Энтони Ричес

Твердыня тысячи копий

Джону, Кейти и Нику

Anthony Riches

Fortress of Spears

© Anthony Riches 2011

© Судакевич И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Рим, август 182 года н. э.

Первый из телохранителей молодого сенатора умирал медленно, не успев и наполовину извлечь меч из ножен. Выпучив глаза, цепляясь за раздавленное горло, он еще таращился на своего убийцу, когда тот, отвернувшись от павшего и обнажив обоюдоострый гладиус, встречал угрюмой улыбкой младшего из двух оставшихся мужчин.

Зловещая фигура появилась неожиданно, шагнув из-за угла на давно притихшую улочку, чья необъяснимая тишина насторожила бы человека поопытней. Первый же удар ребром ладони пришелся в кадык бывшему легионеру, который и сообразить не успел, что попал под атаку. Сенатор с оставшимся телохранителем в немом изумлении смотрели на своего спутника, пока тот корчился в агонии.

По стопам убийцы из тенистого переулка вышел еще один человек и лениво откинулся спиной на горячую от полуденного жара стену ближайшей лавочки. Его лицо не выражало ничего, кроме скуки. В отличие от своего более кряжистого товарища, чьи плечи и руки покрывал панцирь тяжелых мускулов, этот мужчина был высок и худощав. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала ласкающая слух учтивость, если не сказать вкрадчивость.

– Приветствую тебя, Тиберий Сульпиций Квириний. Не взыщи, но, сдается мне, ты допустил грубую ошибку, когда подбирал личную охрану на сегодня. Нанять кого-то из бывших легионеров – дело нехитрое и понятное, однако им лучше ведомо, как закидывать дротиками варваров, нежели как уберечься от опасностей городских подворотен. О чем с таким хрипом и свидетельствует твой человек. Я уж не говорю, каким боком может выйти тебе экономия, когда нанимаешь юнца для работы, где управится лишь зрелый муж. Разве я не прав, о сенатор Квириний, раз ты решился на прогулку по коварному кварталу, прихватив с собой лишь вот эту пару невинных ягнят?

Растянувшийся на камнях телохранитель предпринял последнее, отчаянное усилие вдохнуть сквозь размозженную гортань – и обмяк.

Квириний надменно выпрямился, пытаясь взглядом поставить на место тощего наглеца, хотя колени молодого аристократа и подрагивали.

– Во имя царства теней, да как ты смеешь! Кто ты такой, чтобы средь бела дня угрожать безоружному сенатору великого Рима?!

Худощавый улыбнулся во весь рот и картинно расставил руки.

– Ты хочешь знать, кто я такой? Я – Тиберий Вар Эксцинг, один из фрументариев[1] императора. А это мой соратник Квинт Секстий Рапакс, прозванный Хищником. Трудно поверить, но он преторианец и до сих пор не утратил вкуса к сворачиванию чужих шей – даже после заслуженного назначения на пост центуриона императорской гвардии. Что же касается нашей цели… Пусть ты и сенатор, но явно желторотый, не то давно бы сообразил, что вести себя надо осмотрительно.

Глаза преторианца, шагнувшего навстречу второму телохранителю, настороженно ощупывали мальчишескую фигурку. Кивнув едва ли не пятнадцатилетнему юнцу, он ткнул мечом в сторону мужчин в полном военном облачении, что живой стеной отсекали дальний конец улицы от любопытствующих зевак. Голос его был сиплым и грубым от бесчисленных команд, которые он привык отдавать в бою и на парадных смотрах.

– Что, щенок, никак решил храбрость показать? Вали, пока цел. Мои люди тебя не тронут – если, конечно, прямо сейчас бросишь меч и засверкаешь пятками. – Он подождал, следя за игрой чувств на почти детском лице. – Нет? – Едва не плача, «телохранитель» молча помотал головой, но так и не сдвинулся с места, то ли из гордости, то ли от страха. Преторианец усмехнулся. – Ну как хочешь. Да мои ребята все равно, поди, тебя прирежут. Забавы ради. А может, и оттого, что ты видел мое лицо. Кстати, сенатор, не хочешь к нам присоединиться? Ах да, ты же без оружия… На мой взгляд, только законченный глупец сунется в подобную ловушку, не прихватив с собой хотя бы крошечного лезвица, но, как говорится, кто не успел, тот…

И он шагнул вперед, небрежно отбив меч, вскинутый мальчишкой. Под его крепким кулаком хрустнули носовые хрящи юного упрямца. Без дальнейших помех и церемоний он вонзил свой гладиус в грудь беспомощной, не оправившейся от удара жертвы и сбил паренька навзничь, в быстро растекавшуюся лужу крови. Сенатор тем временем лихорадочно вертел головой, отыскивая путь к спасению. Однако двери и ставни всех лавчонок улицы был наглухо затворены, а убийца неторопливой, прямо-таки вальяжной походкой уже направлялся в его сторону.

Тут вновь заговорил высокий, в свою очередь пересекая булыжную мостовую, пока не очутился так близко, что сенатор смог разглядеть узкий шрам на левой щеке.

– Беда в том, сенатор, что своим болтливым языком ты приговорил не только себя одного. И я не имею в виду вот эту злосчастную парочку. Мне доложили, что у тебя есть молодая жена с младенцем, а коли так, боюсь, наш следующий визит будет по их душу. И сестры, говорят, имеются? Ах, отцы-сенаторы, когда же вы поймете, что если римский престол решает устранить угрозу, то выжигает все до последнего семени? Чтоб не осталось желающих искать отмщения.

Квириний беспомощно всплеснул руками; его голос дрожал от безысходности.

– А если я…

– Деньги? Нам? О-о, сенатор, тебе не хватит денег нас купить. Или, может, ты хотел воззвать к нашему человеколюбию? Сказать по правде, я сомневаюсь, есть ли оно у меня, зато за Хищника могу точно поручиться, что нет. Ему слишком сильно нравятся эти маленькие невинные развлечения, чтобы менять их на некое милосердие. Нет-нет, сенатор, думать о последствиях надо было раньше, еще до того, как ты заявился к преторианскому префекту Перенну с рассказом о виновнике смерти его сына. Дескать, убийца не кто иной, как беглый Марк Валерий Аквила, и что скрывается он под именем Марка Трибула Корва, а найти его можно в Тунгрийской когорте ауксилиев, несущей службу на севере далекой провинции, именуемой Британия… Взял и все это с ходу ляпнул.

Хищник тем временем чуть ли не носом уперся в лицо молодого аристократа, затем перевел взгляд вниз, на лужу урины, что растекалась вокруг чужих ступней. Покачал головой. В его голосе, теперь напоминавшем хриплый звериный рык, прорйзались нотки раздражения:

– А ну-ка возьми себя в руки! Где твое достоинство? Негоже мужчине встречать богов в таком виде!

Сенатор умоляюще вглядывался в жесткое, как гранит, лицо. Под тяжким грузом осознания близкой кончины у него подгибались ноги. Преторианец вскинул меч и многоопытной рукой погрузил его в шейную ложбинку у ключицы, бесстрастно следя, как Квириний медленно оседает на мостовую. Жизнь истекала из молодых глаз, как кровь, что алым родником хлестала из вспоротой артерии на белоснежный холст тоги.

Эксцинг скорбно покивал.

– Не перестаю удивляться, сколь многих людей может приговорить к смерти один неразумный болтун… Что ж, мой друг и соратник, надеюсь, у тебя еще много сил: ведь нас, боюсь, ждет долгий и хлопотливый вечер.

Глава 1

Британия, сентябрь 182 года н. э.

Поеживаясь от предрассветного холодка, дозорные не сводили глаз с черной пустоты леса и ждали только одного: чтобы восход солнца освободил их наконец от обязанности высматривать признаки готовящейся римской атаки. Самый юный из варваров не сдержал громкий зевок и изо всех сил потянулся, выгоняя из мышц ломоту, от которой не первый час страдал весь их крошечный – в три человека – отряд, после чего обратился к командиру:

– Я же говорил, нет там ничего, пусто на десяток миль. Латиняне разбили себе лагерь на равнине, за земляной обваловкой. Они не привыкли лазить по чащобам, словно лесные вепри. Пора бы нам возвращаться…

Едва различимый в сумраке, старший из троицы задумчиво кивнул, сам мучаясь нетерпением, когда же можно будет отогреть затекшие конечности у костра, а не прятаться в тени поваленного дерева, поджидая незнамо чего. Затем, упрямо помотав головой, он укоризненно выставил палец.

– Нам доверили следить за обстановкой по эту руку от становища, чтобы вовремя подать сигнал, едва хоть что-то услышим, пусть даже барсука в опавшей листве. И мы не сойдем с этого места, пока солнце не встанет над горизонтом, а наше зрение вновь не окажется надежнее слуха. А если кому-то это не по нраву, можете ползти обратно, но учтите…

Он встрепенулся на едва слышимый посвист, словно кто-то взмахнул боевым топором в доброй сотне шагов за спиной, где возвышался тын их племенного становища, и только потом сообразил, что какая-то незримая сила резко опрокинула младшего дозорного на бок. Из уха юноши теперь что-то торчало. В нос ударил сырой запах крови. Через долю секунды еще один из варваров отпрянул от поваленного ствола – не по своей воле. Заходясь стоном и кровавыми пузырями, он вскинул полные боли глаза, пока глубоко вошедшая в грудь стрела высасывала из него остатки жизни. Командир охранения сорвал с пояса охотничий рог, судорожно вдохнул полные легкие воздуха и… вздрогнул до пят, когда третья стрела раздробила ему ребра. Рог выпал из скрюченных пальцев в сухую листву, а сам мужчина, словно не веря собственным глазам, таращился теперь на короткий оперенный комелек, торчавший из его груди. Он не только видел, но и чувствовал, как хлещет кровь из страшной рваной раны. Поле зрения быстро стягивалось в точку. Ноги дрогнули, и он мягко осел на колени, успев в краткий миг между жизнью и смертью заметить какой-то силуэт, который беззвучно, словно призрак, надвигался на него из леса.

В одно мгновение и по-прежнему в полнейшей тишине тень очутилась возле умирающего варвара. Теперь стало ясно, что это высокий поджарый мужчина в сером плаще, с бледно отсвечивающим римским гладиусом в правой руке. Лицо, полускрытое поперечно-гребенчатым шлемом[2], было предусмотрительно вымазано болотной грязью, чтобы сливаться с рисунком подлеска, испещренного пятнами лунного света. Он ухватил шатающегося варвара за волосы и вскинул свой меч, готовясь нанести последний, завершающий, удар. На долю секунды заглянул в глаза бывалому воину, с привычной сноровкой полоснул по беспомощно обнаженной гортани, после чего неторопливо дал телу обмякнуть. На опавшую листву откинулась голова с остекленевшим взглядом, а мужчина просунул руку сквозь прорезь туники под пластинчатыми доспехами и, коснувшись нагрудного талисмана, едва слышно промолвил:

– Необоримый Митра дарует тебе путь к твоему богу.

С этими словами он нырнул под поваленный ствол и, заняв место погибших дозорных, принялся напряженно всматриваться в противоположную сторону, в частокол из заостренных бревен: нет ли каких признаков, что становище заметило неожиданную гибель трех соплеменников. В ночной тьме его карие глаза напоминали блюдца мрака, костяшки пальцев побелели на рукояти меча. После долгой паузы, в течение которой был слышен лишь шелест листвы, переворачиваемой несильным ветром, он оглянулся и легонько свистнул. Из подлеска, едва ли в сотне шагов от защитной ограды, вдруг выросла дюжина мужских фигур и перебежками присоединилась к своему товарищу у поваленного дерева. Все было проделано быстро и умело: воины с бесшумной ловкостью огибали пеньки, оставшиеся после постройки защитной ограды. Половина молчаливых воинов на первый взгляд принадлежала к заклятым врагам второй половины: косматые лохмы и длинные мечи у одних, стриженые затылки и короткие пехотные гладиусы у других. Выждав с минуту, один из варваров пригнулся к уху мужчины в сером плаще:

– Вот видишь, Два Клинка, я сказал правду. Они никогда бы не выслали дозорных наблюдать за опушкой, кабы не имелось способа быстро укрыться за тыном.

Римлянин согласно кивнул и зашептал в ответ:

– А коль скоро Кадир снял их бесшумно, у нас до сих пор преимущество внезапности. – За спиной варвара один из воинов, чей длинногребенчатый шлем выдавал в нем опциона[3], кивнул в ответ на скупую похвалу. Он только что закончил пристраивать свой лук поперек могучей груди и теперь извлекал гладиус из ножен, не сводя глаз с частокола по центру расчищенной поляны. – Но ты уверен, что тайный проход слева от нас?

Варвар кивнул без тени сомнения.

– Да. Двадцать шагов длиной, остается лишь выдернуть пару-другую клиньев. Ну а теперь, с твоего разрешения…

Из-за поясной перевязи он выхватил длинный охотничий нож и хлестким движением кисти перевернул его так, что серебристое лезвие теперь пряталось за предплечьем, ничем не выдавая своего присутствия. Командир-латинянин наставительно кивнул.

– Только чтоб быстро и тихо, Мартос. Еще успеем пошуметь, и очень скоро.

– Не тревожься, центурион Корв. За право намотать кишки Кальга на вот этот клинок я с радостью буду вести себя как овечка до конца моих дней.

Варвар обернулся к своим людям, и косматые воины подтянулись ближе.

– Их было трое. Один еще безбородый, затем старик, а последний мне почти одногодок. Поэтому… Ты и ты – пойдете со мной, но смотрите, чтоб ни гугу. Не то я вам…

И троица бесшумно скользнула вбок, тут же слившись с тенью грозного тына, что сплошной стеной окружал полевой стан варварской дружины.

Кальг, вождь сельговов и самопровозглашенный «повелитель северных племен», уже видел, что теряет позиции в этом споре и что не пройдет и минуты, как он безвозвратно утратит власть над ситуацией. Действовать следовало без промедления. Он был готов уже обратить свой меч против вениконского воеводы, который имел неслыханную наглость возразить Кальгу в его собственном стане, но вид полудюжины суровых воинов, кольцом огородивших своего предводителя, вмиг его отрезвил. К тому же сам Друст с тяжелым боевым молотом на плече был далеко не робкого десятка… Да, вождь сельговов мог находиться в личном шатре в окружении тысячи преданных ратников, но вот эта кучка безумцев с глазами-буравчиками прорвется вперед и убьет Кальга еще до того, как успеет очнуться обленившаяся стража.

Друст вновь яростно помотал головой и с презрением отмахнулся:

– Нет, Кальг, твоя война обречена, и по твоей же собственной вине. Племя вениконов не будет стоять плечом к плечу с твоими воинами, когда пришельцы всех нас загонят вон на те холмы. – Он вновь махнул рукой, на этот раз чуть ли не в двух пядях от лица вождя сельговов. – Мы свою часть этой войны отработали сполна. Теперь мы уходим назад, на свои земли, и пусть латиняне сами решают, стоит ли нас преследовать.

Он развернулся было на выход, но Кальг торопливо протянул вслед за ним руку:

– Я-то думал, что гордые вениконы под предводительством отважного Друста…

Воевода вихрем обернулся на прикосновение чужого пальца к рукаву грубой войлочной туники, и густоплетеные косицы его рыжей шевелюры взметнулись волной, на миг закрыв лицо. Он вскинул ладонь, вынудив своих людей застыть на месте, чтобы не натворить бед. Не обращая внимания на их пылающие взгляды, он подался вперед и, несмотря на весь кипевший в нем гнев, обратился к бывшему союзнику с непривычной сдержанностью:

– Ты думал о нашей гордости? Неужели? И задавался вопросом, способен ли Друст повернуться спиной к еще не законченной войне? Признаюсь, было время, и не так давно, когда я согласился бы с тобой. Некогда я считал тебя соратником, Кальг, мужчиной, с которым можно плечом к плечу гнать проклятых латинян с наших земель. Но теперь выслушай меня со всем тщанием, потому что больше предупреждений не будет. Если ты еще раз посмеешь коснуться меня, я спущу вот этих зверей, что притаились за моей спиной, и мы посмотрим, кто останется стоять: они или твоя паршивая охрана. Посмотрим, кому из нас и от чьей руки суждено умереть. Ты думаешь, я скудоумен? А, Кальг? Думаешь, я мимо ушей пропустил слухи о том, как ты предал наших братьев-вотадинов, когда они выиграли для тебя битву? Отчего же ты так поступил? Оттого, что их вождь взял в привычку не соглашаться с твоими замыслами? Или просто потому, что предательство тебе по душе? Моим людям оставалось только руку протянуть за верной победой, все равно что выщупать горячую, уже мокрую девку. Мы загнали римлян в реку, тысячу голов могли им снести в тот день, но Мартос со своими вотадинами – тот самый Мартос, которого ты сознательно предал и оставил латинянам на заклание! – обрушился на меня в переломный миг. Сердца моих воинов не успели отстучать сотню раз, как наш триумф обернулся кровавой баней! Даже римляне и те не поступают так со своими союзниками. Пусть по мне они хуже проказы, дружба с тобой не слаще. Она – сущий яд. Глупец, ты натравил на нас наших же братьев! Ты заплатишь за этот мерзкий грех собственной кровью! И кровью всех твоих сродственников!

Презрительно фыркнув, он порывисто развернулся и нырнул под полог, закрывавший выход из шатра, оставив Кальга смотреть себе вслед. Тут за спиной предводителя сельговов прозвучал чей-то негромкий, спокойный голос, чьи бархатистые нотки обволакивали беспощадную сталь смысла:

– Мой повелитель, ты должен остановить этого человека. Если он уведет своих людей на север, у нас не останется сил и на пару римских легионов, коли они решатся на приступ.

Кальг гневно обернулся, но его раздражение быстро сошло на нет, и он только устало кивнул, не сводя глаз с морщинистого лица. Старый советник давно доказал безошибочность своих предчувствий, пусть даже его наставления приводили порой к непредвиденным сложностям.

– Хорошо, Аэд, что ты предлагаешь? Мне перед ним на колени упасть? Нет уж, ищи себе другого шута, а я позориться не стану.

Старик незлобиво усмехнулся, разводя руки в стороны.

– Нет-нет, мой повелитель, ни в коем случае. Твоя непререкаемая власть превыше всего, она должна быть сохранена любой ценой. Я просто хотел напомнить, что Друсту можно бы кое-что посулить взамен…

Кальг нахмурился.

– Что, например? Чем вообще я могу убедить его остаться и вновь водить своих людей в битву?

– Посули ему хотя бы нечто такое, мой повелитель, чем ты владеешь едва ли дольше месяца, а посему вряд ли станешь жалеть, расставаясь… Нечто такое, что ты всегда сможешь забрать обратно, как только бриганты к югу от Вала сбросят со своей шеи римский сапог и, влившись в твое войско, доведут его до несокрушимых размеров…

Кальг задумчиво кивнул, понимая, о чем говорит старик.

– Да…

Он торопливо выскочил из шатра, чтобы догнать вениконского воеводу.

Прошло немало молчаливых минут, пока один из людей Мартоса не вынырнул вновь из сумрака, чтобы жестом показать: путь-де свободен. Остальных воинов отряда Марк повел сам, низко пригибаясь к траве. Почти бегом они преодолели неширокую просеку между поваленным деревом и тыном, где без особого труда обнаружили брешь – точь-в-точь как обещал Мартос вчера вечером на сборе старших офицеров легиона. В этом месте частокол круто изгибался, и, если смотреть изнутри, брешь была почти неразличима.

– Дайте мне один-единственный контуберний[4] первой линии, и я смогу здесь обороняться от целого легиона…

Марк бросил взгляд через плечо и убедился, что сразу за ним стоит один из его людей. Незамазанная полоска кожи от правой брови до подбородка резко выделялась своей белизной на фоне темного от грязи лица. Хотя этот воин и не принадлежал к числу наиболее опытных лазутчиков, он наотрез отказался отпускать центуриона в компании одних лишь варваров. Марк стянул с головы шлем и передал его солдату.

– На-ка, Шрамолицый, надень да займись делом. А я пойду разыщу Мартоса. Закрепи веревки и по моему сигналу будь наготове встретить когорту, чтобы указать направление атаки.

Недовольно морщась, ауксилий кивнул.

– Когда лезешь в гнездо синеносых с такими провожатыми, – он мотнул головой в сторону вотадинов, – совсем не помешает выглядеть под стать им.

С этими словами он извлек из-под кольчуги небольшой сверток и кинул его Марку. Развернув тряпицу, тот обнаружил ворох спутанных волос и уставился на него с брезгливым любопытством.

– Это…

– Да чистые они, чистые. Я сам кожу прополоскал в реке, недели не прошло. Надевай спокойно.

У Марка ползли мурашки по спине, пока он надевал чей-то недавно срезанный скальп. Тряхнул головой, рассыпая волосы по плечам. Шрамолицый прищурился на него из темноты.

– И родная мать не узнает… Только верни потом, ладно? Тут один парень из Шестой центурии мне за них десять денариев сулил.

Держа гладиус наготове, Марк протиснулся сквозь брешь в ограде и обнаружил, что варвары-лазутчики уже стаскивают тело последнего из часовых в канаву глубиной локтя четыре, окружавшую становище сразу за тыном. Обернувшись, Мартос ухмыльнулся и затряс головой при виде римского офицера с чужой шевелюрой на макушке.

– А что, неплохо. Ты вообще в неправильном месте родился: надо было к северу от границы.

Марк вернул гладиус в ножны и полой плаща прикрыл его рукоять с навершием в форме орлиной головы из золота и серебра.

– С лазом все в порядке?

Варвар кивнул.

– Да. Я же говорил, что по всем четырем сторонам они устроили потайные ходы, а этот я в свое время запомнил. Полотно из подрубленных бревен шагов в двадцать длиной, держится у верейных столбов на честном слове и клиньях, чтоб не обвалилось, если какой-то олух невзначай прислонится. Мы клинья вынули, так что твоим людям всего-то осталось набросить веревки да хорошенько дернуть. Заодно отличные выйдут мостки через ров. Ну а сейчас, если ты готов, пора проведать Кальга.

Марк кивнул, оглядывая спящий стан варварского племени. Скопище шалашей и шатров терялось в предрассветной мгле, лишь кое-где мелькали огоньки костров, оставленных для сторожевых нужд.

– Думаю, найдутся и те, кто не спит даже в такой час.

Мартос согласно качнул головой.

– И не сомневаюсь. Им известно, что легионы разбили лагерь на ближайшей равнине, так что атака может начаться когда угодно, хоть сегодня. Кто-то будет дрыхнуть без задних ног, а кто-то наверняка глаз не сомкнет от страха. Но мы с тобой уверенно пойдем в шатер Кальга, и даже неспящие решат, что не видят ничего необычного: всего-то пара соплеменников исполняют чей-то приказ. Идем же.

Полудюжина варваров кольцом окружила римского офицера, следуя за своим вожаком, пока тот, ничуть не таясь, направлялся в самое сердце вражеского стана, пусть и охваченного дремотой. Где-то через минуту они взяли левее и, оставив спасительный лаз в тыне позади, принялись взбираться на отлогий холм, пока Мартос не вскинул кулак. Он осмотрелся кругом и затем шагнул в тень большого шатра, призывно махнув рукой. Когда все оказались рядом, Мартос едва слышно зашептал:

– Вот он, шатер Кальга. Там обязательно стража при входе, так что резать их будем молча. Только учтите: Кальг – мой.

Он взглядом окинул лица своих людей, а когда удостоверился, что они все отлично поняли, вонзил кинжал в полотнище и одним движением рассек его до земли, открывая длинную прореху в жесткой холстине. Первым внутрь нырнул Марк с обнаженным гладиусом – и обнаружил, что просторный шатер едва освещен жалкой парой масляных плошек. Единственный обитатель, какая-то согбенная и явно немолодая фигура, стоял спиной, так что Марк одним прыжком преодолел расстояние в пару шагов и локтевым сгибом обхватил лицо мужчины, зажав ему рот грубой шерстью плаща поверх железного наруча-накладки.

– Запахните разрез и присматривайте за входом.

Два воина тут же кинулись исполнять негромкий приказ Мартоса, пока их предводитель неторопливо обходил пленного спереди. Тот вздрогнул под беспощадным взглядом вотадинского князя, и Марк немедленно усилил хватку, чтобы не допустить крика о помощи. Впрочем, по тому, как старик вжался Марку в грудь, чувствовалась полная покорность судьбе и инстинктивное желание оказаться подальше от кошмара, который развертывался перед ним наяву. Мартос вскинул нож и принялся в такт словам прихлопывать лезвием по щеке старика.

– Аэд. Не тебя мне надо, хотя для начала сойдет. Я пришел за твоим хозяином, а наткнулся на древнюю тварь, которая гадит своим ядом прямо в голову Кальга. Не сомневаюсь, это ты его надоумил бросить мой отряд под копыта римской кавалерии в битве при Белой Крепости, чтобы они нас порубили в отместку за гибель своей когорты. Но почему? А чтобы убрать меня с пути, чтобы Кальгу никто не мешал прикончить моего дядю и прибрать к рукам наш край. – Он упер кончик лезвия в дряблый мешочек под нижней челюстью Аэда и давил до тех пор, пока на морщинистую шею и одежду советника не брызнула кровь. – Так что сейчас я князь без народа, за что тебе спасибо. Моя семья либо полностью перебита, либо выносит такие страшные муки, что пожелать им я могу только смерти. Не трать время на свои обычные увертки, потому что если я не получу быстрый и точный ответ, то вспорю тебе брюхо и пущу в таком виде гулять. Кальг. Где он?

Друст во второй раз рассмеялся в лицо Кальгу. В его глазах метались искры веселого недоумения.

– Страну вотадинов? Мне?! С таким же успехом ты мог бы посулить луну. – Он повернул голову к своим людям и показал в сторону северной линии тына. – Уже брезжит, пора уходить. Эй, ты! Быстро с донесением на холм. Пусть отворяют заграду, и чтоб отряд был готов к маршу!

Вновь обернувшись к Кальгу, он упер руки в боки:

– Вотадины давно смотрят латинянам в рот. Их бабье, что почище, обвешалось украшениями с юга, а мужчины разжились мечами, чья кромка куда острее, чем у наших местных поделок. Если мы займем Динпаладир, то уже через месяц заявится какой-нибудь легион, сметет катапультами тын, а нам всем перережет глотки. Латинянам нравится торговать с вотадинами, а через них и с остальными пентюхами как ты, так что не думай, что они запросто откажутся от легких денег. Словом, Кальг, нет. Ты в свое время прибрал себе вотадинские земли, вот сам и обороняй. А хочешь – уноси ноги да забейся в нору подальше, когда они снесут ворота и пожалуют по твою душу. Я-то хоть сейчас могу укрыться в своих наделах, за старым северным валом, и они меня не тронут, раз уж знают, что так им проще. Может статься, даже подарки пришлют, чтоб я не совал носа за вал и держался подальше от их дел. Но ты, Кальг, ты разрушал их форты и убивал их солдат. Можешь бежать хоть на край земли, они не бросят тебя преследовать. На твоем месте я бы…

Его глаза вдруг сузились на чей-то крик из-за спины хозяина стана. К этому звуку присоединился другой голос, и через мгновение воздух наполнился внезапными воплями агонии. Друст обернулся и проревел своим людям:

– Чего раззявились, олухи! Ломай ограду, пора убираться!

Первый же солдат-сельгов, что проник в шатер, умер беззвучно. Его глотку в один миг вскрыл охотничий нож вотадина, которого раззява оттолкнул, врываясь внутрь. Сельгов сделал еще пару-тройку шагов на ватных ногах, заливая грудь собственной кровью и шумно освобождая кишечник в штаны из грубой тканины, после чего наконец рухнул ничком на пожухлый дерн.

– Владыка! Там латиня…

Второй ратник еще откидывал входной полог, возбужденно выкрикивая тревожную весть, как убийца его соплеменника тычковым ударом всадил нож ему в живот, вспарывая подвздошие до хребта и вываливая на свет ком осклизлых кишок. Из перекошенного рта вырвался хриплый стон, и сельгов упал на колени. Мартос тряхнул побелевшего от ужаса старика.

– Все, уходим. Марк, отпусти-ка его…

Римлянин отшагнул назад, и Аэд еще толком не успел сообразить, что лицо обдал поток прохладного воздуха, как вдруг резкий толчок в спину послал его вперед, насаживая на нож Мартоса. По телу прокатилась волна резкой боли. Бросая взгляд вниз, Аэд увидел торчащую из живота рукоять, зажатую в могучей деснице вотадинского князя. В тот же миг Мартос протолкнул лезвие в нижний отдел брюшины, свирепо провернул и выдернул. Обтер клинок об одежду старика. Из раны хлынул теплый поток, и воздух заполнился металлическим привкусом крови с легкой протяжкой из свежих экскрементов. Старый советник согнулся пополам, не в силах даже простонать от страшной боли.

– Издыхай, Аэд. Только чтоб медленно.

Мартос призывно махнул рукой в сторону прорези в тыльной части шатра, а сам подобрал с пола небольшой деревянный ковчежец, что стоял в ногах тюфяка Кальга. Откинув крышку, он заглянул внутрь, затем наклонил ящичек, показывая полость Марку:

– Я так и думал. Сплошная писанина. Может, личные письма Кальга чего-то и стоят, особенно если их отдать твоему трибуну…

Он небрежно швырнул ковчежец в руки одного из ратников, и сквозь заднюю прореху ватага выбралась под бледные лучи рассвета. Марк тут же взялся оценивать обстановку, отлично понимая, что, как только будет обнаружено присутствие римского офицера, их вмиг окружат. Тем временем из шалашей повсюду вылезали сельговы и разбирали оружие, толком еще не понимая, что в их гущу затесались лазутчики. До момента истины оставались считаные секунды.

– Все, хватит прятаться! За мной!

Он обнажил гладиус и ринулся меж шалашей в сторону тына, где уже должны были поджидать его люди. В спину ему дышал Мартос со своими воинами. Импровизированный парик свалился с макушки, открывая взору коротко стриженные черные волосы, и какой-то сельгов, оказавшийся у Марка на пути, изумленно вытаращил глаза на такое диво. Он уже готов был проорать тревожный клич, когда гладиус римлянина вспорол ему глотку, а мчавшийся следом воин Мартоса плечом бросил незадачливого сельгова в стенку соседнего шалаша, даже не удосужившись замедлить бег. Сейчас за ними летел хор встревоженных криков, заставляя насторожиться тех, кто находился впереди, пусть причина переполоха еще не была понятна. Варвары становища крутили головой, машинально протягивая руку за оружием, пока их заспанные глаза пытались отыскать источник сумятицы.

Мартос нагнал центуриона и, напрягая каждую жилу своего мощного тела, постарался удержаться вровень с человеком, который лишь несколько дней назад был его врагом. На их пути уже собралась кучка сельговов, потрясавших мечами. До стычки оставались считаные мгновения.

Марк на ходу перекинул гладиус в левую руку, вытащил из ножен длинный кавалерийский меч-спату и с воинственным криком врубился в самую гущу варваров. Он отбил спатой нацеленное копье, поднырнул под чужой взметнувшийся клинок и рассек ногу его владельца, юлой развернулся влево, сметая преграду двойным перекрестным взмахом острого как бритва железа. Мартос подхватил его почин, рубя сельговов направо и налево с такой жуткой яростью, что враги разлетались в стороны.

Люди вотадинского князя тем временем старались любой ценой защитить своего воеводу. Какой-то сельгов попытался сразить Марка ударом тяжелого двуручного меча, но центурион принял его на спату и, отводя инерцию удара в развороте через правое плечо, левой рукой всадил гладиус меж ребер варвара, снова крутанулся, выдергивая лезвие, и подсек соседнего ратника спатой по низкой дуге, одним движением перерезав тому оба ахиллесова сухожилия. В схватку вклинились еще два сельгова, и Марк обернулся было их встретить, но даже сам вздрогнул, когда мимо его виска просвистел чей-то дротик и сшиб навзничь одного из нападавших. Тот только успел глаза закатить. Второй враг замахнулся мечом… для того лишь, чтобы тяжело откачнуться, когда ему в шею впилась стрела, вылетевшая со стороны вотадинов.

Кто-то бесцеремонно ухватил молодого центуриона за ворот кольчужной рубахи-лорики и выдернул из гущи схватки. Сейчас жиденький строй из четверки последних ратников Мартоса да оставшихся в живых людей Марка оказался напротив массы разъяренных сельговов. Кадир и оба его товарища-хамианца деловито спускали с тетивы стрелы с такой сноровкой и глазомером, что толпа врагов не успевала пополняться, хотя к ней сбегались все новые и новые варвары. Кучка легионеров против воинственной, но пока что нерешительной толпы. Марк круто развернулся в сторону чьей-то подлетевшей фигуры. Шрамолицый, а это был он, даже отпрянул, прочитав выражение глаз своего командира.

– Центурион, потом меня прикончишь, а сейчас…

Не успел он договорить, как участок бревенчатого частокола длиной с добрых двадцать шагов со страшным грохотом обрушился в тылу сбежавшихся варваров. Сквозь оседающую пыль Марк увидел, как римские солдаты, отбросив веревки, которыми только что повалили изрядный кусок тына, обнажили оружие и через секунду сформировали сплошную стену из щитов. Перед строем возник поджарый центурион и, вскинув меч, издал зычный боевой клич, прокатившийся над всем станом:

– Тунгры, вперед!

Кальг со все растущим испугом пялился в дальний конец становища, вслушиваясь в звонкие голоса труб и рожков, которые, как ему было отлично известно, предвещали немедленную римскую атаку. В темно-лиловом предрассветном небе вдруг вспыхнули яркие полосы, когда полдесятка пылающих горшков с зажигательной смесью взметнулись над южным частоколом. Раскалываясь об землю, они выплескивали лужи огня на людей и шалаши. Друст, стоявший позади Кальга, понимающе ухмыльнулся, ничуть не удивившись ходу событий:

– Латиняне уже внутри твоего стана, Кальг. Все, игра кончена.

Он кивнул самому крупному из своих телохранителей и выразительно шлепнул себя по затылку. Мужчина сделал пару шагов вперед и мощным кулаком, будто кувалдой, хватил Кальга по черепу за ухом. Вождь сельговов в беспамятстве рухнул наземь, чуть подергивая конечностями.

– Молодец, Маон. Теперь свяжи его, как свинью, да не забудь про кляп. Мы эту падаль придержим как козырь, на случай, если к нам в дом постучатся латиняне. – Друст отвернулся от жалкого зрелища. – Уходим, пока они не отсекли северный ход и не сдавили нас щитами!

Развернувшись, ратники быстрым шагом принялись взбираться на отлогий скат к северной части тына, где уже виднелась зияющая дыра под стать той, которую проделали римляне с восточного края. Друст огляделся в поисках личного прислужника и наконец увидел суетливую фигурку, несущуюся к шатру воеводы, явно намереваясь спасти наиболее ценные вещи хозяина. Вождь вениконов усмехнулся при виде такого усердия:

– Очень мудро. Тем более что я содрал бы с тебя кожу, поступи ты иначе.

Он отвернулся, ничуть не сомневаясь, что челядинец выберется из становища с арьергардным отрядом, а сам побежал к пролому в частоколе, решив лично присмотреть за тем, чтобы никто не перекрыл путь отхода, пока все ратники не окажутся в лесу, в безопасности. Позади него, в воеводском шатре и скрытый от глаз сотен людей, стекавших по склону, упавший на колени раб лихорадочно сгребал самые ценные вещи господина в мешок из козлиной шкуры. Он уже протягивал руку за главнейшим сокровищем, когда исполинская спица, пущенная из баллисты, пронзила шатер и насадила на себя тщедушного человечка, забрызгав дальнюю полотняную стену алыми потеками артериальной крови. В глазах невольника помутилось, но он все же успел зажать в окостеневающем кулаке сверкающий золотой обруч. Последним ощущением несчастного был холод железного наконечника, пробившего его сердце.

Марк со своими воинами освободил путь атакующим тунграм, и фронтальная центурия когорты тут же оставила их позади строя, углубляясь в стан врага. При этом она быстро разворачивала фланги, чтобы удлинить стену щитов на случай контратаки варваров. По стопам этих солдат двинулась вторая центурия, забирая больше влево. Их командир на бегу подарил Марку мимолетную улыбку и тут же вновь принялся выкрикивать команды. Третья центурия разворачивалась на правом крыле. Не прекращая расширять строй, когорта ощетинилась лесом копий, готовясь колоть тех сельговов, кто замешкался перед лицом беспощадного натиска. Тем временем сквозь брешь в тыне шли и шли новые центурии, все так же развертываясь веером, чтобы закрепиться во вражеском стане. Марк, отсалютовав мечом примипилу[5] когорты, обменялся с ним рукопожатием, не сводя глаз с легионеров, чья лавина продолжала затекать внутрь по перекинутому бревенчатому настилу.

– Кажется, я сроду не испытывал такой радости при виде твоего лица, примипил.

На это старший по званию лишь угрюмо усмехнулся и жестом потребовал отойти подальше, освобождая путь очередной центурии, с грохотом взбегающей по настилу, откуда легионеры соскакивали на землю и устремлялись в бой. Друг Марка и офицер-соратник по имени Руфий подмигнул товарищу, не опуская жезла, которым приказывал Шестой центурии идти на приступ. Голосом, охрипшим за четверть века, отданные римской армии еще до службы среди тунгров, Руфий не мешкая разворачивал строй.

Из-за нащечников шлема примипила Фронтиния торчал лишь нос да подбородок. Старший центурион вглядывался в варварское становище, где огонь перекидывался с одного шалаша на другой под градом все новых зажигательных горшков. Пламя пожара метало отсветы на толпу сельговов, сгрудившихся для отражения атаки.

– Неплохая работенка, центурион Корв. Сейчас мы прикончим это синеносое отребье раз и навсегда. Твоим ребятам тоже есть дело. Принимай вон тот холм, сомкнешься там с левым флангом предыдущей центурии. А пока что наши «топоры» займутся этим заборчиком, чтобы даже трусливым дорогостроителям из Шестого легиона[6] было не боязно к нам присоединиться. А-а, вон и твоя сотня пожаловала…

Он показал на расчищенный участок между тыном и лесом, и Марк, проследив за его вытянутой рукой, увидел свою Девятую центурию. Сбоку от ауксилиев размашисто вышагивал одноглазый начальник караула – тессерарий, чей посох с бронзовым набалдашником принадлежал на самом деле Кадиру, заместителю Марка. Во главе центурии, как и полагается, шел Морбан, бессменный знаменосец-сигнифер Девятой. Марк отсалютовал примипилу и, ответив на приветствие тессерария, принялся раздавать указания солдатам. Кадир, в свою очередь, забрал посох и занял привычное место позади центуриона.

– Отлично сработано, Циклоп. Всем подтянуться! Принимаем влево и двигаемся вдоль частокола, пока не сомкнемся с соседями справа. Затем разворачиваемся и наступаем единой шеренгой с ними!

Он рысцой припустил в голову центурии и повысил голос, силясь перекричать грохот солдатских сандалий[7] по бревенчатому настилу:

– Морбан! Веди их влево! На холм!

Сигнифер резким кивком показал ему, что понял, и в свою очередь проорал долговязому трубачу, который не отставал от него ни на шаг:

– Дуй, сукин ты сын!

Пронзительная нота заставила всех вскинуть глаза, и Морбан наклонил штандарт влево. Марк вновь перешел в голову центурии, обернулся лицом к солдатам и выставил гладиус, показывая направление.

– За мной!

Он спрыгнул с настила, присматривая за тем, как Морбан ведет людей на холм. Убедившись, что направление взято верно, Марк развернулся, набрал полные легкие воздуха и что было духу сам припустил по склону, обгоняя фронтальную шеренгу. Он решил сделать вид, что не замечает, как Циклоп самовольно покинул строй, чтобы бежать следом. Главное сейчас – разглядеть сквозь дым предыдущую центурию, а с защитными инстинктами, которые Циклоп питал к своему командиру, все равно никакой бранью не совладаешь.

Пробираясь по полю боя, затянутому вонючими клубами дыма, Марк вдруг выскочил на свежий воздух и потрясенно замер. Та центурия, что захватывала холм перед ними, напоролась на многосотенную варварскую орду. Явно обреченные ауксилии отчаянно отбивались от рассвирепевших врагов, которые врубались в уже поддающийся строй. Солдаты один за другим падали в размокшую глину, где их добивали мечами и копьями. На глазах Марка центурион-соратник, чьи черты скрывал дым, с яростным ревом бросился в первые ряды, сражаясь за спасение своего отряда. В горле у Марка хрипло заклокотало от гнева, и он сжал рукоять спаты.

– Нет!

Марк обернулся и встретил суровый взгляд одноглазого тессерария.

– Нет смысла. Ему уже не помочь, да и себя погубишь. Лучше бросить ребят вон на тот край, спасем хотя бы оставшихся.

Марк медленно кивнул и повернулся спиной к кровавой сцене. Когда он заговорил, голос его был вновь полон твердости:

– Ладно, Циклоп. Возвращайся в строй.

Он побежал сквозь дым вниз по склону и за суматохой мыслей едва не сшиб с ног подскочившего Морбана.

– Через двадцать шагов уводи их вправо и разверни лицом к высотке. Но сигналить молча, без рожков!

Сигнифер кивнул и заторопился дальше вверх, а Марк выдернул за плечо какого-то солдата из марширующей шеренги и прокричал ему на ухо:

– Гони к подножию, найдешь там примипила! Скажешь, мол, у нас тут центурию порвали, пусть срочно шлет подкрепление! Пошел!

Он толкнул парня в спину, а сам обернулся к марширующей колонне. Морбан, еле видный сквозь дым, держал свой сигнум горизонтально над макушкой на вскинутых руках, показывая металлическим древком вправо.

– Шрамолицый! Проследи за их разворотом!

Ветеран браво отсалютовал и бегом присоединился к Морбану, чтобы замереть на месте, когда знаменосец наконец развернет Девятую по фронту напротив врага, коль скоро в колонном строю центурия была особенно уязвима с флангов. Солдаты послушно делали крутой поворот вправо, понятия не имея, в чем дело. Тем лучше, подумал Марк, секунд через десять сами все поймут. Он обернулся к своему заместителю и показал рукой в сторону затянутой дымом верхушки холма.

– Кадир, в сотне шагов от нас с полтысячи варваров, одну центурию уже смяли. Как только мы выйдем за дымовую завесу, они накинутся на нас будто псы на сырое мясо. Так что давай-ка мне посох, а сам со своими людьми берись за луки. Валите любого, кто мало-мальски похож на начальника, в особенности если на нем что-то из золота или он орет на других больше обычного.

Рослый хамианец отдал Марку двухметровый шест опциона с бронзовым набалдашником, снял с плеча лук и буркнул какую-то команду на арамейском, обращаясь к десятку своих соплеменников, которые маршировали в рядах Девятой центурии. Марк мельком оглядел колонну, дождался, пока последний из ауксилиев не сделает поворот, и уже тогда выкрикнул в полный голос:

– Девятая-я… СТОЙ!

Колонна замерла. Людей все больше затягивало густым дымом от пожарища; раздался кашель, многие принялись отплевываться.

– Нале-ВО! В боевую линию… СТРОЙСЯ!

Солдаты выравнивали шеренги. Фронтальный ряд вскинул щиты и выставил копья, задняя цепь подтянулась ближе к впереди стоящим, чтобы, ухватившись за их пояса, сформировать подпорную стенку, если вдруг начнется рубка.

– Девятая-я…

Голос Марка проплыл над коротким двухрядным строем, смешиваясь со звоном битвы справа и трескучим гулом пылающих шалашей.

– Как пойдем вперед, в сотне шагов отсюда наткнетесь на остатки другой центурии. Им коварно ударили во фланг, пока они были на марше. Но мы к этому уже готовы. Вас вооружали и обучали именно для такой работы. Каждый из вас стоит дюжины синеносых скотов. Идите и убейте тех, кто вырезал наших братьев! Держитесь, подкрепление на подходе! В атаку-у… МАРШ!

Центурия двинулась вперед слаженно, как один человек. Хотя в руках у Марка был посох Кадира, которым он мог бить отстающих промеж лопаток, подгоняя их вперед, молодой центурион скоро понял, что это не потребуется. Пройден десяток шагов, вот уже два десятка, а конца серой пелене и не видно. Глаза резало дымом, все сильнее болели легкие – и вдруг тунгры очутились на открытой возвышенности, откуда отлично просматривалась картина гибели предыдущей центурии.

Склон был усеян телами в точно таком же снаряжении, что носили и солдаты Девятой; их доспехи тускло отсвечивали пятнами серого металла, вдавленного в раскисшую глину варварского становища. Кое-кто из смертельно раненных до сих пор подавал признаки жизни, но в гуще трупов уже сновало с полдесятка сельговов с потемневшими от крови мечами. На глазах Марка ближайший из них замахнулся, готовясь отправить к праотцам очередного беспомощного римлянина, однако со стороны Кадира донесся звон отпущенной тетивы. Стрела опциона попала точно в шею, и захрипевший сельгов, дрыгая ногами, повалился рядом со своей недобитой жертвой.

Парочка его соплеменников, стоявших ближе всего, вскинули глаза – и у них отвисли челюсти при виде невесть откуда взявшейся, совершенно свежей центурии. Их изумление, впрочем, было недолгим: люди Кадира сняли врагов со сноровкой, не уступавшей искусству опциона. Усилием воли заставляя себя забыть про погибающих тунгров, чьи тела устилали весь холм, Марк продрался сквозь фронтальную цепь и окинул поле битвы цепким взглядом, высматривая сельговов. Под порывом утреннего ветра дымная завеса колыхнулась вновь, приоткрыв на мгновение картину боя, что шел ниже по склону на правом фланге от Девятой. Строй тунгров находился под непрерывной атакой варваров, которые, превосходя римлян раза в три по численности, к тому же кидались на легионерскую линию щитов с бешенством загнанных в угол, понимая, что в случае неудачи их ждет смерть. Не успел дым затянуть картину побоища, как у Марка екнуло сердце: он сообразил, чту именно варвары насадили на копья, которыми потрясали перед тунграми.

Перекатывая желваки на скулах, центурион обернулся к своим людям и с пылающим взором рявкнул:

– Девятая-я… напра-ВО!

Затаив дыхание, Марк следил, как его солдаты неуклюже разворачиваются на месте, чтобы встать лицом к низине. Хамианцы опять замешкались, так и не успев толком усвоить пехотную дисциплину за ту неделю, что минула после их появления в центурии. Впрочем, соседи не дали им окончательно растеряться и где дружеским советом, а где и оплеухой сориентировали новичков, которых лишь пару-тройку дней назад считали обузой. Несмотря на злость, Марк даже усмехнулся, признавая за новобранцами заработанный статус. Сеча на Красной Реке показала, чего они стоят, когда брод атаковала вениконская орда.

Не прошло и минуты, как строй смотрел в сторону дымчатой пелены, заглушавшей вопли и шум битвы. Солдаты встревоженно поглядывали на командира, а тот, помрачнев лицом, вытаскивал из-за пояса оба меча. Морбан, освобожденный от роли указателя поворота, мчался к своему месту в задней цепи. За ним как на привязи следовал и трубач. Марк вновь повысил голос, накачивая самого себя перед атакой.

– Девятая центурия! Там внизу – ваш враг, прячется за дымом! – Кое-кто из солдат, заметил он, переводил его слова соседям, плохо знавшим латынь. – По моей команде шагом спускаемся по склону. Учтите, видимость хуже некуда, но мы найдем их по запаху. Потому что, когда мы невесть откуда возьмемся у них за спиной, они точно обделаются!

В шеренгах раздался смех; у этих солдат жажда крови читалась в распахнутых глазах и раздутых ноздрях. Остальные стояли по большей части с каменными лицами, обуздывая крайнее волнение, коль скоро до схватки явно оставались считаные секунды.

Марк кивнул трубачу, и тот выдул звонкий и чистый сигнал атаки.

– Девятая, ВПЕРЕД!

Когда обе цепи начали спуск, Шрамолицый сунул один из своих дротиков соседу сзади.

– Эй, ты! Вернешь, как только я кину первый, понял? И не жуй сопли, не то я с тобой интересно побеседую, когда мы разделаемся с этими вонючками. – Ближайшие солдаты невольно хмыкнули, хотя и успели привыкнуть к ворчанию вечно ершистого ветерана. А тот, не сводя глаз с дымной завесы впереди, смачно харкнул на землю. – Хорош скалиться! Дротики к броску!

Шагов через тридцать центурия наконец уловила первые силуэты врага в мимолетном разрыве между клубами. Превосходящие численностью варвары, судя по всему, изрядно наседали на тунгров. По сравнению с тем, что Марк видел ранее, плацдарм сильно уменьшился. Еще через десяток шагов центурия оказалась уже на расстоянии броска копья, и тем не менее распаленные варвары по-прежнему ничего не замечали. Марк дал отмашку мечом. Какими бы переживаниями ни мучился сейчас трубач, его легкие работали исправно. Громкая, звучная нота понеслась над полем, заставив врага обернуться. Передняя цепь Девятой тут же испустила боевой клич, тряхнув копьями перед лицом ошеломленных варваров, и Марк вновь вскинул меч.

– Дротики-и… К БОЮ!

Солдаты в передней линии отклонились назад, вскинув левые руки для лучшего равновесия, и завели пилумы за спину так, что железный наконечник встал вровень со шлемом. Шрамолицый повернул голову и подарил поцелуй холодному жалу, нижней губой ощутив ответный укус занозистой кромки, и впился взглядом в какого-то парня в задних рядах сельговов на расстоянии пары дюжин шагов.

По сигналу рожка передняя цепь синхронно сделала выбег в два шага и с резким выдохом в нос метнула короткие тяжелые копья.

– Дротики-и!..

Выхватив у сзади стоящих по второму копью, солдаты повторили маневр, запустив новую волну пилумов в тыл варваров. Сейчас из боя было выведено уже несколько десятков сельговов: кто-то растянулся на земле, другие еще стояли на коленях или даже на ногах из-за сильной давки в своих рядах, не позволявшей упасть.

– Линия!

Центурия через пару секунд вновь сформировала боевой порядок, меряя взглядом варваров, среди которых разрасталась сумятица.

– Мечи!

Передняя цепь выхватила короткие мечи, сверкнувшие холодным блеском в робком свете зари. Марк ткнул своим гладиусом в сторону врагов и проревел:

– Вперед!

Шрамолицый прицельно посмотрел вдоль кромки на варвара, которого решил зарубить первым.

– А ну, твари!..

Он кинулся вниз. По обоим бокам неслись другие, каждый орал что хотел. Выбрав себе цель, ауксилий бил врага щитом в лицо и тут же всаживал меч в кишки. Успев познакомиться с тактикой варваров в прошлых сражениях, передняя цепь уже знала, чего ждать. Солдаты сбились в плотный ряд, выставив стену из щитов. Вторая шеренга подтянулась и ухватилась за перевязь впереди стоящего, заодно подпирая его плечом. И как раз вовремя. Варварская дружина оправилась от неожиданности и с ревом обрушилась на оборонительную линию, на щиты и прикрытые шлемами головы, что есть сил орудуя мечами и копьями.

Трибун Лициний пришпорил коня навстречу верховым разведчикам Двадцатого легиона, которые мчались со стороны северной части становища. Кавалерийское крыло держалось в сотне шагов позади своего командира, еще не полностью выбравшись из лесу, в гуще которого сельговы устроили лагерь. Сюда легион долго и мучительно добирался по охотничьей тропе, которую удалось высмотреть после рубки на Красной Реке, едва не обернувшейся страшным поражением. Пришлось рискнуть и выслать вперед половину сил, чтобы тяжелая пехота прорвала оборону, после чего в дело вступит собственно кавалерия, зачищая участок от выживших. Однако медлительность, с которой был проделан марш, попортила Лицинию немало крови.

Передний разведчик осадил своего взмыленного скакуна бок о бок с великолепным серым жеребцом трибуна, поспешно отсалютовал и с ходу принялся докладывать о том, что происходит в голове колонны:

– Трибун! Северный фасад тына взломан изнутри, и оттуда на север рвется дружина варваров численностью в целое племя. А вот их арьергард, по словам наблюдателей, уходит в лес. Не меньше тысячи, по описанию смахивают на вениконов.

Лихорадочно обдумывая услышанное, Лициний кивнул.

– Должно быть, эти татуированные дикари решили бросить Кальга еще до нашей атаки… Так, что с легионом?

Декурион презрительно дернул плечом.

– Еле тащатся. Трибун, им не успеть. А передние когорты просто теряют время на перестроение между лесом и тыном. Не думаю, что в ближайшее время они могут вступить в работу.

Терпение Лициния лопнуло:

– За мной!

Сопровождаемый телохранителем, он пустил серого галопом вдоль колонны, высматривая заместителя командира легиона.

– Трибун Ленат, могу я узнать, что за дурость вы изволили устроить?

Второй человек в легионе, чья туника имела широкую пурпурную полосу[8], характерную для римлянина из сенаторского сословья, не привык, чтобы его поступки подвергались сомнению. Не веря своим ушам, он медленно повернулся спиной к группе из старших центурионов, которые пытались ему что-то втолковать, и уже собирался отчитать наглеца, как грубые слова замерли у него на языке.

– Трибун Лициний! А мы вот… э-э… как раз обсуждали… э-э… все ли меры приняты…

С патрицианским презрением к хорошим манерам Лициний отмахнулся от косноязычной попытки доложить обстановку. Он подался ближе и заговорил негромким, но зловещим голосом:

– Сдается мне, трибун Ленат, ты только тем и занят, что проявляешь трусость перед лицом врага. Думаю, примипилы, с которыми ты сейчас беседовал, подтвердят, что наилучший момент для удара был упущен. Следовало бить, когда они еще бежали в лес. А коль скоро даже мои дряхлые уши до сих пор слышат звон мечей из-за тына, советую послать когорты внутрь, тем более что синеносые успели проделать дырку в частоколе. И пусть твои люди займутся наконец делом. Если, конечно, ты не предпочитаешь быть отданным под суд наместника. И вот что еще. Если твои когорты не уберутся с моей дороги прямо сейчас, я пущу свое крыло сквозь них. Или по ним, мне все равно. Мы тут сидим сложа руки, а целая орда вениконов тем временем удирает в лес. Что до меня, то я намерен их всех положить. А твои сонные мухи мне мешают.

И он откинулся в седле, надломив бровь. Ленат проглотил ком в горле, затем повернулся к своим офицерам:

– Э-э… приказываю немедленно атаковать и занять стан варваров!

Старший центурион легиона сухо кивнул, не скрывая насмешливую улыбку:

– Может быть, даже бегом?

Ленат вновь сглотнул и часто-часто закивал.

– Да-да, бегом… Конечно, бегом, примипил Кануций!

– Хорошо еще, мы успели занять высотку!

Кадир молча кивнул в ответ на крик Марка. Центурия выбивалась из сил; передняя цепь теперь предпочитала просто удерживать рубеж и отбивать уколы вражеских копий, чем самим ввязываться в рубку. С другой стороны, сельговы тоже успели потерять былой задор и с каждой минутой атаковали все слабее. Над задымленным станом пронесся звук рожка со стороны северного фасада частокола, и в бреши показалась голова когорты. Марк только сплюнул при виде подкрепления.

– Что ж так рано? Могли бы еще поспать.

Кадир тряхнул его за плечо, показывая пальцем на тунгров.

– Гляди!

Из-за спины тунгрийской когорты сыпались все новые и новые легионеры, поспешно заполняя зазоры уже проседавшей цепи.

– Должно быть, Вторая когорта! Ну конечно! Примипил Нэуто ни за что нас не бросит в этом дерь…

Марк поперхнулся, не договорив. Ему на глаза вдруг попался некий предмет, которым, насадив его на копье, трясли варвары в дюжине шагов от фронтальной шеренги центурии. Кадир проследил за взглядом командира и увидел мужскую голову, на которой чудом сохранился поперечный гребень, отличительный знак центуриона. Понятно было, что варвары решили этим трофеем поиздеваться над римлянами. У Марка отлила кровь от лица, а глаза прищурились, выдавая напряженную работу мысли. Он обернулся к хамианцу, подобрал с земли валявшийся щит и сдавленным голосом приказал:

– Прикрой меня стрелами, но только справа.

Догадываясь, что сейчас случится, Кадир выбросил было руку, желая остановить своего друга, но тот оказался слишком быстр. Прорвавшись сквозь заднюю цепь, Марк встал плечом к плечу со Шрамолицым. Приняв чей-то меч на щит, он шагнул вперед, всаживая гладиус в глотку сельгову, который все тщился выдернуть свой застрявший клинок из крашеной доски. Повернувшись к солдатам, центурион уставился на них взглядом василиска.

– Держать мой левый фланг!

Развернувшись к врагу лицом, он ринулся в кишащую массу, мечом убрав кого-то справа, а слева прикрывшись щитом. На бегу он бросил за плечо:

– Кадир! Стреляй же! Вправо!

Не ожидавший, что командир вдруг сам прыгнет в месиво, хамианец наконец стряхнул с себя оцепенение и проревел команду на своем языке:

– Хамианцы, ко мне!

Одним движением насадив на тетиву и тут же спустив стрелу, он послал кованый наконечник в горло какого-то типа, хотевшего вбить свой топор в шлем Марка. Молодой центурион тем временем успел погрузить гладиус в грудь очередного ратника и, увидев, с какой натугой приходится вытаскивать лезвие, не задумываясь отпустил роскошную рукоять и ударом ноги послал варвара издыхать в объятия позади стоящих. Выхватив топор у падавшего навзничь парня, чья шея была пробита стрелой Кадира, он швырнул свой щит как диск, кромкой раскроив кому-то гортань, и взметнул над головой топор, чтобы атаковать вновь. В тот же миг возле Кадира встал еще один хамианец. Сорвав с плеча лук, он послал стрелу в гущу врагов, и еще один человек напротив Марка откинулся на руки соплеменников, забрызгивая их кровью. Тут и Шрамолицый, оправившись от изумления, ринулся вперед, бросив соседям слева:

– За мной, уроды!

Отбив щитом копье, нацеленное ему в ноги, он вонзил меч в горло сельгова и провернул рукоятку, вскрыв разверстую рану, откуда забил фонтан горячей крови. Взглянув вверх, Шрамолицый на миг замер с распахнутым ртом при виде того, как его командир швыряется щитами в плотно сбитую массу варваров, после чего обеими руками хватает чей-то топор и с диким криком набрасывается на ратников. Быстрота и натиск его атаки расчистили целую полосу в самой гуще варварской дружины; под ударами тяжеленного лезвия сельговы валились направо и налево, а те, до которых озверевший римлянин еще не добрался, вжимались спинами в соседей. Кадир с девятью лучниками засыпа́л стрелами ближайших к Марку сельговов справа, и те не поспевали заполнять растущие бреши в своих рядах. Вращая глазами, залитые кровью умирающих соплеменников, валившихся им под ноги, варвары с ужасом смотрели на распоясавшихся лучников.

Сейчас Шрамолицый с товарищами сформировал своего рода живую цепь, которой Марк был связан с Девятой центурией, настоящую стену из щитов. Кто-то выпал из нее навстречу кипящей массе варваров, хватаясь за пробитое горло. Его тут же втащили обратно, и Кадир пнул ближайшего солдата в задней шеренге, чтобы тот занял место павшего. Пока что ауксилии держали строй и отбивали неизбежные контратаки, однако ветеран понимал, что рано или поздно они уступят чудовищному напору бесчисленной рати. Опцион сделал глубокий вдох, готовясь броситься за Марком и вытащить его из мясорубки, но тут топор центуриона безнадежно застрял между чьих-то ребер, и какой-то ратник успел рассечь Марку щеку, прежде чем тот отпрянул. Схватив валявшийся на земле меч, сотник до костей подрубил атаковавшего по икрам, и тот рухнул на колени. Выдернув спату из-под перевязи, насквозь пропитанной кровью, римлянин выкрикнул что-то нечленораздельное варварам, которые уже в панике от него отшатывались. Какой-то смельчак-одиночка вылез в образовавшийся круг с тяжелым топором в одной руке и копьем в другой. Когда Шрамолицый догадался, чья голова насажена на ратовище, в его сузившихся глазах сверкнула боль.

– Мать честная…

Прикрытый завесой хамианских стрел с правого фланга, центурион прыгнул вперед, встречая топор свирепого воителя блоком из скрещенных мечей. Остановив тяжелое лезвие в пяди от собственного темени, он тут же ударил противника надбровным выступом шлема. Тот отшатнулся, обливаясь кровью из размозженного носа. Марк с быстротой молнии развил успех, отхватив мечом правую кисть врага. Тычковый удар мечом в грудь пробил сельгова насквозь, и Марк вырвал копье из ослабевшей руки. На глазах притихших варваров центурион сорвал насаженную голову с наконечника, отшвырнул древко и сунул кровавый трофей себе под мышку. Отшагнув назад, он негромко бросил Шрамолицему:

– Отходим. Медленно.

Сельговы молча наблюдали, как римляне пятятся к своим, ни на секунду не спуская взгляда с врагов. Хамианцы тоже замерли, держа тетивы натянутыми для стрельбы в любой миг. Оказавшись среди тунгров, в относительной безопасности, Марк протяжно выдохнул, сам не замечая, как слезы размывают кровавые дорожки на его лице. Он смотрел на такие знакомые, искаженные смертной мукой черты и невидящие глаза, которые тоже не сводили с него взора. Вскинул голову, оцепенело следя за тем, как передняя когорта Двадцатого легиона врезается в тыл варваров буквально в сотне шагов от боевого порядка тунгров.

– Обещаю, Тиберий Руфий, что тебя похоронят как подобает. А затем я соберу добровольцев и устрою охоту на тварь по имени Кальг. Смерть его будет страшной, вот увидишь.

Центурион повернулся к Морбану, который уже стоял за его плечом. Его голос разом осип от горя: Руфий был ему одновременно и спасителем, и ближайшем другом. Марк приказал:

– Сигнифер, медленный марш, отходим на высотку. Раз уж легион удосужился к нам подойти, не будем им мешать. Пусть и сами потрудятся.

Глава 2

Дружина вениконов взобралась наконец на лысую макушку холма, откуда отлично проглядывался погибающий стан. От крайнего воина в колонне до опушки леса было не меньше полутысячи шагов. Крутизна склона и почти непроходимая чаща заставила всех перейти с бега на шаг, да и то он отнимал массу сил. Ратники Друста тянулись длинной, извилистой лентой, составленной из семейных групп вокруг каждого лучника или копьеносца, за которыми в студеном утреннем воздухе тянулось по белесому шлейфу пара. Друст сплюнул на тощий дерн и проворчал начальнику личной охраны, который держался у плеча хозяина:

– Не знаю, не знаю… Может, и удалось оторваться, хотя вряд ли. Проклятые латиняне никогда так просто не сдаются…

Телохранитель поморщился, и не только от смысла этих слов. У него уже давно кололо в груди; долгий подъем давал себя знать.

– Согласен. Да мы тоже хороши: такой след за собой оставляем, и слепой не заблудится.

Воевода мрачно кивнул, в который раз бросая взгляд в сторону леса.

– Солдатню бояться нечего – по такому склону в доспехах и с полной выкладкой не покарабкаешься. Кавалерии – вот чего я опасаюсь…

– Опасаешься? Ой-ой-ой! А я то-то думал, Друст со своими соплеменниками ничего не боится!

Воевода гневно вскинул взгляд и обнаружил, что Кальг, которого продолжал нести на плече тот же воин, что оглушил его до беспамятства, наконец пришел в себя. Голос вождя сельговов был слаб, но ядовитый сарказм никуда не делся. Друст выбросил руку и хорошенько постучал костяшками пальцев Кальгу по голове, заставив бывшего предводителя мятежников скрежетнуть зубами от злости.

– Кальг! Стало быть, жив, зараза? Я уж решил, что Маон слишком тебя приголубил, да, видно, твой череп и вправду без мозгов, сплошная кость от уха до уха.

Кальг надменно усмехнулся.

– Ага, пооскорбляй еще, отведи душу. Раз уж все равно продашь латинянам. Если, конечно, они дадут тебе уйти.

Друст с угрюмой ухмылкой показал ему боевой молот.

– Ничего-ничего. Пусть стараются. Может, и убьют кого, да только из числа самых слабых. А нам это лишь на руку, потому как…

Ниже по склону вдруг загудел боевой рожок, и Друст обернулся, вглядываясь в чащу. На фоне опушки гарцевал одинокий всадник, трубивший сигнал, мол, дружина вениконов обнаружена на северном склоне. При виде лица Кальга, перекошенного страхом и надеждой, воевода издал смешок:

– Что, влип? То ли моим рабом станешь, то ли тебя латиняне отобьют… чтобы потом пригвоздить к кресту и смотреть, как вороны выклевывают тебе глаза. Еще живому. Ладно, Маон, спускай его на землю, сейчас ты мне нужен для ратного дела. Кальг, можешь идти с нами. А хочешь, оставайся, узнаешь, чего они тебе уготовили.

Потом Друст напряг легкие и рявкнул:

– Братья-ратники! Римская конница вот-вот нас настигнет, чтобы снести столько наших голов, сколько получится. Ведь за каждую император платит звонкой монетой! Но мы должны идти вперед, что бы ни случилось, сколько бы раз они ни атаковали! Если остановимся, они подтянут пехоту, окружат нас и перебьют, отгородившись своими щитами. Продолжайте идти, отбивайтесь пиками, не давайте им приблизиться! Лучники! Работайте как можно точнее, цельтесь наверняка! Мы должны идти, должны перевалить через этот земляной прыщ, чтобы выйти к своим землям! А их кавалерия потом отстанет. И помните, братья: сегодня мы ужинаем кониной!

Кальг, который поначалу шатался на затекших ногах, когда могучий Маон безо всяких церемоний скинул его на землю, скрежетнул зубами и поплелся рядом с вениконским воеводой. Несмотря на боль в ушибленной голове и ватные колени, на его физиономии по-прежнему играла циничная улыбка.

– «Сегодня мы ужинаем кониной?» А я-то думал, что лучше меня никто врать не умеет!

Друст вновь оглянулся на кромку леса, откуда уже вытягивалась цепочка из всадников, с легкостью бравших склон.

– Смейся, пока весело. Эти скоты так и будут за нами тащиться, пока их полку не прибавится. И уж тогда начнут колоть отбившихся да осыпать стрелами наши фланги. А у тебя, Кальг, и щита нет…

– Нет, вы только полюбуйтесь на него! Вышагивает с таким видом, будто и впрямь имеет какое-то отношение к войне.

Легионер по имени Маний набрал воды в горсть и энергично обтер лицо, смывая запекшуюся кровь, после чего проделал то же самое с волосами, гримасничая, когда ладонь натыкалась на комки грязи. Он еще раз метнул неодобрительный взгляд в сторону примипила Двадцатого легиона, который вальяжно миновал тунгров, громогласно сыпля приказами направо и налево. Маний пихнул соседа в бок:

– Весь из себя такой бравый… Ну конечно, раз уж рубка кончилась. А поговаривают, как дошло до дела, его и близко никто не видел. Один парень из ихней Первой когорты вообще мне шепнул, дескать…

Зычный рык центуриона Ото, ветерана-служаки с изуродованным лицом, заставил его поперхнуться.

– Седьмая, стройся! И хватит ныть, выправить цепь! Для вас, лодырей, работенка нашлась!

Окрики других центурионов понеслись вдоль оборонительного рубежа, который еще на рассвете так стойко держали тунгры. Сотники поднимали людей, вновь формировали шеренги.

– Взять хотя бы нашего Кастета. Вот что значит офицер. Такой завсегда рядом с тобой встанет, коли надо. И с ним шутить ни-ни. Помнится, как-то раз…

– Разговорчики в строю! Еще кого увижу с разинутой пастью, вобью зубы в глотку!

Маний многозначительно подмигнул товарищу, но рот благоразумно открывать не стал. Ото окинул шеренги цепким взглядом, убеждаясь, что все преисполнены внимания.

– То-то же… Седьмая, слушай новый боевой приказ! Поручено вспахать рылом, что не догорело, все переворошить, любые найденные ценности сдать. Учтите, в становище до сих пор прячутся синеносые недобитки, поджидают темноты, чтобы смыться. Поэтому в шалаши и шатры входить сквозь стены, ясно? Если, конечно, не хотите потерять башку. Взрезал мечом стенку, хорошенько оглядел все внутри и, если там пусто, обыскал. Если там кто-то есть, внутрь не входить, а проорать, мол, сдавайся, гаденыш! Коли потребуется, окружайте и выгоняйте скотов копьями. Напоминаю: валить только в крайнем случае. Империя выручает за них неплохие денежки на невольничьих рынках. На Скавра – все помнят трибуна Скавра и на что он способен? – так вот, на Скавра выльют бочку дерьма, если мы не доставим ему десяточек-другой живьем. А дерьмо всегда течет сверху вниз! Далее: внутри шалашей и шатров возможны находки в виде оружия и предметов личной роскоши. Если узнаю, что кто-то что-то скрысятничал, пеняйте на себя. Считайте, что порка перед строем обеспечена, но сначала дам понюхать вот этого… – Он вскинул кулачище, испещренный шрамами давно позабытых сражений. – Вопросы? Нет вопросов! Седьмая-я… МАРШ!

Развернутые в цепь центурии потянулись по склону, оставляя без внимания дымящиеся головешки на месте шатров и шалашей, сосредоточившись только на тех, что не сгорели во время битвы. Время близилось к полудню, солнышко ласково пригревало, и никому не хотелось лезть из кожи вон. Солдаты брели лениво, правда, с оглядкой на сотников; порой что-то действительно попадало в руки – то кем-то потерянная ценная вещица, то забившийся в угол варвар. Наконец когорта добралась до площадки, которую раньше занимало племя вениконов.

Подойдя к очередному шатру, контуберний Мания в который раз занялся одним и тем же делом. Десятник привычными взмахами рассек ткань, сделав разрез в форме перевернутой буквы «V», и опасливо посмотрел в полумрак. Мгновение спустя он предостерегающе крикнул:

– Тело!.. Похоже, жмурик… – Прикрывшись щитом, он шагнул внутрь, держа кинжал наготове. Осмотрелся. – Чисто!.. Та-ак, а это что? – Пнув скорчившийся труп в плечо, он обнаружил под ним какой-то деревянный ларец. – Ну-ка, ну-ка… Поди, обычное дикарское барахло… ложечки-ножички, застежечки…

Он сунул украшения себе в кошель и вдруг нахмурился, заметив нечто блестящее в кулаке распростертого варвара. Десятник нагнулся, чтобы разогнуть судорожно сжатые пальцы, чувствуя, как быстрее забилось сердце.

– Эге! вот так штучечка, аж вся сверкает… – Он обернулся к разрезу в полотнище, негромко позвал солдата, что стоял снаружи, и показал ему находку. – А уж тяжеленькая-то! Весит не меньше моего кинжала! Кастету, что ли, сказать…

Выражение лица десятника говорило о противоположных намерениях. Его товарищ поглядел на сокровище и кивнул в ответ на невысказанное мнение:

– Ну да, ну да. Пусть старый хрыч заберет себе все денежки, которых нашему контубернию до конца дней хватит. Нет уж, дудки. Мы за эту вещицу кровь проливали, нам и владеть. Спрячь быстренько за доспехи, слева, чтоб еще и щитом прикрывало. Считай, это наша пенсия.

– Сегодня мы их не остановим.

К вечеру вениконы преодолели с дюжину миль на северо-восток от дымящихся руин становища и упрямо продолжали двигаться, сопровождаемые римской конницей с тыла и обоих флангов. Измочаленные щиты и окровавленные копейные жала красноречиво излагали историю похода, но за каждые полдесятка вениконских трупов, оставленных в глинистом месиве лесных склонов, конница заплатила по всаднику. Не покидая седла, трибун Лициний следил с одного из боковых холмов за варварами, что устало плелись по тощему дерну возвышенности под неспешно угасавшим солнцем. Наконец он решительно бросил группе сопровождавших его декурионов:

– До темноты они успеют сделать еще несколько миль, а вот ночной привал им придется устраивать на открытой местности. Нам следует вернуться к основным силам. Что людям, что лошадям необходим отдых, пища, а с утра вновь приступим к делу. На сегодня, думаю, хватит. Насмотрелись.

Действительно, еще днем его люди со щемящим сердцем наблюдали, как оборонялись вениконы. Они сдергивали всадников с седел и, навалившись всем скопом, добивали их с такой дикостью, что последние минуты злосчастных были сплошным воплем ужаса и боли. Любой конник, бросавшийся в таких обстоятельствах на выручку, лишь подписывал собственный смертный приговор. Кавалеристы в бессильной ярости наблюдали за скорой и жуткой кончиной своих соратников. Для людей, приученных ставить благополучие скакуна впереди личных интересов, горечь усугублялась судьбой осиротевших лошадей, которых втаскивали в гущу варваров и тут же забивали. Дымящиеся туши мигом разделывались. Первоначальный пыл латинян быстро угас, когда стало ясно, чем грозит приближение к орде, чей побег римляне пытались пресечь. Оставалось лишь закидывать вениконов проклятиями да угрозами, а так по большей части конники попросту тряслись ленивой переступью поодаль, погрузившись в угрюмое молчание и изредка бросая мстительные взгляды на варваров, которые охотно тащили на себе и собранное с римских трупов оружие, и куски свежей конины.

– Трибун, не сохранить ли хотя бы дозорное сопровождение?

Лициний скупо помотал головой.

– Не вижу необходимости. След на траве обязательно останется, вот мы его утром и возьмем. Я больше не намерен просто так разменивать своих людей на этих скотов. А завтра мы захватим с собой припасов на несколько суток… И еще кое-какие гостинцы. Будут знать, как наших лошадей резать. Все, поворачивайте декурии, а то они что-то замечтались в седлах. Возвращаемся в лагерь, на ночлег.

– …и он мне, дескать, держи мой левый фланг, а сам ка-ак сиганет в самую гущу синеносых! Хвать топор и давай им охаживать направо и налево. Весь в кровище с темечка по пятки, чьи-то кишки летят сюда, дерьмо туда…

Приметив из-за плеча Циклопа приближающегося центуриона Юлия, легионер-ветеран, среди своих товарищей больше известный под кличкой Шрамолицый, вытянулся и замолк. Старший офицер Пятой центурии остановился возле полудесятка воинов, кучковавшихся в нескольких шагах от командирской палатки. Оглядев солдат, крепко сбитый сотник ткнул большим пальцем себе за спину и, нацепив вечно хмурую гримасу на черное от щетины лицо, недовольно процедил:

– Что уши-то поразвесили? Басен не слыхали? Нашли кому верить… А ну, герои-тыловики, разошлись и занялись делом. Бегом!

Легионерам не требовалось повторять дважды. Каждый побрел к своему подразделению, начальник караула тоже развернулся, собираясь уходить, как вдруг наткнулся на выставленный в грудь палец и пристальный взгляд.

– Кроме тебя, Циклоп. И ты, Шрамолицый, тоже не спеши. Разговор есть.

Одноглазый тессерарий покорно кивнул, не позабыв о своих стычках с Юлием еще до того, как им заинтересовался Марк, который и вытащил Циклопа из спирали нарушений уставной дисциплины и все более жестоких наказаний.

– Начальник караула, где твой центурион? Отвечать.

Август показал на палатку за спиной.

– Мы как вернулись в лагерь, он ни разу не вышел.

– А твой опцион?

Шрамолицый тоже решил поучаствовать в беседе.

– Он с ранеными. Велел мне воды принести.

Центурион подался ближе, буравя глазками Шрамолицего и крепко хватая его за тунику.

– Вот и принеси. А здесь тебе нечего делать. Понял? Да, и кстати, попутно маленький совет. Если еще раз услышу, как ты распинаешься про своего Корва и его сегодняшние подвиги, тебя ждет болезненный урок на тему «Закрой пасть». Поговаривают, будто ты над своим центурионом трясешься, как клуша над цыпленком, болтаешь о нем каждому встречному и поперечному. Может, это тебя, а не меня надо бы звать гарнизонным сортиром? Раз на большее ты не способен? А теперь пошел вон.

Весь побагровев, Шрамолицый зашагал прочь, кипя гневом, но мясистый центурион уже забыл о нем, повернувшись к начальнику караула:

– Так он что, действительно там засел и не вылазит? Не желает носа казать?

Циклоп молча кивнул; его расстроенные чувства до того бросались в глаза, что даже Юлий, который при других обстоятельствах тут же наорал бы на него, приказал взять себя в руки и заняться делом, лишь хлопнул тессерария по плечу.

– Ладно… Сходи-ка проследи, чтобы люди привели в порядок оружие, да пусть закутываются в плащи и отдыхают до утра. Поговаривают, спозаранок опять на марш, охотиться за новыми синеносыми башками.

Циклоп вновь кивнул, отсалютовал могучему центуриону и пошел исполнять приказ. Юлий задумчиво разглядывал палатку и ее задернутый проем, наконец обреченно махнул рукой и шагнул внутрь. Там он обнаружил сидящего в полутьме Марка, который так и не удосужился снять доспехи, вымазанные запекшейся кровью убитых.

– Вот еще новости! Эй! Давай, парень, ты же сотник, встряхнись. У тебя там раненые, а ты их бросил на попечение своего опциона. И вообще, я бы на твоем мес…

– Он мертв, Юлий. Мертв. Мой лучший, единственный друг на свете…

Центурион проследил за бесконечно усталым, пустым взглядом – и вздрогнул. На земле, словно подпирая палаточную стенку, стояла отсеченная голова Тиберия Руфия, в ответ взиравшая на молодого сотника остекленевшими глазами.

– Чтоб мне провалиться! Да ты совсем… да как же…

Окончательно потеряв дар речи, здоровяк-центурион только потряс головой от возмущения и потянулся вниз.

– Оставь. Его. В покое!

Чуть ли не звериная, едва сдерживаемая свирепость, прозвучавшая в голосе Марка, заставила командира Пятой замереть на месте. Он медленно повернулся к своему товарищу и очутился лицом к лицу с человеком, в котором с трудом признал молодого парня, сумевшего выбраться практически из пропасти и доросшего до тунгрийского сотника. Марк заговорил вновь, цедя слова сквозь стиснутые зубы:

– Не вздумай его тронуть. Ты понял меня? Я еще не все ему сказал, не все объяснил.

И тут он вдруг обмяк, будто внутри что-то поддалось. Будто свечу задуло.

– Просто оставь меня с ним, ладно? Нам надо попрощаться…

Юлий выпрямился и беспомощно повел могучими плечами.

– Марк, послушай… Так нельзя, это неправильно…

Юный центурион медленно съехал спиной по парусиновой стенке, не сводя взгляда с мертвой головы. Юлий только глаза закатил и, раздраженно оскалив зубы, вылетел из палатки.

– Ты! Стоять!

Проходивший мимо ауксилий испуганно дернулся при диком окрике, замер по стойке смирно и выпучил глаза, ожидая худшего.

– Светильник и масло! В палатку твоего центуриона! Живо, сволочь!

Трибун Скавр вернулся к себе в палатку уже на закате, когда солнце коснулось западного горизонта. Взгромоздил шлем и перевязь с мечом на небрежно обтесанный стол, после чего скупым кивком пригласил присесть двух старших центурионов. Вслед за успешным набегом на становище сельговов и резней, которую устроили два римских легиона, его в компании других командиров вызвали к наместнику провинции на совещание, затянувшееся до самого вечера. Скавр буркнул что-то негромкое телохранителю, и великан-германец, кивнув в ответ, ступил наружу, встал в охранение.

– Арминий проследит, чтобы нас не беспокоили. То, что я хочу сказать, предназначено исключительно для ваших ушей, по крайней мере, на текущий момент.

Приняв винную чашу из протянутой руки примипила Фронтиния, Скавр поднял ее, молчаливо приветствуя обоих офицеров, и осушил одним глотком.

– Спасибо, Секст. Митра необоримый, если б вы только знали, до чего мне этого не хватало. Просто диву даюсь, как наш воздержанный скромник Ульпий Марцелл вообще сумел дослужиться до претора. У него о добром кубке и мечтать не смей, хотя бы и после славной рубки… Ладно. Как люди?

Прежде чем ответить, Фронтиний провел ладонью по налысо бритой голове. Выглядел он изрядно уставшим.

– Трибун, наш участок лагеря уже полностью обустроен. Сторожевое охранение выставлено. Обе когорты отдыхают. Караулы удвоены. На случай, если варвары попытаются просочиться к нам под покровом темноты.

Его коллега, старший центурион Второй когорты Нэуто, согласно кивнул.

– Утром больше всего досталось Первой когорте, так что мы решили, пусть моя Вторая и займется караулами.

Скавр ничуть не удивился, услышав о принятом решении. С момента своего назначения на должность командира обеих тунгрийских когорт вслед за преждевременной кончиной префекта Второй и одновременного повышения в чине до трибуна, что отражало возросшую ответственность и социальное положение, Скавр убедился в отличной слаженности, которой отличалась работа обоих примипилов. Их решения крайне редко требовали пересмотра или вмешательства.

– Потери подсчитали?

Даже не заглядывая в раскрытый диптих восковой табулы, которую Фронтиний держал в руке, посуровевший примипил доложил:

– Сто тридцать семь, из них восемьдесят семь безвозвратных. К рассвету, думаю, потеряем еще с дюжину тяжелораненых. По словам лекарей-капсариев, есть надежда, что со временем десятка два удастся вернуть в строй, но остальные для армии утрачены. Впрочем, практически все центурии сохраняют приемлемую боевую численность. Кроме, конечно, Шестой. Там дела совсем невеселые.

Трибун кивнул.

– Да. От наместника слова признательности и сочувствия. То же самое от имени легата Эквития и всего Шестого легиона. Эквитий, кстати, потом ко мне подошел, просил передать тебе привет и сказал, мол, требуй чего хочешь, всем поможем. Кроме, разумеется, пополнения людьми. И вот я думаю: что бы такое у него попросить?

Буквально за несколько месяцев до этого командир Шестого легиона был префектом Фронтиния, так что их отношения были прочны и доверительны. Примипил задумчиво покачал головой.

– Разве что сбагрить подальше юного Корва… А то он вновь начудил, весь лагерь про него только и гудит. Если так пойдет дальше… Ох, чует мое сердце, накличет он на свою шею – и наши заодно! – любопытствующих из штаба командования. Только кто ж его возьмет? Нет, трибун, боюсь, легат ничем нам не поможет.

Скавр задумался.

– Н-да… Ну а сам-то он как сейчас?

Фронтиний дернул плечом.

– Юлий докладывал, сидит-де как сыч в своей палатке на пбру с головой злосчастного Руфия и даже выходить не желает. Говорит, хватит, накомандовался, слишком многих друзей проводил на смерть. Давеча Антеноха, а теперь вот лучшего из лучших. Возможно, Дубн быстро привел бы его в чувство, но он в полусотне миль от нас, залечивает колотую рану в брюхе. Остается только Юлий, а он столь же толстокожий, как и я. Имейте, кстати, в виду, что Марк всерьез пытался приделать голову Руфия обратно.

