недавним отливом. Разговор о времени возобновляется, и Скейн слышит слова, которые более четырех лет эхом отдаются в его мозгу. Как будто все, что происходило до сих пор, было репетицией пьесы, и вот теперь он вышел на сцену.

— Вам никогда не приходило в голову, что причинно-следственная связь это иллюзия, Скейн?

— Я чувствую себя обязанным открыть ваш разум для света истины.

— Время — океан, и события приплывают к нам по воле случая, как вот это мертвое животное в волнах.

Скейн ни на йоту не отклоняется от сценария.

— Не могу согласиться с вами. Это дьявольская, хаотическая, нигилистическая теория.

— Как вы можете так рассуждать после всего, что пережили?

— Да, я продолжаю стоять на своем. Все мои переживания крое т психическое расстройство. Возможно, я безумен, но не вселенная.

— Все в точности наоборот. Вы лишь недавно обрели здравый ум и начали видеть веши такими, каковы они на самом деле. Беда в том, что вы не желаете признавать очевидность того, что начали ощущать. Ваши фильтры отключены, Скейн! Вы освободились от иллюзии линейности! У вас есть шанс показать свою гибкость. Учитесь мириться с настоящей реальностью. Откажитесь от глупого требования искусственного порядка для потока времени. Почему результат должен быть следствием причины? Почему деревья не должны превращаться в семена? Почему вы так вцепились в эту бесполезную, затасканную, достойную презрения систему ложной оценки опыта, если сумели освободиться от…

— Прекратите! Прекратите! Прекратите!

К полудню они уже за много километров от отеля и по-прежнему держатся как можно ближе к берегу. Местность неровная, с вкраплениями шероховатых скал, доходящими почти до самой воды. Поход изматывает Скейна даже больше, чем это бывало в его видениях. Несколько раз он останавливается, тяжело дыша, и спутнику приходится его подталкивать, чтобы заставить продолжить путь.

— Теперь не так уж далеко, — говорит человек с лицом-черепом. — Вы сможете. Шаг за шагом, шаг за шагом, вот так.

— Я выдохся, — говорит Скейн. — Эти холмы…

— Я вдвое старше вас и чувствую себя прекрасно.

— Вы в лучшей форме. Я много месяцев провел взаперти в космических кораблях.

— Это недалеко, — повторяет человек с лицом-черепом. — Около ста метров от берега.

Скейн тащится вперед. Жара страшная. Он вязнет в песке; глаза заливает пот; он переживает короткую фугу, прыжок в прошлое.

— Это здесь, — в конце концов говорит человек с лицом-черепом. — Посмотрите вон туда, в яму.

Скейн видит конический кратер и в нем золотистую амебу.

— Спускайтесь к ней, — говорит человек с лицом-черепом. — Сила ее воздействия обратно пропорциональна расстоянию в кубе, здесь вы не можете ее ощутить. Спускайтесь. Слейтесь с ней. Установите с ней связь, Скейн, установите связь!

— И это исцелит меня? Я стану таким же, каким был до своих несчастий?

— Если вы позволите ей исцелить вас, да. Она этого хочет. Такой, знаете ли, всецело и абсолютно добрый организм. Она расцветает, излечивая сломанные души. Впустите ее в свое сознание, позвольте ей найти поврежденное место. Доверьтесь ей. Спускайтесь.

Скейн трепещет, стоя на краю ямы. Существо внизу течет и клубится, становится сначала длинным и узким, потом высоким и толстым, затем возвращается к первоначальной округлой форме. Его цвет углубляется до почти алого, излучение приобретает желтоватый оттенок. Оно как будто потягивается и прихорашивается. Кажется, оно ждет Скейна. Кажется, оно жаждет встречи с ним. Это то, чего он так долго искал, переходя с одной планеты на другую. Человек с лицом-черепом, фиолетовый песок, яма, существо. Скейн сбрасывает сандалии. «Что мне терять?» Он садится на краю ямы, соскальзывает вниз и мягко приземляется прямо рядом с существом, которое ждет его. И тут же ощущает его мощь.

Что-то слегка задевает мозг. Похожее ощущение возникало в процессе обучения в первой жизни Скейна, когда инструкторы объясняли, как развивать его дар. Пальцы осторожно зондируют сознание. «Давай, входи, — мысленно говорит Скейн. — Я открыт». И тут же чувствует связь с существом в яме. Не выраженную словами. Двухсторонний поток неясных образов: картины проникают в мозг и истекают из него. Вселенная расплывается. Скейн больше не знает, где находится центр его эго. Он всегда воспринимал свой мозг как сферу с самим собой в центре, но теперь кажется, что мозг растягивается, принимает эллиптическую форму, а у эллипса нет центра, лишь два фокуса — один в его собственном черепе, а другой — где? — внутри этой мягкой амебы.

