Яков Нерсесов

Гений войны Кутузов. «Чтобы спасти Россию, надо сжечь Москву»

© Нерсесов Я.Н., 2013

© ООО «Издательство «Яуза», 2013

© ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Свет и Тени

Михаила Илларионовича Кутузова…

Лучше быть слишком осторожным, нежели оплошным и обманутым.

М. И. Кутузов

…Лишь на время, лишь на миг, лишь на мгновение мы все оказываемся на этой маленькой, но такой прекрасной планете, чье имя – Земля! Из этих мгновений – наших жизней – и складывается история, история человечества!! Огромное значение играют мгновения из жизни великих людей, чьи причудливые судьбы наложили свой неизгладимый отпечаток на историю планеты Земля!!! Канувшие в вечность мгновения, судьбы тех, чьи имена до сих пор заставляют задуматься над ролью личности в истории…

Перед нами одна из самых культовых и в то же время очень сложных личностей российской истории – Михаил Илларионович Кутузов – своего рода «икона» (вторая после А. В. Суворова) русского полководческого искусства.

Все, что нам предлагалось (разрешалось!) знать о нем, либо слишком залакировано, либо «утонуло» в «небывальщине», тем более что сам М. И. Кутузов был не чужд многоликости. Словесно-фактологическая полемика о его деяниях и поступках между ярыми «славянофилами» и столь же рьяными «славянофобами» продолжается до сих пор! Впрочем, таковы гримасы истории…

Споры о Кутузове вечны, как мир: «на вкус и цвет советчиков нет»… Эта книга рассчитана на широкий круг читателей, «въедливо» интересующихся исторической тематикой. Это панорама того, что могло быть, это попытка снять налет «мифологизации» с канувшего в вечность мгновения – судьбы Михаила Илларионовича Кутузова, Спасителя Отечества, неспроста так прозванного современниками.

Если вы ознакомитесь с ней, то, возможно, у вас сложится свой взгляд на Михаила Илларионовича Кутузова. Тем более что у каждого, как известно, своя правда, а истина лежит где-то посередине…

Автор, к. и. н. Я. Н. Нерсесов

Моей дорогой маме

Иде Тарасовне Нерсесовой посвящаю…

Свет показывает тень, а правда – загадку.

Древнеперсидская поговорка

Все дело в мгновении: оно определяет жизнь.

Кафка

Мой долг передать все, что мне известно, но, конечно, верить всему не обязательно…

Геродот

Пролог

…Аустерлицкое сражение еще не вступило в свою решающую фазу, и прибывший в начале 9-го утра на поле боя российский император Александр I вместе со своим «братом» австрийским императором Францем II выразил своему генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Кутузову недоумение тем, что русско-австрийские войска в центре позиции – Праценском плато – все еще не пошли в наступление, как это было предписано диспозицией. «Я поджидаю, – дипломатично отвечал своему государю отодвинутый им в тень, но юридически не лишенный поста главнокомандующего Кутузов, – чтобы все войска в колонны пособрались». Полный иронии ответный возглас российского императора – «Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки!» – Михаил Илларионович посчитал приказом к действию: «Государь! Потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете!»

…Центральная колонна союзных войск под началом Коловрата и Милорадовича пошла с Праценских высот вниз – навстречу врагу, которого она в густом утреннем долинном тумане не видела! Центр русской позиции обнажился, и расчетливый неприятель этим тут же воспользовался…

Одному из самых известных отечественных полководцев, ставшему, кстати, впоследствии «иконой» русского полководческого мастерства, Михаилу Илларионовичу Кутузову потом очень долго историки пеняли именно на этот эпизод в его, несомненно, выдающейся биографии! Якобы он в этом «ключевом» эпизоде своей царедворской дипломатичностью сгубил русскую армию в том памятном сражении. А вот если бы он воспротивился царскому нажиму, то все бы могло сложиться иначе или, по крайней мере, несколько иначе! Так ли это?! Так где же «скрыта» истина, а где «закопана» правда в вечном споре о причастности Кутузова к разгромному поражению русской армии под Аустерлицем – одному из самых страшных во всей ее, безусловно, богатейшей на Триумфы и Трагедии истории…

Ранее, особенно в советский период, биография Михаила Илларионовича Кутузова, в частности трактовка его участия в судьбоносной для Российской империи победе в Отечественной войне 1812 года, подвергалась такой «околонаучной» обработке, такой «лакировке», что вдумчивым исследователям оставалось лишь диву даваться. Только совсем недавно, начиная с конца XX в. фигура Кутузова и другие фигуры подобного масштаба перестали рассматриваться в отечественной историографии сугубо через призму «глянца и зазеркалья».

Теперь, когда возможен плюрализм мнений, разрешены споры и контраргументы, когда есть возможность излагать и прислушиваться к веским доводам зарубежных историков, давайте посмотрим нюансы «раскадровок» некоторых вех на жизненном пути одного из наиболее популярных исторических деятелей, чьи поступки и деяния наложили неизгладимый отпечаток на ход как отечественной, так и европейской истории и до сих пор заставляют задуматься над ролью личности в истории. Фигура его весьма неоднозначная со своими «наворотами» и «измами», столь присущими великим деятелям екатерининско-павловско-александровского времени. Михаилу Илларионовичу Кутузову присущи многие легенды и недосказанности, до сих пор роящиеся вокруг судьбоносных событий в российской истории второй половины XVIII – начала XIX в.

Возможно, пытливый читатель сам сделает собственные выводы о человеке совершенно особого формата – «формата 3D» – полководец-дипломат-царедворец…

Часть I

Карьера до Аустерлица: фавор и подъем!

Глава 1

Родословная будущего Спасителя Отечества

Михаил Илларионович Кутузов [5.IX.1745 (или все же 5.IX.1747, как настаивают некоторые современные исследователи; в силу ряда причин вопрос этот остается открытым) – 16.IV.1813, Бунцлау, Силезия] принадлежал к старинному русскому дворянскому роду Голенищевых-Кутузовых, имевшему родовые корни «по ту сторону реки Вислы, где сейчас Пруссия». По одной из легенд якобы они вели свое происхождение со времен Александра Невского (!) – чуть ли не с 1263 г. (?). Причем чуть ли не от полулегендарного дружинника и боярина культовой фигуры в истории Святой Руси – князя Александра Невского – Гаврилы Олексича, ставшего столь знаменитым после полулегендарной битвы со шведами на Неве в 1240 г. Его предком, скорее всего, был другой Гавриил – не столь знаменитый, а Гатуша, получивший имя «Гавриил» при крещении. На самом деле хитросплетения родословной Михаила Илларионовича настолько непросты, что не представляется возможным их распутать, не скатившись в столь почитаемое современным читательским миром фэнтези. Можно сказать, что предки его служили государям по военной части (оружейная казна, арсенал, осадный воевода и т. п.), порой оказывая Отечеству важные услуги, как, например, в критические моменты Смутного времени.

…Между прочим, то ли праправнук, то ли правнук (?) того самого Гатуша-Гавриилы – Федор Александрович или Александр Прокшич, вероятно, за дородность получил прозвище Кутуз (подушка, на которой плели кружева) – отсюда и пошла фамилия. У Федора Александровича был брат Ананий, сына которого – Василия прозвали Голенищем. Так образовалась новая ветвь – Голенищевы-Кутузовы, из которой собственно и происходил наш герой…

Более или менее конкретные сведения проступают из «тумана преданий» лишь начиная с прапрадеда нашего героя – Ивана Савиновича, ходившего в походы на султана турецкого и хана крымского, в княжество Литовское и Смоленское. Было у него четверо сыновей – Юрий, Семен, Алексей и Иван. Именно Иван Иванович и стал прадедом Михаила Илларионовича. Именно он служил флигель-адъютантом при петровском генерал-фельдмаршале графе Борисе Петровиче Шереметеве и дорос до капитана. Умер он предположительно в 1747 г., т. е. либо спустя два года после рождения своего знаменитого правнука, либо в год его рождения.

У его сына Матвея было четверо детей, старший среди которых – Илларион Матвеевич Голенищев-Кутузов (1717/1718?–1784) – отец будущего полководца – был выпускником Петербургской военно-инженерной школы, весьма известным военным инженером, генералом-поручиком и сенатором. Даже входил в комиссию по погребению императрицы Анны Иоанновны. Активно участвовал в 1-й Русско-турецкой войне 1768–1774 гг.: Рябая Могила, Ларга и Кагул. В общем, отец нашего полководца жил и служил в соответствии с понятиями той эпохи: «ни на что в службе не набиваться и ни от чего не отбиваться». Будучи сведущ не только в военной науке, но и в гражданских делах, он приобрел от современников прозвище «Разумная книга». Рассказывали, что без его взвешенного мнения не решалось ни одно важное дело в Сенате. При его участии был построен знаменитый ныне канал Грибоедова (ранее Екатерининский) в Санкт-Петербурге, ограждавший город от наводнений. Именно за это достижение императрица пожаловала ему золотую табакерку, осыпанную бриллиантами – по тем временам очень редкая и престижная награда. Историки полагают, что императрица, уважая заслуги отца, благосклонно относилась к его сыну – Михаилу Кутузову.

Мать – урожденная Бедринская Анна Илларионовна (1728 —?), происходила из псковских дворян. (Любопытно, что мать и старшая сестра оказались полными… тезками – обеих звали Аннами Илларионовнами!) Ее отец был опочецким, псковским и гдовским помещиком, отставным капитаном Нарвского гарнизонного полка. Когда она вышла замуж за 26-летнего Иллариона Матвеевича, то ей только-только исполнилось 16 лет, что было возрастной нормой по тем временам. Раньше очень долго считалось, что она была из рода Беклемишевых и приходилась дальней родственницей знаменитому князю Дмитрию Пожарскому, руководителю второго народного ополчения в Смутное время и освободителю Москвы от поляков в самом начале XVII века. Миша Кутузов мог родиться то ли в Санкт-Петербурге, то ли на Псковщине, то ли в сельце Федоровском – вотчине его деда Матвея Ивановича. Родители Михаила, будучи людьми глубоко религиозными, назвали своего мальчика-первенца в честь Архангела Михаила, военачальника всех небесных сил, победившего сатану. Уже став генералом, сам Михаил Кутузов всегда молился своему архангелу, прося у него победу над врагом.

…Кстати сказать, Миша Кутузов был вторым ребенком в семье. Дата его рождения до сих пор остается предметом жарких дискуссий между исследователями: в метрических книгах церквей Северной столицы за 1745–1748 гг. она отсутствует; по формулярным спискам он мог родиться между 1747/1748 гг.; остаются только арифметические вычисления, а они, как известно, не всегда «говорят правду». У него были старшая сестра Анна и младшие брат и сестра – Семен (1752) и Дарья (1755). Брат Семен – выпускник Артиллерийско-инженерного кадетского корпуса – оказался человеком несчастливой судьбы. Он страдал тихим помешательством, хотя и дослужился в армии до чина майора. Но в дальнейшем был вынужден уйти в отставку и остаток жизни тихо доживать в своем селе Федоровское Великолукского уезда. Семен скончался много позже своего знаменитого старшего брата, в 1834 г. в возрасте 82 лет. Еще накануне Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. над его могилой существовал постамент со словами: «Семен Илларионович Голенищев-Кутузов брат Светлейшего князя Смоленского». В последний раз братья, скорее всего, виделись в 1804 г., когда старший брат сильно сокрушался в своем письме к супруге о состоянии ума младшего брата. Судьбы сестер сложились по-разному: Анна вышла замуж и умерла в один год с Михаилом Илларионовичем, а Дарья так и осталась в девках и коротала свой век на государеву пенсию в 2000 рублей, испрошенную для нее Михаилом Илларионовичем. Ввиду заслуг последнего перед Отечеством царь Александр I пошел на такое благодеяние. До конца своих дней Кутузов заботился о своих сестрах и душевнобольном брате, делая для них все, что позволяло его высокое положение в обществе…

Глава 2

Детство и отрочество

Детство Кутузова прошло на Псковщине. Отличавшийся крепким телосложением, Михаил Илларионович по каким точно не известным причинам (лишился матери?) какое-то время воспитывался бабкой – доброй и набожной дворянкой Бедринской. Уже тогда он полюбил долго спать и нежиться. Рано проявив пытливость и предприимчивость, резвость с задумчивостью, он тем не менее не проявлял особого прилежания в учебе, которая давалась ему легко, особенно математика и иностранные языки.

…Кстати сказать, Кутузов блестяще владел французским, немецким, изъяснялся по-польски, по-английски, по-шведски и по-турецки, знал латынь и всю жизнь обожал читать французские романы в оригинале. Иностранцы потом отмечали, что «генерал Кутузов разговаривает на немецком, как истинный немец», на что Михаил Илларионович потом поправлял их: «Нет, с немцами я немец, с французами – француз только в разговоре на их языке…» В общем, умел Михаил Илларионович перевоплощаться…

Но именно большие способности не только к языкам, но и к арифметике, геометрии, тригонометрии, физике позволили ему за два года (даты поступления и окончания по ряду причин остались «за кадром»: 1759 г. и?) с блеском окончить артиллерийское отделение Объединенной (соединенной по инициативе графа П. И. Шувалова в 1758 г.) Артиллерийской и Инженерной школы (отец, сам окончивший ее в 1737 г., считал, что военная профессия даст сыну возможность сделать карьеру). Эта школа – главное средоточие русской военно-инженерной мысли – готовила специалистов военного дела, имеющих законченное образование. Большое внимание здесь уделяли артиллерии и тактике. При этом, естественно, что особо тщательно преподавались точные науки как основа познания артиллерийского и инженерного дела. Здесь читал лекции такой знаток артиллерии той поры, как И. А. Вельяшев-Волынцев – автор очень известного тогда труда «Артиллерийские предложения». Ее воспитанники находились на полном государственном довольствии, получали жалованье и учились, соблюдая строгую воинскую дисциплину. Но часть учеников, как, например, Миша Кутузов, выходцев из богатых семей, имели спецразрешение на домашнее обучение по обязательным дисциплинам. Считается, что Кутузов-младший с самого начал выделялся среди сверстников своей незаурядностью. Во время учебы большое влияние на складывавшееся мировоззрение юного Михаила оказал один из крупнейших русских просветителей второй половины XVIII века – преподаватель математики капитан Я. П. Козельский – автор модных в ту пору трудов: «Механические предложения», «Математические предложения» и «Философские предложения».