Скавр кивнул.

– Теперь главное не попасть ему под руку. Ладно, оставим эту тему, время все залечит. Примипил Нэуто, как дела во Второй когорте?

– О новых смертях пока не докладывали, трибун. С другой стороны, тяжелораненых тоже нет, даром что утром потеряли пятнадцать человек убитыми. Секст предложил, чтобы зачин в следующей битве был наш, я не против. Тем более сомневаюсь, что после сегодняшнего в сельговах вообще остался боевой дух.

Скавр помассировал ладонью впалые щеки. Вокруг серых глаз отчетливо проступали темные круги из-за бесконечных стычек с варварами, которыми отмечена вся прошлая неделя.

– Не готов сказать, ждет ли что-то серьезное до конца этого года, но могу заверить, что военная кампания далеко не завершена. Во всяком случае, для нас.

Фронтиний нахмурился.

– «Для нас»? А остальные армейские части?

– А остальные армейские части, примипил Фронтиний, заняты другими делами.

Префект извлек свиток с картой, которую держал в походном рундучке, и расстелил ее по столу, прижав края своим шлемом и перевязью. Показал на пятнышко к северу от Вала, что шел поперек всей провинции, отсекая цивилизацию от диких северных племен. Пятнышко находилось к востоку от тракта, ведущего от границы на север и как бы разделяющего варварскую территорию на две половины.

– Это – мы. Сражение выиграно, сельговы выбиты и загнаны обратно.

Он постучал пальцем по участку к западу от тракта: здесь находились земли упомянутого племени.

– Их, конечно, еще придется сдерживать, но на это, думаю, хватит и одной когорты, раз уж сегодня мы их так потрепали. На пригляд можно оставить когорту гугернов или вангионов, у них достаточно людей, чтобы сельговы и носа высунуть не смели. Сами знаете, как…

Оба старших центуриона скупо кивнули, и в голосе Нэуто прорезалась суровая нотка:

– О да, трибун, знаем. Спуску не давать, любыми способами показать синеносым, где их место. При малейших признаках неповиновения сжигать поселение дотла, конфисковывать все, что они не догадались спрятать. В общем, устроить такую зиму, которую им еще долго не забыть. Будет пара-другая стычек, однако после сегодняшнего они уже не оправятся… Так что там с нами?

– С нами, похоже, все гораздо интереснее. – Трибун показал на земли к востоку от Северного тракта. – Нам приказано продвигаться на северо-восток, освобождать вотадинов из-под ярма ставленников Кальга. Коль скоро мы пока не знаем, ни какие силы он туда направил, ни кого поставил новым вождем после расправы над Бренном, решено выдвигаться в полном боевом составе. Мало того, к нам перебросили шесть турм кавалерийского крыла Петрианы в качестве дозорных разъездов. Наместник полагает, что Кальг, раз уж его труп не найден, затеял укрыться в столице вотадинов, которая возбуждает такой интерес нашего начальства. Дескать, что же такое они там прячут?

Примипил Фронтиний вновь помрачнел, затем надломил бровь, бросая язвительный взгляд на Скавра.

– И он хочет, чтобы мы управились силами двух когорт? Да сюда надобно в два раза больше людей, я уж не говорю про кавалерию. Шесть петрианских турм! Всего-то пара сотен пик… Мы не только понятия не имеем, какой противник нам уготовлен и в каком числе, но и нерешенной остается крохотная проблемка с вениконами. Насколько я понимаю, некая трусливая бестолочь в широкополосчатой тунике слишком долго жевала сопли у становища, и вся вениконская дружина в полном составе быстренько удрала сквозь пролом в северном фасаде тына.

Скавр сердито кивнул, явно не одобряя оскорбительные выражения, которые подбирал его подчиненный в адрес старшего офицера.

– Я знаю, примипил, знаю. Не буду утомлять тебя деталями, а скажу лишь, что эта оплошность уже привлекла к себе внимание властей предержащих. С другой стороны, надо иметь в виду, что «трусливая бестолочь» все-таки командует когортой, приданной нам в помощь из Двадцатого легиона. Судя по всему, Ленат решил загладить допущенный промах, оставшись с нами еще на несколько недель.

– Ну а что с вениконами?

– По последним данным, удирают на север после целого дня мелких стычек с петрианцами. А может, и не очень мелких. Судя по донесениям, наши доблестные конники добили несколько сотен варваров, когда те отставали от изнеможения. В ответ трибун Лициний потерял с полсотни всадников, которым в буквальном смысле отрывали руки и ноги, когда они чрезмерно увлекались и оказывались слишком близко.

Нэуто, доселе разглядывавший карту, решил вмешаться. Его голос был полон насмешки.

– Другими словами, все прочие легионы остаются на месте и лишь подсчитывают захваченных рабов, а нам выпало идти на север, чтобы взять приступом Динпаладир. Силами всего лишь пары сотен кавалеристов да трех когорт, одной из которых командует бесхребетный аристократишко. К тому же не удивлюсь, если попутно нам придется отбиваться от всего вениконского воинства.

Скупо усмехнувшись, Скавр кивнул.

– Почти в точку, примипил. С одной поправкой, что легионам не придется от безделья начищать свои доспехи до парадного блеска. Я вам еще не говорил, но есть одно обстоятельство, которое не даст людям заскучать.

У обоих примипилов сузились глаза. Нэуто негромко выдохнул вопрос, заранее нацепив гримасу человека, ожидающего крайне неприятных известий:

– Бриганты?

Скавр кивнул.

– Да, примипил, бриганты. Кальг наконец добился своего полномасштабного мятежа, пусть и запоздалого. Так что нам остается только расхлебывать чужую кашу.

– Будь они трижды прокляты, эти мятежники. Ведь казалось, еще пара-тройка дней, и мы у Вала, а там, глядишь, наложили бы руки на нашего «орленка»[9]. Так нет же. Сиди теперь, жди, пока здешняя пехота изволит отлипнуть от теплых постелей, чтобы вычистить обнаглевших бриттов огнем и железом. Боюсь, наши армейские уроды до того обленились без дела, что уже боятся выходить на охоту за синерожими. Да моя гвардия прошла бы сквозь смутьянов, как горячий нож сквозь масло!

Хищник с Эксцингом стояли на стенах Берегового форта в пятидесяти милях к северу от легионерской твердыни Тисовая Роща, раздраженно окидывая взглядом темнеющий вечерний пейзаж. Преторианец с чувством жаловался своему напарнику, хлопая ладонью по каменному парапету от переполнявшей его душу гадливости в адрес местного гарнизона.

– Отмахать за месяц такие концы, добраться до края нашей чертовой империи, меняя лошадей по три раза за сутки! У меня теперь не зад, а кожистая нашлепка. Мозоль. И все ради чего? Чтобы сидеть и пялиться вон на те холмы? Мол, как бы нам туда попасть? Потому что горстка местных дикарей что-то такое о себе возомнила? И вот наша отважная пехота побежала к мамочке, а разгребать кто будет?

Эксцинг криво усмехнулся, тряся головой в комическом унынии.

– Да, дорогой коллега, ничуть не сомневаюсь, что твои гвардейцы вмиг прошлись бы кровавой косой по здешним бунтовщикам. Увы, преторианцев я тут не вижу, зато перед глазами маячит все тот же вопрос. Будем ли мы ждать прибытия легионов с севера, когда они закончат свои дела там и повернут на юг, – или же мы сами все-таки рискнем отправиться дальше, раз уж приказа префекта Перенна никто не отменял? Думаю, ясно, чему я отдаю предпочтение, хотя последнее слово в вопросах военного искусства за тобой.

Хищник подарил ему хмурый взгляд, задумчиво похлопывая по рукояти меча.

– Наши с тобой предпочтения совпадают, братец. Надо немедленно идти на север, пока юный Аквила не укрылся еще надежнее. С другой стороны… Пара центурионов и кучка легковооруженной стражи мало что смогут противопоставить полнокровной дружине, если мы на нее нарвемся. Даже если бы нас охраняла сама гвардия. А я, в отличие от тебя, на себе испытал, что такое рубиться с варварами, еще в ту войну. Император послал нас тогда на квадов с маркоманами. Ох и насмотрелся же я на трупы тех, кого они брали в плен или выкрадывали из наших лагерей по ночам. С них потом живьем сдирали кожу на жертвенных алтарях… Короче, если тебе и впрямь неймется, завтра с утра туда и отправимся. Кто знает, может, и доберемся до Вала, никого по дороге не встретив, тем более что преимущество неожиданности на нашей стороне… – тут Хищник зловеще улыбнулся фрументарию, – …ведь на такую выходку осмелится разве что полоумный. Мои люди точно решат, что я окончательно свихнулся, но перечить не посмеют. Кстати, здесь военным искусством и не пахнет, такое предприятие – без достаточного количества людей, да еще в разгар мятежа – чистой воды самоубийство.

Фрументарий ответил не сразу. Несколько долгих минут он молча разглядывал далекие молчаливые холмы на северном горизонте.

– Ты во многом прав. Вылазка действительно куда более опасна, чем простое ожидание, пока не вернутся войска, чтобы навести здесь порядок. Если бы все было так просто, то не сомневайся, я бы давно принял решение. Боюсь только, дело много сложнее. Представим себе на минуту, что мы задержимся тут с месячишко. Каковы шансы, что слухи о появлении некоего преторианца в компании фрументария не долетят за это время до легионов? Зная солдатскую любовь к сплетням, я бы на это вообще не рассчитывал. Ну а коли новость о нашем прибытии более чем наверняка станет известна либо Аквиле, либо тем, кто помогает ему скрываться от правосудия, готов поставить собственные гонады против денария, что он удерет еще дальше. Не успеем мы добраться до Вала, как его тунгрийская когорта вновь растворится в здешних лесах. И ищи их тогда свищи…

Он помолчал, насмешливо разглядывая кислую физиономию напарника.

– Вот она, проблема-то. А, Квинт? Если вернемся домой с пустыми руками, потому что потеряли время на ожидание, не стоит рассчитывать на теплый прием. Вопрос не столько военный, сколько политический. Что перевешивает: неопределенный риск погибнуть от руки варваров или вполне предсказуемые последствия нашего появления в Риме без подарка, который так ждет Перенн? Я за то, чтобы идти на север прямо завтра. А твои несомненные навыки позволят нам избежать ненужных встреч с дикарями и добраться до Вала в целости и сохранности.

Состроив недовольную мину, Хищник с неохотой кивнул.

– Коли так, поговори с местным центурионом и заодно постарайся добыть указания поточнее, чем простое «от северных ворот скачите на полночь и не слезайте с седла, пока не наткнетесь на Вал». Ну а я пойду, сообщу отличные новости моим парням. Ох, радости-то будет…

– Эй, ты! Чего шляешься по лагерю после отбоя?

Маний едва не обделался, заслышав из мрака грубый голос и до боли знакомый лязг, который издает выхватываемый из ножен гладиус.

– Это я! Это я! Маний!

Из теней между палатками показалось мрачная физиономия Ото.

– Во имя Гадеса! Я уж собрался проткнуть тебе брюхо!

Тут Маний уловил в дыхании центуриона несомненные винные нотки и облегченно выпрямился.

– Не спится что-то, командир. Вот, решил выйти на свежий воздух…

К его изумлению, офицер понимающе кивнул, шумно сопя раздутыми ноздрями.

– Не спится ему… Я вот тоже ворочался-ворочался… Столько людей положили, и каких людей!..

Он пошатнулся. Маний выбросил было руку, желая поддержать пьяного сотника, и перепуганно ее отдернул, когда Ото заорал:

– Руки прочь, скотина! Убирайся на свое место!

– Слушаюсь!

Отсалютовав, ауксилий развернулся и заторопился к палатке, где встал в тень, чтобы понаблюдать, как пошатывающийся Ото бредет к себе, после чего облегченно выдохнул: пронесло! Неподалеку простонал во сне кто-то из солдат – бедолагу явно не отпускали кровавые события минувшего утра.

Дождавшись, когда Ото окончательно скрылся из виду, Маний продолжил путь по лагерю, старательно держась проходов потемнее. Доспехов на нем не было, только туника да солдатский плащ-сагум. Из оружия одинокий кинжал. Покинув расположение Первой Тунгрийской, он благополучно пробрался сквозь палаточный лагерь Второй когорты и очутился на участке, отведенном кавалеристам Петрианы. Благоразумно держась подальше от лошадей, приученных бить копытом в лоб каждому, кто неожиданно появлялся рядом, Маний забирался все глубже, пока, наконец, не увидел нужную ему палатку. Будучи куда больше соседних, она превосходила размерами даже шатер командира кавалерийской алы. Здесь хранились все припасы, потребные коннице для длительного похода. Высвободив кинжал из припрятанных под плащом ножен, Маний откинул входной полог и шагнул внутрь. Там он обнаружил единственного обитателя, который, шевеля от тяжкого умственного труда губами, корпел над списком истраченных за минувший день материалов. Не отрывая взгляда от перечня, интендант-актуарий раздраженно заворчал:

– Ну, чего тебе? Новый меч? Пару копий? Или, может, ты пришел сказать, что в сегодняшней заварушке потерял свою любимую сандалию? Чес-слово, сроду не видывал более наглых врунов, чем…

Его голос замер при виде молчаливого и неподвижного пехотинца. Рука интенданта скользнула под стол, где он держал дубинку на случай, если кому-то взбредет в голову поживиться драгоценным имуществом без надлежащих приказов и разрешений. Впрочем, таинственный ауксилий знаком показал, мол, не беспокойся, все в порядке, после чего сунул ладонь за пазуху туники и выудил оттуда нечто сияющее, да еще ошеломительного размера. Желтушный свет масляного фитиля заиграл на узорчатой поверхности, сводя с ума человечка, который всю жизнь мечтал о золоте. Позабытая дубинка глухо брякнулась на утрамбованный земляной пол, когда интендант суетливо выбрался из-за стола, чтобы благоговейно замереть над тяжелой шейной гривной, что держал незнакомый солдат. Обретя наконец дар речи, актуарий проблеял:

– Очень… любопытно… – Теперь его голос звучал мягко, словно лишний раз хотел напомнить, что речь идет о великой награде, которую ни в коем случае нельзя упустить. Интендант кашлянул, прочищая глотку, и заговорил вновь, на этот раз более деловым тоном: – Итак, рядовой… э-э?..

Маний отрицательно качнул головой. Черты его лица заострились от волнения.

– Я не дурак, если мы договоримся, то все должно остаться между нами. Стоит кому-то из чужого контуберния пронюхать, сколько монет принесла мне вот эта штучка, я потеряю и золото, и голову быстрее, чем ты можешь ограбить зеленого рекрута на полгода жалования вперед за ржавый доспех. Имей в виду: вот эта красота – пенсия для меня и моих товарищей.

Актуарий и глазом не моргнул, кивая с мудрым видом.

– Да-да, мой друг, ворья кругом развелось – не продохнуть, так что я не осуждаю твое пожелание остаться безымянным. Но… могу ли я узнать, какими судьбами тебе удалось найти эту… занятную вещицу? Трофей, поди? Я не ошибся? Насколько я понимаю, такой торквес вполне мог украшать шею какого-нибудь дикарского вожака, пока ему не снесли голову… хотя не припомню, чтобы в сегодняшних сводках сообщалось о подобном инциденте. Отсюда вопрос: откуда я могу быть уверен, что это не подделка?

Тунгр фыркнул, но веселости в его лице не было и в помине.

– Можешь не беспокоиться, все по-честному. Мы первыми ворвались в становище, когда рухнул частокол. А едва синеносые дали деру, как моя когорта гребенкой прошлась по ихнему холму, заглядывая в каждый шатер, каждый шалашик, выковыривая тех, кто попрятался. Рабы получатся что надо! Так вот, в одном из шатров нашел я какого-то варвара, вернее, его труп. Дротик из нашего стреломета прошиб его насквозь. Должно быть, ему поручили присматривать за этим ожерельем, но досталось оно мне с ребятами. Короче, что ты можешь предложить за такую славную вещицу?

Интендант выставил ладонь, с усмешкой наблюдая, до чего неохотно ауксилий расстается с тяжелым золотым украшением. Осмотрев витую гривну под светом масляной плошки, он одобрительно кивнул:

– Замечательно. Искусная резьба, явно подлинник. А если сюда добавить какую-нибудь романтическую историю вместо тупого пересказа об обыске трупа, то удачно подобранный коллекционер отвалит за нее небольшое состояние. Тебе же я могу предложить не больше пятисот монет… – Актуарий вернул гривну и лишь дернул плечом на гримасу, которую состроил пехотинец, потерявший дар речи от возмущения. – А чего ты ожидал? Десять тысяч золотых и ночь любви с самой крутобедрой кобылой нашего эскадрона? – Он устало вздохнул, будто изложение прописных истин укрывательства военных трофеев было самым обычным и давно наскучившим делом. Маний лишь сузил глаза, чувствуя, что ничего не может противопоставить превосходно отработанной технике облапошивания простаков. – Ты пойми, Безымянный, такие вещицы сами себя не продают. Первым делом я сбагрю ее одному скупщику, что живет на юге провинции. Понятное дело, не в убыток себе. Он, в свою очередь, перешлет ее в Рим знакомому купцу и тоже с этого кое-что поимеет. А уже купец найдет нужного барышника, который специализируется по редким и опасным сокровищам.

Видя, что тунгр в замешательстве, актуарий покачал головой. Мягко улыбнувшись, он продолжил:

– То, что ты затеял, – противозаконно. Найденный торквес ты был должен отдать своему сотнику, а он, в свою очередь, примипилу когорты, и так далее. Прямо сейчас этой безделушке полагалось бы сверкать на столе наместника, и тот потирал бы уже руки, сочиняя пышные приветствия, с которыми отправил бы дорогой подарок императору. А вместо этого ты как тать в нощи крадешься по лагерю в поисках покупателя, да еще зовешь меня в подельники. Римскому перекупщику вмиг свернут шею, стоит только начальству пронюхать об этом дельце. А как иначе? Он же лишает престол законной доли военной добычи! Нет, понятное дело, мы все так или иначе греем на войне руки, но стоит попасться, и эта красота обернется смертным приговором любому из описанной мной цепочки. За такой риск каждый из них захочет получить немаленький кусок пирога. Вот почему барышник в Риме заработает пятьдесят тысяч, а человек, который доставит ему гривну, – только двадцать пять. Мой знакомый с юга получит десять, я – если повезет – пять. Причем самый большой риск падает именно на меня. Ведь это я должен найти деньги на самом краю света, чтобы рассчитаться с тобой, плюс придумать способ передать товар моему человеку на юге, то есть через всю провинцию, где полыхает восстание. Это мне обойдется в тысячу, если не меньше. – Он вновь вздохнул, качая головой и вскидывая ладони, как бы сдаваясь. – А впрочем… Предчувствия говорят мне, что не надо бы, но я, так и быть, дам тебе тысячу. Сколько из твоего контуберния осталось в живых?

– Пятеро.

– Ну? Видишь? По две сотни на брата! Поди плохо? Жалованье за пару лет, к тому же без вычетов. С такими деньгами умный человек сумеет далеко пойти. Итак, что скажешь?

Помрачневший пехотинец уже понимал, что выбор невелик.

– Ладно, по рукам. Отсыпай золотишко, и разбегаемся.

Актуарий замотал головой.

– Прямо сейчас у меня всего-то сотня-другая. Остальное придется занять у… неважно. Оставь мне вещицу, а уж я позабочусь, чтобы с тобой расчет был сполна.

Тунгр ошеломленно вытаращился.

– Ага, так я тебе и сказал, как меня зовут и где искать. – Он сунул гривну под плащ и развернулся на выход. – Приду завтрашней ночью, так что готовь монеты. Вздумаешь тянуть, цена удвоится. За мой риск, раз уж приходится вещицу для тебя придержать.

Он поднырнул под входной полог и скрылся в ночи, опасливо петляя по лагерю. Интендант же, убедившись, что пехотинца не видно, расплылся в ухмылке от уха до уха и потянулся за плащом.

Отослав примипилов с приказом готовить когорты к завтрашнему походу на север, Скавр расправил затекшие конечности и, откинув завесу в дверном проеме, позвал Арминия:

– Заходи, мой друг, тебе тоже не помешает отдых. Завтра снова в дорогу, и ты мне нужен для ратных дел. Так, постой… Где у нас Первая когорта расположилась?

Не двинувшись с места, могучий германец скрестил на груди исполосованные рубцами руки и подарил своему трибуну неодобрительный взгляд.

– И ты еще хочешь, чтобы я ложился спать? На себя посмотри.

Скавр недоуменно вздернул бровь, затем вдохнул побольше воздуха, собираясь хорошенько отчитать ординарца, но захлопнул рот, когда великан наклонился, чтобы негромко добавить:

– Помнишь тот день, когда ты меня полонил? Когда Тунараз – разрази его самого гром! – бросил с облаков не только свой взгляд, но и несколько молний, даровавших тебе победу в момент неминуемого поражения, а моему народу – позор и рабство? Я тогда говорил и сейчас повторю, что буду сражаться и даже готов умереть за тебя, готов почитать твоего Митру, – но не жди, что я буду скрывать мое мнение. Так вот, я считаю, что тебе надо отоспаться и что совершенно ни к чему принимать личное участие в подготовке войск к боевым действиям, тем более нынешней ночью.

Ответ трибуна был столь же спокойным, однако ничуть не менее твердым:

– Арминий, есть один человек, которому требуется моя помощь.

Германец покачал головой:

– Нет. Ты олицетворяешь собой власть, а центурион Корв никогда и ни за что не склонится перед властями, пока на него смотрит голова лучшего друга. Предоставь мальчишку мне, а сам ложись. Если моя задумка не удастся, одному Митре известно, к каким средствам придется прибегнуть…

Скавр устало кивнул, дружески – чуть ли не ласково – похлопал великана по плечу, затем отвернулся и задернул за собой входной полог. Арминий еще пару минут молча глядел на тканую завесу, после чего решительным шагом направился в сторону расположения Первой когорты. В районе первого сторожевого поста ему навстречу вышли двое легионеров со вскинутыми копьями, чьи наконечники глянцево отсвечивали под факелами.

– Стой! Пароль!

Германец хохотнул и шагнул вперед, чуть ли не упираясь кольчужной рубахой в острия копий.

– Да вы что, уроды, совсем спятили? Какой еще пароль? Я битый час простоял в дозоре у шатра трибуна, и мне недосуг играть в ваши игры. А теперь прочь с дороги, или я отниму копья и засажу их вам, куда солнце не заглядывает.

Пехотинцы нерешительно переглянулись, однако их дальнейшим раздумьям помешал Юлий, который уже торопился навести порядок:

– Так, быстренько его пропустили. Он все равно слишком туп, чтобы запоминать пароли.

Арминий шагнул навстречу, обмениваясь крепким рукопожатием с местным центурионом.

– А-а, Юлий! Рад, что ты выбрался в целости и сохранности из сегодняшней заварушки.

Сотник показал ему длинный, хотя и неглубокий, свежезатянувшийся рубец в мясистом предплечье.

– Не в такой уж и целости. Новое пополнение моей коллекции шрамов. Если так пойдет дело, я и тебя обгоню. Ну а синеносый, который осмелился меня поцарапать, сейчас размышляет о собственной участи на шпиле моей палатки. По крайней мере, этим занята его башка… Итак, чем мы обязаны столь высокому, но припозднившемуся визиту?

Германец поморщился.

– Говорят, у вас тут один офицер засел в собственной палатке и напрочь отказывается выходить: дескать, нельзя мне, а то еще кто-нибудь погибнет. Что, есть такое?

Юлий перестал улыбаться.

– Есть… Я уже пробовал его урезонить, так он мне чуть котелок не снес. Надо что-то придумать, а то ведь с рассветом в поход. Что ж его, позади оставлять прикажешь?

Арминий с мудрым видом покивал.

– Ладно, я сам им займусь.

Юлий усталым взглядом проводил широкую спину германца, пока тот шел по дорожке между палатками, затем обернулся к дозорным и презрительно фыркнул.

– На случай, если появится еще один умник без пароля, но с громким голосом, следуйте золотому правилу. Когда сомневаешься, работай сначала копьем, а уже потом языком. И вы еще называете себя легионерами?..

Нужного ему человека Арминий нашел без особого труда. В то время как тунгры разбивали свои палатки вдоль прямых линий, навесы и шалаши их вотадинских союзников скучились тесным кольцом вокруг шатра предводителя. Германец не стал пересекать невидимую, но недвусмысленную границу, а предпочел крикнуть командным голосом:

– Мартос!

Через пару секунд из шатра выглянул варвар, в котором Арминий признал одного из телохранителей вотадинского князя. Ратник неторопливо приблизился, не сводя с германца спокойного взгляда. Большие пальцы его рук были заткнутны за пояс, в непосредственной близости от пары боевых ножей.

– Ты почему выкликаешь нашего воеводу так, словно он, а не ты оказался у латинян в рабстве? Почему не выказываешь уважения князю, предводителю свободных людей?

Германец мрачно усмехнулся и упер руки в боки, самоуверенно выпятив грудь.

– Когда-то, может, вы и были свободными. Но после предательства, которое устроил Кальг, вы все до единого столь же покорны Риму, как и я. Ну да что с тобой лясы точить, ты сам-то кто такой? Иди теперь и скажи своему хозяину, что мне надобна его помощь. Это насчет центуриона Корва.

Несколько долгих мгновений вотадин не сводил с Арминия жесткого взгляда, затем развернулся и скрылся среди множества шалашей. Еще через некоторое время из своего шатра появился Мартос. Пока германец пробирался к князю, тот разглядывал сияющие искры в угольно-черном небе, полной грудью вдыхая холодный ночной воздух. Подойдя ближе, Арминий встал напротив, и воевода повел свою речь, не отрывая взгляда от звездных россыпей.

– Мой человек передал, будто ты хочешь со мной поговорить. И еще очень просил разрешить вспороть тебе брюхо, как зайцу. Конечно, он расстроен, как и все мои воины, что им не дали поохотиться на Кальга, когда перебили его дружину. Думаю, впрочем, мои ратоборцы еще найдут, чем утешиться. Коль скоро эта падаль почти лишилась людей, которые захватили нашу столицу. Итак, с чем пожаловал? Что такого срочного приключилось, что не может подождать до утра?

С этими словами он остановил свой взгляд на Арминии, который уважительно склонил голову.

– Князь Мартос! Наш общий друг сотник Корв не желает выходить из палатки, а чуть ли не в обнимку сидит с головой своего соратника по имени Руфий и заявляет, что больше не хочет отправлять друзей на смерть. Конечно, не он первый, не он последний, но, думаю, мы оба понимаем, к чему это может привести.

Мартос кивнул.

– За ним охотится римское правосудие. Без поддержки тунгров его быстро обнаружат. И тогда заодно призовут к ответу трибуна и примипила этой когорты – дескать, объясните-ка нам, как вы допустили, чтобы в вашем подразделении укрывался преступник и отщепенец? Так что медленная и мучительная смерть уготовлена не одному ему – если, конечно, власти пронюхают, кто он на самом деле. Ну да мне-то какое до этого дело? Пусть он мне и симпатичен, но коли так настроился самому себе перерезать глотку, чем я могу его остановить? А что касается Фронтиния и Скавра, то по мне, если честно, все эти латиняне друг дружки стоят, и хрен редьки не слаще.

Арминий торопливо возразил, не забывая, впрочем, держать голос негромким на случай чьих-то любопытствующих ушей:

– Завтра в поход, будем освобождать столицу твоего племени, где засели люди Кальга. Мой хозяин сочувствует лишениям, которые несет твой народ, зато если Корва схватят, на место Скавра наверняка поставят римского аристократа, которому наплевать и на тебя, и на любого другого «дикаря». Мало того, я даже подозреваю, кто именно это будет. Судя по тому, чему я был сегодня свидетелем, в нем смелости ни на грош, так что не видать твоему народу спокойной жизни, если войско, от которого зависит выживание вотадинов, вверят законченному трусу.

Мартос пытливо всматривался в глаза германца.

– Руки мне выворачиваешь? Либо мы возвращаем нашего сотника в строй, либо теряем офицера, который из всех латинян искреннее всего желает моему племени свободы ценой как можно меньшего кровопролития… – Он вздохнул. – В который раз меня втягивают в совершенно чужие дела, в то время как я хочу только одного: пусть мне дадут спокойно поохотиться на Кальга… Что ж, германец, пойдем, поглядим, что можно сделать.

Они быстро зашагали к палаткам Девятой центурии. На ходу Мартос жестом отогнал встревоженных телохранителей.

– Любой, кто способен одолеть меня на пбру с этим страхолюдным верзилой, заслуживает наши головы.

Палатки Девятой были разбиты в полном согласии с уставом, измученные за день солдаты уже спали, хотя возле палатки центуриона до сих пор маячило с полдюжины встревоженных ауксилиев. Завидев двух приближающихся варваров, Кадир с Циклопом отослали всех остальных отдыхать, а сами уважительным кивком поприветствовали вновь пришедших. Оба воина знали, что лишь вмешательство Мартоса спасло когорту во время рубки на Красной Реке, а про Арминия давно ходили слухи, что с ним вообще лучше не связываться.

– Ну что, Циклоп, он так и сидит там будто привязанный?

Начальник караула кивком показал на занавешенный вход в палатку.

– Господин не желают ни нос наружу показать, ни крошки перекусить, ни даже выпить. Сидят себе и глаз не сводят с мертвой головы.

Мартос мягко подвинул тессерария в сторону.

– Ясно. Ну тогда мы попробуем…

И мужчины шагнули внутрь, где обнаружили чуть ли не полный мрак, поскольку масло в плошке почти все выгорело. Мартос бросил взгляд на Арминия, тот кивнул и, высунувшись наружу, приказал принести светильного топлива.

Марк сидел на походном тюфяке, голова убитого друга по-прежнему глядела на него со стороны противоположной стенки из промасленной холстины. В палатке воняло загнивающей кровью и несвежим путом, руки Марка и его доспехи до сих пор были покрыты запекшимися бурыми потеками, на щеке пламенела полученная утром рана.

– Я вижу, твой друг Руфий погиб. Жаль. Пусть я и не так уж хорошо его знал, могу сказать, что славный был рубака. В моем племени принято, что, когда собрат-воитель находит свою смерть в сражении, мы пьем за прожитую им жизнь, а его дух провожаем к богам, молясь, чтобы и наш уход был столь же доблестным. Я слышал, он перестал дышать на груде поверженных врагов. А еще я слышал, что ты, центурион Корв, порубил еще дюжину, чтобы отобрать его голову у наших взаимных недругов. У вас, латинян, есть свои обычаи провожать героев в последний путь, так же как есть и свои правила отмщения… но то, что я вижу, ни в какие ворота не лезет.

В палатку вернулся Арминий с еще одним светильником и принялся делать вид, будто очень занят подливанием масла в первую плошку. Мартос тем временем молча разглядывал смертельно усталого и павшего духом человека напротив. Наконец он шагнул ближе и, присев перед Марком на корточки, внимательно посмотрел в его воспаленные глаза.

– Итак, центурион, у тебя есть выбор. Пойдем с нами прямо сейчас, оставь прошлое позади и смотри с надеждой в будущее. Пойдем с нами, и мы поднимем чаши за подвиги твоего друга, совершенные как сегодня, так и в минувшие дни. На пути к богам его будут сопровождать слова нашей благодарности за то время, что он нам подарил на этой земле. Или, если хочешь, оставайся здесь, упивайся собственным горем, а завтра мы уйдем в поход и оставим тебя на попечение других легионов. Пары дней не пройдет, как выяснится, что ты беглец от правосудия.

Он смерил понурого римлянина прищуренным взглядом, явно что-то прикидывая, затем продолжил:

– Руфий спас тебе жизнь, я не ошибся? Когда твоего отца казнили по приказу императора, уничтожили всю семью, Руфий помог улизнуть от тех, кто за тобой охотился?

Марк кивнул, слабо улыбаясь при воспоминании о тех деньках.

– Никто не назвал бы его величайшим воином из всех, но это был настоящий солдат. Еще толком не зная, кто я такой, он дважды стоял со мной плечом к плечу. Да, это он привел меня в когорту, убедил сменить имя, так что теперь я не Валерий Аквила, а Трибул Корв…

Молодой сотник покачал головой, перебирая в памяти события того холодного весеннего утра.

– Стало быть, ты обязан ему жизнью дважды. Так вот почему ты прыгнул в самую гущу рубки сегодня? Ты должен был погибнуть через секунду, но то ли сам Митра вмешался, то ли твои люди особенно хорошо поработали… Словом, в результате ты уничтожил с дюжину врагов, если не больше, и вышел из битвы живым, да еще отобрав то, что осталось от твоего друга. Сейчас твое имя у всех на устах – благодаря минутному помрачению рассудка. С каждым пересказом история только обрастает новыми слухами, и с такой же скоростью растет число тех, кто знает про ненормального латинянина в рядах когорты ауксилиев. Завтра мы выступаем, и если утром ты не выведешь своих людей из лагеря, очень скоро кто-то наконец сложит кусочки головоломки вместе, и ты очутишься в кандалах. Будешь сидеть и ждать, пока плотники сколачивают кресты – для тебя и всех тех, кто тебя спасал, потому что их тоже ждет лютая смерть.

Марк встал и потянулся, выгоняя ломоту из суставов.

– Хочешь сказать, что, если я не возьму себя в руки, окружающие будут втянуты в мое личное царство Гадеса? Ну а если я все-таки поведу людей в завтрашний поход? Сколько еще пройдет времени, прежде чем на моих глазах изрубят очередного друга?

Он с вызовом уставился на обоих мужчин. Ему ответил Мартос. От сдерживаемых эмоций голос вотадинского князя прозвучал глухо:

– Как быстро это случится? Кто знает… Мы – воины, друг мой Марк. Мы все сожительствуем со смертью. Никто не радуется, теряя друга, но что тут поделаешь? Отец ознакомил тебя с искусством сражений, принял меры, чтобы ты научился владеть мечом. Привил навыки убирать любого, кто встанет поперек пути. Мало того, благодаря ему у тебя есть и сметливость, и цепкая хватка за жизнь, так что налицо все шансы отомстить за друга, когда наступит подходящий момент. Но тебе не выжить, если отказываться смотреть в лицо смерти, и порукой тому сегодняшние события. Твои друзья, Марк, будут и впредь погибать, таков закон жизни. Я тоже терял друзей и братьев по крови. А спроси Арминия, скольких потерял он!.. У тебя лишь два выхода, центурион: либо ты научишься принимать жизнь такой, какая она есть, либо иди сдавайся властям. Так ты хотя бы не погубишь тех, кто рядом.

Арминий приблизился к измученному сотнику и с мрачной улыбкой тихонько похлопал его по вымазанной кровью кольчуге.

– Какой бы выбор ты ни сделал, решение надо принимать прямо сейчас. Если завтра на рассвете тебя не окажется в строю, это будет означать смертный приговор человеку, которого я поклялся защищать даже ценой собственной жизни. И его гибели я не допущу.

Марк закрыл глаза и молча постоял несколько секунд, слегка покачиваясь от изнеможения. Затем разом распахнул веки и совершенно будничным тоном сказал:

– Ладно. Вы оба неплохие люди, и я вам верю. Вот мое решение: я сам разберусь со своим горем и не предам тех, кто еще жив – хотя бы во имя памяти погибших.

Мартос ласково потрепал его по плечу, затем легонько подтолкнул на выход из палатки.

– Вот и славно. Жизнь существует для живых, Два Клинка, и чем больше смертей ты видишь, тем глубже осознаешь эту истину. Давай-ка скидывай кольчугу, смой с себя чужую кровь, и мы втроем отнесем голову Руфия на костер, который не даст воронам пировать на наших мертвецах. Там он воссоединится со своими братьями по оружию. А после… Я так скажу: нам всем надо выпить и заодно почтить светлую память солдата, который остался здесь на веки вечные.

Добравшись до нужного места в лагере Петрианы, интендант Октавий обнаружил, что человек, которого он планировал сделать своим партнером в афере с золотой гривной, куда-то подевался. Расспросы о нынешнем местонахождении декуриона Кира натыкались либо на полнейшее безразличие, либо на неприкрытую враждебность, к которой, впрочем, актуарий успел привыкнуть за время службы. Наиболее полезный ответ он получил от солдата, пришедшего менять меч. Давно уже чувствуя, с какой досадой, если не сказать злобой кавалеристы относятся к своему интенданту, которого не без оснований подозревали в казнокрадстве и барышничестве на нуждах простого солдата, Октавий заменил меч за очень скромную мзду, и этот дальновидный шаг принес плоды.

– Декурион Кир? Да он за обваловкой, сторожевые посты обходит. Еще днем начальник караула получил стрелу в грудь, так что Кир решил лично убедиться, как дупликарий[10] Силий справляется с новой должностью. Если хочешь, могу проводить…

Заинтригованный взгляд солдата заставил Октавия насторожиться. Вся ала[11] знала, что интендант и декурион Кир спелись на почве общих своекорыстных интересов, а именно на приобретении богатства и всех тех привилегий, которые за ним стоят. По слухам, несмотря на отнюдь не высокую должность командира турмы, Кир был богат настолько, что не только сослуживцы, но и старшие офицеры кавалерийского крыла ему в подметки не годились. А еще поговаривали, будто с полгодика назад ему подфартило наткнуться на припрятанное варварами золото, которое почти все прилипло к его рукам благодаря стратегически розданным взяткам. Что же касается извечной проблемы воришек и грабителей, то зловещая репутация декуриона, слывшего скорым на расправу со всяким, кто только мог показаться ему угрозой, не позволяла даже помыслить о том, чтобы поживиться золотом из походного сундучка Кира. А вот Октавия люди Петрианы хоть и презирали, но ничуточки не боялись. Даже небольшой шанс погреть руки мог заставить их взяться за нож: чтобы распороть стенку интендантской палатки и взять, что плохо лежит, либо вовсе перерезать актуарию глотку, коли этого потребует необходимость.

– Ничего-ничего, дело несрочное, я потом сам его разыщу.

Мысленно разразившись проклятиями, интендант побрел назад. Впрочем, вряд ли войска выйдут на марш в ближайшие пару дней. Ведь полагалось принести благодарственные жертвы многочисленным богам, собрать оружие убитых, отправить раненых в тыловые лазареты, сжечь трупы… Наместник не станет дергать утомленных недавними сражениями солдат без очень серьезной на то причины. Время переговорить с компаньоном еще будет, а пока надо закончить текущие дела.

Тот факт, что Арминий не дал любопытным ушам приблизиться к палатке командира во время совещания со старшими центурионами, на целый час задержал распространение невеселых новостей среди пехотинцев тунгрийских когорт. Хотя к утру не осталось ни одного человека, который не находился бы в курсе дела, вовсю обсуждая сложившуюся ситуацию.

– Говорят, на Валу сожгли все форпосты до единого! Женщины и дети изнасилованы и зарезаны, седобородые головы насажены на колья, на радость воронью…

Морбан раздраженно замотал головой, услышав возбужденный шепот трубача, и, ухватив молодого солдатика за тунику, дернул к себе. Несмотря на малый рост и кривые ноги, сигнифер был плотно сбитым, мускулистым мужчиной, к тому же весьма опасным в гневе.

– Коли так, сиди и молчи, понял? Слухи, они и есть слухи. И вообще, нечего панику разводить. У кого-то из наших там и вправду остались жены и дети. Бери-ка лучше свою вонючую трубу и готовься к утреннему смотру.

Он сердито выскочил из палатки, окутавшись облачком пара изо рта – и едва не наступил на мальчишку, который с полнейшим презрением к холоду сидел у входа и точил свой нож на оселке. Ребенок на мгновение вскинул глаза на родного деда, но тут же вновь погрузился в свое занятие.

– Ага. Я так и думал, что это ты, Волчонок. – Морбан присел на корточки напротив и выставил ладонь. Внук с неохотой вложил ему в руку нож, после чего выжидающе замер, пока Морбан проверял кромку. – Великий Коцидий! – воскликнул дед, когда лезвие оставило у него на пальце кровавый след. – Смотри-ка, и впрямь острый! Ну, знаешь, еще с полгодика таких упражнений, и ты его начисто сточишь. – Он вернул оружие, одобрительно кивнув, когда Волчонок со знанием дела убрал его в ножны на поясе. – Послушай, вовсе не обязательно точить клинок каждодневно. Так не делают… – У него дрогнул голос. Морбан знал, что никакие его слова не подействуют на мальчишку, который угрюмо пялился в землю.

– А вот Антенох меня учил, что я всегда должен заправлять кромку!

Морбан кивнул, попутно смаргивая невольные слезы, что в любую секунду грозили покатиться по щекам. Этот парнишка, которому не исполнилось и тринадцати, уже успел подрезать поджилки какому-то варвару в битве у Красной Реки, мстя за своего друга Антеноха. Сигнифер за подбородок приподнял лицо мальчишки и заглянул ему в глаза.

– Я знаю. Мне тоже нелегко. Он и мне был добрым товарищем, к тому же присматривал за тобой, когда я был занят. Вот ведь какое дело…

Ребенок расплакался, и Морбан сгреб его в объятия, тесно прижимая к груди. Всхлипы, сотрясавшие тело Волчонка, лишь усугубили мучения бывалого солдата. Через несколько минут, когда мальчик успокоился, сигнифер осторожно оторвал его от груди и, держа за плечи вытянутыми руками, заговорил:

– Ну пойдем, что ли, нам еще утренний смотр организовывать. Хотя я и сам в толк не возьму, пожалует ли к нам центурион Корв, или…

Будто в ответ на эти сетования Марк показался из соседней палатки и стал осматриваться. Глаза его покраснели от усталости, доспехи до сих пор были покрыты чешуйками запекшейся крови, которая понемногу отшелушивалась при каждом его движении, зато в лице, заострившемся от утомления, читалась твердость. Морбану хватило одного взгляда, чтобы тут же развернуться в сторону солдатских палаток и зычно крикнуть:

– Кадир! Два Клинка опять с нами!.. Ну а ты, постреленок, быстро хватай кувшин с водой, щетки – и за работу. Твой командир должен явиться на смотр при полном параде!

Октавий добрался до декуриона Кира лишь после завтрака. В лагере отчего-то царила суматоха, и будущий компаньон был по горло в делах. Успев отхватить несколько часов сна, интендант сейчас с изумлением озирался: кавалерийская ала вовсю сворачивалась, разобранные палатки грузились на вьючных животных, конники хлопотали вокруг своих скакунов или проверяли снаряжение – и у каждого на лице читалось отрешенно-торжественное выражение человека, идущего на битву.

– В чем дело? Что происходит? Как можно выступать в поход, когда с поля боя даже не собрали оружие?!

Оскалив зубы в безрадостной улыбке, Кир покачал головой.

– Что, Октавий, до тебя, как всегда, в последнюю очередь доходит? Не видишь разве, весь лагерь снимается с места? Оба легиона повернуты на юг, будут усмирять бригантов. А нам поручено идти на север, дабы отсечь убегающих вениконов от их родных земель, что лежат за брошенным Валом. И когда я говорю «нам», это означает, что кое-кому приказано также идти на северо-восток вместе с ауксилиями, отбивать какую-то крепость, которую удерживает Кальг.

В широко распахнутых глазах интенданта читался ужас. Он безотчетно вцепился декуриону в рукав.

– Постой, тут такое дело намечается…

Кир бесцеремонно стряхнул ладонь актуария и процедил спокойно, но зловеще:

– Не здесь. Не видишь, как на нас пялятся?

И действительно, пара-тройка человек бросала в их сторону взгляды, полные плохо скрываемого любопытства. Декурион повернулся спиной, как бы проверяя подпругу, и негромко бросил через плечо:

– Так что там у тебя горит?

– Ко мне заходил какой-то пехотинец, вроде из тунгрийских когорт, и предложил во-от такой золотой торквес! Говорит, будто им владел туземный вождь. В Риме за подобную находку можно выручить не меньше сотни тысяч, а с ним мы сошлись на одной тысяче. Думаю, с тобой мы могли бы заработать тысяч двадцать, если не больше, только мне нужно еще пятьсот монет, чтобы выкупить вещицу…

Повернувшись к собеседнику, Кир взял в руки копье и принялся делать вид, будто показывает интенданту наконечник.

– Для начала, мой друг, имей в виду, что я ни за что на свете не полезу в свой кошель на глазах вот этой банды жуликов и лодырей. А во-вторых, обеим тунгрийским когортам предписано идти на северо-восток в компании поганого аристократишки Феликса с его шестью турмами. Что-то насчет гнезда синеносых, которое им поручено вычистить. Сдается мне, ожерелье вот-вот уплывет у тебя из-под носа.

Глава 3

Центурион Дубн заерзал на смотровом столе, когда прохладные пальцы лекарши принялись ощупывать свежий шрам, который всю оставшуюся жизнь будет напоминать о сечи на Красной реке. Удар копьем нанес варвар, со всего ходу врезавшийся в боевой порядок центурии. Наконечник пробил как доспехи, так и кольчугу, глубоко засев в боку, а заодно выведя здоровяка из строя, так что теперь Дубн находился в руках медицинского персонала Шумной Лощины.

– Признаков заражения не вижу, центурион, твоя рана успешно заживает. Легко отделался. Разрешаю на несколько часов в день вставать с постели, однако никаких серьезных нагрузок. А насчет побега в свою когорту можешь забыть. Да, я знаю, тебе не терпится обратно в бой, но доспехи надевать нельзя будет еще с месяц. Ну хоть на этот раз тебе понятно?

В ответ на вопросительный взгляд Дубн лишь смущенно усмехнулся. Несколько дней назад его поймали у окна, откуда центурион наблюдал за упражнениями на плацу, несмотря на прописанный постельный режим.

– Да-да, понимаю. Буду сидеть на лавочке и слушать, как идиоты на улице меряются размером своих шрамов.

– Вот именно. И не вздумай бегать по коридорам. Потребуется не меньше недели щадящего режима, прежде чем рана надежно затянется.

Дубн кивнул, вставая со смотрового стола – правда, не без помощи санитара по имени Юлий, невозмутимого и добродушного человека, с чьего лица почти не сходила улыбка.

– От легионов новости есть?

Юлий после секундной паузы произнес:

– Да, центурион, ночью прибыл верховой посыльный. Узнав, в чем дело, я хотел было тебя разбудить, но ты выглядел… таким…

– Так что за новость-то?

Санитар собирался что-то сообщить, когда лекарша повернулась к нему всем корпусом и погрозила пальцем.

– Какой бы ни была эта весть, от нас все равно ничего не зависит. Тем более что новость вроде бы неплохая, по крайней мере на первый взгляд. Мятежников разбили, их становище сожгли, а те варвары, кто сумел удрать, разбежались куда глаза глядят. Стой! Можешь не спрашивать. Я не знаю, какие именно подразделения принимали участие в штурме.

Морщась при каждом движении, Дубн натянул тунику.

– Доктор…

Она покачала головой.

– После всего, что случилось за минувшие месяцы, думаю, что ты можешь звать меня по имени, центурион. Напоминаю: я – Фелиция.

– Очень хорошо. Так вот, Фелиция, в какую бы заварушку Марк ни ввязался, он из нее выберется. С двумя мечами даже я за ним не поспеваю, не то что центурия, которая поклялась, что не даст своего сотника в обиду. И не будем забывать, что рядом с ним всегда Тиберий Руфий, уж он-то присмотрит за нашим юношей, если тот вздумает выставить себя полным идиотом. Уверен, что в самом скором времени мы его здесь увидим.

У Фелиции увлажнились глаза.

– Я знаю. Это просто от безызвестности…

Дубн неловко усмехнулся.

– Понимаю тебя. Когда сидишь в этом курятнике, какие только дурацкие мысли в голову не лезут… Постой-ка! У меня кое-что есть для тебя.

Он протянул лекарше небольшой тряпичный сверток, одновременно ловя взгляд Юлия и выразительно кивая головой на дверь. Санитар понял намек и, бормоча про какие-то дела, вышел наружу. Лекараша тем временем развязала тряпицу, где лежал небольшой кинжал в ножнах из мягкой кожи.

– Как это понимать?

– Для твоей защиты. Помнишь легионера, которого ты вчера выписала? Он по моей просьбе это и принес. А теперь поклянись, что всегда будешь его носить, пока за тобой не придет Марк. Мало ли что случится, ты должна быть способна за себя постоять. Не мне тебя учить, в каких местах человек особенно уязвим, пусть и для небольшого клинка, а этот сгодится и на то, чтобы перерезать глотку. Перевязь лучше всего закрепить чуть выше колена да прикрыть подолом столы.

Фелиция извлекла клинок из ножен и опытным взглядом, привыкшим оценивать качество хирургического инструмента, осмотрела его пятнадцатисантиметровое, острое как бритва лезвие.

– Дубн, я приносила клятву спасать людские жизни, а не наоборот.

Здоровяк-центурион покачал головой, не теряя добродушную улыбку.

– Времена уж очень неспокойные, а ты слишком дорога моему другу, чтобы я позволил тебе расхаживать безоружной. Что, если бриганты ворвутся в этот форт?

Тунгрийские когорты двигались походной колонной по два по хорошо утрамбованной тропе, что вела от сгоревшего становища к опушке леса, за которым лежала равнинная пойма Красной реки. Мягко раскачивавшиеся ветви над головами разукрашивали ауксилиев пятнистым рисунком солнечных зайчиков. Наконец войска вышли на всхолмленную равнину. За спиной остался лес, в котором Кальг намеревался устроить засаду и перебить легионы, и лишь счастливая случайность позволила одному из солдат Марка заметить вениконских союзников коварного вождя. Выбравшись на пологие холмы, центурии перестроились в парадный порядок и принялись ждать, пока подтянутся остальные подразделения, находившиеся под командованием трибуна Скавра.

Двигаясь в голове Девятой центурии и не до конца оправившись от внезапной и столь жестокой гибели Руфия, Марк тем не менее явственно ощущал, что подавленность разделяли и все его люди. Когда когорта остановилась, он вышел вперед и, встав перед строем, принялся оглядывать свою сотню пустым, ничего не выражающим взглядом. У него екнуло сердце: до сознания дошло, что отсутствует Шестая центурия вместе со своим командиром Руфием, чью крепкую, ладную фигуру он так привык видеть неподалеку. По прошествии нескольких минут из-за деревьев показалась еще одна легионерская колонна, чьи центурии принялись разворачиваться напротив тунгров, пока вся равнина не оказалась покрыта выстроенными подразделениями. Примипил Фронтиний заговорил, не сводя глаз со знамени, где был изображен вепрь в прыжке. Этот символ принадлежал Двадцатому легиону уже больше столетия.

– Нам оказана честь. Легат Двадцатого разрешил поиграть со своей Первой когортой. Должно быть, ты чем-то произвел на него впечатление, трибун.

Скавр кивнул, следя за тем, как пятерка сотников идет вдоль строя двойных центурий, проверяя снаряжение людей с таким тщанием, словно им предстоял триумфальный марш по Риму. На замечание помощника трибун ответил вполне будничным тоном:

– Спорить не берусь. Думаю, что между Постумием Авитом Макрином и моим благодетелем были неплохие отношения, пока его не перевели из метрополии на службу в Британию… А-а, вот и их трибун соизволил пожаловать. Примипил, я бы рекомендовал не вмешиваться, а предоставить беседу мне. Что бы он ни говорил. Мы имеем дело с выходцем из весьма почтенного семейства, и вряд ли ему здесь очень уютно.

Они молча дождались, пока трибун Двадцатого не пересек расстояние, разделявшее обе когорты. Примипил Лената следовал за своим командиром на дистанции одного шага. Ленат остановился напротив Скавра и сухо кивнул; примипил же вытянулся по стойке смирно и ел глазами воздух где-то над макушкой Скавра. В возрасте лет двадцати пяти, трибун Ленат был выше среднего роста, черноволос и широколиц. Его физиономия – что неудивительно при сложившихся обстоятельствах – носила все признаки глубокого неудовольствия.

– Трибун! Марк Попиллий Ленат, командир Первой когорты Двадцатого доблестного и победоносного легиона, прибыл в твое распоряжение!

Скавр держал паузу, не сводя с молодого офицера внимательного взгляда, и, казалось, чего-то ждал. После довольно долгого молчания Ленат вздернул бровь.

– Что-то не так, трибун?

– Небольшая тонкость военного устава, Попиллий Ленат. Боюсь, что офицерам приданных подразделений полагается приветствовать своего командира.

Ошарашенный Ленат вздернул и вторую бровь. Скавр с делано серьезным видом кивнул, стараясь не выдать, до чего забавно выглядит сейчас физиономия собеседника.

– Да-да, я твой командир, Попиллий Ленат, и я жду от своих офицеров полного соблюдения правил воинской вежливости. Когда я что-то приказываю, полагается отдавать честь и подтверждать услышанную команду. Короче говоря, трибун, я хочу, чтобы ты вел себя согласно текущей иерархии наших должностей, по крайней мере, на то время, пока твоя когорта находится в моем распоряжении.

Молодой аристократ изумленно вытаращился на Скавра.

– Ты серьезно? Я должен салютовать тебе? Но ведь я…

Кивнув, Скавр вскинул ладонь, требуя помолчать.

– Да, знаю, ты – трибун в широкополосчатой тунике, который до сих пор салютовал лишь своему легату, который, под стать тебе, тоже происходит из сенаторского сословия. А я, как нам обоим прекрасно известно, отношусь к всадникам, и полосы моей туники куда у́же твоих. При любых иных обстоятельствах мне пришлось бы первому отдавать честь представителю высшей аристократии. Если нам когда-либо доведется повстречаться на улицах Рима, то я незамедлительно и по всей форме отсалютую человеку, выше меня стоящему в обществе. Однако сегодня, трибун Ленат, тебе придется смириться с необходимостью салютовать мне, и я очень рекомендую привыкнуть к этой мысли как можно раньше. В отличие от ряда других старших офицеров из моего сословия, я не намерен закрывать глаза на нарушения уставных требований, раз уж мы оба выбрали себе военную стезю.

Ленат глядел на него так долго, что примипил Фронтиний уже решил про себя, что аристократ умышленно ведет себя столь наглым образом, и внутренне сжался, ожидая взрыва, который, как он знал по опыту, обязательно последует со стороны Скавра. Затем молодой трибун просто вскинул ладонь в военном приветствии. На его лице было написано веселое недоумение.

– Прошу извинить меня, трибун, просто я как-то не привык выслушивать приказы от людей в чине ниже легата. А твой совет приму к сведению и постараюсь учесть на будущее.

Скавр бесстрастно кивнул.

– Благодарю, трибун Ленат. А это, я полагаю, твой примипил?

– Да, трибун. Старший центурион Кануций.

Кануций четко отдал честь.

– Трибун! Первая когорта Двадцатого доблестного и победоносного готова к выполнению боевой задачи. В строю семьсот сорок три пехо…

Он умолк в ответ на вскинутую ладонь Скавра, который показывал за спину Ленату.

– Прошу прощения, примипил, похоже, к нам наконец-то прибыло кавалерийское подкрепление Петрианы.

И действительно, на равнину выбиралась конная ала. Каждый всадник под уздцы выводил свою лошадь из лесных зарослей на солнечный свет. У кое-кого имелся и второй скакун. Когда у опушки напротив пехотных частей начали выстраиваться кавалерийские турмы, Марк отметил про себя пустые седла и понял, что из пары сотен человек крыло уже недосчиталось тридцати.

Фронтиний наклонился к уху своего трибуна и шепнул, стараясь не привлекать чужого внимания:

– Чудеса. Я-то думал, нам придали шесть турм, а вижу всего лишь пять. Зато много запасных лошадей…

Скавр задумчиво покивал.

– Ты прав. Интересно, что на это скажет трибун Лициний.

Командир Петрианы последним покинул лес. Он быстрым, деловитым шагом направился прямиком в сторону Скавра, сопровождаемый каким-то смутно знакомым декурионом с великолепным вороным. Собственного серого жеребца Лициний оставил у лесной опушки под присмотром личного телохранителя.

Скавр выпрямился, вслед за ним стойку «смирно» приняли три примипила, а затем, помедлив секунду, и Попиллий Ленат. Лициний усмехнулся и мягко покачал головой.

– Трибун! Нет нужды мне салютовать, мы ведь сейчас в одном звании, и ты лишь вгонишь меня в краску на приеме у наместника или, упаси Юпитер, на совещании у легата. – Он осмотрелся, остановив взгляд сначала на примипилах, вслед за этим и на Ленате. Подарив им холодную улыбку, добавил: – Доброе утро. Прошу прощения, мне надо перекинуться с вашим трибуном парой слов.

Взяв Скавра под локоть, он отвел его на добрый десяток шагов в сторону, чтобы их никто не смог подслушать.

– Времени в обрез, так что буду короток. Мои люди спят и видят, чтобы им разрешили вернуться и задать хорошую трепку вениконской сволоте. Ты, думаю, догадываешься, на какие рычаги пришлось давить, чтобы ты смог получить хотя бы пять полных турм плюс три десятка бесхозных лошадей, которые еще вчера имели по всаднику. Увы, дела пошли не очень гладко, так что извини, больше никого дать тебе не могу. Сажай в седла собственных людей. Далее, командиром я назначил декуриона Феликса. Он хоть и молод, но офицер каких мало, к тому же при отличных связях. Следишь за мыслью? То-то. В отличие от многих прочих «сынков», Феликс захотел начать службу с простого командира эскадрона, хотя одного словечка папаши хватило бы, чтобы он получил себе чин трибуна, как вон тот глупец. Похоже, Феликсу было интересно взглянуть на вещи с высоты простого солдата, что лично я очень уважаю – особенно если учесть «таланты» небезызвестного тебе старшего офицера.

Он вздернул бровь, вглядываясь в лицо Скавра.

– Ах, ну да, ну да! Никак не можешь сообразить, где его видел? Это тот самый офицер, которого ты спас от вотадинов во время заварушки у Белой Крепости.

Скавр кивнул.

– Точно! Вот теперь я вспомнил. Пару недель назад. У него еще, кажется, из-под мышки торчала стрела… Но ты уверен, что он в состоянии командовать?

Лициний без тени сомнения кивнул.

– Будущая супруга центуриона Корва, как выяснилось, умеет творить подлинные чудеса. Извлекла проклятую вещицу так, что ничего лишнего не повредила. В общем, жди скорого и полного выздоровления. Особенно поначалу не гоняй, дай ему подлечить рану, а уж потом у тебя на руках будет не только толковый офицер, но и лихой рубака. Я-то, сам понимаешь, не могу прямо сейчас бросить его в бой, а заменить некем: у меня и так каждый здоровый боец на счету. Ничего, вдвоем как-нибудь управитесь. Ах да! Поаккуратней с его вороным. Конь-огонь, но характер дрянцо. Ладно, пора, не то мои люди сами решат отправляться на север, мстить за вчерашнее. Я их понимаю.

Он хлопнул Скавра по плечу и чуть ли не бегом добрался до опушки, где, вскочив на серого, пустил его вскачь, сопровождаемый телохранителем. Трибун вернулся к своим офицерам, на ходу присматриваясь к декуриону, который держался несколько поодаль.

– Мы, по-моему, встречались, декурион Феликс?

Тот кивнул, опасливо вскидывая раненую руку в приветствии.

– Так точно, трибун. Повезло, что в тот день мне на выручку пришел великан-германец, что стоял у тебя за спиной, а то ведь меня чуть было не списали, увидев торчавшую из подмышки стрелу. Кстати, Гадесу, моему вороному, досталось едва ли меньше.

Скавр кивнул.

– Это, значит, ты чуть ли не в одиночку решил сразиться с целой варварской дружиной под Белой Крепостью? Да еще выжил… Храбрец, ничего не скажешь.

Декурион чуть качнул головой, принимая комплимент.

– Я – Амулий Корнелий Феликс, трибун.

– А я – Гай Рутилий Скавр, временный командир обеих Тунгрийских когорт. Напомни-ка, декурион, как давно тебя ранили.

Феликс на секунду призадумался.

– Вот уже дней пятнадцать, трибун.

– А-а, чуть больше пары недель? И ты считаешь, что полностью пригоден для несения полевой службы?

Кавалерист позволил себе тень улыбки.

– Не то чтобы на все сто, но еще через неделю я точно буду как новенький. А тем временем ничто не мешает сидеть в седле да покрикивать на моих лодырей, не говоря уже о четырех других декурионах, которые вполне способны при случае меня подменить.

– Трибун Лициний отрекомендовал тебя как грамотного офицера и заверил, что ожидание воздастся сторицей. А еще посоветовал держаться начеку из-за твоего скакуна. Что бы это значило, м-м?

Феликс искренне улыбнулся, за гриву притянул голову вороного поближе и ласково потрепал его по морде.

– Моего Гадеса, бедняжку, никто не понимает. У него просто… как бы это выразиться… игривый характер. Когда я его в первый раз увидел, он жизнерадостно лягал соседского жеребца через пробоину в ограде, и я сразу понял, что мы созданы друг для друга. Вот только с хвоста к нему приближаться не советую: он, как и всякий бывалый солдат, крайне не любит, когда кто-то заходит с тыла. Приложит в лоб копытом не хуже катапульты.

– Трибун также объяснил, отчего среди ваших турм так много пустых седел. Посоветовал подобрать тридцать конников из числа моих собственных людей и сформировать из них шестой эскадрон. Пожалуй, у меня даже сыщется подходящий офицер, но ведь он потребует двойного жалования, чтобы заниматься несвойственной ему работой… А у тебя нет ли кого на примете?

Слегка кивнув, Феликс весело улыбнулся.

– Нужен человек, обладающий талантом дипломата, чтобы из пехотинца сделать кавалериста? О да, трибун, как раз такой у меня найдется.

– Это ж надо, чего удумали! Да они что, издеваются?!

Дупликарий, назначенный декурионом Феликсом, с мучительно перекошенным лицом обходил строй добровольцев, горестно покачивая головой. На объявленный Скавром призыв пополнить нехватку конников откликнулись по два десятка людей из каждой тунгрийской когорты, да еще с пару дюжин легионеров вышли из Первой когорты Лената. Все они обладали кое-какими навыками держаться в седле, – что не мешало оставшимся пехотинцам осыпать их издевками и насмешками. Марк упорно держался своей центурии, пока, наконец, трибун Скавр не отвел его в сторонку и без обиняков приказал вызваться добровольцем:

– Во-первых, им все равно надобен командир, а ты, пожалуй, единственный на этом поле пехотный офицер, если не считать меня, у кого за спиной более-менее приличный курс обучения кавалерийским премудростям. А во-вторых – уж извини, что напоминаю, – твои вчерашние подвиги до такой степени раздули интерес к твоей персоне, что вот-вот пожалуют люди с неудобными вопросами. Горячо советую на время убраться с глаз подальше, и конный разъезд для этого отлично подходит. Можешь взять с собой моего Арминия: забавно было бы вновь увидеть его верхом, да и пользу он может принести немалую.

Безразлично кивнув, дескать, приказ ясен, Марк отсалютовал и направился к группе, встревоженно поджидавшей, чем именно обернется для них превращение в конников. Дупликарий Силий встретил центуриона ошалелым взглядом, после чего обернулся к добровольцам и вновь нацепил маску крайнего отвращения, которая свалилась с его физиономии при неожиданном появлении тунгрийского сотника.

– Кавалеристы? Да никому из вас не доверили бы и конюшни вычищать – кроме уважаемого центуриона, естественно, – когда я уже сидел в седле! Какие вы конники?! Вы – стадо вьючных мулов, пехтура по колено в навозной жиже! У кого есть мозги, пусть прямо сейчас возвращается в свою часть, чтобы я не тратил зря время и силы… Что, нет таких? – Он тяжко вздохнул и покачал головой. – Декурион, ты уверен, что так и надо?

Феликс сухо кивнул.

– Да, дупликарий. И хватит тянуть, не то все три когорты, которые на нас смотрят, перемрут со скуки.

Силий раздраженно приказал одному из людей выйти из строя, перекинулся с ним парой слов, а когда кавалерист со своей лошадью отошел в сторону и выжидающе там замер, вновь обратился к добровольцам:

– Итак, у нас набралось сорок семь увальней, которым вдруг захотелось пересесть на лошадиный круп. Свободных седел у меня только тридцать одно, да и то благодаря вчерашней переделке. Так что устроим простенькое испытание. Каждый из вас сядет вон на ту лошадку, – и он ткнул пальцем в сторону могучей кобылы, которую придерживал под уздцы одинокий кавалерист. Лошадь несла на себе полное боевое снаряжение, в том числе четырехрогое седло и кожаный шамфрон с бронзовыми наглазниками для защиты морды. – Тварь вполне смирная и вряд ли многих покалечит, если, конечно, вы не ринетесь на нее, будто собрались зарезать, как свинью… Центурион? Как насчет первым наглядно показать, чего мы от них добиваемся?

Марк подарил Силию цепкий взгляд. Дупликарий не выдержал и опустил голову, а сотник направился к лошади, на ходу оценивая ее силу и стараясь разгадать характер. Принял из рук кавалериста удила, поближе притянул голову животного, что-то негромко произнес на ухо и ласково потрепал по морде. Когда кобыла вроде бы перестала нервничать из-за появления незнакомца, Марк медленно шагнул к седлу, не переставая гладить холку и что-то говорить ровным, мягким тоном. Ухватившись за передний защитный рог, он одним махом – будто и не было на нем боевых доспехов – вскочил в седло, после чего обратился к добровольцам, которые не спускали с него глаз:

– Солдаты! Следите внимательно! Вы видите, что я сижу уверенно, но без натяжки, позволяю седлу свободно прогибаться под моим весом. Тогда защитные наседельные дуги постоянно прикрывают мои бедра, какие бы кульбиты ни выделывала лошадь. Есть и другая причина никогда не напрягать поясницу и ноги. Мало того, что это позволит надежно сидеть верхом и не сваливаться, так еще и делать это в течение длительного времени, потому что при любой иной посадке вас скоро скрючит от боли! Что же касается лихой скачки стоя, то подобные трюки советую приберечь для настоящей битвы.

Пока он говорил, кобыла стояла смирно, а после легкого понукания перешла на бодрую рысцу. Проделав полный круг, молодой сотник перекинул ногу поверх гривы и ловко спрыгнул на землю. Дупликарий Силий неохотно кивнул, поджав губы в прохладной улыбке.

– Очень хорошо, центурион. Приятно видеть офицера, который понимает лошадей. Посадка у тебя и впрямь легкая, ничем не уже любого из нашей алы. Хотелось бы, конечно, поглядеть, как ты управляешься с пикой, однако на сегодня с тебя хватит. Ну а теперь попрошу кого-то из вьючных мулов показать свои способности…

Поверх презрительного ворчания старшего кавалериста хлестнул жесткий и властный голос, так что даже декурион Феликс вскинул бровь.

– На пару слов, дуплекарий!

Неохотно подволакивая ноги, Силий приблизился к Марку и настороженно прищурился.

– Центурион?..

– Смотри вот сюда. Не оглядывайся.

С этими словами Марк дернул Силия за руку, разворачивая к лошади, после чего показал пальцем на подпругу, словно хотел что-то уточнить.

– А теперь слушай внимательно. Вокруг нас, дуплекарий, стоят тунгры.

Кавалерист нахмурился, не вполне понимая, к чему клонит офицер, в чьем голосе уже прорезались явственно угрожающие ноты.

– И что с того?

Марк только вздохнул, качая головой.

– Я так и думал. Ему невдомек, с кем он имеет дело… Что ж, тогда позволь тебя просветить. Если ты и впрямь служил в Петриане, то, думаю, не забыл историю с утраченным орлом?

Дупликарий еще хорохорился, но сейчас в его голосе ощущалась неуверенность. Этот незнакомый офицер, к тому же вроде бы из всамделишных кавалеристов, намекал на нечто крайне неприятное.

– Ясно дело, такое не забудешь. Мы в тот день нарубили себе несколько сотен голов, когда синеносые уроды порскнули во все стороны. Эх, отличное было дельце! Я даже…

Он поперхнулся, когда Марк вновь бесцеремонно его прервал. Сейчас в глазах центуриона пылал еле сдерживаемый гнев.

– А помнишь ли ты, дуплекарий, как со своими конниками ты целый час чесал задницу, наблюдая со стороны, как вот эти «вьючные мулы» перемалывают варварскую дружину? Не забыл, что твоя бравая кавалерия вмешалась только под занавес, когда все было предрешено?

Силий поежился от внезапной враждебности Марка.

– Сотник, послушай, это несправед…

– Мои люди тоже так считают!

Кавалерист вздрогнул. Декурион Феликс, стоявший в дюжине шагов поодаль, услышал неприкрытую злость в голосе коллеги-офицера и, тихонько усмехнувшись, с неожиданным интересом принялся изучать рукоять своей спаты.

– В тот день мы выдержали десятикратный натиск против нашей численности, а твоя Петриана и копытом не шевельнула, чтобы помочь. Тунгры, что стоят за твоей спиной, дуплекарий, проливали кровь и теряли друзей, пока ты сидел и ждал, чтобы мы сломали синеносым хребет. А уж когда варвары кинулись врассыпную, вы тут как тут. Каждый из вас сунул в седельный мешок с полдюжины голов, а вот мои люди к тому времени слишком устали. Им вообще было на все наплевать, не говоря уж о том, чтобы рубить головы у трупов в обмен на звонкую монету. Все они пролили кровь, дуплекарий, все глядели в глаза тех, кто умирал под нашими мечами. За последние месяцы мои люди побывали в стольких сражениях, что я сам удивляюсь, как они еще не спятили. Так что смотри, не ровен час, твои слова окажутся для них последней соломинкой. Если ты вздумал над ними позубоскалить – вот-де увальни, в седло забраться не могут! – то позволь напомнить, что, когда оскорбляют человека, которому плевать на последствия, лишь бы отомстить, он много чего может сделать под покровом ночной тьмы.

Силий нервно сглотнул, даже не отдавая себе отчета, на кого стал похож.

– Я понял, понял, сотник. Может, мне надо бы как-то…

Марк кивнул, и не думая скрывать оскал под презрительно вздернутой верхней губой.

– Да уж надо бы, дуплекарий.

Кавалерист бросил умоляющий взгляд на своего декуриона, но в лице Корнелия Феликса не нашлось и тени сочувствия. Силий смущенно кашлянул и, не зная, чем заполнить мучительную паузу, забормотал с такой лихорадочной поспешностью, что никто бы не принял его слова за чистую монету:

– Да-да, центурион, ты совершенно прав, ремень и впрямь слишком поизносился. Я распоряжусь, чтобы его заменили, как только мы вернемся в расположение нашей алы.

Марк величественно кивнул.

– Благодарю, дуплекарий. А теперь к делу, пожалуй? Ты не против, если мои соратники-пехотинцы по очереди опробуют технику, которую я им показал?

Силий поспешно замотал головой.

– Ах нет, от них вряд ли можно ожидать успехов прямо сейчас. Думаю, для начала достаточно сделать по кружочку легкой трусцой.

Марк кивнул и, метнув на Корнелия Феликса взгляд, увидел, что декурион тоже одобряет это решение – опять-таки с насмешливой улыбочкой на губах. Центурион повернулся к добровольцам, мысленно взвешивая таланты каждого, что шагнул вперед из тунгрийских когорт, желая попытать удачу в роли кавалериста. В глаза бросилась до боли знакомая физиономия, и пока Силий возился с кем-то из новичков, Марк приблизился к пехотинцам и легким хлопком по плечу вызвал человека из строя.

– Шрамолицый? Я и не знал, что ты умеешь сидеть в седле. Если на то пошло, я вообще подозреваю, что ты поклялся кому-то глаз с меня не спускать, а там будь что будет. Ну да ладно. Ты лучше скажи, ты и впрямь способен держаться верхом? Или мне в любую минуту надо ждать, что ты вот-вот сломаешь себе шею?

Солдат зарделся, но все же выпятил грудь, с вызовом встречая насмешку.

– Центурион, я ведь из деревенских, еще во-от таким щеглом научился скакать во весь опор. А что касается твоих намеков… Ты ведь не собираешься носиться по здешним холмам без нашего пригляда, я надеюсь?

– «Нашего»?..

Шрамолицый стал окончательно пунцовым, но уже не от смущения, а скорее от праведного гнева.

– Хочу напомнить, центурион, что ты ведешь себя диковато, если не сказать хуже. Причем с самого первого дня, как появился в нашей когорте. Все лето напролет ты будто нарочно бросаешься из одной мясорубки в другую, ничуть не задумываясь о судьбе тех, кого тащишь за собой, не говоря уже про ту девчонку, что вздыхает по тебе в Шумной Лощине. У нас в Девятой все как один уверены, что ты одержим тягой к смерти, так что мы договорились сберечь тебя живым хотя бы до зимы. Но из всех наших я один умею держаться в седле, так что…

Он умолк, заметив, что Марк уже не слушает, а глядит поверх его плеча, да еще отчего-то усмехается.

– Может, ты и прав, Шрамолицый. А может, и нет…

Солдат обернулся и увидел, что за спиной выжидающе стоит Кадир. Марк вздернул бровь.

– Ты тоже записался в няньки, Кадир?

Тот помотал головой, не забыв укоризненно взглянуть на Шрамолицего.

– Вот молодец, успел-таки подгадить. Стоило на минуту оставить тебя наедине с центурионом, как ты возьми все ему и выложи. Иди-ка лучше посиди на лошадке, а мы тут потолкуем.

Весь красный и пристыженный, солдат шмыгнул в строй дожидаться своей очереди на задерганную кобылу, а Марк подарил опциону недоумевающий взгляд.

– А ты-то какими судьбами? Что, в нашей Девятой сыскались новые офицеры тебе на замену?

Кадир дернул плечом.

– Я всего-то намекнул трибуну, что умею держаться в седле. Он и решил, что лучше нам побыть некоторое время рядышком. Посох мой он отдал Морбану, теперь его очередь лупить солдат промеж лопаток, а Трубач отныне будет дважды в день протирать тряпочкой сигнум, которой таскал Морбан.

– Умеешь держаться в седле, говоришь? И насколько хорошо?

Кадир усмехнулся, и Марк поймал в его лице искорку глубинной уверенности и спокойствия – нечто, чего он еще никогда не видел за все те недели, что они провели вместе после первого знакомства в порту Арабского Городка.

– Да так, держусь, не падаю…

Что-то позади Марка привлекло внимание хамианца, и у него аж челюсть отвисла.

– Великая Атаргатис! Давненько я такого не видывал!

Марк обернулся и сам еле сдержал смех. Готовый уже взорваться великан-германец в крайне неловкой позе сидел на кобыле, которая выглядела окончательно замученной. Центурион даже обошел вокруг этой пары, чтобы полюбоваться зрелищем. Впервые с момента гибели Руфия на его лице появилась настоящая улыбка.

– Да-а, Арминий, если ты сейчас заявишь, что не родился в седле, я охотно поверю.

Германец оскалился на обступивших его пехотинцев, после чего нагнулся и чуть ли не ткнул толстенным пальцем в глаз дуплекарию.

– Чтоб мы друг друга поняли с первого раза, имей в виду: я этих гривасто-хвостатых тварей на дух не переношу. Трибун Скавр любит повторять, что я сижу в седле так, будто у меня геморрой разыгрался, или что это вовсе не я, а тюк с дерьмом. И все же, пока ты не раскрыл свой клювик, запомни, что я отныне один из твоей турмы, и это приказ сверху. Куда центурион Корв, туда и я. Точка.

Он грузно спрыгнул на землю и принялся хмуро озираться, сжав оба кулачища.

– А кому от этого весело, пусть готовится хоть сейчас баиньки.

Дуплекарий задумчиво разглядывал Арминия, после чего знаком подозвал к себе своего заместителя.

– Видал красавца?

Заместитель кивнул, выпятив губы гузкой.

– Тогда ответь, где взять битюга возить эту тушу по тридцать миль в день? Да чтоб при этом хребет не переломился?

К югу от Вала, в рощице у форпоста под названием Моряцкий Городок, центурион Рапакс со своим напарником Эксцингом мучились сомнениями. Поселок казался вымершим: ни звука, ни движения, и Хищник, давно наблюдавший за его стенами, почти убедил себя, что крепость и впрямь брошена. Эксцинг выудил из-за пазухи восковую табулу, в который раз сопоставляя проделанный путь с указаниями, которые пару дней назад им дали в Тисовой Роще.

– Десять миль на север от Берегового форта, далее через реку по плотине, потом еще девять миль на север до винодельни, а затем по тракту до Моряцкого Городка… – Он помолчал, бросая на молчаливую крепость очередной оценивающий взгляд. – Ну что я могу сказать… Вот это и есть трижды проклятый Моряцкий Городок, и он ничуть не оживленнее тех двух фортов, мимо которых мы проскакали сегодня утром. Думаю, нам лучше двигаться дальше. Чем раньше доберемся до Шумной Лощины, тем лучше.

Хищник сплюнул на сухой дерн.

– Ты не забывай, что сотник, объяснявший дорогу, сам чуть не обделался, сидя в своей крепости. А ведь между его драгоценной шкурой и местными затейниками поставлен целый гарнизон, чуть ли не с полкогорты легионеров! Ты заметил, он никогда не высылал разведчиков для оценки обстановки? Откуда ему знать, что тут творилось последнее время? Мне и Тисовая Роща не сильно глянулась, хотя местным там не очень-то разгуляться, спасибо гарнизону. Зато здесь…

Эксцинг кивнул, не сводя глаз с форта, до которого было не меньше трехсот шагов.

– Мы слишком далеко, отсюда не разобрать. Может, рискнем подойти ближе?

Его напарник решительно мотнул головой, принюхиваясь к ветру.

– Чуешь, нет? Запашок слабоватый, но мы с наветренной стороны. Так, старина, воняет тухлое мясцо. Разок столкнешься, до конца дней запомнишь. Нет, в этой крепости одни лишь трупы да мухи, а варвары промышляют где-то еще. Наверное, ближе к тракту, готовят солдатам очередную засаду. Я и думать не хочу, что за страсти выпали на долю местного гарнизона, зато точно знаю, что не намерен разделить их участь. Обойдем-ка это место стороной, и пусть туземцы первыми на рожон лезут.

Крошечный отряд вновь разобрался по лошадям и неторопливым шагом, не поднимая лишнего шума, оставил погибший форт с запада. Дорогу всадники старались выбирать между холмами, чтобы их нельзя было заметить с крепостных стен – вдруг там все же выставлены дозорные. Лишь когда поселение окончательно скрылось из виду, Хищник позволил отряду вернуться на тракт, да и то с огромной неохотой. Собрав людей вокруг, он пристально заглядывал каждому в глаза, словно взвешивал силу духа и способность выдержать громадное напряжение, которое можно было чуть ли не рукой пощупать.

– Нас всего-то полтора десятка. Если наткнемся на дружину хотя бы в пару дюжин синеносых, придется уносить ноги. – Хищник обвел всех мрачным взглядом. – Но учтите, если кто-то из вас решит, что лучше дать деру, не дожидаясь моей команды, я лично выясню, какого цвета у него кишки. А теперь вперед!

Глава 4

– Я так и знал. Сиди чеши задницу или выгуливай лошадок. Тьфу, скукотища!

Импровизированный эскадрон уже не раз выходил патрулировать пустынные холмы под зорким присмотром дуплекария. Каждому из новоиспеченных кавалеристов надлежало как можно лучше познакомиться со своим скакуном, для чего и были придуманы разъезды в южном направлении от тех возвышенностей, на которых главные силы Петрианы преследовали убегавших вениконов. Остальная пятерка выделенных турм несла службу вдоль занятого рубежа охранения, прочесывая лесные опушки на случай затаившихся варваров. Новичков же не пускали в дело, пока они не привыкнут к своим коням.

Марку достался рослый, поджарый серый жеребец, который обладал вполне спокойным норовом, хотя Кадир по секрету сообщил друзьям, будто дуплекарий именовал этого скакуна не иначе как «Ослиная башка». Что же касается самого Кадира, то Силию хватило одного взгляда, чтобы оценить его посадку в седле, после чего показал опциону на тонколядую, но мускулистую гнедую.

– Я ее придерживал, все никак не мог найти подходящего всадника… Посмотрим, что из вас обоих выйдет.

Вышло очень даже неплохо, кобыла чуть ли не с опережением выполняла все команды, поигрывая мускулами.

– Так ты, получается, не только искусный лучник, но и талантливый наездник?

Хамианец слегка поклонился в ответ на похвалу Марка.

– Десять лет не сидел на чистокровном скакуне, так что кое-какие навыки подзабылись. Впрочем, в скором времени, думаю, все вернется на свои места.

Марк улыбнулся другу и насмешливо уточнил:

– Что ты имеешь в виду? И вообще хотелось бы знать, где и по какому случаю ты научился владеть конем как парфянин?

Кадир пренебрежительно дернул плечом.

– Я ведь вырос в обеспеченной семье, а отец всегда считал, что первейшее достоинство мужчины – это умение держаться в седле, так что я с младых ногтей только и делал, что скакал, пока не обскакал самих учителей-арабов, которых нанимал отец. Все секреты, ведомые бедуинам, они передали мне. Научили стрелять из лука, пока лошадь несется во весь опор, да так, что я ни в чем не уступал моим наставникам. Признаться, я уже начал забывать то время… а может, нарочно не хотел вспоминать, чтобы не испытывать боль от потери…

Серый жеребец Марка вдруг вскинул морду, прядя ушами. Несмотря на видимое отсутствие причин для такого поведения, скакун, не меняя темпа, принялся покачивать головой, глазами обшаривая местность, словно искал источник, вызвавший его беспокойство. Из подлеска, в паре сотен шагов от всадников, под треск сучьев вылетел молодой олень и тут же кинулся прочь. Жеребец центуриона прижал уши к затылку и с легкой рысцы перешел на полный галоп, едва не скинув седока на землю. Оправившись от неожиданности, центурион решил не вмешиваться: пусть себе скачет, тем более что было приятно почувствовать под собой всю мощь зрелого скакуна. Бросив взгляд через плечо, Марк увидел, что Кадир тоже не растерялся, и сейчас, пригнувшись к самой шее гнедой, быстро наверстывает отставание. Полностью уверенный в своем искусстве, хамианец даже бросил поводья и принялся извлекать лук, что носил в кожаном чехле за спиной. Когда его гнедая поравнялась с серым жеребцом Марка, Кадир уже цеплял стрелу за тетиву, вприщур прикидывая дистанцию до убегающего оленя. Где-то далеко за спиной их пытались нагнать дуплекарий со своим заместителем. Остальные бойцы эскадрона просто следили за погоней, кто с изумлением, а кто и явно забавляясь.