Внезапно он видит себя глазами амебы. Большой двуногий с телом на костной основе. Как странно, как нелепо! Тем не менее он страдает. Тем не менее ему нужно помочь. Он ранен. Он сломлен. Мы займемся им со всей нашей любовью. Мы исцелим его. И Скейн чувствует, как что-то растекается по обнаженным складкам и бороздам его мозга. Однако он не может вспомнить, человек он или чужеземец, имеет тело или лишен его. Их личности смешиваются. Он проходит через множество фуг, видит бесчисленные вчера и завтра, все бесформенные и бессодержательные; он не способен осознавать себя и понимать услышанные слова. Это не имеет значения. Все случайно. Все иллюзия. Расслабь узел боли, который ты сам завязал внутри себя. Прими. Прими. Прими. Прими.

Он принимает.

Он расслабляет.

Он сливается.

Он отбрасывает клочки собственного эго, этот тесный экзоскелет, и безмятежно позволяет произвести все необходимые корректировки.

Однако возможность термодинамического уменьшения энтропии в замкнутой системе — не имеет значения, насколько низка вероятность такой ситуации — выявляет дефект определения направления времени с точки зрения энтропии. Если изолированная система случайно проходит через уменьшение энтропии, мы должны сказать, что время «пошло вспять» — если наше определение стрелы времени основывалось на постулате возрастания энтропии. А если определять время, исходя из реального наступления событий и с учетом оценки величин временных отклонений от настоящего, никаких противоречий с феноменом уменьшения энтропии не возникает — он становится просто редкой аномалией среди физических процессов естественного мира.

Поднимается ветер. Летящий наверху песок пятнает серое небо. Скейн выбирается из ямы и ложится на краю, тяжело дыша. Человек с лицом-черепом помогает ему встать.

Эту серию образов Скейн видел согни раз.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает человек с лицом-черепом.

— Странно. Хорошо. Голова такая ясная!

— У вас был контакт?

— О да! Да.

— И?

— Думаю, я исцелился, — удивленно говорит Скейн. — Моя сила вернулась. Прежде я чувствовал себя каким-то… обрубленным. Какая-то мини-версия самого себя. А теперь… А теперь…

Он позволяет щупальцу сознания выскользнуть наружу и коснуться разума человека с лицом-черепом. Однако проникнуть внутрь не может.

— Вы тоже коммуникатор? — потрясенно спрашивает он.

— В каком-то смысле. Я чувствую ваше прикосновение. Вам лучше?

— Гораздо лучше. Гораздо. Гораздо.

— Как я и говорил. Вы получаете второй шанс, Скейн. Ваш дар вернулся. Благодаря нашему другу в этой яме. Им нравится быть полезными.

— Что мне делать? Куда идти?

— Что угодно. Куда угодно. Когда угодно. Вы можете двигаться вдоль временной линии, как пожелаете. Создавать управляемую фугу, так сказать. В конце концов, если время беспорядочно, если не существует жесткой последовательности событий…

— Да.

— Почему бы не выбрать ту последовательность, которая кажется вам самой привлекательной? Зачем цепляться за набор абстракций, доставшийся вам от прежнего «я»? Вы свободный человек, Скейн. Вперед. Радуйтесь. Вернитесь в ваше прошлое. Отредактируйте его. Усовершенствуйте. Ведь все течет, Скейн, все течет. Выберите любой момент, какой предпочитаете.

Скейн проверяет, насколько истинно сказанное человеком с лицом-черепом. Осторожно отступает на три минуты назад и видит себя, выбирающегося из ямы. Ускользает на четыре минуты вперед и видит человека с лицом-черепом, в одиночестве медленно бредущего по берегу. Все течет. Он свободен. Свободен.

— Понимаете, Скейн?

— Теперь да.

Он вырвался из когтей энтропии. Он хозяин времени, а это значит, что он хозяин самому себе. Он может игнорировать иллюзорные силы детерминизма. Внезапно ему становится ясно, что нужно делать. Он отстоит свое право на свободу воли, бросит энтропии вызов на ее площадке. Он покидает текущую временную линию и легко переносится в то, что другие называют «прошлым».

— Свяжись с Ниссенсоном, — приказывает он письменному столу.

Костакис мигает, явно взволнованный.

— Прежде позвольте мне прояснить кое-что для себя. Этот человек увидит все, что есть в моем сознании? Получит доступ ко всем моим секретам?

— Нет. Нет. Я тщательно фильтрую связь. До него дойдет исключительно суть той проблемы, которой он должен заняться. А до вас — исключительно его ответ.

— А если он не найдет ответа?

— Найдет.

— А если он впоследствии использует то, что узнает, в своих интересах? — спрашивает Костакис.

— Он связан обязательствами. Никакого риска. Давайте приступать. Смелее!

Письменный стол сообщает, что Ниссенсон, находящийся на другой стороне земного шара, в Сан-Пауло, готов. Скейн быстро вводит Костакиса в состояние восприятия и разворачивает кресло лицом к слепящему свету своей информационной системы. Вот момент, когда он может прервать осуществление сделки. Снова повернись лицом к Костакису, Скейн. Печально улыбнись и скажи, что связь неосуществима. Верни ему деньги, пусть идет к другому коммуникатору и калечит его разум. И живи себе дальше, здоровый и счастливый. Когда прежде Скейн в своих фугах бесконечное число раз возвращался к той сцене, именно в этот момент он безмолвно и беспомощно призывал себя остановиться. Но сейчас все в его власти, ведь это не фуга, не иллюзия смещения во времени. Он действительно переместился. Он здесь, но знает, что именно должно произойти, и он единственный Скейн, тот самый, действующий Скейн. Вставай. Откажись от контракта.