…Кстати сказать, весомую роль в формировании личности Михаила Илларионовича сыграл двоюродный брат его отца адмирал Иван Логинович Голенищев-Кутузов (1729–1802), 40 лет (с 1762 г.) бессменно руководивший единственным в России военно-морским учебным заведением – Морским кадетским корпусом, выпускником которого он сам и являлся. Он был не только членом всевозможных коллегий (вплоть до президентства в Адмиралтейской коллегии и членства в Российской академии), составителем-соавтором первого толкового словаря русского языка, переводчиком трудов по военно-морскому искусству, но и учителем «Нептуновых наук» наследника престола Павла Петровича. Для своего племянника (рано лишившегося матери?), очень редко видевшего вечно занятого на службе отца, именно Иван Логинович стал покровителем, наставником и «ориентиром» как в детстве, отрочестве и юности, так и главным советчиком в зрелости. Недаром в своих письмах к нему Михаил Илларионович величал Ивана Логиновича своим «батюшкой». Именно в его обширной библиотеке в кабинете дома на Большой Морской улице Кутузов забывался за книгой, журналом или газетой на трех языках…

Будучи не только одним из лучших выпускников, но и очень «оборотистым на язык малым», которого заприметил сам М. И. Мордвинов – всесильный помощник графа П. И. Шувалова по руководству школой, Михаил Кутузов остается на преподавательской работе: помогать Козельскому обучать дворянских «недорослей» арифметике и геометрии. Начав с капрала, вскоре он уже каптенармус, потом в 1760 г. – кондуктор 1-го класса. Столь быструю карьеру юного Кутузова следует объяснять как его отменным образованием, так и протежированием со стороны двух «мохнатых лап» – отца и дяди. 1.01 (или – 28.02?)1761 г. Михаила Илларионовича производят в первый офицерский чин (инженер-прапорщик).

Глава 3

Первые шаги по службе и на военном поприще

1.03.1762 г. полиглот Кутузов приказом Военной коллегии Инженерного корпуса стал флигель-адъютантом ближайшего родственника самого императора Петра III Петербуржского и Ревельского генерал-губернатора, генерала-фельдмаршала, принца Петра-Августа-Фридриха Гольштейн-Бекского (1698–1775). Этот крестник Петра I, служивший в русской армии с 1734 г., отличившийся еще в битве при Ставучах в 1739 г., ни слова не знал по-русски, а потому возложил на грамотного и старательного 15–17 (?) – летнего юношу ведение канцелярских обязанностей. Существуют различные версии, объясняющие, каким образом наш совсем юный герой сумел оказаться на столь престижной должности.

Обычно пишут, что это могло случиться посредством караульной службы в Санкт-Петербурге, в том числе во дворце. Якобы очень симпатичный, импозантный, «оборотистый» (недаром со временем «коллеги по ремеслу» начнут называть его между собой «Ларивонычем») и уверенный в себе, начавший хорошо разбираться в тонкостях придворной жизни статный юный офицер не раз «вовремя» (иначе в эпоху женщин-государынь было не пробиться!) попадает в поле зрения будущей государыни Екатерины II, безусловно, знавшей толк в импозантных мужчинах. Пригожий офицер Кутузов ей «глянулся», и с тех пор она будет «держать его в уме», продвигая по службе. Скорее всего, дело действительно не обошлось без «женского внимания» великой княгини Екатерины Алексеевны. Отец Миши Кутузова был у нее на хорошем счету еще до ее вступления на престол, и она могла посодействовать благоустройству его первенца, порекомендовав его принцу Гольштейн-Бекскому. Так началась его «фортуна» (фавор)…

Дворцовый переворот в пользу Екатерины Алексеевны прошел «мимо него»: вероятно, что отец с дядей предпочли отправить юнца подальше от столицы, пока «все карты не лягут на стол» и не станет понятна «разблюдовка». Когда все разрешилось в нужном направлении, Михаил Кутузов, произведенный в капитаны 21.08.1762 г., вернулся в Санкт-Петербург и по собственной просьбе в марте определился командиром роты в Астраханский пехотный полк, располагавшийся неподалеку от Санкт-Петербурга – в Новой Ладоге. Для будущего Спасителя Отечества начались полвека строевой службы, походов и войн.

Юный Кутузов оказывается в полку, который вскоре возглавил А. В. Суворов, к тому времени прошедший суровую школу Семилетней войны и отменно себя зарекомендовавший на невысоких, но командных должностях. Не все историки согласны с тем, что уже тогда могла произойти встреча этих двух самых известных полководцев Российской империи. Тем более вызывает сомнения, что между ними потом установились особо дружеские отношения. Скорее всего, это было нечто похожее на «благородное соперничество»: оба были людьми отнюдь «непрозрачными», даже непроницаемыми, умело прикрывавшими свою закрытость разного рода приемами – один неповторимым шутовством и скоморошеством, другой – исключительной любезностью и галантностью. Тем более что «бесхитростный» Александр Васильевич всю жизнь исключительно жестко придерживался стратегической линии поведения со всеми возможными конкурентами в борьбе за славу первого полководца своего времени, сформулированной позднее «негаданно пригретым славой» победителя самого Наполеона Бонапарта герцогом Веллингтоном, что-то типа: «На Олимпе нет места для двоих!» (или «На вершине нет друзей!»). А Михаил Илларионович придерживался примерно такой же позиции, только проводил ее в жизнь не столь прямолинейно, а очень витиевато и за глаза. Между тем у Суворова было чему поучиться: смелости, решительности, находчивости, инициативности, хладнокровию в критических моментах боя и самому главному – умению побеждать не числом, а умением. Суворовская «Наука побеждать», – это «тяжело в учении – легко в бою». В любую погоду пехотный полк Суворова уходил без обозов на учения, форсируя реки, совершая изнурительные марш-броски по целине, лесам и болотам, с риском для жизни обучаясь штыковому бою и прицельному залповому огню. Правда, уже много позже Кутузов, анализируя ошибки Суворова, очевидцем которых ему посчастливилось быть (например, не скоординированная с высшим начальством неудачная атака турок под стенами Очакова), сделал для себя далеко идущий вывод: талант, дерзость и отвага не всегда приносят на войне положительный конечный результат. Его полководческое кредо было несколько иного формата, но об этом чуть позже.

…Между прочим, признавая залповый огонь только с близкой дистанции, Суворов отдавал предпочтение штыковому удару. «При всяком случае наивреднее неприятелю страшный ему наш штык, которым наши солдаты исправнее всех на свете работают», – учил Суворов. Искусно владеющий штыком и меткой пулей боец, говорил Суворов, обладал в любом бою «двумя смертями», особенно когда приходилось биться с преобладающим численно врагом. «Береги пулю в дуле! – поучал он солдат. – Трое наскочат – первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун!» Суворов категорически не переносил отступления. Слово «ретирада» (отступление) он произносил зажмурившись и нараспев. Наотрез отказываясь обучать войска приемам отступления, он не раз бывал опрокинут в бою, но так до конца жизни и не признал отступление как вид обороны. Среди австрийских и прусских генералов-современников Суворова ходили разговоры, что Суворова можно победить, если расстроить ряды его атакующих солдат и заставить отступить, потому что они этому не обучены, а оборона и отступление, как известно, самый сложный вид боя. Сделать это можно, только заманив русских под удар ложной ретирадой либо очень сильным огнем, который не допустит их сокрушительного штыкового удара. Парадоксально, но на деле так никто и не сумел воспользоваться этими ценными теоретическими советами. Во время учений Суворов, всегда стремившийся к тому, чтобы каждый солдат понимал свой маневр, применял максимально жестокий способ атаки. Его сквозные штыковые атаки, когда два батальона шли в штыки друг против друга, с непривычки вызывали ужас как у очевидцев, так и у участников. При ударе в штыки Суворов приказывал наступающим ни на секунду не задерживаться. При этом как бы силен ни был удар, он не позволял отражающим его отойти, и только в самый последний миг следовало поднять вверх штыки. Порой не всегда это получалось и кое-кто получал раны, иногда смертельные. Зато так вырабатывалась техника штыкового боя, на протяжении всей военной карьеры Суворова бывшая его главным и неотразимым оружием в борьбе с вражескими армиями. Не менее впечатляюще проходили и учебные кавалерийские атаки против пехоты. Пехота с ружьями, заряженными холостыми патронами, выстраивалась напротив кавалерии так, чтобы каждый стрелок находился от другого на таком расстоянии, которое было нужно одной лошади для проскока между ними. Позади строя ставились лукошки с овсом, чтобы прорывающиеся сквозь строй людей кони знали, что за ним их ждет «награда»-лакомство. Потом он приказывал кавалерии идти в атаку галопом с саблями наголо. Пехота стреляла именно в тот момент, когда всадники проносились на полном ходу сквозь стреляющий строй. После многократного повторения этого сложного и опасного маневра лошади так приучались к выстрелам прямо в морды, что сами рвались на паливших в них стрелков, чтобы как можно скорее закончился весь этот ужас, и они прорывались к лукошкам с овсом. Для пехотинцев такие учения обходились порой очень плохо – смертельно. От дыма ружейных выстрелов, от лихости либо неумения кавалеристов или от горячности напуганных (плохо выезженных) лошадей, проносившихся сразу по несколько в один проем между стрелками (порой те вставали не там, где следовало), кое-кто в пехотном фронте получал тяжелое увечье либо просто погибал затоптанный конницей. Суворова это не останавливало: чтобы выучить пехотинцев выдерживать неистовый кавалерийский натиск, он намеренно усложнял учение – строй пехотинцев смыкался и размыкался только в самый последний момент, чтобы пропустить сквозь свои ряды несущихся всадников с саблями и палашами наголо. В этом случае потери были еще больше. А в рядах кавалерии, атакующей пехотное каре, не должно было перед его фронтом быть заминкам, иначе вся масса всадников превращалась в прекрасную мишень для дружного ружейного огня в упор. Когда ему доносили о количестве затоптанных солдат, он по-армейски сухо отвечал: «Бог с ними, четыре, пять, десять человеков убью; четыре, пять, десять тысяч выучу!» Затоптанных было жаль, но не выучив тех и других столь жестоким, но единственно реальным способом, на поле боя он нес бы гораздо большие потери. Главным в бою он считал смекалку, а потому и не жалел солдатиков, приговаривая: «Тяжело в учении – легко в бою!» Интересно, что в этой суровой «науке побеждать» наш великий соотечественник не был новатором: примерно так обучал своих солдат и выдающийся полководец рубежа XVII–XVIII вв. шведский король Карл XII, которого Александр Васильевич очень сильно уважал и кое в чем даже ему подражал. Конечно, методы обучения Суворова поражали современников, но его результат (он так и не проиграл ни одного серьезного сражения!) оправдывал средства…

В 1764–1765 гг. новоиспеченный капитан служит в Польше в войсках Н. В. Репнина у генерал-поручика (-майора?) И. И. Веймарна. Именно здесь он получает свой первый боевой опыт – польская католическая шляхта (дворянство) взбунтовалась против навязанного ей Россией короля Станислава Понятовского и начался Первый раздел тремя европейскими «хищниками» – Россией, Пруссией и Австрией – панской Польши. На той войне Кутузов побывал дважды (второй раз – с 1768 по 1769 г.), поучаствовал в нескольких боях и стычках, даже сам командовал небольшим отрядом, но, по его же собственным словам, «войны еще не понимал», поскольку не чувствовал он еще в себе особого военного призвания. В то же время навыки партизанской войны или «малой войны с большими преимуществами» он усвоил и спустя десятилетия умело их использует против Великой армии Наполеона.

В промежутке между двумя «польскими командировками» Михаил Илларионович принял участие в подготовке Соборного уложения, которому, однако, в силу ряда непреодолимых причин не суждено было увидеть свет. Но работа в его подкомиссиях очень многому научила Кутузова, вплоть до завязывания выгодных знакомств и связей в политических структурах екатерининской империи.

Кроме военных наук Кутузов интересовался также литературой, искусством, театром (его он обожал до конца жизни), международной политикой. Из него мог бы получиться прекрасный дипломат, но именно в этот момент военная стезя все же перевесила ибо, как любил говаривать А. В. Суворов: «Где тревога – туда и дорога, где ура – туда и пора!»

Глава 4

«Где тревога – туда и дорога, где ура – туда и пора!»

И вот с 1770 г. обер-квартирмейстер Кутузов уже на очередной войне (новая императрица Екатерина II вовсю утверждалась в Европе с помощью штыков) – 1-й Русско-турецкой войне 1768–1774 гг. (или, как ее еще порой называют, 1-й «Екатерининской войне») в корпусе опытного генерала-майора Федора Васильевича Бауэра (Боура/Баура) (1731–1783). Он входил в 1-ю Дунайскую армию героя Гросс-Егерсдорфского сражения графа Петра Александровича Румянцева (1725–1796), слава о котором гремела уже давно, недаром сам прусский король-полководец Фридрих II Великий, встречавшийся с ним под Цорндорфом и Кунерсдофром, наставлял своих соратников: «Бойтесь собаки-Румянцева, все прочие русские военачальники не опасны». В той же армии в чине инженер-генерал-майора инженерными минерными командами ведал его отец Илларион Матвеевич (благодаря ему до нас дошли схемы и планы всех основных сражений той кампании), а при штабе служил и младший брат нашего героя – 16-летний кадет Артиллерийского и инженерного корпуса Семен Илларионович Кутузов. В сражении при урочище Рябая Могила (28 июня 1770 г.), находясь в авангарде наступающих русских войск, Михаил столь здорово себя зарекомендовал, что попал на заметку к своему начальству. Столь же хорош Кутузов был и 18 июля того же года на р. Ларге, где командовал гренадерским батальоном. А вот в самом Кагульском сражении он не участвовал, занимаясь охраной тылов, где ему не раз и не два приходилось отражать наскоки крымской конницы. Зато при ночном штурме Бендер, вошедшем в историю своим ожесточением и кровопролитием, он, уже в составе 2-й армии другого «екатерининского орла» – генерал-аншефа, графа Петра Ивановича Панина (1721–1789), снова «на коне»: лично ведет гренадер и мушкетеров в атаку на крепостные валы и стены. В общем, все – по Бонапарту, однажды сказавшему: «Мужество – добродетель без подделки!»

…Кстати, именно после штурма Бендер Михаил Кутузов впервые почувствовал «нерв войны»: он понял, что «чувствует себя в своей тарелке» не на штабных должностях, а в боевой обстановке. Именно здесь он может проявить свои задатки полевого командира: смелость, решимость, находчивость, инициативность, хладнокровие и, наконец, умение повести солдат за собой в атаку! Многие из офицеров-сослуживцев это тоже заметили и взяли себе на заметку, что «Кутуз» пуль и штыка врага не боится, перед ними не кланяется и не пригибается. Именно в румянцевской армии он научился по-настоящему «понимать войну»…

За отличия его производят, минуя чин секунд-майора, в премьер-майоры, а за умелую штабную работу в корпусе генерал-майора П. А. Текли в бою при Попешти близ Бухареста в 1771 г. он по представлению своего корпусного начальника – уже подполковник. Он растет в чинах, «словно на дрожжах», хотя ордена и наградное оружие пока обходят его стороной. А затем служба Кутузова под началом Румянцева внезапно прекратилась и он оказался во 2-й Крымской армии генерал-аншефа, князя Василия Михайловича Долгорукова.

По одной из версий, наиболее распространенной среди исследователей, кто-то из «доброжелателей» «Кутуза» донес Румянцеву, что этот молодчик, умевший удивительно точно копировать мимику, жесты, выговор, походку и повадки сослуживцев под смех товарищей, прекрасно копирует походку и манеры командующего армией, а тот был очень вспыльчив и обидчив. Не сложились у него отношения и с возглавлявшим румянцевский штаб генералом Бауэром. Заступничество отца не помогло.