Марк понадежнее зажал в кулаке копье, пришпоривая серого. Слегка поддернув поводья, он направил скакуна вокруг небольшой рощицы из пары десятков согбенных стволов. Пролетая мимо, он машинально бросил туда взгляд – и краем глаза успел уловить что-то красное в гуще буро-зеленой поросли. Резко осадив жеребца, он развернул его, сорвал щит с седельного крюка на левом боку серого и вскинул копье, готовый в любой миг всадить каленое жало меж веток. Издав чуть ли не звериный рык, из рощицы выскочил какой-то варвар и, потрясая мечом, принялся что-то орать и на скакуна, и на его хозяина. Серый, впрочем, был явно готов не только к неожиданным погоням, но и к засадам, потому что ринулся на дикаря, на ходу разворачиваясь вправо без какой-либо подсказки со стороны Марка. Этот маневр защищал седока, подставляя щит под вражеский удар, а заодно открывал более удобный угол для атаки – чем центурион и воспользовался, толкая копье сверху вниз, погружая его тяжелый наконечник в глотку туземца. Наточенное лезвие пропороло шею насквозь, и варвар опрокинулся навзничь, захлебываясь собственной кровью.

Заставив серого еще сильнее свернуть вправо, чтобы удерживать щит между собой и рощицей, Марк пустил коня крупным шагом, обходя заросли по периметру и высматривая другие признаки засады. И вовремя: из-за деревьев неожиданно выскочила пятерка варваров, только бросились они не в атаку, а наутек. Чуть ли не все были ранены – надо полагать, во вчерашнем деле, – а потому могли передвигаться лишь прихрамывая. Марк только головой покачал, переводя серого в легкую нарысь. Он вновь вскинул копье и с размаху ударил тяжелым кованым наконечником в хребет отставшего беглеца. Насадив тело на древко, он протащил его с полдесятка шагов, потом стряхнул на землю. Мимо уха центуриона, на расстоянии не больше локтя, вдруг свистнула стрела, настигнув самого легконогого. Выгнувшись, отчаянно царапая собственную спину в напрасных попытках добраться до стрелы, варвар повалился ничком. Мгновение спустя Кадир выпустил очередную стрелу, и другой воин рухнул на колени. Двое оставшихся замерли и развернулись лицом к преследователям, держа мечи наготове. Один из них, чрезвычайно рослый и крепко сбитый ратник, шагнул вперед, грудью прикрывая своего раненного в ногу товарища с неряшливо наложенной повязкой. Марк заставил серого обогнуть эту пару вне пределов досягаемости их оружия, а сам ткнул уже окровавленной пикой в бок раненому. Тот только охнул, оседая на землю. Последний из беглецов в бессильном гневе потрясал мечом, а Кадир тем временем насадил комелек стрелы на тетиву и до предела отвел назад локоть, готовый в любой миг засадить трехперый наконечник варвару в грудь. Марк же что-то медлил, приглядываясь к ратнику – и тут вдруг сообразил, что уже видел эту позу, которую принял окруженный боец, чтобы умереть сражаясь.

– Кадир! Живьем!

Хамианец замер, хотя и не ослабил натяжения тетивы, а его сотник подвел серого на пару шагов ближе и приставил залитое кровью листовидное жало копья к груди варвара. Тот и не думал двигаться с места, обоими кулаками сжимая рукоять меча, чтобы ударить латинянина, едва тот окажется в пределах досягаемости. Впрочем, в его глазах ясно читалось усталое равнодушие, а вовсе не пылкая готовность сражаться. Марк всматривался ему в лицо, слегка кивая при этом, будто находил все новые и новые подтверждения вспыхнувшей догадке.

– Сдайся прямо сейчас на мою милость, и все обойдется. Но вскинь этот меч, и я подарю тебе такую же рану… – Он копьем показал на тщедушного сотоварища варвара, который сидел на земле, тяжело отдуваясь и постанывая. – Кстати, учти, что с минуты на минуту здесь появится еще с полдюжины наших людей, которые очень любят, когда им платят за срубленные головы. Решай – и быстро!

Ратник зажмурился и вскинул лицо к небу, потом выпустил меч из рук и медленно осел на колени. Эту минуту и выбрал дуплекарий Силий, чтобы выскочить галопом из-за рощицы. Он осадил своего скакуна возле Марка и наклонил копье в сторону беззащитного пленника.

– Неплохо! А моя помощь часом не требуется? Вмиг отправлю этого увальня к праотцам!

Марк покачал головой и, показав на разбросанных убитых и раненых, жестко ответил:

– Если хочешь украсить луку седла чьей-то башкой, руби любую из этих. Ни я, ни мои товарищи такими вещами не балуемся. Помни лишь одно: вот этот – мой.

Он спешился и, не обращая внимания на появление других всадников турмы, приблизился к варвару. Подобрав валявшийся меч, отдал его в руки Кадира, чтобы не было соблазна сопротивляться. Не вставая с колен, пленник поднял глаза и, оглядев сгрудившихся конников, хотевших посмотреть, кого захватил их командир, без тени страха заговорил на латыни, хотя и с трудом подбирал слова:

– Что сейчас? Пытка, потом нож?

Марк пожал плечами, не спуская глаз с варвара, а ладонь – с рукояти гладиуса.

– А зачем мне тебя пытать? Просто расскажи, что случилось с момента нашей прошлой встречи, и, если не соврешь, я прикажу тебя освободить.

– Центурион, а не лучше бы…

Бросая слова через плечо, чтобы не поворачиваться спиной к плененному бритту, который сейчас глазел на сотника с нескрываемым удивлением, Марк ответил:

– Нет, дуплекарий, это не обсуждается. Если я и впрямь поверю его словам, он уйдет отсюда свободным человеком. Ну а тебе советую вернуться к патрулированию, я же пока останусь здесь. Но ненадолго, только чтобы послушать его рассказ. Впрочем, со мной еще будет пара-другая человек, коль скоро я на личном опыте успел убедиться, что он настоящий боец. Думаю, Кадира, Шрамолицего и Арминия более чем достаточно.

Молчание за спиной затягивалось, и Марк испытал резкую тягу сдернуть проклятого дуплекария с коня. В жилах молодого центуриона кипела кровь, подогретая не только коротенькой схваткой, но и едва подавляемым гневом после вчерашних тягостных испытаний. Сжатые в кулак пальцы правой руки больно впились ногтями в ладонь, и, оторвав взгляд от пленника, Марк вскинул голову, осматриваясь. Неподалеку, восседая на глыбоподобном Колоссе, за ним наблюдал великан-германец, предостерегающе покачивая головой. В глазах Арминия горел огонек тревожного неодобрения. Когда Силий обрел дар речи, голос его прозвучал глухо, и Марку даже не надо было на него глядеть, чтобы понять: его подчиненный сейчас побелел от злости и обиды, что его отчитали при всех, да еще таким тоном.

– Как тебе будет угодно, командир. А с ранеными разбирайся сам, у нас в Петриане так заведено. Если ранил кого, прикончи собственной рукой… Турма, за мной!

Марк подождал, пока эскадрон не умчался на добрую сотню шагов, и лишь тогда заговорил вновь:

– Итак, бритт, прежде чем мы приступим к беседе, надо решить: ты сам отправишь своих товарищей к их богам, или попросишь римлянина сделать за тебя эту работу?

Здоровяк зашевелился и, грузно поднявшись на ноги, оказался намного выше центуриона. Арминий спешился с коня, который насилу подыскал для него дупликарий, и шагнул ближе, не отпуская поводья, чтобы одним своим могучим присутствием отбить охоту от любых проказ. Впрочем, он сам чуть ли не на голову уступал в росте плененному бритту, и тот ничуть не выглядел устрашенным.

– Нет оружие.

Марк пожал плечами, забрал длинный меч у Кадира и, выставив его рукоятью вперед, предложил варвару:

– Тогда возьми это. А если вздумаешь сбежать, имей в виду, что мой друг успеет вонзить тебе в спину по стреле на каждый твой шаг.

Промолчав, ратник взял меч, обернулся к человеку, лежавшему рядом. Тот уже наливался смертельной бледностью и, балансируя на краю сознания, смотрел в небо стекленеющими глазами. Варвар поставил меч на грудь павшего и повернул лицо к Марку:

– Это мой брат. Я просить монета.

Из поясного кошеля Марк выудил одинокий сестерций и молча кинул его пленнику. Тот нагнулся и вложил металлический кружок в рот лежащему, слегка похлопал того по щеке и, пробормотав несколько негромких слов, резким движением пронзил сердце раненого. И отвернулся с повлажневшими глазами, оглядывая разбросанные тела варваров.

Кивком Марк предложил ему продолжить.

– Мы подождем, пока ты заботишься об их душах.

Варвар кивнул Марку в ответ и занялся делом. Движения его были быстрыми и скупыми. Поставив точку в жизни тех, кто еще не успел умереть к этой минуте, он подошел к поджидавшим солдатам и вернул меч центуриону. Приняв оружие, тот воткнул его в дерн и пригласил варвара присесть, первым показав пример.

– Ответь мне, бритт, я не ошибся? Мы действительно знакомы?

Великан кивнул и, повернув руку, показал клеймо в виде буквы «С», ниже которой виднелся бык, эмблема Шестого легиона.

– Да, помнить тебя.

Марк кивнул, но из всей троицы его товарищей лишь Шрамолицый догадался о смысле происходящего.

– Так это, получается, тот раб, который вместе с нами штурмовал форт?

Марк выставил руку.

– Тебя зовут Луго, если я правильно помню?

Бритт пару секунд глядел на предложенную ладонь, затем крепко ее пожал.

– Да, я Луго.

Марк обернулся к Арминию и Кадиру, которые лишь хлопали глазами, ничего не понимая и сгорая от любопытства.

– Луго попал к нам в плен после битвы, где легион утратил своего орла. Парня поставили в таранную команду, и та выбила ворота карвертской крепости, которую нам поручили взять несколько недель назад. Как только мы оказались внутри, рабам велели отвлекать внимание своей беготней, а мы тем временем, в том числе и Луго…

Шрамолицый возмущенно подпрыгнул.

– А я?!

– …а заодно и вот этот нарушитель уставной дисциплины, сумели пробиться сквозь оборону и завершить штурм. После чего приказом по Шестому легиону Луго освободили из плена и сказали отправляться домой. Меня интересует, что случилось потом. А, Луго?

Бритт повел плечами.

– Война не убежать. Я идти семья, но люди Кальга меня находить. Заставлять воевать. Я находить брат, мы воевать вместе, когда легион атаковать. Брат получать рана, мы бежать, много люди бежать. Ночь приходить, мы прятать лес. Потом ты приходить…

– И я убил его.

Марк зажмурился, качая головой на злую насмешку судьбы. Луго молча глядел в землю, обмякший, окончательно утративший силы, раз уж, несмотря на все его старания, это тяжелое время все-таки закончилось гибелью брата, чей труп лежал в двух шагах поодаль. Молодой центурион вздохнул, затем открыто взглянул в лицо понурому варвару.

– Луго, я не могу извиняться за смерть твоего брата. Точно так же я не могу сожалеть о том, что безжалостно преследовал твоих товарищей-беглецов, пока их всех не перебили. Я могу я лишь посетовать на обстоятельства, из-за которых наша встреча привела к столь печальным последствиям. Что же касается моего обещания, то я всегда держу слово. – Луго вскинул покрасневшие глаза. – Итак, бритт, расскажи мне подробнее, что случилось в последний день. Что ты видел после того, как легионы подожгли лесное становище Кальга?

Рассказ занял несколько минут, а когда брит вновь погрузился в молчание, Марк медленно покивал и, взглянув на Арминия, обнаружил, что тот ничуть не меньше озабочен услышанным.

– Ты уверен? Что этот – как ты его назвал? Харн? – что Харн вел свою дружину на восток, когда ты от них удрал? Точно на восток, не на север?

– Да. Харн идти Алауна. Харн говорить, Алауна много еда, римский солдаты нет.

– И тебя это не соблазнило?

Луго непреклонно покачал головой.

– Алауна святой место. Алауна мой язык называть святой храм. Харн приводить дружина святой место, Харн оскорблять великая богиня. Смерть его искать, смерть искать его сыновья.

– Сыновья?

– Да. Сыновья. Они и отец ходить вместе.

– Что ж, дело обычное. Я тоже был лет двенадцати, когда отец со своими братьями взял меня в военный поход. Где еще прикажешь расти мальчишке?

Луго согласно кивнул.

– Хороший сыновья, сильный, высокий. Вырастать хороший ратник.

– Ага. – Марк невеселыми глазами уставился на восток. – Если доживут.

– Мне вон те холмы страсть как не нравятся.

Легионер сплюнул за бойницу крепостной стены над южными воротами Шумной Лощины, не сводя мрачного взгляда с холмов, которые спускались к реке, что текла мимо форта. Здесь, к северу от Вала, вот уже полгода войскам приходилось спать чуть ли не в обнимку с оружием.

Напарник в ответ на его слова лишь кисло поморщился, отворачиваясь от ветра, чтобы предвечерняя морось хлестала в шлем, а не в лицо.

– После того, что случилось с Третьей центурией, я ничему не удивлюсь. Пес его знает, о чем только думал наш трибун, отправив злосчастных дураков на юг…

В первые же дни после нового мятежа в стране бригантов на юг был послан сотенный отряд, которому приказом трибуна Павла предписывалось совершить десятимильный марш до Моряцкого Городка, чтобы усилить крошечный гарнизон того дальнего аванпоста. Основные силы легиона перебрасывались на север, чтобы присоединиться к тамошним войскам для борьбы с Кальгом. Солдаты, охранявшие южные ворота, раз за разом повторяли друг другу, что это был крайне рискованный, даже ошибочный шаг: отправить Третью центурию непосредственно в логово мятежников, воевать на их земле. Каждый легионер форта с пеной у рта заверял, что ауксилиев следовало оставить на месте. Даже сотник Третьей центурии и тот, казалось, разделял мнение подчиненных в отношении полученного приказа. Нахлобучив шлем, он по секрету признался командиру арьергардного охранения, что почти не надеется на благополучный исход. Не прошло и пяти часов, как Третья центурия, а вернее, ее остатки, проковыляла обратно сквозь ворота Шумной Лощины.

– Ты их видел? Ведь с ног валились. И это еще те, кто не поймал стрелу или копье.

Из старших чинов уцелел лишь начальник караула – тессерарий, ветеран с пятнадцатилетнем стажем по имени Тит. Сейчас он в забрызганных кровью доспехах стоял в жарко натопленном кабинете трибуна Павла. В его широко распахнутых глазах до сих пор плавал ужас, да и в жилах старшего офицера, который сидел напротив, завернувшись в чистенькую тунику, леденела кровь от услышанного рассказа.

– Они свалились нам на голову с деревьев, с обеих сторон дороги. Человек двести, а может, и триста. Сразу накинулись на сотника, прямо как псиная свора. Через минуту прикончили опциона. Переднюю половину центурии порубили в фарш, и тогда задние не выдержали, дали деру. Я пробовал их остановить, да бесполезно, они неслись, как перепуганные дети. Последнее, что я видел, – это как синеносые перебрасывались головой нашего центуриона. Ублюдки…

Трибун Павл так и не понял, кого имел в виду начальник караула: то ли варваров, то ли трусливых соратников по центурии. Впрочем, красноречивый взгляд, который подарил ему тессерарий, выходя из кабинета, не исключал и третьего объяснения.

Легионер в который раз сплюнул за бойницу, покачал головой и нахмурился на серые холмы, нависавшие над лощиной.

– Хорошо бы до нашего гения доперло, что сейчас на юг не пробиться. Всех, кто был в Моряцком Городке, либо уже насадили на кол, либо еще чего похуже. А нам только и осталось, что молиться: пусть-де синеносые думают, что мы им не по зубам…

Он вдруг замер и прищурился сквозь наступающие сумерки.

– Постой… А ну глянь-ка вон туда! Видишь?

Его напарник проследил за вытянутой рукой.

– Точно! Никак кавалерия на мосту?!

Конники что было сил гнали скакунов. Их было едва ли с дюжину, хотя солдаты, патрулировавшие ворота, поклялись бы, что сквозь кишащее море варваров сумела бы пробиться разве что кавалерийская ала в полном составе. Дозорные тут же подняли шум, окликая часовых, что стояли под ними на воротах:

– Кликайте сотника! К нам гости!

Из гарнизонных домиков посыпалась центурия, поспешно выстраивая защитную стену из щитов и копий поперек всей центральной площади. Вперед вышел сотник с обнаженным мечом и рявкнул приказ приоткрыть одну створку. Высунул голову под дождь, приглядываясь к всадникам, которые уже осаживали своих загнанных скакунов шагах в десяти от крепостной стены. Доспехи явно имперские, но отчего-то незнакомые. Двое ранены, один гримасничает от боли, которую причиняла засевшая в бедре стрела, второй еле-еле сидит в седле, да и то благодаря помощи соседа. С его правой руки тягуче капает кровь. Все до единого бесконечно измотаны. У двоих поперечно-гребенчатые шлемы, стало быть, они центурионы. С другой стороны, когда вся провинция сошла с ума от запаха крови, когда еще неизвестно, сколько живых римлян осталось к югу от Вала, чин этих нежданных гостей мало что значил для человека, которому была вверена охрана базы снабжения всего легиона.

– Кто вы такие, мать вашу? Я вижу доспехи, которые мне незнакомы, я вижу два офицерских шлема на десяток людей – и это очень странно! А ну, отвечайте!

Один из центурионов – самый смуглый и широкоплечий – спрыгнул на землю и, презрительно скривившись, шагнул ближе. Едва не упершись надбровным козырьком в лицо начальника караула, он заговорил жестким и хриплым голосом, от которого у местного командира побежали мурашки по спине:

– Кто мы такие, не твоего ума дела. А насчет незнакомых доспехов… Я офицер преторианской гвардии, а мой коллега из Кастра Перегрина[12]. Мы отмахали полторы тысячи миль меньше чем за месяц, пробились сквозь засады, потеряв двоих убитыми, и я уж не говорю про раненых, так что если эти ворота не откроются через секунду, ты сам отправишься со мной дальше! – Незнакомец понизил голос на октаву и смерил начальника караула таким яростным взглядом, что тот и шевельнуться не смел. – Твой чин, центурион, будет называться просто «рядовой», со всеми вытекающими. Что, не веришь? Доказать?

Не дожидаясь продолжения, резко побледневший начальник караула уже выкрикивал команду распахнуть ворота. Даже минут через десять, провожая вновь прибывших к трибуну, он никак не мог прийти в себя и был бесконечно счастлив сбагрить опасных гостей с рук.

– Слушаю вас?..

Трибун Павл принадлежал к сословию всадников, и, пусть не был столь же самоуверен, как легат-сенатор, носивший широкополосчатую тунику, его достаточно аристократическое происхождение и воспитание, не говоря уже про боевой опыт, давали ему все основания считать, что он способен совладать с любой ситуацией.

Павл, сидевший за письменным столом, знаком пригласил офицеров занять кресла напротив, что те и сделали, положив мечи поперек колен. На безупречно навощенный паркет закапала вода, стекая с доспехов. Кряжистый преторианец заговорил первым. В обычно тихом кабинете его голос звучал с неприятной резкостью.

– Приветствую тебя, трибун! Я – Квинт Секстий Рапакс, центурион имперской гвардии, а это мой соратник Тиберий Вар Эксцинг, также центурион, из Кастра Перегрина.

Преторианец помолчал, пристально вглядываясь в лицо трибуна. Как он и ожидал, у начальника гарнизона все-таки дрогнули брови. Хищник хоть и испытывал известное уважение к самообладанию, которое продемонстрировал Павл, услыхав, чем занимается Тиберий Вар, но безошибочно понял, что этого трибуна вполне можно заставить плясать под их дудку.

– Я – Секст Педий Павл, трибун Шестого имперского легиона, командир здешнего гарнизона. Какие дела привели преторианца и фрументария в нашу Шумную Лощину, да еще в такое время? Мне представляется, что было бы осмотрительнее переждать мятеж, прежде чем пускаться по Северному тракту. Тем более что мне уже доложили о ваших потерях…

Хищник пожал плечами, мол, тут ничего не попишешь.

– Мы прибыли сюда прямо со двора императора, в пути задерживались разве что на пару-другую часов отдыха. По несколько раз в день меняли лошадей на курьерских заставах, лишь бы одолеть путь быстрее. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что наше дело крайне важное и не терпит отлагательств. Нам предоставлено право истребовать повиновение любого жителя метрополии или колоний, буде возникнет такая надобность. – Он протянул свиток, скрепленный имперской печатью. – И наш приказ, трибун, состоит в том, чтобы…

– Секунду. – Трибун поднял ладонь, прося тишины. Хищник зло прищурился, но умолк. Павл тем временем разворачивал свиток, пробегая глазами строчку за строчкой. Нахмурился, не сводя глаз с имени, начертанного в конце документа. – Предписание заверено префектом преторианцев, и я вообще не вижу, чтобы здесь упоминался император. Разве что в одном-единственном месте: «…именем императора приказываю всем благонамеренным и верноподданным оказывать любую помощь центуриону Рапаксу и центуриону Эксцингу, как сообща, так и порознь». – Озабоченно хмурясь, Павл помахал свитком под носом у преторианца. – С каких пор подобные писульки имеют силу имперского эдикта?

Тут впервые подал голос Эксцинг, и Хищник с насмешливой улыбочкой откинулся на спинку кресла, когда его напарник презрительным жестом отмахнулся от замечания.

– Ты, трибун, давно не наведывался в столицу, как я вижу? Так вот, за время твоего отсутствия благородный префект моего напарника, а именно Секст Тигидий Перенн, высоко поднялся в глазах нашего блистательного императора. Зато коллега Перенна, его соратник-гвардеец Публий Таррутений Патерн, был казнен за организацию убийства Саотера, близкого друга императора и управляющего двором. В результате префект Перенн стал единовластным начальником всей преторианской гвардии и получил новые права, сейчас его обязанности несравненно шире. Кроме охраны жизни членов императорской семьи, он плотно занят государственными задачами, чтобы освободить нашего императора для более важных дел. И вот почему префект, являясь правой рукой повелителя, не только может, но и должен преследовать врагов престола, где бы они ни скрывались от возмездия нашего божественного владыки. Отправляя нас в путь, префект выразил полную уверенность, что любой верноподданный житель империи с готовностью окажет необходимую помощь моему коллеге, а заодно приказал и мне сопроводить центуриона Рапакса, дабы я мог содействовать ему в любых обстоятельствах. Уверен, что ты прекрасно знаешь о том особом доверии, которым фрументарии облечены со времен великого Адриана.

Трибун Павл откинулся назад, по-новому всматриваясь в лица сидящих напротив. Сейчас он видел перед собой центуриона-преторианца с физиономией прирожденного головореза, и имперского шпиона, который к месту и не к месту поминал страшноватую репутацию своей службы, лишь бы добиться желаемого. Мало того, эта парочка, получается, орудует под крылом некоего аристократа, который с пугающей скоростью набирает вес при дворе. Мысли трибуна понеслись вихрем, когда он принялся взвешивать, до какой степени есть смысл сопротивляться, пока его самого не превратили в мишень.

– Мне доводилось слышать о заданиях, которые выполняли люди, похожие на вас. Должен признаться, впечатление не самое приятное. Какие у меня гарантии, что свои полномочия вы будете реализовывать в приемлемых рамках?

Хищник уставился на него с таким выражением, что по спине трибуна пополз холодок.

– Ты зря нас боишься. Как только мы доберемся до нужного нам изменника, все необходимое будет проделано без лишнего шума. И мы просто вернемся в Рим с докладом о торжестве закона.

– И справедливости?

Преторианец пожал плечами.

– Любой укрыватель беглого преступника подлежит наказанию, это ясно. С другой стороны, мы понимаем, что излишнее усердие порой вредит делу. В конце концов, здесь у вас война идет, и не хотелось бы мешать твоей работе: ставить варварское отродье на место.

Трибун промолвил:

– Без лишнего шума, говоришь? И, надеюсь, без чрезмерных репрессий к офицерам, которых этот Аквила мог обманом впутать в свои козни?

Эксцинг решительно кивнул.

– Что ж, трибун, похоже, мы друг друга поняли. В обмен на твое содействие мы позаботимся о том, чтобы торжество правосудия не повлекло за собой излишнего беспокойства.

Павл кивнул и подался вперед, опершись руками о столешницу, как бы собираясь встать. Было ясно, что, с его точки зрения, беседа закончена. Однако парочка, сидевшая напротив, и не собиралась покидать кабинет. Эксцинг нахмурился и знаком остановил начальника гарнизона.

– Есть еще одно дело, трибун. Твое имя мне кое о чем напомнило. Какую-то историю, которую я слышал перед тем, как покинуть Рим…

Павл вежливо качнул головой и откинулся на спинку стула, испытывая внезапный дискомфорт от нового и явно спонтанного поворота.

– Точно, это случилось за день до моего отъезда. Итак, бывший трибун Шестого легиона был найден мертвым. Похоже, сам себе перерезал глотку. В его доме обнаружили также трупы жены, ребенка и ближайших родственников. Все как один зарезаны. Похоже, трибун сошел с ума, пережив всяческие ужасы здесь, в Британии, и уничтожил собственную семью, а затем себя. Очень печальная история, особенно если вспомнить, что ребеночку и двух годиков не исполнилось, да и жена, говорят, уж такая была раскрасавица… Как его звали-то? Квириний, что ли? – Эксцинг сделал вид, будто читает какие-то записи на своей восковой табуле. – Ну да, так и есть: Тиберий Сульпиций Квириний. Успел даже стать сенатором, потому что его отец тоже покончил с собой буквально за несколько недель до трагедии. Ну и семейка. Наследственное это у них, что ли?..

Павл все с бульшей оторопью глядел на человека, который принес столь жуткую весть. Эксцинг тем временем продолжал; его лицо вдруг приобрело отчетливо хищные черты.

– Так вот, после сенатора Квириния осталось нечто вроде дневника, где он сделал несколько чрезвычайно любопытных записей про свою службу в Британии. И самой поразительной из них было признание, что он-де знает имя убийцы трибуна Тита Тигидия Перенна.

Эксцинг закрыл рот, ожидая ответной реакции от Павла. Наконец, не в силах более выносить затянувшееся молчание, тот сказал:

– Но ведь Перенн погиб в сражении. Есть свидетели…

Эксцинг сурово помотал головой.

– Его отец тоже так думал, но тут на свет появился дневник сенатора Квириния. Похоже, что Перенн погиб вовсе не в битве с варварами, пал не славной смертью воина, чей меч обагрен кровью врага, а от руки римлянина. По всей видимости, боясь за свою шкуру, сын сенатора Аквилы исхитрился бежать в Британию, где его и обнаружил трибун Перенн. Мы считаем, что юный Аквила и стал причиной его смерти, желая сохранить в тайне место своего пребывания на этой дальней границе.

Павл поджал губы и крепко задумался.

– Да, но кто возьмется укрывать беглого преступника? Это же гарантированная смертная казнь!

Эксцинг согласно кивнул:

– Причем не только для укрывателя. Любой, кто не донес об изменнике, разделяет его вину. И меру наказания…

Он смерил Павла жестким взглядом. Тон его голоса все отчетливее превращался в обвиняющий.

– Беда в том, трибун, что дневник сенатора совершенно недвусмысленно сообщает о двух тесно связанных фактах. Во-первых, что имя убийцы Квириний сам узнал от другого человека. И во-вторых, что этим другим человеком был ты. Спьяну сболтнул. В ночь после битвы, в которой твой легион утратил своего орла и половину людей. Той самой битвы, в которой и погиб сын префекта.

Павл побелел от потрясения.

– Я сказал ему…

– Да-да?

– Я сказал, будто ходят слухи, что центурион приданной нам когорты ауксилиев убил трибуна еще до сражения…

– И этим центурионом был беглый Аквила?

Павл помотал головой.

– Клянусь богами, этого я не знал. Просто центурион ауксилиев, и все.

– А из какой когорты?

– Кажется, Первой Тунгрийской.

– Ну и с чего ты взял, что этот сотник впрямь убил трибуна? Тоже кто-то сказал?

Павл вскинул глаза, и в его голосе прорезались жесткие нотки:

– Если я отвечу, где гарантии, что ты не сцапаешь хорошего человека?

Эксцинг непринужденно улыбнулся.

– А вот это зависит только от тебя, трибун. Может, и не понадобится вовлекать кого-то еще. Главное, лишь бы нам с коллегой было ясно, где охотиться на беглеца. Понятное дело, при необходимости я хоть всю провинцию возьмусь допрашивать, но ведь это требует времени, того самого времени, за которое преступник может скрыться где-нибудь еще. Тогда кое-кому тоже не поздоровится. Кстати, у тебя ведь большая семья в Гиспании, не так ли?

У трибуна окаменело лицо, на фоне темного дерева столешницы отчетливо проявились побелевшие костяшки стиснутых кулаков. Хищник встрепенулся, его ладонь легла на рукоятку кинжала. Через секунду Павл обмяк в кресле. Судя по всему, начальник гарнизона утратил боевой задор, сообразив, к каким последствиям приведут непродуманные действия.

– Ладно. Мне ничего не остается, кроме как поверить вам обоим на слово, что вы и впрямь будете преследовать только этого Аквилу, а моих верных солдат оставите в покое. – Трибун вздохнул, устало закрывая глаза: все, сдался окончательно. – Во второй когорте ауксилиев служит человек, которого я знаю с детства. Вот этот офицер и указал мне на центуриона, когда закончилась битва. Тунгры сдерживали натиск вдесятеро превосходящего по численности противника дольше, чем мы вообще полагали возможным, выигрывая время, чтобы успел подтянуться резерв. Нам, естественно, хотелось узнать, какой урон они нанесли, вот мы и пошли на холм. Можно сказать, по ковру из трупов. В том месте, где столкнулись обе цепи, тела были навалены в два-три слоя. Рядом стояли офицеры других подразделений, они тоже изумлялись картине побоища, а заодно и тому, что от тунгров хоть что-то осталось. А уж вонь какая… – Он покачал головой, припоминая, что еще несколько дней от одежды несло кровью и фекалиями. – Мимо нас прошел кто-то из тунгрийских сотников, весь в крови, глаза вытаращены, и я заметил моему спутнику, что у этого центуриона аж два меча на перевязи. Он мне и ответил, дескать, уже видел этого человека утром, когда тот стоял над телом трибуна Перенна.

Эксцинг вздернул бровь.

– И все? Он больше ничего не сказал? Никаких подробностей?

Павл горько рассмеялся.

– Да пробовал я его разговорить. Может, и не лежало мое сердце к Перенну, но все же он был римским трибуном, а мне – сослуживцем. Так вот, мой друг лишь усмехнулся и сказал, мол, чем меньше знаешь, тем лучше спишь. И вообще лучше обо всем этом забыть…

Эксцинг кивнул. В его глазах сияли искорки триумфа.

– Да. Совет тем более верный в случае Квириния, раз уж он так и не сумел удержать рот на замке. Ну а сейчас, трибун, вынужден обеспокоить в последний раз. Тебе, конечно, будет нелегко, но учти, что в случае отказа я что есть сил навалюсь и на тебя, и на всех, кто тебе дорог. Как там звали этого твоего друга, м-м?

Глава 5

К северу от Вала вениконы с первыми лучами рассвета вновь двинулись в долгий путь к родным землям. К середине утра, пересекая бесконечные плешивые холмы, они были вынуждены перейти чуть ли не на прогулочный шаг, несмотря на угрозу, что их может настичь римская кавалерия. И тогда, как показал вчерашний опыт, опять начнется смертельная игра. У многих из людей Друста во рту не было ни крошки вот уже больше суток. Денек меж тем выдался ясный и погожий. К полудню даже начало припекать, и варвары вовсю обливались путом в отсутствие малейшего ветерка, который остудил бы разгоряченные тяжелой работой тела.

– Поднажмите-ка, молодцы! Только вперед, если не хотите, чтобы эти скотоложцы-конелюбы насадили вас на свои пики! Еще каких-то несколько миль, и мы спасены!

Вениконский воевода уже охрип выкрикивать слова ободрения, но в его голосе по-прежнему звучала такая уверенность в удачном исходе дела, что даже Кальг расправил плечи и пошел пружинистей, хотя и сам изрядно поднаторел в искусстве врать. Прошлым днем он внимательно следил, как Друст отбивает атаки римской конницы. Воевода лично вышиб какого-то всадника из седла боевым молотом, после чего перерезал оглушенному кавалеристу глотку. Потрясая охотничьим ножом размером с добрый меч, задрав лицо к небу, Друст зашелся звериным победным ревом, пока смертельно раненный римлянин корчился в агонии у него под ногами. Не раз и не два воевода водил свою дружину в контратаку, наказывая зарвавшихся конников, подсекая лошадиные ноги тяжелым мечом, оставляя за собой легкую добычу для воинов из личной охраны. Даже когда выяснилось, что пропал его верный раб, а вместе с ним и шейный обруч, который был символом царской власти, Друст не утратил боевого духа. Кальг, впрочем, подозревал, что воевода лишь делает вид, будто исчезновение золотой гривны его вовсе не задело.

Усмехнувшись собственному прагматизму даже после разгрома – как-никак, а ведь и недели не прошло, как он сам командовал десятком тысяч ратников и едва не опрокинул равновесие сил во всей провинции, – Кальг вскинул подбородок и вдохнул полной грудью, заставляя ноги ступать шире, несмотря на ломоту в суставах после вчерашних испытаний.

– Ну что, Кальг, нравится?

Предводитель сельговов бросил опасливый взгляд вбок и обнаружил, что вениконский царь-воевода идет рядом, мрачно посмеиваясь на оскал стиснутых зубов пленника.

– Сдается мне, давненько ты не ходил ножками на такие расстояния, а? Хочешь, меч дам? И ты в любой миг сможешь попытать счастья. Мы ведь не так уж далеко от твоих земель, глядишь, побег и выгорит.

Кальг угрюмо фыркнул, обведя рукой лысые холмы, по которым тащилась дружина.

– Ты не хуже меня знаешь, что конница наступает нам на пятки. Пики наготове, след мы за собой оставляем будь здоров, чего еще надо для ихнего веселья? Предлагаешь бежать по открытой местности, в одиночку? Да я и минуты не продержусь.

Он отхаркался на редкую траву под ногами. Друст рассмеялся.

– Смотри, как этот поход тебя взбодрил. Поди, годами так не упражнялся? А ведь если подумать, кабы не вениконы, торчать бы твоей башке на шесте.

Кальг отмахнулся.

– Я вижу, ты все мечтаешь увидеть меня на римском копье. Гляди, как бы самому на него не угодить. Ответь-ка лучше, куда ты меня тащишь?

Друст заговорщицки подался ближе и, озираясь по сторонам, понизил голос:

– Я тебе вот что скажу, Кальг. Сам понятия не имею. Мы очутились пес знает где. Я здесь сроду не бывал. Латиняне наседают, а тут и не укрыться. Остается только подгонять людей, глядишь, и наткнемся на что-нибудь подходящее, устроим оборону, пока нас не перебили в чистом поле.

Бывший главарь мятежников понимающе кивнул и в свою очередь зашептал:

– Зато я знаю, где мы очутились. Знаю, куда следует идти, если ты хочешь держать римскую сволочь подальше, пока они сами не потеряют к тебе интерес…

В тылу колонны раздался предостерегающий крик, и оба предводителя обернулись на широкую полосу примятой травы позади дружины. На гребне холма, который вениконы преодолели полчаса тому назад, уже вырисовались силуэты всадников. Их отделяло не более тысячи шагов. Друст сплюнул, поиграл молотом, и Кальг отметил про себя, что на обухе до сих пор висело несколько налипших волос.

– Ну естественно, все шло слишком уж гладко… Ладно, оставлю тебя размышлять о собственной участи и о том, чем можно купить еще несколько часов жизни, а сам пойду посмотрю, как там мои тылы держатся.

Трибун Лициний пустил серого в карьер, обгоняя авангардные эскадроны. Осадив взмыленного коня возле командира передовой турмы, он быстро оглядел толпу варваров и бросил мрачный взгляд на своего примипила.

– Я смотрю, их меньше не стало. Все наши усилия увенчались лишь тем, что мы их легонько пощипали. И за это отдали процентов десять людей. Думаю, что сегодня ничего особого предпринимать не стоит, будем просто беспокоить их с флангов, не давать укрыться и гнать, гнать вперед, пока они сами не повалятся. Мы – погонщики, а вениконы все равно что спятившее стадо. Еще посмотрим, как они будут форсировать Туидий с нашими пиками в заднице. Передай приказ по всем турмам, чтобы ни один конник не приближался к ним ближе чем на сотню шагов, будем просто колоть отбившихся от основной группы. Сегодня я не намерен терять людей понапрасну. Все, исполнять. А я пока что взгляну на них поближе…

Пришпорив великолепного серого жеребца, в сопровождении телохранителей по обе руки, трибун пронесся вдоль колонны варваров, предусмотрительно держа безопасную дистанцию из-за лучников. Приметив небольшую возвышенность неподалеку, он погнал коня на высотку, чтобы было удобнее наблюдать за вениконами. Разглядывая бредущих ратников, Лициний пробормотал себе под нос:

– А там, похоже, их предводитель. Вон сколько охраны кругом…

Тут он прищурился, и его лоб прорезала складка озабоченности.

– Так, а это кто рядом? Да еще в роскошном багряном плаще… Помнится, мой хороший друг Эквитий что-то такое упоминал по поводу еще одного племенного вожака…

Марк с небольшим эскортом двигался на северо-восток по пятам своей турмы, пока сам на них не наткнулся. Конники расположились на отдых и обед посреди чистого поля, благоразумно выставив охранение. Марк спешился, скупым жестом подозвал к себе Силия. Тот подбежал и отдал четкий салют, сохраняя бесстрастное выражение на физиономии. Сотник сделал глубокий вдох и лишь после этого начал:

– Приношу извинения, дуплекарий. Я сам не свой после гибели лучшего друга, вот и накатил на тебя… Пусть между нами нет особой любви, но работать придется вместе, если мы хотим довести все до конца. Так что предлагаю забыть, что было утром, и заняться текущими делами. Ты как на это смотришь?

Силий кивнул, слегка просветлев лицом.

– Согласен, центурион.

Марк стянул шлем с головы и, почесывая затылок, продолжил. Дупликарий внимательно слушал, торопливо уплетая черствый хлеб, что держал в руке.

– Тот варвар, которого мы захватили утром, был мне знаком по одной из прошлых битв. Из его рассказа получается, что прямо сейчас на восток пробирается многочисленное племя. Похоже, хотят выйти к какому-то форту, что лежит на одном из северных трактов.

Силий призадумался, вовсю пережевывая отхваченный кусок.

– Должно быть, это Алауна. Я там бывал. Крепость немаленькая, рассчитана на несколько когорт, так что если мы вдруг разругаемся с вотадинами, там можно будет закрепиться и поставить их всех на место. Впрочем, сейчас этот форт превратился чуть ли не в городок, можно сказать, настоящий викус[13], – мужчины обменялись понимающими взглядами, – что делает его идеальным выбором: можно пополнить запасы провизии, а заодно стравить пар, перерезав всех, кто еще не убежал прятаться на холмах. Думаю, чем быстрее мы там окажемся, тем лучше. Синеносые и сообразить не успеют, что мы уже тут как тут.

Марк кивнул.

– Вышлем разведку. Остальные силы эскадрона пусть двигаются на север и доложат декуриону Феликсу о том, что мы обнаружили. Пожалуй, неплохо будет поставить в известность и трибуна… Ну, дуплекарий, пойдешь со мной в разведку? Твой заместитель в твое отсутствие справится?

Силий расплылся в счастливой улыбке:

– Так точно! Только еще немножко людей прихватим, а, центурион?

Взяв в клещи разрозненную толпу вениконов, конники Лициния вели себя куда осмотрительнее, нежели днем раньше. Они и без приказов не собирались приближаться к варварам: во всей але не было человека, который не знал бы, чем придется заплатить за такую глупость.

Кавалеристов напугали изуродованные трупы соратников, они до тошноты насмотрелись, как бесхозных коней туземцы споро и безжалостно рубят на мясо, и сейчас никому не хотелось подобной участи как для себя лично, так и для скакуна, который был на войне самым верным и близким другом. Часть всадников двигалась вдоль колонны шагом, порой кто-то из верховых лучников пускал в вениконов стрелу, надеясь кого-нибудь выбить, а остальные силы крыла описывали вокруг бредущей дружины круги в поисках слабого места.

Чем выше поднималось утреннее солнце, тем круче становились и холмы. Все чаще и чаще от основной массы откалывались отдельные группки предельно измотанных варваров. Эти люди уже не могли поддерживать нужный темп, отставали все больше и больше, пока кавалеристы не накалывали их на копья. Головы без лишних церемоний отрубались и привязывались за волосы к седельным лукам, после чего ликующие всадники давали шенкелей коням, – и вновь начиналась кровавая охота, безжалостно гнавшая варваров вперед.

Несмотря на осеннюю пору, солнце к полудню стало настоящей пыткой для людей, не пивших со вчерашнего рассвета. Слабеющая дружина варваров несла все новые и новые потери, так что вскоре почти все конники обзавелись как минимум одной окровавленной головой, бившейся о круп коня.

Хрипя пересохшей гортанью и глотая воздух как рыба, Кальг тащился подле вениконского воеводы, изредка поглядывая на скаливших зубы кавалеристов, чьи лошади с легкостью держались параллельно колонне на дистанции в сотню шагов.

– Друст, в мой нос уже бьет вонь отчаянья. Что будем делать?

Воевода ничего не отвечал, лишь угрюмо смотрел себе под ноги на долгом подъеме по широкому, сухому долу.

– Друст, твоим людям нужна вода. Они на последнем издыхании. Через час ты потеряешь еще с полтысячи, к заходу солнца – в три раз больше. А утром вообще никто не встанет из-за истощения.

Поглаживая рукоятку меча, вожак вениконов подарил пленнику исполненный ненависти взгляд.

– Меня все сильнее тянет обменять твою гнилую башку на право свободного прохода.

Кальг пожал плечами, провожая глазами небольшой отряд, который скакал в голову колонны под знаменем-драконом[14].

– Что ж, вот и удобный случай. Это ведь их трибун на сером красавце. А доспехи-то какие… Давай, окликни его. А я погляжу, как вы сторгуетесь. Да только вряд ли что выйдет. Он же тебя вот где держит. Должно быть, только и думает, удастся ли к закату снести тебе башку, или светит еще одну ночь провести в чистом поле.

Не обращая внимания на окаменевшую челюсть воеводы, Кальг гнул свое:

– Обрати внимание: слева от нас кавалерии в два раза больше, чем справа. И неспроста. А знаешь почему? Да потому, что эти гады знают местность как свои пять пальцев, вот и не хотят, чтобы ты что-то такое лишнее обнаружил.

Друст настороженно вскинул бровь, однако задавать очевидный вопрос не стал. Кальг победно рассмеялся, поняв, что обрел-таки преимущество над вениконским царем.

– Вода, Друст. Вода и – хотя они сами об этом понятия не имеют – пища. А-а! Я так и думал, что это тебя заинтере…

Слова застряли у сельговина в глотке, когда Друст сдавил ему трахею. Почти не в состоянии сделать вдох, Кальг хрипел:

– Еды… хватит на всех… кто еще жив…

Притянув пленника ближе, воевода рыкнул ему в лицо:

– Где?!

Кальг замотал головой и даже оскалился, не обращая внимания на жжение в легких.

– Да пошел ты… прикончишь меня… сдохнешь сам…

Друст оттолкнул сельгова, выхватил охотничий нож и приставил кончик к горлу Кальга. Его голос был вновь ровным, гнев словно выгорел в огне неумолимой правды, что прозвучала в словах пленника:

– Вода и пища? Ну?!

Кальг зашелся смехом, словно не замечая, как холодное острие царапает щетину на кадыке, а невольный кашель сотрясает все тело.

– Убери железяку… если бы ты и впрямь хотел меня убить… давно бы прикончил…

Он смачно сплюнул под ноги Друсту и, вдохнув побольше воздуха, продолжил едким – от вновь обретенной самоуверенности – тоном:

– Я не такой дурак, как тебе кажется. Я знал, что, может статься, мы отступим на север, и вот почему недалеко отсюда заранее припрятал мяса. Его хватит, чтобы три раза до отвала накормить десять тысяч воинов. Быки, Друст, сотни туш! Разделаны, засолены, бережно обернуты в промасленную холстину, чтобы отвадить червей – и минуло всего-то с десяток восходов…

Кальг помолчал, разглядывая игру мыслей на физиономии воеводы.

– Так что вопрос, о великий царь вениконов, звучит очень просто: как высоко ты ценишь набитые животы воинов твоей дружины? А пока думаешь над ответом, прикинь заодно, чего бы ты не пожалел, чтобы сегодня вечером между тобой и вон теми скотоложцами в седлах оказалась крепкая каменная стена?

Друст бесцветным тоном заметил:

– Ты уже дал понять, что мне следует свернуть на запад и отыскать там некий римский форт, который ты в свое время захватил. Этой подсказки более чем хватит.

Кальг скромно улыбнулся, старательно глядя себе под ноги.

– Ну конечно, конечно. До того места всего-то с дюжину миль, так что давай, быстренько обшарь все холмы, может, тебе и повезет. Оно и правда, зачем на меня время терять? Веди-ка лучше своих людей к спасению, а поболтать мы и потом успеем.

Умолкнув, он следил за реакцией воеводы. Друст отвернулся и, покрутив головой, негромко выругался при виде терпеливого эскорта из римской конницы, чьи копья посверкивали по обоим флангам дружины.

– Ладно! Говори прямо, чего ты хочешь? И не финти, надоело!

Сельговин невозмутимо встретил гневный взгляд Друста.

– Чего я хочу в обмен на каменные стены, за которыми твои сытые ратники смогут безмятежно выспаться и набраться сил? Вместо того чтобы гибнуть поодиночке от рук верховой сволочи – сегодня, завтра и так далее, пока не вгонят в землю последнего из твоих людей? Гм, дай-ка подумать… – Он картинно взялся рукой за подбородок. – Давай так. Я хочу быть почетным гостем вениконов. Союзником, а не пленником, чью голову то и дело грозятся отдать латинянам. И еще я хочу, чтобы ты поклялся, что среди твоих людей я всегда буду в безопасности. Либо так, причем ты поклянешься тем, во что я сам верю, либо броди сколько хочешь по этим холмам, пока вы все не передохнете от жажды, голода или чужих копий. К примеру, вон те конники сегодня лягут спать сытыми и довольными: ведь они уже выслали пару-тройку разъездов за свежей дичью и водой. Я уж не говорю про ихние обозы. Они разобьют себе лагерь в милях отсюда, за холмами, откуда не видно огней полевых костров, а с утречка пожалуют вновь, чтобы бить и резать тех, кто отстанет. Давай, Друст, делай свой выбор, да поскорее, пока еще есть время добраться до убежища…

После полуденного приема пищи дозорный разъезд оставил турму за спиной, держа курс на восток, раз уж, если верить Луго, именно в том направлении двигалось племя. Несколько конников отправили предупредить декуриона Феликса – дескать, люди Кальга, скорее всего, хотят занять Алауну.

Полдюжины кавалеристов молча тряслись шагом, следя за окружающей местностью: каждому был выделен определенный сектор, чтобы обеспечить непрерывной обзор по всем азимутам. На разговоры не тянуло, в памяти еще были свежи события сегодняшнего утра и ссора начальников. Где-то через час дупликарий Силий легонько присвистнул и наконечником копья показал на грунт перед своей лошадью:

– Следы. Куча ног.

Марк осадил коня и присмотрелся. Действительно, почва была изрядно утоптана кожаными подошвами туземных чоботов.

– Как давно, можешь сказать?

Криво усмехнувшись, Силий покачал головой.

– Здесь почва влажная, отпечаток может держаться хоть неделю…

Арминий грузно спрыгнул с Колосса и, присев на корточки, со знанием дела потыкал пальцем в один из следов.

– Свеженький. И суток не прошло. Вон какие края четкие, не оплывшие. Думаю, это те, кого мы ищем. Между прочим, очень торопятся: длина шага шире, чем обычно.

Марк окинул окрестности взглядом, обернулся к Силию.

– Полагаю, надо сосредоточить внимание в переднем секторе. Как думаешь, сколько еще до форта?

– Миль пять, а то и меньше. В принципе можно бы зайти с фланга. Тут к северо-востоку есть одна рощица на холме, она нас прикроет от дозорных на стенах. Кстати, именно там я и назначил декуриону Феликсу общий сбор.

Где-то через час, соблюдая все предосторожности, они подошли на расстояние видимости к укрепленному городку, чьи стены и ворота выглядели нетронутыми. Приказав остальным дожидаться в дубовых зарослях, Марк с Арминием и дуплекарием беззвучно скользнули сквозь чащу и выбрались на опушку, откуда открывался отличный вид на форпост. Силий покачал головой, недовольно разглядывая могучие стены и массивные, оббитые железом ворота.

– Если они догадаются, что мы здесь, им даже делать ничего не надо. Знай сиди себе сколько влезет. Что их, голодом тогда выкуривать?

Марк тоже не спускал взгляда со стен, выискивая хоть какие-нибудь признаки жизни.

– А если они уже здесь побывали и потом просто ушли?

Силий с видом знатока помотал головой.

– Да нет, все равно кто-то остался бы в викусе, хотя бы горстка выживших. Я так мыслю, гаденыши сейчас пьянствуют или развлекаются с местными, кто не догадался вовремя удрать. Всегда отыщутся те, кто надеется на авось, думает, что сможет пересидеть напасти в своем доме, да и лавочку или там мастерскую бросать жалко…

Марк посмотрел на небо.

– Пехота все равно не поспеет сюда до темноты, но мы хотя бы предупредили трибуна Скавра. Он придумает, чем заняться завтра. А сейчас сделаем так: ты сиди здесь, поджидай Феликса, да присмотри, чтобы его люди не торчали на виду. Я вернусь по тракту, наши уже на подходе. Пошли, Арминий.

– Боги подземные, это чего они затеяли?

Трибун Лициний поморщился, завидев, как вениконы чуть ли не под прямым углом вдруг свернули к западу, бросив ранее выбранный курс на север. Декурион-ординарец встревоженно вскинул голову.

– Они рвутся к мосту через Тефи! Или специально играли с нами в кошки-мышки, или кто-то резко поумнел!

Уставившись на кишащую массу людей, Лициний лихорадочно обдумывал ситуацию.

– Вчера мне показалось, что среди них затесался Кальг. Сегодня они до самой последней минуты вели себя как слепые щенки, и вдруг нате вам: местность стала им в одночасье знакома. Любопытно… – Приняв решение, он повернулся к примипилу. – Что ж, нельзя сидеть сложа руки и смотреть, как они выбираются из ловушки. В конце концов, сил и времени на них потрачено уже немало. Приказываю: выслать три турмы вперед, пусть собирают хворост, дрова – и поджигают мост, как только вениконы приблизятся к нему на расстояние одной мили. Я скорее соглашусь его заново выстроить, чем дать им уйти. К тому же они сами подожгут его за собой.

Декурион отсалютовал и поскакал передавать распоряжение трибуна. Лициний бросил взгляд за плечо, на горстку людей, ожидавших его дальнейших приказаний, чтобы доставить их по назначению.

– Посыльный, ко мне!

Тем временем у варварской дружины словно вдруг открылось второе дыхание: некая новая цель придала им силы, заставила поднять темп и ускоренным маршем пересечь холмистую местность, что отделяла варваров от реки. Вениконы миновали обугленные развалины Тисового Форта, чуть ли не бегом форсировали брод через ручей, что омывал здешние крепостные стены. Кавалеристы Петрианы держались с флангов, декурионы передних турм озабоченно прикидывали расстояние до моста, к которому рвалась дружина, – и тут, когда до заветной переправы осталось не больше мили, горнист одного из эскадронов выдул три звонкие, чистые ноты: «Зажигай!» Миг спустя в ясном небе появился первый дымный столб, черневший и уплотнявшийся на глазах, когда огонь всерьез взялся за старые балки.

Лициний не спускал с этой картины глаз, что-то бормоча себе под нос. Он ждал каких-либо признаков, что вениконы наконец осознали всю глубину той западни, в которой очутились.

– Ну-ка, ну-ка, и что вы сейчас будете делать, а? На север не получится, там река без моста, податься на юг – чистое самоубийство, выходит, либо на восток, либо на запад. Хорошо, пусть будет… э-э…

Он поперхнулся. Дружина, взревев как дикий зверь, с восторгом ринулась на север, прямиком к воде. Трибун так и обмяк в седле, сообразив наконец, что случилось, и повернул голову к старшему декуриону.

– Чтоб мне провалиться!.. Ладно, теперь по крайней мере ясно: Кальг спелся с вениконами. Сначала они делают вид, будто им позарез нужен мост, мы как идиоты ведемся и его сжигаем, а они – пожалуйста! – бегут купаться словно сущие дети.

Декурион криво усмехнулся.

– Выходит, вчерашняя трепка не сделала их тупее. Похоже, нам самим теперь надо искать другую переправу. Вряд ли они дадут нам воспользоваться этим бродом.

Трибун выслал десять турм, две трети оставшихся сил, на восток: найти место, где ала сможет форсировать реку и возобновить преследование. Пять оставшихся эскадронов получили приказ наблюдать за варварами, которые вовсю рвались к берегу – истинной их цели после резкой смены курса ранее. Надеясь поспеть к броду до кавалерии, вениконы перешли на бег. Кто-то не выдерживал, вываливался из рядов и становился мишенью для римских копий, но основная масса одолела короткую дистанцию буквально за несколько минут. Лициний с отвращением наблюдал, как варвары форсируют реку, да еще не забывают при этом пополнить водой припасенный мех или бурдюк. Итак, тщательно спланированный котел не удался…

Что-то еще привлекло его внимание. Присмотревшись, он негодующе откинулся назад.

– Только этого не хватало!

Лициний показал на арьергард из нескольких десятков вениконов, которые пересекали реку спиной вперед, разбрасывая за собой какие-то блестящие штучки. Чем конкретно они «засевали» брод, с этого расстояния разглядеть было невозможно, однако даже намек на известную угрозу радикально менял баланс сил в пользу варваров.

– Боюсь, нам придется предположить, что они засеяли дно «чесноком»[15], подметными рогульками или чем-то похожим. При попытке переправиться на тот берег мы выведем из строя десятки лошадей. Этот брод отныне непроходим, пока его не расчистят.

Заместитель трибуна кивнул.

– Итак, восток или запад?

Лициний покачал головой.

– Восток. До ближайшего брода миль десять, столько же в обратную сторону, да еще надо добавить расстояние, которое они успеют преодолеть за это время. В общем, похоже, к нашему появлению они успеют отлично обустроиться в Трех Вершинах…

– Гм. Похоже, этот нам сгодится.

Хищник обернулся, чтобы взглянуть на человека, которого присмотрел Эксцинг. Закованный в кандалы легионер явно заскучал, поджидая на нежарком солнышке, что ему прикажут делать дальше. Руки солдата бугрились мускулами, щеку рассекал длинный шрам, начинавшийся чуть ли не от линии коротко остриженных черных волос. Преторианец неторопливо пересек плац и, подойдя к шеренге из полудюжины арестантов, витисом[16] хлопнул выбранного по плечу.

– За что тебя? Только не вздумай умничать.

Штрафник скосил глаза на Хищника и неторопливо покачал головой, как бы разминая затекшие шейные мышцы.

– Отобрал у нашего сотника такую же палку и засунул ему в…

Он даже не успел заметить, как торец витиса со всей силы ударил его в солнечное сплетение. Легкие шумно выплеснули воздух, и здоровяк согнулся пополам.

– Я же просил не умничать. – Хищник обернулся к дежурному. – Ладно, что за ним числится?

Местный офицер, лишь недавно заступивший на дежурство, но успевший наслышаться как об этом императорском гвардейце, так и о его спутнике с невероятными полномочиями, поспешил ответить без каких-либо шуточек:

– В пьяной драке зарезал солдата из соседней части. Тот вроде что-то не так сказал…

– Перворазник?

– Ну-у… во всяком случае, поймали его в первый раз. А вообще-то он всегда такой, даже с ребятами из своей центурии. То обед отберет, то еще чего, лишь бы показать, какой он крутой. Пару ночей назад кто-то напал сзади на ихнего начальника караула, избил до полусмерти, и хоть вроде ясно, кто это сделал, доказательств нет…

– Имя?

Дежурный пожал плечами.

– Без понятия. Мне сказали следить, чтоб у них была еда и вода, а еще их надо бить, ежели чего нарушат, а в остальном… Я им что, мать родная?

Хищник концом витиса приподнял голову штрафника за подбородок и заглянул ему в лицо. Тот морщился от боли.

– Имя?

Прежде чем ответить, арестант втянул глоток воздуха.

– Максим… – Гвардеец, словно не расслышав, жестко смотрел ему в глаза. – …Центурион.

– Ладно, пока что буду звать тебя Умник. Веди себя паинькой, и, может статься, уже сегодня отсюда выйдешь. А теперь отвечай: за что зарезал того парня?

– Насмехаться стал над моей сотней, вот-де синеносые вас славно порубили. Это когда какие-то идиоты из штаба послали нас на юг без поддержки… Я хотел его проучить, а он возьми и вытащи ножик. Ну, ножик-то я отобрал да в шею ему и ткнул…

Хищник кивнул, что-то прикидывая в уме.

– На свободу хочешь? Или предпочитаешь гнить здесь, пока не пожалует твой легат для разбора дел? Учти, он скорее всего прикажет твоему же контубернию – или, вернее, тому что от него осталось – забить тебя до смерти. Думаю, они согласятся с удовольствием… раз уж ты отсиживался тут, пока все остальные подставляли шею в битвах.

Штрафника это явно не убедило.

– И что я буду должен взамен? Здесь-то, по крайней мере, чужое копье в кишки не светит.

– А взамен, рядовой Умник, ты войдешь в мой отряд и будешь выполнять все, что прикажут, понял? Неважно что. Кстати, мы идем не на юг, а на север, охотиться на беглого преступника. Говорят, к северу от Вала мятежи почти подавлены, так что там даже безопаснее. Или ты все же хочешь дождаться, пока бриганты не возьмут крепость штурмом? Ох, они с тобой повеселятся. Станешь им новой подружкой. Короче, выбирай.

Он отвернулся, разглядывая остальных арестантов. Максим с минуту молча таращился ему в спину.

– Ладно, валяй.

– А? «Валяй»? Ты вот что, подбирай-ка словечки, не то прикажу содрать с тебя кожу плетьми.

– Виноват! Прошу разрешения вступить в твой отряд, центурион!

– То-то же. Дежурный! Расковать рядового Умника, пора и ему потрудиться. – Хищник подошел к соседнему арестанту в шеренге. – Та-ак, ну а тут у нас что?

Начальник караула кивнул своему заместителю и, пока тот снимал с легионера кандалы, поочередно ткнул витисом в грудь каждого из выстроенных штрафников.

– Вор, вор, покушение на убийство… дурень, даже прикончить не смог… изнасилование… а вот и мой любимец: спал на посту!

Хищник остановился напротив насильника.

– Воров я презираю, убийца-неудачник и с моей старушкой мамой бы не справился, не то что с беглым преступником. Ну а хуже вора только тот, кто предает своих же боевых товарищей, когда ему доверили стоять в охранении. Что скажешь, соня? Ничего, друзья еще наложат на тебя руки… Ага, а вот этого я тоже заберу.

Начальник караула вздернул бровь.

– Тебе, конечно, виднее, но этот тип – редкостная сволочь. Отымел старуху, которая ему в прабабки годится, потом удавил. И никто бы ничего не прочухал, кабы не амулет, который он там потерял. И что показательно, он по-прежнему все отрицает!.. Захлопнул форточку!

Солдат, открывший было рот, чтобы что-то возразить, лязгнул челюстями. С его физиономии не сходило выражение полнейшей тоски.

– Видал? Ноет и ноет, дескать, это не я, меня подставили… Амулет твой? Твой. Алиби есть? Нет. Ну и все… Так что, центурион, ты вправду его забираешь?

Хищник безмятежно улыбнулся.

– О да. Назовем его… к примеру, Старолюб. – Он знаком подозвал одного из своих людей и показал на бывших штрафников. – Отведешь Умника и Старолюба на склад, пусть получат амуницию. Сделай из них солдат, а не тюремных оборванцев. Если интендант вздумает артачиться, намекни на интересную беседу со мной и моим напарником-фрументарием. Встретимся через час у северных ворот. Исполнять… Ну а сейчас, Вар Эксцинг, пора бы и проведать наших раненых.

В крепостном лазарете они отыскали единственного дежурного доктора, вернее, докторшу, которая ничуть не впечатлилась демонстрацией их мускулов и наглости, подкрепленной имперскими полномочиями.

– Нет, я не выпишу ни одного из ваших людей, они еще слишком слабы. Если хотите, можете с ними поговорить, но на залечивание ран нужно еще не меньше десяти дней. А сейчас извините, у меня дела…

Мужчины переглянулись. Эксцинг вздернул бровь, глядя в спину удалявшейся докторши, и подтолкнул спутника в бок.

– В твоем вкусе, а? Норовистая, то, что нужно для забав…

Преторианец потряс головой и с кривой усмешкой отмахнулся:

– Да ну ее. Только тронешь, как на тебя с десяток вылеченных солдат кинутся. Хлопот не оберешься.

Его напарник кивнул.

– И то верно. Ладно, иди поболтай со своими людьми. Передай, что мы заберем их на обратном пути, когда закончим дела с Аквилой. А я пока схожу, разведаю, каким вином потчуют в здешней офицерской столовой.

В ответ Хищник скорчил пренебрежительную гримасу и вразвалку отправился вышагивать по узкому коридору лазарета. По пути он заглядывал в каждую палату, пока не приметил знакомую физиономию. Гвардеец робко улыбнулся своему командиру и даже попытался отдать честь, хотя сидел в кровати, а не стоял. Его правое бедро распухло от многослойных повязок. Центурион бросил взгляд на соседние койки: две пустые, а последняя занята каким-то бородатым здоровяком, который мирно храпел, пуская тонкую струйку слюны на подушку. Хищник присел возле кровати своего подчиненного и понизил голос, не желая привлекать лишнее внимание:

– Ну что, боец, как дела? Стрелу удачно вынули, ничего в ране не осталось?

Гвардеец кивнул и выставил ладонь с железным наконечником, который глубоко вонзился ему в мышцы еще утром.

– Докторша молодец. Дала мне какую-то настойку на меду, так я почти ничего не почувствовал. Сейчас, правда, дерет так, что только держись… – Он подался ближе, знаком попросив офицера подставить ухо, хотя в палате можно было не опасаться излишне любопытных. – Тут у нас кое-какие болтливые солдатики лежат. Тунгры. Их ранили в каком-то серьезном деле несколько дней назад, так они на поправку пошли, вот и чешут языком почем зря, время убивают. Если умеючи задавать вопросики… – Хищник молча кивнул. Толковый гвардеец попался, не зря его взяли в команду. – В общем, я выяснил, что здешняя врачиха о-очень неровно дышит к ихнему центуриону. Причем это началось, когда он только-только пожаловал из Рима, в начале лета. А теперь самое интересное: зовут его Корв.

Заслышав такую новость, Хищник надломил бровь и поощрительно похлопал солдата по плечу.

– Отлично сработано. Ладно, я за тобой вернусь, когда мы разберемся с этим Корвом. Сейчас тебе главное – быстрее залечить рану. Мне нужны такие бойцы, как ты.

Гвардеец с готовностью кивнул, гордясь, что заслужил одобрение своего центуриона.

– Командир, я слышал, ты ходил на штрафников смотреть. Кого-то удалось подобрать?

Преторианец пожал плечами.

– Пока трудно сказать, поглядим на них в деле. Один такой здоровенный лоб, может, чего и выйдет, если научится выполнять команды. Вроде с ножом умеет работать…

– Проверку устроишь?

Хищник усмехнулся в ответ на понимающую улыбку гвардейца.

– А то…

Когда их нельзя уже было заметить со стен Алауны, Марк с Арминием перешли на бодрую рысь и, больше не таясь, выбрались на тракт. Через час они добрались до того места, где еще днем устроили привал, и тут Марк натянул поводья, осененный новой идеей.

– Так, давай-ка наведаемся к той рощице, где мы наткнулись на Луго и компанию.

Арминий недоуменно поднял брови.

– Ты с ним что теперь, друзья неразлейвода?

– Нет, просто я уважаю смелых людей.

Германец пожал плечами, и всадники развернули коней в поле. Минут через пятнадцать Марк слегка подправил курс, приметив одинокий силуэт на фоне тускнеющего небосвода.

– Вон он. Похоже, так и остался сидеть на прежнем месте…

Луго мельком взглянул на подъехавших всадников и вновь отвернулся к холмику над могилой, которую за истекшее время успел выкопать родному брату. Марк с Арминием спешились и тоже встали рядом, молча, не желая мешать воину-варвару прощаться.

– Брат был моложе. Пять лет моложе. Сейчас нет семья… – По щеке Луго скатилась скупая слеза. – Нет ничего. Скоро приходить мой смерть.

Арминий фыркнул, тряся головой.

– В точку. Неподалеку отсюда, – он показал на заходящее солнце, – несколько тысяч солдат, каждый из которых с удовольствием снесет тебе башку. Но это если повезет. Могут ведь и не убить, а сделать рабом. Вон ты какой здоровый. В общем, если останешься тут, будешь или лес валить, или ломать спину в серебряных рудниках, пока не загнешься с голодухи. Там ведь почти не кормят.

Марк обошел могильный холмик и встал лицом к лицу со скорбящим ратником.

– Арминий прав. Здесь тебя ждет либо каторжный труд, либо отправят так далеко от родины, что до конца дней вся прежняя жизнь будет казаться полузабытым сном. Пойдем с нами. В наших рядах есть подобные тебе. Вас всех предал Кальг. Пойдем, для тебя найдется место, не сомневайся.

Луго вскинул лицо и изумленно уставился на центуриона.

– Воевать ради Рим?

Марк помотал головой.

– Нет, ради себя. И других как ты. Зима не за горами, а у нас одно дельце не доделано. Надо освободить Динпаладир, выбить из него людей Кальга.

– Люди как Харн?

– Да.

Варвар надолго умолк.

– И Алауна? Я раньше говорить, Харн оскорблять великая богиня. Ты воевать для Алауна?

Арминий расхохотался.

– Во дает! Уже условия ставить начал! Нет, этот парень мне нравится.

Марк усмехнулся.

– Думаю, мой трибун решит сначала разделаться с Харном и его дружиной, а уж потом маршировать на север. Хотя как мы будем штурмовать те стены, я не представляю…

К его удивлению, настала очередь Луго презрительно фыркать.

– Ты забывать урок, забывать крепость, где мы воевать карветы. Заходить внутрь не трудный.

Трибун Лициний стоял на склоне, выходившем на то, что осталось от бывшего форпоста Три Вершины. Его скакун лениво щипал сочную траву, пока командир алы разглядывал разоренную крепость у подножия холма.

– Все что могло сгореть, сгорело, но стены выглядят по-прежнему крепкими. Думаю, Кальг в свое время слишком торопился идти на юг, не стал рушить камень, и сейчас это обернулось ему только на руку, коль скоро…

Он умолк, не договорив, и показал рукой на группу варваров, чем-то занятых возле одной из стен.

– Ну-ка взгляни, у тебя глаза позорче моих. Что они там вытворяют?

Декурион-ординарец прищурился на ратников, до которых было не меньше полутысячи шагов.

– Вроде… никак копают что-то? Ну да, роют землю. А-а, вон чего-то потащили! Вроде… э-э… мешки какие-то, что ли?

– Скажем, с солониной? – Голос Лициния был полон горькой иронии. Декурион недоуменно взглянул на командира, на секунду потеряв нить. – А мы-то решили, что Кальгу крышка, мол, нашла коса на камень. Подумать только, за последние сутки я не только обнаружил, что у него хватило ума вывести вениконскую дружину из котла, но ему, оказывается, и в предусмотрительности не откажешь: устроил склад провизии на случай отхода. Воеводе Друсту надо быть начеку, держа такую змею за хвост…

Хищник неторопливо приблизился к северным воротам и застал там своего человека в компании с двумя бывшими штрафниками: оба в доспехах, с полной боевой выкладкой и весьма задумчивыми физиономиями.

– Так-так, Умник и Старолюб. Красавцы, нечего сказать. – Преторианец кивнул своему гвардейцу. – Отлично. Я вижу, интендант не возражал?

Солдат отмахнулся, скорчив презрительную гримасу.

– Крысы тыловые, нянчиться с ними… Хлестнешь разок плетью, забегают как миленькие.

Хищник понимающе улыбнулся.

– Грамотно. Ладно, вы двое! Левое плечо вперед, марш!

Он вывел группу за ворота, не обращая внимания на разинутые рты часовых, которые и подумать не могли, что кто-то решится столь малым числом делать вылазку из крепости, раз уж кругом расстилалась мятежная страна варваров. Как только ворота захлопнулись, Рапакс ускорил шаг.

– За мной, сопли не жевать! Посмотрим, из какого теста вы сделаны.

Через полчаса хода на восток, когда они по довольно крутому склону выбрались из Шумной Лощины, на глаза попался военный тракт, шедший вдоль Вала. Здесь Хищник позволил запыхавшимся рекрутам перейти на обычный шаг, а сам с удовольствием ощущал знакомое жжение в натруженных икрах, соскучившихся без нагрузки.

– Что, сынки, притомились? Посидеть хочется? А ну-ка, за мной! – Он увел их с дороги в лес, где через несколько минут обнаружилась небольшая поляна, отлично подходившая для его целей. – Располагайтесь, в ногах правды нет. Можно уже без церемоний, вы вполне показали, что способны двигаться форсированным маршем с полной выкладкой по пересеченной местности. Секунд двадцать отдыха заслужили.

Скосив взгляд, он наблюдал, как оба «новобранца», бросив щиты и шлемы, повалились на траву. Гвардеец же остался стоять, не выпуская копье из руки, так как знал, что последует дальше. Насильник со стоном опрокинулся навзничь и, зажмурившись, с хрипом втягивал воздух. Убийца сел, прислонившись спиной к дереву, и беспрерывно простреливал поляну глазами: он тоже явно устал, но сохранял настороженность, к тому же с любопытством поглядывал на стоявшего перед ним центуриона.

– Что, не привыкли к настоящим боевым темпам? Приятно размялись, а? Готовы к следующему испытанию?

Убийца прищурился, его напарник приподнял голову и уставился на офицера. Хищник усмехнулся, впервые за несколько дней наслаждаясь текущим моментом.

– Следующая задача очень проста. Проверим вашу выносливость, навыки владения оружием и, самое важное, насколько внимательно вы умеете слушать и следовать приказам. Правила несложны, но я произнесу их один-единственный раз, так что прочисти свои уши!

Убийца напрягся, вот-вот готовый вскочить на ноги, насильник всего лишь приподнялся на локтях, сбитый с толку резкой сменой тона.

– Итак, глисты, мы пришли сюда не случайно. Правило такое: один из вас останется стоять, другой уляжется навсегда. Начали!

Хищник отскочил назад, следя, как понимание проступает на физиономии насильника – в то время как убийца уже выхватил меч из перевязи и буквально прыгнул через всю поляну, чтобы вонзить его в кишки соперника. Победитель выдернул лезвие и полоснул им по глотке, добивая раненого. Умирающий захрипел, пуская жирные кровавые пузыри. Убийца выпрямился, обернулся к офицеру, не теряя оскала, который появился в ту же секунду, как только до него дошел смысл приказа. Центурион шагнул ближе, не обращая внимания, что оказался в пределах досягаемости, забрал окровавленный меч и похлопал солдата по забрызганной щеке.

– Славный мальчуган! Как там ты назвался? Максимом? Что ж, похоже, ты попал по адресу.

…Кальг улыбнулся про себя, когда первые мешки с мясом потащили сквозь выбитые ворота погибшей крепости. Лицо стоявшего рядом Друста выражало облегчение.

– Что ж, Друст, я свое обещание сдержал. Научил тебя, как отвязаться от кавалерии, чтобы успеть шмыгнуть за эти стены, привел в единственное место на полсотни миль в округе, где ты можешь отбиться от целой армии, не говоря уже про жалкую пару сотен измотанных конников, да еще дал тебе мяса, после которого твои люди смогут разобраться с любой угрозой. Могу ли я теперь рассчитывать, что ты сдержишь слово? Что я буду в безопасности все то время, пока укрываюсь среди твоего племени?

Предводитель вениконов кивнул. Он не сводил глаз со своих людей, которые затаскивали тяжелые кули с солониной внутрь крепости и сваливали их перед выстроившейся дружиной.

– Да, Кальг. Можешь жить с нами, пока не надоест, только под ноги не суйся. И вот что еще: если я хоть одной ноздрей учую, что ты хочешь меня подсидеть, мы оставим тебя прибитым к столбу, когда отсюда уйдем. Латинянам понравится такой подарок. Ты хорошо меня понял?

Кальг скупо кивнул.

– Да, Друст, мы вообще понимаем друг друга с полуслова. Кстати, а когда ты собираешься отсюда уходить?

Вениконский воевода огляделся окрест себя, как бы прикидывая надежность крепостных стен.

– Ты заготовил мяса на несколько дней, река даст нам столько воды, сколько надо, так что я не вижу необходимости сворачивать лагерь раньше послезавтрашнего утра. Кавалерия может торчать на тех холмах и пялиться на нас сколько угодно, им ни за что не пробиться за эти стены с такой маленькой численностью. Как знать, вдруг они вообще заскучают и оставят нас в покое… – Он умолк, бросая вопросительный взгляд на физиономию Кальга. – А? Чего ухмыляешься?

Его собеседник пожал плечами.

– Да так, просто подумал, нет ли смысла выслать парочку лазутчиков потолковее, пусть ночью поглазеют на ихний лагерь. Глядишь, «языка» прихватят, если повезет…

Друст медленно покивал, уважительно надломив бровь на сообразительность сельгова.

– Гм. Пленник-латинянин… Важные сведения командирам, развлечение простым ратникам… Ты прав. Пусть люди сбросят пар.

К тому времени, когда Марк со своими товарищами отыскал ночной лагерь отряда, солнце давно спряталось за западным горизонтом. Еще час ушел на заботу о скакуне, а потом он отправился искать Мартоса.

– Хочу познакомить тебя с одним человеком. Я нашел его сегодня на равнине и взял под свое крыло. В обмен он сообщил новость, которая, по-моему, тебя заинтересует.

Вотадин кивнул, выражая согласие, и Марк подал знак Арминию, который вместе с Луго поджидал в сторонке. Великан-германец подвел нахмуренного варвара к центуриону, после чего скупо поклонился.

– Приветствую тебя, князь Мартос. Как я понимаю, Два Клинка уже рассказал тебе о нашей сегодняшней охоте? Как мы спасли вот этого бродячего воина от рабства или меча жадной до денег солдатни?

Мартос бросил взгляд на молодого центуриона, склонил голову слегка набок и принялся рассматривать заляпанные кровью одеяния незнакомого варвара.

– Сдается мне, вы чего-то недосказываете…

Марк взял правую руку сельговина и повернул ее, показывая тавро, которым его легион помечал захваченных пленников.

– Сегодня утром мы наткнулись на группу беглецов. Всех перебили, кроме вот этого сельгова. В самый последний момент я вспомнил, где его видел: несколько недель назад мы с ним были в одном бою. Он тогда принадлежал Шестому легиону. Так вот, Луго рассказал, что ратники Кальга силком заставили его вступить в их дружину и что прошлой ночью ему удалось сбежать. Что касается остальных…

Он умолк, заметив как неприязненно нахмурился Мартос.

– Ты сказал – «сельгов»?

– Да, но…

Вотадинский князь полыхнул гневом, стискивая рукоять меча.

– Ты привел воина из заклятых врагов моего племени и еще ждешь, что я приглашу его к моему костру? В то время как его дружки разоряют наши дома, истребляют саму суть моей жизни?!

Луго отшагнул назад, и на секунду Марк напрягся, готовый выхватить собственное оружие. Арминий, впрочем, простер тяжелую длань и положил ее поверх ладони принца.

– Может, все-таки выслушаешь его для начала? А уж как с ним быть, решай потом.

Мартос долго и молча глядел ему в глаза, затем стряхнул руку германца и подбоченился.

– Ладно. Говори, сельгов, только не надейся, что я встану на твою сторону. Ты со своим племенем принес мне и моему народу столько горя, что и за всю жизнь не исправить.

Луго посмотрел на Мартоса, пожал плечами и заговорил на языке, который был знаком всем местным жителям:

– Понимаю. Племя сельговов за одно короткое лето натворило немало бед. Этот человек имеет все права злиться, потому что Кальг действительно погубил его царя. – Он поклонился ощетинившемуся вотадину. – Князь Мартос, когда началась война, я пошел на нее по собственной воле. Был счастлив, что бью латинян, помогаю гнать их с родной земли. Но уже в первые дни я стал свидетелем событий, которые вызвали страх и обиду за судьбу моих собратьев. Бессмысленные смерти… Мало того, вещи, которые заставят нашу богиню от нас отвернуться. Только вообрази: прямо сейчас дружина сельговов идет в Алауну, в священное место! Проклятье обрушится на наши головы, и я не желаю иметь с этим ничего общего! Наоборот, я готов на все, лишь бы избавить капище от нечестивцев.

– Алауна?! – Мартос зажмурился от душевной боли, затем разом распахнул глаза и остановил пылающий взор на Марке. – Это не только обиталище богини, это целое поселение, давно привыкшее находиться под защитой твоей страны. Любая, даже небольшая, дружина возьмет ее запросто, натворит таких бед среди жителей, что… Выходить надо немедленно, прямо завтра! Мы обязаны положить конец этим невиданным беззакониям!

Марк кивнул.

– Я согласен с тобой, но сказать легко, а вот сделать… Крепость Алауна в целости и сохранности; сельговы без труда организуют там прочную оборону. Конечно, трибуну Скавру тоже захочется снять угрозу в своем тылу, прежде чем продвигаться дальше на север, однако он понимает, как мало у него времени. Зато у нашего Луго есть любопытная идея, как именно можно выдернуть эту занозу – быстро и с кровью. Если, конечно, ты со своими людьми не прочь сыграть несвойственную вам роль…

Совещание командиров отряда было в полном разгаре, и к тому моменту, когда Марк наконец освободился, палатку трибуна Скавра заполняли офицеры. Марк застыл во входном проеме, отсалютовал и уже собрался было уходить, чтобы вернуться в более спокойной обстановке, однако Скавр махнул ему рукой, показывая на стул.

– Центурион Корв! Очень вовремя. Итак, что там, по ту сторону холма?

Заняв предложенное место, молодой сотник вкратце пересказал события сегодняшнего дня, следя за выражениями лиц собравшихся, когда речь дошла до Алауны и судьбы тех ее жителей, которые не успели спрятаться. Примипил Кануций выглядел совершенно безразличным, чего не скажешь про Фронтиния и Нэуто, которым, судя по реакции, довелось послужить в той крепости. Впрочем, первым решил высказаться почему-то трибун Ленат.

– Я считаю, эту мелочь надо просто обойти стороной. Пусть себе сидят в том форте. Перед нами поставлена недвусмысленная задача: без проволочек двигаться на север и взять штурмом… как там его? Динпаладир? Так вот, любая задержка может считаться прямым нарушением приказа командования.

Скавр повернул к нему голову и с растущим гневом понял, что Ленат ничуточки не шутит.

– Любому, кто обвинит меня в попытке уклониться от выполнения приказа, понадобятся меч и недюжинный навык владения им, трибун! Я десять лет провоевал на германской границе, порукой чему мои шрамы!

Ленат зарделся и уставился в пол, даже на секунду не вынеся испепеляющий взгляд своего временного начальника. Его собственный примипил ухмыльнулся, и Марк с неприязнью посмотрел на этого центуриона.

– Прошу… э-э… прощения, трибун Скавр… Я никоим образом не намекал ни на твой послужной список, ни на… э-э… готовность исполнить воинский долг…

Скавр отмахнулся от извинений, сам несколько устыдившись, что отчитал равного по званию в присутствии подчиненных.

– Забудем, коллега. Я понимаю твои чувства и даже согласен с ними. Мы действительно не можем тратить время на жалкую кучку из полутысячи местных оборванцев, когда у нас есть приказ освободить столицу дружественного племени. Вместе с тем, однако, я не могу так просто пройти мимо, бросив жителей Алауны на произвол судьбы. Да и оставлять пять сотен вооруженных сельговов в тылу… Центурион Корв! Ты видел тот форт, поэтому ответь: есть ли надежда его взять без долгой осады?

Марк покачал головой.

– Трибун, без осадных машин легиона не получится пробить брешь в каменной кладке. Если их дружина решит закрепиться и встать в оборону, мы потратим несколько недель, чтобы наконец взять штурмом стены, к тому же нам всем известно, что сельговы дерутся, как загнанные в угол крысы. Но вот какое дело… Пока я сюда возвращался, в голову пришла одна мысль, которая никак не дает мне покоя. Что, если все гораздо проще, чем нам представляется?..

Где-то через час, когда были согласованы последние детали плана на завтра, Скавр устало приказал офицерам возвращаться к своим когортам. Как он и предполагал, Ленат не шелохнулся и, нацепив покаянную маску, явно дожидался, чтобы все ушли. Предвосхищая очередной поток извинений, Скавр вскинул ладонь:

– Нет-нет, коллега, это я должен просить прощения. Я поторопился, да еще наговорил лишнего в присутствии других офицеров… Нехорошо получилось, реагировать следовало по-другому. Я понимаю, что ты не хотел сказать ничего дурного… хотя, впрочем, и стоило подобрать выражения подипломатичнее.

Ленат угрюмо кивнул.

– Я и сам знаю, что сказал не то и не так, трибун Скавр, так что искренне прошу меня простить. Ты имел все основания рассердиться. Я чуть ли не в глаза назвал тебя трусом. Понимаешь, воспитание в семье влиятельного и бесцеремонного политика не очень-то прививает дипломатические навыки…

Скавр положил ладонь на плечо молодого трибуна.

– Откровенность оценил. Что ж, предлагаю забыть инцидент. Нашим людям нужны командиры, а не склочные бабы, тем более что впереди серьезные испытания…

Солнце давно закатилось, и костры дозорных ярко горели по всем углам крепостной стены. Полдюжины ратников без лишнего шума проскользнули сквозь ворота, выходившие на север, в противоположную от лагеря латинян сторону. Их лица были черны от щедрых мазков грязи, мечи висели за спиной, чтобы не только оставить руки свободными, но и чтобы оружие не цеплялось за ветки деревьев или скалы, звоном выдавая присутствие человека в самый неподходящий момент. Двигаясь медленно и скрытно, они прокрались вдоль стены до юго-западного угла, замерли на минуту, ориентируясь по алмазным искрам в ночном куполе, и размашистым бегом подались к ближайшему из трех массивных холмов, что возвышались над римским форпостом.