Он не делает этого. Вот как он игнорирует энтропию. Вот как он разрывает цепь.

Скейн смотрит на крошечные вспышки, искрящиеся и движущиеся: они подхлестывают его дар, усиливают электрические импульсы мозга, пока он не поднимается до энергетического уровня, позволяющего установить связь. Он начинает действовать. Протягивает одно из щупальцев своего сознания и подцепляет Ниссенсона. Другим ловит Костакиса. Подтягивает щупальца друг к другу. Он понимает, что рискует, но убежден, что справится.

Щупальца встречаются.

Из мозга Костакиса течет поток, описывающий метод пересылки материи и проблемы рассеивания луча. Скейн направляет его Ниссенсону, и тот начинает вырабатывать решение. Комбинированная сила двух разумов очень велика, но Скейн искусно отводит избыточный заряд и поддерживает связь, не прикладывая излишних усилий, соединяя Костакиса и Ниссенсона, пока они обсуждают свои технические проблемы. Скейн не вникает в то, каким именно путем их возбужденные сознания устремляются к ответу.

Eсли вы… Да, и потом… Но если… Понимаю, да… Это я могу… И… Может, мне следует… Мне нравится… Это приводит к… Конечно… Неизбежный результат… Такое вообще-то осуществимо? Думаю, да… У вас должно получиться… Я смогу. Да. Я смогу.

— Миллион благодарностей, — говорит Костакис Скейну. — Все оказалось просто, когда мы поняли, с какой стороны подойти к проблеме. Мне ничуть не жаль денег, которые я заплатил вам. Нисколько.

Костакис уходит, сияя от восторга. Скейн с облегчением сообщает письменному столу:

— Я решил позволить себе трехдневный отдых. Подкорректируй все назначения.

Он улыбается, широкими шагами пересекает офис, включает усилители и любуется замечательным видом. С кошмарами покончено. Прошлое подправлено. Перегорания удалось избежать. Потребовались уверенность в себе и понимание происходящих процессов.

Внезапно у него возникает знакомое ощущение надвигающейся временной фуги. Не успевает он вмешаться и перехватить контроль, как проваливается во тьму и мгновенно оказывается на планете с фиолетовым песком и деревьями с голубыми листьями. Оранжевые волны лижут берег. Он стоит в нескольких метрах от глубокой конической ямы. Глядит в нее и видит амебоподобное создание, лежащее рядом с человеческой фигурой. Чужеземная субстанция, похожая на желе, обволакивает человеческое тело. Он узнает в человеке Джона Скейна. Связь в яме завершается, человек начинает выбираться оттуда. Поднимается ветер. Летящий наверху песок пятнает серое небо. Он терпеливо наблюдает за молодым собой, вылезающим из ямы. Теперь он понимает. Круг замкнулся; узел завязан; петля тождества завершена. Он обречен провести долгие годы на Аббонданце-VI, постепенно старея и дряхлея. Он — человек с лицом-черепом.

Скейн выбирается на край ямы и лежит там, тяжело дыша. Он помогает Скейну встать.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает он.

Примечания

1

Синергия — совместное действие в результате соединения отдельных частей системы в единое целое.

2

Vice versa — наоборот (лат.).

3

Ницше Ф.Так говорил Заратустра. Перевод В. Рынкевича.

4

Джойс Д.Улисс. Перевод В. Хинкиса, С. Хорунжего.

5

Марло К. Трагическая история о докторе Фаусте. Перевод Е. Бируковой.

6

Элиот Т.С. Бесплодная земля. Перевод А. Сергеева.

7

Мэлори Т.Смерть Артура. Перевод И. Бернштейн.

8

Джойс Дж. Портрет художника в юности. Перевод М. Богословской-Бобровой.

9

Лаури М.У подножия вулкана. Перевод В. Хинкиса.

10

Паунд Эзра. Песнь I. Перевод Б. Жужунавы.

11

Йейтс У. Б.Леда и лебедь. Перевод Б. Лейви.

12

Джойс Дж. Улисс. Перевод В. Хинкиса, С. Хорунжего.

13

Блейк У.Тигр. Перевод К. Бальмонта.

14

Элиот Т. С.Бесплодная земля. Перевод В. Топорова.

15

Китс. Дж. Сонет, написанный после прочтения Гомера в переводе Чапмена. Перевод И. Ивановского.

16

Тем самым (лат.).

17

Способность к организации (фр.).

18

Братья (исп.).

19

Друзья (исп.).

20

Хватит! (ит.)

21

Вымершие. Редкие. Исчезающие (исп.).

22

Большие деньги (исп.).

23

Сукцессивность (в психологии) — развернутая последовательность протекания какого-либо процесса.

Content

Роберт Силверберг
В когтях энтропии

Примечания