В то же время по другой версии (не столь экстравагантной!), дело обстояло несколько иначе. Румянцев, устраивая русские войска на зимние квартиры, решил подсобить не столь удачливому «брату по оружию». Он направил к нему своего генерал-квартирмейстера Бауэра, а тот, зная способности весьма толкового офицера-квартирмейстера Кутузова, взял его с собой. Впрочем, этого «взгляда» на крутой поворот в судьбе «Ларивоныча» придерживаются лишь отдельные историки.

…Кстати, это происшествие не только лишило молодого Кутузова орденов, но и стало хорошим уроком: он стал более скрытным, замкнутым, предусмотрительным. В очной беседе с сыном Илларион Матвеевич сумел-таки втолковать своему сыну-проказнику несколько прописных истин: «умей держать язык за зубами», «умей сдерживать порывы своего остроумия», «умей владеть собой» и т. п. Причем проделал он это так искусно, что у его сынули навсегда пропали прежняя веселость и общительность – «сердца людей открыты Кутузову, но его сердце закрыто для них»! Раз и навсегда Михаил Илларионович усвоил урок отца: «подушка, на которой спит полководец, и та не должна знать его мыслей»! Так жизнь вносила свои коррективы в характер будущего многоопытного царедворца, дипломата и… Спасителя Отечества в «грозу 1812 г.». И очень много из его поведения и действий в ходе Отечественной войны 1812 г. следует объяснять именно этим мудрым посылом…

И тем не менее война под началом Румянцева стала для Кутузова своего рода академией военного искусства. Он близко видел, как Румянцев руководил боем. Более того, он постигал стратегию военных действий: Румянцев считал, что «никто не берет города, не разделавшись с войсками, его защищавшими». При этом не всегда следовало только наступать.

Глава 5

Ранение, награждение, лечение, дела семейные, и не только…

Так или иначе, в 1772 г. по вполне весомой причине – из-за «неуважения» к командующим – войну с турками подполковник Кутузов заканчивает во 2-й Крымской армии. В ней под началом В. М. Долгорукова он участвовал в завоевании Крыма и Кубани, где 23.07.1774 г. в бою под деревней Шумы (Шумной; сегодня в память о ранении Михаила Илларионовича – Кутузовка) (неподалеку от современной Алушты; между Судаком и Ялтой) со знаменем в руках повел за собой гренадер Московского полка (легиона) преследовать противника и был тяжело ранен в голову ниже левого виска: пуля вышла за правым глазом и чудом не задела мозг! Кутузов выжил, но со временем стал хуже видеть правым глазом. Эскулапы единодушно удивлялись: по всем медицинским консилиумам Кутузов должен был скончаться! О нем стали писать как о феномене, чуде из чудес в медицинских журналах и газетах, а поэт Гаврила Романович Державин запечатлел ранение Кутузова в бессмертных строках: «…смерть сквозь главу его промчалась. Но жизнь его цела осталась!»

…Кстати сказать, на той войне сражались все три Кутузова: отец – Илларион Матвеевич – инженер-генерал-майор, наш старый знакомец Миша – капитан, а потом премьер-майор, подполковник и его младший брат Семен Илларионович – флигель-адъютант. Им даже удавалось свидеться. Но никогда более военные пути-дороги отца и сыновей уже не пересекались: Кутузов-отец вскоре вышел в отставку, Семен Кутузов вынужденно проделал то же самое по причине тяжелой умственной болезни и лишь Михаил Кутузов до конца своих дней оставался на военном поприще и сделал их фамилию всемирно известной, а в России и, того более, легендарной…

Князь Долгоруков представил Кутузова к ор. Св. Георгия IV кл., но поскольку пришло сообщение о его тяжелейшем ранении, то посчитали Михаила Илларионовича обреченным, а традиции жаловать ордена посмертно тогда не было. Только по излечении героя сам Долгоруков снова выступил ходатаем о награждении Кутузова этим орденом. По личному указанию Екатерины II, наградившей таки 26.11.1775 г. героя «Егорием» IV кл., за казенный счет ему был дан отпуск для лечения за границей.

…Между прочим, в 1769 г. весьма воинственная императрица Екатерина II учредила единственный в истории России чисто военный орден Святого великомученика и Победоносца Георгия четырех классов. Это была самая почетная боевая награда дореволюционной России. Именно об этом ордене принято говорить «такого-то класса», тогда как обо всех остальных орденах – «такой-то степени». Его получить могли военачальники и офицеры только за личные заслуги на поле брани. Первым кавалером этого ордена, причем высшего (первого) класса, стала… Екатерина, сама себя наградившая. Вторым в этом почетном списке числится П. А. Румянцев (за Ларгу), причем у него тоже Георгий I класса. За военные заслуги в эпоху войн с Наполеоном в 1812–1814 гг. его удостоились лишь три военачальника! За 1812 г. его получил только Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, ставший таким образом первым полным кавалером этой наипрестижнейшей награды, т. е. отмеченным всеми ее четырьмя классами. Напомним, что своего первого Георгия IV класса он получил в далеком 1775 г. за 1-ю Русско-турецкую войну, Георгия III кл. ему дали за штурм Измаила в 1790 г., уже через год – Георгия II кл. – за Мачин в 1791 г. Следующим полным кавалером Св. Георгия стал его антагонист – генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай де Толли, получивший высшего за победу при Кульме. Любопытно, но третьим и последним эту супернаграду – Георгия I класса – получил ганноверский барон, генерал от кавалерии и… цареубийца Леонтий Леонтьевич Беннигсен за успехи в войне против Бонапарта в 1814 г. В то же время было не принято награждать павших на поле сражения посмертно. В частности, так произошло с Дмитрием Петровичем Неверовским. Тяжело раненного за сражение при Лейпциге его представили к Св. Георгию III кл. Но поскольку он скончался, то его фамилии не осталось даже в списках награжденных. Чаще всего люди награждались «Егорием» IV класса…

Государыня, которая знала этого умного, образованного, начитанного и очень обаятельного в свете подполковника лично, сказала: «Надобно беречь Кутузова; он у меня будет великим генералом». Такого можно и нужно было показать просвещенной Европе как образец русского офицерства. Представляясь к европейским дворам, заводя знакомства с известными людьми, он служил живым примером того, как далеко шагнуло в России образование и «искусство светского общения». Преданный трону, любознательный подполковник с задатками дипломата очень здорово подходил для этой миссии.

Кутузов много путешествовал по Европе – Англии, Голландии, Италии, Пруссии и Австрии. Прекрасное знание языков сослужило ему хорошую службу. Повсюду он интересовался современным состоянием дел военного дела: организацией европейских армий, их вооружением, системой подготовки офицерских кадров и, конечно, военной наукой. Встречался с лучшими европейскими полководцами той поры: прусским королем-полководцем Фридрихом II Великим (1712–1786) и его весьма удачливым соперником австрийским фельдмаршалом Гедеоном-Эрнестом Лаудоном (1716–1790).

…Между прочим, сам Фридрих отдавал должное военному таланту и боевым заслугам австрийского полководца. Как-то они встретились на банкете, где Лаудону отвели весьма скромное место. «Подойдите сюда, фельдмаршал Лаудон! – громко обратится к нему прусский король. – Я сожалею, что когда-то не принял вас к себе на службу! (Это действительно так! – Я. Н.) Вы по-солдатски достойно рассчитались со мной за ту мою ошибку! Я предпочел бы иметь вас рядом с собой, а не против себя!» Уже много позже Семилетней войны Лаудон опаздывал на званый обед к Фридриху. Его недруги сразу же ехидно заметили королю, что Лаудона все нет и нет. «Странно, – ответил льстецам Фридрих, – это не похоже на него. Обыкновенно он прежде меня являлся на место»…

За границей с 1776 г. Кутузов становится членом масонской ложи в Регенсбурге. Считается, что позднее его кооптируют в масоны Франкфурта, Вены, Берлина, Санкт-Петербурга и Москвы. В 1777 г. вернувшийся на родину «привечаемый» императрицей подполковник Тульского пехотного полка получил… чин полковника (10.06.1777 г.) и командование Луганским пикинерским и Мариупольским легкоконным полками. Будучи отменным кавалеристом, он быстро привел порученных ему пикинеров в превосходное состояние. Занимаясь наведением порядка (сегодня это называется «зачисткой» от бандформирований) в Крыму под началом генерал-поручика А. В. Суворова, Кутузов, несмотря на то что они были людьми с совершенно противоположными характерами, сумел-таки сработаться с очень противоречивым Александром Васильевичем. За непростую работу по присоединению Крыма к России – «участвовал самым деятельнейшим образом во всех распоряжениях и мерах, которые приняты были к усмирению мятежников и к восстановлению тишины и спокойствия» – в 1782 г. Михаил Илларионович становится бригадиром, а в 1784 г. – уже генерал-майором. Кроме того, он успел пройти все должности от командира полка до командующего корпусом, а это уже был полководческий формат! Генеральский чин он получил за успешные переговоры с Гиреем, последним крымским ханом, которого он сумел убедить в целесообразности отречения от престола и признания права России на земли от Буга до Кубани. Правда, в том же году его постигло большое личное горе: в своем имении – селе Тупино Торопецкого уезда Псковской губернии скончался его отец, который совсем недавно оставил пост сенатора «за приключившейся болезнью». Получив отпуск по семейным обстоятельствам, Михаил Илларионович решает вопросы наследования – закрепления за ним и братом поместий, имевшихся в трех уездах. После долгой канцелярской волокиты и исконно российского бюрократизма раздел наследства прошел небыстро, и в конце концов Михаил Илларионович смог унаследовать имения в Псковском и Екатеринославском наместничествах, «мужска полу 450 душ». Остальное отошло брату Семену и сестре Дарье.

…Между прочим, не только карьера Кутузова складывается удачно: в 1777 г. он находит свое счастье и в семейной жизни. Зрелым, разменявшим четвертый десяток лет мужчиной Михаил Илларионович вступает в брак со своей дальней родственницей – 22-летней Екатериной Ильиничной Бибиковой (5.11.1754/55/56? – 23.06.1824) – сестрой жены его дяди Ивана Логиновича Кутузова. Ее брат, генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков (1729–1774), прославился в усмирении пугачевского бунта, но скоропостижно скончался от холеры. С этой изящной экспансивной девушкой-брюнеткой с огромными темными глазами – из знатной дворянской семьи, чьи корни уходили в начало XIV века – он познакомился, когда ей было лишь 13 лет. Этим союзом он еще больше укрепил свои родственные связи с семьей Ивана Логиновича. Современники считали Екатерину Ильиничну дамой образованной, хорошо знавшей музыку, искусство и литературу. Страшное увечье жениха-генерала (простреленная голова!) не смутило молоденькую невесту. В общем, как тогда говорили, этот брак основывался на чувствах, проверенных временем. Любовь, неустанная забота друг о друге сопровождали их брак всю жизнь, по крайней мере, так повествуют симпатизирующие Михаилу Илларионовичу современники и исследователи. В молодые годы жена Кутузова часто сопровождала мужа в походах и делила с ним тяготы солдатский жизни. Это видно хотя бы по тому, с какой очередностью у супругов появлялись дети. У них родилось пять дочерей: Прасковья (1777/1779—1844), Елизавета (1780/1783–?), Анна (1782–1846), Екатерина (1787–1827), Дарья (1788–1854) и один сын (Николай – 1790?), скончавшийся к великому горю родителей от оспы еще в младенчестве – то ли в 1790 г., то ли в 1792 г. Все дочери вышли замуж (причем не единожды!) за известных людей, в основном военных, некоторые из которых геройски гибли, защищая Отечество в войнах с Наполеоном. Так, любимая дочь Елизавета вышла замуж за его адъютанта Фердинанда Тизенгаузена, погибшего на глазах у тестя под Аустерлицем в 1805 г. Вторым браком Елизавета Михайловна вышла замуж за Н. Ф. Хитрово. Анна Михайловна была с 11 января 1803 г. замужем за эксцентричным смоленским помещиком, флигель-адъютантом сначала Павла I, а затем и Александра I, офицером Псковского драгунского полка еще одним Хитрово – Николаем Захаровичем, награжденным за отличия в Прусской кампании 1806–1807 гг. орденом Св. Владимира IV степени и прусским орденом «За достоинство». Рассказывали, что с ним – любителем «заложить за воротник» – порой случались туманные истории: то он оказывается замешан в «скользкой» переписке с французским посланником, генералом Арманом де Коленкуром, и его высылают от греха подальше – в Вятку, то он встретит наступающие на Москву наполеоновские войска с развевающимся французским флагом и офицерским банкетом. Правда, позднее он смог принять участие в Отечественной войне 1812 г., потерял в боях ногу, получил чин подполковника и орден Св. Георгия III класса. После войны он построил на свои деньги приходскую церковь, превратился в трезвенника, проводя большую часть оставшейся жизни в богослужении. Кутузов не жаловал этого своего зятя. Четвертая дочь – Екатерина – вышла замуж за князя Николая Даниловича Кудашева, который тоже не был симпатичен своему знаменитому тестю, хотя и прошел с ним через всю Отечественную войну 1812 г. и скончался вскорости за Михаилом Илларионовичем, получив смертельное ранение в «битве народов» под Лейпцигом. Так как Кутузов не оставил потомства по мужской линии, фамилия Голенищева-Кутузова в 1859 г. высочайшим указом была передана его внуку генерал-майору П. М. Толстому, происходившему по женской линии дочерей Кутузова. С годами, по вполне понятным причинам, супруге Михаила Илларионовича пришлось отказаться от «удовольствий» походной семейной жизни. И именно к этому периоду относятся периодически всплывающие в печати сведения об особых интимных пристрастиях Михаила Илларионовича, преимущественно на склоне лет, в частности, о 14-летней замужней красавице валашке Гулиани (Гуниани) в ходе войны с турками в 1811–1812 гг., которую он потом возил с собой и во время Отечественной войны 1812 г. Для военачальников Екатерининской эпохи это было нормальным явлением, тем более для «выходцев» из галантного XVIII в., когда «красивой смертью» (бель мор) считалась смерть… в будуаре на любовном ложе с двумя-тремя прелестницами. Недаром, когда эта история дошла до ушей старого генерала от инфантерии Богдана Федоровича Кнорринга (1746–1825), то он отреагировал с большим пониманием: «Подумаешь, беда; Румянцев возил их четыре». Так бывает, даже с такими выдающимися полководцами, какими, несомненно, были Румянцев с Кутузовым…

Глава 6

Снова в строю, опять в бою и новое… ранение в голову!