Кальг бежал с ними, вдыхая холодный ночной воздух с наслаждением человека, который лишь сутки назад стоял на пороге смерти. Друст – пусть и с некоторой неохотой – все же внял его предложению, осознав, насколько тот может оказаться ценным, раз уж местные горы были сельговам родной землей.

– На ближайшем к этим стенам холме в свое время стояла столица нашего племени, Друст, и здешнюю местность я знаю, как свои пять пальцев. Доверь мне командование группой, я проведу ее к латинянскому лагерю с тыла, где кавалеристы будут считать себя в полнейшей безопасности. Я как никто подхожу для этой задачи, для захвата языка: без меня ты потеряешь полдюжины людей и все равно ничего не добьешься.

Лазутчики ровным бегом пересекли открытое пространство между сожженной крепостью и древним, давно покинутым поселением на холме, пребывая начеку на случай римского патруля или какого-либо признака, что из охотников они сами превратились в дичь. Впрочем, до самого северного из трех холмов удалось добраться без приключений. Здесь Кальг вышел вперед, ведя группу вдоль гнилого тына, чья тень, отбрасываемая луной, оказалась очень кстати. К востоку как раз лежал лагерь петрианской алы, разбитый нынешним вечером. Отсюда, с возвышенности, отлично просматривались костры, которые латиняне развели на земляной обваловке, и Кальг вскинул руку, чтобы шепотом пояснить, с какого именно фланга он предлагает подкрасться ближе.

– Смотрите, с севера каждый часовой патрулирует участок длиной едва ли в полусотню шагов. Там нам точно перережут глотки, накинутся целой сворой. Зато с юга…

Вениконы как один уставились в направлении, куда показывала его вытянутая рука. И действительно, с этого фланга лагерь охранялся не столь тщательно, лишь изредка можно было разглядеть одинокие фигурки часовых.

– Зайдем со стороны самой длинной тени, устроим там засаду и подкинем кое-какую наживку. Я их знаю, этих субчиков, отлично понимаю, как у них мозги работают, так что сегодня ночью мы в полной тишине разживемся жадным, но разговорчивым «языком». За мной…

Декурион Кир стоял среди тех, кто внимал трибуну Лицинию. Командир Петрианы обращался к офицерам на залитом светом факелов пятачке перед своей палаткой:

– Похоже, пришло время взглянуть фактам в глаза. Не без помощи злокозненного Кальга вениконы исхитрились-таки выскочить из западни, что мы для них уготовили, и теперь сидят себе за каменными стенами, которые некогда оберегали покой нашего форпоста. Судя по всему, еды и воды им хватит надолго. Им под силу отстоять Три Вершины против армии, которая превосходит нас по численности в разы. Итак, мы можем либо окопаться здесь, не давая врагам выйти из форта, пока нужда не погонит их дальше на север, либо махнуть на вениконов рукой и уйти на юг, чтобы воссоединиться с главными силами для подавления бригантского мятежа. Полагаю, что второй вариант гораздо предпочтительней. В самом деле, не сидеть же нам тут, поджидая невесть чего? – Он оглядел обступившую его группу из пары десятков центурионов и развел руки в стороны, показывая, что готов выслушать предложения. – Кто-нибудь хочет высказаться, пока я не принял окончательного решения?

Один из самых своевольных тут же взял слово, едва позволив трибуну договорить:

– Эти скоты немало положили наших, так что я считаю, надо стоять здесь до упора, пока они сами от голода не приползут на коленках, вымаливая быструю смерть!

Кое-кто из офицеров согласно кивнул, хотя Лициний видел и другие лица, поболе числом, у кого на челе прорезались озабоченные морщины. Он обратился к самому уважаемому, прося его тоже сказать свое слово:

– Тит?

Декурион, на добрый десяток лет старше своего пылкого товарища, шагнул вперед и окинул людей суровым взглядом.

– А я говорю, что этих грязных тварей надо оставить как есть, пусть возятся в собственном дерьме сколько влезет. С ними не совладать, их слишком много, только потеряем людей без толку. А тем временем нашим же соотечественникам на юге грозит беда из-за бригантов. Вот почему я бы выдвинулся им на помощь, не стал бы сидеть под этими стенами и глазеть, как татуированные животные строят нам носы.

Он шагнул назад, с непривычки зардевшись от всеобщего внимания. Соседние офицеры из числа тех, кто постарше, с одобрительными кивками шептали ему слова ободрения. Лициний открыл было рот, но тут руку вскинул еще один декурион. Трибун жестом дал ему слово:

– Кир?

Мужчина вышел вперед, в круг света от факелов, плечом раздвигая шеренги офицеров-соратников.

– Трибун, есть и третий выход. Да, мы можем уйти на юг и сразиться с бригантами, можем остаться здесь, чтобы еще погонять это стадо. А можно и отправиться на северо-восток, помочь нашим братьям-тунграм… – Лициний позволил себе сделать большие глаза, коль скоро загадкой оставалась истинная причина такого выбора. – В конце концов, их отправили на север освобождать столицу вотадинов чуть ли не голыми руками, так что их офицеры по достоинству оценят наши копья и проворство.

Изумлены были все, не только трибун, и над людьми повисло минутное молчание, пока Лициний вновь не взял слово. Его лицо осветила слабая улыбка.

– Что ж, можем остаться и ждать, пока вениконы не совершат какую-нибудь роковую оплошность, можем уйти на юг, сражаться в войне, которая, как мы знаем, прямо сейчас полыхает на северной границе – и да, мы можем отправиться к тунграм освобождать Динпаладир. Но коль скоро прямо сейчас единого мнения нет, я подумаю над этим вопросом до утра и уже тогда выскажусь. Спасибо всем. Свободны. Декурион Кир? Задержись на пару слов.

Трибун подождал, пока не уйдут остальные офицеры, и лишь после этого заговорил вновь, да и то встал поближе к Киру, а речь повел тихим голосом:

– «Помочь нашим братьям-тунграм»? Я бы удивился, услыхав такое от любого из моих офицеров, но из твоих уст это прозвучало просто как гром среди ясного неба. Ты что, фалернского перебрал? Или я что-то упустил из виду? Ты ничего от меня не скрываешь?

Декурион бесстрастно помотал головой. Последовал вполне прохладный, формальный ответ; глаза при этом Кир упорно не отводил от холщовой стены палатки.

– Никак нет. Просто мне пришло в голову, что добрая треть наших сил сейчас переброшена на северо-восток и даже не имеет пехотного резерва, и коль скоро мы все равно тут ничего не можем сделать…

Лициний еще с полминуты не сводил вопросительного взгляда с его лица, затем отвернулся.

– Докладывай немедленно, если тебя опять чем-нибудь осенит, понял?

Подчиненный сухо кивнул.

– Слушаюсь.

Трибун неторопливо обошел вокруг декуриона, не спуская с него глаз.

– Чудненько. Хотя у меня до сих пор такое впечатление, будто я чего-то не уловил, какую-то дополнительную причину, по которой ты хочешь, чтобы мы воссоединились с тунграми. Зато ты слывешь человеком, который умеет глядеть в корень…

Он встал перед Киром, оглядывая того с головы до ног.

– Последний шанс, декурион. Если что, я ни в коем случае не поставлю тебе в вину предыдущие ответы. Итак, тебе точно больше нечего мне сообщить?

Декурион просто помотал головой, хотя взгляд командира так и не встретил.

– Что ж, тогда свободен. Только не забудь, на что я способен, если выяснится, что ты от меня что-то утаил.

Кальг незаметно провел вениконов в обход южного фланга петрианского лагеря, держась в самой глубокой тени и двигаясь крадучись, чтобы не насторожить посты слухачей, которых римляне вполне могли разместить в зарослях терновника, что рос вдоль обваловки.

Наконец, сочтя, что группа вышла в наиболее удачную точку, шагах в сорока от ближайшего часового, он без слов остановил людей и знаком приказал рассредоточиться и замаскироваться. Затем, сняв с шеи серебряный диск-медальон, сноровисто привязал его кожаный ремешок к своеобразному удилищу из сухой ветки, после чего осторожно выдернул мешавшие зрению побеги в секторе, смотревшем на патрулируемую границу лагеря. И наконец хрипловатым шепотом принялся излагать вениконам свой план:

– Когда кто-то из них пожалует за этой безделушкой, пусть нагнется за ней, и уж тогда мы навалимся на него со всех сторон. Ты, – показал он на Маона, чьей удар уложил Кальга во время атаки римлян на становище, – ты его оглушаешь и взваливаешь себе на плечи. После этого уходим за мной след в след. А уж когда они его спохватятся, будет слишком поздно.

Маон нахмурился.

– А ежели на твою приманку клюнет не один, а несколько?

Кальг просто пожал плечами, похлопывая ладонью по рукояти меча.

– Как я и сказал, забираем того, кто нагнется за вещицей. Всех прочих валим. Нам всего-то нужен один «язык».

Он вскинул палку и завертел медальоном, как блесной на рыбной ловле.

– Готовы?

Все сосредоточенно кивнули, понимая, что началась охота на опасного зверя. Кальг пустил кругляш в сторону лагеря, и тот прочертил в небе серебристую полоску под бледным лунным светом. Шмыгнув за куст, Кальг принялся следить сквозь листву за часовым у западного входа, поджидая, пока тот не обернется, чтобы потом отправиться к манящей искре.

Кир шел от палатки командира с окаменевшим лицом, весь кипя от услышанных слов и в то же время страшась возможных последствий, если афера вскроется. Как-никак он утаил от старшего офицера сведения о серьезном трофее, который, как он надеялся, все же угодит ему в руки. Октавий, этот придурок, даже близко не представляет, на что готов пойти Кир, в противном случае интендант и на сотню миль не подпустил бы его к сделке, занял бы наличность где-то еще…

Не обращая внимания на часового, одиноко стоявшего на посту у западных ворот лагеря, он стянул с головы шлем вместе с шерстяным подшлемником, чтобы ночной прохладой остудить лицо и обсушить пот, от которого давно чесалась голова. О нет, Кир разыщет солдата-недотепу, собравшегося продать золотую гривну за бесценок, удвоит предложение Октавия – и тем самым исключит интенданта из дела. Мало того, не понадобится никаких посредников между здешней провинцией и Римом: надо всего-то подождать пару лет, пока не выйдет срок службы, а там уже можно вернуться в метрополию. Торопиться не будем, спокойненько подыщем правильного человека, чтобы тот свел с богатым коллекционером. Лично участвуя в переговорах о цене на золотой символ царской власти, Кир добавит еще историю: это он-де, собственной рукой, снес туземному предводителю голову – глядишь, и сумма выйдет серьезная. Уж никак не меньше сотни тысяч, как раз хватит, чтобы…

Он встрепенулся, выбитый из грез каким-то странным блеском в кустах справа. Что бы это могло быть?

Даже не сообразив, что часовой практически спит на посту, Кир бросил ему через плечо:

– Стой здесь, держи рот на замке, да поглядывай внимательней. А я пойду разведаю…

Вновь нахлобучив шлем, Кир вразвалку приблизился к кустам, где приметил мимолетную искорку, обнажил меч и подозрительно огляделся. Лишь после этого он позволил взгляду вернуться к зарослям, где что-то висело на ветках, буквально шагах в десяти от того места, где остановился декурион, чтобы принюхаться к обстановке. Вот она, эта штучка, какой-то металлический кружок, висит себе на нижней ветке…

– Должно быть, зацепился, когда синеносые тут пробегали. А может, и сигнал какой. Кто-то повесил, потом забыл. Или вовсе убили…

Декурион бочком потянулся за вещицей, держа меч наготове и не сводя глаз с находки. Он не заметил могучего веникона, который бесшумно поднялся за его спиной, сжимая в кулачище боевой топор. Кир до самого последнего момента не подозревал, что угодил в ловушку, – и тут тяжелая рукоять топора со свистом рассекла воздух. Удар по шлему впечатал римлянина в землю. Судорожно хватаясь руками за ветки, силясь взгромоздиться на подкашивающиеся ноги, он ощутил еще один удар по голове, после чего провалился во тьму.

Глава 6

Утро выдалось солнечным и свежим. Резкие порывы восточного ветра заставляли сельговов, засевших в Алауне, плотнее закутываться в шерстяные накидки. Весь предыдущий вечер они обжирались найденной в крепости провизией, устроили пьянку и буйную оргию, где забавлялись с пойманными обитателями форпоста, так что даже к полудню многие воины едва шевелились. На центральной площади до сих пор валялись кое-какие измочаленные трупы, напоминавшие кучи окровавленного тряпья, и в воздухе висел пусть слабый, но явственный привкус крови. Доносившиеся откуда-то крики боли свидетельствовали, что очередь мучиться дошла до других жителей викуса и что далеко не все варвары успели упиться до беспамятства.

Предводитель дружины сидел в разгромленной резиденции бывшего командира форта, грызя кусок солонины и жмурясь от удовольствия. После побега из атакованного становища Кальга его люди преодолели долгий, тяжелый путь, скрываясь от неизбежной погони, так что находка столь надежного, богатого на еду прибежища казалась чуть ли не даром богов. Теперь ратникам ничто не помешает восстановить силы, а нетронутые крепостные стены оставят латинян с носом, даже если те и наткнутся на форпост.

От раздумий и пережевывания жесткого как подметка мяса его отвлек стражник, ворвавшийся в залу с обнаженным мечом. В налитых кровью глазах металась тревога.

– Харн! Латиняне с юга! Под целый легион!

С высоты каменных стен Харн отлично мог видеть длинную колонну пехотинцев, которые действительно наступали с юга, но не атакующим темпом, как он опасался, а просто бодрым шагом. Напрягая зрение, воевода убедился, что в голове шли всамделишные легионеры: над ними весело трепетал штандарт, чей рисунок – стилизованное изображение быка – безошибочно выдавал в них солдат ненавистного Шестого легиона.

Харн перевел взгляд на север и угрюмо уставился на блеклый пейзаж, прикидывая шансы.

– Да, это они… Ну да ничего. Кавалерии не видно, камнеметов тоже, так что мы тут можем неделями держаться. Тем более еды после них осталось вдоволь. Мало того, мы могли бы даже сделать бросок на север, конницы-то у них нет, никто нас не затопчет. Эх, вот бы узнать, они по нашу душу пожаловали или просто идут себе мимо.

Словно услышав вопрос, в голове колонны запели рожки и трубы. Марширующая пехота тут же разделилась на три части: одна начала обход поселения с восточного фланга, другая с западного, а третья принялась веером разворачиваться поперек южного сектора. Не прошло и десятка минут, как весь южный горизонт ощетинился подразделениями, которые явно лишь поджидали приказа, чтобы завершить окружение форта. Харн хмурился, то и дело поглядывая на север.

– В клещи берут, а?.. Кабы только знать, что там нас не поджидает кавалерия…

Из головы приближающейся колонны отделился всадник в сопровождении полудюжины пехотинцев, перешедших на ровный, небыстрый бег. Доспехи и оружие конника гордо поблескивали в свете позднего утра. Своего скакуна он остановил там, где чувствовал себя в безопасности от лучников. Ближайший к Харну ратник все же положил стрелу на тетиву, не прочь попытать удачу даже на таком отдалении, однако предводитель дружины хлопнул его по плечу и помотал головой.

– Сначала послушаем этого гада, а уж потом постарайся влепить ему в кишки… Эй, ты там! Давай сюда!

Римский офицер спешился и направился к стенам захваченной варварами крепости. Эскорт из шести пехотинцев окружал его фронтальным полукольцом, чтобы в любую секунду прикрыть щитами. Шагах в пятидесяти от каменной кладки офицер остановился и прокричал – громко и отчетливо, чтобы его мог слышать любой, кто в ту минуту оказался на стенах:

– Воины-сельговы! Я – трибун Скавр, командир этой части и человек, чей кулак стискивает вашу судьбу! Вам повезло наткнуться на еще не сожженный форт, но даже сейчас вы стоите на стенах, не зная, что делать: то ли обороняться, то ли бежать дальше на север. Решение принимать вам, я тут не указчик. Однако хочу поделиться одной маленькой новостью, которая поможет уяснить, что именно вас ждет, когда мы ворвемся внутрь. За моей спиной стоит когорта из Шестого легиона. Это не желторотые рекруты, силком пригнанные из Германии для пополнения, когда подлая измена обошлась Шестому легиону в три манипулы. Эти солдаты собственными глазами видели, что и как вы проделали с их боевыми товарищами в том сражении, где легион потерял своего орла. Не удивляйтесь, что они не будут сносить вам головы на месте. Нет, вы нужны им живьем! Чтобы еще несколько часов корчиться от таких мук, которые нельзя и представить! С любого из вас, кто выживет при штурме, сдерут кожу, прибьют к кресту и оставят кормить воронье своим сырым мясом!

Харн перегнулся через парапет и дерзко крикнул:

– Тогда зачем ты нам это говоришь, латинянин?! Не оттого ли, что боишься идти на приступ? Надеешься, что мы сами вылезем под ваши копья?

Ответ трибуна был скорым и откровенным. У любого, кто мало-мальски понимал язык римлян, вдоль хребта побежали мурашки.

– Нет, Харн! Я хочу лишь сдержать ту клятву, которую принес необоримому Митре, что расквитаюсь сполна со всем твоим поганым племенем! И для этого мне нужно, чтобы ты сидел на месте! А уж мы как-нибудь пробьемся через вашу оборону!

Не сводя глаз с офицера, Харн бросил уголком рта:

– Вали его.

Ратник вскинул лук, оттянул тетиву, пока железный наконечник стрелы не коснулся деревянной спинки – но не успел он выстрелить, как главные ворота распахнулись и по центральной улице викуса, в сторону северного выхода из крепости, помчалась небольшая, но на редкость шумливая кучка варваров, человек двадцать. Один из них, здоровенный и смутно знакомый детина, на бегу вертел головой и орал что есть мочи:

– Спасайся кто может! Богиня разгневалась за святотатство и наслала латинян на наши головы!

Харн на миг опешил от изумления, бросил взгляд вниз, на толпу своих воинов, которые уже стекались к воротам. У многих – слишком многих! – лица успели побелеть от страха. Только было воевода набрал в грудь побольше воздуха, чтобы рявкнуть приказ рубить всякого, кто попытается сунуть нос наружу, как один из перепуганных ратников не выдержал и вскачь понесся на север вслед за странной группой. По скупой команде Харна изготовившийся к стрельбе лучник заставил труса пахать носом глинистую жижу, но, увы, непоправимое уже совершилось. Не прошло и пары секунд, как еще полдюжины воинов ринулись вон из крепости, перепрыгивая через павшего товарища. Тонкий ручеек дезертиров быстро перерос в мощный поток, когда по форту покатилась волна паники при виде все большего и большего числа убегавших. Харн во весь голос выругался и запрыгал вниз по каменным ступенькам, но его голос безнадежно потонул в диком реве деморализованного варварского воинства.

Скавр терпеливо наблюдал за происходящим и, когда последние сельговы выскочили за ворота викуса, отдал команду занять форт – что и было проделано. Легионеры закрепились на случай любых попыток врага вернуться в крепость, трибун подождал еще несколько минут, чтобы удиравшие варвары достаточно далеко отбежали от стен, после чего обернулся к трубачу:

– Похоже, наша уловка сработала. Давай сигнал!

Троекратно пропела труба, отзываясь эхом, и на холме, что высился по левую руку от дружины паникеров, выросла цепь из всадников, безжалостно разглядывавших будущих жертв с высоты. Солнце холодным блеском играло на копейных жалах, когда декурион Феликс появился верхом перед своей конницей. Его обычно негромкий, спокойный голос звучал сейчас властно и резко.

– Пики к бою!

Как один, всадники опустили щетинистый лес копий из вертикального положения в наклонное; теперь наконечники смотрели на неровную колонну варваров, уходивших по темной полоске мощеного тракта, что тянулся в полутысяче шагов ниже по склону. Феликс окинул взглядом строй своих кавалеристов, попутно сдерживая Гадеса, который уже фыркал и храпел под седлом, порываясь в атаку. Подняв голос, чтобы его услышали все до последнего, декурион отдал последние перед боем приказания:

– Сегодня работаем только пиками! Мы не можем позволить себе дуэли на мечах, их там, внизу, слишком много! Выбрать цель, атаковать – и неважно, сбил или не сбил! Сразу развернуться и атаковать следующего! Только не колите наших варваров: они в самой голове колонны, руки обмотаны тряпками и вскинуты над макушкой! Внимательно слушать сигналы, нам нужны не только трупы, но и живые сельговы! Марш!

Он развернул Гадеса вольтом налево и повел отряд вниз, на равнину. Вскинув левую, здоровую, руку и тем самым командуя, чтобы люди не отставали, Феликс в конце отлогого склона позволил вороному самостоятельно подняться в сокращенный галоп, лишь изредка поправляя ход скакуна едва заметным нажатием шенкелей. Позади него, не выбиваясь из цепи, Марк коленями придерживал своего серого и даже слегка оттягивал за поводья его голову, чтобы тот не ринулся на врага прежде времени. Поглядывая по сторонам, он по левую руку видел Арминия, который трясся на Колоссе с видом человека, не знающего, что испытывать: то ли восторг, то ли ужас. Кадир держался справа от своего центуриона, черты хамианца были преисполнены чуть ли не упоения. Его гнедая тоже без понуканий ускорила аллюр, чтобы не отставать от соседей. Кавалерийская цепь уже полевым галопом неслась по равнине между холмом и трактом, сокращая разрыв до варваров – а те, застыв на месте при первых звуках тяжелого конского топота, обнажили мечи, готовясь встретить атаку. В сотне шагов от цели Феликс опустил руку, показывая на врага, и проревел почти нечленораздельную команду:

– Петриана-а-а!.. В ата-аку!..

Словно во рту и не было больно от удил, серый послушно, без помарок выполнил команду Марка, который подергиванием за мундштук на миг собрал лошадь, чтобы затем послать ее в карьер, который вынес центуриона вперед, за развернутый атакующий строй. Всадник с конем будто слились в полете; Марку едва хватило времени, чтобы выбрать себе цель среди месива из вопящих ратников. Всадив наконечник кому-то в горло – скорее из чистого везенья, нежели по точному расчету, – молодой сотник успел на ходу выдернуть пику и, презирая страх, под рев чужой боли и гнева, прорвал вражеские порядки, расшвыривая тела. Подняв серого на дыбы в развороте, он уже готов был ринуться обратно, как в глаза бросилась беда, случившаяся с Арминием. Его Колосс, пересекавший тракт, поскользнулся на мокрых булыжниках и, сбивая варваров, сам повалился на бок, придавив германца тяжеленным крупом. Мало того, когда могучий конь вскарабкался на ноги, он случайно угодил копытом в шлем своему беспомощному хозяину, отчего тот отлетел на обочину. Варвары, на мгновение опешившие при грузном падении лошади, сгрудились вновь и уже заносили над головой клинки, предвкушая легкую добычу.

Марк инстинктивно опустил щит и, осадив серого, спешился левой ногой через круп. В свою очередь поскользнувшись на мокром дерне, центурион на секунду припал на колено, но тут же вскочил. В паре сотен шагов к северу Мартос со своими лазутчиками уже успел перейти с бега на шаг, озираясь на увязших в сече сельговов, которых топтала и колола римская кавалерия. Луго, в который раз предоставленный самому себе, оказался проворнее других. Выхватив длинный меч, он с ревом ринулся обратно, на заклятых врагов. Ближайшие к нему ратники-сельговы обернулись – но поздно: один из них уже оседал с распоротым брюхом, другой валился навзничь, фонтанируя кровью из носа, размозженного кулаком великана.

Ринувшись на выручку к недвижно лежащему другу, Марк лихорадочно перебирал в голове варианты. Варвары же, обступив германца, были готовы обрушить свои мечи на оглушенного до беспамятства человека. На бегу швырнув пику в ближайшего к Арминию сельгова – и промахнувшись на добрую ладонь, – центурион тем не менее выиграл несколько драгоценных секунд, заставив сгрудившихся варваров отпрянуть. Обнажив оба меча, Марк с ревом накинулся на полдесятка ратников. За ту долю секунды, которая потребовалась им, чтобы оценить степень угрозы, мимо промчался кто-то из римских всадников, опытной рукой поразив одного из сельговов. Корчась в предсмертной агонии, тот рухнул поперек Арминия. И тут подоспел Марк, окруженный сверкающими дугами полированного железа. Спатой полоснув по поджилкам ближайшего к себе воина, сотник поднырнул под дикий замах другого и всадил ему короткое лезвие гладиуса в подвздошье. Враг попятился, оседая на землю; из его брюха в облаке вонючего пара вываливались кишки. На смену павшему сразу заступил новый боец, чей удар пришелся вскользь по гладиусу Марка, задев предплечье. Перекосившись от боли, центурион взмахнул спатой, раскроив бритту руку в локте, однако тут по шлему Марка врезал кто-то еще. Удар, к счастью, вышел не прямым, и железо выдержало, не дало мечу расколоть череп, однако звезды в небе Марк все же увидел. Отброшенный на пару шагов назад, он не мог теперь защитить Арминия, однако на выручку уже прорвался Луго, которому пришлось бежать вдоль колонны, где его могли убить не только варвары, но и конники Петрианы, приняв за сельгова.

Орудуя длинным двуручным палашом, Луго застал ратников врасплох, вынудив их броситься врассыпную, когда его тяжелый меч чуть ли не надвое развалил туловище одному и снес полчерепа другому. Первый бедолага тряпичной куклой упал на булыжную мостовую тракта, второй закатил белки глаз, оседая рядом. Тем временем Марк, тряся головой и вовсю моргая после контузии, вскинул оружие и шагнул вперед, чтобы встретить парочку, которая охотилась на него. Тут справа, на самом краю поля зрения, какое-то движение принудило его повернуть голову, – и он с места отпрыгнул назад, успев лишь крикнуть:

– Луго! Ложись!

В громовом топоте копыт на сельговов обрушилась половина конной декурии. Один из всадников на полном ходу сшиб какого-то ратника, когда тот лицом встретил медный умбон на щите кавалериста, и уже через секунду Марк оказался один среди разбросанных тел. Откуда-то с равнины доносился настойчивый зов горна, требовавший приступить к сбору пленников, коль скоро схватка по большому счету была завершена. Центурион оглянулся по сторонам, про себя поражаясь, до чего опустошительной вышла атака петрианских конных бойцов, сумевших за столь короткое время отвести смертельную угрозу от бесчувственного германца. Шатаясь на ватных ногах, он приблизился к тому месту, где копошился приходящий в себя Луго. Пару раз подергав здоровяка Арминия за плечо, Марк тяжело осел рядом.

К середине утра пыточный мастер вениконов счел, что наконец подобрал ключик к молчавшему декуриону. Заправляя напоследок свой профессиональный инструментарий – скорее ради чисто психологического эффекта, который производило шипение ножевой кромки на бархатистом оселке, – он тихонько докладывал Друсту:

– Мой повелитель, это редкостный воин. Жестоковыйный упрямец, чьей силой воли гордилась бы твоя дружина, появись он на свет в нашем племени. Я уже причинил ему великую боль, а он в ответ на все мои старания лишь покряхтывал. Конечно, я мог бы мучить его сильнее, скажем, занялся бы мускулами, которые приводят в действие руки и ноги… превратил бы его в калеку… отпилил все, что составляет мужское достоинство, затем ослепил бы… Тебе достаточно приказать. – Он бросил взгляд на римлянина, чьи глаза горели вызовом, после чего продолжил: – Но если честно, я сомневаюсь, что это его сломает, к тому же смерть от потери крови наступит быстро и не даст твоим людям насладиться долгими криками врага.

Друст скривился.

– Жаль. Я рассчитывал на кое-что другое… И ничего нельзя сделать?

Палач вздернул бровь, разглядывая связанного декуриона.

– Такое впечатление, что он крайне не хочет, чтобы о его плачевной судьбе узнали соратники. Еще мне представляется, что он великий гордец и вопли боли ударят по его спеси, докажут, что конец жизни он встретил как тряпка. Вряд ли ножи сумеют развязать ему язык, зато если пригрозить позором… Мой повелитель, надо пообещать нечто предельно унизительное, вот тогда он заговорит. Уверен.

Друст долго смотрел на палача, после чего неохотно кивнул, дескать, понятно, и всем корпусом повернулся к нагому пленнику. Оглядев его с ног до головы, дав оценку уже причиненным повреждениям, он промолвил:

– Воды. Он мне нужен в полном сознании.

Какой-то ратник шагнул вперед и окатил римлянина из кожаного ведра. Ледяной душ заставил легионера широко распахнуть глаза, выбил из спасительного забытья. Друст подошел ближе, так что мог теперь пнуть пленника в залитый кровью живот.

– Латинянин, мой мастер по уговорам заявляет, будто его ножи против тебя бессильны. Говорит, ты слишком горд, чтобы унизиться до страха или крика боли. И знаешь, я ему верю. Да ты взгляни на себя – нет, серьезно, посмотри, во что он тебя превратил.

Декурион в полном молчании не сводил с воеводы жесткого как кремень взгляда, где горели вызов и презрение. Друст потряс головой, пародируя огорчение, и бросил взгляд на многосотенную толпу, что собралась поглазеть, как будут унижать римлянина.

– О нет, ты ведь и рта не раскроешь, чего бы я ни приказал с тобой проделать. Положим, измочалят тебя, и что? За всю ту отвагу, которую показали мои люди, выкрадывая тебя у часовых из-под носа, они получат лишь изуродованный труп. Твои соратники примутся воздавать тебе почести за геройскую смерть, глядишь, там и алтарь возведут с твоим именем, чтобы ему поклонялись новые тысячи латинян, черпали из него спесь и свежие силы. Да что алтарь! В твою честь и новый форт могут назвать…

Он ухмыльнулся.

– И самое интересное, я даже не думал об этом, когда отдавал команду притащить какого-нибудь латинянина на забаву. Хотелось лишь послушать чьи-то вопли, вдохнуть страх в сердца твоих дружков, уготовить тебе бесславный конец. В общем, так: думаю, настало время попробовать нечто новенькое. Ты – мужчина гордый, и любое признание слабости для тебя хуже смерти. И вот я спросил себя, а как ты отнесешься к перспективе быть опозоренным в глазах своих товарищей, а? Опозоренным настолько, что их блевать потянет при одной только мысли, в кого ты превратился?

У Кира прищурились глаза, и Друст тепло ему улыбнулся, завидев, как вдруг ожило лицо римлянина, заиграло чувствами, которые ему так хотелось вызвать в пленнике.

– Понимаешь, в каждом войске найдутся те, кто не может вынести отсутствие женщин, кто ради плотских удовольствий готов обратить свой взор на товарищей. Конечно, это не про тебя. Ты, должно быть, вообще сочиняешь про них шуточки, придумываешь глумливые прозвища, хотя и сам знаешь, что эти вещи происходят куда чаще, нежели ты готов признать в разговоре с кем-нибудь из гражданских. И вот мне интересно, а что возьмутся думать твои соратники, что они сделают, если вдруг привязать тебя к стене форта, и пусть мои люди по очереди тебя пялят на глазах твоей же когорты? У меня в дружине тысячи воинов. Уверен, что среди них найдутся желающие позабавиться с римским офицером, после чего я разрешу взяться за ножи. Наверняка с десяток-другой захотят лишить тебя мужского достоинства, раздерут его на такие мелкие ошметки, что собирать их придется, ползая на карачках. И я гарантирую, что никто и никогда не возводит алтари тем, кто окончил свою жизнь в плену с развороченным задом.

Глаза Кира пылали, лицо перекосило омерзение.

– Что, латинянин, нечем крыть? А ведь еще можно вырвать зубки и отдать в работу с обоих концов. Вот это будет картина! Твои товарищи оценят. Годами будут друг дружке пересказывать, мол, имейте в виду, ежели угодишь к вениконам в лапы, они тебя вмиг в два дупла оприходуют. А, нравится?

Кир выхаркал кровяной сгусток в грязь у ног, не сводя взгляда с воеводы.

– Скажи, веникон, ты свое слово держишь?

Друст вздернул бровь на хриплые слова, сбитый с толку неожиданной реакцией.

– Держу ли я слово? Да тебе что за прок, коли все равно подыхать?

Кир негромко процедил сквозь зубовный скрежет, заставив варварского вожака податься ближе:

– В том-то и дело, царь вениконов, что у меня есть сведения, за которые я хочу лишь быструю и почетную смерть. Я знаю, где есть нечто важное. То, что ты недавно потерял. То, что еще можно вернуть, если знать, где искать. Если, конечно, тебе на это достанет отваги. А то, я смотрю, ты так и собираешься драпать на север…

У Друста расширились глаза, он пригнулся и зашептал римлянину на ухо:

– Говори прямо, что это? А вздумаешь в прятки играть, я научу тебя визжать перед смертью.

Кир оскалился сквозь боль, радуясь, что зацепил внимание вениконского воеводы.

– Ты ведь и вправду кое-что утратил, Друст, кое-что важное. Один из наших наткнулся на твой золотой ошейник после битвы за становище. Тот, кому ты поручил приглядывать за вещицей, был мертв: дротик баллисты торчал у него из спины, вот солдатик и забрал сокровище себе. Захотел продать его одному из моих знакомых, тот пришел позаимствовать денег, так что я знаю, куда идет тот солдат прямо в эту минуту. И в его барахле спрятана твоя золотая гривна. – Декурион вновь отхаркался кровью Друсту под ноги. – Если поклянешься собственной честью, что заплатишь мне быстрой и не позорной смертью, я расскажу, кто этот солдат и куда марширует. А чтобы помочь тебе решиться, вот небольшая подсказка. Его когорта продвигается на север, к месту неподалеку отсюда, так что при желании ты можешь вступить с ними в битву чуть ли не послезавтра. Мне нужно лишь твое обещание. И тогда я скажу…

Придя в себя, Арминий обнаружил, что лежит под ясным синим небом, рядом на земле сидит Шрамолицый, а оба их стреноженных коня мирно щиплют траву неподалеку. Германец сел и, невольно охнув, опасливо приложил руку к изрядной шишке на голове, после чего осмотрелся по сторонам, щурясь от боли. Кругом расстилалась знакомая по прошлым битвам картина: сотни сельговов, валяющихся там, где их застала смерть.

– Что за… Вроде сидел себе на коняге, держался что есть мочи, и вот на тебе…

Шрамолицый фыркнул.

– Ага! Только потом эта коняга растянулась на скользком месте да и приложила тебе копытом в маковку. Кабы не дюжина волосатиков, от которых пришлось отбиваться, я бы, наверное, штаны обмочил со смеху.

Великан кивнул, вновь трогая шишку, словно проверяя подлинность рассказа.

– Выходит, мне сильно свезло, что не порезали, пока я валялся без памяти?

– Еще как свезло! Если б не один полоумный юнец, который и думать забыл про седло, отгоняя от тебя синемордую сволочь…

Арминий вновь откинулся на спину и закрыл глаза.

– Мог бы и сам догадаться… Ну как он, проявил себя?

– Пошел руку бинтовать, заодно собрался проведать князя Мартоса, раз уж тот исхитрился не попасть под копья наших же любителей потрястись в седле. Короче, отмахивал от тебя всех подряд, пока кривоногие не прожевали все сопли и не соизволили пожаловать во спасение: твое, его собственное, да еще того здоровяка, которого мы вчера не дорезали. По ходу дела словил царапину и пару вмятин, но не похоже, чтобы это его отрезвило.

Арминий наконец решился встать на ноги; от боли у него заострились скулы.

– Тогда пойду и его разыщу. Заодно погляжу, кто это там так разорался…

Марка он застал сидящим в очереди легкораненых, терпеливо поджидавших, когда ими займется взмыленный медик-капсарий. Не обращая внимания на чужие возмущенные взгляды, германец грузно присел рядом на дерн.

– Шрамолицый подсказал, где тебя искать. Никак решил обзавестись новым знаком отличия?

Марк отогнул край тряпицы на левом предплечье, показывая рваную рану чуть ли не от запястья до локтя под уродливой коркой полусвернувшейся крови.

– Обалдеть. Вот подживет, и все девки твои… Шрамолицый говорил, у тебя и вмятины сыщутся?

Арминий взял в руки предложенный шлем и поковырял изрядную зарубку, оставшуюся на металле после меча.

– Впечатляет. Хорошо еще, насквозь не прошло.

Тут он поморщился на мучительные вопли, исходившие от небольшой кучки захваченных пленных, которых держали под нацеленными копьями.

– Митра необоримый! Чего они там устроили? Развлекаются?

Марк дернул плечом.

– Мы полонили девятнадцать человек, включая их вожака по имени Харн и обоих его сыновей. А визг, думаю, оттого, что к ним подпустили вотадинов.

Германец поймал в его голосе нотки известной горечи и кивнул, дескать, чего уж тут непонятного.

– Мартос со своими добровольцами всю ночь сидел в викусе, поджидая шанса, чтобы хитрость сработала без осечки. Думаю, за это время они вот посюда наслышались, как сельговы насилуют и режут местных. И раз уж Алауна – поселение вотадинское… – Он ободряюще хлопнул римлянина по плечу. – Ладно, схожу погляжу, а ты давай, подшей ранку-то.

Арминий встал, покрутил толстенной шеей, разминая мышцы – и вдруг наклонился к уху центуриона:

– И спасибо, что приглядел за мной, пока я там валялся. Теперь я тебе жизнью обязан.

С этими словами он пошел на шум. В середине круга из ухмыляющихся, нахмуренных или ошеломленных кавалеристов стоял неказистый треножник, сбитый воинами Мартоса из деревцев рощи, за которой конница скрывалась предыдущим вечером. К вершине за запястья был привязан молодой сельгов. Нагой, вздернутый над грунтом так, что пальцы ног едва касались земли, отчего ему приходилось все время тянуться, чтобы стоять хотя бы на цыпочках. Когда его закрепили и сунули в глотку кляп, все отошли назад, рядом остался лишь один, с длинным ножом в руке. Скавр и Мартос следили за приготовлениями с нескрываемым любопытством. Подле них извивался мужчина средних лет, которого придерживали два здоровяка-легионера. Заметив своего хозяина, германец пересек круг, обойдя пыточный треножник стороной, и встал перед Скавром, отвесив небольшой поклон. Трибун приветствовал его кривой усмешкой и тоже, в свою очередь, легонько кивнул.

– Что, Арминий, наконец оправился после контузии?

Тот осторожно погладил шишку.

– Если не считать головной боли, которая явно останется со мной до конца жизни, все в полном порядке.

Скавр пожал плечами.

– Что за привычка валиться на землю при всякой возможности, стоит только приказать тебе сесть в седло? Прошлый раз растянулся, сегодня тоже… Может, вернуть тебя к обычной работе? Чтобы стоял у моего плеча и отгонял всех своим взглядом? Раз уж юный центурион умудрился спасти не только свою, но и твою шкуру?

Германец слегка поклонился.

– Конечно, я приму любое твое поручение, но разреши все же заметить, что тому центуриону я теперь обязан жизнью.

– Вот почему тебе следует присмотреть за ним еще некоторое время. Мне докладывали, лошадка твоя не очень пострадала? Пойди ее забери. И готовься к походу. А сейчас, если не возражаешь…

Арминий вновь отвесил поклон, и трибун обратился к варвару, которого легионеры придерживали рядом:

– Итак, Харн, теперь ты веришь, что я не бросал слов на ветер? Не могу сказать, что получу большое удовольствие, следя за пытками вот этого юноши, но знаешь, за минувшие годы я такого насмотрелся, повидал таких вещей, которые с моими соратниками проделывали люди вроде тебя… Так что не воображай, что у меня после этого хандра разыграется. И не забывай, кстати, что за картину мы увидели в форте, который ты столь торопливо покинул. – Скавр повертел перед глазами левой ладонью, пару секунд рассеянно погрыз ноготь, после чего продолжил: – Ты и сам знаешь, что испытает этот мальчишка, стоит мне попросить князя Мартоса спустить вон того человека с поводка. Мало того, готов поспорить, что ты в этих делах сведущ как никто, раз уж твой бывший хозяин лишь приветствовал свирепость своих людей в отношении плененных римлян. С мальчонки сдерут кожу, полоску за полоской. Мартос уверяет, что палач – мастер своего дела, способен целые сутки держать человека живым, при этом болью сводя его с ума, медленно-премедленно. Или, разумеется, я мог бы вернуть юношу к другим пленникам. Целым и невредимым. Тебе надо лишь поклясться, что не устроишь глупостей, а еще поможешь в одном небольшом дельце. В случае отказа напоминаю, что вотадины еще долго могут забавляться с твоими людьми. Я толкую про тех самых вотадинов, чей предводитель погиб по милости твоего бывшего хозяина, Кальга. Не забыл еще ту историю? Кальг предал вотадинов – отдал их прямиком в наши руки, – устраняя помеху своим замыслам. Не думаю, что воинам Мартоса быстро наскучит слушать вопли сельговов. Итак, что выбираешь?

Харн долго смотрел себе под ноги и лишь затем поднял глаза, чтобы заглянуть трибуну в лицо.

– Ты обещаешь, что сохранишь ему жизнь?

– Да. Я собственным мечом разрублю те путы, за которые он подвешен.

– И не подпустишь псов-вотадинов к моим людям?

– Если исполнишь все как надо. Это, кстати, несложно организовать: они не меньше меня хотят успеха в кое-каком дельце. Впрочем, советую не торопиться и сначала выслушать, чего именно я от тебя добиваюсь. А пока мы будем заняты обсуждением, как именно ты поможешь нам освободить племя Мартоса из-под гнета твоих же соплеменников, парнишка останется висеть на прежнем месте. Или так, или нас всех ждет день развлечений. Между прочим, соли у нас тоже в достатке – на случай, если простое сдирание кожи с твоего человечка через час-другой наскучит.

Во время утреннего обхода к Фелиции вдруг пожаловал Хищник в компании Эксцинга. Санитара, который не пускал их в здание лазарета, они без долгих слов отшвырнули. Беседу взял на себя Эксцинг, в то время как преторианец торчал за его спиной, нетерпеливо притоптывая и всем своим видом показывая, до чего он занятой человек. Фрументарий наседал, мимо ушей пропуская протесты докторши, мол, у нее дел и без того невпроворот.

– Я понял, понял. Хочу сразу заверить, что не стал бы мешать, кабы не срочность. В буквальном смысле вопрос жизни и смерти одного человека. Конечно, мы можем сходить к трибуну Павлу, коли без этого никак не обойтись, но ведь время! время! – за которое этот центурион, чего доброго, успеет умереть…

Он умолк, наблюдая за Фелицией. Та заговорила, не поднимала глаз:

– Так, значит, нога сломана?

Эксцинг кивнул.

– Да, поскользнулся, а тут еще ступню зажало меж двух камней. Упал боком. Оно ка-ак хрустнет! Мы даже не решились его перенести, тем более что рядом форт, и ты со своим врачебным искусством…

Она кивнула и решительно повернулась к санитару.

– Ладно. Юлий, пожалуйста, принеси-ка мой инструмент. И плащ. Заодно захвати свой, ты можешь мне понадобиться.

Вперед шагнул Хищник, отрицательно мотая головой.

– Это ни к чему, у нас там достаточно свободных рук для любой помощи.

Фелиция вскинула бровь.

– И что, эти свободные руки принадлежат обученным санитарам? Вдруг мне понадобится и мужская сила, и медицинский опыт в одном лице? Нет-нет, он идет со мной.

Преторианец что-то проворчал, уступая, при этом бросив многозначительный взгляд на коллегу.

– Как хочешь.

Всадники, плотным кольцом окружавшие докторшу с ее санитаром, уже через несколько минут покинули крепость через северные ворота. Часовые не препятствовали: по всему было видно, что отряд куда-то спешит. В полном молчании по довольно крутому холму наездники добрались до Вала, где их с такой же торопливостью пропустили к Северному тракту. Еще через милю Хищник показал на тропу, которая ответвлялась куда-то в сторону.

– Вон туда, примерно с полмили.

С этого места отряд перестроился в колонну по одному, Эксцинг впереди, Хищник – замыкающим. После очередного поворота в глаза бросилась фигура в характерных преторианских доспехах, распростертая в траве подле дороги. Фелиция спешилась, Юлий последовал ее примеру, даже не заметив, что Хищник успел извлечь свой кинжал и уже оказался за спиной. Едва докторша склонилась над лежащим, чтобы оценить ситуацию, центурион схватил Юлия за волосы и свирепо запрокинул ему голову, чтобы без помех перерезать глотку. Тем временем Фелиция, обнаружив, что мнимый раненый совершенно здоров, сердито оглянулась – и тут ее раздражение вмиг превратилось в ужас, потому что фонтан крови уже заливал траву. Юлий закатил белки глаз и не падал лишь оттого, что Хищник придерживал его за волосы. Преторианец толкнул свою жертву на землю и, прежде чем убрать клинок в ножны, нагнулся, чтобы обтереть лезвие о плащ умирающего. Затем, сложив руки на груди, нагло уставился в широко распахнутые глаза женщины, слегка покачивая головой.

– Сама виновата. Я же говорил, он нам ни к чему.

Маска ужаса на лице Фелиции потихоньку сменилась осознанием, до чего неверно она истолковала истинные намерения центурионов.

– Вы затеяли через меня выйти на Марка…

Эксцинг кивнул из-за плеча своего напарника, не скрывая бледной улыбки на губах.

– Я тебя предупреждал: она не тупая, догадается… О да, моя хорошая, мы действительно охотимся за твоим неуловимым кавалером, а ты будешь той самой наживкой, на которую он обязательно клюнет. Марк Валерий Аквила достаточно побегал от правосудия в компании своих дружков-варваров, и с твоей помощью мы положим конец этой дурацкой игре в прятки.

Фелиция гневно выпятила челюсть и помотала головой.

– Ничего вы от меня не добьетесь! Марк вообще ни при чем, какие бы обвинения ваши хозяева ни бросали в адрес его семьи, лишь бы оправдать грабеж и убийства! Я не буду помощницей в этом зле!

Фрументарий шагнул ближе, чуть ли не носом упираясь в побелевшее лицо, и в глазах дрожащей женщины разглядел водянистый отсвет наворачивающихся слез. Когда он заговорил, его голос прозвучал много мягче, чуть ли не с извиняющимися нотками:

– Уж прости, моя радость, но все ты сделаешь, как мы хотим. Дай срок, и ты сама примешься его умолять: ах, приди! ах, спаси!.. Да ты визжать будешь как свинья недорезанная! Отличный выйдет отвлекающий маневр, чтобы нам завершить дельце, с которым следовало покончить еще в Риме… Так, связать ей руки и сажайте обратно в седло. Мы уходим на север.

– То есть сейчас на север, освобождать Динпаладир?

Трибун Скавр скупо кивнул, глядя, как юношу-сельгова снимают с наскоро сооруженной дыбы.

– Да, Мартос. Таков мой приказ. И коль скоро тебе удалось припугнуть вот этих недобитков и они теперь как шелковые, отныне мы можем действовать быстро и решительно.

Князь вотадинов бросил взгляд на пленников, которые, сбившись в кучку под копьями легионеров, с горечью наблюдали за кровавой работой, которую по приказу трибуна выполняли две центурии тунгров, прочесывая поле недавней битвы.

– «Как шелковые?» Это ты про сельговов? Да я скорее поверю волчьей стае! Они просто затаились, чтобы при первой возможности ударить нам в спину. Нет, их куда безопаснее прямо сейчас предать мечу.

Скавр решительно мотнул головой.

– Нет. Я считаю, что как раз с ними у нас есть шанс проникнуть за ворота столицы твоего племени. Без них мы рискуем провести под ее стенами не одну неделю, глотая насмешки людей Кальга, пока те сидят там, вымаливая у своих богов ранний снег, а заодно мучая твой народ в собственное удовольствие. Эти пленники проживут лишь столько, сколько нам надо, и твоя задача, Мартос, следить за ними, чтобы они выполнили все, что мы им поручим. И потом, у меня в рукаве припрятан козырь, который гарантирует полнейшее повиновение Харна.

Трибун Лициний сидел в тишине своей палатки, даже не замечая выложенный перед ним суточный продовольственный отчет интенданта когорты. Его мысли вращались лишь вокруг загадки, которую принесла прошлая ночь. Ведь буквально через несколько минут после их вчерашнего разговора декурион Кир зачем-то вышел в темноту, за пределы лагеря, и прямо-таки растворился в воздухе. Логика диктовала, что офицера скорее всего похитили варварские лазутчики, но в том-то и дело, что непосредственно перед исчезновением Кир вел себя странно – достаточно странно, чтобы теперь Лициний не мог сбросить со счетов еще одного объяснения, а именно, что декурион скрылся намеренно, по неизвестной пока причине…

Чей-то крик за стеной палатки вывел трибуна из задумчивости, второй вопль заставил подняться на ноги и выглянуть на улицу. К нему тут же подскочил какой-то солдат, наскоро отдал честь и выпалил:

– Трибун! Декурион Кир в лапах вениконов!

Лициний поспешил к восточным воротам, протиснулся сквозь собравшихся у земляной насыпи воинов и присоединился к группе офицеров, которые в полном молчании глядели на стены разоренного форта Три Вершины. Там, на каменном парапете, виднелась деревянная рама, к которой был привязан человек. Вокруг него кружком стояли варвары, в свою очередь не спуская взгляда с лагеря римлян. У трибуна гневно сузились глаза, и тут один из вениконов рупором приставил ладони ко рту и что-то проорал. Расстояние, впрочем, было слишком велико, и разобрать ничего не получилось. Оглянувшись окрест себя, Лициний обнаружил, что телохранители, как всегда, верны своему долгу и стоят за его спиной. Решение было принято быстро, и он повернулся лицом к офицерам, следившим за событиями на крепостной стене.

– Надо точно узнать, что там происходит. Приказываю сопроводить меня ближе к форту. Любой варвар, кому хватит смелости атаковать наше уродливое сборище, заслужит мое особое уважение, так что, думаю, нам ничего не грозит. А кроме того, что-то мне подсказывает, что Друсту очень хочется, чтобы мы в подробностях ознакомились с его затеей.

Он степенно направился на открытый участок между лагерем когорты и закопченными стенами форпоста. Телохранители с офицерами рассыпались вокруг него защитным веером, зорко следя за малейшими признаками подвоха. Добравшись до места, где, по его расчетам, проходила граница возможного поражения стрелами, трибун остановился. Ждавшие на стене расступились в стороны, и вперед вышел Друст в сопровождении пары ратников справа и слева, готовых в любой момент прикрыть его щитами. Приставив ладони ко рту, воевода прокричал:

– Мои приветствия, латиняне! Подходите ближе! Обещаю перемирие на время представления!

Лициний переглянулся с командиром личной охраны, дуплекарием, чье лицо напоминало маску из дубленой кожи, а мускулистые руки покрывала сетка из бледных шрамов, и вопросительно приподнял бровь. Ветеран-телохранитель задумчиво оглядел варваров, что выстроились вдоль стен, поморщился и медленно покачал головой.

– Будь моя воля, я бы на это не купился… Трибун, я не могу гарантировать твою безопасность: ведь там за парапетом могут таиться лучники. Лучше б не нарываться…

Лициний, в свою очередь, отрицательно помотал головой, кладя руку на плечо верного легионера.

– Они вот-вот искрошат одного из моих офицеров. Боюсь, тебе придется сделать невозможное, если это и впрямь каверзная хитрость.

Он знаком приказал остальным следовать его примеру и, помрачнев, подошел ближе к стенам, откуда каждому было яснее видно, во что превратили их бывшего соратника. В нем едва можно было признать некогда гордого и могучего декуриона, хотя минуло всего-то дюжина часов. Было очевидно, что после похищения Кира непрерывно пытали. Его тело выглядело сплошным месивом от порезов, кожа глянцево отсвечивала кровью, руки и ноги оказались крест-накрест испещрены следами от каленого железа. Оба глаза заплыли и не открывались, производя впечатление, будто он спит, набирается сил перед последним актом зверской драмы. Не дойдя пары десятков шагов до подножия стены, Лициний остановился и кивнул царю-воеводе:

– Ты дал слово чести, Друст! Что касается меня, я не выполнил бы свой долг, если бы отказался взглянуть этому человеку в глаза в минуту его смерти. А потом, это зрелище поможет укрепить мою волю, чтобы ты все-таки окончил свои дни в месте потеплее и пошумнее, с веревкой на шее и осознанием того, что весь твой народ обращен либо в рабство, либо в бегство.

Варвар широко улыбнулся, глядя с высоты крепостной стены, и даже охотно покивал на слова римлянина.

– Не волнуйся, ты в безопасности, по крайней мере, пока мы не завершим текущее дельце. А что до обещания подарить поездку до твоего имперского города, где меня ждет катание по улицам и бесславная кончина, то я, при всем моем уважении, вынужден отказаться. Тебе, знаешь ли, надобно куда больше сил, нежели пара-другая сотен всадников, чтобы раскидать мою дружину, а ведь ходят слухи, что твоя армия завязла сейчас кое-где еще… – Он оскалил зубы в улыбке, а Лициний, старательно сохранявший маску полного безразличия, знаком попросил, мол, не тяни, давай дальше. Друст пожал плечами и воздел руки, пародируя приветствие. – Добро пожаловать, латиняне! Очень любезно с вашей стороны проделать столь дальний путь, провожая нас к родным землям! Завтра, при желании, тоже можете устроить нам почетный эскорт: мы по-прежнему будем двигаться на север, к родным холмам, которые моим ратникам знакомы, как рукоять наследного меча. И там – уж поверьте моему обещанию! – там мы сможем всласть развлечься, устроить настоящую охоту, а не вот эту ленивую прогулку, когда каждый новый шаг уводит вас все дальше и дальше от безопасности. Кто из нас будет охотниками, это, конечно, отдельный вопрос…

Он помолчал, словно призывая стоявших перед крепостными стенами что-то возразить, и Лициний не удержался, выкрикнул слова, которые сами, без какой-либо задней мысли, вскипели у него на губах:

– Нам тоже было приятно оказаться твоими спутниками, Друст! Особенно понравилось давить копытами тех, кто не выдержал твоего прогулочного шага! Очень надеемся, что в ближайшие дни удастся продолжить!

Вениконский воевода запрокинул голову, заходясь хохотом. Его ответ не заставил себя ждать:

– О да, Лициний, трибун Петрианы! Мы тоже получили удовольствие, выковыривая конину из зубов после ужина в ту первую ночь. Не забыл еще? Хотя, положа руку на сердце, сейчас у нас столько мяса, что твоей кавалерии уже не нужно играть роль ходячей кладовки с провизией для моего войска. Да и не торопимся мы никуда. Посидим тут еще, раз уж всего вдосталь. Не пропадать же добру, верно?

Лициний кивнул, увлекаясь игрой, которую вели сейчас оба мужчины, позабыв про измочаленное тело Кира, недвижно висевшее подле вениконского вожака.

– Согласен, тебе здорово повезло наткнуться на столь богатые запасы еды. Скажи спасибо своим богам, что они надоумили тебя при побеге захватить с собой Кальга. Я ведь не ошибся? От всего этого дела так и разит его звериной хитростью, раз уж сам ты глуп как чурбан! Кстати, как поживает этот скользкий образчик сельговского двуличия? Еще не подкопался под тебя, а? Ничего, можешь быть уверен, он сейчас роет вовсю, дай только срок!

В прозрачном утреннем воздухе повисло молчание. Никто из этих двоих не хотел начинать первым новый раунд перепалки, пока, наконец, царь вениконов не выпустил тягучую струйку слюны на парапет и не показал рукой на привязанного рядом пленника, меняя тему:

– Как видишь, мои люди прошлой ночью наткнулись на одного из твоих офицеров, вот и решили привести его сюда, чтобы развлечься, пока не наступит его очередь отправляться к богам. – Он помолчал, пару раз ткнув в бесчувственное тело пальцем. – Правда, он какой-то квелый, ничего интересного. Впрочем, у него есть все шансы загладить первоначальное скучное впечатление. Все дело в том, что я пообещал ему достойную смерть. Да-да, от боевого клинка одного из моих ратников.

У Лициния зашевелились волосы на затылке, словно его погладил свежий ветерок.

– Почему, Друст? Что тебя заставило это обещать? Все остальные, попадавшие к тебе в лапы, погибали долгой и лютой смертью, теряя последние остатки человеческого достоинства под ножами твоих мясников.

Друст ухмыльнулся, будто дразнил.

– А потому, трибун, что у нас с ним состоялась содержательная беседа. Ну а теперь помолчи и не мешай, если только не хочешь, чтобы я приказал моим лучникам проткнуть тебе уши.

Воевода выбросил руку в сторону и, не отводя взгляда от глаз Лициния, принял в ладонь протянутое кем-то из воинов копье. Развернувшись с неожиданным проворством, он вонзил его в бедро беспомощного декуриона и, навалившись всем весом, прободил ему мышцы насквозь, чтобы древко осталось торчать. Кир разом распахнул веки, забился в удерживающих его веревках, напрягая узловатые мускулы. Шейные жилы натянулись словно тетива, боль накатила раскаленными волнами агонии – но ни звука не покинуло его уст. Из раны побежала струйка крови, тонкая-претонкая струйка, лишний раз свидетельствуя, сколь многое ему уже довелось испытать под пытками.

Лициний обернулся и у себя за спиной обнаружил примипила, чей взгляд красноречиво излагал, какие именно чувства переживает сейчас этот офицер, когда у него на глазах мучают соратника.

– Разные слухи о нем ходили, трибун, но надо отдать должное: нервы у него железные.

– Согласен. Жаль только, что вчера вечером у Кира вместо мозгов в голове тоже оказалось железо.

Тем временем Друст, взяв еще одно копье, проткнул второе бедро декуриону, с наслаждением глядя, как тот извивается от боли, пусть и молча. Люди вокруг Лициния повели себя по-разному: кто-то шумно втянул воздух сквозь зубы, кто-то отвернулся, не в силах наблюдать за муками товарища.

Приняв меч из рук какого-то воина, Друст поставил его вертикально, подался вперед, небрежно наваливаясь на рукоять, и чуть ли не будничным тоном обратился к римлянам:

– Да, я говорил, что его смерть не будет позорной. Но я не обещал, что она окажется быстрой.

Развернувшись, он воткнул клинок в живот распяленного перед ним декуриона и тут же выдернул, увлекая за собой вонючий фонтан крови и внутренностей. Глухой рык боли сорвался с губ пленника, тело задергалось в безжалостных веревках. Лициний выкрикнул в набрякшей тишине, поднимая голос до командных высот:

– Декурион Кир!

Мятущееся тело словно одеревенело, черты исказились судорогой агонии, но внимание Кира оказалось теперь прикованным к лицу его командира.

– Декурион Кир, ты умираешь с честью на глазах своих товарищей, от руки жестокого и беспощадного врага. За мужество и стойкость ты заслуживаешь самого высокого уважения. А теперь, стоя на краю, скажи: чем ты купил такую поблажку?

Он не отрывал воспаленных глаз с лица погибающего человека, взглядом приказывая тому отвечать. Кир раздвинул губы, показывая плотно стиснутые от боли зубы, и, прежде чем заговорить, сделал судорожный вдох.

– Трибун!.. Я рассказал ему… про тунг…

Друст развернулся, вонзил меч в горло римлянина, и тот захрипел, утопая в остатках собственной крови, которая заливала сейчас его легкие. Он умер через несколько секунд, тщетно заглатывая воздух. Царь вениконов отвернулся от трупа и уставился вниз, на римских офицеров. Лицо его было забрызгано чужой кровью, лоб избороздили морщины разочарования и недовольства.

– Очень умно, трибун. То есть он либо выболтал бы нечто важное, либо все равно пришлось бы затыкать ему глотку раз и навсегда… – Друст пожал плечами, и гримасу раздражения заменила легкая улыбка. – Ну да ладно. Главное, тайна все равно осталась при мне. А у тебя, трибун, и у всех твоих псов есть время досчитать ровно до сотни. Катитесь прочь от моих стен!

В десятке миль севернее места утреннего побоища сборный отряд свернул с тракта и принялся обустраивать лагерь для ночлега. Когда – уже в сумерках – закончили обваловку, а люди получили ужин, Скавр созвал офицеров на чашу вина. Кануций припозднился из-за каких-то неурядиц в одной из центурий, зато тунгры прибыли оба, хотя, при всей их расторопности, трибун Ленат оказался проворнее. Устроившись с винным кубком в руке вне стен душной палатки, примипил Фронтиний неприязненно покосился на закатное небо и обменялся взглядом с Нэуто, качая головой.

– К рассвету польет…

Его соратник кивнул с мудрым видом.

– Да. Надо бы скомандовать отбой чуть пораньше, денек предстоит нелегкий.

Скавр вздернул бровь, но от комментариев воздержался, позволив Ленату угодить в ловушку, расставленную ветеранами.

– Вы хотите сказать, что по одному только виду небосвода способны угадать завтрашнюю погоду?

Фронтиний с готовностью кивнул, сохраняя невиннейший вид.

– Ну конечно, трибун. С таким опытом службы на границе, как у нас, никаких природных загадок уже не осталось. А сейчас, с вашего разрешения, коллеги…

Он допил остатки вина и поднялся. Нэуто, следивший за выражением его лица, тоже потянулся за шлемом и встал.

– Да, трибун, прошу простить и меня. Впереди еще целую когорту укладывать на ночлег, да и к интенданту надо заглянуть, вытряхнуть из него новую пару сандалий.

Ленат вскинул ладонь, останавливая уходящих, и запротестовал:

– Нет уж, не так быстро, пожалуйста! Вы и вправду умеете читать вот это? – Он показал на облака, чьи края были подернуты червонным золотом солнца, катившегося к западному горизонту. – Я вот вижу только пару-другую туч на фоне заката. Объясните, в чем тут секрет?

Примипилы переглянулись, затем, сделав многозначительную паузу, Фронтиний пожал плечами и обратился к офицеру Двадцатого легиона:

– Хорошо, трибун, мы откроем тайну, но ты должен поклясться, что никому об этом не расскажешь. Не хватало еще, чтобы каждый встречный и поперечный разбирался в предсказаниях погоды на имперской границе…

Вскинув бровь, он выжидающе смотрел на Лената, пока тот не кивнул с самым торжественным видом.

– Обещаю!

Примипилы придвинулись, знаком попросили трибуна подняться со стула и обступили его, как заговорщики. Фронтиний без улыбки уставился Ленату в лицо, словно давал ему оценку.

– Секрет предсказания погоды в этой проклятой стране очень прост, пусть и ведом лишь горстке людей. Передавая этот секрет, мы как бы принимаем тебя в тесное братство избранных. Клянешься ли ты навсегда сохранить тайну?

Ленат жадно кивнул, явно не в силах сдержать любопытство. Фронтиний переглянулся со своим коллегой, и Нэуто с не очень одобрительным видом дернул плечом.

– Пожалуй, можно довериться римскому трибуну, человеку, знающему, что такое честь… Ну хорошо. Секрет предсказания погоды на границе… Ты точно-точно никому не выболтаешь?

– Старшие центурионы Фронтиний и Нэуто! У меня в голове уже вертится фраза «или отлей, или прочь от горшка». Вы, помнится, давеча какие-то важные дела упоминали?

Офицеры-тунгры кивнули раздраженному Скавру, дескать, все понятно, и обернулись к трибуну, который тоже корчил мину высокомерного недовольства. Фронтиний понизил голос до шепота, едва заметно покачивая головой:

– Он брюзжит, потому как ему-то мы этот секрет отказались открывать.

Скавр, не отрывая взгляда от свитка, промолвил:

– Слышу-слышу. Заканчивайте поживее.

– Ну хорошо. Так вот, трибун, секрет предсказания погоды…

Ленат затаил дыхание и подался вперед.

– Вон то дерево видишь?

Сбитый с толку заурядностью вопроса, Ленат проследил за рукой примипила, который показывал на одиноко растущий дуб на горизонте.

– Да. Вижу. Конечно, вижу!

– Сколько до него, можешь сказать?

– С полмили?

– Превосходно. Так вот, если ты видишь то дерево – или, если на то пошло, любой предмет на таком расстоянии, – значит, дождя нет.

И он уставился на молодого офицера с невинным выражением, поджидая ответа.

– Ну-у… Это понятно.

– Замечательно. Итак, если то дерево видно, стало быть, дождь не льет. С другой стороны… – Он многозначительно поднял палец. – Коллега?

Нэуто важно кивнул, принимая эстафету.

– Если дерево видно и дождя нет, то он начнется в ближайшие часы.

Старшие центурионы с минуту стояли в торжественном молчании, не сводя глаз с трибуна. Ближе к вечеру они признались своим офицерам, что Ленат вполне добродушно отнесся к розыгрышу.

– Ага. Если я вижу дерево, то… я правильно понял?.. то дождь скоро начнется?

Фронтиний расцвел в счастливой улыбке.

– В точку. Но смотри, пользуйся новым знанием мудро, ведь многие с радостью прикончат ближнего своего, лишь бы завладеть такими навыками. Взять, к примеру, нас…

– У вас обоих на руках солдаты, которые уже битый час без присмотра шляются по лагерю. Долго еще собираетесь человеку голову морочить?

Примипилы поняли намек, покинули палатку и, обменявшись дружеским кивком, разошлись по своим подразделениям. Скавр тем временем склонил голову набок, словно ждал чего-то, и действительно, не прошло и нескольких секунд, как раздался начальственный крик, когда кто-то из старших центурионов наткнулся на солдата, занятого чем-то неуставным.

– Ну вот и славно, все опять вернулось в свою колею… Еще чашу вина, трибун Ленат?

Молодой офицер на секунду замер, заподозрив очередной розыгрыш, затем расслабился и, благодарно кивнув, вновь откинулся на стуле.

– Здешние офицеры все-таки отличаются от моих. Скажем, вот эти примипилы вечно глядят на меня искоса, будто намекая, что я тут лишний. – Горечь в его словах привлекла внимание Скавра, и он отложил свиток. Ленат мрачным, отрешенным взглядом смотрел на горизонт. – Они до того уверены в своей правоте, до того мало мне помогают…

Скавр зашел в командирскую палатку и минутой позже появился вновь, на этот раз с непочатой баклагой вина и двумя чашами, куда плеснул щедрой рукой.

– Возьми, поможет. Трудно поверить, но это настоящее фалернское. Вроде бы сумело без потерь перенести долгий путь досюда. – Он отпил и приподнял бровь в молчаливом одобрении. – Так что там с примипилами, ты говоришь?..

Ленат смущенно поерзал на стуле и отхлебнул изрядный глоток.

– Я не плакса, ты пойми. Отец позаботился. Научил, как постоять за себя, на случай если доведется попасть в переделку. Но эти легионеры… Как я ни пытаюсь привить им субординацию, а воз и ныне там, прямо руки опускаются. – Скавр молча наблюдал за ним, не отрывая чашу от губ, подмечая все оттенки душевного состояния. – Взять, к примеру, давешний штурм становища. У меня был приказ атаковать с севера силами всей моей когорты. Жизненно важная роль! Сам легат Эквитий так сказал. Я совершенно недвусмысленно дал понять моим офицерам, что мы должны выложиться на все сто. Но когда до цели было рукой подать, мой примипил вдруг принялся юлить, изобретать отговорки, отчего мы не можем идти на штурм прямо сейчас, мол, надо отложить… И тут появляется Лициний! Можно сказать, почти что открыто обвиняет меня в измене…

Скавр поморщился.

– Гай Манилий Лициний обладает весьма откровенной манерой излагать собственную точку зрения.

Ленат горячо закивал.

– Вот-вот, и я о том же. Хуже того, примипил Кануций сразу подхватил нить и давай поддакивать Лицинию, дескать, я-то хоть сейчас в бой, зато мой командир Ленат только и делает, что затягивает с приказом. Стою я там как дурак, честное слово! Чем крыть, непонятно… Вот Лициний возьми и реши, что я не гожусь в командиры. В результате я угодил сюда…

– …под начало социально нижестоящего офицера, да еще, вероятно, с клеймом труса до самого конца бесславной и короткой карьеры?

Лената передернуло от таких слов, хотя тон Скавра был совершенно будничным.

– Именно. И я хочу еще раз извиниться за свое поведение при нашем первом знакомстве. Прямо затмение нашло… Наверное, от жалости к себе я ничего не замечал кругом… – Ленат отхлебнул фалернского. – Прости, коллега, я изрядно напортачил, да еще неоднократно, но ни в коем случае не хотел оскорбить ни твой чин, ни твою честь римского гражданина и офицера.

Скавр улыбнулся.

– Не горюй так, трибун. За твоим примипилом и впрямь кое-что водится, но его легко поставить на место. К тому же в ближайшие дни у тебя будет предостаточно шансов доказать, что в твоем сердце есть огонь. Что же касается Фронтиния и Нэуто, то их чувство юмора несколько отличается от привычного тебе. Надо всего лишь продемонстрировать, что ты настоящий командир, и они не замедлят встать на твою сторону… Ну, еще по глоточку? А то такое впечатление, будто чаши сами себя опустошают. Давай выпьем за долгую жизнь и славную победу, а потом мне надо будет пообщаться с князем Мартосом. Я обещал прочитать ему те письма, что он захватил при набеге на шатер Кальга, так что сейчас самое время сдержать слово.

Глава 7

Позднее тем же вечером, когда было покончено с ужином, а солдаты всех трех когорт занялись привычной заботой об амуниции и заточкой оружия, трибуны и примипилы сборного отряда собрались в палатке Скавра для обсуждения плана завтрашнего похода. Декурион Феликс, командир приданных петрианских турм, тоже получил приказ прибыть на совещание, что он и сделал, да еще прихватил с собой Марка и дуплекария Силия, несмотря на кислый взгляд, который подарил ему примипил Кануций. Скавр начал с того, что обратился к схематической карте местности.

– Приступим. Мне доводилось бывать в Динпаладире, вот почему я попробовал набросать карту, чтобы было ясно, чего следует ожидать на пути. Князь Мартос помогал по мере сил, но он ведь воин, а не географ, так что, боюсь, наши знания о предстоящем маршруте более чем приблизительны.

– Трибун? – Дуплекарий Силий шагнул вперед и неловко отсалютовал, страшно стесняясь вопросительно-недоуменных взглядов, которыми его окинули старшие офицеры.

– Да, дуплекарий?

– Прошу прощения, трибун, но я вдоль и поперек изъездил здешние холмы еще юнцом. В те годы, когда тылы Северного вала охранялись, наша Петриана направляла туда дозорные разъезды. Конечно, основное внимание мы уделяли скорее западной стороне, чтобы сельговы не наглели, однако при удобном случае не забывали заглянуть и в тутошние края. Даже когда было приказано отступить к старой границе, мы все равно не бросали патрулирование, не то местные племена приняли бы нашу тактику за признак слабости. В общем, если можно, я сумел бы добавить новые детали к этой карте…

Скавр одобрительно кивнул, передавая дуплекарию кусок древесного угля. Кавалерист на пару секунд замер над пергаментом, оглядывая готовый рисунок, затем принялся за работу, уверенной рукой вычерчивая новые линии.

– Вот так течет река Туидий, здесь она впадает в море, а брод для пехоты находится здесь… а вот тут и тут – брод только для конницы…

Прищурившись, Скавр впитывал в себя дополнительные детали, сразу давая им оценку:

– Получается, если не разбивать наши силы, реку можно форсировать лишь в одном месте?

Силий кивнул.

– Да, трибун. Или же придется строить мост, если у нас есть время.

Угрюмо усмехнувшись, Скавр помотал головой.

– Боюсь, у нас нет ни времени, ни саперов. Коли у ставленников Кальга в бывшей вотадинской столице найдется хоть капелька мозгов, они наверняка уже разместили дозорные посты возле брода, и фактор внезапности будет утерян еще до того, как мы пересечем реку.

Силий вскинул ладонь.

– Вовсе не обязательно, трибун. Как я и говорил, в двух местах переправа доступна для кавалерии. Правда, даже лошадям придется плыть, но вот я, к примеру, проделывал это неоднократно.

– И каковы шансы, что после форсирования реки наша конница останется незамеченной на том берегу?

Силий покивал с мудрым видом.

– В самую точку. – Он вновь принялся что-то наносить на карту; из-под его руки выходили значки холмов, которые занимали северо-восточный угол территории между речным руслом и столицей вотадинов. – Вражеские дозорные скорее всего будут сидеть тут… – Он показал на возвышенность к северу от брода для пехоты, – зато мы переправим конницу вот здесь, в десяти милях к западу, где холмы перекроют им обзор. А если потом еще и в обход двинемся, то вообще нагрянем как снег на голову.

– Ну а если сельговы додумались следить и за этим бродом?

Силий скорчил гримасу.

– В худшем случае, перебьют нас прямо в воде. Думаю, хватит горстки опытных лучников.

В воздухе повисла минутная тишина, которую затем прервало негромкое постукивание по карте: Скавр пальцем привлекал внимание к точке, которую показал Силий.

– Что ж, дуплекарий, спасибо. Ты заработал себе временное повышение до декуриона. А если сумеешь переправить конницу через Туидий незаметно, и тем самым сохранишь для нас фактор внезапности, я замолвлю словечко перед трибуном Лицинием, чтобы он утвердил тебя в этом чине раз и навсегда.

Силий выпрямился и молодцевато отдал честь.

– Благодарю за доверие! Сегодня вечером наберу добровольцев и займусь подготовкой. Послезавтрашним утром будем уже обсушиваться на том берегу, а к полудню обеспечим отряду свободный проход на север. Думаю, пехоте этого времени хватит на форсирование брода.

Скавр кивнул, окончательно принимая решение.

– В таком случае за дело, декурион. Ну а сейчас, коллеги, давайте узнаем, в каком состоянии находятся наши когорты после сегодняшних событий…

За стеной палатки Феликс с Марком горячо жали руку Силия, а тот лишь головой крутил, сам не веря случившемуся.

– Это ж надо! Столько ждал и гадал, выгорит ли повышение, а тут на тебе! Командир, которого я знаю без году неделя, делает мне такой подарок!

Марк лукаво улыбнулся, хлопая счастливого Силия по плечу.

– Как ты и сам уже понял, трибун Скавр не медлит, когда видит разумный план. С другой стороны, мы до сих пор по эту сторону реки и даже не начинали разбираться с дозорными сельговов.

Силий кивнул.

– Ты прав. Расслабляться ни к чему. Ладно, мне нужно человек тридцать. Как, центурион, поможешь найти таких смельчаков? Которые воды не боятся?

Арминий, к этому моменту более-менее пришедший в себя после того, как утром его лоб познакомился с копытом Колосса, сидел у костра в расположении Девятой центурии и задумчиво глядел на горящие угли. Коль скоро приказом Скавра – «Добровольцев сегодня не трогать, пусть отоспятся!» – германец был освобожден от обычных повинностей типа ночных караулов и так далее, он в компании Марка, Кадира и Шрамолицего вернулся в центурию, где из всех работ оставалось только подготовить лошадей к завтрашней вылазке. Сейчас, когда большинство солдат уже мирно похрапывали, завернувшись в свои плащи-сагумы, Арминий вдруг обнаружил, что не может заснуть, и сидел в мягких отблесках огня за компанию со знаменосцем Девятой. Сигнифер Морбан тоже отчего-то находился в лирическом настроении, и германец, доселе знавший этого кряжистого солдата лишь как вечного балагура, молча внимал его скорбям.

– Мне было лет шестнадцать, когда я вступил в легионеры, зато в следующем месяце стукнет уже сорок. Тебе-то, думаю, это мало что говорит: вы, варвары, обычно не доживаете до такого возраста…

Арминий вздернул бровь, однако не стал встревать с комментариями.

– …но для меня это все равно что полсотни. В общем, в следующем году выходит у меня двадцать пять лет службы. Нет, понятное дело, прямо сразу меня не вышвырнут. Как ни крути, а за последние полгода погибло слишком много славных рубак, так что мне бояться пока нечего. А с другой стороны, сигнифер с четвертьвековым стажем – это, понимаешь, помеха чужой карьере. Как говорится, пора и честь знать. Словом, вот пришлют пополнение, и меня вежливо попросят в сторонку: иди, мол, дядя, ты себе отдых заработал. Забирай свою военную пенсию – и вали на все четыре, дай другим знамя поносить. Мое знамя! Вот в чем беда-то…

Арминий кивнул; ничего нельзя было прочитать в его лице, лишь угловатые линии да густые тени плясали в сполохах огня.

– Понимаю. Тебе уже в затылок дышат. Рано или поздно придется сворачивать с дорожки…

Морбан мрачно покивал.

– И знаешь, германец – но чтоб только между нами! – мне, в общем-то, плевать. Не то что лет десять назад. Нынче и утренник аж до костей пробирает, солнце в полдень слишком палит, разучился пить неделями напролет, а уж про ноги я вообще молчу: то коленки не гнутся, то язвы какие-то… Предложили бы махнуть мою должность на местечко в ближайшем викусе, я б и секунды не раздумывал. Открыл бы себе таверну, а уж от клиентуры отбоя не будет. Разве что…

Он на миг умолк, и Арминий не удержался:

– …есть опасность, что ты сам весь погреб выпьешь?

Искра веселья, которую он рассчитывал увидеть, обернулась вспышкой возмущения.

– Дурак ты синеносый! Я про мальчишку!

Арминий вновь кивнул, отлично понимая, какое направление сейчас примет беседа.

– Я-то рассчитывал, что за Волчонком станет присматривать Антенох. Научит его читать и писать, ну и про щит с мечом, понятное дело, не забудет. Из Антеноха вот такой бы учитель получился, не то что я… При правильном воспитании, знаешь, каких высот можно достичь? То-то же… Ну да что теперь говорить… Нет больше Антеноха…

Германец взял в руку прут и принялся ворошить им угли слабеющего костра.

– Ты думаешь, в парнишке есть задатки стать ученым грамотеем? Не довелось мне познакомиться с его отцом, но, говорят, знатный был рубака. Вроде погиб в начале нынешнего года, в какой-то славной битве?

Лицо Морбана исказила гримаса скорби пополам с раскаянием.

– Потерял жизнь ни за что, вырвали у меня сына… Быть бы ему поменьше знатным рубакой, а побольше простым солдатом, сидел бы теперь с нами, грелся у костра…

Арминий покачал головой. Его губы тронула слабая улыбка:

– Но текла-то в нем твоя кровь, сигнифер. Он скорее рукой бы пожертвовал, чем позволил себе выйти из битвы. Воин создан для сражений, нравится это нам или нет. И твой внук был рожден не для писанины, во всяком случае, этого я в нем не вижу. Пройдет еще несколько лет, и он станет копией своего отца… при правильной подготовке, конечно.

Морбан фыркнул.

– Кто ж его будет готовить? Два Клинка слишком занят, ему центурией командовать надобно, да еще он, похоже, хочет голову сложить поскорее… Вот и получается, что мне не на кого оставить внука, как подопрет к пенсии…

С этими словами он подарил германцу выразительный взгляд, мол, гляди какие дела, и Арминий невесело улыбнулся в ответ.

– Не надо хитрить, Морбан, я твою игру насквозь вижу. Хочешь меня разжалобить, чтобы я вызвался тебе помочь, а вернее, снять ответственность за воспитание мальчишки. Но он твой внук, нельзя вот так запросто взять и отдать его в чужие руки. Впрочем, – он вскинул ладонь, останавливая возмущенный протест, – у меня есть что тебе предложить. Если ты, конечно, готов слушать.

Морбан склонил голову набок.

– Твоему сотнику я обязан жизнью. Он спас меня в сегодняшней мясорубке, пока я валялся без памяти по милости вон того четырехногого чудища. Центурион соскочил с седла, набросился на полдюжины человек сразу, а в руках всего-то было по мечу. Встал надо мной, не дал сдохнуть позорнейшей смертью, и за это я его тысячекратный должник… Так вот, сигнифер, я к подобной ответственности подхожу серьезно и, если понадобится, исполню свой долг любой ценой. У меня уже был разговор со Скавром, и до тех пор, пока мой хозяин командует вашей когортой, я буду приглядывать за центурионом Корвом, беречь его от беды. Однако я смертен – как и ты. Со временем и моя рука устанет держать меч. Мне потребуется ученик, которому я мог бы передать свое воинское искусство, навыки сражения, что с оружием, что врукопашную. Мне нужен паренек, который, возмужав, примет на себя мою нынешнюю обязанность беречь покой человека, который сейчас спит вон в той палатке. Твой внук и будет этим учеником, а под моим приглядом он и родного отца превзойдет в науке боя.

Морбан открыл было рот, но Арминий не дал ему и слова вставить.

– Твоя же роль во всем этом деле будет простенькой, но важной. Ты должен обеспечивать внука денежным довольствием, чтобы его амуниция отвечала всем требованиям, – а для этого надо держать себя в руках, чтобы не просадить всю пенсию в кости или на пойло. А если не сможешь выполнять это условие, придется тебе смириться с мыслью, что пусть твой внук и отважен не меньше родного отца, долгой жизни ему не видать, раз уж никто не научил его не поддаваться зову крови даже в пылу самой отчаянной битвы. Как оно и случилось – ты уж извини за откровенность – с твоим сыном, храни Митра его душу.

Первые минуты знаменосец не проронил ни звука, лишь смотрел германцу в лицо, но тот был непроницаем, как скала. Когда же наконец Морбан ответил, голос его дрожал от душевного волнения.

– Но ты обещаешь взять мальчишку под свое крыло? Обещаешь учить сражаться да приглядывать за ним, пока он не научится сам стоять за себя?

Арминий кивнул, столь же торжественный и серьезный, как и человек напротив.

– До тех пор, пока Скавр командует этими людьми, – да. Если же ему прикажут передать вашу когорту кому-то другому, тогда эта обязанность ляжет на кого-то еще. Но вплоть до того дня я приложу все силы, чтобы заменить твоему внуку отца.

Раненый гвардеец, мирно храпевший в темноте лазарета, вдруг очнулся и долю секунды не мог понять, что же выбило его из сновидения. Затем чья-то широченная ладонь пережала ему дыхательное горло, не дав и шанса позвать на помощь, даже если бы такая мысль и успела прийти преторианцу в голову. К нему склонилась темная фигура и зашептала на ухо слова, чей смысл был ничуть не мягче тона:

– Слишком много болтаешь, падаль. Жить надоело?

Гвардеец хотел помотать головой, утопая в панике пополам с непониманием, и даже потянулся было встать с постели, несмотря на резкую боль в простреленном бедре. Хуже того, загадочный мститель сунул руку ему под тунику и сдавил гонады, заставив выгнуться от боли. Последовала долгая пауза, раз уж преторианец не мог говорить, а нежданный гость просто ждал, когда начнутся спазмы. У лежавшего уже кружилась голова от нехватки воздуха, когда здоровяк заговорил вновь. На сей раз угроза в его голосе прозвучала совсем отчетливо:

– Хочешь, раздавлю их, как спелые сливы? А, гвардеец? Нет? Ну тогда лежи смирно, и я дам тебе подышать. Пикнешь – сдохнешь. Все понял?