Война с турками выявила острую необходимость уделить серьезное внимание егерской пехоте, действовавшей в рассыпном строю, а не только в каре или колонне. Егерями называлась легкая пехота из отличных стрелков, прошедших специальную подготовку на ведение прицельного огня из любых ситуаций. Для удобства именно их вооружали более легкими ружьями, чем гренадерскую пехоту, а также экипировали в более легкую и удобную форму одежды и амуницию. В егеря отбирали самых проворных и выносливых солдат, умевших ловко и быстро преодолевать препятствия, маскироваться и скрытно занимать боевые позиции в лесу, в горах, в поле, летом и зимой. Все перестроения они должны были совершать максимально быстро – бегом! Точная одиночная стрельба – их главное «оружие» в бою с врагом – позволяла им считаться самой эффективной пехотой той поры. С этой целью было принято решение создать так называемый Бугский егерский корпус из шести батальонов общей численностью до 4016 бойцов. Формирование его всесильный екатерининский фаворит Григорий Александрович Потемкин (1739–1791) поручает в 1786 г. генерал-майору Кутузову, побывавшему в Европе у короля-полководца Фридриха II – пионера в заведении егерских команд при пехотных полках и познакомившемуся c ними на маневрах. Очень скоро Михаил Илларионович оправдал доверие светлейшего князя Таврического и сделал из корпуса образцовое ударное соединение, чьи бойцы отменно владели стрельбой даже из пистолета, чья прицельная дальность была небольшой, но порой спасала солдату жизнь в перипетиях ближнего боя. Кутузов лично присутствовал на учебных стрельбах, и успехи его егерей в огневой подготовке очень быстро опровергли устоявшееся мнение, что якобы «…российского солдата стрелять цельно выучить не можно». Подробности обучения егерей Михаил Илларионович подробно изложил в своем ставшем со временем очень популярном «Примечании о пехотной службе вообще и о егерской особенно». Можно по-разному (порой предвзято) относиться к этому эпистолярному труду Кутузова, но так или иначе в нем он изложил все, что было проверено им на практике, а она у него была весьма богатая, с поправкой на «увиденное-подмеченное» в лучшей армии Западной Европы той поры, по крайней мере, так тогда считали многие ее европейские противники.

На последовавших в Малороссии на поле Полтавской баталии грандиозных маневрах под началом генерал-аншефа Юрия Владимировича Долгорукова в присутствии самой императрицы-«матушки» (в финале ее знаменитого путешествия по южным губерниям Российской империи, вернее, уже на обратном пути) кутузовские егеря показали отличную выучку. Рассказывали, что сама государыня, стоя со своей свитой и августейшими гостями (в частности, австрийским императором Иосифом II) на кургане, прозванном в народе «Шведской могилой», обратила внимание на «детище» генерал-майора Кутузова: «Благодарю вас, господин генерал. Отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов». За успешное руководство Бугским егерским корпусом, несшим охрану границы по р. Буг, Михаила Илларионовича в 1787 г. награждают орденом Св. Владимира 2-й ст. Вручая «Кутузу» орден, Екатерина сочла нужным отчитать его за то, что он прискакал на церемонию на горячем скакуне: «Вы должны беречь себя. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда не прощу, если услышу, что вы не выполняете моего приказания». И надо же такому случиться, что заботливая императрица-«матушка»… «накаркала» очередную беду на своего любимца!

…Кстати, орден Св. Владимира был учрежден в 1782 г. и давался как военным, так и гражданским лицам. Имел четыре степени: если ор. 4-й ст. мог получить любой офицер, то 3-й ст. – уже не ниже полковника, 2-й ст. – только генералы, а 1-й – лишь генерал-лейтенанты и выше. В числе награжденных заветным Владимиром 1-й ст. значатся такие знаменитости, как племянник Суворова Андр. И. Горчаков и полулегендарный командир кавалергардов генерал от кавалерии Андр. Сем. Кологривов (1775–1825)…

С началом очередной 2-й Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. (или «2-й Екатерининской войны») Кутузов уже в составе Екатеринославской армии Г. А. Потемкина, и 18 августа 1788 г. под крепостью Очаков во время отражения вылазки неприятеля его опять тяжело ранили в голову, почти так же, как и в первый раз под Алуштой в 1774 году!

…Между прочим, на той войне, оказавшись под Очаковом, Михаил Илларионович Кутузов свел знакомства со многими знаменитостями и «сильными мира сего»: бельгийским принцем Карлом де Линем, принцем Нассау-Зигеном, мальтийским флотоводцем Джулиано де Ломбардом, греческим капером Панаиотом Алексиано, американским корсаром-шотландцем Полем Джонсом, испанским кондотьером Иосифом де Рибасом, ганноверско-брауншвейгским бароном Левином-Августом-Теофилом Беннигсеном, П. А. фон дер Паленом, а также будущими соратниками по Наполеоновским войнам – П. И. Багратионом, М. Б. Барклаем де Толли, Н. Н. Раевским, не говоря уже о тех, кого он знал давно – Репнина, Каменского, Суворова, братьев Салтыковых, Долгорукова, Мусина-Пушкина и др. «екатерининских орлов и орлят»…

Находившийся в русской армии принц де Линь подозвал Кутузова к ретраншементу в момент турецкой атаки для оценки ситуации через амбразуру. Именно через нее вражеская пуля прошла навылет из щеки в затылок русского генерала! Михаил Илларионович только что и успел воскликнуть, схватившись руками за раненную голову: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту?» Он еще пытался руководить боем, но вскоре его замертво вынесли в тыл. «Виновник» трагедии принц де Линь пишет австрийскому императору: «…Вчера опять прострелили голову Кутузову. Я полагаю, что сегодня или завтра он скончается».

В то же время не исключается, что на самом деле пуля поразила Кутузова, когда он уже мог выйти из ретраншемента. Так или иначе, но ранение было ужасным. Ведь по другой версии, пуля прошла «из виска в висок (!) позади обоих глаз» (?!). Новейшие исследования специалистов Военно-медицинской академии и Военно-медицинского музея подтвердили, что у Кутузова было два касательных открытых непроникающих черепно-мозговых ранения, но без нарушения целостности твердой мозговой оболочки. Более того, специалисты утверждают: если бы пуля отклонилась хотя бы на миллиметр, то Кутузов был бы либо мертв, либо слабоумен, либо слеп. К тому же ему еще повезло, что пуля прошла навылет, т. е. еще обладала большой начальной скоростью, поскольку была пущена с близкого расстояния: если бы она застряла в ране, то песенка нашего героя была бы спета. Изящно «констатировал» второе ранение в голову Кутузова Г. Р. Державин: «смерть дважды сквозь главу его промчалась».

…Между прочим, рассказывали, что оперировавший Кутузова знаменитый военный хирург Массо якобы бросил пророческие слова, что-то типа: «Видно, судьба готовит Кутузова к чему-то великому, если он остался жив после двух таких тяжелых ранений в голову, по всем правилам медицины – смертельных!» И действительно, до главного дела в жизни Кутузова – изгнания Наполеона из России в 1812 г. – еще почти четверть века! Вот только головные боли из-за повышенного внутричерепного давления будут его преследовать почти постоянно, да глаза будут сильно уставать. Но никакой черной повязки на правом глазу, как это ему приписывают в художественной литературе и «надевают» в кино, он никогда не носил! И последнее на эту трагическую тему: не исключено, что все же именно после этого второго ранения, когда правый глаз Кутузова «несколько скосило», он стал постепенно угасать и, наконец, именно этим глазом Михаил Илларионович начиная примерно с 1805 г. потерял способность полноценно видеть – он закрылся. Тогда же, кстати, его старшая сестра Анна Илларионовна Ушакова потеряла сына-капитана, изрубленного в куски. Пришлось нашему герою сообщать сестре о постигшем ее горе: не уберег он племянника – «на войне, как на войне»…

Узнав об очередном тяжелейшем ранении давно привечаемого ею генерала, императрица-«матушка» не единожды (11 сентября, 29 сентября, 18 ноября) справлялась в письмах к Григорию Потемкину о состоянии здоровья Михаила Илларионовича, наказывая держать ее в курсе ситуации: «Отпиши, каков Кутузов?» Проведать и поддержать тяжело раненного мужа приехала супруга Михаила Илларионовича Екатерина Ильинична. Хоть и ненадолго, но вся семья оказалась в сборе. За «косвенное участие» (были задействованы его егеря) во взятии Потемкиным по плану генерал-аншефа И. И. Меллер-Закомельского Очакова (штурм был краткий, но очень кровавый: русские потеряли более 2500 человек) получил он в награду орден Св. Анны, причем сразу высшей степени – 1-й!

…Кстати, орден Св. Анны – нерусский по своему происхождению – был учрежден в 1735 г. гольштейн-готторпским герцогом Карлом-Фридрихом в память незадолго до этого скончавшейся супруги, Анны Петровны, обожаемой дочери Петра Великого. С начала 1740-х гг., когда в Россию прибыл гольштейнский наследный принц Петр-Ульрих, будущий российский император Петр III, орден стали вручать и русским подданным. Но серьезно он вошел в оборот лишь в 1797 г., уже при Павле I, а в эпоху 1812 г. имел 3 степени. Низшая, 3-я ст., выдавалась только за военные заслуги, зато 2-я и 1-я – могли быть наградой и за гражданские дела. Причем Св. Анной 1-й ст., за исключением редчайших случаев, среди военных награждались исключительно генералы. Всего за войну 1812 г. «этой Анны» были удостоены 224 генерала и 1 полковник, вскоре ставший генерал-майором. Первым ее получил немолодой уже генерал-майор А. П. Мелиссино – шеф Лубенского гусарского полка – за жаркое дело под Яново в самом начале Отечественной войны 1812 г., героически погибший в сабельной рубке под Дрезденом в 1813 г. Любопытно, но ее получил и «серый кардинал»/«мозговой центр» маршала Нея, швейцарец барон Генрих Жомини, перешедший в пору неудач Наполеона в начале 1813 г. на сторону российского императора. Став у Александра I генерал-лейтенантом и генерал-адъютантом, много знавший о наполеоновской тактике и стратегии, Жомини за дальновидные советы при Кульме и Лейпциге оказался награжден низшим из достойных его генеральского чина орденом – первостепенной «Аннушкой»…

Несмотря на то что врачи считали рану смертельной, пуля не задела мозг и генерал-майор Кутузов за полгода (гораздо быстрее, чем после похожего ранения под Шумной!) выздоровел и даже сумел встать в строй 21 января 1789 г., приняв командование не только над Бугскими егерями, но и Екатеринославскими гренадерским и егерскими полками, Александрийским и Херсонским легкоконными, Ольвиопольским и Воронежским гусарскими полками. Михаил Илларионович возглавляет кавалерийский отряд («летучий корпус» казаков) под Аккерманом, Каушанами, Хаджибеем (Одессой) и Бендерами; ставит армейскую разведку «на широкую ногу»; полнота и достоверность информации о противнике, поставляемая Кутузовым Потемкину, удивляет командующего.

Глава 7

От Измаила до Мачина

11.12.1789 г. Михаил Илларионович Кутузов участвует в осаде и взятии одной из самых мощных крепостей того времени – «орду колеси» (армейской крепости) или Измаила. Поскольку все попытки генералов Н. В. Репнина и И. В. Гудовича взять Измаил провалились, пришлось Потемкину вызывать Суворова, который на военном совете как всегда был краток и однозначен: «Мне велено – взять Измаил и дана воля: отступать или не отступать, следовательно, отступать не приказано!» Представляя Суворову Кутузова, главнокомандующий Григорий Потемкин был весьма краток: «Будешь доволен и Кутузовым!»

…Кстати, именно Кутузов имел очень тщательно собранные подробные данные о типе инженерных укреплений Измаила и количестве войск, собранных за его стенами. Согласно его данным гарнизон Измаил был всего лишь 10–15 тыс. человек. Следовательно, не исключено, что, принимая решение о штурме, Суворов знал, что его войска на самом деле вдвое превышают силы турок, т. е. в Измаиле не было 35 тыс. турок, как это было впоследствии опубликовано в официальной реляции о взятии крепости…

И хотя «одеть» в камень все крепостные стены турки не успели, но Кутузову выпал один из самых хорошо защищенных участков крепостной стены – район Килийских ворот. Командовал он 6-й штурмовой колонной (3 батальона Бугского корпуса, 2 батальона Херсонского гренадерского полка и тысяча казаков).

…Кстати сказать, именно М. И. Кутузов обратил внимание А. В. Суворова на один весьма примечательный факт! Всем известен исторический анекдот: «Умен, умен, хитер, хитер; его и Рибас не обманет!» Так Александр Васильевич вроде бы охарактеризовал Михаила Илларионовича. Якобы все обстояло следующим образом! Вице-адмирал Осип (Иосиф) Михайлович де Рибас (Дерибас) (1749–1800), в честь которого потом главную улицу Одессы назвали Дерибасовской – очень хитрая личность, – догадываясь, какая слава достанется тому, кто возьмет такую твердыню, как Измаил, решил взять город без… Суворова?! Для этого он якобы упросил Суворова дать ему столько войск, чтобы можно было самостоятельно взять Измаил с воды, т. е. с моря, до того как это успеет проделать Суворов с суши. Суворов, занятый корректировкой общего плана, якобы не вник в тот момент в суть просьбы де Рибаса и лишь потом послал план с указанием численности всех колонн, приготовленных к штурму цитадели, Кутузову. Именно Михаил Илларионович обратил внимание Александра Васильевича на то, что с такими силами, которые де Рибасу обещал выделить Суворов, хитроумный заморский моряк готовится перехватить у командующего громкую славу победителя Измаила. Суворов поверил предостережению и проверил все сам. Выяснилось, что де Рибас был слишком «себе на уме»! Пришлось тому высадить все выделенные ему сухопутные войска и ограничиться тем, что пожелал выделить ему командующий. Доподлинно не ясно, что это: быль или все же небыль?! Но, так или иначе, когда в компании Суворова среди военных зашел разговор на тему, кто из его генералов всех умнее и искуснее, и все заговорили о Кутузове, то Суворов компетентно добавил: «Так, он умен! Очень умен!.. (и вполголоса) его и сам Рибас не обманет». Впрочем, эта оценка Суворовым Кутузова вовсе не означает, что Суворов не воспринимал Михаила Илларионовича своим… соперником в борьбе за славу первого полководца своего времени. Александр Васильевич никогда не допускал, чтобы кто-нибудь при его жизни мог поравняться с ним в делах славы. «A la guerre comme á la guerre», или слава, добытая на войне, не делится пополам…

Кутузовские гренадеры и егеря ворвались было (дважды?) на крепостной вал, и турки (дважды?) сбрасывали их вниз в ров. Кутузов даже извещает Суворова о невозможности идти дальше: уже выбиты почти все офицеры, шедшие впереди штурмующих. Рассказывали, что в ответ он получает неожиданный приказ: «Скажите Кутузову, что я назначаю его комендантом Измаила и уже послал в Петербург известие о покорении крепости!» Намек понят, и Кутузов лично хватает знамя и бросается впереди своих остановившихся было солдат на измаильскую твердыню…

…Между прочим, по некоторым данным, именно при осаде Измаила Михаила Илларионовича Кутузова настигло тяжелое известие: очевидно, заразившись от сестер, на первом году жизни умер от оспы его единственный сын – маленький Николаша…

Несмотря на большие потери, кутузовцы сумели проникнуть в крепость.

В кровавом штурме Измаила обе стороны явили чудеса храбрости и героизма. «Не было крепче крепости, ни отчаяннее обороны…» – признался потом Суворов, многозначительно добавив, что на такой штурм можно отважиться только один раз в жизни.

…Кстати, по потерям с обеих сторон это сражение, возможно, уступает в истории войн XVIII в., пожалуй, только бойне под Мальплаке в 1709 г. – от 34 до 44 тыс. убитых и раненых. По донесению Суворова в Петербург, из 35-тысячного турецкого гарнизона 26 тыс. пали в бою, остальные попали в плен. Не исключено, что это сильное преувеличение. Недаром ведь ходили слухи, что при составлении победной реляции на вопрос штабного офицера Суворову, какой цифрой указать в донесении турецкие потери, тот прямо ответил: «Пиши более! Чего их, супостатов, жалеть!» Суворов вообще не сочинял небывальщин в донесениях о потерях врага, но из тех цифр, которые ему сообщали, выбирал наиболее… выгодную. Очень может быть, что это было сделано для оправдания своих собственных больших потерь. Тем более что произведенный Суворовым за проявленное мужество и воинское искусство из генерал-майоров в генерал-поручики и назначенный им комендантом Измаила Кутузов, чьи войска выказали замечательную стойкость при штурме, был глубоко расстроен: «Кого в лагере ни спрошу, либо умер, либо умирает… Живых офицеров почти не осталось». В частности, погиб юный полковник Александр Раевский – брат будущего легендарного генерала времен Наполеоновских войн Николая Николаевича Раевского. А вот один из его родственников – племянник его супруги Екатерины Ильиничны – подпоручик Александр Толстой остался жив и тоже прославился в эпоху войн России с Наполеоном, но уже под фамилией Остерман-Толстой. Отнюдь не исключено, что не только турки, но и русская армия умылась кровью, потеряв убитыми и ранеными от 6 до 10 тыс. человек (а не 1815–1880 убитыми и 2400–2703 ранеными, как это было отражено в официальной реляции). Причем из 650 офицеров выбыло из строя две трети! По жесткому приказу Суворова, увлекая солдат вперед – на казавшиеся тем неприступными стены турецкой твердыни, – они шли впереди штурмовых колонн. Впрочем, вопрос о своих и чужих потерях всегда остается спорным, во все времена и у всех народов. Свои обычно преуменьшаются, а чужие – всегда преувеличиваются…

Довольный Суворов подтверждает назначение Кутузова со следующими словами: «Кутузов знает Суворова, а Суворов знает Кутузова. Если бы не взяли Измаил, Суворов умер бы под его стенами, и Кутузов тоже». А в Петербург ушло «рифмованное» донесение Суворова императрице об отличии ее генерала-любимца: «Он шел у меня на левом крыле, но был моей правой рукой». Для очень скупого на похвалу высшим офицерам Александра Васильевича это была очень высокая оценка. Императрица-«матушка» все правильно поняла и 25.03.1791 г. подтвердила производство Кутузова в генерал-поручики, наградив орденом Св. Георгия III кл.

…Кстати, именно Кутузов отстоял взятую Суворовым дорогой ценой крепость Измаил, отразив внезапный штурм турок в июне 1791 г. и тем самым подтвердив свою славу военачальника суворовской школы…

Самолично возглавляя вверенные ему войска, 4.06.1791 г. внезапным ударом Кутузов опрокидывает 23-тысячный турецкий авангард Ахмед-Решид-паши (15 тыс. турок и 8 тыс. татар) у Бабадаги. За это «знатное дело» его награждают орденом Св. Александра Невского.

…Кстати, орден Св. Александра Невского был задуман Петром I исключительно как боевая награда, но затем с легкой руки его супруги – императрицы Екатерины I – стал выдаваться и за военные, и за гражданские заслуги. Правда, в 1812 г. на него мог претендовать только военный, причем не ниже генерал-лейтенанта. Всего за период с 1812 по 1814 г. его получили 48 военных, в том числе такие выдающиеся личности, как Дохтуров, Милорадович, Остерман-Толстой, Раевский, Барклай, Коновницын, Ермолов и др…

Затем наряду с генерал-поручиками князьями С. С. Голицыным и Г. С. Волконским (1742–1824) Михаил Илларионович с блеском проявляет свой полководческий талант в важнейшей битве той войны под Мачином. Тогда 30 тысяч русских с 78 орудиями под началом князя Н. В. Репнина, сменившего Г. А. Потемкина на посту главнокомандующего российскими войсками в войне с Турцией, встретились с 80 тыс. турок во главе с визирем Юсуф-пашой. Так получилось, что именно это сражение стало красивым финалом «2-й Екатерининской войны»!

Глава 8

«Такова воля императрицы!»

Военная деятельность князя Николая Васильевича Репнина (1734–1801), выдающегося русского дипломата, долгое время незаслуженно была в тени его более ярких современников: близкого к царской династии знаменитого Румянцева и гениального Суворова. Спору нет, по широте и глубине военных дарований он, безусловно, уступал им, но его заслуги перед Отечеством требуют широкой огласки.

Николай Репнин происходил из очень знатного рода и был потомственным военным. Его дед, Аникита Васильевич, был генерал-фельдмаршалом, отец, Василий Аникитович – генерал-фельдцехмейстером. С 11 лет Николай был записан в солдаты. Карьера его стремительна: в неполных 15 лет юный князь уже в действующей армии; в Семилетнюю войну (1756–1763) за отличие под Гросс-Егерсдорфом, Кюстрином и Берлином он получает чин генерал-майора.

Вскоре после дворцового переворота 1762 г. в пользу Екатерины Репнин направляется послом в Пруссию. При дворе знаменитого прусского короля-полководца Фридриха II, не без оснований считавшегося первым полководцем своего времени, Репнин узнает много для себя полезного и навсегда остается почитателем великого прусского короля. Долгое пребывание в Германии идет ему на пользу: блестяще образованный Репнин завязывает нужные знакомства и общается с европейскими вельможами на равных.

Затем его переводят на дипломатическую работу в Польшу. Посаженный Екатериной на польский трон Станислав Понятовский становится безвольной куклой в его руках. Рассказывали, что дело доходило до того, что без князя Репнина в Варшавском театре не начинали спектакль даже в том случае, если король уже приехал.

…Кстати сказать, блистательный красавец Репнин пользовался бешеным успехом у женщин. По слухам, первая польская красавица графиня Изабелла Чарторыжская (Чарторыйская) даже родила от него сына Адама…

Репнин отличился в 1-ю Русско-турецкую войну в ходе сражений при Рябой Могиле и Ларге и получил орден Св. Георгия II кл. – редкая, между прочим, по тем временам награда. Затем без боя ему удалось взять две важные турецкие крепости Измаил (кстати, эту крепость русские брали не единожды) и Килию. Более того, именно ему Г. А. Потемкин приказал прикрыть отступление Суворова после его неудачного «шармицеля» под Очаковом. (Впрочем, не все историки согласны с такой трактовкой жаркого дела под Очаковом с участием Александра Васильевича.) И Репнин не подкачал, продемонстрировав редкое умение в критический (и в то же время нужный) момент первым оказываться в нужном месте. В результате его, привезшего в Петербург текст мирного Кючук-Кайнарджийского мира с турками, Екатерина произвела в генерал-аншефы и сделала подполковником лейб-гвардии Измайловского полка (полковником была она сама!).

…Кстати, рассказывали, что завидовавший его военным успехам князь Григорий Потемкин якобы не дал Репнину в 1789 г. во время 2-й Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. снова взять крепость Измаил – эта честь выпала в 1790 г. Суворову. На самом деле дело обстояло несколько иначе. Пока стремительный Суворов громил турок под Рымником, по-прусски методичный Репнин разбил во встречном бою под Сальче авангард Газы Хасана. Турки стали быстро откатываться к Измаилу. Потемкин приказал «сесть неприятелю на плечи» и постараться взять Измаил… с ходу! В нем укрывались лишь деморализованные после неудачи при Сальче немногочисленные силы турок. Сама крепость тогда не отличалась сильными фортификационными сооружениями, как это случилось уже год спустя, когда ее пришлось брать штурмом Суворову. Сил у Репнина было примерно столько же, как у Александра Васильевича в 1790 г. Князь Репнин, безусловно, талантливый военачальник (он был хорош под Ларгой и Кагулом), поклонялся Фридриху II Великому, но, не обладая гением последнего, не умел рисковать. «Методично потоптавшись» под стенами Измаила и ограничившись одной лишь бомбардировкой, он предпочел благоразумно отступить. Не исключено, что падение тогда Измаила, наряду с недавней блестящей победой при Рымнике, могло привести к скорейшему победоносному финалу 2-й Русско-турецкой войны. Но не случилось! Репнин – человек сколь амбициозный, столь и умный – прекрасно ориентировался в придворных «раскладах», где следовало действовать по принципу: «поспешай – не спеша!» К тому же именно он по чинам был первым после Потемкина командиром в Екатеринославской армии и на случай отъезда, болезни и тем более непредвиденного происшествия должен был заменить светлейшего князя…

И все же, время триумфа Репнина-полководца в той войне еще наступит: именно он руководил штурмом Очакова. Кроме того, именно он сумел убедить Потемкина, отъезжавшего в Петербург и собиравшегося оставить общее командование армией на Суворова, не совершать ошибки. «Оставляете Суворова: поведет армию в Царьград или сгубит! Вы увидите», – наставлял он светлейшего князя. Тот послушался и предпочел более осторожного князя Николая Васильевича Репнина! Князь был человек не промах и использовал свой шанс на все 100 %. Своими смелыми действиями Николай Васильевич победоносно завершил войну, разгромив 28 июня 1791 г. при своих минимальных потерях намного превосходивших его численно турок у Мачина.

Решающую роль в том 6-часовом сражении сыграли 12 батальонов пехоты и 11 эскадронов конницы при 24 орудиях под командованием Кутузова. Совершив 25-километровый марш по труднопроходимой болотистой местности, они заняли высоты на левом фланге армии Репнина. Искусно маневрируя, Кутузов отражал бешеные атаки сильно превосходившей турецкой конницы и пехоты, а затем, дождавшись, когда его собственная кавалерия сумела выйти в тыл врагу, и сам перешел в контрнаступление, поражая неприятеля картечью и штыками. Одну за другой его солдаты занимали высоты, и, когда достигли той, которая господствует над Мачинской долиной, неприятель обратился в бегство, преследуемый русской легкой кавалерией. Против 141 убитого русского турецкий урон был более чем серьезным: 4 тысячи (?!) человек. Главнокомандующий русскими войсками генерал-аншеф князь Н. В. Репнин в донесении царице высоко оценил действия Кутузова: «Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу…» Впрочем, отношение самого Михаила Илларионовича к Николаю Васильевичу, скорее всего, было весьма неоднозначным: довольно сдержанным. Он не только знал о причастности Репнина к партии наследника престола цесаревича Павла Петровича и ее заговору, вовремя раскрытому Екатериной II в 1786 г., а также и к берлинским масонам, определявшим политику прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Недаром же именно Кутузову пришлось потом исправлять «некоторые ошибки» Репнина на важнейших дипломатических переговорах в Константинополе 1793 г. и в Берлине в 1797 г., «невольно или сознательно» допущенные опытнейшим и искуснейшим переговорщиком Николаем Васильевичем! Так порой бывает, когда люди стремятся «усидеть сразу на двух стульях»…

…Между прочим, фельдмаршальского жезла – вполне заслуженной награды после столь блестящей победы – генерал-аншеф Репнин от императрицы Екатерины так и не дождался. (Добрая и справедливая «матушка-императрица» ограничилась престижнейшим орденом Св. Георгия I кл.; его, кстати, получали очень немногие!) В последние годы Екатерина не очень-то жаловала князя Николая за его близость к берлинским масонам и влияние на ее нелюбимого сына Павла. Вполне возможно, что она посчитала, что неблагонадежный полководец не может быть фельдмаршалом Российской империи. Более того, в отсутствие Григория Потемкина Репнин попытался заработать славу главного миротворца и, опираясь на свою недавнюю блестящую победу под Мачином, на переговорах с турецкой стороной опростоволосился. Не зная намерений императрицы, он «дал повод туркам во всяком пункте чего-нибудь для себя требовать». Такой промах столь искушенному дипломату, каким принято считать Николая Васильевича, на самом верху не простили. В общем, все сложилось не так, как хотелось бы нашему герою. Вожделенный жезл вручил ему в 1796 г. сын Екатерины II, Павел, к которому он всегда был близок…

Излишне болезненно ревнивый до славы Александр Васильевич относился к Николаю Васильевичу очень неприязненно. Впрочем, так он относился ко всем, кто, не имея суворовских военных заслуг, стоял выше его на служебной лестнице. Ярким примером тому служит «Записка А. В. Суворова о службе» (1790 г.), где он перечислил «для памяти» имена всех военачальников, обошедших его по службе, и указал против каждой фамилии свои претензии и неудовольствия к «совместникам». «На вершине нет места для двоих!» – любил повторять аксиому полководцев всех времен и народов «нечаянно пригретый славой» победителя самого Бонапарта сэр Артур Уэлсли, более известный как герцог Веллингтон. Особых личных обид между ними не было – умный Репнин всегда вел себя по отношению в порывистому Суворову очень тактично: «Александр Васильевич – единственный из нас, кто не соблюдает стратегии и тактики, но побеждает исправно», – дипломатично повторял он. Правда, по другой версии, его характеристика полководческого стиля Суворова все же была более ехидной: «натурализм» (примитивизм)! А все победы Суворова он приписывал сугубо слепому везению. В то же время Суворов бесился из-за зависти к менее талантливому в военном деле, но более удачливому по службе «собрату по оружию». Одно упоминание имени Репнина, которого он за гнусавый тембр голоса ехидно прозвал «гугнивым фаготом», раздражало Суворова. Александр Васильевич даже оставил «Записку о Н. В. Репнине» (1792 г.), которую он сам назвал «экстрактом» всех обид и персональных оскорблений, нанесенных ему давним соперником. Репнин в рукописях Суворова предстает сущим злодеем: «Стравил меня со всеми и страшнее». Даже когда ему передавали, что Репнин хвалил его, то Александр Васильевич выражался не совсем прилично. «Как жабе далеко до быка, так Мачину до Рымника!» – горячился Александр Васильевич. Более того, узнав, что победа при Мачине была добыта при помощи его суворовских войск, блеснувших под Фокшанами, Рымником и Измаилом, Суворов и вовсе не сдержался: «… Лучше вовсе не было бы Мачина!» Спору нет, Мачин не шел ни в какое сравнение с Рымником, но все же был не хуже Фокшан. Впрочем, так бывает даже с такими великими полководцами, как «русский Марс»: полководческая слава во все времена была самой ревнивой из страстей, так как она – замешенная на море крови – не делится на двоих!

В конце жизни их противостояние достигнет апогея: в 1794 г. в ходе подавления Всепольского восстания Т. Костюшко Суворов перестанет обращать внимание на приказы главнокомандующего Репнина, которому придется горько признаться вслух: «Я уже не знаю, сам ли я командую или отдан под команду!»