Хватка на горле слегка ослабла, позволив сделать судорожный глоток воздуха.

– Не дергайся, и я расскажу тебе про мою маленькую досаду и о том, как ты поможешь с ней разобраться. Итак, сегодня к тебе наведывался твой центурион. Ты, конечно, решил, что я спал, но знаешь, на таких, как ты, у меня издавна уши навострены. Так вот, пока я делал вид, что дрыхну, до меня донеслось, что наша докторша якобы «что надо для забав». Что меня несколько огорчило, раз уж у них с моим сотником-побратимом кое-что наметилось. Мало того, ты и моего центуриона поименовать успел, дескать, некий Корв. И что же я узнаю дальше? Наша-то докторша, говорят, пропала куда-то, и нескольких часов не прошло. А в последний раз ее видели в компании твоего Рапакса, в седле, когда они выехали через северные ворота. Отсюда единственно доступный мне вывод: он ее похитил и хочет, чтобы она вывела его на Корва. Следишь за мыслью?

Преторианец осторожно кивнул. Глаза привыкли к тени, в которой прятался таинственный владелец тонкого слуха, и гвардеец обнаружил, что смотрит на жесткие черты соседа по палате, здоровяка-ауксилия.

– Отвечай: куда он ее повез?

Если бы хватило смелости, раненый рассмеялся бы тунгру в лицо. Впрочем, он все же позволил себе легкую ухмылку.

– Понятия не имею. Надо думать, куда-то на север, искать местечко, где удастся застать Корва врасплох. Хищник скорее всего прикажет кому-то из отряда отодрать девку, та примется визжать, вот Корв и прибежит – бешеный и потому ничего не замечающий. А может, центурион и сам решит ее оприходовать. У него знаешь какая в этом практика, особенно в последнее время…

Тунгр брезгливо прервал:

– А кто с ним приходил, с этим твоим Хищником?

Тут уже преторианец не выдержал и злорадно оскалился:

– Некто, чья власть тебе и не снилась. Центурион-фрументарий. Слыхал про таких? Да он тебя…

Тунгр ухмыльнулся в ответ, поигрывая пальцами на глотке гвардейца.

– Слыхал, как не слыхать… Ладно, хорош трепаться.

Он сомкнул кулак, с легкостью раздавив кадык и одновременно вжав преторианца в тюфяк. Подождал, пока умиравший корчился, силясь сбросить душившую его руку.

– Эх, слишком легкая смерть тебе досталась. Твоему центуриону так не посчастливится, когда я до него доберусь…

Трибун Павл не привык, чтобы его решения подвергались сомнению нижними чинами, а потому прямо-таки растерялся, когда у его стола вдруг возник какой-то центурион из ауксилиев и начал чуть ли не диктовать требования. Тем временем, выпалив что хотел, бородатый сотник поедал сейчас глазами стену за спиной Павла и ждал, что ответит командир. Тот выдержал долгую, точно рассчитанную паузу, чтобы дать наглецу прочувствовать весь масштаб нарушения субординации.

– Центурион… э-э…

– Дубн!

– Центурион Дубн Первой тунгрийской когорты ауксилиев. Если я правильно понял, ты хочешь, чтобы я выделил тебе целую сотню людей, которых ты поведешь куда-то там на север?

– Так точно, трибун!

– Ни много ни мало, а в погоню за центурионами Рапаксом и Эксцингом, которые, по твоим словам, похитили докторшу из нашего форта, ошибочно решив, что ее будущий супруг является беглым преступником, скрывающимся от имперского правосудия?

– Так точно, трибун!

– Причем первый из упомянутых центурионов, вынужден я заметить, относится к преторианской гвардии, а второй – к службе фрументариев.

– Так точно, трибун!

Павл помолчал, не опуская изумленно вздернутых бровей.

– Сотник, да ты спятил? У меня всего-то пять боевых центурий для охраны этого форпоста от пес знает какого числа местных бригантов-мятежников, которые, может статься, прямо сейчас готовят штурм. Я что, должен тебе напомнить о судьбе гарнизона Белой Крепости? А ведь у них было куда больше людей… С чего ты вообще взял, что я дам солдат для охоты на тех, в чьей власти отправить любого из нас на пытки и казнь при малейшем подозрении на измену?

– Трибун! Они выкрали докторшу, к тому же…

– Пусть так, но я ничего не могу поделать, раз уж эти двое обладают правом преследовать врагов империи любыми средствами. Ничего не могу поделать. Понятно?

Центурион открыто встретил его взгляд и уже не отводил глаза.

– Так точно, трибун! Зато я могу. Поэтому прошу выделить мне людей, и я сделаю так, что этой парочки будто и не было на свете.

Павл ощетинился. В его голосе прорезались нотки страха и гнева, словно он не верил собственным ушам.

– Ах вот как ты собрался решить головоломку? А если план не выгорит? Если «эта парочка» ухитрится обвести тебя вокруг пальца? И обнаружит мое участие? Во имя Гадеса, с какой стати должен я идти на подобный риск?

Черты сотника не дрогнули, однако в глазах запылал жгучий огонь, когда он подался вперед, неосознанно бросая настоящий вызов старшему по званию.

– А с такой стати, трибун, что и твой легат, и командиры когорт Лициний со Скавром – все они верят в центуриона Корва. Если же эта парочка, выдающая себя за офицеров, – гадливо процедил он, – совершит-таки свою черную работу, твои люди погибнут вместе с Корвом. Так что если не желаешь им подобной участи, дай мне солдат и просто отвернись. Остальное я сделаю сам.

Павл откинулся на спинку стула и принялся размышлять. Впереди еще годы службы, и командир легиона в компании двух трибунов с завидной репутацией вполне могут оказаться полезными союзниками…

И тут – далеко не в первый раз после памятной беседы с преторианцем и фрументарием – в голове Павла всплыло имя самого давнишнего и верного на свете друга, который сейчас вместе с Петрианой находился к северу от Вала, даже не подозревая, какая беда на него надвигается.

– Допустим на секундочку, что я все же дам тебе пехотинцев. То, что ты направишься на север охотиться на тех двоих, я уже понял. Но как именно ты это проделаешь?

Бритт чуть ли не снисходительно усмехнулся, и в глазах его хищно заострившегося лица замерцали искры полнейшей уверенности.

– Так ведь я следопыт, трибун. Выслеживать и убивать зверя обучен сызмальства, перенял эту науку от родного отца и его людей. Тех самых людей, которые прямо сейчас к югу от нас охотятся на любого латинянина, который по своему скудоумию отправился разъезжать по нашим землям без должного числа копейщиков. К тому же я точно знаю, кого два этих зверя разыскивают. Вот я их и выслежу. А когда найду, уничтожу.

– Ну а моя роль во всей этой истории? Могу я на тебя положиться, что ты ничего выболтаешь о моем участии?

Что-то изменилось в усмешке центуриона; в чертах лица почудилось едва ли не презрение.

– О да, трибун. Приму все меры, чтобы твое имя не всплыло. Никто и не догадается, на чьей ты стороне…

Чей-то пронзительный визг выбил Марка из сна, и он оказался на ногах, сам толком не успев осознать, что делает. Выхватив гладиус из ножен, он выскочил на утренний холод, готовый драться, хотя бы и босиком. Дюжина солдат его Девятой центурии обернулись на шорох туники, задевшей грубую холстину палатки, и недоумение при виде обнаженного оружия в руках командира быстро сменилось весельем. Приглядевшись, Марк увидел за их спинами Арминия, стоявшего с учебным рудием[17] напротив паренька, который угрожал ему игрушечным мечом.

– Не визжать надо, когда атакуешь, – поучал его великан-германец, – а реветь. Реветь так, будто у тебя между ног два волосатых кочана капусты. И что ты меня щекочешь своей зубочисткой? Ты же должен врагу кишки выпустить, вот и налегай всем весом, когда делаешь выпад!

Марк направился к воинственной парочке; солдаты-зеваки расступились в стороны, образуя проход.

– Ты взял Волчонка в ученики?

– Да вот, договорился с Морбаном, что мальчишку надобно выучить на бойца, если мы хотим сделать из него солдата. По часу в день буду отводить на его уроки. Ну а насчет сидеть верхом – это не ко мне.

У сотника дрогнули уголки губ.

– Что ж, идея неплохая. Годика через два-три как раз подойдет его возраст для поступления на службу, так что подготовка не помешает. Но как быть с моей амуницией, а? Ухаживать за ней и так времени едва хватает…

Волчонок обернулся на слова Марка и ткнул мечом в сторону палатки, в которой чистил военное снаряжение центуриона. Звонкий голос подростка прозвучал гордо и уверенно:

– Уже все готово, командир. Ремни протерты и смазаны, доспехи начищены, меч и шлем сияют!

Арминий хлопнул мальчишку по плечу:

– Обожди-ка тут.

Он знаком попросил Марка пройти с ним к той палатке. Оказавшись внутри, центурион с минуту постоял в молчании, любуясь увиденным.

– Гм, неплохо. Он что, полночи потратил на полировку?

Арминий кивнул.

– Я с ним посидел, объяснил, что и как делать, но всю работу он выполнил сам. Стоило только разок заикнуться об уроках боя, как он был готов хоть подошвы языком вылизывать.

Марк повернулся к германцу и посерьезнел.

– Ты понимаешь, во что ввязался? Парнишке недостает отца, а из Морбана – с его-то повадками – опекун и вовсе никудышный.

Арминий кивнул, неловкой усмешкой признавая правоту центуриона.

– Да знаю я. Просто пообещал твоему сигниферу, что буду играть эту роль до тех пор, пока Скавр командует вашей когортой. И при условии, кстати, что Морбан будет регулярно выделять часть своего денежного довольствия, чтобы мальчишка был снаряжен и одет как полагается.

Марк фыркнул.

– Ага. И Морбан, не моргнув глазом, с жаром заверил, что выполнит и это, и все остальное… Ты вот что, просто стой с ним рядом при всякой выдаче денег, не то он живо все спустит на прокисшее пиво, пару усталых шлюх и чужую удачу при игре в кости, не то Волчонку и монетки не видать. Ладно, как бы то ни было, спасибо тебе.

Германец вновь кивнул, тихонько улыбаясь.

– Парню надобен отцовский пригляд. Да и тебе на парадах будет в чем покрасоваться. А то порой видок у тебя – только казарменные сортиры вычищать…

Фелиция очнулась из тяжелого забытья и тут же увидела перед собой остролицего фрументария, который лежал рядом на боку и, судя по всему, пялился на нее во все глаза. Увидев, что Фелиция открыла веки, он бодро вскочил и с веселым смешком развел руки в стороны.

– Ну, что я говорил! Если не отрываясь смотреть спящему в лицо, он просыпается!

Обратившись к пленнице, он галантно простер руку.

– С добрым утром, моя радость, пора вставать, нас ждут важные дела и долгий путь в седле. А нежиться в кроватке будем в другой разик.

Врач поднялась с травы, словно и не заметила протянутую ладонь. Осматриваясь, она отметила про себя, что в крошечном лагере царит деловитая суета. Гвардейцы сворачивали палатки и вьючили лошадей, почти не уделяя Фелиции внимания, разве что редкий, мимолетный взгляд. Подошел офицер-преторианец, держа в руке краюху грубого хлеба с ломтем сушеного мяса. Его рот растянулся в насмешке, когда врач знаком дала понять, что ничего не хочет. Вместо ответа он просто схватил ее за руку и, вложив в ладонь принесенную еду, даже завернул девушке пальцы.

– Не сейчас, так потом. Имей в виду, до темноты и куска не получишь. Некогда нам, кавалера твоего ищем… Это ж надо, фифа какая, от простой солдатской пищи нос воротит! Или, может, у тебя под юбкой что-то вкусненькое припрятано, а?

Один из солдат повернул голову и, возясь с какой-то неподатливой пряжкой, грязно ухмыльнулся перепуганной Фелиции. Его туника под кожаным нагрудником отличалась цветом от одежды остальных членов отряда, к тому же панцирные пластины были сделаны из железа, в то время как гвардейцы носили доспехи с перекрывающимися бронзовыми чешуйками.

– Центурион! А давай я обыщу! Только скажи, я ей подол-то задеру, ахнуть не успеет!

Хищник развернулся на месте, упер кулаки в бедра и сочувственно покачал головой.

– Нет, рядовой Максим, советую тебе и руки, и мысли держать подальше от этой штучки. Если, конечно, не хочешь встретить собственную кончину много раньше, чем рассчитывал.

И с этими словами он уставился на солдата, пока тот не отвел взгляд, после чего повысил голос, обращаясь ко всем, кто хлопотал на расчищенной полянке:

– Повторять не буду, так что слушайте внимательно. Эту дамочку не трогать, пока я сам не скажу, что пришло ее время. А уж там… Как только ее ухажер окажется рядом, мне понадобится ее визг. Понятно, нет? Дикий, поросячий визг. А не глухие стоны полумертвой дуры, которую уже оприходовали с полдюжины раз. Кто считает по-другому, пусть только ткнет в нее пальцем, и этот палец я отсеку по плечо. Советую учесть. Понятное дело, как только Марк Валерий Аквила начнет остывать, вы сможете хоть пустить ее по кругу, хоть разыграть по жребию, мне все равно. Но до тех пор… В общем, я вас предупредил.

Фелиция поежилась, плотнее закутываясь в накинутое одеяло, под которым спала. Из правого кулака повалились куски раздавленного хлеба с мясом, когда она вспомнила, с какой непринужденностью Хищник перерезал глотку ее санитару минувшим днем. Бедро ощущало тяжесть ножа, который давеча подарил Дубн, и девушка мысленно поклялась, что не дастся живой. Пусть этот центурион-преторианец не рассчитывает на ее покорность…

После утреннего приема пищи бойцы эскадронов оседлали коней и выдвинулись на север, следуя развернутым строем параллельно дороге, по которой за ними пойдет пехота. Двигаться предстояло вдоль восточного побережья вплоть до впадения Туидия в море. Что же касается добровольцев дуплекария Силия, то он уже обсудил с декурионом Феликсом план действий на сегодня. Оба пришли к выводу, что его турме лучше всего не сходить с проложенного пути: во-первых, так быстрее, а во-вторых, неопытные новички не сломают себе шею на болотистой, испещренной рытвинами и вересковыми зарослями местности, что лежала по обе стороны прямого как стрела тракта.

В бледном утреннем свете бок о бок с Марком скакал Арминий, чьи зеленые глаза простреливали то горизонт, то лежащую впереди мощеную дорогу.

– Вновь я на чудище, из-за которого едва не угодил на тот свет. Да еще на тех же самых скользких булыжниках…

Он с кривой усмешкой потрогал неказистую повязку на голове, и Марк, бросив взгляд искоса, отметил про себя, что вместе с поводьями германец намотал на руку чуть ли не половину лошадиной гривы.

– Просто не повезло вчера. Так бывает. Сегодня все будет хорошо – особенно если ты перестанешь изображать истукана и слегка расслабишься. А то бедный жеребец решил, наверное, что на него взгромоздили мраморную статую.

Германец пренебрежительно фыркнул, но, когда ему показалось, что римлянин не смотрит, попробовал незаметно для Марка принять более непринужденную посадку. Центуриона, который делал вид, что осматривает горизонт, потянуло даже на лестный отзыв, однако хватило лишь мимолетного взгляда на физиономию Арминия, чтобы отбить всякую охоту вновь касаться этой темы. Где-то через милю германец вдруг сам нарушил молчание:

– Вызывали только тех добровольцев, кто умеет плавать. Стало быть, впереди нас ждет какая-то река. Ну а дальше что?

Римлянин вздернул бровь.

– Оказывается, я правильно сделал, что внимательно слушал на офицерском совещании, а не восторгался про себя доселе не виданным блеском моих доспехов. Короче, ситуация такая: Мартос полагает, что на переброску пехоты уйдет не меньше пары суток, если делать марш с обычным темпом, по тридцать миль в день. Дело для них привычное, нужно лишь топать на север, пока не наткнутся на вотадинскую столицу. Что же касается нас, то мы должны обеспечить им скрытность, не дать ставленникам Кальга почуять, что на Копейную крепость надвигается войско. Вот почему тебе вскоре уже не надо будет волноваться из-за скользких булыжников под копытами.

Арминий с минуту молчал, задумчиво наморщив лоб.

– Допустим, мы либо пленим дозорных, либо прикончим их на месте. Также допустим, что мы подкрадемся к крепости незаметно, например, под покровом темноты или, скажем, благодаря ненастной погоде. Но даже если у нас получится удачно перебросить под Динпаладир все три когорты, как, скажи на милость, нам взять крепость штурмом без осадных орудий? Даже если мы обложим ее со всех сторон, это лишь разъярит сельговов. Они вообще озвереют. Набросятся на тех, кто остался из посадских, на все, что еще дышит и шевелится… А ведь мы идем туда как раз спасать мирное население…

Марк подарил ему косой взгляд и слегка улыбнулся, заставив германца ощетиниться при мысли, что кому-то известно больше, чем ему.

– Если ты в курсе, так скажи, а ухмыляться нечего!

Марк и вовсе расцвел, откинулся назад и картинно зевнул.

– Вот если бы ты не тратил время на обучение малолеток, а исправно нес службу в положенном месте, охраняя палатку командира во время офицерского совещания, то тоже был бы в курсе.

Арминий подался вбок, рискуя вывалиться из седла, и пихнул римлянина в плечо, добавив заодно укоризненный взгляд.

– Вот она, людская благодарность! Я как коршун сидел над мальчишкой, чтобы он по первому разряду отполировал тебе амуницию, и что получаю в ответ? Злой ты человек, центурион Корв.

Марк нарочито, как в пантомиме, поглядел вправо, поглядел влево – дескать, нас никто не подслушает? – хотя они на добрых тридцать шагов отстали от группы.

– Не положено, конечно, ну да ладно, возьму грех на душу… – Он поманил германца и чуть ли не на ухо забормотал: – Все, что тебе надо, – это порасспросить, чем вчера занимались Пятая и Девятая центурия, пока Мартос «уговаривал» Харна. Когда узнаешь, что именно солдаты собирали с мертвецов, которых мы перебили, то и получишь ответ на свой вопрос. А теперь давай-ка дадим шенкелей нашим жеребцам, не то тунгрийская пехота, чего доброго, нас обгонит. Даже думать не хочется, какие шуточки они примутся отпускать в наш адрес. Ты когда-нибудь слыхал их куплеты про кавалерию?

– Какого лешего они сидят там как сычи и ничего не делают?

Трибун Лициний с кривой усмешкой обернулся к своему недовольному заместителю.

– Это очень просто, примипил. Варвары отлично знают, что мы не можем торчать у них над душой бесконечно. Во-первых, из-за нехватки провизии. Ты заметил, как скудны на дичь здешние места? А во-вторых, имеется куда более важная задача. Согласно приказу командования, я должен гонять вениконов до тех пор, пока либо не уничтожу, либо охота за ними потеряет всякий смысл. В этом последнем случае я обязан повернуть на юг и присоединиться к войскам, которые подавляют бригантов. Друсту наверняка известно, что у меня нет времени сидеть на месте. Даже если он сам до этого не додумался, проклятый Кальг как пить дать подсказал ему, куда ветер дует. Чем дольше мы тут торчим, наблюдая за шайкой дикарей, которые даже не принимают участия в мятеже, тем сильнее у меня начинают чесаться подошвы.

Примипил понимающе кивнул.

– Значит, уходим на юг?

Лициний задумчиво огладил бороду.

– Получается, так. Вроде бы. Ладно, займись делом, как мы обсуждали. Пора испробовать нашу военную хитрость.

Когда выкликнули добровольца, чтобы тот следил за варварами из укрытия после того, как кавалерийская ала скроется из глаз, держа курс на юг, один из солдат без колебаний вскинул руку. Он вышел из строя, полный уверенности в себе, словно заранее знал, что его многолетний опыт и навыки позволят обвести вениконов вокруг пальца, с каким бы усердием они ни обшаривали холмы в поисках наблюдателей. Представ пред командирскими очами, солдат терпеливо ждал, пока Лициний обходит его кругом. Затем трибун отозвал его в сторону и заговорил негромко, размеренно, словно ему тоже передалось внутреннее спокойствие этого ветерана.

– Рядовой Гай, если не ошибаюсь? Ты, верно, и сам догадываешься, зачем мне нужно оставить тут человека, когда дикари, засевшие в крепости, решат, что наша ала и впрямь подалась на юг. Я не могу позволить себе роскошь сидеть и ждать, пока вениконы соизволят высунуть нос наружу, поэтому вынужден пойти на хитрость, чтобы выманить их из норы. Итак, рядовой Гай, ответь-ка мне: как ты собираешься выполнить свою задачу? Уродец, который заправляет вениконским стадом, наверняка пообещает сказочное вознаграждение за обнаруженного наблюдателя. Надо быть идиотом, чтобы не понимать, что мы обязательно кого-то оставим следить за их передвижениями. Ты, кстати, в курсе, что они сотворили с центурионом Киром?

Гай не без раздражения кивнул, понимая, что трибун его проверяет, пытается отговорить от отчаянной затеи, за которую светит щедрая награда – если, конечно, все-таки удастся выжить после облавы по всем окрестностям и к тому же вовремя доставить нужные сведения кавалерии, притаившейся за холмами.

– Ты слышал, что умирал он долго, разглядывая собственные кишки, пока они остывали в луже крови? И все равно хочешь попытать удачу?

Гай вновь кивнул, на сей раз скорее гордо, нежели раздраженно.

– Тогда говори, как именно ты намерен остаться в живых и при этом не спускать глаз с крепости, когда мы оставим тебя здесь одного?

Солдат несколько секунд молча смотрел командиру в лицо, даже не пытаясь скрыть полнейшей уверенности в собственных силах.

– Трибун, в свое время, еще до воинской службы, я подворовывал скотину. Сидел в схроне и ждал, пока пастухи не отвлекутся. Иногда дело затягивалось на несколько суток, но ни разу меня не засекли. Да хоть сейчас могу показать. Я совью себе гнездо, а когда все будет готово, ты отойдешь шагов на полсотни и попробуешь меня отыскать. И уже тогда сам решишь, могу я выполнить твой приказ или нет. Кстати, мне понадобится помощь брата. Мы служим с ним в одном контубернии.

С этими словами он отправился в свою палатку, взял оттуда лопату и принялся за работу. Через короткое время была готова канава глубиной фута два и длиной как раз под его рост. Его брат был занят поиском и рубкой подходящих веток, которых понадобилось около пары десятков. Свалив их в кучу возле выкопанной щели, брат отошел в сторонку и принялся со всеми наблюдать, как Гай творит свое волшебство. А тот, взяв первую ветку, воткнул ее в стенки поперек канавы на глубине пары дюймов от краев, после чего повторял эту операцию, пока не образовалось нечто вроде реечной крыши. Поверх полученной опоры Гай разложил куски дерна ровно в том же порядке, в котором срезал их с земли. Работая не торопясь, со всей тщательностью, он старательно подгонял зазоры, порой подкладывал щепки между ветками и дерном, чтобы добиться полнейшего сходства с тем, что было раньше. Наконец, он кивнул брату, с предельной осторожностью скользнул в заранее оставленный лаз, после чего стал лежа наблюдать, как брат с не меньшим прилежанием заделывает отверстие, завершая схрон.

Лициний стоял недалеко от места событий и с непроницаемым лицом наблюдал за происходящим. Впрочем, когда солдат будто вполз в землю и оказался прикрыт последними кусками дерна, глаза командира прищурились. Наведя заключительные штрихи, аккуратно расправив стебли травы, брат Гая повернулся к Лицинию и отдал честь, после чего знаком пригласил трибуна сделать контрольную проверку, как и договаривались. Лициний кивнул, отошел в сторону шагов на пятьдесят, развернулся и двинулся на поиски. Понимая, что на таком расстоянии он вряд ли обнаружит признаки схрона, трибун все же очень внимательно ощупывал взглядом землю, и чем ближе подходил к предполагаемому месту нахождения Гая, тем больше его впечатляло демонстрируемое искусство маскировки. Не прошло и минуты, как он оказался на своем прежнем месте, после чего еще побродил немного, недоуменно озираясь по сторонам.

– Ладно, сдаюсь. Где он?

Брат Гая издал пронзительный свист, чтобы его совершенно точно можно было услышать даже закопанному человеку, и, к изумлению командира, земля разверзлась чуть ли не у самых его ног, заставив отскочить назад при внезапном появлении солдата с улыбкой от уха до уха.

– Волосатые ляжки Юпитера! Меня чуть удар не хватил! – Картинно хватаясь за сердце и закатывая глаза, Лициний заглянул в свежеотрытую канаву. – Не увидел бы воочию, не поверил бы… А ты мог бы проделать то же самое, только ночью? Чтобы синеносые не заметили, как ты сам себя закапываешь?

– Да, трибун. Лишь бы луна светила… Никакой разницы не будет.

Лициний обернулся к своему заместителю, который бесстрастно ждал рядом.

– Что ж, отлично. Похоже, разведчик-наблюдатель у нас есть. Приказываю выделить один контуберний – да смотри, чтоб люди были пообстоятельнее! – пусть сегодня же ночью вместе с этим рядовым и его братом выдвигаются в поле… ну и закапывают его, где сами решат. Главное, чтобы оттуда хорошо просматривался форт Три Вершины. Да, и пусть проследят, чтобы он сидел подальше от мест, куда синеносые могут наудачу тыкать копьями. Мы же не хотим, чтобы они свалились на голову нашему Гаю, верно? Так, еще вот что. Размести-ка отделение верховых гонцов на безопасном расстоянии, чтобы они уведомили нас, как только Друст выпустит своих дикарей на свежий воздух. Понятия не имею, куда он возьмется их вести, но готов поставить чашу фалернского против ведра теплой мочи, что во всяком случае не на родные земли…

Дубн окинул кислым взглядом выделенных ему людей, повернулся к центуриону, который привел его в расположение части, и приказал выстроить всех на плацу для лучшего знакомства с новым командиром.

– Это что за команда убогих? Им бы со шлюхами воевать, а не синеносых рубить.

Презрительно вскинув подбородок, гарнизонный центурион посмотрел на жалкие остатки, напоминавшие о некогда полнокровной сотне.

– Это, мой друг, рожки да ножки бывшей Третьей центурии. Нашего гениального трибуна однажды осенило, а не сделать ли вылазку на юг, разведать обстановку на пути в Моряцкий Городок. – Он покачал головой и выразительно вскинул бровь, приглашая коллегу-ауксилия разделить скорбь по поводу неистребимого идиотизма старших офицеров, характерного для любых уголков империи. – В итоге восемь дюжин человек походным маршем отправились в самый очаг мятежа. Вот я бы в Моряцкий Городок и носа не сунул без когорты за спиной. В общем, прошли они на юг миль десять, а потом местные шутники решили, мол, хорошего понемножку – и свалились им на голову всем скопом. Центурион – неплохой офицер, мой приятель, кстати – успел сообразить, что дело швах. Удержал людей, повел даже передние ряды в атаку, но вот задние… Эти оказались не столь боевитыми.

– Так это они и есть?

– В точку. Последнее, что увидели перед тем, как драпануть, так это голову своего же центуриона. Насаженную на пику, по словам ихнего тессерария. В общем, я бы таких только на чистку сортиров ставил, и если ты собрался доверить им собственную жизнь, когда вы окажетесь к северу от Вала… Не знаю, я бы очень крепко подумал, прежде чем полагаться на любого из этой компании. Да взгляни хотя бы на их начальника караула. Один из его людей его же и припечатал, как только они вернулись в крепость.

Дубн кивком поблагодарил и проводил офицера глазами, пока тот не скрылся за углом казармы. Повернувшись к ломаной шеренге, в которой далеко не все могли выдержать его взгляд, он сложил на груди могучие руки и, не скрывая презрения, осмотрел выстроившееся воинство.

– Стало быть, вы и есть знаменитые остатки Третьей центурии? Те, кто бросил своих товарищей в разгар битвы и приплелся в крепость с поджатым хвостом? Или у кого-то из вас другое мнение о самом себе? – Он подождал реакции, считая до десяти и внимательно обшаривая взглядом каждого в поисках любого признака несогласия. – Похоже, возражений нет. Ну-ну. Итак, вы в самом деле подонки из подонков. Трусы, которые не только позорно бежали с поля боя, но и оставили там своего командира, опционов и сорок хороших ребят на расправу синеносым.

Он медленно прошелся перед строем.

– Служи вы в моей когорте, уже давно бросили бы жребий на четверых, которых до смерти забили бы все остальные, – после чего вас тут же отправили бы обратно в сопровождении настоящих солдат, искать нового боя. Так и тянет воскликнуть: эх, должно быть, прокисли наши легионы, коли допускают гниль вроде вас сидеть и преть в казарме, вместо того чтобы прислать какого-нибудь сукиного сына, матерого центурионища, чтобы он повычистил вонючую заразу…

Дубн едва не уперся носом в лиловое от синяков лицо начальника караула.

– К счастью для армии, я и есть тот самый сукин сын. Ваша жизнь начинает принимать интересный оборот, но только не в ту сторону, как вам хотелось бы.

Отвернувшись от тессерария, он вскинул свой суковатый витис на всеобщее обозрение.

– Кое-кто из вас наверняка думает: а-а, это всего лишь ауксилий, у него нет власти над легионерами. И это правда, – Дубн выждал несколько точно рассчитанных мгновений, – но у всякой правды есть изнанка. – Вновь повернувшись лицом к строю, он смачно приложился витисом о собственную мозолистую ладонь, заставив вздрогнуть не одну пару плеч. – Да, офицер из ауксилиев не имеет тех прав, какими обладает тот же чин легионерского разряда. Но вы тоже не легионеры, а позорные трусы, и вот почему я могу делать с вами что угодно. Что. Моей. Душе. Угодно. Ну-ка, посмотрим! Найдется из вас хоть кто-то, готовый выйти против меня один на один? Если он сумеет сбить меня с ног, я просто уйду, а вы тут делайте что хотите. Ну, неужто никого нет? Неужто никто не хочет надрать мне задницу? Ладно, пусть так. Тогда выходите по двое! Годится любая пара! Мне нужны двое, кто считает, что в силах меня сбить! Я жду!

Солдаты стояли молча, кто-то поеживался под презрительным взглядом, однако ни одна душа не решилась выйти вперед. Дубн бичевал их своим гневом пополам с отвращением, а затем просто усмехнулся.

– Что, так никого и не выискалось? Ладно, имейте в виду: мое предложение остается в силе. Если двое сумеют уложить меня на лопатки, я оставлю вас всех в покое. И кстати, на случай, если среди вас затесался умник, затеявший подобраться ко мне со спины. Да, я сдержу свое слово даже в этом случае. Но учтите, советую сразу бить всерьез, потому что если я останусь на ногах, то в ответ сломаю этому ловкачу руку. Или даже обе, смотря в каком буду настроении… А сейчас, хорьки трусливые, я начинаю отсчет до пяти сотен. За это время вы должны привести себя в полную боевую готовность и выстроиться здесь же, на плацу, чтобы маршировать на север. Доспехи в полном комплекте, щиты, копья, мечи и личное барахло – чтоб все было на месте, как полагается. Те, кто смотрит за обозом, не жуйте сопли, потому что еще через пять сотен секунд все вещевое снаряжение центурии – типа палаток и так далее – должно быть погружено на подводы и закреплено по-походному. Кто не появится на плацу вовремя, познакомится с моим витисом. Бегом!

После дневного приема пищи эскадрон добровольцев повернул на восток, сойдя с тракта. Сейчас они двигались к побережью вдоль неглубокой лощины, что тянулась на северо-запад на долгие мили, теряясь в зыбком мареве речной поймы. Дуплекарий Силий поглядел на отлогий склон, счастливо улыбнулся, обернул лицо к Марку и показал ему раскрытую ладонь.

– Ну вот, центурион, мы и добрались. Тут все мне знакомо, как собственные пять пальцев. Уж сколько раз объезжал здешние холмы в былые годы, и сосчитать трудно! Тракт тоже доходит до места, где Туидий впадает в море, но мы поскачем на восток, по вот этой симпатичной лощине, а булыжники пускай пешеногие мулы топчут… – он осекся, метнул быстрый взгляд на центуриона, которые слушал его с кривой улыбкой, – …коли можно так выразиться. В общем, пехота доберется по тракту практически до речной дельты, а выйдут они туда ближе к вечеру, причем лагерь разобьют вне пределов видимости со стороны брода. Завтрашним утром примут курс к западу, выйдут на брод и, думаю, ближе к полудню форсируют реку, после чего их ждет восхождение на холмистое взгорье на том берегу. Все эти марши и маневры требуют времени, которого с избытком хватит, чтобы уведомить Динпаладир о нашем приближении… после чего можно распрощаться с надеждой на внезапность. – Он вскинул бровь, заглядывая Марку в лицо. По глазам Силия было видно, что его разбирает охотничий азарт. – Отсюда и будем танцевать. Любой, кто остался в дозоре на случай появления римского войска, должен следить за трактом, раз уж наша пехота именно так и привыкла передвигаться. А вот мы, в отличие от пехотинцев, можем тихонько прокрасться по лощине до самого конца, там форсировать реку вплавь под завесой раннего утреннего тумана, вновь повернуть на восток – и вычистить холмы на той стороне. Эти олухи нас и не почуют. А коли сумеем разобраться с дозорными прежде, чем они засекут нашу пехоту, когорты застанут Копейную крепость врасплох. Так что твой невероятный план по захвату цитадели без массового кровопролития, глядишь, и сработает. А, сотник?

Ближе к сумеркам приданные Дубну легионеры, измученные форсированным маршем, держались на ногах только, пожалуй, благодаря страху перед свалившимся им на голову центурионом-палачом. А тот без малейшего признака усталости вышагивал рядом с колонной с первой же минуты, как отряд вышел за ворота Шумной Лощины, – и это при том, что, как поговаривали, он лишь сегодня утром сам себя выписал из лазарета с незажившей колотой раной бедра.

– Что, не нравится топать по тракту? – Голос Дубна летел над головами столь же ровно и непринужденно, будто он шел сейчас обычным походным темпом. – Понимаю. Сам этого терпеть не могу. То вверх, то вниз, то вверх, то вниз, как подол у шлюхи. То горят икры, потому что лезешь в гору, то коленки подгибаются, когда сам себя сдерживаешь, чтобы не побежать на спуске. Тем, кто додумался прокладывать дороги строго по прямой, надо бы мозги прополоскать.

Невесело усмехаясь, он оглядел отряд.

– С другой стороны, вам, дамочки, уже не надо без толку слоняться вокруг казармы, поджидая, пока трибун не решит, куда приспособить полцентурии трусов.

Ближайший к нему солдат позволил себе нахмуриться, и сотник тут же прилип к нему, заорав над ухом так, чтобы слышала вся колонна:

– А-а! Наконец-то нашелся хоть один, кому не нравится слово «трус» в собственный адрес! Какая жалость, что тебе все равно деваться некуда!

Отряд взобрался на очередной горб, откуда уже проглядывал силуэт сгоревшего форта на вершине следующего холма. Дубн развернулся и пошел спиной вперед, указывая левой рукой на приближавшиеся руины.

– Вот это и будет нашим кровом на ближайшую ночь. Добро пожаловать в крепость, Хабит, названную в честь центуриона, который служил тут сразу после возведения Вала. – Он вновь развернулся и пошел, как обычно, рядом с головной частью колонны. – Старина Хабит был отчаянным гордецом, ему по всем меркам давно надо было уйти в отставку, да только местные не давали это сделать. Им жуть как не нравилось, что построенный Вал поделил их племена, вот они и резали всех римлян без разбору. Короче, если верить легенде, сотне Хабита поручили однажды патрулировать где-то неподалеку отсюда. Он, надо думать, сильно огорчился, ведь вылазка столь малым числом – верный шанс навлечь на себя атаку, но приказ есть приказ, а Хабит был настоящим солдатом. И они вышли из ворот.

Дубн сплюнул.

– Олухи злосчастные. Милях в десяти от лагеря на них обрушились синеносые. Ничего не напоминает, а? Короче, варваров было с три сотни, то есть по три морды на каждого легионера. За время службы старина Хабит много чего повидал и, конечно, знал, что, разреши он драпать, через десять минут они все там лягут. Вот он и скомандовал, мол, стройся в каре, чтобы не раскроило на части фланговыми ударами, и отбивайся.

Дубн бросил взгляд на солдат и обнаружил, что все до единого повернули к нему лица и прислушиваются с живым интересом.

– И они стали отбиваться. Синеносые наседают со всех сторон, день перешел в вечер, а они все дерутся. Получить рану было все равно что погибнуть, помощи-то не докричаться. Кое-кто из раненых так и делал: шагнув вперед, забирал с собой на тот свет еще парочку, хотя по большей части все старались держать строй и в таком виде медленно отступали по той же дороге, по которой пришли. Оставляли за собой ковер из трупов, что своих, что чужих, но главное, не теряли присутствия духа, даже когда из них перебили половину, а оставшиеся еле держались на ногах. Горнист раз за разом вызывал подкрепление, если, конечно, не был занят, накалывая синеносых на копье, и вот, уже вечером, они услышали ответный сигнал. Свои на подходе, мучениям скоро конец! Ну а варвары, поняв, что голова центуриона уплывает у них из рук, устроили последний отчаянный натиск. Хабит проорал, что осталось продержаться еще чуть-чуть, и солдаты окружили его кольцом, а тут с холма обрушились три свежие центурии и погнали варваров. Из всей хабитовой сотни осталось человек тридцать, почти все израненные, зато в лагерь они вернулись с гордо поднятыми головами и копьями, черными от запекшейся крови.

Дубн помолчал. Отряд почти одолел подъем, и горелые бревна разбитого форта уже нависали над головами.

– Хабит погиб в последние минуты сражения. Дротик, попавший в шею, уронил его, как мешок с дерьмом. Те, кто выжил, клялись потом, что не продержались бы и часа, кабы не центурион, и что до самого конца с его физиономии не сходила легкая усмешка, будто он знал, чем все закончится. Ну вот, а здешний форт назвали в его честь, чтобы это был пример для всей армии, – Дубн окинул солдат суровым взглядом, – и для вас в том числе. Так, правое плечо вперед! Заходим внутрь! Сами найдете что пожрать, потом отбой. Караулы: по одному бойцу от контуберния, смена каждые два часа. И если застану кого-то дрыхнущим на посту, прикончу на месте голыми руками.

Уже в сумерках он вызвал к себе начальника караула и обратился к тому с просьбой, от которой тессерарий вытаращил глаза.

– Слушай, Тит, помоги-ка вылезти из этой гребаной лорики, а? Что-то нагнуться не выходит…

Начальник караула пожал плечами, кликнул кого-то из солдат, и вдвоем они стянули с центуриона тяжеленную кольчугу, пока тот смирно сидел на корточках с задранными руками. Избавившись от плетеной металлической рубашки, он снял подбитый шерстью кожаный панцирь и тунику, выставив напоказ мощный торс. Вокруг живота у него был в несколько слоев намотан льняной бандаж, который он тоже снял, сматывая обратно в аккуратный рулон. Взорам предстал ярко-багровый шрам шириной с пару пальцев, и Тит, сам покрытий синяками, даже перекосился от этого зрелища.

– Копье?

Дубн сухо кивнул, попутно задавшись вопросом, а не сделал ли он глупость, позволив этим двоим увидеть уязвимое место.

– Да, с пару недель назад, под Береговым фортом. Какой-то татуированный скот пробил мне лорику. Можно сказать, насадил на вертел. Вроде подживает, но все равно, стоит только нагнуться… Будто наконечник и не вынимали.

Он понаблюдал, как в лицах проступает осознание, что новый командир вовсе не такой уж неуязвимый, и рассмеялся, уперев руки в боки.

– Ну что, может, сейчас рискнете за меня взяться?

Рядовой отвел глаза, а вот тессерарий выдержал взгляд Дубна.

– Ты не подлечился, и все равно лезешь на север? Зачем?

Криво усмехаясь, Дубн устало потянулся.

– Завтра расскажу, по дороге. Если, конечно, доживу до утра.

Глава 8

Той ночью турма добровольцев устроила привал в лощине, под прикрытием ее склона, откуда до русла Туидия оставалось едва ли с несколько минут. По прикидкам Силия, наблюдатели скорее всего прятались дальше к востоку, держа под наблюдением участок, по которому римская пехота будет форсировать реку, раз уж на западе бродов через Туидий не имелось.

Ночь прошла без приключений и, встав с рассветом, Силий увидел свое предсказание полностью оправдавшимся: как река, так и прилегающая к ней равнина были накрыты плотным туманом, ограничивавшим видимость сотней шагов. Свеженазначенный декурион собрал людей вокруг себя; речь его звучала глухо из-за клубившихся испарений.

– В это время года всегда так: ночами воздух сильно остывает, а значит, мы можем пересечь реку без опасности попасть кому-то на глаза. Жрать сейчас не будем, времени нет, надо пускаться вплавь, пока туман не поднялся. Личные вещи собрать, остаться в одних туниках. Прикройтесь плащами и держите тепло, пока будем спускаться к реке. Кольчуги свернуть плотно, вещи, доспехи и оружие надежно прикрепить к седлам.

Турма проследовала за ним до берега колонной по одному. Каждый внимательно следил за лошадью впереди идущего, чтобы не отбиться в тумане, который местами был до того плотным, что шагов за пять уже ничего не было видно. У кромки воды Силий вновь собрал людей вокруг себя и показал на собственное снаряжение, навьюченное на коня.

– Говорят, батавы в свое время вплавь форсировали реки вроде этой – и даже шире, – не снимая доспехов, просто держась за коней. Правда, было это еще при божественном Юлии. Уж не знаю, как им удавалось. Кое-кто говорит, что они использовали свои деревянные щиты на манер плотов, но лично я ни за что не взялся бы такое проделать: не хватало еще где-нибудь на середине соскользнуть с доски, и тогда пойдешь камнем на дно. Сегодня будем следовать моему способу. Так, сомкнуться ближе, внимательно глядите, как я уложил доспехи поперек седла. Меч, как видите, сверху. Копье и щит держатся с боков коня. Всем разобрать веревки и сделать то же самое, я потом проверю. Да, и следите, чтобы жало копья смотрело назад, не то конь может лишиться глаза, если повернет морду, чтобы узнать, чем вы там занимаетесь. Задача ясна?

Он принялся обходить людей, проверяя, помогая то одному, то другому, если они попадали в затруднение, и в конечном итоге дал понять, что доволен результатами. Стянув с себя тунику, Силий аккуратно сложил ее и сунул под седельный ремень, который придерживал его доспехи. То же самое он проделал затем с плащом и сандалиями. Оказавшись нагишом в студеном утреннем тумане, он подарил своим бойцам кривую усмешку.

– Ну что встали? Всё сбрасываем, готовимся к заплыву. И чтоб я не слышал, что кому-то зябко.

Кавалеристы принялись раздеваться, зазвучали обычные шуточки, хотя и несколько вымученные из-за текущих обстоятельств и сердитых взглядов командира.

– Так, внимание. Встать у морды коня, плотно зажать в руке поводья. Заходить в воду спокойным шагом. Как начнешь плыть, конь просто последует за тобой. Может, и без особой радости, но, главное, все лошади умеют плавать. Ногами особенно не размахивать, не то попадешь под копыто или вообще зацепишься за какой-нибудь ремень. Тогда уже не выплывешь, конь тебя просто подомнет. Когда будем на той стороне, не орать. И, кстати, заходим в воду молча, холодно кому или не холодно. Ничего, как поплывете, согреетесь. На том берегу первым делом взять в руку меч, а уж потом обсыхайте и так далее. Хватку за поводья не ослаблять, конь может раскапризничаться. Всё, за мной…

Силий не колеблясь зашел в реку и практически без шума и плеска лег грудью на воду, загребая одной рукой. Его конь бодро и уверенно держался рядом. Следующим последовал Марк и с удивлением отметил, как задрожал круп жеребца, когда копыта оказались в воде. Мотнув головой, серый дернул за поводья – без злости, но чтобы показать собственное недовольство. Марк терпеливо, однако настойчиво потянул коня за собой, заставляя углубиться в реку, и поневоле сделал резкий вдох, когда ледяная вода достигла паха. Собрав волю в кулак, он погрузился целиком и поплыл к тому берегу, до сих пор скрытому туманом. Жеребец уступил молчаливой команде хозяина и тоже двинулся вперед, закатывая глаза и оскаливаясь из-за непривычных ощущений. Заметив, что конь начинает его обгонять, Марк дождался, когда серый погрузится поглубже, после чего перекинул ногу через круп, мысленно поблагодарив провидение, что копье и щит прикрепил с противоположного бока. Если конь и заметил дополнительный вес, он ничем этого не выдал, зато теперь, когда уже не надо было держаться рядом с хозяином, серый поплыл быстрее, через минуту обогнав скакуна Силия.

Неожиданно для Марка из тумана возник нависший северный берег, и вид сухого грунта лишь подстегнул жеребца. Неуклюже спотыкаясь, конь выбрался из воды. Марк тут же соскользнул на землю и выхватил гладиус из седельного вьюка, готовый в любой миг принять бой, несмотря на сотрясавший тело озноб. Тут и Силий выкарабкался на берег, сжимая рукоять меча, весь синий от холода. Дрожащим голосом, со всхлипами заглатывая воздух, он пробормотал:

– В-видал? К-как н-неча д-делать…

Еще один усталый воин вылез рядом, и декурион показал влево.

– Вон туда, на десять шагов. Оботрись одеялом и надевай снаряжение. Ты мне нужен для боя.

Следующим из воды появился Кадир. Гнедая как ни в чем не бывало повиновалась его руке, и Силий даже поморщился:

– Эх, нет правды на свете. Мало того что он лучший наездник во всей этой мерзопакостной стране, так у него еще и инструмент по колено…

Хамианец покачал головой и ткнул большим пальцем за плечо.

– Если хочешь всерьез перепугаться, взгляни-ка туда. А то с чего бы мне так спешить?

Оба офицера перевели взгляд ему за спину, на вздымающегося из воды левиафана по имени Арминий. Силий аж присвистнул.

– Чтоб мне в Тартар провалиться…

Проходя мимо, германец снисходительно улыбнулся, и декурион показал ему на туман, еще заливавший речной берег.

– Достань свой меч, а потом уйди с глаз моих долой и там прикройся.

Эскадрон выбирался на сушу то по одному, то парами, пока, наконец, все до единого человека не оказались на нужной стороне реки, где, обтеревшись, могли уже облачаться в доспехи. Туман упорно висел, хотя Марку и почудилось, что с восходом солнца белесая завеса начала истончаться, во всяком случае, на сероватом фоне уже проглядывало яркое пятно со стороны восточного горизонта. Силий бросил туда оценивающий взгляд и решительно кивнул:

– Думаю, где-то через час разойдется, так что выдвигаемся. Надо успеть убраться за холм, иначе нас тут засекут.

Они настороженно пересекли луг, в одном месте спугнув отару овец, что паслись у них на пути. Марк поискал глазами, нет ли поблизости овчара, и, плотнее сжимая рукоять гладиуса, невольно задался вопросом, сможет ли убить ни в чем не повинного человека, лишь бы не провалить задание. Туман, впрочем, так и проглотил разбежавшихся овец, ничем не выдав присутствие пастуха.

– Еще дрыхнет, поди.

Марк скосил взгляд и обнаружил у плеча Кадира. Гнедая опциона непринужденно шла рядом, курясь последними испарениями с обсыхающей кожи.

– Значит, повезло ему.

Хамианец вздернул бровь.

– А ты что, был готов зарезать невинного пастуха?

Римлянин с сомнением покачал головой.

– Сам не пойму… Чего не скажешь про нашего декуриона. Он, похоже, и глазом бы не моргнул.

Кадир понимающе кивнул.

– Это называется быть прагматиком. И, думаю, нам всем придется перенять более гибкий подход, если мы хотим освободить вотадинов из-под ярма их новых хозяев.

Эксцинг разбудил Фелицию при первых лучах рассвета. Несильно пихнув девушку в плечо, он сморщил нос и показал на ручей, возле которого крошечный отряд устроил себе ночлег.

– От тебя, моя сладкая, уже мышами несет. Лезь-ка в воду и сделай так, чтобы до конца дня с тобой рядом можно было находиться.

Она помотала головой; нож, до сих пор привязанный к бедру, слишком хорошо напоминал о себе. Тут не только искупаться, подол приподнять нельзя: сразу заметят оружие.

– Я не собираюсь раздеваться у всех на глазах!

Солдат, чей взгляд Фелиция не раз ловила на себе предыдущими сутками, поднялся с земли, где грелся у костра, и начал вновь оглядывать ее с ног до головы. На губах у него играла наглая ухмылка, которую резко оттенял ледяной взгляд. Сидевший рядом Хищник оторвался от завтрака и, посмотрев вверх, покачал головой, насмешливо пофыркивая:

– Уймись, Максим. Не забывай, о чем я вчера говорил, и, может статься, доживешь до вечера. Ну а ты, милочка, иди мойся, коли сказано. Или хочешь, чтобы я сам тебя в ручей швырнул? Что до моего напарника, он тебя не тронет. У него иные наклонности. Такая, как ты, скорее фаршированную кишку подняться заставит, чем его морщинистый отросток.

Фелиция еще пару-тройку секунд мерила преторианца взглядом, затем встала – и принялась лихорадочно перебирать варианты, потому что нож вновь напомнил о себе. Эксцинг тем временем довел ее до воды и двинулся вдоль поросшего деревьями берега, подальше от суеты лагеря, пока они не добрались до небольшой заводи. Властно показав на озерцо, он остановился, говоря всем своим видом, что не сделает больше ни шагу.

– Раздевайся и мойся здесь.

Фелиция подчинилась, изображая полнейшую робость, сбросила столу, аккуратно свернула ее и положила на траву. Сняв затем обувь, она обернулась к фрументарию.

– Центурион, сделай одолжение, отойди в сторонку. Мне и так несладко, а тут еще ты пялишься, будто я рабыня на рынке…

Эксцинг пожал плечами и развел руки в стороны.

– Ты не слышала, что сказал мой коллега? Мне так же интересно глядеть на тебя голую, как на вон то дерево. – Он вздохнул, слегка покачал головой, затем отвернулся, обращаясь к листве перед глазами: – Ладно, так и быть. Учти только, что придет время, когда твоя скромность уже не поможет. До той поры Хищник тебя будет оберегать, не даст подпортить вплоть до нужного момента, но как только твой Аквила окажется рядом, пощады не жди. А кстати, про твоего ухажера. Вы как вообще сошлись-то? Ты же была женой старшего офицера?

Фелиция отвечала нарочито ровным голосом, чтобы не возбудить лишних подозрений.

– Хочешь узнать про моего бывшего мужа? Там все очень просто. Это была жестокая скотина, любившая меня попросту насиловать. Называл это «подбавить перчику». – Она быстро сняла ножны с оружием, тут же спрятала их в сапожке, затем стянула тунику и шагнула в воду, на секунду задохнувшись от резкого холода. – Все время повторял, что знает, дескать, как мне это нравится, когда пришпилит спиной или лицом к столу, намотает волосы на руку и… Я же говорю, скотина. – Она вышла из воды, быстро оделась и вновь закрепила нож на бедре, под плотным шерстяным покровом туники. – Но свои повадки он приберегал не только для меня. Ходили кое-какие слухи и про тех, кто под ним служил. Вот один из них его и убил во время какой-то стычки несколько месяцев тому назад. И правильно сделал…

Центурион уже поворачивался к ней, когда Фелиция накинула столу, после чего бледно улыбнулась и поблагодарила кивком головы. Глаза фрументария прищурились, пока он переваривал новость, что муж докторши мертв.

– Он был богат?

Поправляя складки, Фелиция безразлично дернула плечом.

– Кажется, где-то под Римом имелось скромное поместье.

– Тебе что, все равно?

Она помотала головой и отмахнулась.

– Наследство мне не положено, сам знаешь. К тому же я не желаю даже касаться его вещей.

– Да, но деньги…

– Ничего от него не хочу. У меня уже все есть для этой жизни.

– А когда мы прикончим юного Аквилу? Что у тебя останется? Уж конечно, тебе лучше вернуться в метрополию и хоть чем-то поживиться, чем гнить тут в нищете. Слушай, а ведь я мог бы тебе помочь. Не задарма, естественно.

Она холодно взглянула на фрументария, впервые начиная осознавать всю глубину его цинизма.

– Не сомневаюсь. Тебе ничего не стоит выгнать родственников моего бывшего мужа из родного дома, а на их место вселить меня. И потом вечно держать на крючке: ну еще бы, снюхалась с беглым преступником, чуть ли не государственная изменница. Еще капельку, и можно казнить. Но знаешь, центурион, охотясь за чужими деньгами, ты забываешь одну важную вещь.

Эксцинг криво усмехнулся на ее неприкрытый гнев.

– И что это за вещь такая?

Фелиция гордо выпрямилась, не сводя с него глаз, словно пригвождая к месту.

– Ты еще не нашел Марка. Мало того, тебе только предстоит знакомство с его мечами. Так что не торопись загадывать, центурион. Очень может статься, что дело пойдет совсем не так, как тебе хочется.

Дубн потянулся, расправляя занемевшие члены и проклиная собственную подозрительность: изобразив из вороха одежды некое подобие человеческой фигуры на тюфячке, он всю ночь просидел с обнаженным мечом, поджидая неизбежного – как ему казалось – нападения, раз уж половина центурии успела узнать про его раны. Едва не падая от изнеможения, впервые в жизни испытывая столь сильную потребность во сне, он до рассвета сторожил вход в палатку, готовый сразить любого, едва заметит признаки подвоха. Так что теперь, на восходе солнца, его налитые кровью глаза особенно отчетливо выделялись на фоне посеревшего от усталости лица. До позднего вечера он слышал ворчание солдат, пока раздраженный голос начальника караула не разогнал людей по палаткам. Ему казалось, что они только и делали, что обсуждали внезапно обнаруженную уязвимость своего нового сотника. И тем не менее все обошлось, ночь минула без приключений, оставив его чуть ли не в дураках. Он закрыл веки и увидел лицо Марка. Надо держаться, надо быть сильным – ради друга и его женщины, с которой тот обручен. Вот оно, напоминание, ради чего он сам ринулся на север, не дожидаясь, когда залечится рана…

Резко откинулся входной полог, тесное пространство залил резкий свет, и задремавший центурион встрепенулся, мысленно чертыхнувшись на проявленную слабость и заодно прикидывая, как долго длилось забытье. Вскинув меч для удара, Дубн воспаленными глазами таращился на вход, поджидая первого, кого встретит клинок. Чей-то силуэт затмил свет утра, и локоть измученного офицера дернулся назад, чтобы гладиус вот-вот смог проткнуть чужие кишки, а заодно и спину насквозь.

– Центурион?

Меч замер на расстоянии ладони от неприкрытой брюшины Тита. Дубн зажмурился и резко выдохнул, сам удивляясь, до чего близко оказался к убийству собственного заместителя. Тот шагнул внутрь, осторожно отвел клинок в сторону и широко распахнутыми глазами уставился на командира.

– Вот, пришел позвать тебя к людям. Хотят поговорить…

Дубн бледно усмехнулся.

– Да уж я догадался.

Тессерарий покачал головой.

– Понятно. Решил, дескать, раз они заметили рану, ночью жди гостей, да? Так и промаялся до рассвета с обнаженным мечом?.. Ты извини, центурион, но тебе надо бы мозги все-таки вправить. Мои ребята полночи просидели, толкуя, до чего ты крут, – а ты все это время потел тут, как мошонка в жаркий полдень. Рекомендую все же собраться да и прийти в себя, чтобы не пропороть кому-то брюхо, едва тот откроет рот… Давай-ка заодно я помогу влезть в доспехи…

Спустя несколько минут, хмурясь от неловкости, Дубн вышел из палатки и не торопясь зашагал по лужайке к строю из сорока человек, которые его поджидали. Тит отдал команду, люди встали по стойке «смирно» – да с такой четкостью, что у центуриона невольно задрались брови. Он обернулся к начальнику караула и жестом пригласил, мол, приступай.

– Центурион! Солдаты этого подразделения обсудили все те вещи, что ты говорил нам с момента принятия командования. Мы не упустили из виду, что ты шел с нами шаг в шаг, несмотря на незажившую дырку в боку. Ты заставил нас задуматься, как мы хотим выглядеть в чужих глазах впредь, раз уж ясно показал, как нас видят солдаты других частей прямо сейчас. Мы не считаем себя пропащими трусами, хотя и понимаем, в каком свете самих себя выставили под Моряцким Городком. Вот мы и решили принять твое предложение, доказать, что способны драться как мужчины и вновь заслужить уважение.

Тит захлопнул рот и просто стоял, молча, ожидая реакции центуриона. Впрочем, не успел Дубн хоть что-то ответить, как из шеренги шагнул какой-то солдат, молодцевато отдал честь и заговорил, заливаясь румянцем от смущения:

– Мы хотим доказать, что слова тессерария – вовсе не пустая болтовня. Все уже поняли, что ты боец, что вновь готов к битвам даже при незажившей ране, и рядом с тобой вдвойне стыдно, до чего мы докатились. Мы хотим, чтобы у нашего отряда было свое название, нечто такое, чем каждый из нас мог бы гордиться… нечто, что заставляло бы держать слово всякий раз, когда ты отдаешь нам приказ…

Дубн кивнул, подавляя усмешку при виде чужой неловкости.

– И что же это за название такое?

– Хабит. Мы хотели бы, чтобы наш отряд носил имя легендарного сотника. Это наполнит нас новыми силами и будет всегда напоминать о данной тебе клятве.

– «Отряд Хабит»? Пожалуй, тот центурион даже гордился бы, что служит теперь своего рода вдохновением. Но вы отдаете себе отчет в том, что ставите под угрозу чужую честь? Что, если вам прикажут сражаться, а вы снова разбежитесь? Где бы ни находился сейчас старина Хабит, нельзя позорить его имя. – Дубн окинул людей внезапно заострившимся взглядом. – Если все же решитесь на это, я ни одному не дам самовольно покинуть поле боя. Мало того, буду дышать вам в затылок и лично зарублю каждого, кто драпанет перед лицом врага.

Солдат переглянулся с Титом, и начальник караула шагнул вперед.

– Да, мы понимаем. Убей любого, кто струсит и побежит, когда мы будем носить имя Хабита.

Дубн пожал плечами и отвернулся к своей палатке, пряча нарождавшуюся усмешку.

– Ладно. Коли так, тем более не помешает отмахать еще с десяточек-другой миль. Не сидеть же сиднем, поджидая, когда битва сама свалится тебе на голову? Короче… Отряд Хабит, слушай мою команду! Свернуть лагерь и строиться к походу!

Друст с удовольствием проводил взглядом арьергард конников, которые столь досаждали ему последнее время. Кавалерийская ала преодолела гребень холма к западу от форта и окончательно скрылась из виду.

– Я так скажу: их трибун – человек благоразумный. И впрямь, чего им сидеть и глазеть, как мы тут себе задницу почесываем? А, Кальг? Мы еще выждем несколько часов, чтобы уж наверняка, да и двинем на север, поищем тот отрядик, о котором давеча толковал «язык». – Оглянувшись на неожиданное молчание предводителя сельговов, он увидел кислую физиономию. – Что такое? Не рад, что они убрались? Ты же теперь можешь делать что угодно: хочешь – иди в родные земли, хочешь – оставайся с нами. Угроза миновала!

Кальг поджал губы, тихонько покачивая головой.

– Что-то слишком все гладко, Друст, уж так гладко, что не по себе. Я этого трибуна знаю с давних пор. Он не из тех, кто вот так запросто повернется спиной. Он кого-то оставил, как пить дать. Сидят да наблюдают, чтобы подать сигнал, когда мы тронемся в путь.

Друст негромко рассмеялся.

– Да, Кальг, никто не возьмется утверждать, что ты склонен недооценивать врага – если не считать, что допустил-таки его в собственное становище. Разок обжегся, вовеки не забудешь, а? Ну да ладно, специально для твоего успокоения я прикажу прочесать местность. Думаю, полтысячи моих бойцов любого соглядатая вынюхают.

Турма добровольцев принялась за запоздалую трапезу лишь после того, как они достигли южных отрогов тех возвышенностей, что лежали за Туидием. Сначала, разумеется, каждый кавалерист покормил своего коня овсом, что хранился в фуражной сакве, притороченной к седлу, и лишь после этого люди уселись перекусить вяленым мясом и заветренным сыром, пока стреноженные лошади пощипывали траву. К северу нависали холмы, чьи усыпанные щебнем склоны отсвечивали росой под бледным утренним солнцем. Силий ел на ногах, не сводя взгляда с востока и ожесточенно перемалывая ломоть свинины. Марк поднялся и встал рядом.

– Что дальше, декурион? По холмам, по долам?

Он терпеливо выждал, пока Силий не прожует. Насилу проглотив жилистый кусок и скорчив гримаску, его собеседник отхлебнул воды из баклажки, после чего махнул рукой на север:

– Если ты вон про те горки, то можешь забыть. Это готовое кладбище для конницы. На осыпях лошади либо ноги себе переломают, либо вовсе кувыркнутся в пропасть вместе со всадником. Имей в виду, что снизу склон всегда кажется менее отвесным, чем на самом деле. Нет, думаю, мы просто-напросто колонной по одному, легкой рысцой пустимся вдоль подножий в сторону побережья, а там видно будет. Мало ли что попадется по дороге. Хотя в такой дали от брода вряд ли кого можно найти… Словом, пройдя несколько миль, перевалим через холмы, где попроще, и двинемся дальше, до пересечения с трактом, который пролегает где-то милях в пяти от брода. По моим расчетам, этот маневр выведет нас в тыл любых наблюдателей, которые присматривают за местом возможной переправы. Там мы их и перехватим, когда они побегут в крепость с донесением.

Силий обернулся к людям, которые еще завтракали, устроившись на отлогом склоне.

– Ладно, хорош заправляться. Встаем, путь неблизкий.

Преторианцы завтракали неподалеку от тракта, когда на нем появилась пара верховых гонцов с севера. Натянув поводья, они придержали коней перед Хищником, который заступил им дорогу, маша рукой, чтобы те остановились. Спешившись, оба всадника отсалютовали центуриону. Испещренный шрамами офицер вернул приветствие и знаком пригласил к костру.

– Я – Рапакс, сотник из Четвертой когорты преторианской гвардии, а это мои люди. Мы двигаемся на север, преследуя беглого изменника, который скрывается от имперского правосудия, и любые сведения могут оказаться нам полезны. Давайте, присаживайтесь, переведите дух и заодно расскажите, что вам известно. А уж мы в долгу не останемся, вот и еда, берите, не стесняйтесь…

Солдаты раздвинули круг, чтобы вновь прибывшие могли погреться у огня, и те благодарно кивнули в ответ. Один из гонцов задержал взгляд на лошадях, что были привязаны к деревцам, окружавшим поляну. Хищник передал каждому по ломтю хлеба, согретому близостью костра.

– Так вы, значит, доставляете сводки с севера?

Старший из гонцов кивнул и заговорил с набитым ртом:

– Да, центурион, мы пару дней назад разбили мятежников. Ворвались к ним в становище, накромсали кучу сельговов, но вот вениконы удрали, так что сейчас мы за ними охотимся. Они укрылись в Трех Вершинах…

Откровенное недоумение, отразившееся на физиономии преторианского сотника, заставило гонца пояснить:

– Ну, так крепость называется, милях в пятнадцати отсюда. Мятежники ее разграбили и сожгли по пути на юг. Кстати, они похитили одного из наших офицеров, и он что-то такое им под пытками сказал. Что именно, неясно, но мы решили чуток отойти, чисто для видимости, чтобы выманить их из форта. Наш трибун считает, что синеносые по какой-то причине нацелились на когорту ауксилиев.

Эксцинг вскинул голову и с любопытством уставился на кавалериста.

– Когорта ауксилиев? У меня двоюродный брат в такой служит, обороняет Вал. Как же она называется-то… Что-то такое на букву «тэ»…

– Тунгры? Так это и есть та самая когорта.

Фрументарий наморщил лоб, разыгрывая задумчивость.

– Тунгры, тунгры… Нет, вроде не то. Может, на букву «вэ»? Ну да не суть важно. Вы, получается, с донесением к наместнику, я верно понял?

Старший гонец горделиво кивнул, а его напарник потянулся к поясу в поисках какой-то вещицы.

– Да, к вечеру будем в Шумной Лощине и передадим сообщение тамошним нарочным, а уж те доставят его наместнику. «Восьмитысячная дружина варваров заняла Три Вершины, в ближайшее время ожидаем их выдвижения на север, предположительно для перехвата тунгров, направленных освобождать Динпаладир».

Младший гонец удрученно помотал головой, явно потерпев неудачу в поисках, после чего обратился к своему товарищу:

– Должно быть, в наседельнике оставил. Минуточку…

Эксцинг прищурился.

– Динпаладир?

Гонец охотно пояснил:

– Это на местном наречии. А переводится что-то вроде «Крепость из тысяч копий».

Эксцинг поднял брови.

– Ихняя вотадинская столица. Тунграм дали кое-кого из наших ребят и послали на север, освобождать Динпаладир от сельговов, хотя с какой стати вениконам понадобилось совать туда свой нос, ума не прило…

Хищник насквозь пробил кинжалом глотку гонца и, пружиной вскочив на ноги, бросил руку к поясу, где висел второй нож, в то время как младший гонец уже бегом преодолел последние шаги, прыжком вскочил в седло и ударил лошадь каблуками. Замахнувшись, Хищник на долю секунды придержал у виска тонкую полоску железа – и метнул ее, закрутив в полете. Сверкнул полированный металл, вонзился в шею галопирующего всадника, тот покачнулся от боли, но каким-то чудом удержался в седле и через пару секунд уже скрылся вдали, во весь опор несясь по мощеной дороге. Хищник только головой покачал, глядя ему вслед, после чего обернулся к окаменевшим от изумления гвардейцам:

– Ладно, выпускайте ее!

Эксцинг поднялся. Ошеломление, вызванное убийством кавалериста, сходило на нет, однако лоб фрументария изрезали морщины недоумения:

– Я тут сижу, понимаешь, веду культурную беседу с человеком, который о нашей маленькой тайне ни сном ни духом, – и тут здрасьте вам! Он берет и режет его как свинью, после чего начинает швыряться столовыми приборами! Могу я узнать, какая муха тебя укусила?

Хищник выдернул кинжал из горла убитого и обтер лезвие о чужую тунику.

– Все верно, этот тип и впрямь был полный пентюх, зато его напарник сообразил-таки, что к чему. Ты обратил внимание, с каким видом он рылся якобы в поисках чего-то такого? Повод себе придумал, лишь бы отойти к своей лошади… Да я тоже хорош, едва не проворонил. В самый последний момент заметил, как он на наших коней пялится. Точнее сказать, на одного конкретного коня. На котором вот она сидит, – и Хищник показал на Фелицию, которая под конвоем преторианца выходила из-за деревьев. – Он, кстати, его сразу заприметил, когда они еще у костра не уселись. Я-то было решил, мол, чего тут такого особенного, кавалерист как-никак, лошадьми интересуется… Но он и на обратном пути туда же посмотрел. Внима-а-ательно так… Тут я и понял, что ничего он на самом деле не забыл, а просто искал предлог, чтобы удрать, а напарник пускай сам как-нибудь выпутывается.

Эксцинг помрачнел.

– Хочешь сказать, что он узнал коня докторши и сумел сложить два и два? В таком случае у нас появилась новая головная боль.

Преторианец отмахнулся.

– Вряд ли. Я ему шею пробил, он и пяти миль не продержится, сдохнет от потери крови. А отсюда до Шумной Лощины совершенно пустой тракт, ни одного подразделения из крепости не высылали. Да и как их вышлешь, когда местные шутники к югу от Вала вон какие игрища затеяли… Нет-нет, наша тайна по-прежнему в безопасности; он совершенно точно истечет кровью да и свалится где-нибудь на обочине. Ну а нам пора бы прикинуть, как разыскать ту Копейную крепость, о которой наш мертвый друг столь охотно разглагольствовал.

Эксцинг кивнул.

– Думаю, как раз этот тракт и выведет нас прямиком к Трем Вершинам. А уж там кто-нибудь да подскажет…

Дубн гнал людей на север форсированным маршем, чтобы с каждым новым днем за спиной солдат оставалось не меньше тридцати миль – но при этом они все же продолжали держаться на ногах. После привала, пока солдаты надевали снаряжение, он объяснил им причину такой спешки:

– Мой хороший друг, офицер, был несправедливо обвинен в измене, а служит он в когорте, которая сейчас где-то там, к северу от Вала. Должно быть, они теперь охотятся на последних сельговов, раз уж ихнюю дружину недавно разбили в пух и прах. Так вот, его женщина была докторшей в лазарете Шумной Лощины, и пара неких центурионов прямиком из Рима возьми да захвати ее в заложники. Думаю, затеяли использовать ее как приманку. Сначала друга моего прикончат – его, кстати, зовут Марк, – потом ее. Ну а я ему много чем обязан, не говоря уже про мой центурионский гребень и вот этот витис.

Пока солдаты скатывали палатки, грузили их на тележку, запряженную осликом, и строились к очередному переходу, к Дубну негромко обратился тессерарий, даже не думавший скрывать своего удивления:

– Ты, получается, и не знаешь, куда те двое подались вместе с женщиной твоего друга? Так ведь до них, может, теперь добрая сотня миль?

Дубн угрюмо кивнул, затягивая пояс.

– Так-то оно так, но ты кое-что упустил из виду. Я же сказал, они прямиком из Рима. Как и мы, понятия не имеют, где искать Марка. И двигаться могут лишь по этому тракту, по ходу дела наводя справки. То же самое будем делать мы. Короче, сегодня берем быстрый темп, твоим ребятам это только на пользу. А теперь хватит болтать, поторопи людей. Та парочка центурионов все-таки верхом, а мы пешкодралом, так что будем наверстывать что есть сил…

Вчерашние пятнадцать миль дались Дубну тяжелее, чем он готов был признать: сказалась вынужденная неподвижность в предшествующие недели, да и свежезатянувшаяся рана прилично болела после форсированного марша. С каждым новым шагом в боку тянуло и кололо, но Дубн знал, что любой признак слабости с его стороны ударит по той решимости, которую люди продемонстрировали сегодняшним утром. Подгоняя их собственным примером, он силой воли преодолевал тяготы пути, хотя ускоренный темп уже вонзил когти ему в живот и легкие. От ручьев пота на прикрытой доспехами спине набухла, отяжелела туника. Где-то через час, успев изрядно опустошить запасы выносливости, поджидая, когда же включится припозднившееся второе дыхание и жжение в груди наконец спадет, он вдруг насторожился, заслышав знакомый звук.

– Всем в укрытие! Живей! И сохранять спокойствие!

Люди рассыпались и залегли по обочинам. Все поплотнее нахлобучили шлемы, а фурки[18] с узелками личных вещей зашвырнули под деревья, готовясь принять битву. Лица посуровели, никто не хотел смалодушничать во второй раз. Дубн поджидал у опушки с обнаженным мечом, кусая губы и мучаясь отчетливым пониманием, что они находятся в самом сердце территории, где хозяйничает враг, который – хотя и недавно был разбит – все равно способен уничтожить малочисленный и сильно утомленный отряд.

Через несколько секунд грохот копыт по булыжникам достиг высшей точки, и к превеликому облегчению центуриона в виду показался одинокий всадник. Знакомая кавалерийская униформа обрадовала его еще больше, – и тут он заметил, что конник едва держится в седле. Дубн шагнул на мощеный тракт, знаком приказав своим людям перехватить лошадь, которая успела перейти на медленный аллюр. Теряющего сознание кавалериста осторожно спустили на землю. Тот еле дышал, в нем практически не осталось сил даже глаза открыть. Голова вяло откинулась, и все увидели вымазанный запекшейся кровью кусок металла, криво торчащий под затылком. Солдат, помогавший снять всадника с седла, изумленно отшатнулся:

– Братцы, гляньте! Ему чуть голову не снесли!

Дубн повернул раненого на бок и, забыв про собственную боль, бросил оценивающий взгляд на тонкую полоску, насквозь проткнувшую шею.

– Метательный нож. Похоже, этот парень откуда-то – или от кого-то – мчался во весь опор, когда некий мастер клинка постарался его укокошить. Чуток ближе к хребту, и он бы не продержался десяти шагов. Да и сейчас, боюсь, не…

Он прервал себя на полуслове, когда глаза всадника вдруг распахнулись и уставились ему в лицо. Чужие пальцы судорожно вцепились Дубну в руку. Послышался тихий голос, скорее даже шепот:

– Преторианец… убил нас обоих…

Дубн пригнулся ближе, произнося слова подчеркнуто ясно, чтобы умирающий мог его понять:

– Контуберний имперских гвардейцев со своим центурионом?

Всадник с мучительной неторопливостью кивнул. При этом сверкнуло лезвие, шпиговальной иглой торчащее из шеи, и по горлу потекла свежая струйка крови.

– Я заметил ее коня… меня не проведешь…

– Ее коня? В смысле, коня докторши?

Кавалерист вновь кивнул, правда, уже более вяло: под ним в траве успела натечь целая лужица крови.

– Донесение наместнику… вениконы идут на север… Лициний считает, что на Дин… палан…

– Динпаладир.

Убежденность, прозвучавшая в голосе Дубна, заставила умирающего прикрыть веки, по лицу разлилось усталое облегчение, изо рта вырвался долгий выдох, за которым читалось полное отсутствие сил. Не открывая глаз, он еле слышно пробормотал, явно балансируя на самой грани:

– Мой пояс… кошель… жене…

Дубн резко пригнулся, едва ли не кожей ощущая, как проскальзывает сквозь пальцы чужая душа.

– Имя? Где ее искать?!

Слова раздались до того тихие, что лишь недвижность утреннего воздуха позволила им на миг зависнуть на мертвеющих губах:

– Береговой форт… Клодия…

Он обмяк, и Дубн, чуть ли не прижимавшийся ухом к его рту, наконец разогнулся и решительно кивнул:

– Все, ушел. Так, найдите этот кошель и возьмите оттуда мелкую монетку, чтобы ему было чем расплатиться с перевозчиком. Остальное я уберу к себе в мешок, а когда вся эта петрушка закончится, мы разыщем его женщину. Поживей, ребята, с такой раной далеко не ускачешь, а значит, мы гораздо ближе к цели, чем я смел надеяться.

Забыв про боль и усталость, Дубн глядел вдоль длинной серой ленты тракта и прикидывал возможное расстояние до похитителей Фелиции. Когда он обернулся к своим людям, его голос был хриплым от категоричности:

– Отряд, стройся! Идем разбираться с убийцей этого парня и его прихвостнями. Будут знать, как похищать людей!

Начальник караула, державшийся рядом с колонной, бросил на него прищуренный взгляд:

– А если они уже добрались до твоего друга и успели его прикончить? Что, если и докторша тоже мертва?

Дубн с чувством отхаркался на влажный дерн обочины.

– В таком случае, тессерарий Тит, мы посвятим изрядную толику своих сил и времени, вынуждая каждого из них проклясть собственное участие во всей этой истории. – Он повернулся лицом на север и взмахнул рукой, чтобы подать команду. – Отставших приказываю не подбирать, пусть как хотят, так и выживают. Это чтобы никому не пришло в голову отлынивать. Вперед марш!

Солнце не успело проделать и половину пути к зениту, когда пара дозорных, что засели на холме у брода через Туидий, заметили приближение римской пехоты. Шли уже третьи сутки, как им была поручена эта задача, и оба сельгова успели утомиться и от грязи, и от ожидания.

– Ну что, Юдикэль, побежали? Вроде пора?

Старший дозорный, выбранный за обстоятельность и выдержку, помотал головой, не удосужившись промолвить хотя бы слово. Он продолжал наблюдать за тем, как авангардная когорта бредет по мелководью, подгоняемая неслышными воплями и угрозами командиров, чтобы занять оборону на северном берегу, прикрывая переправу основных сил.

– Это же латиняне, у них всё по правилам. Пока последний пехотинец не перейдет реку, они и не подумают двигаться дальше. – Старший дозорный бросил взгляд на небо. – Ставлю золото против конского навоза, что дело затянется на добрых полдня. Так что прямо сейчас бежать в крепость ни к чему. А потом, тебе что, не интересно? Или ты слишком часто видишь, как они играются в свои дурацкие солдатские игры?

Его напарник промычал неохотное согласие, опускаясь обратно в траву и следя за тем, как авангард римлян занимает оборонительные позиции в районе брода.

– А зачем они вообще так делают? Никого же вокруг нет!

Криво усмехаясь, Юдикэль покачал головой.

– Да потому что у них так принято. Согласовано, записано, отработано на учениях – и ничто, даже здравый смысл, не заставит их нарушить эти правила. Они не только займут оборонительный плацдарм на противоположной стороне, но и прикроют южный берег от удара с тыла. У них привычка – вторая натура, и это нам только на руку.

Вениконские ратники, согнанные на прочесывание местности вокруг Трех Вершин, с прохладцей отнеслись к столь скучному поручению – но лишь до тех пор, пока Друст не объявил о крупном вознаграждении чистым золотом любому, кто доставит лазутчика-латинянина. Мало того, сумма удваивалась, если пленник сохранял способность говорить. Воспылав внезапным интересом и прислушавшись к заверениям своего царя-воеводы, что римляне обязательно кого-то оставили в дозоре, воины рассыпались по всем холмам, обшаривая куст за кустом и на всякий случай обрабатывая копьями любые места, где мог затаиться хотя бы и нечеловечески крошечный соглядатай. Увы, безрезультатно. По истечении нескольких часов, когда первоначальный пыл угас, большинство из варваров сочли всю затею пустой тратой времени и поплелись обратно в разоренный форт, махнув рукой на мечту о богатой награде. Друст же наблюдал за возвращением своих людей с легкой улыбкой на устах.

– Ну вот, Кальг, твоя похвальная дальновидность обернулась нынче переоценкой сообразительности врага. По всем статьям выходит, что латиняне убрались отсюда подчистую. Думаю, их седовласый трибун просто получил приказ уходить на юг, чтобы заняться там бригантами. Признаться, мимо меня не прошла насмешка судьбы во всей этой истории: мятеж-то начался, но припозднился на какую-то жалкую неделю, и вот прости-прощай, мечта о владычестве, да, Кальг?..

Небрежно брошенные обидные слова не задели предводителя сельговов, а все потому, что он даже не слушал. Обернув лицо на запад, он вовсю ломал голову над загадкой, каким образом удалось улизнуть от облавы тем, кого римляне безусловно оставили следить за вениконской дружиной…

Стоя в компании Лената на склоне невысокого холма, Скавр наблюдал, как легионеры первой когорты форсируют реку. Досюда почти не долетали крики сотников, которые безжалостно подгоняли и без того торопившихся солдат. Чуть поодаль от старших офицеров стоял и Мартос, с каменным лицом следивший за переправой отряда через Туидий. Ленат потер подбородок, когда люди стали рассыпаться веером, занимая оборонительный рубеж на северном берегу и формируя стену из щитов и копий.

– Рутилий Скавр, если честно, я порядком озадачен отсутствием противника. Что может быть лучше, чем атаковать, когда мы раскроены пополам рекой?

Скавр помотал головой, указывая на брод.

– Даже если бы они специально нас поджидали, куда умнее залечь в засаде, нежели торчать по всем холмам и орать, потрясая копьями. Да и сомневаюсь я, что у них достаточно сил, во всяком случае, против нашей численности. Кто бы ими ни командовал, у него вряд ли больше четырех-пяти сотен людей, ведь вотадины их сторону не примут, раз уж лишились царя. Скорее всего ставленники Кальга вели себя тише воды ниже травы, пока не очутились внутри крепости – а уж потом… Надо думать, племени Мартоса пришлось ох как несладко. Не говоря уже о его семье… А ты когда-нибудь бывал в Динпаладире?

Его собеседник отрицательно покачал головой и даже бросил на трибуна удивленный взгляд.

– За все то время, что я здесь служу, ни разу не получалось выбраться к северу от Вала. А ты?

Скавр усмехнулся и полной грудью вдохнул прохладный осенний воздух.

– Я прошел здешние земли вдоль и поперек. В мои обязанности входил пригляд за местными племенами задолго до начала нынешнего мятежа: я должен был внимательно их изучить и доложить о настроениях, о том, как они поведут себя, если Кальг вдруг призовет к войне. Не скажу, что эта угроза родилась в одночасье, хотя события и застали последнего наместника врасплох.

– Ты добрался сюда, несмотря на неминуемую войну? И сколько же у тебя с собой было людей?

– Только один. Моего Арминия с избытком хватает для защиты против грабителей с большой дороги, да и шансы раствориться в здешних лесах куда выше у двух всадников, чем у целого эскадрона.

Ленат посмотрел на трибуна с новым уважением.

– И какие выводы ты сделал?

Скавр дернул плечом.

– Самые ожидаемые. У сельговов руки чесались схватиться за меч, карветы пошли бы за ними из принципа, а вотадины никак не могли решить, есть ли смысл терять отлично налаженные торговые связи с нами, чтобы объединиться с Кальгом. Вот и наобъединялись на собственную голову… Ну а по ходу сбора сведений я не упустил шанса повнимательней познакомиться с их главной твердыней на случай, если нам вдруг доведется ее осадить.

– И?..

– Прямо скажу, впечатлило. Крепость стоит на могучей скале, что вздымается из земли, будто спина спящей собаки. С одного бока отвесная стена, с другого – крутой склон, так что единственно возможный путь для атаки будет все время снизу вверх. Мало того, вотадины обнесли вершину тыном из вековых стволов. Тысячи колоссальных бревен, издали сооружение напоминает забор из великанских ратовищ. Это даже из названия видно: «Твердыня тысячи копий». Если там засядет дружина толковых вояк, которые знают свое ремесло… Нет, скажу я, взять ее можно будет только метательными орудиями, да и то…

– А если поджечь?

– Положим – если найдется катапульта помощнее, чтобы забрасывать горшки на такую высоту, и если будет масла в достатке. Но ведь у нас ни того ни другого. Выходит, единственный способ проникнуть в крепость – это задействовать силу и упрямство, те самые качества, в которых мы никогда не испытывали нужды, на которых и была возведена наша империя. А вообще-то, полагаю, все сведется к сочетанию коварства и полнейшей беспощадности.

Солнце было чуть ли не в зените, когда дозорные решили уходить. По травянистой равнине южного берега к броду подходили последние подразделения римской пехоты, а с противоположной стороны, у подножия холма с наблюдателями, уже переправившиеся части строились для дальнейшего похода.

Юдикэль решительно кивнул.

– Все, уходим, они тоже скоро выдвинутся. Сейчас ползком до вершины холма, как перевалим через гребень, можно будет махнуть во весь рост, а там уже в седло – и на полном ходу в крепость.

Его товарищ согласно кивнул, и оба сельгова, покинув насиженное место, ужами поползли к вершине. Они даже не сомневались, что снизу их никто не заметит, коль скоро на берегу царила деловитая суета. Очутившись на противоположном склоне, они бегом кинулись к небольшому озерцу, где в свое время привязали лошадей. Сейчас, когда дозорные совершенно точно не могли попасть никому на глаза, их нервное напряжение на миг сменилось чуть ли не восторгом – и тем сильнее вышел удар, когда выяснилось, что скакунов почему-то нет на месте. Однако не успели они и словом перекинуться, как слева из травы поднялся какой-то человек и крикнул на их родном языке, пусть и с резким акцентом:

– Имейте в виду, живым мне нужен лишь один из вас. Вы окружены. Будете сопротивляться, и один умрет на месте, а второй позже и гораздо медленней. Сдавайтесь, и я гарантирую вам жизнь.

Старший сельгов застыл как камень, лишь лицо повернул в сторону говорящего, а вот его молодой напарник рванул с места не задумываясь, силясь прорваться к озерцу. В сыроватом воздухе свистнула стрела и уронила парня в высокие стебли как подкошенного, только ноги еще немножко поскреблись. Юдикэль вскинул обе руки, с тоской наблюдая, как повсюду из густой травы вырастают вооруженные люди. Пока солдаты рассыпблись кругом, держа мечи наготове, к Юдикэлю властным шагом направились три человека, чья униформа лишила сельгова последней надежды, что засаду устроили свои, что это просто чья-то непростительная ошибка. Командир отряда лазутчиков мельком оглядел дозорного и скомандовал:

– Связать ему руки и посадить на лошадь. Его надо как можно быстрее доставить к трибуну.

Он обернулся к Юдикэлю, меряя сельгова жестким как кремень взглядом.

– А тебе советую хорошенько подумать по дороге. Коли из двоих ты один теперь знаешь, что творится в крепости, мы примем все меры, чтобы выжать из тебя необходимые сведения. И это пройдет либо мирно и без боли, либо с дикими воплями. Лично я предпочел бы спокойную беседу, за время которой ты просто расскажешь что знаешь, безо всяких неприятных излишеств. За последний год я более чем наслушался, как орут такие, как ты. Впрочем, решать тебе, и едва мы попадем в лагерь, тобой займутся люди, которым сильно некогда. У них к тебе слишком много трудных вопросов, чтобы еще обращать внимание на твои расстроенные чувства. Думай, короче.

Эскадрон добровольцев спустился по склону невысокого холма навстречу легиону, который замыкался командирами. Силий упруго спрыгнул на землю, отдал Скавру молодцеватый салют и картинным жестом показал на захваченного сельгова.

– Все как обещано, трибун. Вот последний из тех, кого оставили следить за нашим приближением.

Скавр вернул приветствие, развернул коня от марширующей колонны, после чего тоже спешился и направился к пленнику, желая получше того рассмотреть.

– Отличная работа. Теперь у нас появился шанс незаметно подобраться к тем, кто захватил столицу вотадинов. Твое окончательное повышение в чине находится в руках трибуна Лената, но я не вижу оснований, по которым он стал бы возражать. Ты добился блестящего успеха. С этой минуты ты настоящий декурион. Так держать!

Силий вновь отсалютовал, затем мотнул головой в сторону пленника.

– Благодарю, трибун. А с этим как мне поступить?

Скавр окинул Юдикэля скучным взглядом. Тот, выставив перед собой связанные руки, сидел в седле с потерянным видом.

– Не уверен, что вообще есть смысл с ним возиться. Мы и без него знаем все необходимое про Динпаладир, да и врать он, скорее всего, будет напропалую. Думаю, лучше отдать его Мартосу, пускай развлечется вечерком, когда мы разобьем лагерь. Князь никогда не упустит случая отправить к праотцам очередного сельгова, забив ему глотку его же мужским хозяйством.

Силий кивнул и вновь отсалютовал, затем обернулся к лошади, чтобы отвести ее в сторонку под уздцы.

– Сжалься, повелитель! Пощади меня! Я все-все расскажу! Клянусь Коцидием и Мапоном, что ни словечка не солгу и не утаю!

Скавр ледяным взглядом уперся в умоляющее лицо варвара, надломил бровь и презрительно фыркнул.

– Ты меня плохо слушал, сельгов. Про Динпаладир я уже знаю все, что надо. Сейчас ты для меня ценен скорее как подарок вотадинскому князю, которого предал твой хозяин, а побасенки мне не интересны.

Пленник склонился в три погибели, умоляюще прижимая руки к груди.

– О повелитель, я могу рассказать многое, даже такое, что тебе неведомо. Я знаю, в чьих руках крепость, как велика у него дружина, сколько у них съестных припасов…

Он умолк под сверлящим взглядом Скавра, который затем кивнул Силию.

– Декурион, будь так любезен, сними пленника с лошади. Ну а ты имей в виду: заподозрю, что ты лжешь, – прикажу обрубить тебе пятки и бросить подыхать. Уверен, что волки, облюбовавшие местные холмы, оценят такой жест. Ладно. Можешь начать с имени человека, которого Кальг прислал хозяйничать в крепости…

Вскоре после полудня вениконы покинули руины Трех Вершин. Друст и Кальг возглавили колонну. Вениконский царь-воевода вдохнул полную грудь прохладного воздуха, провожая глазами разведчиков, которые размашистым бегом уходили по тракту на север.

– Как все же приятно, когда римские псы не дышат тебе в затылок! Будем двигаться по дороге, пока не перевалим за холмы, затем свернем к востоку, на Динпаладир. Очень надеюсь, что твои люди до сих пор не упустили его из рук.

Кальг, державшийся вровень с Друстом, сухо рассмеялся.

– Не волнуйся, они-то на месте. Я направил туда одного из самых энергичных моих помощников. Он еще ни разу не подвел; с ним не забалуешь, он дружину вот так держать умеет. Кстати, я сам не раз бывал в крепости и могу тебя заверить, что тунгры так и будут торчать под стенами, когда мы туда пожалуем. Без катапульт им остается лишь чесать в затылке. А когда твои ратники вобьют их в грязь и отомстят за нас обоих, я заберу своих людей из крепости и поведу их к нашим родовым холмам.

Царь вениконов вздернул бровь.

– Вернешься к себе? Но зачем? Ведь латиняне прямо в эту минуту вновь заносят сапог над твоими землями. Поймают они тебя, выпустят кишки и бросят воронью. По твоей же милости сельговов ждет трудная зима, не думаю, что они встанут за тебя грудью. Взгляни на себя, ты разбит наголову. Иди лучше с нами, на север. Там и перезимуем в полнейшей безопасности за рекой Клут…

Кальг не стал отвечать с ходу, а задумчиво продолжал шагать вперед.

– Возможно, мне и вправду было бы проще согласиться на твое предложение, но мы оба понимаем, что в обозримом будущем нечего и ждать, чтобы легионы покинули земли моего народа. Их когорты вновь рассядутся по форпостам, которые будто шляпки гвоздей усыпали тракт, идущий на север от их проклятого Вала. Как и раньше, конница в свое удовольствие будет разъезжать по нашим холмам. Моему народу запретят собираться группами, если поблизости нет какого-нибудь центуриона, чтобы он следил за каждым их шагом. В любую минуту, по малейшему поводу на нас могут спустить собачью свору. Вновь мой народ будет гнуть спину под ярмом латинян, и если я брошу своих в это тяжелое время, уже никогда не смогу смотреть в глаза людям, что идут со мной одним путем.

Кальг потянулся, расправляя застывшие за ночь члены.

– Нет, я обязан вернуться и повести их на бой, иначе теряет смысл весь наш мятеж, напрасной выходит гибель столь многих славных воинов. А потом, не забывай, латиняне навязывают нам свои прихоти еще со времен моих прадедов. Мало того, за удовольствие топтать нашу землю мы уже заставили их платить высокую цену, как в людях, так и в золоте. Там, на западе, меня ждет неоконченная война, и хоть я благодарен за твое предложение, принять его не могу. Останусь сам по себе.

Друст пожал плечами. У него искрились глаза от радости, что можно идти вперед без постоянной угрозы со стороны римской кавалерии.

– Предложение остается в силе. Мало ли что тебе придет в голову после ближайшей битвы…

На одном из холмов, что высился над Тремя Вершинами, рядовой Гай дождался, когда последний из варваров покинет форт, и для верности даже выковырял кусок дерна перед глазами, чтобы получше видеть залитый солнечным светом простор у подножия. Убедившись, что дружина действительно на марше, он плечами выдавил импровизированную крышу, восстав из недр в лавине осыпающейся земли и прутьев. Отряхнув доспехи, Гай повернулся спиной к форту и легким бегом пустился к условленному месту встречи. Через час запыхавшийся рядовой был уже среди поджидавших его кавалеристов. Хлебнув воды из кожаного мешка, он, отдуваясь, вскарабкался на лошадь, и группа повернула на юг.

Трибун Лициний выслушал его доклад, коротко кивнул и обернулся к своему заместителю.

– Примипил, пометьте у себя, чтобы казначей добавил к послужной пенсии рядового Гая пять сотен денариев… Как мы и договорились сегодняшним утром, необходимо выслать нарочных с отчетом для наместника. Далее, не теряя времени, направить полную турму на север с приказом незаметно следить за передвижением варваров и докладывать три раза в сутки. Основные силы последуют за ними на приличном удалении, а мы пока посмотрим, к чему все это приведет. В стычки с вениконами без моей команды не вступать. Очередная встреча Друста с драконом нашей алы должна состояться на поле боя, не раньше.

Отряд Хабит чуть ли не на четвереньках вполз на плац разгромленного форта: вот до чего форсированный марш отнял у людей силы. Половина солдат ковыляла, опираясь на копья, вместо того чтобы молодцевато нести их на плечах. Да и сам Дубн посерел лицом. Прокаркав команду, которая восстановила намек на военный порядок, Дубн вышел перед строем и улыбнулся: усталый, но довольный командир.

– Вы-то, поди, решили, что ничего не выйдет, да? Но смотрите-ка, отмахали за день тридцать миль, а до сих пор на ногах и хоть сейчас готовы к драке. – Он помолчал, чтобы мрачноватый юмор дошел до тех, кто еще мог держать голову. – Пусть даже каждый похож на обмолоченный сноп…

Сотник повернулся спиной и расставил руки, привлекая внимание солдат к выжженной скорлупе крепости, что стояла у них перед глазами:

– Ну вот, хябитяне, это и есть пресловутый Тисовый форт. Особо забывчивым напоминаю, что сегодняшним днем мы миновали еще парочку форпостов: на реке Ревущей и реке Красной.

Первый из упомянутых фортов люди почти и не заметили, заботясь лишь о том, чтобы не отстать. А вот со сгоревшим укреплением на Красной реке они попрощались тоскливым взглядом, потому что всякие надежды на отдых угасли при виде бодро шагающего центуриона, который даже не думал снижать темп, пусть и близился вечер.

– До Трех Вершин осталось менее дня пути. Те, кто убил верховых нарочных, скорее всего заночуют сегодня именно там. Я вижу, вы устали, и все же нам удалось их почти нагнать. Ну а теперь разбивайте палатки, разводите костры для караульных и займитесь ужином. Затем приведете себя в порядок и сразу отбой. На марш выйдем с первыми лучами рассвета. Денек ожидается еще тот, так что запасайтесь силами.

Оставив за спиной деловитую суету, Тит двинулся вслед за сотником. Офицеры отошли к ручейку, которому через много миль предстояло превратиться в Красную реку.

– Центурион, ты всерьез считаешь, что мы сумеем нагнать конный отряд? Да ведь после сегодняшнего перехода люди едва ноги таскают! Чудо, если завтра они осилят хотя бы двадцать миль.

Дубн отвернулся от бурливого потока и согласно кивнул.

– Ты прав. Сегодня я ставил на удачу: а вдруг злодеев что-то задержит и нам удастся застать их врасплох… А еще я надеялся, что их вчерашний ночной отдых затянется, но и тут не повезло… Эх!

Не прошло и часа после выхода на марш, как отряд добрался до оставленного преторианцами костровища, где еще курился пепел. Неподалеку лежал убитый кавалерист, ничком уткнувшись в окровавленную траву. Понятно было, что похитители Фелиции сели в седло и двинулись на север, не тратя время на достойное погребение воина. Да и Дубн не стал задерживаться, а лишь удостоверился, что человек действительно мертв. Ничего не поделаешь, таковы обстоятельства, приходится оставить все как есть. Впрочем, точно так же пришлось поступить и с товарищем погибшего, который сам истек кровью из-за клинка в шее. Только наскоро монету в рот положили. Не по-людски… Центурион досадливо поморщился.

– Оставить этих кавалеристов, даже не прикопав землицей… Только не думайте, что мне это далось легче, чем вам. Мы – солдаты, и с самого первого дня нас учили не бросать погибших на съедение зверью, но в том-то и дело, что в нашем конкретном случае забота о живых перевешивает нужды мертвых. Так что завтра – это я к тебе обращаюсь, тессерарий Тит! – завтра мы вновь двинемся в путь с рассветом, пусть даже коленки будут негнущимися как копейное ратовище!

– А преторианцы? Они ведь тоже сядут на коней да и растворятся среди холмов…

Дубн всем корпусом обернулся к начальнику караула.

– Хочешь сказать, что мы окажемся с носом, к тому же посреди вражеской территории? Мол, нас всего-то сорок человек, и мы тут как игрушка в руках неизвестно кого? Даже сами не знаем, что делать дальше?

Тит отмолчался, но центурион по его насупленному виду понял, что не ошибся в оценке тех мрачных дум, что глодали тессерария. Дубн улыбнулся.

– Ты прав, такой исход возможен. И все же, если есть шанс поймать преторианскую мразь и вызволить женщину моего друга, спасти ее от насилия и смерти, я не задумываясь пойду и на больший риск. А сейчас займись-ка людьми, они тащатся как сонные мухи. Поднажмем немного, а там уже и привал. Чем быстрее они завернутся в свои плащи, тем лучше будут себя чувствовать, когда я их подниму завтра на рассвете. Кстати, загляни ко мне перед сном, я давно хотел услышать, как ты обзавелся вот этими синячищами…

Дубн сидел возле костра в одной тунике, когда подошел Тит, освободившись после возни с расстановкой караулов. Тессерарий стянул шлем с головы и всей пятерней взъерошил мокрые от пота волосы. Повернувшись спиной к огню и наслаждаясь теплом, Тит бросил взгляд на своего нового командира. Когда он заговорил, черты его лица заострились от еле сдерживаемого гнева.

– Ты спросил, как я заработал эти отметины… Очень просто. Вскоре после той рубки по дороге в Моряцкий Городок на меня напал один гад. В темноте и со спины. Безо всякого предупреждения. Уронил первым же ударом. Пока я стоял на коленях, он надавал мне по голове, чтоб я не вздумал ответить. А когда я пахал носом землю, он решил, что я уже ничего не чую, нагнулся и прошептал на ухо несколько слов. И допустил ошибку. Может, у меня и правда в башке все вертелось, но голос-то его я узнал. Та еще сволочь. Из моей же центурии, зовут Максим. Я не раз и не два штрафовал его за всякие номера. Он, кстати, той же ночью еще кое с кем захотел свести счеты. Затеял пьяную драку и угодил в гарнизонный каземат по обвинению в убийстве. Я бы, может, и забыл всю эту историю, да вот закавыка: люди, которых мы преследуем, заглянули к арестантам и забрали Максима с собой, на замену того человека, которого потеряли по дороге в Шумную Лощину.

Дубн откинулся на спину и потянулся всем телом, внимательно прислушиваясь к тому, как ведет себя недавняя рана.

– Ясно. У тебя, стало быть, ничуть не меньше причин охотиться на этих подонков, чем у меня… Что, наконец, объясняет, отчего ты с таким воодушевлением взялся поддерживать наших людей, когда они решили стать героями.

Тит дернул плечом. Его лицо словно окаменело.

– Ты, центурион, можешь считать, что хочешь. Я же буду гнать ребят вперед ничуть не хуже тебя, лишь бы наконец поквитаться…

Следующим утром преторианцы покинули Три Вершины, едва забрезжил рассвет. Они шли по следам вениконов, чья дружина протоптала за собой изрядную дорожку, ведущую на север от разрушенного форта. Хищник выслал вперед пару верховых разведчиков с приказом вернуться, как только они увидят хоть какое-то движение, будь то римляне или варвары. Где-то после полудня дозорные прискакали обратно.

– На юг движется конный отряд, судя по всему, наш. С полдюжины человек.

Хищник спрятал Фелицию в лесу под приглядом сторожа, а людям скомандовал изображать из себя простых кавалеристов на привале. Когда чужие конники появились в виду, сразу стало ясно, что это уже не какие-то там нарочные, а всамделишная боевая кавалерия, привыкшая работать пиками. Спотыкаясь через шаг, за лошадьми тащилась парочка пойманных варваров. Командир отряда придержал своего скакуна возле гвардейцев, с прищуром оглядывая людей в незнакомом обмундировании.

– Что ж, приветствую, кем бы вы ни были. А вот мы из петрианского крыла, с приказом зачищать местность от вениконов, которые отбились от своей дружины. Завтра снова в бой, так что пленники придутся кстати: на их примере покажем синеносым, что тех ждет. А вам по дороге много встретилось этой дряни?

Хищник шагнул вперед. Его физиономия выглядела ничуть не менее жесткой и бесстрастной.

– Рапакс. Центурион. Преторианская гвардия. Нет, после засады на пути в Шумную Лощину, когда мы потеряли двоих, никого из этих зверей больше не видели.

Офицеры помолчали, меряя друг друга взглядами. Наконец, кавалерист вновь взял слово, и на этот раз его тон был не столь суровым.

– Мне приказано заниматься зачисткой вплоть до Трех Вершин. От развилки тракта до этого места нам встретилась лишь вот эта парочка, так что путь на север вполне безопасен даже для небольших групп вроде вашей. Впрочем, если хотите, оставайтесь пока здесь, а когда мы вернемся, прихватим вас с собой.

К Хищнику присоединился фрументарий. Покачивая головой и скупо улыбаясь, он сказал:

– Спасибо, декурион, но не стоит за нас беспокоиться. Моего эскорта будет вполне достаточно, тем более что вы любезно расчистили нам путь.

У декуриона вновь прищурились глаза при виде белой туники и синего офицерского плаща Эксцинга.

– Что же, в таком случае пожелаю вам…

Фрументарий вскинул ладонь.

– Секунду. Ты упомянул какую-то развилку. Далеко она?

– Миль через пять. Ведет на восток от главного северного тракта.

– И сколько оттуда до некой Копейной крепости?

Помрачнев, декурион покачал головой.

– Миль тридцать, только я не советовал бы совать нос дальше опушки леса. Оттуда до крепости не больше двадцати миль, зато полно варваров, так и кишат. На вашем месте я бы заночевал в лесу, чтобы они не заметили, а уж завтра – или, скорее всего, послезавтра – мы дадим им жару. Ну а дальше будет видно: или мы их разгоним, или нас положат, и тогда вам только и останется, что возвращаться откуда пришли.

Эксцинг благодарно кивнул и обернулся было к Хищнику, но тут кавалерист заговорил вновь:

– Центурион?

Фрументарий вскинул бровь, заранее зная, что именно услышит.

– Могу я спросить, что за немыслимая нужда гонит тебя в зону пограничных боев под охраной жалкой горстки солдат? Конечно, это не мое дело, но…

Эксцинг вскинул ладонь, останавливая извиняющегося офицера на полуслове.

– Нет-нет, декурион, ты в полном праве задавать подобные вопросы. Мало того, ты вполне можешь оказаться нам полезен. Видишь ли, подобно тебе, мы тоже охотимся на врагов империи. Единственное отличие в том, что твоя дичь – варвары, а наша – римляне…

– Тит, надо идти быстрее. При текущем темпе каждый час отдаляет их еще миль на пять.

Начальник караула понимающим кивком встретил хмурый взгляд центуриона, однако и сам был озабочен не меньше. Понизив голос под стать своему командиру, чтобы слова не донеслись до людей, маршировавших в дюжине шагов позади, он поделился невеселыми думами:

– Я не спорю, но ты только взгляни, в каком они состоянии. Даже ты, центурион, выглядишь так, будто тебя выжали, а уж их-то с тобой не сравнить… После вчерашнего перехода кое-кто едва поддерживает такой темп. Прикажи форсировать шаг, и они повалятся. Пусть просто идут, и все. Хотя бы до Трех Вершин сохраним и строй и порядок…

Дубн неохотно кивнул.

– Да знаю я… Но ты тоже пойми: ведь прямо из рук выскальзывают!

Он обеспокоено замолчал, пока центурия продолжала плестись на север. Настроение Дубна немножко улучшилось к середине дня, когда в виду показались Три Вершины. Отряд, ковыляя, спустился по пологому склону к закопченным стенам и даже слегка ускорил шаг при мысли, что разоренный форт обещает хоть какую-то передышку в безжалостном походе. От авангардной части колонны до разбитых западных ворот оставалась едва ли пара сотен шагов, когда Дубн заприметил там какое-то движение.

– Конница! Живо в каре!

Легионеры еще копошились, выпрямляя шеренги вокруг командира, когда тот сообразил, что всадники вовсе не вражеские. Протиснувшись сквозь нестройные ряды, он вышел вперед и стал ждать. Кавалерийский декурион осадил лошадь перед здоровяком-тунгром и кивнул.

– Приветствую тебя, центурион! Мы уже давно за вами наблюдаем. Все никак в толк не можем взять, какая нелегкая занесла полцентурии легионеров так далеко на север, да еще под командованием ауксилия. Если честно, я со своим дуплекарием даже поспорил на приличные деньги, так что будь человеком, просвети нас, а?

Не имея сил на болтовню, члены отряда молча следили за беседой Дубна и офицера-кавалериста. А тот, перекинувшись с центурионом несколькими фразами, спешился, хлопнул тунгра по плечу и повернулся к своему товарищу, что-то ему объясняя. Затем он присел на корточки, извлек из ножен клинок и быстрыми штрихами принялся что-то чертить в пыли. Вновь поднявшись, декурион обменялся с Дубном рукопожатием, вскочил в седло и, взмахнув рукой на прощание, увел своих людей обратно в крепость. Центурион проводил его глазами, повернулся и знаком подозвал к себе Тита.

– Я же говорил, что обязательно кто-то подвернется по пути, подскажет, где искать наших уродов. Так вот, эти ребята действительно их видели, даже поговорили. В общем, те прошли на север, дальше должны повернуть на восток. По всей видимости, им нужен Динпаладир. Секрета из своей цели не делали, хотя Фелицию, надо полагать, и спрятали на время разговора в лесочке. Декурион сказал, что впечатление то еще. Дескать, что-то сильно не так с этими гвардейцами, пусть и ловят они изменников: и мало их очень, и чересчур глубоко забрались на север, да и второй ихний центурион уж больно сильно смахивает на заплечных дел мастера… А когда я его просветил, что к чему, да еще добавил насчет похищения докторши, он вообще все про них выложил. Кстати, твой любимчик Максим до сих пор с ними.

Тит кивнул; в его зрачках зажглось холодное пламя долгожданной мести.

– Продолжаем топать?

Тунгр помотал головой, бросая косой взгляд на измученных легионеров.

– Нет, к завтрашнему маршу они нам понадобятся свежими и бодрыми. Сейчас их все равно хватит лишь на пару-другую миль, прежде чем начнут валиться на обочину. Тот декурион рассказал мне про охотничью тропу, которой можно срезать приличный угол к северо-востоку. Еще миль тридцать, и мы практически выйдем на то место, где он посоветовал им заночевать, – причем не только сегодня, но и завтра! По всем признакам, между ними и Динпаладиром находится вениконская дружина, вот наш декурион и сказал им обождать. Короче, они сейчас остановятся, и мы сможем их нагнать. И тогда уже посмотрим, кто кого… если, конечно, твои ребята смогут отмахать завтра тридцать миль.

Неторопливо кивая, Тит окинул людей жестким взглядом.

– Ничего, выдюжат. До последнего солдатика. Это я тебе обещаю, они у меня в должниках. Такой им марш устрою, до выпадения кишок…

Ближе к вечеру, следуя за верховыми разведчиками декуриона Феликса, когорты свернули с тракта, чтобы успеть разбить лагерь до заката солнца. Отсюда до вотадинской цитадели было не больше пяти миль – впрочем, опираясь на свой богатый опыт, старшие офицеры тунгров сочли это расстояние вполне безопасным. Центурионам было приказано проследить за немедленным отдыхом людей, что те и сделали, наслаждаясь непривычным бездельем вместо традиционного копания траншей для обваловки по периметру. Примипил Фронтиний собрал своих заместителей, и из набора скупых команд всем стало ясно, чего ожидать от этой ночи.

– Здесь обустраиваться не будем. Передайте по центуриям, чтобы люди перекусили сухим пайком и были готовы выдвигаться. Да, и еще: обоз оставляем тут, так что пусть заранее возьмут свои плащи.

Распорядившись, он отправился к Скавру и у входа в палатку трибуна столкнулся с Ленатом и его примипилом, которые тоже шли на офицерское совещание. Ленат выглядел вполне уверенно. Когда примипил-тунгриец встал по стойке «смирно» и отдал честь, в глазах молодого трибуна не читалось ни откровенного страха, ни хотя бы растерянности. А вот его заместитель Кануций вошел в палатку, так и не встретив взгляда Фронтиния. Тот, в свою очередь, замедлил шаг и, задумчиво покачивая головой, проследовал за офицерами, велев на ходу часовым, чтобы прикрыли входной полог и удалились на десяток шагов.

– Я выгляну наружу – и если замечу, что кто-то из вас пытается подслушать, заставлю танцевать под кнутом.

Старшие офицеры отряда уже собрались внутри. У всех на лице лежала печать озабоченности, коль скоро каждый понимал, что битва близка. Скавр дождался сигнала, что вход в палатку надежно закрыт, после чего приступил к делу, оглядывая подчиненных в дрожащем свете масляных плошек:

– Что ж, пора начинать. Декурион Феликс?

– Все тихо, трибун. Пришлось, правда, на всякий случай задержать кое-каких местных зверобоев, хотя они даже не сопротивлялись и охотно рассказывали, что им известно про защитников крепости. Думаю, правильнее всего оставить их с обозом, когда мы двинемся вперед. Ну а в остальном особых сложностей не предвижу: других препятствий между нами и целью нет.

Скавр кивнул.

– Пути подхода?

– По сути дела, только один, но удобный. Широкая охотничья тропа, которая выведет нас прямо на крепость до расстояния не более пары миль. Зато дальше… Сплошная открытая местность вплоть до ворот.

– Выходит, наша уловка все же понадобится… Примипил Фронтиний! Твои люди готовы?

Тот уверенно кивнул, уперев кулаки в бедра.

– Так точно, трибун. Пятая и Девятая центурии выдвигаются, как только забрезжит рассвет. Попытаются проникнуть внутрь согласно плану, который мы давеча обсуждали.

– Что ж, благодарю. Помнится, я обещал Двадцатому легиону серьезное дельце, но Первую Тунгрийскую я все же решил поставить закоперщиками. Извини, трибун Ленат, я знаю, до чего тебе не терпится самому встать в голове штурмового отряда, однако взамен гарантирую массу шансов пролить чужую кровь за императора, если наша завтрашняя хитрость не сработает. Хотя в последнем случае кровь, похоже, будет главным образом римская…

В ответ на решение командира Ленат поклонился, не скрывая легкую улыбку сожаления. А вот Фронтиний не обратил не нее никакого внимания – потому что во все глаза следил за реакцией его заместителя. По физиономии Кануция можно было изучать все оттенки изумления и облегчения. Отдуваясь, примипил чужого легиона даже возвел очи горй.

«Богов своих благодарит, – решил Фронтиний. – Лучше бы подумал, как молодому трибуну помочь, ведь твой же командир… – Кануций вдруг метнул в его сторону взгляд через всю палатку, и Фронтиний кивнул в ответ, стараясь не подать виду. – Смотри-ка! Учуял, сволочь, что я о нем думаю! Должно быть оттого, что сам себя презирает».

Когда Мартос узнал, что кавалеристы-лазутчики поймали кое-кого из вотадинов, когда те вышли из крепости, он принялся поспешно рыскать по растянувшимся колоннам в поисках своих людей и на всякий случай попросил Марка в сопровождение.

– Еще неизвестно, что с ними устроят, если вовремя не предупредить, что это вовсе не враги.

У него сузились глаза при виде кучки мужчин, угрюмо сидевших на голой земле под копьями. Пленников кольцом окружали легионеры, минимум вдвое превосходя их по численности. У Марка посуровело лицо, и он придержал вотадинского князя за руку, прежде чем тот успел хоть как-то отреагировать, не говоря уже о попытке с ходу броситься на выручку своим людям.

– Предоставь это мне.

Он шагнул вперед, глазами выщупывая кольцо солдат в поисках старшего. Из всех них на эту роль годился лишь какой-то тессерарий, который при приближении центуриона торопливо проглотил недожеванный кусок и обтер губы тыльной стороной кисти. Делая вид, что не заметил довольно вялого приветствия, Марк показал на пленников и покачал головой, имитируя недоуменное раздражение.

– Во имя Юпитера, первейшего и величайшего! Объясни-ка ты мне, чего ради этих людей посадили под охрану? Это же наши союзники! Или у вас в Двадцатом легионе одни слепые служат?

Начальник караула обмяк под сердитым взглядом незнакомого сотника и применил извечную армейскую уловку: все валить на командира.

– Центурион! Наш опцион велел мне проследить за ними, не то разбегутся, вот я и подумал…

– Может, кто и думал, но явно не ты! Да ты хоть знаешь, до чего эти люди для нас ценны?! Тут тебе и помощь в бою, и знание местной жизни – а ты подставил их под копья, будто собрался продать работорговцам!..

Уловив характерную игру чувств на чужой физиономии, Марк на миг потерял дар речи, а потом взорвался, на сей раз неподдельным гневом:

– А-а, так вот, значит, где собака зарыта! Ах ты, тварь! Командира мне, живо! Бегом!

Молодой сотник стоял, нетерпеливо притоптывая ногой, пока тессерарий метался в поисках старшего, всей душой желая поскорее сбросить ответственность за неприятный оборот дела. Центурион с каждой минутой все больше бледнел от гнева, и когда к нему подскочил растерянный опцион, Марк, можно сказать, уже дымился.

– Центурион, я…

– Рабы?! Решил их под шумок сплавить в руки стервятников, когда мы возьмем крепость? Подзаработать захотелось? Мол, никто и не догадается, их по головам не считают, да? Позор чистой воды! А если к этому приложил руку и твой центурион, можешь хоть сейчас его вызвать, я ему все выложу в глаза! А ну живо освободить людей, или за них такую цену спросят, что никому не поздоровится! Исполнять!

Опцион пару секунд обдумывал услышанное, затем знаком приказал своим солдатам поднять копья. Марк еще немножко побичевал его взглядом, после чего обратился к вотадинскому князю:

– Забирай, Мартос. Думаю, их лучше сразу отправить к твоим людям.

Он повернулся было, чтобы уйти, но тут ему в голову пришла одна мысль, и Марк вновь обратился к опциону, наставительно подняв палец:

– И последнее. Чтоб до выхода на дело вернули все их личные вещи, или мой и твой трибуны зададутся вопросом, отчего эти люди не в состоянии вернуться в крепость сегодня вечером – и что будет, если их отсутствие заметят. Оружие, накидки, чоботы, украшения, все подчистую. Недостанет хотя бы одной вещицы, и ты окажешься среди тех, кого так любишь подгонять. Ясно?

Вновь очутившись в безопасности среди тунгров, злосчастные вотадины сбросили наконец тот пришибленно-растерянный вид, с которым передвигались по лагерю, и когда избранная горстка воинов Мартоса оказалась среди своих, раздались крики ликования, что вернулись те, кого считали пропавшими без вести или убитыми. Марк кивнул и ушел, оставив князя беседовать с людьми, тем более что оставалось не так уж много времени, прежде чем когорты примутся настороженно подкрадываться к крепости. Мартос, усевшись в центре тесного кружка, стал мягко, но настойчиво расспрашивать о событиях последних недель. Чем яснее становилась картина, тем больше мрачнело его лицо.

– Они, значит, все же разрешают покидать крепость, чтобы поохотиться?

Мужчина, которому был адресован вопрос, угрюмо кивнул.

– Так-то оно так, зато все себе забирают. Редко-редко когда повезет, что дают отнести кусок мяса нашим семьям. Я бы давно подался на север, кабы не дети. А уж с женщинами и вовсе…

Мартос участливо похлопал зверобоя по плечу.

– Я знаю. И заставлю их кровью за все это заплатить. Однако первым делом…

Он умолк на полуслове, когда пара чужих легионеров вывалила перед ним груду вещей и тут же заторопилась прочь, оглядываясь на тунгров и явно чувствуя себя не в своей тарелке среди ауксилиев. Охотники принялись копаться в принесенном оружии и предметах одежды, и вскоре каждый вернул себе утраченное.

– Похоже, твой друг-латинянин – человек достойный.

Мартос кивнул в ответ на негромкие слова зверобоя.

– Таким злым я видел его лишь в разгар сражений. Не все римляне сволочи… Ладно, давай-ка лучше обсудим, что ты хочешь за свою накидку.

Когда часом позже Марк вернулся в Девятую центурию с приказом Фронтиния поднимать людей и как можно ближе подобраться к Динпаладиру, он обнаружил, что охотники ждут его, как условлено, зато князя нигде не видно.

– Слушай, – приглядевшись, сказал он одному из них, – вы что, махнулись с ним плащами?

Вотадин кивнул, тихонько, но горделиво улыбаясь.

– Истинный хозяин Динпаладира ушел сражаться под моей накидкой, чтобы его не опознали сельговы.

Марк только головой покачал. Обернувшись к Арминию, который вернулся вместе с ним из командирской палатки и сейчас маячил за плечом с умным видом, молодой центурион пожаловался:

– Ну все, на этот раз он окончательно свихнулся. В одиночку против пяти сотен? Где тут смысл? Нам сильно повезет, если хотя бы его труп удастся отыскать…

Глава 9

Робкие лучи солнца едва успели придать динпаладирскому тыну розовый оттенок, когда штурмовой отряд тунгров преодолел наконец открытую местность, что окружала крепость со всех сторон, и приблизился к подножию долгого склона, ведущего к главным воротам вотадинской столицы. Марк еще на ходу не спускал глаз с города, который, возвышаясь на исполинском холме, казался решительно неприступным.

– Боги подземные! Да в этой скале, поди, полтысячи футов…

Юлий, прежде без умолку извергавший поток проклятий по поводу омерзительных качеств их нынешней маскировки, хмуро кивнул.

– Мало того, с одного боку вообще отвесная стена, а со всех прочих сторон сплошные подъемы, на которых любая атака захлебнется кровью, если наткнется хотя бы на мало-мальски грамотную оборону. Только и осталось, что надежда на эти вонючие скальпы. Хоть бы на пару минуточек сработали! Нам бы лишь внутрь попасть, а там… Эх, скучаю я по своему шлему! Да и от щита бы не отказался.

Он оглянулся за плечо, на две когорты тунгров – те шли за ними в таких же груботканых накидках, под которыми прятали доспехи и оружие. Новым гардеробом они были обязаны мертвым сельговам из-под Алауны; шлемы и щиты пришлось оставить, иначе те выдали бы своих владельцев характерными для римлян силуэтами. Последним и самым зловещим штрихом маскировки стал скальп, срезанный с трупа варвара: каждый воин скрывал под ним свою коротко стриженную голову.

– Провалиться мне на месте! До чего похожи, а? Родная мамочка не узнала бы. Хотя… Эй, слушать всем! Хорош маршировать, вы здесь не на параде! Ноги надо волочить, понятно? Забудьте, что вы солдаты. Вы теперь шайка местных скотоложцев. Усталые, голодные, вам бы только напиться да согреться, так что вживайтесь в роль. И держите руки подальше от мечей, тут кругом сплошные друзья, так и кишат. Без моей команды никому ничего не предпринимать, а уж как придет время, отшвыривайте эти поганые одеяла и дайте проветриться клинку. Мудрить не будем, просто забираемся внутрь крепости и начинаем всех резать. Режем до тех пор, пока не подоспеют остальные когорты. Кому нравится, может оставить парик себе. Если, конечно, вонь не осточертела.

Солдаты Пятой и Девятой центурий угрюмо усмехнулись. На это задание их выбрали в первую очередь за опытность в сверхближнем бою, который начнется в ту же секунду, как они сбросят свой маскарад. Марк подарил Юлию невеселую улыбку; в глазах центуриона уже разгорался огонек надвигающейся битвы, хотя он и морщил нос от смрада натянутого на макушку скальпа.

– А я-то надеялся, что уже не придется такое повторять…

Шрамолицый, шагавший позади в заляпанной кровью накидке и постреливавший глазами по сторонам сквозь свисающие лохмы, горько буркнул:

– Эх, прости-прощай обещанные десять денариев! Помнишь тот скальп, который ты мне так и не вернул с прошлого раза? Теперь-то у каждой собаки по такому…

Не обращая внимания на ворчание бывалого служаки, Марк вновь поднял взгляд на крепость. Солдаты уже достигли подножия и начали подъем к воротам – единственной примете, что выделялась в сплошной стене из могучих заостренных бревен, окружавших поселение. В неверных лучах рассвета холм напоминал исполинскую ладью, которую выбросило на мелководье и которая стояла сейчас на киле, круто накренившись на борт. В результате один из склонов был практически отвесной стеной, другой – более-менее отлогим. На нем-то местное племя и выстроило себе жилища – море из соломенных крыш, подступивших к верхушке, где гордо высилась одинокая крупная постройка, скорее похожая на укрепленный замок.

Марк сжал запястье шагавшего рядом человека.

– Главное, чтобы все выглядело убедительно. Сам знаешь, чем кончится дело, если мы там увязнем хотя бы на час.

Харн обернул к нему чело, прорезанное складкой раздражения.

– Спасибо за напоминание, но я и так отлично помню, что говорил твой трибун.

– Вот и сыграй порученную роль как полагается. Потому что в противном случае мы свою угрозу приведем в исполнение, как бы это ни огорчило наши сердца.

Скавр имел беседу с Харном непосредственно перед выходом штурмового отряда из-под защитного полога леса; при этом лицо трибуна напоминало бесстрастную маску, чему виной, по мнению Марка, было вынужденное участие в жестоком ритуале. Темная глыба на горизонте, представлявшая собой вотадинскую столицу в первых лучах рассвета, лишь способствовала невеселому настроению.

– Итак, Харн, я вот-вот отдам приказ, по которому римские солдаты под видом твоих людей двинутся к воротам крепости. Понятное дело, те, кого Кальг прислал туда хозяйничать, облепят стены, силясь угадать, кто же к ним пожаловал. Единственная наша надежда проникнуть внутрь – это ты, Харн. Все будет зависеть от того, насколько убедительно ты себя проявишь, когда они примутся тебя окликать. И тогда во весь рост встанет выбор: твоя смерть или предательство твоего народа. Так позволь же помочь в этом нелегком деле… Стража! Сюда их!

Группа солдат шагнула внутрь живого круга, в центре которого находились плененные сельговы, и выдернула оттуда пару юных воинов. У Харна побелело лицо, когда он понял, что его сокровенная тайна оказалась не столь уж надежно защищена.

Скавр хмуро кивнул.

– Вот именно. Твои сыновья. Ты всерьез надеялся, что мы не узнаем?

Он обошел вокруг юношей, один из которых едва успел войти в возраст, позволявший держать меч, после чего резко обернулся к Харну и, презрительно фыркнув, едва не уперся носом ему в лицо.

– Олух ты, ведь это еще ребенок! Ты о чем себе думал? Раз-два, и готова победа на блюдечке? Воображал, что наши войска прямо-таки растают, когда вы ринетесь со своих холмов? Ты добился лишь одного: дал мне в руки мощнейший рычаг против тебя, а ситуация, увы, не оставляет иного пути, кроме как им воспользоваться. Ты сам привел мне вот этих двух отроков, Харн, и я должен предупредить, что для них уготовлены два совершенно разных способа встретить смерть, если завтра на рассвете мои люди не окажутся внутри крепости. Итак, есть римский способ – а есть и способ по вашим варварским канонам.

Отвернувшись, он с пару секунд глядел на подростков, затем скорбно покачал головой.

– Что, конечно, было бы печально. Ведь хорошие ребята, выросли бы крепкими мужчинами, дай им только шанс. Если сопроводишь моих людей до вотадинской столицы, и если убедишь открыть ворота Динпаладира – да не на одну минуту, а достаточно долго, чтобы мы подоспели и обеспечили победу… Что ж, тогда я смогу оставить им жизнь. И тебе заодно, если, конечно, выживешь в драке. Ну а если нет, если нам придется обустраивать лагерь на равнине, а мне – придумывать иной способ попасть в крепость, тогда я прикажу казнить обоих мальчишек на виду у всей вотадинской столицы, чтобы лишний раз подтолкнуть твоих людей к сдаче города. Веселого тут мало, но я хотя бы сдержу данное тебе слово, и их смерть будет страшно медленной и мучительной.

Словно не веря услышанному, Харн уставился на трибуна с отвисшей челюстью.

– Нет…

– О да. С первого сдерут кожу кнутом. Не до смерти, а так, чтобы спина напоминала сырую печенку. Затем его распнут, хотя ноги перебивать не станут. Оба мальчишки смотрятся достаточно здоровыми, так что, думаю, ему потребуется целый денек, а то и два, чтобы испустить дух. Что же касается второго… Не секрет, что как Мартос, так и его люди до сих пор питают известную неприязнь к сельговам за предательство. Вряд ли его сильно покоробит просьба сделать из твоего второго сына своего рода пример на будущее. Чтобы защитникам крепости было над чем раскинуть мозгами. Я вообще подозреваю, что это предложение приведет его в полнейший восторг… Впрочем, мелкие детали я оставлю на его усмотрение, главное, что я гарантирую громкие и долгие вопли, от которых у засевших внутри Динпаладира зубы застучат.

Харн затряс головой, глаза налились слезами.

– Ты не можешь. Ты не станешь…

Скавр заглянул ему в лицо с такой ледяной убежденностью, какой Марк еще никогда не был свидетелем, после чего промолвил – негромко и без лишней театральности:

– Смогу. Я римский трибун с приказом на руках и лишь единственным средством для его выполнения. Может, мне и самому это не нравится, однако я не намерен подводить своих командиров, размякнув из-за пары дикарских щенков. Во всяком случае, не после всех тех вещей, которые натворили твои люди, взять хотя бы самый свежий пример: Алауну. Подумай об этом, пока будешь идти к крепости, ибо настало время выбирать…

Переодетые солдаты все ближе подходили к тыну, и первым признаком, что их заметили, были чьи-то головы, показавшиеся над стенами по обе руки от могучих, утыканных железными заклепками ворот. Юлий, державшийся рядом с Марком, не спускал жесткого взгляда с оборонительных укреплений.

– Двадцать пять. Ну, может, тридцать. Меньше, чем я думал…

Его прервал властный окрик сверху; говоривший явно привык командовать, не встречая возражений.

– Стоять! Больше ни шагу! Я – Гервий, воевода сельговов и хозяин этой крепости! Один из вас может подойти, остальным ни с места!

Юлий подтолкнул Харна в спину, заодно шепча на ухо:

– Иди давай, объясняйся с ними. И не забудь про разговор с трибуном…

Он глазами проводил варвара, который встал на залитый светом факелов пятачок перед створками ворот, и продолжил голосом столь же суровым, как и его взгляд, без устали выщупывавший нависший над головами тын.

– Я и не прочь тут постоять. С этого расстояния никто нас толком не разглядит… Эй, сзади! Кто бы ты ни был, еще раз услышу, что ты вынимаешь меч без команды, засуну его туда, куда тебе солнце сроду не заглядывало! Вон та сволочь на стенах – наши как бы друганы, так что всем приказываю расслабиться, а еще бы лучше выглядеть так, будто на вас пахали. Вам, кстати, это не впервой…

Марк наблюдал за происходящим молча, прикидывая, что может сейчас твориться у Харна в голове. Голос со стены раздался вновь, на этот раз с меньшей враждебностью, – в подошедшем признали своего же сельгова:

– Харн, ты?!

Тот запрокинул голову.

– Да, Гервий, ты не ошибся. – Харн обвел рукой стоявших за его спиной тунгров. – А вот это всё, что уцелело от моей дружины. Латиняне наткнулись на наш лагерь и почти всех перебили. Что касается Кальга…

Гервий явно не хотел, чтобы такие новости стали достоянием любого, кто торчал на стенах.

– Обожди! Я сейчас спущусь!

Юлий пихнул Марка локтем.

– Ну все! Готовься, у нас только один шанс.

Марк подобрался, более чем понимая озабоченность офицера-соратника. Со стены тунгры вполне могли напоминать побитые и деморализованные остатки харновской дружины, но совсем иное дело, когда воевода сельговов подойдет близко. Хватит одного короткого вопля, чтобы ворота крепости захлопнулись наглухо, поставив крест на надежде захватить Динпаладир с ходу.

Тем временем в правой створке отворилась дверца в рост человека, откуда и вышел Гервий, не сводивший взгляда с людей, что нестройной толпой маячили позади Харна.

– Очень странно, что дозорные на южном тракте не сообщили о вашем приближении…

Харн пожал плечами, ничем не выдавая истинную сущность тех, кто затаил дыхание у него за спиной.

– Так ведь мы шли холмами, брат. Не верю я мощеным дорогам. Как раз на них-то латиняне нас и подкарауливают. Тем более от дружины теперь только рожки да ножки…

Гервий рассеянно кивнул, по-прежнему оценивающе разглядывая тунгров.

– Стало быть, мои люди да твои, вот и все, что осталось… Ладно, нечего тут лясы точить, заходите!

Он пролаял команду, и приглушенный скрежет отодвигаемых засовов подсказал солдатам, что путь в крепость откроется через пару-другую секунд.

– Давайте-ка, не задерживайтесь! Живее внутрь! Латиняне так и рыщут поблизос…

Гервий поперхнулся на полуслове, явно заприметив нечто неожиданное, и Марк с холодеющим сердцем проследил за его взглядом: он таращил глаза на солдатскую обувь центуриона. Марк тряхнул плечами, сбрасывая накидку, и, выхватив оба меча, бросился на обоих варваров, понимая, что едва ли успеет, прежде чем хозяин крепости выкрикнет приказ запирать створки. Тут мимо его уха со свистом прокрутился боевой топор Арминия, едва не попав в Харна, и с мокрым хрустом впечатался в лоб Гервию, который уже разворачивался к часовым. Старший сельгов рухнул на дерн неряшливой грудой подергивающихся конечностей, и Марк поставил на карту всё, ринувшись к дверце. Застонали петли, створки принялись медленно раскрываться навстречу солдатам обеих центурий, что спешили ко входу изо всех сил, лишь бы не упустить единственный и такой хрупкий шанс. Между тем дозорные на стенах, сообразив, что творится, принялись орать на нижних караульщиков, и вот уже пара стрел разодрала воздух над головой центуриона, впившись в грунт за его спиной.

Марк первым подоспел к массивным воротам, опередив Арминия на полдюжины шагов. И вовремя: сельговы на лебедках отпустили рукояти, наконец разобрав, что именно им вопят сверху. В последнюю секунду Марк проскользнул сквозь узкий зазор между створками и очутился на дворике, где под нестройными криками со стен бестолково суетились с полдесятка варваров. Один из них, завидев реальную цель, кинулся на Марка с ножом – и напоролся на спату римлянина. Ко входу подоспел Арминий, но у него не получалось ни протиснуться внутрь, ни остановить медленное, безжалостное схлопывание громадных и чудовищно тяжелых притворов. Тут-то Марк и понял, что верейные столбы, на которых висели створки, были изначально установлены под небольшим наклоном друг к другу, чтобы ворота закрывались под собственным весом, устраняя необходимость постоянно держать людей на лебедках. И ладно бы только это, – он оказался отрезан от всякой помощи извне! Снаружи доносились крики германца, который орал на солдат под тяжкий гул только что захлопнувшихся створок:

– Толкай, сукины дети! Толкай что есть мочи, пока засовы не задвинули!

Марк обернулся, встречая врагов лицом. В его сторону уже неслись с полдюжины караульщиков с деревянными клиньями и молотами, чтобы не дать навалившимся на ворота тунграм их распахнуть. Ногой спихнув сельговина с лезвия спаты, молодой сотник увернулся от удара очередного варвара, с диким лицом замахнувшегося на него тяжелым посохом, нырнул под занесенное оружие и погрузил гладиус в кадык врага. Выдернув клинок в алом фонтане, он сшиб варвара ударом колена в грудь, и тот повалился навзничь, закатывая глаза. На миг замерев, чтобы оценить расстояние до ближайшего к воротам караульщика, который уже нагибался, желая понадежнее вколотить клин, центурион прыгнул и вонзил гладиус ему под ухо, пробив шею насквозь и пригвоздив к створке. На груботесанные плиты дворика плеснула кровь из яремной артерии. Другие варвары на миг оцепенели от страшного зрелища – и с визгом ринулись наутек, под сумрачные своды замка.

Марку пришлось мыском ноги выбивать клин, который еще дергавшийся сельгов успел-таки подложить под место стыка обеих створок, сведя на нет все усилия тунгров. Торопясь изо всех сил, он почти не обратил внимания на сброшенную сверху каменную глыбу, что взорвалась жалящими осколками едва ли в одном футе от его ступни, но тут шестое чувство заставило его метнуть взгляд влево. Мимо лица просвистело длинное лезвие, да так близко, что кожу обдало холодком. Словно танцуя, Марк увернулся с отступом назад, чуть присев на заднюю ногу, готовый в любое мгновение хоть атаковать, хоть обороняться – и с мертвеющим сердцем увидел, что за спиной варвара, который едва не влепил меч ему в лицо, какой-то сельгов выхватил из рук убитого караульщика молот, чтобы загнать клин глубже. Не пройдет и нескольких секунд, как створки окажутся наглухо и бесповоротно закрыты, а его, Марка, судьба будет окончательно предрешена: либо быстрая смерть, либо долгие муки того же свойства, что были уготованы сыновьям Харна. В сумятице мыслей он едва заметил, как мочку уха укусила стрела. Снаружи, за тыном уже гудела труба, зовя основные силы отряда на бросок через равнину к воротам.

Сделав два шаркающих шажка навстречу, он резанул наискосок, целясь в левый бок варвара, и тот отскочил назад, разворачивая свой меч по широкой дуге. Гася инерцию тяжелой спаты силой запястья, крепкого как дуб благодаря многолетней практике, Марк изменил траекторию меча, послав его вниз, под выставленный блок, после чего молниеносным взмахом влево вверх располовинил врагу локоть. На землю шмякнулась чужая рука с еще зажатым в кулаке оружием. Оттолкнув ошеломленного варвара плечом, центурион взмахнул наотмашь и что есть сил полоснул караульщика поперек туловища, глубоко погружая острейшую кромку в мясо. Лезвие даже застряло в хребте, однако сельгов уже падал на плиты дворика, заливая их потоком крови из разверстой раны. Молот вывалился из его руки, гулко брякнув о камень.

Чувствуя, что спата увязла глубоко и не хочет вылезать, Марк отпустил кавалерийский меч и в развороте корпуса дернул гладиус, но и тот крепко застрял в плотном, мелкозернистом дубе ворот. В мельтешении мыслей проскочила полузабытая картинка: солнечный полдень, холм над Римом, а он, отметивший вчера свое четырнадцатилетие, пришел на тренировочное занятие – и обнаружил, что привычные деревянные мечи куда-то пропали. Здоровяк Фестий, вольноотпущенный гладиатор, его ментор в искусстве обращения с рудием, поджидал с длинным посохом в руках и сумрачной улыбкой на лице, в то время как высокий, сухощавый преподаватель панкратиона, кулачного боя, сидел в сторонке, нацепив на лицо бесстрастную маску. Лишь вчера эти мужчины шли рядом с ним, одетым в непривычную[19] тогу, возглавляя процессию из домашней челяди, что провожала сына хозяев к форуму для участия в обрядах и жертвоприношениях по случаю его совершеннолетия, оба сидели за пиршественным столом прошлым вечером…

Фестий слегка поклонился, не теряя чуть ироничной улыбки, несмотря на внешнюю уважительность.

– Четырнадцать лет, стало быть. Уже не просто Марк, а прямо-таки Марк Валерий Аквила, мужчина и гражданин. С этого дня ты будешь носить полосчатую тунику, чтобы все знали, что твой отец сенатор и что ты – человек влиятельный, с голубой кровью. А для кого-то…

Учитель торцом посоха легонько ударил подростка по правой ключице, где проходила одна из пурпурных полос. Пыльная железная обивка оставила грязный след на белой ткани.

– …а для кого-то и мишень. Например, для грабителей и прочей погани. Так что придется тебе выучиться себя защищать, не то вместе с кошелем потеряешь и самоуважение.

Мальчуган безразлично дернул плечом, не вполне понимая, к чему клонит ментор, и желая лишь поскорее приступить к тренировке.

– Ну так и давай, учи меня. И где, кстати, мой рудий?

Бывший гладиатор помотал головой, бросил Марку шлем и обитый железом посох, после чего поднял с земли свое учебное оружие.

– Забудь на время. У нас приказ твоего отца: с сегодняшнего дня, коли ты теперь совершеннолетний, характер занятий меняется. До сих пор основной упор мы делали на искусстве владения мечом и на рукопашных схватках, пока эти навыки не закрепились в тебе до автоматизма. Теперь пришло время научиться бою.

Он прикрылся щитом, поглядывая на ошарашенного ученика поверх кромки.

– У нас уже не просто тренировка, речь идет о подлинной выучке. И это твой первый урок. Итак, я грабитель с большой дороги, у меня есть и меч и щит, а в твоем распоряжении лишь палка. Когда я скомандую «бой!», сделай так, чтобы я очутился на земле распластанным и с гудящей башкой – иначе сам наглотаешься пыли. Учись на ходу!

Хватило дюжины ударов пульса, чтобы Марк действительно оказался ничком в песочной посыпке гимнастического круга. Ребра ломило, из носа текла кровь, и, перевернувшись на спину, он увидел, что над ним высится бывший гладиатор, протягивая руку все с той же невеселой улыбкой на лице:

– Пойми, нам обоим сейчас нелегко. Когда возишься с пареньком чуть ли не с семилетнего возраста, поневоле начнешь питать к нему привязанность. Но ты больше не ребенок. Уж во всяком случае не после вчерашнего обряда, когда ты перерезал тому козленку горло обрядовым ножом… Ладно, неважно. Надеюсь, ты усвоишь, что к чему, так что давай-ка все заново. Во-первых, ты слишком широко расставил руки, так посох держать нельзя…

Помотав головой, как бы вытряхивая картины далекого прошлого из мыслей, Марк подобрал с мощеных плит выроненный убитым сельговом посох и развернулся, встречая троицу варваров, что мчались на него с правого фланга. Поднырнув под занесенный меч переднего ратника, Марк словно крюком зацепил его лодыжку сзади и резко рванул посох на себя. У сельгова будто землю выбило из-под ног, и он со всего маху приложился спиной о камень, успев только крякнуть. Римлянин же развернулся вбок и точным движением впечатал торец посоха второму варвару меж глаз. Тот замер на миг, оглушенный, и Марк врезал ему «вертушкой» по горлу, размозжив кадык. Первый ратник еще барахтался на плитах, силясь подняться, а центурион переключил внимание на третьего, до сих пор стоявшего на ногах. Ударив мечом, тот разрубил посох и замахнулся вновь, целясь в голову почти обезоруженного сотника. Марк не упустил шанс, сильным толчком вонзив расщепленный край в мякоть под нижней челюстью, загоняя деревяшку в мозг, и, вихрем развернувшись, хватил второй половиной посоха первого варвара по затылку, пока тот силился привстать с коленей.

Подобрав молот, выроненный караульщиком с полуразрубленным хребтом, он едва успел обернуться и обухом встретить лезвие топора, с которым на него налетел невесть что оравший варвар. Под снопом искр оба противника отскочили друг от друга. Марк подсел и выбросил руку круговым движением, позволяя рукояти молота скользнуть вдоль пальцев, удлиняя радиус поражения. Под хруст коленной чашечки нога сельговина сложилась вбок, и тот с диким воплем впечатался лицом в плиты. Римлянин же юлой описал второй круг, и на сей раз обух пришелся точно в клин, выбивая его из-под створок.

Ворота под напором полусотни тунгров, что навалились на них всем весом, охотно распахнулись, и дворик затопила волна неистовых вояк, которые жаждали только одного: резать все живое. За ними остался лежать с десяток убитых или просто оглушенных ауксилиев, на которых валились камни с верхней площадки защитного тына. Юлий орал на любого, кто попадался на глаза, приказывая мигом обшарить прилегающие строения и тащить все, что сгодится для возведения баррикады против неизбежной контратаки. Лишь бы придержать варваров, не подпустить их обратно к воротам, пока не подоспеют основные силы отряда, после чего бой превратится в избиение.

Появился Кадир, со стрелой, наложенной на тетиву. Он пролаял какую-то команду хамианцам, на ходу выбирая цель, и через миг железный наконечник впился под ребра одного из ратников наверху. Марк размашисто шагнул к воротам, чтобы забрать оба своих меча, а тем временем лучники уже успели обработать верхнюю площадку тына, оставив на ней полдюжины мертвых и умирающих сельговов. Дворик тоже был теперь завален убитыми. С флангов, в тенях строений просматривались чьи-то суетливые фигуры, но никто из варваров не решался лезть под стрелы хамианцев. Услышав, как его окликают, молодой сотник отвернулся от ворот и увидел, что Юлий показывает мечом на две узенькие тропы, которые вели от тына вверх к цитадели.

– Марк! Сейчас вся свора посыплется оттуда на нашу голову! А у нас даже щитов нет! Готовь «чеснок» и строй людей на защиту ворот!

Центурион скупо кивнул и стал озираться в поисках тессерария.

– Циклоп! Где наш «чеснок»?

Одноглазый ветеран ткнул рукой в сторону пары ауксилиев, что стояли поодаль и с опасливым видом держали пухлые мешки. Сквозь дерюгу торчали стальные шипы, хищно поблескивая в свете пылающих факелов. В ответ Марк показал на смехотворную баррикаду, которую и не заметили бы варвары, что, должно быть, собирались сейчас на вершине холма.

– Пускай рассыпают! Да поживее!

Циклоп подогнал людей к наваленной рухляди и принялся следить, как первый из ауксилиев вытряхивает рогульки за внешнюю сторону барьера. Внезапно солдат замер, недоуменно склонив голову к плечу.

– Эй, чего раззявился?

Тот обернулся к начальнику караула:

– Никак… визжит кто-то?..

К ним подбежал Марк и тоже встал рядом, прислушиваясь к слабым звукам, доносящимся с посадских улиц, что лежали выше по склону холма. Вот вроде бы яростный вопль мужчины, мигом позже – вой боли и отчаяния. Слышались и другие голоса, одни выше и тоньше, другие более свирепого свойства, но над всеми ними висели проклятия и визг агонии. Марка вдруг осенило, и он вихрем обернулся к Юлию, нетерпеливым жестом требуя внимания.

– Они там что-то устроили! Какую-то месть! И ни малейшего признака контратаки! Я забираю нескольких людей, пойду выясню, а ты стой тут насмерть и поджидай основные силы!

Не обращая внимания на реакцию друга, он перемахнул через баррикаду, на бегу позвал с собой Арминия, Кадира и еще пару лучников. Меж тем Шрамолицый, подарив центуриону вопросительно-обиженный взгляд, тоже полез за ними через набросанное барахло, и Марк только головой покачал, невесело усмехаясь на такое самоволие.

Крошечный отряд настороженно пробирался по узким и крутым улочкам посада, выставив оружие на случай, если из теней возникнет угроза. Из строений выше по склону раздался очередной вопль: протяжный, обреченный крик мужчины с холодным железом в кишках. Не успел затихнуть отзвук, как в переулке справа что-то вспыхнуло, и над поселением полетел страшный крик, чье эхо годами спустя будет посещать Марка в кошмарах про адские муки.

На улицу выкарабкалась горящая фигура. Человек был объят пламенем с головы до пят, светясь, как раскаленный фитиль масляной плошки. Он визжал так тонко и с такой силой, что тунгры окостенели, не сводя с него округлившихся от ужаса глаз. Вслед за ним из здания вынесло женщину с пылающей головней. Ее лицо в неверных сполохах огня было ликом истинного демона преисподней, она неистово размахивала факелом, осыпая неразборчивыми проклятиями горящего мужчину, который уже рухнул на колени и лишь держал перед собой руки, будто не мог поверить, что с ним происходит. Свет, озарявший последние мгновения его жизни, плеснул заодно и на дюжину чьих-то распластанных тел, устилавших улицу, но доселе спрятанных в тени.

– Пожалеть, что ли?

Марк оглянулся и увидел, что Кадир уже оттянул тетиву и готов в любой миг избавить заживо горящего сельгова от мучений. Арминий выставил руку и мягко отвел стрелу в сторону, покачивая головой чуть ли не с меланхолично-задумчивым видом.

– Он и ему подобные скоты последние недели только и делали, что измывались над местными. Кто мы такие, чтобы лишать вотадинов права на отмщение?

Пылающая фигура неспешно повалилась ничком на булыжную мостовую. Огонь утратил былую силу, но отдельные языки еще лизали обугленную, местами тлеющую плоть. Женщина, вдруг заметив приближающихся солдат, отшвырнула головню и метнулась назад, в тень переулка.

Тунгры взбирались по склону без чрезмерной спешки, настороженно заглядывая в проемы между домиками, пока наконец не остановились над почерневшим трупом, прикрыв рты и носы нашейными повязками из-за вони горелого мяса. Оглянувшись, Марк вдруг понял, что вместе со своими людьми стал предметом пристального внимания с обеих сторон улочки. И там, и там в щелях наглухо затворенных ставней поблескивали человечьи глаза. Сунув оба меча за перевязь, он медленно повернулся на месте, демонстрируя широко расставленные, пустые руки.

– Мы вас не обидим! Не бойтесь! Наоборот, мы пришли освободить вас из-под ярма сельговов, которые…

– Сдается мне, они уже сами себя освободили.

Из-за ближайшего угла на улочку шагнул какой-то мужчина. В его правой руке был зажат топор, другой рукой он тащил за волосы упирающегося пленника. Тот цеплялся за пах, откуда хлестала кровь. Судя по пульсирующей алой струе, рана была совсем свежей, победитель же был вымазан кровью буквально с головы до ног: светлые артериальные потеки перемежались с более темными венозными, не говоря уже про застарелую, заветрившуюся на воздухе корку. На месте одного из глаз зияла дыра, откуда шел глубокий разрез до подбородка. Несмотря на совершенно очевидное изнеможение, мужчина швырнул пленника на землю перед собой и гордо выпрямился, демонстрируя полнейшее презрение к боли.

– Мартос?

Сам себе не веря, Марк направился к вотадинскому князю. Тот опустил обух топора на мостовую и утомленно оперся о его рукоять. Римлянин остановился напротив, дивясь на толстую корку запекшейся крови, которая разрисовала воеводу с ног до головы.

– Но как?..

В единственном оставшемся глазу Мартоса читалось чудовищное напряжение, которое этот человек перенес, покинув отрядный лагерь. Когда он заговорил, голос его прозвучал тускло, словно из тела выкачали все жизненные соки:

– Вскарабкался по южной стенке. Сотню раз это проделывал мальчишкой, вот и решил, отчего бы не повторить напоследок, а? Едва не окочурился… Шаткие камни, птицы какие-то, будь они трижды неладны… Ничего, обошлось.

Вытянув руку вперед, Мартос показал другу измочаленные кончики пальцев с жалкими остатками ногтей.

– Небольшая цена за то открытие, что я сделал, оказавшись на вершине.

Он медленно расплылся в улыбке от уха до уха. Или, вернее, в оскале, где проступало ликование безумца.

– Я знал, что вы возьметесь воплощать свою уловку на рассвете, а потому затаился и просто выжидал. И слушал. Не забывай, я ведь вырос в здешнем крошечном мирке, а потому мне ведомы все тайные ходы и закутки. До сих пор в некоторые вмещаюсь, как видишь. Так вот, я ждал и подслушивал. Узнал, что сельговская мразь говорит про мою жену и детей… в каком месте их держали, что с ними вытворяли… А когда я счел, что пора, что до вашего появления осталось не больше часа, то вылез и отправился собирать урожай голов. Поначалу просто резал глотки, а когда нашел то, что осталось от моей семьи, понял, что был непозволительно милосерден. И тогда перешел вот на этот способ… – Он показал на оскопленного сельгова, который извивался перед ним на земле, обеими руками стискивая развороченный пах.

– И скольких ты убил?

Варвар устало повел плечом.

– Штук двадцать? Пес их знает, мне считать недосуг.

Марк огляделся по сторонам, подмечая разбросанные тела, и князь прочел его мысли.

– Понимаешь, я на минуточку задержался, чтобы освободить моих ратников, кто оставался здесь под сельговами. Их согнали в сарай и усмирили, пригрозив отдать семьи на пытки и казнь. Ну, когда я их выпустил и рассказал, как и чем хвастались сельговы насчет наших женщин, мои ребята особенно взбодрились и с удвоенным интересом взялись очищать Динпаладир от погани. Если даже кто еще жив, то ненадолго. Женщин-то мы тоже выпустили, так они возьми и доберись до запасов масла, похватали горящие головни – и пошло веселье…

Марк нахмурился, поглядывая по сторонам.

– Мы думали, их куда больше, сотни. Разве не ходили слухи, что Кальг прислал на захват Динпаладира не менее полутысячи воинов?

Его друг утомленно усмехнулся, обводя рукой раскиданные трупы.

– Ну, значит, нам сильно повезло. Или, точнее, не повезло вот этим. Позавчера ихний воевода направил чуть ли не две трети своих людей куда-то на восток, с приказом доставить побольше провизии на случай осады. По идее, вернутся завтра. Думаю, мои ратники найдут, чем их встретить. Соскучились по настоящему делу…

К моменту, когда основные силы достигли крепости, сопротивление, которое оказали бывшие захватчики, свелось к играм в прятки с участием перепуганных сельговов с одной стороны, и мстительно настроенных вотадинов вместе с их остервеневшими женщинами – с другой. Оставив почти всех людей вне тына, Скавр на пару с Ленатом прошел в распахнутые ворота в окружении защитного кольца из здоровенных секирщиков Десятой центурии. Озираясь по сторонам, старшие офицеры не упустили из виду аккуратные ряды варварских трупов, что были сложены вдоль тына. Марк тем временем проводил князя до ворот, чтобы тому помогли с зияющей дырой на месте глаза, и Скавр даже передернул плечами, заметив, как медик-капсарий вычищает Мартосу пустую глазницу тряпочкой, смоченной уксусом.

– Центурионы Корв и Юлий! Мои поздравления по случаю одержанной победы, хотя не могу не отметить, что наш князь, похоже, и был той искрой, что вновь зажгла огонь в душе его народа.

Мартос скривил шею, уворачиваясь от рук капсария и силясь взглянуть на трибуна. Уже протертое от крови лицо ошеломляло признаками полнейшего изнеможения, зато единственный оставшийся глаз по-прежнему пылал едва подавляемым бешенством. Скрежеща зубами из-за уксуса, что разъедал свежую рану, князь выдавил:

– Как только этот парень закончит меня пытать, я проведу вас на холм и представлю старейшинам. Думаю, им не терпится расспросить, что вы затеяли, коль скоро за воротами набралось столько солдат, что хватит пары дней на снос всей нашей крепости. Да и у меня, кстати, найдется для них пара-другая словечек…

Скавр задумчиво кивнул.

– Эта мысль уже приходила мне в голову. Наместник, мягко говоря, был раздосадован известием, что твой народ решил принять участие в мятеже. Причем это было еще до того, как ты растерзал одну из наших когорт и оставил нам на память шесты с нанизанными горящими трупами… Ладно, хватит лечиться, все равно красивей не будет. Даже если мой капсарий зальет туда духовитую мирру вместо прокисшего вина. На вот, прикрой дырку-то, а то моих солдат уже подташнивает.

Он протянул Мартосу снятый шейный платок из белоснежного льна и, пользуясь моментом, наклонился к его уху.

– А вообще-то у меня и впрямь в походном ковчежце припрятана баночка такой мази. Унимает боль, да и не дает ране загноиться.

Он подождал, пока князь повяжет тряпицу, и одобрительно кивнул, глядя на результат.

– Неплохо. Хотя несколько дней подряд будет драть так, что на стенку полезешь. Что ж, пойдем послушаем, что скажут твои старейшины…

Они двинулись по склону, но через полсотни шагов Скавр вдруг остановился, чтобы внимательнее присмотреться к сельговским трупам. Почти у всех них имелось по одинаковой ране в области паха, кое-кому забили в распахнутый рот его же собственные гениталии. Трибун только головой покачал, выразительно оглянувшись на Мартоса.

– Чего бы они в свое время ни натворили, на том свете им воздастся сполна. А кстати, такое с ними проделали еще при жизни?

Тот безразлично кивнул, показывая ладони:

– Этими самыми руками.

Скавр обернулся к Юлию.

– Центурион, буду весьма признателен, если ты организуешь уборку трупов. Их надо вытащить подальше за тын и сжечь. Но сначала каждого необходимо обыскать: может, найдется что-то полезное. И еще. Проследи, чтобы никто не раскис и не вздумал класть им в рот монетку для лодочника.

Не встречая взгляд трибуна, Юлий отсалютовал и побрел вниз по склону, скликая солдат для мрачной работы. Скавр обернулся к Марку, и его губы тронула улыбка.

– Ты уж извини, что пришлось дать твоему другу поручение, с которым справится любой из моих офицеров. Просто он не очень-то годится в дипломаты. Сейчас требуется спокойно взвесить ситуацию, в которой оказалось племя вотадинов, и нам ни к чему приводить с собой спесивых римлян, которые задрав нос будут смотреть на местную «знать». Уж если кому и важничать, так пусть это будет человек, в чьей власти я могу быть уверен.

Он выразительно поиграл бровями, показывая на Мартоса. Тот, не проронив ни слова, уже поднимался дальше, обращая на мертвых и умирающих столько же внимания, сколько аристократ уделяет нищим попрошайкам на улицах Вечного города. Очутившись на вершине холма, князь провел соратников во внушительную постройку высотой не менее полусотни футов, чьи врата были искусно украшены резными фигурками сражающихся ратоборцев. В мерцающем свете факелов по обеим стенам Марк увидел группу мужчин, сгрудившихся в дальнем конце залы. Скавр, недолго думая, направился в их сторону, сопровождаемый Ленатом и парой секирщиков из центурии Тита. Навстречу офицерам вышел какой-то старец. Он скупо поклонился и принялся молча ждать, пока римлянин не начнет первым.

– Мои приветствия. Если не ошибаюсь, ты Юдокус, старший советник при дворе вотадинов?

Скавр произносил слова размеренно и подчеркнуто ясно, давая время толмачу пробормотать перевод в ухо старика. Бросив ошеломленный взгляд на римлянина, когда тот произнес его имя, советник о чем-то пошептался с другими старейшинами и повернулся к трибуну, нацепив маску, за которой читалось тщательно скрываемое беспокойство. Он заговорил, и после мимолетной паузы толмач повторил сказанное на языке гостя:

– И мы приветствуем тебя, латинянин. Добро пожаловать, хотя ты и сам видишь, что минуло едва ли с полчаса, как нам удалось скинуть со своей шеи сельговов и обойтись с ними как пристало обращаться с захватчиками из враждебного племени. Мы готовы предоставить тебе и твоим людям все гостеприимство, на которое еще способны, раз уж последние недели были для нас крайне тяжелы. Впрочем, говоря по правде, я не вижу причин, отчего тебе имеет смысл беспокоиться на наш ничтожный счет. В конце концов, эта крепость уже…

Скавр вскинул ладонь, повернулся к Мартосу и поманил его к себе. С князем он заговорил по-латыни и достаточно громко, чтобы могли слышать старейшины:

– Князь Мартос! Похоже, Юдокус недопонимает, кто я такой и в каком положении оказалось сейчас твое племя. Не возьмешься ли ты разъяснить советнику, что к чему, пока он не причинил своему народу непоправимый вред? Донеси это до него попроще, подоходчивей, а?

Мартос кивнул и шагнул к остаткам аристократии своего племени. Те сразу съежились, и стало понятно: что-то их изрядно беспокоит. У Марка прищурились глаза, пока он следил за реакцией старейшин, которые изо всех сил пытались не выдать свое внутреннее состояние. Пока было неясно, в чем дело: то ли на них так подействовал внешний вид залитого кровью князя, то ли причиной служило нечто менее очевидное. Прочистив глотку, Мартос обратился напрямую к Юдокусу, причем не на родном наречии, а по-латыни:

– Трибун хочет, чтобы я с вами побеседовал. Что ж, вы все меня знаете, я Мартос, наследный князь этого племени, а коли так, и его законный глава, раз уж владыку Бренна подло умертвили. Я отправился воевать с латинянами плечом к плечу с нашим царем, по его приказу бился в одном строю с людьми Кальга и был ими предан ровно в тот момент, когда сам Бренн умирал от рук этих же сельговов, будь они прокляты.

Старейшины подскочили на месте, а Юдокус даже обернулся к толмачу, но едва не напоролся глазом на измочаленный ноготь Мартоса, когда тот гневно выбросил руку вперед. Губы князя побелели от бешенства.

– Я знаю, ты терпеть меня не можешь, Юдокус! Но ты… Кислая морда, хорькозубый прыщ, укрыватель правды и разносчик подлой лжи! Ты не посмеешь меня прервать! Ты выслушаешь до конца, или я устрою здесь то, что получили сельговы, когда я влез на вершину по южному откосу! Ты не настолько дряхл, чтобы не скучать по своему морщинистому хоботку, когда я его отхвачу топором и запихаю тебе же в рот, гнилой ты штукарь! А раз это была твоя идея взять в союзники Кальга, я в один миг готов отдать тебя в руки наших баб, дай только повод! И, кстати, хватит корчить вид, будто ни бельмеса не смыслишь в языке трибуна, он здесь уже бывал.

Князь сложил руки на груди и отступил вбок, меряя старейшин недобрым взглядом, который не оставлял ни малейшего сомнения в глубине и силе его гнева. Юдокус же глядел на Скавра вприщур, на губах даже поигрывала легкая ухмылочка. Когда он заговорил, голос его был уверен и звунок, лишь легкое дребезжание в практически чистой латыни свидетельствовало о почтенном возрасте.

– Ты был здесь зимой, сейчас я вспомнил. Гость неприметный, любитель смотреть и слушать… Или правильнее бы сказать – подглядывать и вынюхивать? Искать признаки, что мы собираемся объявить вам войну?

Скавр усмехнулся, ни в чем не уступая притворству старика.

– Не вполне. Стоило тебя увидеть, а потом услышать, что и как ты нашептываешь царю, я понял, что вотадины обязательно займут сторону Кальга в его заранее обреченном мятеже. С самого начала было ясно: так называемый «властелин северных земель» кормит тебя с ладони, а ты, в свою очередь, обладал таким влиянием на царя, что мог роковым образом решить его судьбу. О нет, Юдокус, я пришел той зимой, чтобы дать оценку, насколько решительно поведет себя твой народ в грядущей войне после полусотни лет мирной торговли с Римом. Признаться, в моих глазах ваш боевой дух мало чего стоил, однако в ту пору я еще не был знаком с князем Мартосом. Наша встреча состоялась позднее, и было это на поле битвы.

– Ну как же, как же! Той самой, где он сдался в плен, вместо того чтобы встретить смерть с оружием в руках!

Мартос стиснул кулаки, но смолчал, лишь желваки на скулах вздулись гранитными валиками.

– Той, где он был обречен на поражение предательством Кальга. О чем ты – ничуть не сомневаюсь – знал с самого начала. Князя вместе с его дружиной попросту бросили на произвол судьбы в клещах двух разъяренных легионов. Надо полагать, с таким расчетом, что вотадинских ратников мы перебьем до последнего человечка. К счастью для всего вашего племени – вернее, для большинства, – Мартос уцелел. Хотя и к несчастью для тебя, Юдокус. Князь перешел на мою сторону в надежде поквитаться за гибель своего царя, и, насколько я разбираюсь в ситуации, прямо сейчас от поставленной цели его отделяет расстояние лишь в протянутую руку. Мартос?

Могучий вотадин вновь шагнул вперед, повернув лицо так, чтобы единственный оставшийся глаз заливал аристократов ледяным огнем. Снял с пояса щедро украшенный охотничий нож, и от игры факельного света на лезвии запрыгали блики на высоких стропилах залы.

– Старейшины моего племени, клинок этот священный, ибо я поклялся обнажать его лишь для омовения в крови изменников. Я уже разок использовал его, забирая жизнь одного из тех, кто повинен в смерти моего царя. Того человека звали Аэд. Он мог быть тебе близнецом, Юдокус. Такой же дряхлый и лукавый пакостник, советчик своему владыке, тот, на чью голову падает вина за бессмысленные смерти и пагубы, причиненные Кальгом. Применив военную хитрость, пробрался я в лагерь сельговов после измены, после гибели едва ли не всей моей дружины – и там, в царском шатре, нанизал подлятину на вот это жало. Вспорол ему брюхо, вывалил кишки, но это еще не все. Аэд держал при себе ковчежек, полный хозяйских писем и документов, которые латиняне мне зачитали. И тут многое, очень многое встало на свои места…

Он отвернул лицо, обращаясь теперь в сумрачную пустоту залы:

– Одно из писем в особенности просветило меня. О, какими же мы были глупцами, считая, что Кальг хочет лишь изгнать латинян с наших земель!

Мартос вновь повернулся к Юдокусу и даже побледнел от злости.

– Это письмо было от тебя, тварь! В нем ты говорил, что Бренн уже стар и немощен, а «надежного» преемника не видно. Еще говорил, что можешь заручиться поддержкой других старейшин, а тем самым и всего народа, буде возникнет такая надобность при смене правителя.

Князь неторопливо направился в сторону вотадинских вожаков, которые, как один, уже пятились под немигающим взглядом белого от бешенства воеводы.

– Ведь это ты обрек своего повелителя на смерть, Юдокус, а вместе с ним и тысячи наших ратников! Что, хотел прибрать власть к своим рукам? Думал подыскать какую-нибудь невинную душу, которой бы вертел как вздумается, подергивая за ниточки из-за спинки царских кресел? Какого-нибудь паренька, чей отец недавно сгинул в битве и чья мать никогда не вздумала бы пикнуть? Только налетел топор, да на крепкий сук, а? Моя жена сразу тебя раскусила… Эх, мне бы ее глаза, до того как на войну ушел… Ты схватил ее, и дочь мою тоже, кинул псам-сельговам на забаву, а сынишку моего сбросил с южного обрыва…

Юдокус вскинул руки, будто защищаясь, и, бледнея на глазах, залепетал:

– Это не я, это сельговы…

С приглушенным звоном на мощеный каменный пол упал нож в расшитом чехольчике. Да и не нож даже, а так, ножичек, безделица, уместная скорее для детской ладони.

– Вчера, собираясь карабкаться по южной стенке, я наткнулся на его тело. После стервятников косточки только и нашел, но я сразу понял, что это он. Вот по этому ножу, который остался на его пояске. Мой подарок… на последний в его жизни день рождения…

Князь медленно приблизился к детскому оружию и, подобрав с плит, сорвал с него ножны, уже пошедшие пятнами от осенних дождей.

– Моего сына ты сбросил в пропасть. Его сестру отдал на поругание. И мою жену. Она, кстати, мертва. Женщины рассказали мне, что от своей собственной руки. Но сначала она убила нашу дочь. Из жалости.

Мартос швырнул ножичек к ногам Юдокуса и вновь повернулся лицом к пустым теням залы, чтобы смахнуть со щеки одинокую слезу. Через секунду он опять глядел на старейшин.

– Вы все повинны в этом. Все согласно кивали на предложения этого козоложца, отворачивались, когда он умерщвлял моего ребенка, отдавал мою дочь и жену десяткам сельговов, обрекая их на медленную, мучительную смерть. По справедливости я бы должен прикончить вас всех до единого, прямо тут, в логовище вашего зломудрия…

Тут с ним плечом к плечу встал Скавр. Черты трибуна были искажены гневом, палец вскинутой руки целился в белое лицо Юдокуса.

– Мы и мизинцем не шевельнем, чтобы помешать князю, реши он так поступить. Мало того, готов поставить щедрую горсть золотых, что центурион Корв – вон он – с превеликой охотой подсобит Мартосу обоими своими мечами. Вы даже не представляете, до чего хорошо он знаком с подобными преступлениями.

Мартос кивком поблагодарил трибуна, после чего вновь повел речь перед ошалевшими от страха аристократами.

– Ох, как тянет вас умертвить… да вот беда: народ останется без верховодства. Сам я не вправе занять престол, коли не меньше вас повинен в гибели царя, – из-за собственной гордыни, в то время как вы сжили его со свету обманом и кознями. А коли и сын мой мертв, я не имею наследника, как не имею и желания подбирать ту, кто родила бы мне нового. Так что буду я вам не царем, а за него. И слово мое будет законом, аще не хотите испить чашу смерти столь же лютой, что выпала на долю преданных вами. Дочери же ваши и дочери дочерей пойдут на потребу латинянским легионам. В полноте времен царем станет сын моей единоутробной сестры, а вы будете его наставлять все те годы, пока он не возмужает достаточно, чтобы править самоначально.

Кто-то из старейшин открыл было рот, но Мартос остановил его властным жестом.

– Итак, первым решением вашего нового повелителя будет подписание договора о мире и согласии с Римом. Да будут предусмотрены также частые проверки, что вы, шуты гороховые, держите свое слово. Этот народ вновь станет союзником Риму, и каждый из вас будет лезть из кожи вон, чтобы лад между нами и империей не был нарушен.

Старейшины переглянулись, но молча, видно из страха нарушить деликатное равновесие в словах Мартоса. Один лишь Юдокус шагнул вперед и важно кивнул, разводя руки в стороны, будто хотел обнять князя.

– Мой повелитель! Каким воистину царским благоро…

Он поперхнулся, уставившись на кровь и желчь, что вдруг хлынули на каменные плиты у его ног. За миг до этого Мартос, прятавший изукрашенный клинок за спиной все то время, пока длился его суд над предательской знатью, прыгнул вперед и одним движением вспорол советнику брюшину. После чего отшагнул, любуясь, как Юдокус против собственной воли оседает на колени в быстро натекающую лужу, при этом умоляюще вглядываясь князю в лицо. С губ старика сорвался дрожащий стон, однако Мартос лишь презрительно усмехнулся с вышины своего немалого роста.