…Кстати сказать, когда уходили одни суворовские недруги, то их место занимали другие – неуемная саркастичность и «шоуменство» Александра Васильевича брали свое. Так, с Григория Александровича Потемкина он переключился на… Николая Васильевича Репнина. Причем неприязнь была его столь велика, что Суворов сам признавал, что не может ручаться за дружбу с ним даже в раю. Когда после блистательной Польской кампании Александр Васильевич уже в чине фельдмаршала возвращался в Россию, то он отклонил посещение своего непосредственного начальника на тот момент Н. В. Репнина. Раздосадованный Николай Васильевич передал Александру Васильевичу: «Доложите… графу Александру Васильевичу, что я старик двое суток не раздевался, вот как видите, во ожидании иметь честь его встретить с моим рапортом». (Теперь Суворов, как фельдмаршал, был выше Репнина – генерал-аншефа!) Когда Суворову доложили об этой фразе, он долго размышлял, не возвратиться ли ему назад, но, поразмышляв, решил продолжить путь, сказав: «Князь Репнин упражнялся больше в дипломатических изворотах; солдатского – мало». Несмотря на всю свою неприязнь к Репнину, Александр Васильевич все же не стал унижать убеленного сединами генерала, начавшего служить после него, но обошедшего его в чинах, и всю жизнь бывший «старшим» Суворов отказал себе в удовольствии принять от него рапорт как старший от младшего. Но когда на престол взошел (вернее, взбежал) Павел Петрович Романов (Гольштейн-Готторп), Репнин, сделавшийся ближайшим сотрудником нового императора, не отказал себе в удовольствии навредить фельдмаршалу, отчасти посодействовав его ссылке в Кончанское…

Остаток жизни князь Репнин – всю жизнь верой и правдой служивший Отечеству и всегда заканчивавший свою речь как перед воинами, так и перед дипломатами одной и той же фразой: «Такова воля императрицы!» – тихо проживал в своем подмосковном поместье Воронцово, где скончался от апоплексического удара. Поскольку его единственный сын умер в раннем детстве, то на Николае Васильевиче древний род князей Репниных по мужской линии пресекся. Памятуя о заслугах Репниных перед троном и Отечеством, император Александр I в виде исключения специальным указом разрешил внуку Николая Васильевича взять фамилию Репнина-Волконского…

Глава 9

И в новых амплуа «Ларивоныч» оказался не промах!

По окончании войны с турками 18.03.1792 г. Екатерина награждает своего любимца очередным «Егорием», на этот раз – II кл. Это уже была боевая награда полководческого уровня! Кутузов уже популярен в войсках! У него теперь немало высоких наград, полученных за отличие на поле боя (ордена Св. Анны 1-й ст., Св. Владимира 2-й ст. и Св. Александра Невского и даже три престижнейших Георгия II, III и IV кл.). О нем много говорят в обеих российских столицах. И наконец, он на хорошем счету у самой «матушки»-государыни Екатерины II.

В 1792 г. под началом генерал-аншефа М. В. Каховского, возглавлявшего Украинскую армию, командуя 23,5-тысячным корпусом (20 батальонов пехоты, 30 эскадронов кавалерии и 6 казачьих полков), он снова, как почти четверть века назад, усмиряет бунташных поляков. И теперь уже М. В. Каховский вторит реляции Репнина на действия Кутузова под Мачином: «Сей генерал, находясь в команде моей… исполнял всегда порученное ему с таким усердием и ревностью, как долг того требует». В результате за отличное проведение кампании Кутузову жалуют имение Горошки в Волынской губернии (свыше 2,5 тыс. душ мужского пола) и назначают генерал-губернатором Казани и Вятки – должность явно «хлебная». Теперь супруга Кутузова могла спокойно воспитывать своих пятерых дочерей, а не экономить на них в условиях дорогого Санкт-Петербурга. Тем более что еще чуть-чуть – и они станут девицами на выданье – без хорошего приданого на выгодную партию рассчитывать было трудно во все времена. Тем самым напряженность в семейных отношениях Михаила Илларионовича и Екатерины Ильиничны спала, по крайней мере, на время. На самом деле женщина (тем более женщина-мать) во все времена остается… женщиной со всеми «вытекающими» из этого «плюсами и минусами». Жена Кутузова не была исключением из этого «правила всех времен и народов»: любила деньги, тем более большие деньги.

…Кстати сказать, примечательный факт: одинаково высоко оценивали выдающиеся способности генерала Михаила Илларионовича Кутузова такие знаменитые полководцы, но такие совершенно разные и порой совсем не ладившие между собой люди, как Долгоруков, Потемкин, Репнин, Суворов и М. В. Каховский. Так бывает, когда мера таланта такова, что не заметить ее нельзя никак…

Только после того, как все войны заканчиваются, для Кутузова наступает период придворной службы полководца: в июне 1793 г. он был послан в Константинополь для переговоров с турками о мире. Дело в том, что два его предшественника – Н. В. Репнин и генерал-поручик А. Н. Самойлов не оправдали надежд императрицы. Очевидно, государыня своим женским чутьем угадала-разглядела в 46/48-летнем генерал-поручике Кутузове не только мужчину-воина (кавалера стольких престижных орденов, чудом выжившего после двух тяжелейших ранений в голову!), но и образованность, и сдержанность, и находчивость – все то, что может пригодиться, когда «прекратили говорить пушки» и настало время начинать диалог. В то же время ему следовало под прикрытием дипломатической деятельности провести глубокую… военную разведку на тему «Готова ли Турция снова воевать с Россией?!». Никто не ожидал, что боевой генерал справится с… дипломатическими тонкостями и прочими «секретными задачами». Так, граф В. П. Кочубей писал русскому посланнику в Лондоне графу С. В. Воронцову (отцу знаменитого в будущем генерала времен Наполеоновских войн и наместника царя на Кавказе М. С. Воронцова): «…Никто не ожидал подобного выбора, поскольку хотя человек он умный и храбрый генерал, но однако никогда его не видели использованным в делах политических». Но широкий кругозор, тонкий ум, редкий такт, изысканная любезность, особое умение «из всякого свинства вырезать хороший кусок ветчины» и, конечно, хитроумие «в 32-й степени» позволили Кутузову не подвести свою государыню-«матушку»: он с блеском выходит из непростых ситуаций, умело играя на противоречиях среди окружения султана, порой пуская в ход различные подарки (золотые и серебряные вещи, драгоценные камни – бриллиантовый эгрет для матери султана и многое другое, на что бывают так падки дипломаты и… «дипломатки» всех времен и народов), добивается исключительно выгодных условий для России, разрушая все происки многочисленных недругов Российской империи – от Франции (в лице маркиза де Сент-Круа) до Англии (в лице лорда Энсли) и Швеции. Именно ему пришлось расстраивать планы Парижа по созданию «пятерного союза»: Франции, Турции, Швеции, Дании и Польши против России. Кутузову принадлежит ключевая фраза в характеристике внешнеполитического курса Франции XVIII в.: «…Кажется, Оттоманская империя предназначена только служить флюгером Франции». Более того, ему удалось через графа М. Г. Шуазеля-Гофье завербовать француза Кроуфера, инженера на турецкой службе, который передал ему чертежи пограничных турецких крепостей, из которых следовало, что их укрепления весьма далеки от завершения. Сам полководец-«дипломат» очень емко и доходчиво обрисовал суть того, что ему приходилось проделывать на благо Отчизны на новом поприще: «Дипломатическая карьера сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели ее делать как надобно».

…Между прочим, ходили анекдотические слухи, что ради достижения искомого результата Кутузов даже рисковал жизнью, грубо нарушая вековые устои Востока. Он тайно посещал «святая святых» (!) – султанский гарем – для переговоров с жившей там Валидэ – матерью султана, имевшей серьезное влияние на сына – Селима III! И «нечестивцу» все сошло с рук, его даже не отправили с ходу в «Семибашенный замок», куда отправляли за гораздо меньшие провинности. Впрочем, если это посещение и имело место, то «реакция» власть имущих отчасти объяснима: ведь в его обществе даже «престарелый 80-летний рейс-эфенди, которого никто не помнил улыбающимся, был весел и смеялся»! В общем, Михаил Илларионович Кутузов был человеком больших возможностей, и если раньше об этом догадывалась его государыня-«матушка», то теперь об этом знали в Оттоманской Порте и светских кругах Москвы и Санкт-Петербурга…

Удачная дипломатическая миссия боевого генерала показала, что его можно смело привлекать к решению различных государственных проблем и польза от этого будет весьма весомая. В карьере Кутузова происходит новый поворот: 15 сентября 1794 г. его – генерал-поручика – определяют Главным директором закрытого военно-учебного заведения для дворянских детей от 13 до 18 лет – Сухопутного кадетского корпуса в Петербурге (по меткому выражению самой государыни-«матушки», «рассадника воинских людей»). Там вели занятия профессора Академии наук! В этом был как «плюс», так и «минус»: ученики получали очень широкое образование (астрономия, архитектура, рисование, танцы и… бухгалтерский учет) и блистали в Европе, но в ущерб военным наукам. И тем не менее его выпускниками в разное время были такие видные фигуры, как П. А. Румянцев, М. В. Долгоруков, А. А. Прозоровский и многие другие, вплоть до А. В. Суворова, пополнявшего здесь свой интеллектуально-профессиональный багаж. В разное время его возглавляли такие выдающиеся фигуры российской политики, как Б. Х. Миних, В. А. Репнин, Б. Г. Юсупов, И. И. Шувалов и И. И. Бецкой – люди особые и, как правило, не только влиятельные, но и более чем обеспеченные! Назначение не было случайным: все прекрасно помнили, что Кутузов сам не только успешно окончил Артиллерийско-инженерную школу, но и продуктивно работал там преподавателем.

Пришло время «подтянуть дисциплину», разобраться с общей запущенностью состояния дел в этом элитном учебном заведении, готовившем будущих славных мужей – защитников Отечества и на поле боя, и на общественном поприще. И надо сразу сказать, что Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов снова полностью оправдал высокое доверие императрицы-«матушки». Уже на первой проверке Кутузов, окинув их грозным взглядом, сказал, как отрубил: «С вами обходились как с детьми, а я буду обходиться с вами как с солдатами!» Зная от своего родственника Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова – руководителя Морского кадетского корпуса – все нюансы бытия такого рода заведений, Михаил Илларионович не только провел на вверенном ему посту реорганизацию корпуса, установил строгий режим и усилил практическую направленность обучения, но часто сам читал лекции о тактике и военной истории – этим двум главным, по его мнению, дисциплинам, столь необходимым для воспитания будущих офицеров. В основу обучения он ввел те тактические приемы войны, что положительно сработали в известных ему сражениях XVIII в. и, кроме того, были понятны русскому человеку. Кутузов на деле доказал правильность своих убеждений, воспитав множество способных офицеров, будущих героев Отечественной войны 1812 г. и других войн Российской империи первой половины XIX в., например будущего генерала от инфантерии (полный пехотный генерал) графа К. Ф. Толя, своего, кстати, любимца. Это ему он сказал: «Послушай, брат, чины не уйдут, науки не пропадут. Останься и поучись еще». Толь остался и не прогадал, сделав затем головокружительную карьеру как один из самых образованных офицеров своего поколения.

Одновременно с 1795 по 1799 г. Кутузов командовал войсками и инспектировал в Финляндии на случай войны со Швецией, отношения с которой как были, так и остались прохладными. Кроме того, именно Михаилу Илларионовичу было поручено сопровождать во время «прогулки» по Финляндии внука Екатерины – Константина Павловича, манерами которого та была весьма недовольна: «…со всякой подлостью везде, даже по улицам, обращается с такой непристойной фамильярностью, что я того и смотрю, что его где ни есть прибьют к стыду и крайней неприятности…» Кутузову поручалось ненавязчиво, но твердо привести к повиновению внука Екатерины, отличавшегося экстравагантным поведением.

…Кстати говоря, Екатерина II никогда не забывала о материальной стороне вознаграждения своих «орлов». В дополнение к ранее пожалованному имению Горошки на Волыни с 2,5 тыс. крепостных душ она дарует ему в августе 1795 г. в потомственное владение земли польских шляхтичей на Волыни, участвовавших в восстании Т. Костюшко. Общее число его крепостных только мужского поля стало насчитывать 2667 человек. Уже было, что дать за дочерей в приданое. Супруга Михаила Илларионовича Екатерина Ильинична была в ту пору постоянно при муже или он – при ней (?), по крайней мере они часто бывают в гостях у императрицы-«матушки», которая всячески привечает супруга Екатерины Ильиничны – «мой генерал», «мой Кутузов». Супруге «моего генерала», прожившей немало лет в одиночестве, конечно, было очень по душе пребывание в свете, да еще в таком «антураже»…

А затем с государыней-«матушкой» случился удар, и в четверг 6 ноября 1796 г., она, промучившись 35 часов, умерла, так и не успев передать престол своему любимому внуку Александру. «Завещание» императрицы канцлер А. А. Безбородко предпочел «заиграть»: на престол взлетел «засидевшийся в наследниках» цесаревич Павел Петрович и «показал всем кузькину мать»!

Глава 10

И при новом государе наш «орел» по-прежнему «на коне»!

Казалось, при императоре Павле I облагодетельствованный его матушкой Кутузов будет не в фаворе (в силу ряда причин Павел не жаловал «екатерининских орлов»!), но все обернулось как нельзя лучше: наш ловкий царедворец Михаил Илларионович по-прежнему «на коне»! Кутузов очень тактично обходил стороной циркулировавшую в ту пору при дворе, да и в Европе очень деликатную тему – «Кто был отцом императора Павла I?». Тем более что его покойная матушка сделала ловкий «ход конем» и оставила этот вопрос открытым, а ведь женщина всегда знает, от кого у нее ребенок! Тема сомнительности происхождения очередного «Романова» (на самом деле – Гольштейн-Готторпа) была очень опасной, и умудренный опытом придворных сплетен Михаил Илларионович дальновидно ее сторонился и не прогадал. Он – один из немногих «орлов» государыни-«матушки», кого Павел не «послал к черту на кулички».

«Русский Нестор» – выдающийся, но уже престарелый фельдмаршал Петр Александрович Румянцев отказался прибыть в Санкт-Петербург под предлогом «Приехать нет сил. Ноги болят», получил в ответ «Нужны не ноги фельдмаршала, а он сам!», тяжело заболел и вскоре скончался. «Русский Марс» – сверхамбициозный и малопонятный современникам, гениальный и еще бодрый фельдмаршал Александр Васильевич Суворов и вовсе оказался выслан за «чудачества» под надзор в свое село Кончанское.

Тогда как наш герой становится генералом от инфантерии (4.01.1798 г.), награждается орденами Св. Андрея Первозванного и Иоанна Иерусалимского Большого Креста. Более того, за заслуги его супруга «перед Отечеством на поле брани» Екатерина Ильинична была удостоена дамского ордена Св. Екатерины, стала статс-дамой. Их дочери Прасковья и Анна были назначены фрейлинами. Вся семья часто бывает приглашена ко двору на обеды и ужины. Правда, проходили они обычно в тягостной атмосфере: «От курносого можно ожидать всего. Сегодня вознесет – завтра уничтожит», – шептались в свете.