– Я уже как-то говорил, что принадлежу к тем, кто трезво смотрит на жизнь. Но отнюдь не к дуракам. Кроме того, вот этим овцам надобно воспоминание поярче, на случай, если кто-то вздумает отступиться от нашей договоренности.

Он поднял голос:

– Кишки вспороты аккуратно, не слишком глубоко и не слишком широко. В самый раз, чтобы изувер подыхал медленно, в одиночку, без чьей-либо помощи. Прикоснись к нему кто-либо, предупреждаю: умрете в тех же корчах. Ну а ты, Юдокус, можешь не рассчитывать на монетку под язык, когда наконец околеешь. Я лично отсеку тебе башку, а все остальное столкну с южного обрыва. Валяйся там на камнях, корми воронье. Голову же твою заберу с собой как залог, что ты на веки веков застрял между этим миром и тем, что лежит по ту сторону… Так, а теперь для всех остальных, – князь показал острием клинка на перепуганную знать, что дрожала, отшатнувшись от сучащего ногами старца. – Это последнее вам предупреждение. Только мысочком преступите мои запреты, и я охотно устрою вам столь же неторопливую кончину. С такими же почестями. Вот только попробуйте.

Глава 10

У главных ворот Марк застал деловитую суету, с которой тунгры выволакивали мертвых сельговов за тын. Там уже был разведен быстро разгоравшийся погребальный костер; бревна две остальные когорты подтаскивали из соседнего леска. Юлий стоял в тени ограды, облаивая утомленных солдат, а когда увидел своего товарища, то показал на равнину у подножия холма, где выстроились цепочки для передачи дров.

– И вновь Двадцатый легион нашел свое истинное призвание. Эх, видел бы ты рожу примипила, когда я сказал ему, что они поспели к шапочному разбору. Расцвел как роза в майский полдень, а вот их трибун…

Чей-то крик со стены оборвал его неписаные мемуары:

– Конница! С запада!

Оба сотника рванули по лестнице, что вела на верхнюю площадку. Действительно, в стороне, куда указывал дозорный, проглядывалось какое-то движение. По прикидкам Марка, милях в пяти отсюда на Динпаладир держал курс маленький отряд всадников под длинным белым знаменем, чей раздвоенный хвост трепетал на ветру. Юлий даже сплюнул от досады.

– Петриана, чтоб им пусто было… Я этого дракона теперь по гроб жизни не забуду. Давеча, когда легион орла потерял, эти сукины дети пальцем не шевельнули, знай себе сидели в седлах, и хоть бы хны. Где этот змеиный язык появится, значит, старый лис Лициний тоже недалече… Эй, ты! – рявкнул он на Шрамолицего, который маялся бездельем у основания лестницы. – Хватит пасти своего центуриона, он тебе не баран с золотым руном! Сгоняй лучше к трибуну Скавру да передай ему, что Лициний на подходе. Бегом!

Скавр присоединился к своим офицерам как раз вовремя: кавалеристы преодолевали последнюю милю до крепости. Разглядывая конницу, трибун не выказал ни малейшего удивления.

– Я приказал Мартосу отоспаться, а то он прямо с ног валился… Так, ну а здесь у нас что? Только я было решил, что до конца года новых развлечений не будет, как появляется мой коллега со всеми своими людьми. Не от безделья же он решил нас проведать?..

Петрианский трибун спешился в дюжине шагов от тына и с мрачноватой улыбкой направился к воротам. По пути он бросил прищуренный взгляд на солдат, что возились у погребального костра, затем переключил внимание на Скавра с офицерами. Прикрыв глаза козырьком ладони, он крикнул:

– Приветствую, коллега! Я вижу, ты, как всегда, образцово исполнил очередной приказ. Но, знаешь ли, у меня есть кое-какие новости, что даже тебя заставят задуматься. Спускайся, побеседуем.

Скавр пошел к лестнице, на ходу распорядившись, чтобы Юлий был за старшего по всем делам внутри динпаладирского гарнизона, после чего махнул рукой Марку.

– Центурион Корв, тебе лучше пройти со мной. Лишняя пара ушей не помешает, а то, боюсь, сам я буду слишком занят, разбивая лоб об тын от досады.

Трибуны обменялись рукопожатием, и Лициний подбородком – хотя и уважительно – показал на захваченную крепость.

– Да ты настоящий мастер, Рутилий Скавр. Сколько же ты потратил времени? Пару минут? Судя по тому, что я вижу, у вас едва-едва начаты работы по обваловке стояночного лагеря.

Скавр с довольным видом кивнул, ткнув большим пальцем в сторону Марка.

– Просто повезло. Точнее, повезло вот ему. Ну и вениконский князь руку приложил.

Он пересказал своему соратнику, как Марк бился за ворота, чем именно отличился воевода Мартос и его освобожденные соплеменники, – и молодой сотник почувствовал на себе немигающий взгляд кавалериста-ветерана.

– Да, юноша, впечатляет. Возможно, тебе следовало подобрать куда более воинственный псевдоним, коли ты наотрез отказываешься сливаться с местностью, чтобы стать незаметным. Что плавно подводит меня к необходимости уведомить вас обоих: в нашем погранрайоне объявились некие имперские агенты, охотящиеся на центуриона Корва. Судя по всему, до трибуна преторианцев долетел слух, что наш рубака-сотник прячется в рядах вот этой когорты. Эти сведения уже стоили жизни как минимум одному невинному человеку в Риме, причем мои данные указывают на то, что Перенн выслал по его душу преторианца в компании фрументария. Хотя вынужден заметить, что несколько удивлен всеобщей реакцией на эту парочку. По моему непросвещенному мнению, достаточно приказа любого старшего офицера, чтобы их по ноздри вбили в землю.

Скавр нахмурился.

– Спасибо, конечно, что предупредил, только сдается мне, ты отмахал столько миль вовсе не из желания поработать вестовым.

Лициний кивнул, мрачнея лицом.

– Ты прав. Вторая новость куда более серьезная, и касается она некоего вениконского царя-воеводы, который отчего-то крайне неровно задышал к твоей когорте…

Скавр собрал старших офицеров в главной зале динпаладирского замка, чей мощеный пол еще не высох после того, как с него отмыли кровь. Лициний поднял чашу вина в компании своего коллеги, а также Лената и примипилов, отмечая вместе с ними успех битвы за вотадинскую столицу.

– От нас ведь требуется кое-что еще, не так ли, трибун?

Верный себе, примипил Фронтиний приветствовал прибытие командира Петрианы сдержанно, и вопрос, который вертелся у каждого на языке, он задал хоть и вежливым, но настойчивым тоном. Скавр кивнул, признавая обоснованность интереса своего заместителя, допил вино и отставил чашу.

– Боюсь, ты прав, примипил. Трибун?

Командир кавалерийской алы вышел вперед, испытующим взглядом окинул всех собравшихся и приступил:

– Братья-офицеры! Ручаться за достоверность не буду, но создается впечатление, что Друст и не намерен отбивать эту крепость. На это у него нет ни времени, ни осадных машин. С другой стороны, если данная территория ему не интересна, что же могло заставить его так сильно отклониться от пути в родные земли? Явно нечто крайне важное. Давайте вспомним, что же случилось тем утром, когда мы ворвались в становище Кальга, какими событиями был отмечен день подавления мятежа. Если не ошибаюсь, именно вашим людям было поручено зачищать и обыскивать вениконскую половину варварского лагеря?

Фронтиний с Нэуто переглянулись и настороженно кивнули, начиная понимать, куда именно клонит кавалерийский трибун.

– И выяснилось, что ничего любопытного не обнаружили? Во всяком случае, ваши солдаты ничего такого не докладывали?.. Я так и думал. Похоже, кто-то из рядовых наткнулся на нечто крайне ценное в глазах воеводы Друста. И эту вещицу наш смекалистый парень быстренько сунул себе за пазуху. Какая-то штучка не слишком большого размера. Возможно, некое туземное украшение. Или даже царская корона, шейная гривна, неважно. Главное, что она стоит кучу денег, отчего весь контуберний этого пройдохи решил поучаствовать в афере. Кроме того, я подозреваю, что наш ауксилий попытался даже сбагрить находку какому-то сведущему в таких делах барышнику. Доказательств у меня пока нет, придется ждать, пока мы не вернемся к югу от Вала, где я собираюсь побеседовать с кое-каким интендантом… Этот интендант, в свою очередь, наверняка обратился к одному из моих центурионов за наличностью для выкупа находки. А центуриона захватили варвары-лазутчики Друста, вот он и выторговал себе более легкую смерть за сведения об утерянном царском сокровище. И если я прав, все это подводит к мысли, что ваш отряд вот-вот станет предметом ненасытного интереса восьмитысячной орды озверелых варваров, готовых на что угодно, лишь бы вернуть своему царю потерянную безделушку.

Нахмурившись, трибун Ленат помолчал секунду, а затем задал очевидный вопрос:

– И что мешает всем нам укрыться в крепости, забаррикадировать ворота и просто ждать, пока варварам не надоест сидеть под нашими стенами?

Скавр покачал головой.

– Была такая мысль, не спорю. Увы, здешние дождевые цистерны почти пусты, а натаскать в них достаточно воды мы не успеем. Беда в том, что сельговы неделями никого не выпускали на реку и ливней последнее время не было. Если добавить, что сельговы и провизию почти всю подъели, становится ясно, что три тысячи человек здесь долго не продержатся. Если же встать лагерем на равнине, то придется еще заботиться о прокорме посадских. Тут наших запасов вообще хватит дня на полтора, не больше. В общем, если не произойдет чудо и Друст не повернет на север, преисполнившись омерзения при первом же взгляде на крепость, мы окажемся в западне, которую создали своими собственными руками. Нет, братья-офицеры, боюсь, придется нам вступать в схватку с вениконской дружиной. Или улепетывать со всех ног, бросив вотадинов на произвол судьбы. Что и говорить, тот еще выбор…

Столичные старейшины восприняли новость о приближении очередной напасти с нагловатой самоуверенностью тех, кто привык рассчитывать на полнейшую неприступность своей твердыни. Лишь после объяснения римлян аристократы сообразили, до чего плачевно состояние их припасов.

– И если вы думаете, что сельговы зверствовали вовсю, знакомство с вениконами откроет вам глаза на истинное положение дел. Их дружине понадобится пища, а раз ее здесь нет, то и оставят они за собой лишь пепелище, населенное вашими трупами. Детей, может, и не тронут, коли они годятся в рабство, зато все остальные еще будут вымаливать себе смерть.

К Скавру присоединился Лициний. Его черты, как и слова, были не менее суровы:

– Пусть вы живете за границей империи, но по крайней мере успели привыкнуть хотя бы к намеку на блага цивилизации, как это называем мы, обитатели южной стороны. В обмен на скот и зерно вы получаете от нас предметы роскоши, многие уверенно говорят на нашем языке. А вот вениконы, наоборот, нас презирают – и, стало быть, вас тоже. Советую хорошенько прислушаться к сказанному и принять все меры, чтобы это племя и близко не подходило к вашим стенам. В противном случае народ вотадинов вполне может исчезнуть с лица земли.

Он неумолимо сверлил глазами растерянных старцев.

– Если не верите, можете сидеть и ждать. Осталось недолго. А если хотите взять выживание в собственные руки, то скликайте всех, кто способен держать лопату или топор. Пусть немедленно собираются у главных ворот. У меня есть кое-какая задумка, может, что и выйдет, хотя придется попотеть. Короче, выбирать вам: копать или подыхать.

Римляне развернулись, предоставляя совету старейшин спорить до хрипоты, и Скавр выразительно надломил бровь, глядя на коллегу.

– Даже и план готов, а? Быстрый ты, однако.

Лициний невесело усмехнулся.

– Да так, кое-что по дороге сюда приглядели. Если постараться, к вечеру можно довести до ума, а Друст раньше темноты туда не доберется. Надо лишь набросать земляной вал в пару сотен футов длиной, да навалить полтысячи бревен. А если еще успеем выкопать ров-ноголом, заготовим «лилий»[20], так вообще выйдет не засека, а мечта. Ну а сейчас, если ты не против, давай пройдемся по людям и наконец выясним, что же именно тянет к нам Друста, как кота на валерьянку. С чего начинать, соображения имеются?

Скавр скупо кивнул.

– Одно-единственное, но сработает наверняка.

Сопровождаемые любопытствующими взглядами легионеров Двадцатого легиона, тунгрийские когорты построились по зову трубы. Перед солдатами вышел Скавр, оглядел людей и кивнул примипилам. По знаку Фронтиния и Нэуто сотники скомандовали своим центуриям встать по стойке «смирно». Когорты объяла тревожная тишина, нарушаемая лишь возней тех жителей, которые собирались сейчас у главных ворот, таща с собой лопаты и топоры. Сверля ауксилиев глазами, трибун поднял голос, чтобы его было слышно всем:

– Солдаты! Вы, должно быть, решили, что я вывел вас на парад по случаю взятия крепости. Что ж, вы близки к истине. Поздравляю. Молодцы! Наверное, многие предвкушают ленивый поход на юг, давно заслуженный отдых в казармах, думают, что до конца года сражений не предвидится. Дескать, если повезет, так вообще расформируют, и тогда можно будет вернуться в родные форты… Настроения понятные. Но для вас эта военная кампания еще не закончилась. А подгадил полутора тысячам один-единственный контуберний. Горстка недоумков всем нам подложила крупную свинью. Они сговорились кое-что утаить. Кое-что им не принадлежащее. В свое время этой вещицей владел царь вениконов, ну а сейчас она по праву победителя отошла императору. Ее обнаружил один из вас, когда мы прочесывали вражеское становище. Нашел – и спрятал, чтобы затем сбагрить за кругленькую сумму. Мы подозреваем также, что он прямо в тот день и пытался это проделать под покровом темноты. По какой-то причине сделка расстроилась, и он остался с ценной находкой на руках.

Выждав несколько секунд, чтобы намек дошел по адресу, Скавр продолжил, по-прежнему внимательно следя за реакцией людей. В шеренге Седьмой центурии рядовой Маний окостенел от ужаса и покрылся мурашками, когда сообразил, что его сотник, чего доброго, припомнит их случайную встречу той ночью.

– А свинья, которую он всем нам подложил, заключается в том, что царь вениконов тоже догадался, где именно находится сейчас сокровище. И, знаете, ему так хочется вернуть свою драгоценность, что он прямо в эту минуту идет по наши души со всей своей дружиной. Так что, хотим мы того или нет, через несколько часов придется вновь сражаться за собственную жизнь, и опять-таки с вениконами. А на случай, если кто-то запамятовал, что именно мы расквасили им нос у брода на Красной реке, позвольте намекнуть: они-то отлично знают, кто мы такие. Вениконы будут искать отмщения, причем если мы столкнемся с ними вне стен крепости, у них появится шанс изрубить нас до последнего человека. К тому же на этот раз поблизости нет реки, чтобы за ней укрыться…

Он на секунду замолчал, давая время переварить смысл услышанного. Маний меж тем как зачарованный пялился в спину центуриона Ото и едва успел отвести глаза, разыгрывая безразличие, когда сотник обернулся, чтобы зверским взглядом окинуть своих людей.

– Итак, теперь вы понимаете, о чем идет речь, когда я говорю, что горстка солдат навлекла на нас всех смертельный риск. Их поведение, мягко говоря, меня огорчило. Если уж честно, я до того разозлен, что готов отдать приказ избить недоумков до смерти, дайте только их найти. И это я сделаю, не пройдет и часа. Даже если придется всех раздеть и обыскать. И чем больше уйдет на это времени – того самого времени, которое нужно для постройки укреплений! – тем страшнее будет участь виновных. В интересах быстрейшего окончания дела я обещаю своего рода полуамнистию, если они сдадутся в руки правосудия немедленно.

Не дожидаясь, когда командир закончит, Ото решительно двинулся вдоль шеренги, повернул на стыке с Восьмой центурией и зашел своим солдатам в тыл. Маний затылком чувствовал на себе его взгляд, однако сам не смел отвести глаз от трибуна. И тут центурион выдернул его из строя, рванув за шлем с такой силой, что подбородок рядового уставился в зенит. Мгновением позже на солдата обрушился первый удар.

Скавр замолчал при внезапной суматохе в задних рядах и продолжил бесстрастно наблюдать за избиением беззащитного ауксилия. Сотник тем временем успел сорвать с того и доспехи, и оружие. В какой-то момент обыск, надо полагать, увенчался успехом, потому что Ото поволок Мания за ухо одной рукой, а кулак второй выставил на всеобщее обозрение. Когда золото сверкнуло на солнце, Скавр услышал за спиной насмешливое фырканье Фронтиния.

– Хорошо еще, нет нужды выслушивать рассказ этого болвана. Подозреваю, что пару недель он не сможет есть ничего, кроме каши.

День начал клониться к вечеру, когда оба трибуна в компании Марка верхом добрались до места, откуда был виден полевой лагерь вениконов. Остановившись вне предела досягаемости выстрела даже самого удачливого лучника, они подождали, пока до воеводы не донесется весть о появлении небольшой группы вражеских всадников. Заранее полагая, что Друст достаточно неглуп, чтобы воспользоваться подвернувшимся шансом для переговоров, римляне тем не менее облегченно перевели дыхание, когда из-за дымчатой пелены от вениконских костров показались три туземных ратника. Отделившись от остальных, Друст приблизился к поджидавшим парламентерам на расстояние негромкого оклика. По лицу воеводы блуждала кривая усмешка, на могучем плече покоился боевой молот.

– Латинянин, неужто ты решил сдаться?

Трибун Лициний подался вперед, шепча своему товарищу:

– Предоставь это мне. Мы с ним уже знакомы, а вот ты ему в диковинку. Пусть помучается сомнениями да опасениями…

Он поднял голос, словно командовал парадом:

– Варвар! Ты, как всегда, ошибся! Просто мы с коллегой решили взглянуть на твою смехотворную дружину. Ему хочется прикинуть, скольких из вас мы завтра перебьем, прежде чем твои люди подожмут хвост и кинутся к мамочке!

Тут он заговорил потише, чтобы его мог слышать только вениконский царь:

– Может, все-таки подойдешь? Не орать же нам всю дорогу. И потом, если помнишь, ты давеча меня не тронул, так что за мной точно такой же должок.

Друст кивнул и в сопровождении своих людей шагнул ближе, так что в его рыжей бороде стали различимы седые волоски. Лициний, несмотря на возраст, с изящной непринужденностью спешился и знаком пригласил своих спутников последовать его примеру.

– Коли он вздумает шарахнуть мне по голове вон тем молотом, в этот момент предпочтительней оказаться на своих двоих, чем восседать на перепуганной лошади.

Трибун дождался, пока обе стороны не встанут друг перед другом, после чего продолжил:

– Друст, ты меня удивляешь. Гнать дружину столько миль ради золотой побрякушки? Неужели нельзя заказать себе новую?

С этими словами он извлек из-под плаща шейную гривну, сверкнувшую в лучах заходящего солнца золотистым пламенем. Воевода поперхнулся, а стоявший справа от него ратник положил руку на навершие меча. Лициний улыбнулся, и от насмешливого хмыканья трибуна лицо Друста пошло сумрачными тенями.

– Я бы на твоем месте придержал этого воина. Или ты всерьез полагаешь, что я стал бы вертеть проклятой вещицей у тебя под носом, не предусмотрев кое-какие меры? – Он показал на Марка, что стоял рядом с ним, держа ладони на рукоятях. – Оба ваших племени успели познакомиться с мечами вот этого центуриона. Ты, Друст, не смог форсировать Красную реку, потому что слишком много твоих людей полегло на переправе, ну а что касается тебя, Кальг… – Лициний усмехнулся на отвисшую челюсть сельговского предводителя. – Ну естественно, как такого не узнать… Багряный плащ, свиное рыльце, все точь-в-точь как описывал римский офицер, кто последним имел неудовольствие беседовать с тобой на близком расстоянии. Что, напомнить? Это было перед битвой, которая занозой засела у нас в памяти из-за утраченного орла. Так вот, легат Эквитий непременно попросил бы передать тебе его благодарность. За несусветную глупость: ведь это ты послал своих людей в атаку на высотку, где их и покололи копьями самым тупым и скучным образом. Мало того, в награду за эту победу Эквития поставили командовать легионом. Нет, вообразить только! Казалось бы: вот она, слава, ведь орел уже был в твоих руках! И ты бездарно упустил победу… Впрочем, я отвлекся. Что поделаешь, мы все стареем…

Он холодно улыбнулся Кальгу, однако варвар не дал так просто сбить с себя спесь. На его лице не дрогнул ни единый мускул, пока он выслушивал откровенничающего трибуна. Зато когда сельгов заговорил, в его глазах зажегся злорадный огонек.

– А-а, так вот, значит, кто ты такой! Я ведь не поленился, прочел захваченный личный архив твоего легата, откуда с превеликим интересом узнал, что у него, оказывается, был сын, чье имя тщательно скрывалось. Рад сообщить, кстати, что за его головой я старательно приглядываю, бережно храню ее в горшке с…

Марк подобрался для прыжка, но Лициний вскинул ладонь.

– Хватит! Я пришел говорить с Друстом, а не с тем, кто превратился в ничтожество. Не забывай, сморчок, что твоя дружина развеяна на четырех ветрах, а твои часы на земле сочтены. Так что придержи змеиный язык. Сейчас могут говорить лишь те, у кого еще осталось, что поставить на кон. А захочешь высказаться, обратись вон к центуриону, когда он завтрашним утром приставит меч к твоей глотке.

Лициний перевел взгляд на Друста, окончательно оставив без внимания нахохлившегося Кальга.

– Воевода Друст! Еще не поздно предотвратить очередное кровопролитие. Я с удовольствием верну тебе золотой ошейник, если ты уйдешь на север, на свои родовые земли.

Друст медленно покачал головой, не пряча взгляда. Задумчиво выпятив нижнюю губу, он промолвил:

– Обидно отмахать такие концы и при этом не заполучить новую порцию латинянских голов.

Командир-кавалерист выразительно повел плечом.

– Вольному воля. Ты не хуже меня знаешь, как именно пройдет завтрашняя битва. Ты бросишь свою дружину на наши порядки и очутишься перед земляным валом, а пока твои люди через него перелезают, мои солдаты будут колоть их пиками. Дело затянется, и все может обернуться многочасовой кровавой баней. Полягут тысячи. Должен предупредить, что у нас вполне хватит сил держать оборону, пока вы разбиваете об нее свои лбы.

Друст пожал плечами.

– Ничего страшного. Я все равно заберу свою, как ты выразился, «безделушку» – а заодно и твою башку. Она будет напоминать мне о славной победе. А когда мы с вами покончим, развернемся на Динпаладир и порадуем людей Кальга снятием осады.

Трибун Лициний хмыкнул и швырнул золотую гривну под ноги своей лошади.

– В таком случае забирай ее прямо сейчас. Моим людям будет проще за тобой охотиться, когда вы приметесь улепетывать. Ну а коль скоро награда удвоится, если любого из вас двоих удастся взять живьем, они тем более будут рады… Что ж, коллеги, думаю, мы достаточно потратили здесь время.

Он отвернулся от варваров, подарив напоследок пристальный взгляд Друсту, чье внимание было приковано к валяющемуся на траве обручу. Впрочем, что-то вспомнив, Лициний вновь обратился к противной стороне:

– Наверное, будет правильней несколько охладить ваши ожидания по поводу вотадинской столицы. Если по какому-то выверту судьбы вам удастся преодолеть нашу оборону завтрашним утром, под Динпаладиром вас может ожидать сюрприз. Как знать, а вдруг крепость возьмет да откажется раскрывать вам ворота…

Кальг на миг настороженно прищурился, но потом снисходительно помотал головой.

– Нет, трибун, меня на кривой козе не объедешь. Ты со своими когортами еще на горизонте маячил, когда мой Гервий запечатал крепость так, что и мышь не проскочит. Он свое дело знает туго. Тайных ходов в Динпаладир нет и быть не может, опять же дозорные по всем дорогам…

Его голос становился все тише и тише по мере того, как Лициний расплывался в улыбке.

– Как же, как же! Дозорные! Да, были такие, мы их всех выловили. И насчет тайных ходов я с тобой согласен. Да только тьма ночная скрывает все грехи, Кальг, и ты наверняка первым готов это подтвердить. Вот почему ватага из пары сотен варваров очутилась под воротами Динпаладира еще до рассвета, вот почему их возглавлял некий чрезвычайно убедительный сельгов-воевода, чье лицо знакомо всякому ратнику в крепости, и вот, наконец, почему этот предводитель сумел убедить караульщиков отодвинуть засовы… В конце концов, и не такие твердыни падали перед военной хитростью, как нам обоим прекрасно известно. А, Кальг?

Тот ощетинился.

– Нет в моем племени таких предателей! Нет и быть не может!

Лициний пожал плечами, повернулся к своей лошади и, садясь в седло, бросил за спину:

– Что ж, Кальг, люди твои, тебе виднее. Тем более вы с Харном сродники. Ну конечно, он не пошел бы на такое черное дело, даже когда его сыновьям приставили копейные жала к горлу. И вправду, получается, Динпаладир до сих пор в ваших руках…

Римляне поскакали прочь, оставив варваров задумчиво смотреть им вслед. Скавр на ходу подался вбок, чтобы буркнуть на ухо коллеге:

– Ты их предупредил, что крепость наша. Выдал утреннюю диспозицию, сказав по сути, что мы будем сражаться по традиционным правилам. И заодно вернул краснорожему козлолюбу его золотой ошейник. Я ничего не перепутал?

Лициний повернул голову, но вместо Скавра улыбнулся ошарашенному Марку. Впрочем, улыбка его была язвительной донельзя.

– Во-первых, многоуважаемый коллега, я хотел, чтобы они… Нет, не так. Я хотел, чтобы Кальг всю ночь промаялся в сомнениях и подозрениях, что его же родич предал их дело. Во-вторых, он и без меня знал, каким образом мы встретим их дружину. Мы все равно это делаем согласно уставу: ровными шеренгами, ощетинившись копьями и мечами из-за выставленных щитов. То есть как раз в таком боевом порядке, который мне нравится. И наконец, по поводу золотой гривны «краснорожего козлолюба»: ты, пожалуйста, поверь мне на слово, что я сделал этот жест неспроста. Хочу, чтобы мои охотники за головами имели в виду сей отличительный знак, когда будут гонять пожирателей конины по всем холмам. Конечно, лучше всего было бы отправить Кальга в Рим целым и нетронутым куском, хотя лично меня устроит и его голова. Причем награду за нее получит лишь тот, кто принесет заодно и ошейник. В конце концов, я отдал его как бы взаймы…

Ближе к ночи, когда тунгры готовились к отбою, в расположении Девятой центурии вдруг появился трибун Лициний, причем с задумчивым выражением на физиономии. Узнав, где находится Марк, он оставил телохранителя на почтительном расстоянии, а сам подошел к центуриону, лежащему на расстеленном плаще из грубой шерсти. Трибун молча встал над ним, держа свой шлем обеими руками, но когда молодой сотник захотел встать, чтобы приветствовать старшего по званию, тот остановил его мрачноватой, едва заметной в сумерках улыбкой.

– Похоже, мне надо перед тобой извиниться. Давно собирался это сделать, да все подходящую минуту не мог найти. Кстати, это для меня впервые: просить прощение за нечто невысказанное. Обычно все ровно наоборот, никак не получается держать рот на замке… Ничего, если я присяду?

Молодой человек знаком пригласил его занять место рядом с собой, и Лициний с блаженным вздохом опустился на траву.

– Ну вот, этот висельник Кальг проболтался, и мне не остается ничего иного, кроме как подтвердить истину, вылетевшую из его поганого рта. Да, твоим настоящим отцом был легат Солемн. Твоя мать понесла от него, когда он служил в Гиспании. Что же касается твоего приемного отца, его соратника, то он был уже женат. Твоя мать согласилась, чтобы он воспитывал тебя как родного сына, вместо того чтобы отдавать на присмотр в какую-нибудь деревенскую семью. Или чего похуже. К тому же он был сенатор… Его дом – не самое плохое место для ребенка, согласись?

Лициний помолчал, устало массируя лицо ладонью.

– Все это Солемн открыл мне, когда я узнал о его замысле укрыть тебя в Британии, не дать разделить с ним ту судьбу, что ждала вас обоих в Риме. Он уговорил меня принять участие в этом деле и взял слово, что мы, посвященные, сохраним тайну, пока не будет подавлен мятеж. Кроме того, он надеялся, что со временем сам все объяснит, что ты все узнаешь из его собственных уст, а вовсе не из обрывков чьих-то неосторожных фраз… Ну а затем, как тебе отлично известно, мерзейший отпрыск Перенна предал его сельговам, и Солемн по милости этого подлого вылупка погиб в битве Утраченного орла. Да, после его смерти я мог бы открыть тебе истину, но мне показалось, что у тебя и так предостаточно поводов для скорби. Видно, ошибся…

Он поднял глаза и обнаружил, что Марк не сводит с него немигающего взгляда. Лицо молодого центуриона словно окаменело.

– «Предостаточно поводов для скорби»? Что ж, трибун, здесь ты прав. Ох как прав. Сначала мой отец – потому что он навсегда останется мне отцом – и вся моя семья, потом единственный настоящий друг во всем белом свете, а теперь вот и человек, который, оказывается, был мне родителем. Все до единого мертвы за каких-то полгода. Я бы оплакал легата, кабы во мне оставались слезы, но увы… И не надо извиняться, что утаил правду. Потому как – уж поверь – я предпочел бы оставаться в неведении. А если Кальг думает, что ранил меня своими словами, пусть лучше не показывает носа на завтрашнем поле битвы. Я из-за него столько всего натерпелся за эти шесть месяцев, что не прочь поквитаться. Око за око. Голову за голову.

Лазутчики вениконов бесшумно ползли в ночной тиши вдоль опушки леса, и вскоре перед их глазами возник лагерь римлян. Прильнув к земле, таясь за стволами деревьев, вениконы в свете полной луны следили за врагами до тех пор, пока не решили, что разобрались в тех мерах предосторожности, которые предприняли солдаты. Изнутри лагерь был залит огнем десятка костров, вдоль обваловки прохаживались часовые, приглядываясь к ночным теням. Наконец один из лазутчиков стянул с себя чоботы и двинулся вперед, босыми ногами выщупывая землю, чтобы не хрустнуло ни прутика. Дело шло медленно, зато его не выдавал ни шорох, ни покачивание ветвей в подлеске. Через час он крадучись выбрался лагерю в тыл, где и нырнул в тень дерева, напряженно прислушиваясь к звукам леса в течение сотни ударов сердца. Убедившись, что здесь он один, что римских патрулей поблизости вроде бы нет, лазутчик грудью лег на обваловку и ужом пополз в сердце вражеских позиций.

Перед ним нависла палатка; веникон скользнул в ее тень, где выждал некоторое время, но ничто не говорило о том, что он обнаружен. В лагере царило спокойствие, от которого становилось даже не по себе. Нахмурившись, лазутчик прильнул ухом к холщовой стенке. Изнутри не доносилось ни звука: ни храпа, ни приглушенных разговоров – и от этого беспокойство веникона лишь усилилось. Выхватив нож из-под поясного ремешка, он разрезал толстую ткань одним плавным взмахом и заглянул в образовавшееся окошечко. Ни души. Подозрительно прищурившись, лазутчик ползком завернул за угол палатки, руками ощупывая перед собой землю, и возле самого входа наткнулся на яму, прикрытую листвой и прутиками, срезанными в ближайшем лесу. Раздвинув листья, он сунул туда руку, осторожно выясняя на ощупь, что же находится в ловушке.

Мрачный как туча, он посмотрел вправо, оглянулся влево – и даже головой покачал на полнейшее отсутствие всякого движения. Между пустыми палатками без какого-либо присмотра горели костры, и единственным звуком было легкое шипение дров да потрескивание горящей смолы. Сам себе кивая, варвар обернулся лицом к обваловке, и его лицо прорезала наконец легкая улыбка. Воевода Друст наверняка щедро наградит за известие, что лагерь латинян пуст, как скорлупа гнилого ореха. Мало того, это была подлинная западня: стоило вениконам ворваться сюда, как им в тыл ударили бы пока что невидимые враги.

Переваливаясь через земляную насыпь, лазутчик позволил себе немножко расслабиться, решив, что уж теперь-то никто не заметит его возвращение в спасительный лесок, но едва ступни коснулись грунта, невидимая сила пригвоздила варвара спиной к валу. Опустив взгляд, он обнаружил, что из грубой холстины его рубахи торчит комелек стрелы. Не успел он сообразить, откуда взялась эта страшная вещь, как вторая стрела свистнула из-за деревьев, пробивая ему сердце. Остекленевшие глаза слепо уставились в глубину леса, откуда вдруг возникли два ранее не замеченных лучника. Двигаясь с бесшумностью зверобоев, они встали над бездыханным телом.

– Ловкий парень. Хотя и не во всем.

Кадир кивнул на еле слышное замечание соратника-хамианца и наклонился к его уху, чтобы прошептать в ответ:

– Ты не забывай, что он всех обхитрил, кроме нас. Ладно, давай к трибуну, доложи ему как и что, а я пока постерегу. И повнимательней там, наверняка он был не один…

Его товарищ согласно кивнул и без единого звука исчез в лесу. Кадир вновь скрылся между деревьев, где залег в укрытии, чтобы ждать рассвета. Вкладывая новую стрелу в тетиву, он прошептал короткую поминальную молитву о душе очередной жертвы, после чего застыл в полнейшей неподвижности.

Друст поднял дружину спозаранок, и главы семейных кланов собрались вокруг воеводы в сером свете едва брезжащего утра. Прошлой ночью, обходя костры, тот опьянял ратоборцев рассказами о баснословном богатстве, которое достанется им после изгнания ненавистных латинян. Самоуверенная, хищная улыбка предводителя не давала усомниться в его словах. Сейчас, в окружении полусотни мужчин перед выстроившейся дружиной, он держал речь, к которой напряженно прислушивался каждый воин:

– Одна-единственная когорта и жалкая кучка мальчишек в седлах ничего против вас не стоят. Впрочем, я все же хотел бы, чтобы вы прошлись по ним в истинно вениконских традициях, в вихре железа и крови. Их крови. Мне надоело избегать с ними встречи, моя душа алчет битвы, боевой молот так и просится в руки, чтобы крушить латинянскую стену из щитов, а глаза соскучились по лицам тех, кто отшатывается в ужасе.

Он обвел своих ратников глазами, где пылала свирепая гордость от созерцания выстроившейся перед ним мощи. Вскинув молот над головой, Друст развернулся к вожакам, взглядом впиваясь в их лица:

– Пусть ни один из проклятых латинян не выживет, чтобы рассказывать потом, как мы раздирали их на клочки. Пусть все выглядит так, словно они попросту нырнули в осенний туман и уже не вынырнули, будто сами холмы устали их носить и, вздыбившись, раздавили их войско, не оставив и следа. Пусть семьи латинян никогда не узнают, что с ними произошло, пусть не придет хотя бы и горькой вести о гибели в бою или безысходном рабстве. Да, братья мои, хватит нам бегать! Пусть теперь они сами побегают… пока мы всех их не переловим и не предадим мечу!

Когда стихли воинственные крики, он знаком подозвал своих доверенных лиц ближе, чтобы не услышал никто из посторонних:

– Шаг держим спорый. Передать всем, что подбирать отставших не будем, пусть в одиночку встречают позорную смерть. У тракта ждут лазутчики, которых я выслал еще вчера; они-то и проведут нас к латинянскому лагерю. Главное – внезапность, братья мои. Навалимся все разом, как волки на оленя. Как только их обнаружим, уже не будет места сомнениям, надо сходу бросаться в битву, проламывать оборону числом. Если замрем перед их защитной стеной, эти трусы так и будут удерживать нас на расстоянии тычка копьем, потихоньку пуская нам кровь из-за укрытия. Бросайтесь на них как хищные звери, рвите глотки клыками, давите и топчите! Крови, братья, дайте мне крови!

Дружина молча и стремительно шла на восток под светлеющим небосводом; о ее присутствии говорил лишь лязг оружия. В голове орды находился сам царь-воевода с двумя десятками телохранителей. Мили через три из кустов, что росли вдоль тракта на Динпаладир, им навстречу поднялись разведчики, которых Друст выслал прошлой ночью. Воевода вскинул руку, останавливая воинов, и те принялись переводить дух, выбрасывая клубы пара в стылый утренний воздух. Друст вышел вперед.

– Что, только трое?

– Владыка, один из моих людей пробрался к ним за земляной вал, но так и не вернулся. Пропал без звука и следа. Мы полагаем, что его все-таки заметили и убили. А может, и полонили…

Друст раздраженно кивнул, пытаясь утешиться мыслью, что латиняне все равно не узнали ничего для себя нового.

– Ладно, рассказывай, что удалось выяснить.

– Лагерь латинян мы обнаружили благодаря зажженным сторожевым кострам и пробыли рядом вплоть до рассвета, чтобы получше разобраться, что они нам заготовили. На ночлег они расположились на краю леса, устроив засеки. Деревья валили вершинами наружу, а вот участок между палатками и земляным валом расчистили от всей поросли, оставили его голым.

Друст нахмурился, частью оттого, что в груди до сих пор болело после бега.

– Допустим, они настороже, но в этом нет ничего нового. Ладно. Дорогу туда не забыл?

Лазутчик обернулся, показывая направление пальцем с траурной каймой под ногтем.

– Через тысячу шагов по правую руку поляна. Латиняне обустроились в дальнем конце. От опушки до их земляного вала все повырублено.

Друст кивнул, лихорадочно обдумывая план действий.

– Какой он высоты, этот вал?

Лазутчик поднял ладонь до уровня паха.

– Примерно вот досюда, владыка. Бегущий человек может запросто перепрыгнуть. Но это когда его не ждет пехота с копьями…

– Ты прямо мои мысли читаешь. Так были там солдаты или нет?

– Нет, владыка. Ни одного щита за валом мы не заметили.

– Отлично. Ладно, держись рядом и дай мне знать, когда до поляны останется сотня шагов. Оттуда мы двинемся тихонько, а бежать начнем лишь в самый последний момент.

Дружина шла дальше, сохраняя полное молчание. Когда до рубежа намеченной атаки осталось едва ли полсотни шагов, лазутчик замер и, придержав воеводу за локоть, показал на горстку людей, что вдруг вышли перед ними из тумана, неся по паре кожаных ведер. Старший из них явно попал под чью-то тяжелую руку, причем совсем недавно, потому что держал себя осторожно, как человек, испытывающий сильную боль. Один миг римляне и варвары таращились друг на друга, растерявшись от неожиданности. Первыми в себя пришли солдаты: побросав ведра, они кинулись наутек, вопя во весь голос.

«Поздно спохватились, голубчики», – злорадно подумал Друст и прыгнул вперед, выкрикивая команду, которая спускала его ратников с цепи:

– Бей их!

Телохранители держались рядом, а вот самые быстроногие воины опередили своего воеводу на добрую дюжину шагов, преследуя улепетывающих солдат. Выскочив на поляну, вениконы помчались по легкому уклону на римский лагерь, горланя боевой клич. Отсюда Друст уже мог видеть ряды палаток, дымок от множества костров, где, надо полагать, что-то варилось. Завидев варваров, часовые, что прохаживались с внешней стороны обваловки, кинулись под иллюзорную защиту своего укрепления. Тем временем волна варваров настигла самого медлительного из водоносов, и солдат повалился наземь с дротиком в шее. Его захлебнувшийся крик словно кнутом стегнул, добавляя прыти остальным.

Римляне в отчаянном броске достигли вала и толпой втиснулись в единственный оставленный проход. Один из них поскользнулся на перемазанной глиной траве и шлепнулся ничком. Его вмиг проткнули мечами и растоптали. Меж тем передняя цепь варваров с легкостью перемахнула обваловку по обеим сторонам от прохода, и лагерь начала захлестывать людская лавина.

Достигнув прохода, Друст сбросил темп, приглядываясь и подмечая детали. Отчего-то не видно ноголома – рва, который римляне всегда оставляют перед земляным валом. Подталкиваемый людской массой, воевода взобрался на обваловку и замер, рассматривая аккуратные ряды палаток. По обе руки от него в лагерь ежесекундно затекали десятки воинов, но сам он не торопился спускаться внутрь.

– Ах ты… Ну, гады хитрозадые…

Вон они, на той стороне, у дальнего вала. Целая стенка из круглых щитов поперек всего лагеря. Что костры, что часовые, что водоносы – все это было явно подстроено, римляне-де ничего не подозревают, бери их голыми руками… В голове мелькнула мысль, что еще неизвестно, какую новую ловушку им уготовили, но Друст все равно выбросил руку вперед и проревел единственную команду, которая могла сейчас сработать:

– Убейте всех!

– Клюнули и заглотили, даже не поперхнулись.

Троица трибунов лежала в густой траве под деревьями, следя с небольшого холма за пустым лагерем, на тщательное обустройство которого вчера ушло так много сил. Пока центурии первой линии обеих тунгрийских когорт вовсю орудовали топорами, устраивая непроходимые засеки по бокам, чтобы подход к тыльной обваловке был возможен лишь по фронту, остальные солдаты вместе с посадским людом готовили нечто особенное для лавины ничего не подозревающих ратников.

Лициний кивнул в ответ на замечание коллеги.

– Еще чуть-чуть. Пусть увязнут, а там уж мы себя проявим.

Варвары захлестнули внешнюю обваловку лагеря и ринулись по проходам между палатками к тыльному рубежу обороны – земляной стене высотой метра в полтора, ощетинившейся лесом заостренных кольев, которые так и целились в глотки зазевавшихся ратников.

– Наконец-то. Что за сладостные звуки…

Поверх боевого клича взметнулись пронзительные ноты агонии, которые смешались с воплями разочарования, когда воины обнаружили, что их ждут новые – и куда более изощренные – римские укрепления.

Поначалу, когда Лициний только-только изложил свой замысел, Скавр даже поморщился.

– «Лилии»? Не слишком ли старомодно?

Его коллега мрачно усмехнулся и выставил напоказ кол, обожженный с одного торца.

– Классика никогда не стареет.

Скавр опробовал острие на подушечке большого пальца и, одобрительно кивнув, передал кол Ленату.

– Согласен. Уж если эти палки устроили божественного Юлия в эпоху покорения галлов, то для местных животных они тем более сгодятся.

Наконец, когда визг негодования и боли достиг ожидаемого уровня, Скавр переглянулся с Лицинием, и тот, обернувшись, громко скомандовал лежавшим позади них центурионам:

– Пора! Покажем татуированной сволочи, как доводить римлян до белого каления!

Старшие командиры вскочили на ноги, и лесок за их спинами внезапно ожил от лязга оружия и криков, которыми сотники поднимали людей. Три когорты, доселе молчаливо таившиеся под кронами, словно выросли из земли, полностью готовые к битве.

Друст, так и не спустившийся с передней обваловки лагеря-призрака, в бессильной ярости глядел, как его люди напарываются на заготовленные ловушки. Носясь между палаток в поисках римлян, ратники десятками проваливались в замаскированные ямы, на дне которых их ждали вбитые колья, чьи заостренные и обугленные концы торчали в разные стороны подобно раскрытым цветочным лепесткам. Вопли ужаса и муки смешались с боевым кличем тех, кто еще не заметил подвоха и просто старался на бегу обогнуть кишащие тела, сам через секунду оказываясь очередной жертвой.

– «Лилии»… Надо отдать должное этим гадам: умеют учиться на своих ошибках…

Друст обернулся. По соседству с ним на невысокий торфяной вал взобрался и Кальг. Сельгов сам себе угрюмо кивал головой, наблюдая, как ратники воеводы уже не сломя голову, а чуть ли не ощупью пробираются по засеянному ловушками полю перед тыльной линией обороны. Но, даже перейдя на шаг, то и дело кое-кто из вениконов вдруг продавливал твердую, казалось бы, землю и сам себя насаживал на остроконечные палки, спрятанные в отлично замаскированных ямах.

Первые воины достигли тыльного вала и принялись продираться через вбитые в землю длинные колья, стараясь достать укрывшихся за щитами солдат. Кальг только головой покрутил:

– Такое я уже видел, и года не прошло. Латиняне прячутся за тем валом и колют твоих людей копьями, пока те пытаются перелезть. Друст, тебя обвели вокруг пальца, они хоть весь день могут там стоять…

– Значит, перебьем их к вечеру. Им все равно деться некуда, а я сейчас направлю отряд им в тыл, раздавим с двух сторон, как крыс в бочке. – Друст бросил взгляд на Кальга, который с тревогой следил за происходящим. – Чего такое?

Сельговин пуще нахмурился.

– Что-то здесь не так… У тунгров щиты овальные…

Друст прищурился.

– Н-да, ты прав, эти круглые… Как у… как… Проклятые конники!

Он вихрем обернулся и посмотрел на вершину склона. У воеводы отвалилась челюсть. Лавина вооруженных, покрытых доспехами людей выплеснулась из-за деревьев в тыл вениконам. Дико оглянувшись на телохранителя, который всегда таскал с собой сигнальный рожок, Друст крикнул:

– Дуй, сучий ты потрох!

Над полем разнесся скрипучий звук, заставляя ратников замереть и повернуть голову. Воевода вскинул молот, показывая им на холм, где сейчас захлопывалась ловушка.

– Дружина! Вон твой враг! В атаку!

Первые центурии отряда бегом вылетели из лесу под окрики сотников и что есть сил кинулись занимать рубеж, который Лициний накануне под вечер показал Скавру с Ленатом. Трибуны неторопливо спускались по склону, отбрасывая удлиняющиеся тени, на ходу обсуждая предполагаемый ход завтрашней утренней битвы.

– Даже если допустить, что Друст не изменит своей привычке и возьмется атаковать сходу, вместо того чтобы остановиться и подумать, что здесь не так, – Лициний махнул рукой в сторону солдат, которые обустраивали внешнее подобие стояночного лагеря, – все равно наступит такой миг, когда он поймет, что его надули. И тогда он развернет своих людей вверх по склону, его дружина ринется обратно, и если к этому моменту мы не успеем сформировать оборонительную стену, они нас растопчут.

Скавр оглянулся на опушку леса за спиной, затем перевел глаза к подножию холма, прикидывая расстояние многоопытным взглядом. Он недовольно покачал головой.

– Легко сказать – спрятать три когорты за деревьями. Люди туда набьются, как зрители на гладиаторских боях. Это ж сколько понадобится времени, чтобы их всех развернуть в цепь! Нет, я считаю, вениконов лучше встречать в чистом поле…

Ленат придержал его за локоть.

– А что, если…

Чуть опешив, оба командира оглянулись на молодого трибуна. Скавр вопросительно вздернул бровь, а вот Лициний даже нахмурился и нетерпеливо бросил:

– Да?

Ленат чуть заметно поежился, понимая, что допустил нарушение субординации, тем не менее попытался продолжить:

– Мне тут в голову одна мысль пришла…

Лициний упер руки в боки и прищурился, уже не скрывая раздражения.

– Трибун Ленат! Мы, знаете ли…

– Коллега?

Пожилой командир с некоторым удивлением воззрился на Скавра, не ожидав услышать подчеркнуто невозмутимые нотки в голосе своего боевого товарища.

– Рутилий Скавр?..

– Если у нашего юного соратника возникла любопытная идея, я бы хотел с ней ознакомиться.

И трибун, обернувшись к Ленату, развел ладони в стороны, жестом приглашая продолжить. Тот бросил нервный взгляд на Лициния и заговорил слегка подрагивающим от неуверенности тоном:

– Мне просто подумалось, что раз вся загвоздка во времени, которое нужно для развертывания людей в боевой порядок, то отчего бы нам не устроить вениконам некую помеху? Незаметную при спуске с холма, но такую, чтобы она сработала при подъеме?

Оба трибуна с интересом на него уставились. Чем дольше Ленат говорил, тем уверенней становился его голос, и задумка обретала форму. К тому моменту, когда Лициний обернулся к ближайшему нижнему чину, его скептическая ухмылка превратилась в настоящую, открытую улыбку.

– Декурион! Ко мне!

Силий подскочил к троице командиров и молодцевато отдал честь.

– Трибун?

– Возьмешь два десятка человек и дуй в Динпаладир. Там у вотадинов есть кое-что нам нужное…

Дружина, сгрудившаяся у тыльного вала, развернулась по приказу воеводы и ринулась обратно, вверх по склону, хрипя от ярости и неудовлетворенной злобы. Над полем битвы звонко пропела римская труба, и словно по волшебству варварская орда превратилась в месиво из тел, копошащихся на ранее не замеченных препятствиях. Многие покатились под уклон, сбивая с ног десятки других воинов, что бежали следом. За несколько секунд атакующая волна потеряла свой напор, когда ратники были вынуждены перейти на шаг, обходя тех, кто грохнулся на землю. Ожесточенно кромсая веревки, ряды которых, натянутые по команде, выросли над склоном из узеньких, толщиной с большой палец, щелей, вениконы смогли в скором времени освободиться от досадной помехи – но когда Друст вскинул голову и посмотрел на римлян, он только выругался и сплюнул от досады.

К той секунде, когда варвары возобновили бег, римляне успели выстроиться в более-менее ровную цепь. Из-за отчаянной спешки тунгры и легионеры перемешались друг с другом, но трибуны прошлым днем это уже предвидели и заранее приказали центурионам не перестраиваться. Лициний, следивший за тем, как солдаты Шестого легиона готовят оборону к завтрашней битве, бросил на Лената вопросительный взгляд.

– Трибун, ответь-ка: твои люди за последний год хотя бы раз были в серьезном бою? Если мне не изменяет память, вашу когорту перебросили из Германии после инцидента с утраченным орлом, и прибыли вы слишком поздно, чтобы принять деятельное участие в подавлении мятежа… – Ленат неохотно кивнул, подтверждая сказанное. – В таком случае твоя когорта – темная лошадка, в то время как тунгры за последние месяцы побывали уже в двух крупных сражениях. Мы знаем, что они выдержат натиск первой волны, а вот как поведут себя твои люди – большой вопрос. Думаю, надо даже нарочно перемешать твоих легионеров с моими тунграми. Пусть опытные бойцы присмотрят за желторотыми, когда на тех обрушится то, чего они в жизни еще не испытывали. Из остальных можно сформировать резерв. В конце концов, ни один грамотный командир не выставляет напоказ все сразу, так ведь?

Девятая центурия Марка в числе первых достигла указанного Лицинием оборонительного рубежа. Во время бега по склону к тунграм прибились несколько легионеров. Шрамолицый протиснулся на свое привычное место в передней цепи и, потряхивая дротиком, оглядел соседей справа и слева. По его лицу поползла ухмылка, когда он увидел, с каким выражением легионеры таращатся на варваров, которые успели возобновить атаку.

– Я смотрю, дамочки, у вас и щиты новенькие. Ну тогда готовьтесь показать их синемордым, они вот-вот на нас навалятся. Эй! Слушать всем! Дротики к бою!

– Спасибо, рядовой, но командовать здесь буду все-таки я.

Марк, с обнаженным мечом стоявший за спиной Шрамолицего, осадил своего подчиненного вполне мирным тоном, не сводя глаз с набегающих вениконов. Соседями Девятой оказалась Пятая центурия Юлия, точно так же перемешанная с легионерами, как и люди Марка. Сейчас здоровяк-сотник прохаживался перед выстроившейся цепью, облаивая всех подряд и раздавая последние указания, насилу перекрывая вражеский рев.

– Сегодня река нам не поможет, ее тут нет! Только ваши щиты и желание оставить голову на собственных плечах, а не на чужом копье! – Марка невольно передернуло, когда перед глазами всплыло, что сталось с Руфием. – Обе шеренги! Дротики к бою!

Вдоль строя римлян побежала волна: люди поухватистей перекладывали ратовища в руках, готовясь к следующей, неизбежной команде, которую как тунгрийские, так и легионерские центурионы отдадут в нужный момент. Затем Юлий, решивший, что вениконы приблизились достаточно, проревел:

– Первая шеренга-а!.. Бросай!

Легионеры и тунгры как один человек сделали короткий выбег и швырнули тяжелые дротики и пилумы в набегающих вениконов, после чего уже без команды припали на одно колено, чтобы не мешать следующим метателям.

– Вторая шеренга-а!.. Бросай!

Солдаты задней цепи швыряли по настильной дуге, потому что их цели успели сократить дистанцию до нескольких десятков шагов. Широкие, листовидные жала тунгрийских дротиков и остроконечные пилумы легионеров валили сотни визжащих вражеских ратников на торфяной склон. Римляне тут же вернулись в боевой порядок, сжимаясь как пружина, чтобы принять удар орды, чьи воины либо отшвыривали с дороги раненых, либо просто топтали тех, кто рухнул на землю. Шрамолицый даже перекосился, когда одному из вениконов, пронзенному на его глазах, вообще не дали упасть, а буквально вынесли вперед под напором плотного людского месива. Тунгр присел чуть глубже, укрываясь за щитом, и, бормоча то ли себе, то ли соседям, приподнял гладиус до уровня медного умбона.

– Спокойно, ребятки, спокойно… делаем все, как учили… кто облажается, второго шанса не бу…

Вениконы навалилась на щиты римлян с такой силой, что оборонительная линия просела на полдюжины шагов. Ошалевшие варвары без передыху рубили по защитной стенке, и не только от дикой злобы, но и с отчаяния, осознав наконец, что попали в западню. Солдаты вынужденно отступали, шажок за шажком, все время нанося из-за щитов точно выверенные удары мечами, целясь в неприкрытые бедра вениконов, их животы и кадыки. То тут, то там брызгали алые фонтанчики, и на каждого павшего легионера или ауксилия приходилось по несколько искалеченных или убитых ратников Друста.

У Шрамолицего туника успела промокнуть от крови, что щедро лилась у него по шее. Удар копьем при первоначальной атаке пришелся ему в подбородок, несмотря на вовремя выставленный щит: длинное лезвие без особого труда пробило двухслойную древесину. Отчаянно дернув щит на себя, Шрамолицый притянул не только чужое застрявшее оружие, но и его владельца. Рыча от бешеной радости, ветеран гладиусом пронзил варвару ляжку и, провернув лезвие, вскрыл бедренную вену, после чего сшиб варвара в гущу его сотоварищей мощным ударом умбона в грудь.

За спиной сражающихся солдат без устали сновали центурионы, которые как коршуны следили, где кого ранят или убьют, и вопили на бойцов задней линии, чтобы те скорее выдергивали вышедшего из строя и вталкивали на его место замену. В то время как большинство рубились молча, если не считать хриплых придыханий, с которыми наносились удары, некоторые из римлян чуть ли не визжали – теряя рассудок от страшной, нечеловеческой картины или, напротив, подпитываясь той силой, без которой уже давно не могли существовать.

Друст в окружении тесного кольца телохранителей лез по склону, силясь нагнать своих людей; за ним торопился и Кальг. За головами ратников воевода мог видеть оборонительную линию латинян. В раскисшую глину между двумя шеренгами непримиримых врагов было вдавлено куда больше вениконских тел, нежели римских. Кисловатая вонь пролитой крови, перемешанной с содержимым вспоротых кишечников, уже била в нос так, что подкатывала рвота. Отступив на пару-другую шагов, воевода мрачно оглядел своих телохранителей и медленным кивком дал понять, что их догадка верна: чтобы выбраться из ловушки, потребуется пойти на нечто из ряда вон выходящее. Заглядывая каждому в глаза, царь вениконов повысил голос, перекрывая рев и лязг сечи:

– Воины! Сродичи! После стольких лет вместе вы как никто из всего нашего племени стали мне близки! Но сейчас, братья, я должен обратиться к вам с самой главной просьбой! Надо как можно скорее прорвать оборону латинян, или наши же погибшие окажутся той стеной, через которую придется карабкаться под ударами врага, и вы сами знаете, к чему это приведет. Мы должны сделать то, что не выйдет у полутысячи ратников, обремененных и стесненных своей же численностью. Надо броситься на латинян, забыв о себе, прорубить брешь в одном-единственном месте, чтобы другие воины развили успех и опрокинули солдат. Как только их цепь поддастся, я сам поведу дружину сквозь нее, обрушусь на врага с тыла. Победа будет за нами, однако для прорыва придется пожертвовать собой, о братья! Я буду в первых рядах, но именно вы должны наброситься на латинян с нечеловеческой быстротой и натиском, чтобы все получилось! Готовы ли вы на это, братья мои, зная, что многие из вас уже сегодня будут пировать с нашими пращурами?

Он вновь оглядел своих людей. Лица посуровели, в чертах проступила непреклонная решимость, взгляда никто не отводил. Многие согласно кивали, были и такие, кто просто смотрел в ответ с видом человека, который знает, что подошло его время. Смахнув слезы гордости за свой народ, воевода раскрыл объятия и прижал к груди стольких, скольких смог, вдыхая пряный дух чужого пота. Он заговорил вновь, понимая, что произнесенные слова станут той искрой, от которой окончательно и бесповоротно полыхнет безудержная ярость.

– Я звал вас братьями, но теперь все иначе! Каждому павшему воздадутся почести, как моему родному сыну! Те же, кто выживет, войдут в мою семью. Про нас, о сыновья, сложат песни, передаваемые из поколения в поколение! Про нас – и про то, что мы сейчас сделаем! Мы вопьемся в глотку врагу и раздерем его в клочья! За мной, сыны!

Воины разжали объятия, расступились, и воевода бросился вперед, на римлян. Замахнувшись на бегу молотом, он обрушил его на голову какому-то легионеру и почти впечатал того в землю. Соседи злосчастного парня отпрянули в ужасе при виде месива под расплющенным шлемом, а Друст уже описал обухом низкую дугу, размозжив обе голени одному римлянину и подкинув в воздух другого. В следующий миг на солдат задней линии, торопливо занимавших места выбитых, с ревом навалились телохранители воеводы, чтобы раздвинуть и углубить наметившуюся брешь. Их отчаянная атака захлебнулась собственной кровью на неумолимых римских мечах, но, как и предсказывал Друст, наступила та драгоценная секунда, когда на флангах продавленного участка слишком многие были заняты отражением наседавших варваров, чтобы заботиться еще и о соседях. Обернувшись к дружине, воевода вскинул молот как знамя и проревел единственную команду, которая была нужна его людям:

– Вперед, братья! К победе!

Он прыгнул на римлян, вбивая молот в чей-то шлем. Из ушей солдата ударили алые фонтаны, и тело во весь рост грохнулось на дерн. Вениконы с победным воплем хлынули вперед, надавливая на просевшую цепь окровавленным тараном из тел и железа. В один миг к праотцам отправилась дюжина легионеров, и оборона прорвалась, давая выход бурной людской лавине.

Примипил Нэуто выскочил из-за своей когорты, отчаянно торопясь к месту прорыва и взывая на ходу к коллеге Фронтинию, чтобы тот направил ему подкрепление из солдат второй линии:

– Дай мне задних!

Юлий и Марк оказались ближе всех из Первой тунгрийской к опасному участку и, опередив Нэуто, уже гнали ауксилиев из подпорной цепи на латание медленно, но неумолимо расползавшейся бреши. В итоге они лоб в лоб столкнулись с озверелыми вениконами, которые прорвались в тыл и были вот-вот готовы ударить еле державшимся римлянам в спину.

Марк выхватил спату и указал ею на варваров, поторапливая своих людей. Вместе с ауксилиями Юлия в жернова вениконской атаки бросилось несколько десятков солдат, ненадолго укрепив правое крыло прорыва. Столкнувшись с защитниками там, где, казалось, никого и быть не могло, часть ратников приняла решение сражаться, а оставшаяся дружина ринулась вверх по склону, мимо опушки леса, чтобы обойти вражеское подкрепление с фланга. Вторая когорта, получив усиление, из последних сил сдерживала продолжающийся наплыв вениконов, которые затекали в брешь. Теперь ауксилиями владело лишь упрямство и понимание, что уступить значит погибнуть. Оба центуриона тревожно переглянулись, слишком хорошо осознавая, что оборона висит на волоске, который до предела натянут бесхитростным и в то же время беспощадным перевесом в численности. Марк бросил тоскливо-непонимающий взгляд на вершину холма, где под лесными кронами давно выстроился резерв, и обернулся к Юлию, силясь перекричать рев сражения.

– Какого рожна они тянут?!

Глава 11

Трибун Ленат стоял перед шеренгами оперативного резерва, сформированного из пяти центурий его же когорты, томясь ожиданием в одной сотне шагов позади оборонительного рубежа. Он все с большей и большей тревогой наблюдал, как над головами защитников ритмично взмывает и обрушивается боевой молот Друста. Скавр оказался прав: еще до начала сражения он предсказывал, до чего трудно будет ему, Ленату, ждать и бездействовать…

– Трибун Скавр, я просто обязан…

Ответ был сух и отрывист: терпение командира явно подошло к концу под настойчивыми попытками молодого аристократа добиться разрешения бросить своих легионеров в гущу рубки.

– Приказ слышал? Вот и не суйся!

В голосе старшего офицера звякнули стальные ноты, и Ленат даже отпрянул, прочитав в лице Скавра нечто доселе не виданное.

– Да я всего лишь…

Командир нетерпеливо мотнул головой и уткнул жесткий как камень перст в грудь молодого трибуна.

– Прекратить!.. Ленат, хотя я понимаю твои чувства, все будет так, как решил я. Тебя и твоих людей ждет такое, чему даже названия нет. Мне нужны закаленные бойцы, когда вениконы сообразят, что угодили в ловушку. Как крысы. Потому что драться они будут именно как крысы, загнанные в угол. Мои ауксилии уже видели нечто подобное не раз и не два нынешним летом и потому знают, что способны одолеть людей Друста – но лишь при правильном раскладе. Если твои легионеры встанут с ними плечом к плечу, что ж, тем лучше для всех, однако моим людям нужно иметь за спиной только тех офицеров, которым они доверяют безоговорочно. Я не так уж близко знаком с твоим примипилом, но даже из твоих отзывов ясно, что это за птица, да и ты сам ни разу не бывал в подобной мясорубке, пусть и рвешься в бой искренне – в этом тебе не откажешь…

Он скупо улыбнулся молодому человеку, сочувствующе покачал головой, и, когда заговорил вновь, тон его голоса был несравненно мягче.

– На твоем месте я бы довольствовался стоянием в резерве и благодарил судьбу, что знакомство со столь дикими повадками в бою прошло куда мягче, чем у моих тунгров, кому выпало сражаться в битве Утраченного орла. Молись богам, трибун, чтобы твоим людям не пришлось сегодня обнажать мечи. В противном случае это будет означать, что вениконы прорвались, и на пути к полной и окончательной катастрофе стоят лишь твои пять центурий. А в таких обстоятельствах как смерть, так и слава могут обрушиться на твою голову куда быстрее, чем ты думаешь…

У Лената похолодело в груди, когда на его глазах оборонительная цепь вдруг начала проседать. Крошечная брешь, неожиданно возникшая в шеренгах, тут же принялась расширяться под действием неумолимой силы, которую создавал напор ярившейся варварской массы – распахивая, выдавливая фланги прорыва, оттесняя рубящихся солдат, несмотря на приток подкреплений, что сбегались вдоль тыльной цепи на подмогу. Поняв, что до момента истины остались считаные секунды, молодой трибун выхватил меч из-за перевязи и обернулся к Кануцию.

– Что ж, без нас, видно, не обойтись.

Его заместитель не отрываясь таращился на кишащих вениконов, вспотевший и багровый от страха. Ленат даже опешил, сам невольно испугавшись при виде такой потери самоконтроля. Неопытного офицера охватила растерянность: он не понимал, как следует сейчас поступить. Весы исхода замерли – и тут над полем битвы громовым раскатом прозвучал голос Скавра:

– Трибун! Настал миг твоей славы!

Ленат решительно кивнул и с легкой улыбкой отвернулся от Кануция, вдруг успокоившись от осознания того, что выбора не осталось. Воздев меч над головой, он усилием воли подавил нервную дрожь в голосе.

– Первая когорта-а! Пилумы к бою!

По шеренгам пронесся гул и дребезг: металл ударил о дерево, когда легионеры рывком выдернули тупые торцы метательных копий из влажного грунта и подняли щиты на руку. Ленат повернулся лицом к варварам, которые рвались сквозь брешь, успев удвоиться числом за последние секунды. Впившись взглядом в ярко-рыжего здоровяка, который с безжалостной лихостью прокладывал себе дорогу по головам римлян, трибун впервые в жизни испытал наплыв странного чувства: будто его сердце возрадовалось незамысловатой сути текущего мига, будто все его существо освободилось от суетных забот, беспокойства о медленной эрозии собственной репутации по милости все того же примипила. Пришлось даже загонять обратно внезапный порыв дико расхохотаться в глаза перепуганному дураку. Чуть ли не с легкой душой Ленат показал мечом на вениконов, что ярились в сотне шагов ниже по склону.

– Первая когорта-а! За мной!

Даже не оглядываясь, чтобы проверить, следуют ли за ним люди, он спускался по склону, не сводя глаз с вениконского предводителя. Ленат почти с безразличием наблюдал за тем, как Друст вскинул свой могучий молот и двинулся навстречу римским подкреплениям. Брошенные им дерзкие слова в адрес молодого трибуна потонули в звоне и криках.

Полководцы-соперники сближались, поедая друг друга глазами. Ни один не хотел отвести взгляд в решающую секунду. Ленату почудилось, что поверх дикого рева сражения прозвучало его имя, но он не стал отвлекаться на зов, потому что воевода перешел на бег, преодолевая последние шаги с уже занесенным молотом.

Рассекая воздух с тяжким гулом, чудовищное орудие пошло вниз, описывая диагональную дугу, чтобы в итоге сокрушить грудину и ребра трибуна – но тот, подныривая с отступом вбок, махнул перед собой мечом, нарисовав кровавую линию на бедре варвара. Друст покачнулся, что-то рыкнул, перехватил молот так, чтобы теперь ударной частью стал противовес на конце рукояти, и, умело воспользовавшись инерцией, впечатал тяжелый валик в лицо офицеру. Пока ошеломленный Ленат силился остаться на ногах, заливаясь кровью из размозженного носа, кто-то из вениконов прыгнул вперед и погрузил свой меч ему глубоко под мышку. Впрочем, в следующий миг он сам получил в грудь дротик, когда центурии Первой когорты принялись метать копья по настильной траектории, опустошая ряды атакующих варваров.

Гневно взревев при виде павшего командира, легионеры выхватили мечи и бросились на оторопевшую дружину, разя направо и налево. Друст отбивался теперь спиной к спине с остатками своих телохранителей, едва сдерживая кипевших яростью римлян, которые сомкнулись плотным кольцом вокруг. Тут и Маон, оборонявший владыку с тыла, нарвался на тычок одной из пик. Дернув за древко, легионер невольно заставил варвара шагнуть вперед, насаживая на копейные жала соседей – и здоровяк, зайдясь кровавой пеной, повалился под рубящими ударами гладиусов. Еще кто-то из копейщиков сделал дерзкий выпад, проткнув вениконского царя со спины, после чего навалился всем весом на ратовище, ворочая его и так и эдак, погружая занозистый лепесток все глубже и глубже. Получив страшную рану в области почек, Друст аж выгнулся и, не веря собственным глазам, ошеломленно уставился на железный наконечник, вдруг выскочивший из живота. Выпустив рукоять молота, оседая на колени, он обеими руками ухватился за железное острие. Рот оскалился в неслышном вопле агонии.

Последние несколько ярдов до тыла тунгров Скавр преодолел бегом, по пятам доброй дюжины секирщиков Десятой центурии, которые врубались в оставшихся ратников, расчищая путь своему командиру. Трибун мечом указал на брешь в обороне и подал громогласную команду:

– Шестой легион! В атаку! Заштопать дыру!

В ответ на приказ фронтальная цепь когорты шагом двинулась вниз по склону. Неумолимость, сквозившая в поступи легионеров, заставила многих вениконов панически искать спасения на флангах. Один из солдат, шедших позади, рубанул по шее коленопреклоненного воеводы, и хотя силы удара не хватило, чтобы отсечь голову напрочь, Друст ничком рухнул в траву и уже не шевельнулся. Вновь взметнулся и обрушился гладиус, и его владелец с победным ревом вскинул кулак, где на рыжих космах болталась голова варварского предводителя. Копейщик тем временем наступил обезглавленному трупу на спину и с натугой выдернул застрявшую пику. Золотая гривна соскочила с обрубка шеи, покатилась в густую траву, и легионер нагнулся за вещицей. Выпучив глаза, он разглядывал баснословное сокровище, как вдруг раздался начальственный окрик:

– Эй ты! А ну давай это сюда! И башку заодно!

Оба солдата обернулись. К ним важной походкой спускался примипил Кануций, чей панический ужас успел растаять как снег.

– Брысь отсюда, ворюги! Это собственность императора! Я сам позабочусь, чтобы трофеи были доставлены наместнику!

Легионер, отхвативший царю голову, стрельнул глазами по сторонам и перехватил взгляд копейщика, который чуть заметно кивнул ему и отвернулся, делая вид, будто страшно занят проверкой залитого кровью наконечника. Солдат невозмутимо привязал голову Друста за рыжие лохмы к собственному ремню, после чего открыто взглянул примипилу в лицо, презрительно вздергивая верхнюю губу.

– Перебьешься. Иди лучше подштанники поменяй, трус поганый.

Взвыв от ярости, Кануций взметнул витис – и вздрогнул всем телом, когда копейщик за его спиной сделал выпад, со всего маху всадив пику офицеру под левую лопатку. Пока тот дергался в последних судорогах на занозистом жале, владелец царской головы подался ближе.

– Теперь ты знаешь, чего боялся, от чего прятался за нашими спинами. Что, несложное дело, да? Раз – и готово…

Он кивнул копейщику, который сноровисто выдернул пику из пробитого доспеха и, подхватив оседающего примипила, уложил его рядом с Ленатом, чьи широко распахнутые глаза отрешенно смотрели в облака.

– Тебе честь и воздаяние, трибун. Мальчишка, но дрался ты смело, когда пришел твой час…

Он протянул руку, желая смежить офицеру веки, – и застыл, уловив чуть заметное движение чужой груди. Наклонился, прищурившись.

– Капсарий! Бегом сюда! Командир жив!.. Пока что…

Битва бушевала в какой-то полусотне шагов, но Скавр с Лицинием, окруженные тунгрийскими секирщиками-телохранителями, бросились к тому месту, где упал Ленат. Здесь, в тылу атакующей волны легионеров, они застали группу солдат, столпившихся над распластанными телами двух старших офицеров. Лициний разогнал их, пролаяв команду, а одного так и отшвырнул самолично.

– Прочь с дороги, олух!

Легионеры поспешно расступились, и Скавр, шедший за коллегой следом, отметил про себя, что возле молодого трибуна лежит и его примипил. В ответ на невысказанный вопрос Лициния лекарь-капсарий скорбно покачал головой.

– Трибун, я ничего не могу для него сделать, рана слишком глубока. Даже непонятно, отчего он еще жив…

Между тем Скавр прочесывал окрестности цепким взглядом и наконец обнаружил искомое. Парочка легионеров с неестественно безразличными физиономиями бочком подавалась в сторонку.

– Эй вы, двое! Ни с места! Всем остальным – в шеренгу и за работу! Нашли время зевак из себя строить.

Поигрывая желваками, Скавр направился к двум солдатам, вытянувшимся по стойке смирно. Лициний между тем мыском ноги перевернул труп Кануция.

– Похоже, ударили пикой в спину…

Скавр протянул руку, выдернул копье у легионера, что был повыше ростом, и критическим взглядом осмотрел острие.

– Откуда эта кровь, рядовой?

– Ткнул ихнего царя вениконского… – насупленно отозвался тот.

Трибун покачал головой, однако оружие вернул и заторопился назад, где припал на колено возле сраженного офицера.

– Ну вот, Попиллий Ленат, уже недолго осталось, как ты очутишься среди своих предков. Приветствуй их с гордо поднятой головой, ибо этой победой мы обязаны тебе. Видишь? – Он приподнял голову Друста, показывая ее умирающему. – Это их первейший воевода. Без него они долго не продержатся, а ведь именно ты послужил причиной его смерти. Я лично позабочусь, чтобы твоя семья знала, какого доблестного солдата произвела на свет… – Он пригнулся к простертому человеку, шепча на ухо: – Но скажи мне одну вещь, брат. Понимаешь, в двух шагах лежит твой примипил. Скорее всего его прикончил кое-кто из своих. Что ж, это не редкость, особенно когда нижние чины ненавидят офицера. Но разве можно оставить такое безнаказанным?! Ответь же, трибун: ты видел, как это случилось?

Ленат с мучительной неторопливостью повернул голову, чтобы окинуть взором двух солдат, что молча стояли за плечами коленопреклоненного трибуна. В глазах молодого человека мелькнула тень улыбки, и он прошептал голосом столь тихим, что Скавру пришлось прижаться ухом к мертвеющим губам:

– Не видел… ничего…

Скавр с минуту смотрел ему в глаза, наблюдая, как они истекают жизнью. Затем ласково коснулся плеча убитого, поднялся и обернулся к рядовым, меряя их ничего не выражающим взглядом.

– Сегодня у вас обоих второй день рождения. Во всяком случае, мне так кажется… Ладно, марш по своим центуриям.

Переглянувшись, еле сдерживая ликование, солдаты развернулись, чтобы броситься к сражающимся товарищам – и замерли, услышав за спиной характерный металлический скрежет извлекаемого меча. Скавр все тем же ровным голосом добавил:

– Конечно, можно бы отдать вас под кнут, чтобы засекли до смерти. Или зарубить самолично, не сходя с места… За что? А за утаивание военного трофея. Ну-ка, быстро вернули золотую гривну!

Побелев как полотно, копейщик повернулся к трибуну и вложил ему в ладонь драгоценность, вытащив ее из-под нехитрых доспехов. Пренебрежительно махнув кистью руки, Скавр отослал обоих прочь и обратился к коллеге, который глядел на него, вопросительно вскинув брови.

– Уж если Ленат простил их за убийство Кануция, то кто я такой, чтобы перечить последней воле умирающего? Особенно если учесть, что этот, с позволения сказать, примипил не раз и не два ставил ему подножку?

Лициний кивнул, принимая торквес из протянутой руки коллеги, после чего окинул взглядом резню, что до сих пор не завершилась чуть ниже по склону.

– Согласен. Ну а теперь пора ставить точку. У нас появился шанс обеспечить северным землям мир на поколение вперед. Пойдем, займемся делом. К ночи все дикари до единого должны быть либо мертвы, либо взяты в плен.

Когда брешь была залатана, а оборонительный рубеж усилен пятью центуриями, которые в корне пресекли атаку вениконов и даже уничтожили их царя, римляне перешли к медленному, но неумолимому истреблению варваров, зажатых между двумя шеренгами. Спускаясь по склону, легионеры из-за щитов кололи и калечили любого, кто осмеливался бросать им вызов, понемногу тесня ратников в толпу, где единственным спасением от смерти была сдача в плен. Все чаще и чаще кто-то из варваров бросал оружие и падал на колени перед нацеленными копьями сборного отряда, ежась от плевков и проклятий тех, кто был готов сражаться несмотря ни на что.

– Пожалуй, я им даже сочувствую. Я тоже на их месте бился бы до конца…

Марк приподнял бровь на тон, которым Арминий произнес эти слова, хотя и не стал отвечать сразу. Вместе с германцем он проводил взглядом очередного угрюмого ратника со связанными руками, которого протолкали сквозь тунгров, где и сбили с ног в общую кучу к другим пленникам, что сидели на земле под присмотром пары легкораненых ауксилиев.

– А чего ты их жалеешь? Этот парень вполне мог вышибить тебе мозги, и ты много чего упустил бы из нашей захватывающей жизни. Что, если… Эй! – Марк вскинул меч и показал им на одного из стражников. – Не суйся так близко!

Солдат неловко отсалютовал раненой рукой и, отступив на пару шагов, убрал меч, которым махал чуть ли не на расстоянии пальца перед понурыми лицами.

– Так, о чем я?.. А! Вот я и говорю, согласился бы ты взамен быстрой смерти и наскоро вырытой могилы…

Марк вновь сам себя оборвал. На сей раз виной был эскадрон, чей командир натянул поводья возле сотника, ведя за собой еще одного коня.

– Центурион! Не желаешь изобразить из себя кавалериста напоследок? Кое-кто из вениконов ушел через брешь в нашей обороне, и Лициний приказал собрать лучших людей, чтобы на них поохотиться. Брось ты этого волосатого бугая, айда с нами!

Марк вскинул лицо на всадника, прикрывая глаза от солнца козырьком ладони.

– А-а, декурион Феликс! Ты опять мне подсовываешь Ослиную башку? Пока я себе шею не сверну, не успокоишься?

Конник ухмыльнулся в ответ, показывая на оседланную лошадь.

– Так ведь теперь с ним никто не совладает, кроме тебя! Сам виноват, нечего было потакать каждому его капризу. Ладно, давай поживее, не то синеносых и след простынет. Кстати, твой трибун просил передать, что Кальг тоже удрал.

– Кадир! – Опцион, из задней шеренги руководивший притоком сдающихся в плен, обернулся на зов. – Мне надобно кое с кем поквитаться! Ты за старшего!

Когда Марк, не говоря ни слова, выхватил копье из руки ближайшего легионера и махом вскочил в седло, Феликс заметил:

– Да-а, он предупреждал, что эта новость тебя особенно взбодрит.

Они пустили коней на вершину холма, увлекая за собой эскадронную колонну. Не прошло и нескольких минут, как турма настигла наиболее отставшего из тех вениконов, которые предпочли бежать, как только легионы взялись перекрывать путь к спасению. Болезненно припадая на раненую ногу, долговязый и тощий варвар из последних сил рвался прочь от поля битвы, но декурион опустил пику и, дав шенкелей коню, многоопытной рукой пробил веникону затылок. Выдернув длинное хищное лезвие в фонтане крови, он даже не оглянулся на свою жертву, когда тот, осев на колени, повалился ничком на дерн.

– Вон они! Цепью, за мной, марш-марш!

Всадники сперва преследовали отдельные группы варваров, чьи раны не позволяли бежать быстро, затем принялись охотиться на побросавших оружие вениконов, которые уже не желали ничего, кроме как выжить. Тех, кто кидался ниц, отдаваясь на милость победителя, оставляли нетронутыми и лишь выделяли по одному коннику, чтобы он их стерег, ну а того, кто продолжал бег или оборачивался, чтобы дать бой, безжалостно давили лошадьми и кололи копьями.

– Смотри!

Блестящей от крови пикой Феликс показал на небольшую ватагу ратников, которые что было сил торопились к спасительному лесу. У Марка окаменело лицо: вот он, долгожданный миг.

– Это Кальг! Отсекайте остальных! И чтоб никто не смел тронуть типа в багряном плаще!

Варвары, застигнутые в чистом поле, побросали оружие на землю и вытолкали сельгова навстречу кавалеристам. Кальг стряхнул с плеч чужие руки и с надменно вскинутым подбородком шагнул вперед, упираясь грудью в наконечник копья, которое выставил Марк.

– Ладно, отпрыск двух мертвых отцов, забирай мою жизнь. Давай, насладись местью, проткни меня. Если, конечно, не хочешь узнать, что твой настоящий отец писал про тебя в своих неотправленных письмах.

Всадив копье в дерн, Марк спешился и с потемневшим от гнева лицом шагнул к варвару, держа ладонь на рукояти гладиуса.

Кальг ухмыльнулся.

– Как я и намекал вчера, легат был изрядным бумагомаракой. Мне пофартило захватить целый сундучок, до верху набитый личными документами, а среди них и несколько свитков, которые он, судя по всему, писал для тебя на протяжении многих лет. Ах, до чего трогательные слова умел он подобрать! Сколько надежд питал в твой адрес! А как он вспоминал те редкие случаи, когда доводилось увидеть родного сына одним глазком, навещая твоего приемного отца! А знаешь…

– Достаточно.

Варвар недоуменно заморгал и вновь открыл было рот, но в тот же миг увидел под носом гладиус Марка.

– Заткнись. Почем я знаю: может, ты все это сочиняешь на ходу, оттягивая время? Надеешься, что я отведу тебя к своему командиру, чтобы он отослал интересный подарок в Рим, ведь ожидаются празднества по случаю нашей победы? А уж в метрополии, если повезет, удастся протянуть еще с годик-другой, да и вообще, глядишь, вдруг получится заговорить зубы императору, он возьмет тебя и помилует. Такие случаи бывали. Где гарантия, что ты не выкрутишься?

Кальг криво усмехнулся.

– Так, значит, не хочешь узнать полную правду? Придется тебе…

Он пошатнулся от прямого удара в челюсть и в полуобморочном состоянии осел на землю. Не дожидаясь, что еще мог сказать предводитель сельговов, Марк шагнул вперед, выставив украшенный орлом гладиус, и точно рассчитанным выпадом проткнул Кальгу левую икру, после чего, провернув лезвие, выдернул меч, одновременно перерезая ахиллесово сухожилие. Кальг вскинул лицо к небу, заходясь визгом, и Марк проделал то же самое с его правой ногой. Затем сорвал с врага багряный плащ, мгновенными взмахами выкроил из ткани две длинные полосы и, отшагнув назад, бросил их на корчащегося от боли варвара. Не сводя с него безжалостного взгляда, молодой центурион промолвил:

– Перевяжись. Это и есть твой приговор, Кальг. Сами раны не смертельны, но ты уже никогда не встанешь на ноги. А теперь сиди здесь и жди смерти. Думаю, волки не замедлят появиться, тем более что отпугивать их некому. Ну а если не сожрут звери, так не подведут вотадины: уж они-то точно не дадут тебе сдохнуть медленно. При желании можешь покончить с собой – если, конечно, в тебе сыщется мужество самому себе перегрызть вены. Хотя лично мне сдается, что ты будешь тянуть до упора, надеясь на самый призрачный, невероятный шанс. Согласен, выбор невелик, но он куда более щедр, чем то, что по твоей милости досталось моему родному отцу.

Он отвернулся и вскочил в седло, бесстрастно встречая вопросительный взгляд Феликса.

– Хватит с них, пожалуй. Пусть живут, кому повезло добраться до леса. Ну а всех остальных – к прочим рабам…

Часом позже небольшой отряд всадников, с чьих седел свисали отрубленные головы, спустился с холма, гоня перед собой ковыляющих в изнеможении пленников. Марк в сопровождении Феликса шагом подвел серого к командирам, устало спешился и, отсалютовав обоим трибунам, протянул Скавру остатки Кальгова плаща. Тот, мельком оглядев тряпье, в свою очередь передал его Лицинию, и кавалерист, сухо кивнув, швырнул трофей одному из своих телохранителей.

– Стало быть, отомстил за отца?

– Раскроил поджилки да оставил зверям.

Лициний поморщился, с кривой усмешкой бросая взгляд на Скавра.

– Напомни, чтобы я не вздумал ссориться с нашим юношей… Что ж, коли Кальг с Друстом мертвы, неприятностей от местных племен ждать уже не следует. Во всяком случае, пока не подрастет нынешний молодняк. А уж когда те решат поквитаться за предков, ими займется кто-то другой. Кто знает, может, нам и удастся вернуть на место гарнизоны по всему северному валу, раз так много полегло татуированных дикарей, а еще больше разбежалось по домам.

Тем временем Марк, вновь оседлав серого, разглядывал картину побоища после катастрофического разгрома вениконов. В точке прорыва оборонительной цепи, на месте самой жаркой сечи, навалили целый курган из трупов. Солдаты бродили по полю: собирали своих убитых и складывали их в аккуратные ряды. Там с них снимали оружие и доспехи, готовя к погребальному костру, бревна для которого тунгрийские центурии первой линии уже заготавливали в соседнем лесочке. В другом углу поля многочисленная группа варваров жалась друг к другу под нацеленными копьями легионеров-стражников. Из людской массы одного за другим вытаскивали по человеку, бесцеремонно обыскивали, а затем привязывали к длинной веренице морально раздавленных людей перед долгим походом к рабству.

– Командир, так скольких из них мы прикончили?

Трибун-петрианец проследил за его взглядом.

– По моим прикидкам, порядка пяти тысяч. Кровавая баня, если честно. Когда мы прижали врага к лесу, наши люди так разошлись, никакими приказами не остановишь. Да оно и понятно, особенно если вспомнить наши потери при их первоначальной атаке. – Он мрачно усмехнулся, подметив, до чего насупился Марк. – Мы недосчитались свыше четырех сотен, по большей части при латании прорубленной Друстом бреши. Помимо трибуна Лената и никчемной дряни по имени Кануций, мы лишились примипила Нэуто и еще трех центурионов, пока Шестой легион прикидывал, стоит ли вмешиваться. Если бы Кануция не прикончили его же собственные люди, я бы, пожалуй, проделал это самолично… Что же касается посмертных денег, то, думаю, выручка за пару тысяч рабов окажется неплохим подспорьем для осиротевших семейств, пусть даже такой приток товара и собьет цены. Ну и, наконец, раз ты помог Шестому легиону хоть как-то обелиться, прикончив полоумного лиходея, заварившего всю эту кровавую кашу, я бы посоветовал тебе…

Он умолк, заслышав пение горна. Марк повернулся в седле, глядя вдаль поверх голов хлопочущих солдат.

– Какой-то всадник с запада. По доспехам вроде офицер.

Лициний пару секунд задумчиво хмурился, затем медленно кивнул.

– Ну конечно. Они прошли вслед за вениконами. Этого стоило ожидать… Ладно. Прошу следовать за мной, потому как, если мои предчувствия верны, это дело касается каждого из нас.

Марк с Феликсом спешились и, ведя коней под уздцы, двинулись за трибунами. Незаметно для всех князь Мартос отделился от своей крошечной дружины и последовал за ними, держась на удалении.

Остановившись на краю поля, офицеры дождались, когда к ним подъедет одинокий всадник. Им оказался высокий сухощавый мужчина в облачении центуриона и с саркастической усмешкой на устах.

– Приветствую тебя, центурион…

Незнакомец с насмешливым любопытством оглядел четверых офицеров, ничем не показывая, что собирается отдать честь или хотя бы спешиться.

– И я вас всех приветствую. Ты, трибун, скорее всего, зовешься Лицинием. Что касается остальных, то ты, как я понимаю, Гай Рутилий Скавр, не так давно произведенный из префектов в трибуны. Замечательную характеристику твоей внешности дал мне твой же коллега, трибун Павл из Шумной Лощины. Ну а самого юного из вас я и так знаю, коли он блестяще подходит под описание некоего Марка Валерия Аквилы, сына казненного сенатора. Сам по себе этот факт делает его беглецом от правосудия… – Он задержал взгляд на Феликсе, после чего с кривой усмешкой тряхнул головой. – Что касается тебя, декурион, то наша встреча, пожалуй, самая неожиданная из всех. Ты ведь Амилий Корнелий Феликс, если не ошибаюсь? И вновь спасибо трибуну Павлу: это он рассказал мне, как еще в детстве ты получил от него шрам на подбородке. Твое присутствие воистину знамение свыше, коль скоро твой друг Павл – не без нажима с моей стороны, спорить не буду – так вот, Павл поведал мне, что именно ты хранишь ключ к ответу, услышать который так хочет досточтимый префект-преторианец Перенн…

Фрументарий умолк, внимательно разглядывая всех четверых, затем заговорил вновь тоном полнейшей убежденности:

– Я знаю, что ни одному из вас не приходит в голову мысль спросить, кто я такой: ведь плохие новости всегда летят быстрее хороших. Впрочем, приличия ради, позвольте отрекомендоваться: Тиберий Вар Эксцинг. Для встречи с вами я проделал долгий путь, из самого Рима, точнее даже, из Кастра Перегрина, и это тем более удивительно, что мое прибытие совпало со столь знаменательным моментом. Ну как же: одержана блистательная победа, варвары разогнаны по углам, все как нельзя лучше… если не считать, конечно, что вы очутились передо мной. Изменник-убийца, два старших командира, которые противозаконно укрывали его на протяжении полугода, и наконец, офицер, чьи показания станут в конечном итоге доказательством вашего преступного сговора. Мало того, при известном старании он поможет мне выявить ту подлую личность, которая забрасывала префекта неприятными письмами по поводу гибели его сына. Ах, как удачно все сложилось! Все четверо в одном месте! Поверьте, это так облегчает мой труд…

Улыбаясь, он откинулся в седле, поджидая, кто из офицеров заговорит первым. Скавр, положив ладонь на рукоять меча, шагнул к фрументарию и смерил его обжигающим взглядом.

– Ты сам-то понимаешь, что кругом стоят солдаты, которые не далее как час назад рубились не на жизнь, а на смерть? Солдаты, на чьих доспехах еще не засохла кровь погибших товарищей? Сегодня они убили стольких, что прикончить еще одного им все равно, что прихлопнуть муху. И отсюда до Кастра Перегрина ох как далеко. У тебя от этого сердечко не екает? А, центурион?

Эксцинг фыркнул, насмешливо тряся головой.

– О да, Рутилий Скавр, меня предупреждали о твоей драчливости. Ну а теперь ответ на заданный вопрос: разговаривая с вами, я чувствую себя в такой же безопасности, как если бы прогуливался сейчас по римскому Форуму. Начнем с того, что ни ты, ни твой коллега трибун Лициний не захотите необдуманными действиями подвергнуть опасности дорогих вам людей, ныне находящихся в Риме. Вы вообще, должен заметить, оторвались от жизни и понятия не имеете, до чего вознесся преторианский префект в глазах имперского престола. Достаточно сказать, что ему позволено наделять доверенных гвардейцев чрезвычайными полномочиями. Мало того, он не ограничивает их манеру поведения, лишь бы беспрекословно выполнялись любые его приказы. Позвольте подчеркнуть: любые. Неважно, насколько кровавые или омерзительные. Неужели вы думаете, что я, зная ваши повадки, заранее не сообщил своим коллегам, где искать тех, кто вам особенно дорог?

Повисла тишина. Подождав немного, Эксцинг заговорил вновь:

– Кроме того, если нужно больше подробностей о той угрозе, которую мое присутствие несет как для вас лично, так и для ваших близких, прошу взглянуть вон туда. Видите двух всадников, которые глаз с нас не сводят, оставаясь на почтительном расстоянии? Если со мной что случится, они позаботятся, чтобы истина дошла и до наместника, и до самого императора…

– И в этом случае Ульпию Марцеллу ничего не останется, как всех нас казнить на месте.

– Великолепно, трибун Лициний! Кратко и по существу. С той лишь поправкой, что твоя семья проживает не в Риме, а здесь, в провинции. Впрочем, с нее все равно спросят за твою измену, даже не сомневайся.

Если бы взгляд мог убивать, фрументарий уже лежал бы бездыханным у ног Лициния. Не сводя с Эксцинга пылающих глаз, трибун медленно кивнул и развел руки в стороны, как бы признавая поражение.

– Ну, допустим, центурион, ты держишь нас всех за яйца. Чего ты хочешь?

Эксцинг сурово качнул головой.

– Прагматизм в каждом слове, как оно и ожидалось… Чего я хочу? Это предельно просто, даже выбора не предлагаю. Итак, декурион Феликс и центурион Аквила – уж позвольте теперь называть его настоящим именем – прямо сейчас складывают с себя оружие и доспехи. Затем они вместе с моим отрядом следуют к месту неподалеку отсюда, где я поручу Аквилу заботам моего сотоварища-преторианца, который и предаст его смерти за измену. Казнь свершится быстро и без тягостных излишеств: мы и сами не очень-то жалуем такие поручения. Засим, когда приговор будет приведен в исполнение, мы отпустим Фелицию Клавдию Друзиллу и даже сопроводим ее к вам, сюда…

Марк напружинился, готовый прыгнуть на фрументария, но тут Скавр вскинул ладонь.

– Нет! Если хочешь, чтобы она выжила, держи себя в руках!.. А ты, центурион, объясни толком, что затеял.

Эксцинг подался вперед и улыбнулся враждебно настроенным офицерам.

– А что тут надо объяснять, трибун Скавр? Наслышавшись о воинственной репутации вот этого молодого человека, мы рассудили, что неплохо бы заручиться добавочным средством умиротворения на время доставки нашего подопечного в руки правосудия. Если я не вернусь через оговоренный срок, его дамочка в подробностях узнает, на что способен мой коллега-преторианец. Это всего лишь мера предосторожности, ибо я уверен, что нужды в каких-либо эксцессах не будет. Что ж, время идет, предлагаю выдвигаться. Или вы предпочитаете, чтобы центурион остался здесь и реализовались все ранее упомянутые последствия?

Марк помотал головой, возясь с пряжкой своего ремня.

– Выхода нет. Я отправляюсь с этой гадюкой и лицом к лицу встречу то «правосудие», на которое меня обрек римский престол, когда им показалось, что собственность моего отца станет неплохом прибытком для казны.

Он презрительной усмешкой встретил взгляд Эксцинга, но фрументарий лишь безразлично дернул плечом.

– Я не занимаюсь осуждением тех, на ком отправляю волю императора. Я всего лишь орудие в руках моего хозяина. Если префект Перенн счел, что ты, Валерий Аквила, должен умереть, быть по сему. Итак, в путь? Ты тоже, декурион Феликс, хотя твоей компанией мы будем наслаждаться куда дольше. Ах, как много у меня к тебе вопросов!..

Марк отшвырнул ремень с оружием в сторону и попытался в одиночку снять тяжелую кольчужную рубашку, но силы ему внезапно изменили: дал знать призрак близкой и неизбежной смерти.

– Я подсоблю!

Бросив взгляд на Скавра, к молодому центуриону подскочил Мартос и принялся стягивать с него лорику через голову. Скавр тем временем, переживая новую вспышку гнева, шагнул вперед, наполовину вытащив меч, но тут вмешался Лициний и придержал трибуна. Эксцинг, застигнутый на секунду врасплох, вновь выпрямился в седле, самоуверенно наблюдая за недолгой стычкой. Фрументарий расплылся в презрительной усмешке, когда пожилой трибун, навалившись на руку Скавра, заставил того вернуть полуобнаженный меч в ножны. Не обращая внимания на негодующий блеск в глазах коллеги, Лициний обратился к нему тоном, каким мог бы говорить отец со своим сыном-упрямцем:

– Не знаю, как ты, Рутилий Скавр, но я не хочу вмешивать сюда родных. Стоит только извлечь клинок, и его преторианские псы разорвут в клочья всех, кто нам дорог. Подумай об этом.

Скавр на миг застыл, охваченный невольной дрожью от едва подавляемого бешенства, затем отвернулся, ладонью прикрыв глаза.

Эксцинг с наслаждением улыбался, качая головой.

– Трибун, тебе не помешало бы научиться воспринимать подобные вещи с бульшим хладнокровием. Если происходящее кажется тебе наихудшей минутой из всех, то в сравнении с большинством из нас твоя жизнь была на редкость благополучна.

Мельком коснувшись руки трибуна, Марк приблизился к коню фрументария и вскинул полный гадливости взгляд.

– Хватит! Я готов.

Эксцинг махнул в сторону запасной лошади.

– Забирайся, Валерий Аквила, пора кончать с этим делом. Ну а ты, декурион, и так уже в седле. Кстати, конь неплохой, тебя прямо балуют здесь…

Все трое развернули лошадей, оставляя за спиной наблюдавших за ними офицеров и солдат. Проводив всадников взглядом, пока те не исчезли за гребнем холма, Лициний заметил:

– Что ж, могло быть хуже. Теперь слово за нашими ребятами…

Мартос покинул латинян, едва фрументарий двинулся в обратный путь. В такую минуту Арминий должен был находиться где-то неподалеку от своего хозяина, и действительно, германец обнаружился буквально в дюжине шагов. Он стоял со сложенными на груди руками, прямо-таки сочась неодобрением:

– Надо было задать им трепку. А то сдали друга, даже не пикнув. Стыдобище!

Вотадин покачал головой:

– У них его женщина. И поганец ясно дал понять, что случится при малейшем подозрении на попытку вызволить мальчишку.

Они кисло переглянулись. Помолчав, Арминий поделился мыслями:

– Это произойдет по-любому, будем мы сопротивляться или нет. Такое зверье понятия не имеет о чести.

– Хочешь сказать, за ними надо проследить?

Германец кивнул.

– Они, конечно, будут начеку, ожидая увидеть кого-то верхом, но на парочку немытых варваров, крадущихся вдоль лесной опушки, вряд ли обратят внимание. Тем более что мы будем держаться на отдалении.

Мартос фыркнул.

– На отдалении? Они в седле, а мы пешкодралом – и ты называешь это «на отдалении»? Ну да ладно, нечего время терять.

Он развернулся и чуть не врезался в Луго, который до сих пор как молчаливая башня высился за их спинами. Мартос полоснул по нему неприязненным взглядом.

– Чего ты хочешь, сельгов?

Тот слегка повел плечами, отчего под испещренной шрамами кожей заиграли канаты мышц, и вскинул боевой молот, который позаимствовал из растущей груды варварских трофеев. Во многом напоминая разукрашенное оружие Друста, этот молот смотрелся в ручище Луго чуть ли не игрушкой. Обратный обуху торец напоминал хищный клюв, а противовес на рукояти представлял собой толстый железный брусок, раскованный в полумесяц с зазубренной кромкой.

– Латинянин оставлять Луго жизнь, я платить долг обратно. А ты больше не звать Луго сельгов. Я теперь не иметь мой народ.

Князь поморщился, потуже затягивая ремень, и переглянулся с Арминием.

– Тебе решать, нужен он нам или нет.

Германец кивнул, опуская на землю круглый деревянный щит, чтобы тот не мешал своей тяжестью.

– Да я не против, тем более что сам остался нынче без роду и племени… Ну, хватит болтать. За мной, бегом!

Марк поклялся себе, что всю дорогу будет хранить ледяное молчание, однако хватило его едва ли на минуту. Зато Феликс лишь поглаживал холку Гадеса, словно прощаясь, так ничего и не сказав на всем пути до преторианца, даже когда молодого центуриона прорвало:

– Так тебе и вправду наплевать на жизни невинных людей, которых ты губишь, слепо выполняя волю хозяина?

Эксцинг изумленно воззрился на Марка, будто не мог поверить собственным ушам.

– А как, по-твоему, я должен поступать? Заявить второму лицу в империи, мол, извини, дорогой, но ты хочешь, чтобы я убил человека, чья вина лишь в том, что у него родственники подкачали? Может, прикажешь еще добавить, что его сын вовсе был не белой овечкой, которую зарезал беглец от правосудия, а, наоборот, всамделишным предателем, из-за которого едва не погиб целый легион? Мало того, при этом был утерян орел, а бульшего позора в военной среде и не бывает… А знаешь, за последние пару месяцев я таких историй наслушался вот досюда, причем большинство из них наверняка правдивы.

Марк презрительно хмыкнул:

– «Большинство»?

Эксцинг рассмеялся, запрокинув голову.

– Ладно-ладно, убедил. Все до последней правдивы, устраивает? Как бы то ни было, не забывай, что я – имперский посланник с особыми полномочиями. Чин центуриона, в который меня произвели приказом по Кастра Перегрина, не дает иного выбора. Хочешь, считай меня утонченным аналогом тех, кто собирает дань с заведений известного свойства в квартале Субура, но я все равно не более чем наемник, послушный воле преторианского префекта. Вот ответь: что станется со мной, окажись я настолько слабохарактерным, что позволю тебе сбежать, а? Да еще солнце не успеет поцеловать западный горизонт, как меня прикончат свои же. Вернее, свой. Тот самый человек, которого префект Перенн поставил мне в пару, чтобы найти тебя и прикончить. Я не питаю иллюзий – так же как и ты. Нам остается лишь играть свои роли. Тебе, в частности, полагается умереть, не теряя личного достоинства. Насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Последовала долгая пауза, после чего Марк заговорил вновь:

– А наш декурион? Он-то чем заслужил те муки, которые ты для него приготовил?

Эксцинг надломил бровь, бросая косой взгляд на офицера-кавалериста.

– Проболтаешься ему? Нет? Ну тогда слушай. Корнелий Феликс очутился в нашей веселой компании оттого, что в день, когда Шестой легион утратил своего орла, он видел, как ты принимал деятельное участие в смерти человека, который предал наши войска варварам. Коль скоро этот человек был сыном Перенна, префект проникся, мягко выражаясь, особым интересом к нашему предприятию, а именно охоте за тобой. Но это еще не все. Декурион рассказал о тебе – и о том, что ты сделал, – своему другу, трибуну Павлу, а тот по пьяной лавочке возьми да и выложи всё старшему трибуну легиона Квиринию. Когда Квириния перевели обратно в метрополию, карьера в столице у него не задалась, и он рискнул предложить Перенну сделку: раскрыть тайну гибели сына в обмен на кое-какие одолжения. Глупец… – Фрументарий скорбно покачал головой. – У него была красавица жена, ребеночек-малютка, а я, понимаешь, был вынужден напустить на них своего коллегу-преторианца вместе с его псами. Концы же не оставишь, верно я говорю? Приходится подчищать… Ну так вот, Квириний сообщил Перенну, от кого именно узнал, что ты прячешься тут, на краю света. А префект, донельзя расстроенный письмами из Британии, мол, правда о его сыне может в два счета стать общественным достоянием, дал нам второе задание. И, хочешь верь, хочешь нет, но это дело даже важнее охоты за тобой. Итак, он поручил нам найти борзописца и заткнуть ему пасть раз и навсегда. Дорожка привела от Квириния к Павлу, а уж от Павла к Феликсу. И теперь, готов побиться об заклад, осталось нащупать последнее звено: письмовода собственной персоной. Я более чем уверен, что это не кто иной, как твой трибун, но нужны железные доказательства, прежде чем спускать нашу свору на него и его семейство… Следовательно, беседа с тобой будет проходить в очень настойчивом ключе.

С этими словами он кивнул двум всадникам, которых оставил наблюдать за собственной встречей с тунграми, и соглядатаи, покинув тенистое укрытие под лесным пологом, легким галопом пустили лошадей навстречу трем офицерам.

– Теперь ты знаешь, отчего твой друг Феликс нас сопровождает. И позволь также порекомендовать хотя бы на время оставить при себе все эти сетования на несправедливость судьбы. Я, видишь ли, немного даже горжусь тем, что прекрасно осознаю противоречия, присущие нашим ролям, – чего не скажешь о моих коллегах. Малообразованные, недалекие и, увы, более чем готовые сорвать накопившуюся злость на беспомощном пленнике. Я бы даже сказал – пленнице… если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя дама сердца послужила наглядным пособием к уроку на тему «Как держать рот на замке»…

Он выжидательно вскинул бровь, пока Марк не был вынужден мрачно кивнуть, дескать, все ясно, и фрументарий отвернулся, бросая в пустоту, словно разговаривал сам с собой:

– Вот и молодец. Я знал, что ты понятливый.

Глава 12

– Центурион! Вон они! Эксцинг сцапал обоих!

Поднимаясь с поваленного дерева, Хищник кивнул гвардейцу, которому поручил следить за возвращением фрументария.

– Отлично. Как только пресловутый Феликс выложит, кто именно был свидетелем убийства Перенна-младшего, мы сможем покончить с нынешним заданием, а самое главное – вернуться наконец в солнечные края из этой вонючей дыры… Эй, красавица! Пойдем-ка, я отведу тебя в сторонку, нечего здесь торчать. Так, ты и ты – со мной! Все остальные тепло приветствуют ее кавалера, как только приманка подаст голос!

Он толкнул Фелицию в гущу деревьев, откуда мог наблюдать за полянкой, сам оставаясь в укрытии. Солдаты тем временем рассыпались полукругом, встречая всадников, которые остановились по команде Эксцинга. Двое верховых наблюдателей, сопровождавшие офицеров с тыла, также свернули в стороны. Хищник, на всякий случай ладонью зажав рот девушке, поглубже оттащил ее в заросли, приговаривая на ходу:

– Не спеши, цыпочка, всему свое время. Осталось уж недолго, ты у меня так завизжишь, что дальше некуда. Главное, не испортить сюрприза, верно?

Он обернулся к гвардейцам, которые шли следом.

– Эй, вы двое! Хорош слюни пускать, занять позиции! И чтоб меня никто не отвлекал, усекли? Я сейчас буду сильно занят нашей докторшей…

Понимая, что настал момент истины и Хищник отвлекся лишь на секунду, Фелиция сунула руку под юбку и выхватила подаренный нож. Едва центурион к ней обернулся, она что было сил всадила клинок в мягкую подушечку под нижней челюстью, так что на виду осталась лишь рукоять: лезвие пронзило и язык, и костное нёбо. Преторианец отшатнулся, дико скосив зрачки к подбородку, из которого хлестала кровь, заливая костяные накладки черенка. Отступив еще на шаг, он закатил было глаза, но вдруг выпрямился и с глухим стоном выдернул нож.

Оба гвардейца с отвисшими челюстями таращились на своего командира, даже не заметив, что пленница ринулась в лесные дебри. В себя они пришли лишь после сдавленного окрика Рапакса, который показывал дрожащим пальцем:

– Хватай!..

Преторианцы повиновались, оставив за спиной шатающегося Хищника, чьи доспехи заливал горячий алый поток. Впрочем, они быстро выкинули из головы беду, что приключилась с их центурионом, и теперь с улыбкой мчались по следам девушки, предвкушая плоды погони.

Марк оглядел гвардейцев, которые полукольцом охватили троих всадников, и утомленно покачал головой:

– Ввосьмером на одного?

Эксцинг пожал плечами, знаком приглашая пленника спешиться.

– Мой коллега Рапакс – человек основательный, тем более что все наслышаны о твоей репутации. Ладно, слезай уже и встречай отпущенный жребий, а мы с декурионом сойдем за свидетелей твоей похвальной стойкости.

Марк нахмурился, показывая пустые ладони.

– Кабы у меня был меч, я еще мог бы понять опасения твоего коллеги. С другой стороны, в этом случае ты уже валялся бы ничком на груде собственных кишок, а вся эта мразь билась бы со мной не на жизнь, а на смерть.

Один из гвардейцев шагнул вперед, со скрежетом убирая свой гладиус обратно в ножны.

– А давай, сынок, спускайся да покажи нам, насколько ты ловок без оружия. Только имей в виду, не вздумай отвлекаться на визг твоей сучки, когда ею займется наш центурион. Пока мы будем вбивать тебя в землю, можешь пофантазировать, что и как мы с ней проделаем.

Марк медленно спешился и обернулся к мужчинам, которые обступали его веером. Лицо молодого сотника было белым от гнева. Сохраняя высокую стойку с опущенными руками, он смерил преторианца взглядом, покачал головой и громко вздохнул:

– Ладно. Иди сюда. Избавь меня от этой муки.

Прищурившись, он не спускал глаз с противника, а тот с самонадеянной усмешкой обернулся к своим товарищам.

– Не лезьте, ребята, я сам. Не каждый день выпадает такое счастье: прибить офицеришку!

Сжимая и разжимая кулачищи, он стал надвигаться на будущую жертву.

– Знаешь, центурион, в чем мое преимущество? Вот этими кулаками я пробился из придорожных канав аж до самой гвардии. Уложил народищу мордой в пыль – и не сосчитаешь. Пришла твоя очередь, а начну я с того, что…

Он прыгнул на полуслове, явно рассчитывая усыпить бдительность своей болтовней, и выбросил кулак в лицо Марку, чтобы тот, встав в защиту, потерял инициативу. Отшатнувшись, сотник дал кулаку пролететь на расстоянии пальца и подсек гвардейца под выставленную вперед ногу. Здоровяк только охнуть успел, грохнувшись спиной о землю. А Марк, сунув руку под ворот туники, оборвал кожаный ремешок, на котором болтался охотничий нож, тайком подвешенный вотадинским князем, когда тот помогал снять кольчужную лорику. Припав на колено, центурион ткнул клинком под челюсть гвардейцу, вспарывая яремную вену, и, обливаясь фонтанирующей кровью, выхватил у погибающего меч из ножен. Прочие преторианцы ошеломленно застыли, пока, наконец, один из них не обнажил свой гладиус, напомнив остальным проделать то же самое. Марк вихрем обернулся на солдат и заговорил, обращаясь к фрументарию:

– На твоем месте, гадюка, я бы уже гнал отсюда во весь опор…

В насмешливом удивлении покачивая головой, Эксцинг заставил коня сдать вбок на пару шагов, чтобы не мешать центуриону, который шагнул вперед, вскинув окровавленный нож и кивком показывая на труп гвардейца.

– Всем советую: спасайтесь пока можно, не то уляжетесь рядом!

Отрицательно помотав головой, один из преторианцев воздел меч.

– Не справишься. Мы на тебя сейчас скопом…

Марк улыбнулся, грозя ему клинком.

– Значит, будешь первым.

Между тем Феликс чуть колыхнул коленом, заставляя понятливого Гадеса сдвинуться в сторону, после чего нажал шенкелями, чтобы вороной сделал пару-тройку шагов вперед, сам в то же время прикидываясь, будто вынужден сдерживать испугавшегося коня. Ближайший из солдат повернул лицо к могучему жеребцу, замахиваясь мечом, чтобы припугнуть лошадь вместе с всадником, – и Гадес отреагировал в точности, как его учили: ударом тяжеленного копыта в лицо сбил человека с ног, как кеглю. Выпрыгнув из седла, Феликс шлепнул жеребца по крупу, отсылая прочь, а сам забрал меч у сшибленного умирающего солдата.

– Хватит валять дурака, пока эта парочка не убила кого-то еще! Займитесь наконец делом!

В ответ на ехидные слова Эксцинга гвардейцы рассыпались вокруг офицеров полукругом, и один из них, покачиваясь на цыпочках, чтобы атаковать в любой миг, бросил в сторону, не сводя взгляда с Марка:

– Все хором, на счет «три»… Без рисовки, просто зачищаем… Раз… два…

В последний миг, когда солдаты уже подались вперед, из лесу под треск сучьев вывалился одноглазый варвар, от которого остро разило путом. Он мигом оценил обстановку и, насилу отдуваясь, как после долгого бега, выдохнул своим друзьям:

– Ребята… на мою долю… оставьте…

Марк кивнул, и на его лице начала медленно расплываться улыбка, когда из зарослей выскочил еще один запыхавшийся верзила и занял место рядом. Он обвел глазами солдат, что окружали Марка с Феликсом, и одышливо просипел:

– Князь… ты зря несся… всю дорогу… здесь одни только… детишки…

Последним из лесу появился некто, чей рост превышал первых двух на голову, а то и больше. Несмотря на свой немалый вес, он почти не вспотел после бега и дышал легко, будто на прогулке. Поперек груди он словно игрушку держал чудовищный боевой молот, вымазанный кровью, с налипшими на обух волосами. Забросив оружие на плечо, будто прутик, здоровяк шагнул в полукруг, сформированный преторианцами, и выплюнул сочащиеся ненавистью слова на родном языке:

– Наконец-то! Латиняне, которых можно убивать!

Пока растерянные солдаты пялились на нежданных гостей, Луго махнул рукой, и кованый клюв его страшного оружия впечатался в грудь одного из гвардейцев, сметая того с ног. Перехватив рукоять второй ладонью и высоко взметнув молот, Луго с победным ревом опустил его на шлем незадачливого парня, вбивая его в землю под глухой лязг металла и костяной хруст. Переглянувшись, два сотоварища-варвара разом шагнули вперед, подняв мечи для атаки – но преторианцы порскнули во все стороны, улепетывая от греха подальше, несмотря на свое численное преимущество. За ними кинулся орущий от бешенства Луго, который через полдюжины прыжков настиг самого медлительного и, зацепив плечо серповидным крюком на рукояти, дернул его назад. Предоставив товарищам добивать жертву, он погнался за очередным обезумевшим от страха солдатом. Эксцинг, бросив последний взгляд на разбежавшийся отряд, развернул жеребца, гоня его прочь от поляны, к южному тракту.

Марк тоже не стоял без дела: догнав одного из гвардейцев, он подсек его сзади и, выбив из руки гладиус, отбросил свой меч, после чего выхватил уже окровавленный нож, угрожая вспороть дыхательное горло. Голос его напоминал рычание дикого зверя, и преторианец окостенел от ужаса перед нависшей смертью.

– Моя женщина! Где она?!

Трясущейся рукой солдат ткнул в сторону леса.

– Та… та… там!

Сотник вскочил на ноги, отшвырнул охотничий нож и схватил оба меча.

– Встанешь – сдохнешь!

Он метнулся в заросли, перемахнул через поваленное дерево и, нещадно обдираясь о колючий кустарник, вывалился наконец на небольшую поляну. Там под могучим дубом сидел человек в панцире гвардейского центуриона. Его грудь была залита кровью, что до сих пор сочилась из неширокой, но весьма глубокой раны под нижней челюстью. Марк шагнул ближе, держа меч наготове – а вдруг раненый офицер был частью какой-то уловки? – однако на прогалине царила полнейшая неподвижность, если не считать тягучего капанья крови. Преторианец помотал головой, силясь избавиться от пелены перед глазами, и болезненно рассмеялся, заставив струйку крови бежать быстрее. Голос его был еле слышен, и Марку пришлось нагнуться, хотя слова все равно были почти неразборчивы.

– Так это ты и есть? Чего только не привидится, когда в руке нет меча…

Молодой сотник вставил острие гладиуса в рану под челюстью гвардейского офицера, глядя, как кровь неторопливо заливает металлическое зеркало лезвия.

– Где моя женщина?

Хищник из-под полуопущенных век с минуту разглядывал Марка, сражаясь с обмороком от боли и кровопотери.

– Понятия не имею. Сучка пырнула меня и сделала ноги. Я отправил… за ней… – Вновь раздался каркающий смех; лицо преторианца медленно каменело. – Маленькая девочка… одна в лесу… а по пятам два здоровенных волка. Сомневаюсь… что ей сейчас весело…

Марк на секунду заглянул Хищнику в глаза, затем медленно просунул гладиус вдоль уже готовой раны, пока не уперся в крышку черепа. Затем, рванув лезвие вниз, высвободил меч и, не бросив на труп и взгляда, бесшумно исчез в чаще.

Фелиция не разбирая дороги мчалась среди деревьев, слыша за спиной шум погони. С треском ломая ветки, сквозь подлесок продирались два преторианца. Они безжалостно наверстывали разрыв, который появился у девушки, когда она вне всяких ожиданий кинулась прочь с поляны. На краю одной из прогалин ей встретился высоченный дуб, и Фелиция укрылась за ним, едва успев подобрать полу стулы, когда мужчины проскочили мимо с обеих сторон. Наконец треск сучьев и крики затихли, и Фелиция еще с добрую пару минут озиралась по сторонам, разрываясь между желанием оставаться незамеченной и необходимостью как можно больше оторваться от преследователей. Сейчас их голоса были не очень громко, но все же слышны, и ей пришло в голову, что солдаты, должно быть, остановились и обсуждают, куда она могла деться. Потихоньку звук их речи крепчал, и девушка с ужасом поняла: они не только возвращаются, но и, похоже, догадались, где ее искать. Наконец в лесной тишине раздался до боли знакомый голос, и перед глазами Фелиции без труда всплыла физиономия легионера, который так досаждал ей последние пару дней. Максим.

– Слышь, девка! Ты от нас все равно никуда не денешься! Найдем и отыграемся за подлянку, что ты нашему сотнику устроила!

Второй голос подхватил:

– Эт-точно! Дай только добраться, уж мы из тебя…

Максим перебил напарника:

– Таких, как я, ни одна баба забыть не может. У меня к ним особый подход…

Он обогнул прогалину, и Фелиция чуть ли не кожей ощутила, как его глаза простреливают заросли в поисках ее укрытия.

– А хочешь, смешную вещь расскажу? Той ночью, когда меня сцапали у пивной лавки в Шумной Лощине – это когда я одного придурка зарезал, – так вот, той же ночью арестовали еще одного типа из моего контуберния. Он-де отодрал и удавил местную старуху. Все назвали его «мразью», «зверем» и прочее. А взяли его потому, что возле трупа нашли его же амулет. Вот народ и решил, что шнурок порвался, пока он ее пялил. Парня чуть было на месте не порешили, а потом сунули в гарнизонную каталажку, где с ним под настроение возились дежурные центурионы. Я как раз сидел напротив. Отлично помню, как он все время ныл: мол, я невиновен, меня подставили… Впустую! Из всех я один ему верил. Как думаешь, почему? Догадываешься?

Максим на секунду умолк, выдерживая театральную паузу. Фелицию так и подмывало выкрикнуть лежащий на поверхности ответ.

– Вот именно! Он и впрямь был ни при чем, потому как все проделал я! Эх, вот это была ночка! Сначала мне под руку попался наш тессерарий; я его приголубил так, что любо-дорого смотреть. Потом прокрался за той старушенцией в ее хибару, там отпежил ее по самое не балуй, быстренько смотался к нашей палатке и выудил чужой амулет из мешка. Ну, дальше понятно… Ловкая вышла проделка, скажи? Так что я почти не переживал, когда меня взяли из-за того козла из Четвертой центурии. Да он сам виноват, нечего было ножиком хвастаться… Короче, я сейчас тебя найду, и ты узнаешь, как именно я забавлялся с той старухой…

Решив, должно быть, что догадался, где именно затаилась девушка, он вдруг ринулся в кустарник по ту сторону прогалины, отчаянно треща ветками и сухим хворостом. Фелиция бросилась прочь, инстинктивно маскируясь, надеясь под шумок проскочить мимо возвращающихся преторианцев. Увы, вопли за спиной дали понять, что ее задумка не увенчалась успехом. Отбросив попытки сохранять скрытность, она помчалась во весь дух, отлично сознавая, что ни за что не сумеет обогнать гвардейцев. Девушка неслась в отчаянном порыве, даже не заметив, что у нее на пути стоит какой-то легионер, пока, наконец, не зацепилась ногой о валявшуюся ветку и не шлепнулась ничком у самых его ног. Улыбаясь в ответ на ее ошарашенный взгляд, солдат воткнул копье в землю и протянул руку, желая помочь встать на ноги. Перепуганная Фелиция суетливо поползла назад, тщетно нащупывая уже опустевшие ножны.

– Ну наконец-то! Мы уж с ног сбились тебя вызволять… – Он крикнул за плечо: – Она тут! Я ее нашел!

Первым на зов откликнулся один из преследователей. Вывалившись из кустов, он обнаружил легионера и, тут же выхватив меч, медленно двинулся вперед, зловеще ухмыляясь.

– Быстро отвалил! Эта наша баба, и…

Он вдруг нахмурился, а еще через шаг зашелся хриплым смехом, сообразив наконец, кого видит перед собой.

– Чтоб я провалился! Не иначе кругом все накрылось, коли Третью центурию опять в дело пустили!.. Эй, ты, в трех соснах заблудился? Или снова обделался? Пшел вон отсюда, не то сам уляжешься возле этой сучки!

Он оскалился в злобной усмешке, но обнаружил, к собственному удивлению, что легионер и с места не сдвинулся. Наоборот, выдернув копье из плотного лесного грунта, тот решительно выставил вперед зазубренное лезвие.

– Нет, Максим, не в этот раз. И вообще, ты сильно отстал от жизни… Хабит!

Пока онемевший от изумления подонок хлопал глазами, не понимая, откуда у бывшего сотоварища взялась такая сила духа, из подлеска шумно выбрался очередной легионер, потрясая готовым к броску дротиком.

– Еще один! Охренеть! Децим, это ты, что ли? А у тебя-то когда волосатые шары выросли?!

Легионеры синхронно шагнули вперед, целясь копьями ему в грудь, а заодно и прикрывая Фелицию с обоих флангов.

– Сам вали, не то узнаешь холод римского железа в брюхе!

В ту же секунду сквозь зеленую стену зарослей прорвался тессерарий Тит – и замер, мгновенно опознав, кого видит перед собой. На скулах начальника караула заходили каменные желваки.

– Провернулось-таки судьбы колесико… Нет, вы только гляньте, чем меня боги наградили! Ну все, сейчас я ему кое-что отрежу и в прямую кишку запихаю… Центурия Хабита, ко мне!

Максиму хватило одного мимолетного взгляда на лицо своего бывшего командира, чтобы сломя голову броситься в чащу. Тит только головой покачал да гадливо сплюнул.

– Сукин сын всегда был скор на ноги… Ладно. – Он протянул руку повергнутой в изумление Фелиции, помогая ей подняться. – Ну а тебя, милая, один дружок давно разыск…

Из-за деревьев, с той стороны, куда сбежали преторианцы, раздался отчаянный вопль, захлебнувшийся на верхней ноте, когда работа была довершена. Легионеры шагнули вперед, держа копья наготове, но тут же отпрянули, когда на них из кустов вылезла личность в изодранной тунике, видавших виды штанах в обтяжку и грязных солдатских сандалиях. Одежда и оба меча потемнели от крови кого-то из гвардейцев, попавшего под руку минутой раньше.

– Марк!

Зайдясь рыданиями, Фелиция кинулась ему на грудь. Спустя минуту, в течение которой поляна наполнилась еще парой десятков легионеров, Марк мягко откинул девушку за плечи, озабоченно вглядываясь ей в лицо:

– Ты как?

Она закивала головой, утираясь рукавом столы.

– Да-да, все в порядке, мы оба в порядке, любовь моя…

Центурион нахмурился:

– Оба?..

– Коцидий, спаси и помоги! Нет, вы мне объясните, как у столь умного отца мог появиться такой сын! Марк, ну до чего ты туп во всем, что не касается перерезания чужих глоток!

Встревоженное недоумение молодого сотника переросло в откровенное изумление, когда он понял, что за спинами ухмыляющихся хабитян маячит не кто иной, как Дубн. Верный друг Марка вышел ему навстречу, обвил рукой за плечо и негромко сказал на ухо:

– Если не знаешь, чем пахнет беременная женщина, советую все же подыскать время и принюхаться. И вообще, сдается мне, тебе давно пора оформить отношения и сделать из нее настоящую мать семейства.

Дубн наступил на жало своего копья и, с натугой отломив его от древка, протянул пораженному Марку:

– На вот, как раз сгодится… Чего вытаращился? Наши обычаи забыл? Подаришь этот наконечник в главный день, для ее прически…[21] Ну, положим, вымазать его на счастье в крови гладиатора не удалось, хотя, думаю, сойдет: неподалеку отсюда я проткнул им какого-то скота из тех, кто ее похитил.

– А-а, трибуны Лициний и Скавр! Добро пожаловать обратно в цивилизацию, если, конечно, наша Шумная Лощина заслуживает столь напыщенного слога! – Цветя улыбкой вместо вечной озабоченности, наместник Марцелл вышел из-за стола, чтобы обменяться с гостями крепким рукопожатием. За его спиной легат Эквитий, командир имперского Шестого легиона и бывший префект Первой тунгрийской когорты, с усмешкой вскинул бровь на непривычное добродушие претора. – Я нарочно попросил Эквития поприсутствовать при вашем возвращении, коль скоро он тунграм не чужой.

Легат скромно поклонился, а наместник тем временем продолжал:

– Примите мои искреннейшие поздравления, трибуны! Ваши когорты увенчали себя великой славой, и угроза границам Рима вновь отодвинута на годы и годы вперед!

Лициний отсалютовал, второй рукой протягивая пожилому претору золотую гривну Друста.

– Наместник, сей драгоценный торквес принадлежал вениконскому царю-воеводе. С убитых варваров мы собрали немало ценных украшений, но, думаю, этот ошейник заслуживает твоего персонального внимания.

Марцелл взвесил обруч на ладони, дивясь изящности работы.

– О да, трибун, подобные вещицы окажутся весьма к месту, иллюстрируя новость о нашей победе, когда она достигнет императора… Ну а сейчас, дорогие офицеры, прошу пригубить с нами вина да в подробностях поведать, как же вам удалось добиться этого, откровенно говоря, неожиданного триумфа.

Когда повесть о событиях последних дней была, наконец, изложена, претор с улыбкой откинулся на спинку кресла, удовлетворенно кивая.

– Великолепная работа, трибуны, просто великолепная! Итак, сметены все угрозы для наших границ со стороны вениконов, в то время как вотадины могут отныне восстанавливать свое царство без каких-либо помех с севера или запада. Все это означает, что у нас появилась возможность плотнее заняться землями к югу от Вала, дабы поставить бригантское отребье на их законное место. Они до сих пор контролируют львиную долю территории между здешними крепостями и южными форпостами, и, боюсь, кампания по искоренению сей заразы попортит нам немало крови. В отличие от северных племен, они не вступают в открытые сражения, а ударяют исподтишка, мелкими группами, из засад, в ходе молниеносных набегов… Это я для тебя говорю, Манилий Лициний, ведь именно твоей кавалерии придется гонять их по всей провинции. Итак, приказываю тебе сегодня же выдвигаться в Береговой форт, где ты присоединишься ко Второму легиону и когортам западного Вала, чтобы общими силами перебить распоясавшихся дикарей всюду, где только можно.

Лициний кивком показал, что понял, и Марцелл обернулся к Скавру, даря ему теплую улыбку.

– Ну а что касается тебя, Рутилий Скавр, я вынужден потребовать от твоей когорты вновь пережить военные тяготы. Вплоть до последнего времени я собирался отправить тебя на запад, вместе с кавалерией Лициния, дабы укрепить силы Второго легиона, но пару дней назад от моего коллеги в Бельгийской Галлии пришла просьба прислать подмогу. Мне представляется, что для этой задачи лучше всего подходишь именно ты благодаря уникальному сочетанию навыков и опыта, не говоря уже о происхождении твоих тунгров…

Претор повернулся и, взяв со стола какой-то свиток, слегка повысил голос, отдавая официальное распоряжение:

– Рутилий Скавр! Приказываю твоей части пешим порядком направиться в Арабский Городок, что расположен на восточном краю Вала, и там погрузиться на судно, идущее на Большую землю. По окончании морского перехода осуществить марш-бросок до поселения Тунгрорум, где обустроить укрепленный лагерь, откуда по собственному усмотрению вести любые операции, направленные на уничтожение бандитских формирований дикарей, которые успели зачумить все тамошние земли.

Он бросил на Скавра строгий взгляд.

– Ты, конечно же, задаешься вопросом, отчего для такого поручения понадобились твои люди, хотя буквально в нескольких днях пути от Тунгрорума, в форпостах вдоль реки Ренус, размещены три боевых легиона, которые для того и поставлены, чтобы справляться с тамошними беспорядками. Но в том-то и дело, что германские легионы оказались недоукомплектованы из-за наших потерь в начале текущего года: ведь именно от них забирали пополнение. Мало того, они вынуждены присматривать за слишком большой территорией после многочисленных вторжений варваров, которые в последние месяцы как с цепи сорвались. Впрочем, пока что дикари слишком слабы, чтобы форсировать реку и атаковать целой ордой; зато, если судить по тем письмам, что я получаю, земли вокруг Тунгрорума буквально кишат всяческим отребьем, дезертирами и лиходеями подлейшего толка. Легионы уже пытались справиться с этой головной болью: троекратно высылали отряды ауксилиев все большей и большей численностью, но те либо погибали от варварского меча, либо – как произошло в последнем случае – попросту перешли на сторону врага…

Претор отпил вина, затем продолжил:

– Есть ни много ни мало, а три причины, отчего я решил направить туда твоих людей. Во-первых, наш легат утверждает, что именно тунгры не знают себе равных в деле выслеживания всяческого сброда и его полнейшего истребления… – Скавр подарил Эквитию выразительный взгляд, в ответ на что бывший командир Первой Тунгрийской виновато пожал плечами. – Во-вторых, под твоим началом находится, по сути дела, целая манипула, которой как раз хватит, чтобы справиться с дезертирами и предателями. Ну а в-третьих, кому еще как не тунграм оборонять родные края? Тамошних-то ауксилиев понабрали пес знает откуда, по всей империи, за тысячи миль от тех мест…

Марцелл строго воззрился на трибуна и похлопал по ладони свитком, подчеркивая его важность.

– При решении поставленной задачи ты, насколько возможно, будешь согласовывать свои действия с галльским претором, но в то же время не забывай, что твоя часть полностью автономна от любых гражданских властей. Этот приказ наделяет тебя полномочиями для принятия любых решений, направленных на защиту местного населения от уголовного сброда и иже с ними…

Он невесело улыбнулся.

– Каждая чиновничья тля будет требовать от тебя, Рутилий Скавр, добиться успеха не сходя с места и любой ценой, и вот почему я составил подробнейший письменный приказ, чтобы ты смог сам определять свои оперативно-тактические приоритеты. Ну а коль скоро потребуется не менее десяти дней на подготовку достаточного числа судов для перевозки твоих когорт через Маре Германикум[22], я советовал бы покамест вернуть людей в крепость Холм и дать им попрощаться с близкими. Таковы мои приказы. Да снизойдет улыбка богов на ваши усилия, трибуны.

Наместник кивнул и отвернулся к столу. Офицеры отсалютовали и пошли было на выход, однако в дверях претор их вдруг окликнул. Хмуро поглядывая на восковую табулу, которую держал в руке, Марцелл добавил:

– Есть кое-что еще. Возможно, банальность, тем более на фоне последних недель, но все же с потенциально серьезными последствиями. Несколько дней назад этот форпост посетила пара имперских эмиссаров с особыми полномочиями, о чем трибун Павл и доложил легату Эквитию, когда мы сюда прибыли. По их словам, они разыскивали некоего беглеца от правосудия, который умудрился чем-то расстроить префекта императорской гвардии…

Скавр старательно удерживал невозмутимую маску, про себя вознося хвалу собственной прозорливости, благодаря которой выслал гонца на юг, чтобы загодя уведомить трибуна Павла о результатах миссии центурионов по имени Рапакс и Эксцинг: первый успешно сдох, второй бесследно скрылся.

– Создается впечатление, что оба этих офицера пропали вместе со своим эскортом. Это чистой воды формальность, но я обязан поинтересоваться: не вступал ли кто-то из вас с ними в контакт после того, как они покинули Шумную Лощину?

Ответом был прямой и бесстрастный взгляд, хотя когда заговорил Лициний, его голос подрагивал от старательно сдерживаемого гнева.

– Нет, претор, никто из наших людей их и в глаза не видел. С другой стороны, именно в этот период я потерял двух своих нарочных. Труп одного из них был обнаружен незарытым возле костровища, оставшегося на месте привала небольшого отряда, а тело второго нашли в придорожной канаве милях в пяти к югу. Из-под затылка у него торчал метательный нож, который, по клятвенным заверениям моих оружейников, был выкован в Риме. Я не исключаю, что присутствие имперских сыщиков в наших краях имеет известное отношение к этим двум смертям…

Настала очередь посуроветь Марцеллу.

– Вот оно что… Ну, как бы то ни было, вряд ли есть большой смысл обращаться в Рим за официальными разъяснениями, и коль скоро шпионская парочка действовала через мою голову, я намерен оставить это дело как есть. Они наверняка мертвы. Надо быть откровенно полоумным, чтобы без солидной охраны углубиться так далеко на север, в гнездилище дикарей, да еще в разгар мятежа… – Наместник покачал головой. – Ладно, свободны. Занимайтесь войной, а эту загадку оставьте до лучших времен.

Покинув ставку претора и вновь очутившись в гуще привычной гарнизонной суеты, трибуны обменялись понимающими взглядами, и Скавр медленно, облегченно выдохнул, после чего поделился соображениями:

– Похоже, Павл решил, что лучше иметь в должниках легата с двумя трибунами, чем выкладывать все как есть претору.

Его коллега повел плечом.

– Согласен. Хотя спалось бы куда спокойнее, если б точно знать, куда именно подевался треклятый Эксцинг, а заодно и тот недобитый субчик…

Скавр задумчиво кивнул, устремив рассеянный взгляд вдоль главной улицы форпоста. В дальнем конце ее, у распахнутых ворот, хлопотали караульщики, руководя прибытием конвоя с припасами, который, преодолев долгий марш с юга, впервые после начала восстания бригантов появился в Шумной Лощине. Люди трибуна закопали все преторианские трупы, найденные в лесу, однако что Эксцинг, что последний солдат, охотившийся за Фелицией, будто в воду канули.

– Сдохли, наверное, а может, и в рабство угодили. Обратный путь к Валу тянется на сотни миль, да и проходит он через земли племен, которые нынче сильно не в духе… Что ж, пора к моим когортам, готовиться к походу на запад. Чем меньше у них останется времени на прощание, тем недовольней они станут своим командиром, то бишь мной.

Он повернулся, чтобы отправиться к пехотным казармам, как вдруг остановился.

– Коллега! Раз уж меня бросили на охоту за разбойниками, я был бы признателен, если бы ты не забирал одну из ранее одолженных турм вплоть до нашего возвращения. Знаешь, на лесных опушках, да еще в сумерках, кавалерийский эскадрон порой очень к месту.

Лициний подарил ему кислый взгляд.

– Подумать только, какие у тебя липкие руки: что в них попало, считай, пропало. То, понимаешь, лучников-хамианцев заграбастает, теперь моих конников отдавать не хочет… Кстати, готов побиться об заклад, что полцентурии легионеров, которые Дубн выманил у Павла, ты тоже не вернешь. Ладно, если та турма тебе так понравилась, можешь оставить ее себе. А заодно и декуриона, которого самовольно повысил в чине; пускай командует дальше. Но в обмен… – Скавр вздернул бровь, с интересом ожидая продолжения. – Сдается мне, что твой юный протеже Аквила поставил телегу впереди лошади, обрюхатив нашу докторшу, а коли так, в ближайшие дни надо ждать свадьбы. И не вздумай морочить мне голову чушью про запрет солдатам жениться до окончания службы: мы оба знаем, что чему быть, того не миновать. Короче, если хочешь еще некоторое время распоряжаться моими лошадками, проследи, чтобы меня не обошли приглашением. Не тебя же звать в посаженые отцы? А, друг мой?

– Ты уверена, что это тебе нужно? Хочешь подвергнуть своего центуриона такому риску? Чего ради, спрашивается? Разве…

Игривые слова замерли у Лициния на губах, когда Фелиция вскинула руку, останавливая трибуна.

– «Разве ребенку настолько важен отец»? Ты это хочешь сказать? Так вот, я считаю, это более чем важная причина, раз уж над нами обоими висит угроза смертной казни.

Она говорила тихо, чтобы не услышал жрец, стоявший в дальнем конце принципии[23] крепости Холм. Священнослужителя доставили из Шумной Лощины под охраной двух тунгрийских центурий, но, даже несмотря на такой эскорт, он всю дорогу с ужасом разглядывал враждебные леса и возвышенности, не скрывая своих страхов и крайнего неодобрения всего мероприятия.

Офицер-кавалерист мягко улыбнулся.

– Ты уж прости старому солдату его неуклюжие шутки… Я просто хотел сказать, что одно дело – увлечься человеком, и совсем другое – выходить за него замуж. Твой отец был мне добрым другом, и хотя к твоему жениху я питаю искреннее уважение, с моей стороны было бы непростительным упущением не указать на опасности, которым ты себя подвергаешь, связывая с ним свою судьбу.

Фелиция улыбнулась в ответ, беря в руку его ладонь.

– Гай, при всем твоем воинственном фанфаронстве ты все же ласковый внутри. Ничего, не беспокойся за меня. Я скорее проведу год с Марком, чем всю жизнь кусать локти. А потом… – Она показала на оживленную ватагу сотников на том конце плаца. – Ты когда-нибудь видел более грозных охотников вступиться за даму? Знаешь, я даже ромашек не могу нарвать для венка, чтобы рядом не маячило с десяток добровольных телохранителей. По просьбе Скавра легат Эквитий согласился перевести меня к ауксилиям, тем более что легион уже пополнился новыми медиками. Не вижу, что за опасность может подстерегать меня под крылом тунгров.

Лициний закатил глаза, бормоча себе под нос:

– Ох, не могу, ручищи загребущие… Нет-нет, моя милая, это я не про тебя. Есть тут один типчик, в друзьях у меня ходит… Да, конечно, среди прирученных варваров Скавра ты в такой же безопасности, как если бы сидела под крышей отцовского дома в Риме. К тому же, как ни крути…

Тут двустворчатые ворота распахнулись, и появился Марк, сиявший не только улыбкой, но и начищенной медью оружия, блях и ремней, подчеркивавших чистоту и опрятность свадебной туники. Он отсалютовал примипилу Фронтинию и кивнул соратникам, после чего пересек плац, чтобы встать рядом со своей невестой.

– Ты выглядишь сногсшибательно.

Фелиция терпеливо улыбнулась, опуская вуаль.

– Ты тоже, дорогой. Кстати, тебе запрещается видеть мое лицо, пока нас не объявят супругами!

Лициний расхохотался, не обращая внимания на возмущенно-обиженный взгляд со стороны жреца.

– Если на то пошло, тебя вообще полагалось бы опекать сегодня респектабельной матроне-покровительнице, заместо которой у нас отыскался лишь примипил, который сроду не улыбался, хоть ты ему мечом пригрози. Я уж не говорю про отсутствие ворожеев для ауспиций, да и самого жертвенного животного я что-то не вижу, хотя по его печени и читают знамения.

– Мы любим друг друга, трибун, и мне этого достаточно. Даже сегодня.

Кавалерист скупым кивком признал за ней победу.

– Да пребудут эти чувства с тобой как можно дольше. А действительно, как знать, ведь предстоящий поход в Германию и впрямь может снять с тебя груз опасений за будущее. Ну а теперь, коль скоро мы не становимся моложе с каждой преходящей минутой, не стоит ли начать?

Он предложил ей локоть.

– Пойдем, милая, пора отвести тебя к вон тому нахохленному жрецу. Все десять свидетелей под рукой, можно уже соединять ваши с Марком правые ладони и грызть освященный хлебец…[24]

Позже, когда обряд завершился, счастливая пара покинула принципию, пройдя под аркой из мечей – сначала только офицерских, а затем и всех ауксилиев Девятой центурии, – после чего попала под традиционный дождь из орехов, которые горстями швыряли в воздух десятки ликующих солдат. Сидя за пиршественным столом, гости на все лады обсуждали эпопею Дубна с его отрядом, когда те кинулись на север вызволять украденную Фелицию. Раскрасневшийся Юлий, который на протяжении нескольких лет был командиром верного друга жениха, погрозил своему бывшему подчиненному куриной ногой и громче обычного заорал:

– Только тебе, Дубн, могла вмятешиться в голову мысль послать в самую гущу дикарского мятежа кучку трусливых дорогостроителей! Все слабосильные как на подбор, палатку разбить не смогут! Сам тоже хорош! Еще рана на брюхе не зажила, а он опять в драку лезет! – Багроволикий сотник поднял свой кубок. – За тебя, коллега! Я салютую размеру твоих мохнатых бубенцов, но – чес-слово! – ты когда-нибудь навсегда уляжешься мордой вниз, если не научишься думать!

Будь Дубн помоложе и не столь опытен, он, наверное, ощетинился бы на такой намек в адрес собственной опрометчивости, но сейчас, успев заработать чин центуриона, лишь неторопливо отпил вина. Фелиция вполуха прислушивалась к застольному гомону, предпочитая просто радоваться, что Марк наконец-то с ней. А ее спаситель взял слово:

– Может, ты и прав. Может, мне и в самом деле надо лучше обдумывать свои поступки. Но знаешь, я не буду сидеть сложа руки, если друг в беде. Да я бы в одиночку пошел выручать его женщину, хоть затянись у меня рана, хоть нет. И плевал я на последствия, катись они все к Гадесу.

Он впился глазами в насмешника, скупой улыбкой бросая тому вызов. Но умудренный годами Юлий лишь серьезно кивнул, вновь поднял свой кубок и, убедившись, что все взгляды прикованы к нему, громогласно заявил:

– Соратники! Тост! Я пью за человека, благодаря которому наш побратим не остался сегодня без невесты! За моего друга и собрата по оружию, за Дубна, чьи колокольцы дадут фору любому из всей манипулы!

Когда офицеры вновь уселись, Фелиция, увидев, что настал момент, когда военным надо дать волю отметить праздник на свой собственный экстравагантный лад, откланялась, ссылаясь на усталость, что было встречено хором сочувственно-понимающих возгласов. Марк взял ее под локоть и повел из залы, благодарно кивнув трибуну Скавру. Центурионы проводили свежеиспеченных супругов взглядом, многозначительно ухмыльнулись друг другу, и кубок поднял Ото, чья испещренная шрамами физиономия едва не лопалась от веселья.

– Чего скалитесь, олухи? На то она и брачная ночь! А потом, нашему Марку надобно набрать задатку, дамочка-то скоро и в седле держаться не сможет!

Дубн дал ему дружеского подзатыльника, пригнулся под ответным боковым в висок и поднял собственную чашу.

– Песня! Давай, Кастет! Давай, пьяное рыло! Начни, а мы подхватим!

Ото смерил его притворно-бешеным взглядом, откинул голову и взревел:

Сегодня выжил я в бою, а завтра вновь в походе!

И мне плевать, кого барать, хоть хряка в огороде!

Сотники как один подхватили последнюю строку запевки, вынудив своей дикой какофонией усмехнуться даже Скавра.

А все потому, что я тунгр!

Оставив коллег голосить в свое удовольствие, шатающийся Юлий поднялся, чтобы плеснуть вина Дубну – но был неприятно поражен, когда тот вдруг прикрыл чашу ладонью. Вздернув бровь и наклонившись к уху молодого центуриона, бывалый солдат крикнул, перекрывая гвалт:

– Что, уже поплохело? Или ихней светлости из другого урожая подавай?

Дубн мотнул головой.

– Да нет, просто половины хватит, я так и так водой разбавляю. Мне ведь завтра топать на восток в компании полудюжины трусливых дорогостроителей. Ноют и ноют, возьми, дескать, с собой…

Юлий недоуменно вытаращил глаза, но Дубн уже отмахнулся.

– Да не бери в голову, просто я кое-что пообещал одному парню на Северном тракте.

Ото вновь запрокинул голову, ревя очередной куплет, пока соратники пили за его здоровье. А за стенами, на освещенной факелами улице, где стонущий над крышами ветер разносил звуки разудалой песни, Фелиция по пути к казарме Девятой центурии обернула к мужу лицо и, замедлив шаг, ласково улыбнулась:

– Возвращайся к ним, Марк. Я что-то устала сегодня, прямо с ног валюсь, а ты иди, повеселись еще с друзьями. Они приняли тебя в свою семью, так что надо быть рядом при всякой возможности.

Молодой центурион вернулся в трапезную, где его встретил хор скабрезных шуточек, крутившихся вокруг очевидного факта, что он не смог удовлетворить женщину. Удрученно усмехаясь, Марк принял чашу из рук Юлия.

– Раз уж ты решил вернуться, Два Клинка, спой нам!

Под настойчивые подталкивания в спину Марк вышел вперед, отхлебнул вина и во весь голос выдал одну из строчек, которую часто слышал от своей центурии на марше:

Я вернулся из похода, сладок звон из кошелька!

Эх, держись теперь, молодка, член торчит до потолка!

До Фелиции, стоявшей возле окна казармы, донесся звонкий голос мужа. Тихонько улыбнувшись, она положила ладонь на округлившийся живот и медленно пошла в семейную комнату.

– Все равно, жизнь или год, любовь моя, пусть каждая секунда будет для нас драгоценна…

Ветер с моря уже кусал лицо холодом, когда Клодия закончила прибираться в гостевом домике Берегового форта. Как всегда, нещадно ныли ноги после целого дня возни в поварской и беготни по всяческим поручениям. Она ступила на улицу, тускло освещенную факелами, и замерла при виде парочки недвусмысленно ухмыляющихся кавалеристов, которые только что вывалились из лавки, где торговали знаменитым во всем викусе элем. Испуг девушки лишь раззадорил пьяную солдатню. Один из них остался стоять, почти ничего не соображая, а вот второй, плотно сбитый начальник караула, чей похотливый взгляд Клодия уже давно ловила на себе, направился к ней развинченной походкой. Перегородив девушке путь, он выставил на нее палец и нагло оскалился.

– Что ты все корчишь из себя недотрогу? Он давно уже труп, нет его, поняла? Давай, допусти до себя, и вспомнишь давно позабытое. К тому же у меня все равно больше…

Вдруг, без малейшего предупреждения, из соседней тени появился какой-то пехотный центурион. Встав между девушкой и приставалой, он положил тяжелую ладонь тому на грудь. Вторая, спрятанная за спиной рука уже была сжата в кулак, о чем кавалерист и не догадывался.

– Ей твои пьяные знаки внимания неинтересны. Иди проспись сначала, может, потом чего выйдет.

Пьяница пошатнулся, но затем выпрямил спину и взялся напирать, тыча пальцем в незнакомого сотника.

– Да пошел ты! Всякая пешая тварь мне указывать будет! Да я вас всех сейчас…

Клодия недоуменно заозиралась и обнаружила, что невесть откуда взялись еще полдюжины суровых легионеров, явно настроенных поддержать своего центуриона. А тот вдруг поклонился ей уважительно и заговорил, не обращая внимания на шатающегося конника:

– Прости, сейчас отправим его баиньки и можно будет заниматься своими делами.

Из лавки вышли еще два петрианских кавалериста, желая разузнать, отчего возник скандал. Увидев, что улица полна легионеров, они нерешительно замерли в дверях.

– Всем покажу, овцелюбы драные…

Пьяница махнул кулаком. Пехотный офицер увернулся наклоном корпуса назад, ступил ближе и впечатал ладонь в грудь кавалеристу, отчего тот отлетел на полдюжины шагов.

– Еще раз на меня полезешь, уложу надолго.

Расставив руки, конник ринулся вперед, чтобы сбить противника с ног, сграбастав в охапку, однако центурион даже уклоняться не стал, а, напротив, резко сократил дистанцию. Его первый удар – прямым в голову – пришелся в нос, и под мягкий хруст размозженных хрящей петрианец замер, словно истукан. Вторым и последним движением был неспешный, но тяжелый хук правой, уложивший пьянчужку в уличную грязь. Оглянувшись на скромную аудиторию, сотник выразительно развел руки, но на приглашение никто не откликнулся: собутыльник кавалериста просто таращился на всю эту сцену, а еще двое петрианцев гневно хмурились с безопасного расстояния.

– Я тебя предупреждал. Ладно, еще желающие есть? А то давненько я не разминался… Что, никого? Эй вы, двое! Как насчет помахаться? – Зеваки побелели и тут же ретировались, вызвав смешки за спиной центуриона, который только головой покачал и крикнул им вслед: – Я вижу, соображалка еще работает! Впредь тоже не суйтесь!

Он повернулся к девушке и выставил ладонь для рукопожатия.

– Мои извинения за безобразную сцену.

Здесь он отчего-то помялся, а потом сделал глубокий вдох, словно собрался прыгнуть в омут. У Клодии екнуло сердце.

– Боюсь, ты и сама знаешь, что плохих новостей не избежать. Я вот принес кое-что, может, хоть как-то смягчит удар… Звать меня Дубн, и твой муж умер у меня на руках.

Пока остальные легионеры ждали на улице, центурион в тиши убогой клетушки, где жила Клодия, рассказал о том, что последней мыслью умирающего была забота о своей жене.

– Он получил смертельное ранение, сражаясь как настоящий воин, хотя только мы, по сути дела, были тому свидетелями. Ему поручили доставить важное сообщение для командиров Петрианы, и он погиб при выполнении долга. Твой муж был в сто раз лучшим солдатом, чем эти пьяные уроды, к тому же в последнюю минуту он думал лишь о тебе. Вот, просил передать…

Смаргивая слезы, Клодия блеклым взглядом проводила его руку, когда Дубн принялся доставать кошель, чье содержимое изрядно отяжелело за последние дни: давали о себе знать плоды энергичных усилий Третьей центурии, когда те взялись собирать пожертвования по всей своей когорте. При этом отнюдь не лишней оказалась репутация, заработанная в ходе отчаянного броска на север, чтобы вызволить докторшу. А когда разлетелись еще и слухи про тронутого умом сотника из ауксилиев, число злопыхателей резко пошло на убыль. Те же, кто упрямо пытался колоть хабитянам глаза былым позором, вскорости очутились перед стеной из жестоколицых легионеров, готовых любой ценой постоять за свое доброе имя.

Клодия развязала тесемки и поглядела внутрь мешочка. Солидная горсть золота слегка просветлила ее черты.

– Мужа этим не заменишь, но хотя бы жизнь у тебя чуточку легче станет. Да и время свободное появится… чтобы… э-э…

Почувствовав смущение Дубна, Клодия взяла в руки его ладонь, заставляя умолкнуть.

– Спасибо, центурион. Спасибо. Вы все очень добры. Я уже несколько недель как знаю, что он погиб, потому что ала вернулась в крепость без него… но теперь наконец-то известна правда, так оно всегда лучше. Скажи, а ты и твои люди… вы еще долго здесь пробудете? Я бы хотела показать свою благодарность… не знаю, купить вам что-нибудь выпить…

Дубн поднялся и, глядя на женщину с высоты своего немалого роста, мягко покачал головой.

– Да нет, спасибо, мне все-таки с рассветом уходить на восток. А этих ребят, кстати, ждет новый командир, моя же когорта должна успеть до зимы пересечь море. Будем укреплять оборону в германской провинции… если я ничего не перепутал. В общем, извини, пора бежать: неровен час, без меня якорь поднимут.

Он поклонился и покинул тесную каморку, на улице взглядом собрал своих парней и отвел их в казарму. Там, вернувшись в офицерское крыло, зажег одинокий светильник и скинул доспехи, когда в дверях появился тессерарий Тит с масляной плошкой в одной руке и баклагой вина – в другой.

– Я тут подумал, не пропустить ли по чарочке. Не возражаешь?

Дубн махнул в сторону единственной на всю комнату табуретки, с усталым вздохом присел на кровать и, благодарно кивнув, принял наполненную чашу. Офицеры сделали по глотку. Помолчали. Затем Тит поднял свою чашу.

– За тебя, сотник! За твою упертость, без которой не было бы нашей Третьей центурии! Ты, может, и солдафон первостатейный, но без тебя как без рук.

Дубн молча отсалютовал чашей.

– Коцидий свидетель, я сейчас ляпну глупость… Знаешь, я вроде как буду скучать по вашим немытым рожам, трусы несчастные.

Он откинулся на стену и ухмыльнулся, ожидая ответа. Тит слегка поморщился, однако кивнул, вновь поднимая чашу.

– И мы тебя нет-нет да помянем. Известным словцом. Вообще, надо сказать, жизнь много теряет, когда тебе уже не орут в ухо и не заставляют бросаться с мечом на все, что шевелится.

Дубн снисходительно фыркнул.

– Да ты со своими ребятами еще ничего не видел! У нас в когорте есть один сотник по имени Ото, так он без слов укладывает прямым в челюсть, стоит только покоситься в его сторону. Именно один из его парней разжился золотой гривной, а когда Ото об этом прознал, то в пять секунд чуть ли не в лепешку расплющил.

Упала долгая тишина. Оба не отрываясь смотрели в свои чаши, на недопитые остатки.

– Слушай… Возьми нас с собой, а?

Дубн встрепенулся, выбитый из раздумий. Вздернул бровь на неожиданную просьбу Тита и, язвительно хмыкнув, ответил, не скрывая насмешливых ноток:

– Ну еще бы. Подумаешь, перетащить сорок семь легионеров в Германию. Да вас неделями никто не хватится…

Он запнулся, что-то прочитав в глазах тессерария, и когда заговорил вновь, в голосе уже слышалось нечто среднее между изумлением и уважением.

– Погоди-ка, ты серьезно?

Тит отмолчался, только лицо пошло пунцовыми пятнами от неловкости.

– Мать честная, он и впрямь не шутит… Ты сам-то понимаешь, что хочешь перевестись туда, где платят на семьдесят денариев в год меньше, чем у вас в легионе, где служат на пять лет дольше и где всегда известно, кого именно пошлют разгребать дерьмо, если встанет выбор: легионер или второразрядный солдат, сиречь ауксилий… Ты бредишь?

Тессерарий смущенно поерзал на табуретке.

– Да все это ясно… Просто в последние недели показалось, что мы наконец-то стали частью чего-то нового, чего-то важного. Впервые за долгое-предолгое время почувствовали себя настоящими солдатами.

Он умолк, заметив, что центурион уставился на него с выражением, близким к благоговейному ужасу. Дубн потряс головой, словно сам себе не веря.

– Это все же наяву? Ты и впрямь хочешь показать нос лучшей работе в армии, заместо этого попытав счастья среди деревенщины в солдатских обносках? И ждешь, что командование легиона скажет: «Ну конечно, трибун Скавр, забирай у нас полцентурии и вези куда хочешь!» Даже ваш легат – вроде неплохой, кстати, мужик – даже он вряд ли сможет оправдать такое решение в глазах вашего нового примипила, не говоря уже про префекта гарнизона, чтоб ему пусто было. Тут, знаешь, надобно…

Он вдруг прервал сам себя, настороженно положив голову набок.

– Слышишь?

Действительно, откуда-то доносились возбужденные голоса, и Дубн через пару секунд расцвел, махом осушил чашу, поднялся и пошел к двери. Тит не отставал, держась за его плечом. На площадке между двумя казармами собралась разъяренная толпа из доброй дюжины солдат, вооруженных кто палками, кто тренировочными рудиями. Завидев на крыльце Дубна, их предводитель шагнул вперед, грозя тунгру учебным мечом.

– Ты! Ты сломал челюсть одному из моих людей! Так что теперь мы сломаем тебе обе!

Дубн расправил широченные плечи, покрутил головой, разминая шею, и пару раз напряг бицепсы, разгоняя кровь по жилам, после чего вышел на середину.

– Что ж, я не против поквитаться за то, что преподал урок хороших манер кому-то из твоих недоумков, но если вы собрались это делать не с голыми руками, я уложу половину в лазарет на месяц. Желающие – в очередь.

Шагнув вперед, вровень с ним встал Тит и бросил уголком рта:

– Слышь, если мы с ребятами подсобим, возьмешь нас с собой?

Дубн вскинул ладонь, останавливая сердитого кавалериста, и властным тоном скомандовал:

– Обожди минутку, декурион! Тут мой тессерарий что-то лепечет…

Петрианцы кипели от злости, но так и не отыскали в своих рядах смельчака, кто первым набросился бы на сурового центуриона. Пришлось им обмениваться негодующими взглядами, пока сотник, надломив бровь, негромко беседовал с начальником караула.

– Хочешь сказать, что ты с ребятами готов драться за место среди моих тунгров?

Тит медленно кивнул.

– Их пятнадцать, нас семеро. Если мы их сделаем и тем самым отстоим честь твоей когорты, возьмешь нас за море, в Германию?

Дубн подумал – и кивнул:

– Ладно, хитрец, будь по-твоему. Уж не знаю, как оно выйдет, но если мы и впрямь надерем зад кривоногим, даю слово, что найду способ выковать из вас настоящих тунгров. И да простит меня Коцидий.

Осчастливленный Тит расцвел, вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Через секунду за их спинами распахнулась дверь казармы, откуда вылетели еще пять человек, возглавляемые тем солдатом, который давеча за всех просил дать центурии особое имя. Хлестким движением запястья тессерарий выпустил из рукава налитую свинцом дубинку, показал ею на кавалеристов и, на ходу взметнув оружие над головой, проревел единственно верное слово:

– Хабит!

Благодарности

При создании любой книги всегда найдутся люди, без которых гораздо сложнее решить поставленную задачу, да и сам процесс становится куда менее интересным, если не сказать сложным. Хотя «Твердыню тысячи копий» было приятно писать (в необычных условиях, кстати: не где-нибудь, а в чулане, да еще в штате Южная Каролина), из вышеупомянутого правила вновь не нашлось исключений.

Наивысшей похвалы удостаивается моя жена Хелен – и это естественно, коль скоро именно ей пришлось сносить всю ту докучливость, от которой страдают семьи большинства писателей: вечное нудение «ох, опять не то получилось…», устремленные в пустоту взгляды, маниакальное желание поделиться очередной «гениальной» идеей в половине третьего ночи, постоянные жалобы на бессонницу, оттого что в голове вертятся слова и образы, ну и, конечно же, невыносимое самодовольство, когда поставлена наконец последняя точка. В подобных напастях и так-то нет ничего приятного, а тут еще пришлось сжимать график, выделяя лишь по неделе в месяц, когда я оказывался дома.

За терпеливость – подумать только! – они ни разу не отвлекли меня вопросом «где же наконец рукопись?!» – по-настоящему серьезную благодарность заслужили Робин Уэйд (литагент) и Каролин Кахи (шеф-редактор). Следующую книжку я постараюсь сделать в более приемлемые сроки. Франсин Тун, при случае заменявшая Каролину, стойко выносила мое нытье. И хотя я лишь смутно представляю себе, над чем именно трудится маркетингово-сбытовой отдел издательства, ребята из «Ходдера» безусловно показали себя молодцом, чему порукой результаты последних двух лет. Дамы и господа! Чем бы вы там ни занимались, спасибо вам огромное! Так держать!

Еще не могу не отметить Яна Патена, превосходнейшего литредактора, который не только исправлял мои промахи, но и выловил не одну постыдную ошибку.

Как водится, я предоставил рукопись на растерзание небольшой группе верных и надежных друзей; так что спасибо Робину Картеру, Полю Брауни, Дэвиду Муни, Джону Придженту и Расселлу Уайтфилду за их замечания и охоту на орфографические ошибки. Кроме того, несколько месяцев назад я пожаловался Грехему Локхарту, моему другу и бизнес-партнеру, мол, «книжка не движется» – и вот что услышал в ответ с неподражаемым шотландским акцентом: «Добавь новых персонажей, а уж они сами разберутся, тебе ничего нового и делать не надо». Отличный совет. Я так и поступил; вышло как нельзя лучше. Спасибо за урок, Джокзилла!

Кроме того, «Твердыня» наглядно показала, с какой готовностью приходят на помощь энтузиасты военно-исторических сообществ. Так, например, форумчане www.romanarmytalk.com ни разу не подвели с ответами на самые каверзные вопросы и оказались настоящим кладезем информации (нередко очень забавной!). Превосходный сайт Кевина Уайта www.roman-britain.org до сих пор питает меня сведениями о повседневной жизни в пограничных областях, где разворачиваются события этой истории. И хотя мне не удалось воспользоваться щедрым жестом Джона Конъярда и лично опробовать верховую езду в римском стиле (из-за болезни в семье я на полгода оказался совершенно лишен свободного времени), знакомство с Джоном и ребятами из «Комитатуса» стало для меня незабываемым событием. Подсказки Джона нашли свое отражение как минимум в одном из эпизодов «Твердыни», и, думается мне, он без труда узнает это место.

А теперь о положении на фронте примерки шкуры римского солдата на себе. Минувший год оказался на редкость замечательным благодаря благотворительным прогулкам вдоль Адрианова Вала с полной выкладкой. Полной в буквальном смысле: почти тридцать кило доспехов и всевозможного оружия. Адриан Уинк из «Армаментарии» обеспечил меня всем комплектом, Дэвид Муни сделал все, чтобы я был в хорошей физической форме к нужной дате (другими словами, не раз и не два гонял меня до седьмого пота и волдырей), ну а Джулиан Дир весь путь отмахал за моей спиной, ободряя, подгоняя и высмеивая почем зря по мере надобности. Каролин проделала за рулем очень долгий путь, чтобы встретить нас на финише, что было крайне любезно с ее стороны, а Робин – с присущей ему неумолимостью – пришпоривал меня всю дорогу, как настоящий пехотный унтер. Ребята, без вас у меня ничего бы не вышло: я не только упустил бы шанс испытать на себе, через что проходил обычный римский солдат, но и «Помощь героям» лишилась бы солидной доли пожертвований. Все показали себя молодцом. Теперь уж точно ни одно описание тунгров на марше не обойдется без воспоминаний, до чего же тяжело таскать на себе все это железо. Кстати, насчет «Помощи героям»: еще не поздно внести свою лепту. Приглашение прогуляться в римском облачении до сих пор в силе, и на их страницу можно попасть с моего сайта www.anthonyriches.com. Прямо сейчас, когда я пишу эти строки, Казначейство вновь урезало фонды на поддержку ветеранов, что заставляет меня воспользоваться шансом и начать собственную благотворительную акцию. Ладно, пора, наверное, слезать с ящика из-под мыла, моей импровизированной трибуны…

И наконец, в адрес всех тех, кто помогал, но не был упомянут. Пользуясь заезженной фразой, причина не в вас, а во мне. Любой, кто работает со мной рядом, подтвердит, до чего у меня плохи дела с памятью, так что, если я кого-то здесь пропустил, примите мои извинения. Своей исторической правдивостью книга обязана в первую очередь моим помощникам; ну а там, где я наврал… что ж, все претензии только ко мне.

Еще раз спасибо!

Примечания

1

Фрументарий – чин тайной полиции со времен императора Адриана (117–138). (Здесь и далее прим. перев.)

2

В то время как шлем простого легионера имел продольный гребень (в плоскости носа), гребень центуриона был развернут в плоскости плеч. К другим отличительным признакам пехотного центуриона относятся серебристые пластинчатые доспехи, поножи и жезл из виноградной лозы (витис). В противоположность простым легионерам свой меч центурион носил на левом боку, а кинжал – на правом.

3

Опцион (дословно: «избранный») – заместитель центуриона.

4

Контуберний – мельчайшая тактическая единица из 8–10 пехотинцев. Командир контуберния назывался декан (досл. «десятник»). В походе солдаты одного контуберния размещались в общей палатке. Десять контуберниев образовывали центурию.

5

Примипил – заместитель командира и старший центурион легиона. Возглавлял первую манипулу первой когорты.

6

Прославленный VI Железный легион («Феррата») был сформирован еще Юлием Цезарем для усмирения галльского вождя Верцингеторига. Участвовал в знаменитой осаде Алезии, в гражданской войне, помог иудейскому царю Ироду взойти на престол, но уже за двадцать лет до описываемых событий занимался лишь прокладыванием дорог в Африке, что и служило причиной для нередких насмешек и ехидного подтрунивания.

7

Обувь римского солдата (т. н. кблиги) имела шипы, которыми подбивались толстые кожаные подошвы.

8

Автор допускает неточность. Достоверно известно, что римская знать носила туники с двумя вертикальными полосами (пурпурного цвета; проходили в районе ключиц спереди и сзади от подола до подола): у всадников порядка трех сантиметров в ширину, у сенаторов, патрициев и самого императора в три раза шире.

9

Имя римского гражданина обычно состояло из трех частей: личное имя, родовое имя и, наконец, прозвище, которое называется когномен. Когномен главного героя этой книги – Аквила – в переводе на русский означает «орел».

10

Дупликарий – военнослужащий, получавший двойное денежное содержание в сравнении с простым пехотинцем или кавалеристом. К дупликариям относились сигниферы, опционы, кураторы (заместители декурионов), а также вексиллярии (знаменосцы пехотной когорты или конной алы). По сути, эти чины представляли собой прообраз старшего сержантского состава армий современности.

11

Ала – вспомогательное конное подразделение в римской армии. Ала делилась на турмы, каждая из которых включала по три декурии (десятка), состоящих из десяти всадников и офицера.

12

Кастра Перегрина – дословно «Лагерь чужеземцев», район на Целии (одном из семи римских холмов), где располагалась, выражаясь современным языком, штаб-квартира имперской секретной службы фрументариев.

13

Викус (лат. vicus) – сельское или ремесленно-торговое поселение в Римской империи.

14

Как у пехотного легиона был свой символ (орел), так и у кавалерийской алы имелся значок в форме длинного матерчатого раструба, стилизованного под дракона и открытого с обоих концов. За это знамя (именуемое «драко») отвечал конник-драконарий. По словам античных историков, такие знамена устрашали противника своим гулом, когда сквозь них дул ветер. Этот прием психологической войны римляне переняли у парфян.

15

«Чеснок» (также трибола, лат. tribulus) – противоконное заграждение, состоящее из нескольких заостренных шипов, соединенных так, что, упав на землю, один шип всегда будет смотреть вверх, а остальные составят опору.

16

Витис – жезл центуриона (вырезаемый из виноградной лозы).

17

Рудий (лат. rudis) – деревянный меч для фехтовальных упражнений легионеров, гладиаторов и т. д.

18

Фурка – шест для ношения вещей в походе. Внешне напоминал крест с непропорционально вытянутой стойкой и короткой перекладиной.

19

Автор допускает неточность. Мальчики носили тоги и до дня своего совершеннолетия, с той лишь особенностью, что она, в отличие от полностью белой тоги взрослых, имела широкую пурпурную кайму по краю.

20

«Лилии» (лат. lilia) – замаскированные ямы с кольями на дне. Получили свое название оттого, что колья ставились группами по пять штук, располагаясь в форме креста, с наклоном от центра, словно лепестки цветка.

21

Речь идет о т. н. гаста целибарис (hasta caelibaris), копьеобразной палочке для убирания волос невесты (символ власти супруга).

22

Маре Германикум (лат. Mare Germanicum), или Немецкое море – древнее название Северного моря.

23

Принципия – центральный плац в римском укрепленном поселении, полевом лагере и т. п.

24

Речь идет о т. н. мустацеусе (лат. mustaceus) – свадебном пироге из пшеничной муки с виноградным суслом, салом, ливером и пряностями, испеченном на лавровых листьях. Кусочки такого пирога гости не съедали сразу, а уносили с собой.

Content

Энтони Ричес
Твердыня тысячи копий

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Благодарности

Примечания