…Кстати сказать, орден Св. Андрея Первозванного был учрежден Петром I в 1698 г. и выдавался как за боевые подвиги, так и за гражданские отличия. В армии на него мог претендовать лишь имевший чин не ниже полного генерала, т. е. генерал от инфантерии, кавалерии или артиллерии. За все время с 1812 по 1814 г. этот орден за военные заслуги выдавался лишь 7 раз. Первым его получил генерал от кавалерии А. П. Тормасов за Красное. Вторым – тоже генерал от кавалерии – П. Х. Витгенштейн за Лютцен. Третьим – генерал от инфантерии – М. Б. Барклай де Толли за Кенигсварт. Потом – генералы от кавалерии М. И. Платов и М. А. Милорадович (оба – за Лейпциг); генералы от инфантерии – А. Ф. Ланжерон (за Париж) и Ф. В. Остен-Сакен (за Ла-Ротьер)…

Прозорливый благоверный Екатерины Ильиничны Кутузовой быстро смекнул, что сейчас лучше служить подальше от столицы, чтобы как можно реже попадаться на глаза рыцарственному монарху «с повадками бенгальского тигра», и с радостью отправился 14 декабря 1798 г. на два месяца послом в Пруссии к молодому королю Фридриху-Вильгельму III, который в отличие от его великого предка Фридриха II на поле боя с русскими не сталкивался, поражений от них не терпел и мог «распетушиться». Там он снова показывает недюжинную дипломатическую изворотливость, работая над вопросом склонения Пруссии к союзу против Франции. Затребовавший его в Берлин граф Н. П. Панин настолько доволен деятельностью Кутузова, установившего контакты с влиятельным при дворе, служившим еще Фридриху II Великому, фельдмаршалом И. Г. Меллендорфом, что просил государя оставить Михаила Илларионовича для ведения окончательных переговоров с Пруссией, но Его Императорское Величество решил иначе. Кутузов был нужен ему на родине: обострились отношения с Швецией и царь весьма наглядно думал о войне с северным соседом. Война не случилась, и Михаил Илларионович снова показывает свои недюжинные дипломатические способности: ведет переговоры со шведским представителем, генералом, будущим фельдмаршалом (1808), графом Вильгельмом-Морицем Клингспором (1742–1820) и конфликт «рассасывается». И тут Михаил Илларионович выходит за рамки ему предписанного и корректирует царский план предполагаемых военных действий так рьяно, что получает от императора предписание: «исполнять то, что прежде предписано».

В то же время Кутузов внимательно следит за успехами в Италии «коллеги по ремеслу» А. В. Суворова, прозванного за стремительность и неутомимость битыми им французскими революционными генералами неистовым стариком Souwaroff. На самом деле «братьями по оружию» они все-таки никогда не были: повторимся еще раз – слишком своеобразен в вопросе о полководческой славе был «Русский Марс», да и Михаил Илларионович тоже здесь был не промах: скрытно недолюбливал соперников по службе! Кутузов исследует особенности тактики революционных французских армий, «расщелкавших» европейские армии, в основном австрийцев. Делает выводы, которые вскоре ему пригодятся. Мечтает проверить свои знания и расчеты на поле боя с плеядой французских генералов, вознесшихся на гребень славы. Осенью 1799 г. командовавший русской частью англо-русского экспедиционного корпуса в Голландии генерал от инфантерии Иван Иванович Герман (1744–1801) попал в плен, и на этом полководческая карьера этого саксонского наемника на русской службе закончилась.

…Кстати сказать, именно об Иване Ивановиче Германе в российской армии уже давно ходил анекдот. Как-то раз на маневрах А. В. Суворов рекомендовал офицеру действовать более решительно. Тот, весьма сожалея, ответил, что он не может распоряжаться в присутствии своего начальника. Тогда Александр Васильевич, бросив взгляд в сторону того самого командира и увидев там… генерала Германа, разъезжавшего на лошади, ехидно бросил: «Так ведь он уже давно убит!»…

Именно Кутузову надлежало принять командование попавшими там впросак русскими войсками и вывезти их обратно в Россию. Но вступить в должность он так и не успел ввиду общей неудачи англо-русского десанта брата английского короля Георга III, весьма посредственного полководца, старого герцога Фредерика Йоркского под Бергеном и Кастрикумом и разрыва Павлом I союза с Австрией и Англией против Франции. Все планы европейских монархов похода на республиканский Париж рухнули.

Потом он занимался доукомплектованием потрепанных полков из суворовской армии после ее тяжелых походов в Италию и Швейцарию, готовя их по приказу воинственного Павла к новым походам. С 19.12.1799 г. по 11.7.1801 г. Кутузов – генерал-губернатор Литвы. Он – один из главных кандидатов на пост главнокомандующего в случае начала крупномасштабных военных действий. Более того, 14 декабря 1800 г. его назначают командовать большой (75-тысячной) армией, формируемой в районе Владимира-Волынского. В то же время государь по-прежнему использует его дипломатический талант, в частности, именно ему поручают деликатную миссию встречи и сопровождения шведского короля Густава-Адольфа IV, приезжавшего в Санкт-Петербург инкогнито под именем графа Гага.

…Между прочим, в эти же годы Михаил Илларионович встречает в Петербурге и своего старого «брата по оружию» времен штурма Очакова и Измаила донского атамана генерала Матвея Ивановича Платова. Последний всегда умел держать нос по ветру, но в бытность государя Павла I по каким-то причинам (новый император порой бывал очень трудно предсказуем в своих кадровых решениях, иногда в них не просматривалось никакой логики с точки зрения государственного управления) «попал впросак» и, в конце концов, «загремел под фанфары» в Петропавловскую крепость. Там он очень сильно подорвал свое уже не слишком-то крепкое здоровье, потрепанное за долгие годы тяжелых походов, боев и сражений на рубежах Российской империи. Выйдя на свободу по милости Павла, Матвей Иванович, стараясь поскорее забыть темные сырые казематы Алексеевского равелина, где «сиделец», постоянно слыша над головой журчание невского «прибоя», ориентировавшись во времени суток лишь по разнице барабанной дроби утром и вечером, поселился в одной из лучших гостиниц Северной столицы – Демутовом трактире (Филиппа Демута). Именно здесь он – «немного пьянюга», так его величали прекрасно знавшие его главный недуг «коллеги по ремеслу» – мог усиленно поправлять расшатанное здоровье столь любимыми им «горчичной», «кизляркой» и прочими «забористыми препаратами» народного рецепта. Активным участникам эпохальных Русско-турецких войн было что вспомнить, о чем поговорить наедине. Они еще послужат Российской империи спустя много лет, когда на нее обрушится «гроза 1812 года»…

Отношение императора Павла I – человека весьма неоднозначного, чудаковатого и неуравновешенного – к Кутузову было неровное (мог и «пропесочить» за «превышение» полномочий, правда, по мелочам!), но, судя по всему вышеперечисленному, отнюдь не самое худшее по тем временам. Впрочем, наш герой умел ладить с сильными мира сего. Так, когда великий князь Павел Константинович был еще лишь цесаревичем – наследником престола его засидевшейся властолюбивой матушки, Михаил Илларионович позволял себе посещать «гатчинского отшельника»! А тогда многие предпочитали этого не делать и позднее за это «невнимание» к августейшей особе жестоко поплатились – Павел не прощал обид. Уже тогда о Кутузове ехидно поговаривали: «Кутузов всем богам молится…» По правде говоря, «благосклонностью монарха» он действительно пользовался, но и отрабатывал ее, в основном на дипломатической ниве, по полной программе.

…Кстати сказать, случалось Михаилу Илларионовичу давать императору Павлу – большому гатчинскому знатоку «прусского фрунта» – уроки полководческого искусства! В апреле 1800 г. на гатчинских маневрах он показал, что он не только «беспринципный и льстивый царедворец», но и очень крепко знает свое основное кровавое ремесло. Одной частью войск командовал санкт-петербургский генерал-губернатор Петер Людвиг фон дер Пален, а другой – Михаил Илларионович. Обозревая в трубу войска Кутузова, Павел I заметил, что сам командующий стоит вдалеке от своих войск, окруженный только адъютантами и несколькими конвойными. Император собрался взять Кутузова в плен с помощью всего лишь одного эскадрона гусар. Стараясь ехать скрытно, он двинулся в обход вокруг леса, наказав гусарам быть «тише воды ниже травы», чтобы не спугнуть «дичь»! При этом они должны были остановиться там, где он им прикажет, а потом, по его знаку мгновенно сорвавшись с места в карьер, вместе с ним окружили бы «вражеского» полководца. Пробираясь к месту атаки, Павел постоянно удивлялся оплошности боевого генерала, который нигде не поместил войск для своей личной безопасности. Уже на опушке император остановил своих гусар и сам долго высматривал, где находится Кутузов, который к тому моменту разослал почти всех своих адъютантов и конвойных с поручениями в разные стороны. Вот уже и последний свитский офицер направляется с указанием в войска и сам царь, с торжествующим воплем «За мно-о-ооой»!!!» понесся на «незадачливого» предводителя «противной стороны», а за ним, вторя своему императору, гусарский эскадрон. Но не тут-то было: только-только они вырвались из опушки леса, как на них с двух сторон – из лощины и из другого леса – обрушились две большие массы егерей, которые своим «прицельным» огнем рассеяли царских гусар, а ему самому грозил… «плен»! Царским мановением руки Павел I остановил-таки стрельбу и уже не торопясь, шагом поехал к своему «победителю» хитроумному «Ларивонычу». То ли тот заприметил маневр государя в подзорную трубу, то ли проведал о его намерениях через лазутчиков, то ли сказался многолетний военный опыт, но так или иначе «неприятельский» генерал сумел приготовить своему императору неприятный «реприманд», причем публичный! Но Павел нашелся, как выйти «сухим из воды»: «Хорош, батюшка, хорош! – одобрительно заулыбался он, подъехав к Кутузову, – я-то думал тебя взять в плен, а на поверку – сам угодил в него!» Но к «своим» войскам под началом фон дер Палена государь вернулся уже мрачнее тучи и не скрывая досады, что так опростоволосился на людях: генерал-любимец его ненавистной покойной матушки на деле показал, «что клыки его крепки, а зубы – остры!». Но уже в Павловске, куда были приглашены все генералы-участники гатчинских маневров, император снова взял себя в руки и всем рассказал, как было он попытался взять в плен Кутузова, а тот «отплатил ему звонкой монетой»! При этом государь обнял «виновника» происшествия: «Обнимаю одного из величайших полководцев нашего времени!» И все же характер Павла I был столь непредсказуем, что Михаил Илларионович – тонкий знаток человеческих душ – надолго впал в глубокое раздумье о целесообразности в «игре в оловянные солдатики с венценосными особами» воевать «всамделишно». Очень скоро он почувствует на деле, каково «это», когда начнет играть в «войнушку» сынок Павла Петровича – Александр Павлович, причем с самим Последним Демоном Войны – так порой величают историки Наполеона Бонапарта…

И тем не менее Михаил Илларионович, скорее всего, не без облегчения узнал об убийстве российского императора в результате заговора в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., предотвратившем новые войны, например абсолютно авантюрный поход в… Индию, куда были брошены донские казаки атамана Платова.

…Кстати, очень любопытный штрих! Михаилу Илларионовичу Кутузову довелось присутствовать на последних вечерах в жизни «государыни-матушки» Екатерины II и ее сына императора Павла I перед их кончинами. Причем в день убийства Павла он сначала побывал у того на обеде, а потом – случай очень редкий – еще и на ужине! Трапеза прошла напряженно: царь был взвинчен, наследник Александр заметно насторожен, Кутузов под благовидным предлогом вернулся домой пораньше. А утром Михаил Илларионович узнал, что государь скоропостижно скончался от «апоплексического удара»! Так бывает, особенно в абсолютных монархиях и тем более в «стране чудес и непуганых медведей»…

Глава 11

«Новая метла», новые хлопоты и первая… отставка

Новый российский государь отменил все военные приготовления Павла. При императоре Александре I 17.06.1801 г. Кутузова назначили военным губернатором Петербурга (1801–1802), а заодно он был определен еще и на несколько хлопотных должностей по гражданской части. Теперь в строго определенное время – в 8.00 утра – Кутузов прибывал в присутственное место – казенный дом военного губернатора Санкт-Петербурга. Теперь он ежедневно должен был являться к государю с докладами об обстановке в столице. Загружен Михаил Илларионович новым государем оказался по полной программе так, что в семье иронично шутили над его супругой: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Ясное дело, что до всего у Кутузова вовремя не доходили руки и вскоре у него начались неприятности с… новым государем. Несмотря на то, что он первым в Отечестве ввел правила движения экипажей в черте города, в конечном счете его подстерегла неудача. Недовольный работой столичной полиции (нехватка полицейских будочников, карточные игры среди дворянской молодежи, дуэли среди офицерства, запрещенные высочайшим указом, «дела» Голицына и Давыдова, Влодека и Растворовского, Ушакова и Шубина и т. п.), император Александр I увольняет его в августе/сентябре 1802 г. в отставку с очень интересной формулировкой… «для поправки здоровья… на год».

И все же это было лучше, чем то, что случилось со старыми «приятелями» Михаила Илларионовича – военным губернатором Санкт-Петербурга П. А. фон дер Паленом – «мозговым центром» антипавловского заговора, отправленным в «глубокую» отставку, и ганновер-брауншвейгским бароном-кондотьером Л. Л. Беннигсеном – генералом, который довел заговор до логического конца (не исключено, что Павла I придушили именно его офицерским шарфом?!) и «до лучших времен»… отбыл в Вильно. Сменивший его на посту военного губернатора Северной столицы павловский фельдмаршал, чрезмерно вспыльчивый граф М. Ф. Каменский – «последний меч Екатерины» – так начудил, что вскоре сам государь через своего генерал-адъютанта Е. Ф. Комаровского намекнул не в меру ретивому Михаилу Федоровичу, что старику пора на покой. Старый вояка, несмотря на годы, был сметлив и тут же отбыл к себе в имение: пороть крепостных и… портить сенных девок, в чем он был большой мастак.

Примечательно, что провел отставку «наш ангел» (так звали российского императора Александра I в первые годы его правления в его ближайшем окружении) в весьма интересной манере: если поначалу он отправлял свои рескрипты губернатору с подписью «Пребываю Вам благосклонный Александр», то затем добавилось небольшое, но весомое словечко «впрочем», а когда все стало ограничиваться лишь жестким «Александр», то опытнейший царедворец Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов догадался, что часы его генерал-губернаторства сочтены.

…Между прочим, именно Кутузов за свое недолгое генерал-губернаторство в Северной столице Российской империи успел отметиться двумя очень знаменательными решениями. Во-первых, он оказывал всяческую поддержку русскому архитектору Андрею Никифоровичу Воронихину в строительстве Казанского собора. Во-вторых, с его ведома в русской армии появилась серая шинель, «благо для казны это было наиболее выгодным и прочим чисто практичным мотивом». А вот остальные насущные нововведения в армейской одежде и внешнем виде у него не прошли из-за противодействия «большого знатока фрунта» великого князя Константина Павловича…

Следует признать, что Александр по одному ему известным причинам всегда недолюбливал Михаила Илларионовича. И по возможности стремился держать его в стороне, но не очень далеко, поскольку когда «Отечество оказывалось в опасности», он все же прибегал к услугам бабушкиного любимца, сумевшего к тому же остаться на плаву при его неоднозначном отце.

…Кстати сказать, ходили слухи, что одной из весомых причин нелюбви нового императора к Кутузову могло быть знание последним принадлежности Александра к заговору против своего отца Павла I. Хотя, впрочем, доподлинно нам не известно, когда между ними могла пролететь «первая ласточка непонимания», но она так или иначе «пролетела»! Все кому не лень давно и не единожды «потоптались» на этом интересном факте! Всякое рассказывали по этому поводу… (якобы царь называл женолюба Михаила Илларионовича… «одноглазым старым сатиром»?), разное – предполагали… (якобы Александру I могла претить повышенная угодливость Кутузова-«царедворца»?). Оба были людьми очень «непрозрачными». Оба, судя по характеристикам, которые им давали хорошо знавшие их современники, были удивительно схожи характерами. Они должны были видеть друг друга насквозь, читать мысли друг друга. Тем более что один был любимым бабушкиным внуком, другой – любимым генералом…

Три года Кутузов находился не у дел, проживая в своем поместье Горошки Житомирского уезда, занимаясь его благоустройством. Приходит грустное известие о смерти одного из самых близких и дорогих ему людей – адмирала Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова. Все его попытки вернуться на военную службу с помощью старых знакомств (П. М. Волконского и Ф. П. Уварова) потерпели неудачу. Михаил Илларионович, подобно тому, как в свое время это делал Суворов в отношении революционного генерала Бонапарта, внимательно следит за обстановкой в Европе, где новоявленному императору французов Наполеону I явно предстояла новая большая война против вековых монархий. Или все же, наоборот, европейские монархи «вострили сабли и штыки» против «корсиканского выскочки»?! Так его непочтительно величали представители монархической Европы-«старушки».

Глава 12

Как «наш ангел» большую войну против «корсиканского выскочки» «замутил»!

И вот в 1805 г., когда эта война все-таки громыхнула в самом центре Европы, с марта Кутузов во главе армии (о нем вспомнили, когда отпала кандидатура французского эмигранта на русской службе генерала А. Ф. Ланжерона) и направляется на запад на встречу с непобедимым «корсиканским выскочкой». Это будет их первое очное рандеву, и оно сложится для всегда такого осторожного («лучше быть слишком осторожным, нежели оплошным и обманутым») Михаила Илларионовича крайне неудачно, правда, лишь отчасти по вине его характера. По полководческой репутации Кутузова будет нанесен болезненный удар. Впрочем, обо всем по порядку, тем более что вначале все складывалось не так уж и плохо.

…Кстати сказать, Екатерина Ильинична – супруга Кутузова – была вовсе не в восторге от очередного назначения мужа. Ее – даму весьма практичную – не устроила… материальная сторона дела! Государь назначил Михаилу Илларионовичу всего лишь 10 тысяч рублей подъемных с последующей помесячной выплатой 100 рублей столовых. Для сравнения, когда в 1799 г. Александр Васильевич Суворов уходил в свой легендарный Итальянский поход против французов в союзе с все теми же австрийцами, то ему Павел I отписал 30 тысяч подъемных и 1000 рублей столовых денег ежемесячно. Разница более чем существенная…

Справедливости ради следует признать, что Бонапарт давно и неоднократно делал попытки на сближение с Россией. Первые самые осторожные шаги в этом направлении он проделал еще в самые первые месяцы своего консулата. Первый консул приказал, чтобы все русские, находящиеся в плену во Франции с момента Итальянского похода «русского Марса», а это 6732 человека (в том числе 134 офицера разного ранга, вплоть до генералов), возвратились в Россию без обмена и со всеми военными почестями. Ради этого случая они были обмундированы заново, получили новое оружие и свои знамена.

Русского эмиссара генерала Спренгпортена, отправленного благодарным Павлом I в Париж для подготовки почвы для политического сближения России и Франции, встретили там с распростертыми объятиями. В разговоре с Талейраном русский генерал заявил, что вскоре под руководством русского государя будет создана Лига северных стран для борьбы с владычеством Британии на морях. Бонапарт тут же выразил желание, чтобы во Францию побыстрее прибыл посол, который был бы уполномочен подписать полноценный договор. Более того, он твердо объявляет на заседании Госсовета 2 января 1801 г.: «У Франции может быть только один союзник – это Россия!» Российский император не остается в долгу и принимает ответное решение для установление дружбы и контакта с Францией. По его приказу бежавший из революционной Франции и «гостивший» уже несколько лет в России король Людовик XVIII и его маленький двор должны были покинуть Российскую империю. Со службы были уволены многие французские эмигранты-роялисты. В своем кабинете царь распорядился поставить бюст Бонапарта и публично пил за его здоровье.

Взаимоотношения между Россией и Францией – в лице российского государя и Первого консула – развивались очень стремительно, причем в положительную сторону! Словно гром среди ясного неба громыхнула шокирующая новость… русский монарх скончался от «апоплексического удара» в ночь на 12 марта 1801 г.!

Нельзя не признать, что недовольство русского дворянства Павлом I не могло не закончиться заговором против него, слишком он был ему неудобен. Британские спецслужбы (у Англии, как известно, никогда не бывает постоянных союзников, но всегда имеются постоянные интересы, был свой особый резон в смещении непредсказуемого русского царя) дали деньги на организацию дворцового переворота, а старший сын императора – свое «полумолчаливое» согласие. Российский посол в Великобритании С. М. Воронцов так охарактеризовал случившееся: «Мы на судне… капитан (которого) сошел с ума, избивая экипаж… Я думаю, что судно погибнет; но вы говорите, что есть надежда на спасение, так как первый помощник капитана – молодой человек, рассудительный и мягкий, который пользуется доверием у экипажа». Им был Великий князь Александр Павлович. О том, как и кто убивал сына Екатерины II, прозванной современниками Великой, написано много разного. Ясно, что Павел, по своей воле оказавшийся в изоляции, что-то предчувствовал, был весьма нервозен перед своей смертью, но так и не предпринял никаких шагов для своего спасения. По сути дела он был обречен, и генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф П. Л. фон дер Пален с компанией полупьяных гвардейцев и ганноверско-брауншвейгским бароном на русской военной службе Л. Л. Беннигсеном сыграли роль… «мясников», причем весьма непрофессионально. Впрочем, все подробности установить невозможно. Показания участников убийства весьма сбивчивы, что и понятно: все стремились изобразить свои собственные действия в максимально выгодном свете. Точно так же обстояло дело и с убийством отца (?) Павла I, императора Петра III! В зависимости от конъюнктуры момента «соубийца» мог представить себя либо активным участником содеянного, либо… всего лишь безучастным свидетелем происшествия?! Так бывает! Не исключено, что когда императору попытались подсунуть на подпись какую-то бумагу (акт об отречении?), а он, будучи человеком взрывного темперамента, категорически отказался, последовала «жаркая дискуссия», и русского царя не стало. Возможно, сначала ему проломили висок массивной золотой табакеркой, а потом свалившегося императора «додушили» офицерским шарфом – то ли гвардейского офицера Скарятина, то ли генерала Беннигсена. При этом, скорее всего, не обошлось без озверелого избивания полумертвого государя всем чем попало, причем до такого состояния, что его нельзя было показывать народу: настолько Павел был обезображен и поломан. Примечательно, что простые солдаты отнеслись к «смерти» царя-батюшки с угрюмым молчанием. Царские «строгости», предназначаемые в первую очередь генералитету и старшим офицерам, их – рядовых – почти не касались. Дело дошло до того, что один из самых привилегированных гвардейских полков – лейб-гвардии Конный полк – отказался присягать на верность Александру I, не убедившись в смерти Павла I. Куаферы долго колдовали над изувеченным трупом царя, прежде чем Беннигсен решился дать солдатской делегации посмотреть на «работу» рук и ног пьяных заговорщиков. Солдатское резюме было исчерпывающим: «Крепко умер!»

Потом было сделано очень много для «реабилитации» нового императора-«отцеубийцы». Но лучше всего характеризует роль сына в заговоре против отца сцена, в которой один из главных его идеологов и руководителей граф Петер Людвиг фон дер Пален якобы строго прикрикнул на изображавшего судорожные рыдания Александра: «Перестаньте ребячиться! Ступайте царствовать!» «Совет-выкрик» Палена давал всем участникам случившегося намек: новый император вовсе не столь чист, как пытался изобразить, проливая «горькие слезы» по ненароком убиенному отцу-императору. Столь искушенный в интригах и жестокой политической борьбе, каким, несомненно, был Александр Павлович, не мог не понимать, что его твердый, вспыльчивый и своенравный отец не подпишет какую-то бумажку, подсунутую ему пьяным офицерьем, вломившимся в царскую спальню. И тем более что отстраненный папа заживет тихой и мирной жизнью «отставного государя». Сын знал, на что шел, забыв, что «черного кобеля не отмоешь добела».

В Париж известие о гибели российского императора, на выгодный союз с которым так рассчитывал Первый консул, пришло 12 апреля 1801 г. Наполеон все понял: в Михайловском замке зверски убили не только непредсказуемого для его подданных русского самодержца, но и «поставили крест» на русско-французском союзе!

Итак, на российском престоле Павла сменил его сын Александр, грациозный и изысканный красавец, говоривший со всеми любезно и всем улыбавшийся. Новый император говорил одно, думал другое, а делал третье. Все, кто с ним общался, единодушно отмечали его лукавство, неискренность и лицемерие. Причина этого «феномена» лежит в том, что он очень рано познал ложь, обман и грязное закулисье придворной жизни: в окружении его царственной бабки его отца презирали, а когда он оказывался в отцовских Гатчине или Павловске, то же самое он наблюдал по отношению к обожавшей его бабке. И тут и там ему приходилось приспосабливаться к «нормам», царившим при обоих дворах. Приходилось лавировать и изворачиваться, чтобы «выжить» между двумя «жерновами»: бабушка была исключительно властной, а отец с его любимой гатчинской казармой – болезненно неуступчив и вечно подозрителен. Говорили, что шведский посол Лагербьелк выдал исключительно емкую и доходчивую оценку личности Александра I: «В политике Александр тонок, как острие булавки, остер, как лезвие бритвы, и лжив, как пена морская».

Примечательно, что когда Бонапарт прислал в Петербург своего близкого друга и адъютанта генерала Дюрока, чтобы разузнать, что за человек новый молодой русский царь Александр I, тот очаровал его своим разговором так, как если бы он беседовал с лучшим другом. Дюрок купился на фразу лукавого государя: «…Поверьте, я говорю вам от всего сердца». У него не хватало слов, чтобы расписать Первому консулу свое восхищение этим добрым, всегда улыбающимся и любезным монархом. Точно такая же участь постигла и прибывшего осенью 1801 г. временного посланника Первого консула молодого блистательного офицера Армана де Коленкура. На императора России постарались произвести максимально положительное впечатление, направив к нему выходца из древней дворянской семьи, чей предок уже в 1205 г. был одним из знаменитых героев Четвертого крестового похода. Дед и отец Армана были генералами королевской армии. Это уже был не какой-то безродный выскочка, недостойный общения с санкт-петербургским высшим светом. Посланник был высок, красив, галантен и к тому же воин, зарекомендовавший себя в рядах Рейнской армии во главе 2-го карабинерного полка. Правда, ему не хватало дипломатического чутья и циничной изворотливости опытного переговорщика. В результате и его новый русский монарх сумел очаровать на счет «раз, два…».

Многие историки склонны считать, что на самом деле самовлюбленный, завистливый и злопамятный молодой русский император с самого начала своего царствования не просто завидовал, а непримиримо ненавидел популярного и знаменитого «корсиканского выскочку» Наполеона Бонапарта. Именно ему пришло в голову сколачивать новую антифранцузскую коалицию европейских монархов.

…Между прочим, начал он завлекать всеми возможными и невозможными способами в союз против Бонапарта, естественно, тех, кто был ему ближе всего по… крови! Не секрет, что связи российского монарха Александра Павловича Романова по крови были очень конкретными с Германией! Напомним, что дед Александра I, убитый подельниками Екатерины II Петр III, был урожденным герцогом Гольштейн-Готторпским (его мать Анна Петровна была дочерью Петра I), его бабка (Екатерина II) – урожденная княжна Анхальт-Цербстская, мать – урожденная принцесса Вюртемберг-Штутгартская. Получается, что по крови очередной русский царь был всего лишь на 1/16 русским! Добавим также, что все дети в семействе покойного Павла Петровича «Романова» заключали браки только и исключительно с представителями различных германских князей. Сам Александр был женат на Луизе-Марии-Августе, принцессе Баден-Баденской. Его средний брат Константин был женат на принцессе Саксен-Заафельд-Кобургской, следующий по старшинству брат Николай женился на принцессе Прусской, дочери, между прочим, Фридриха-Вильгельма III и, наконец, самый младший из братьев, Михаил, заключил брак с принцессой Вюртембергской. Брачный расклад Александровых сестер столь же однозначен: Александру выдали замуж за Иосифа – эрцгерцога Австрийского, Елену – за Фридриха-Людвига Мекленбург-Шверинского, Марию – за Карла-Фридриха Саксен-Веймарского, Екатерину – первым браком за Георга-Петера Гольштейн-Готторп-Ольденбургского (т. е. за кузена!), а вторым – за Фридриха-Вильгельма Вюртембергского. И лишь Анна вышла замуж за Вильгельма II Нидерландского! Так кто же они – Романовы или все же Гольштейн-Готторпы и «Компания»?! Но не это главное! Главное в том, что Александр постоянно стремился «не забыть» и не задеть своими грациозно-изящными «телодвижениями» всех своих многочисленных германских родственников – дядей и теть, кузенов и кузин…

Первой в ряду агитируемых против бонапартовской Франции оказалась Пруссия и ее король Фридрих-Вильгельм III – своего рода пародия на его знаменитого предка, короля-полководца Фридриха II Великого. Уже в июне 1802 г. Александр I посетил Мемель, где под его мужские чары подпала изысканная и грациозная, неотразимая белокурая 26-летняя красавица-королева Луиза. Рассказывали, что ее венценосный супруг знал толк лишь во «фрунтовой выправке» и не уделял должного внимания своей очаровательной супруге. Мало кто из женщин мог устоять, когда им оказывал внимание такой красавец мужчина, каким, несомненно, был в ту пору российский император, артистично изображавший влюбленность одним лишь томным взглядом. Недаром Александр I поведал одному из своих особо приближенных свитских, что он-де закрывал на ночь свою спальню на два оборота ключа – на всякий случай, чтобы «потерявшая голову» королева не «совершила глупости» при живом муже. Мимолетная мемельская встреча двух коронованых «агнцев» не дала быстрых результатов, но, как покажет ближайшее будущее, и не прошла бесследно. Александр был известным любителем неясных выражений и туманных маневров, но, взяв курс на войну с Францией, он не свернул в сторону, несмотря на то что ведущие европейские монархи не сразу и не окончательно «вступили на тропу войны». Сам же русский самодержец, по уверениям некоторых историков, «вырыл топор войны» с Бонапартом уже в конце 1803 г.

Интересно, что ружейный залп, гулко грохнувший во рву Венсеннского замка под Парижем и унесший жизнь безвинного принца Энгиенского, по-разному отозвался при монархических дворах Европы. Так, соседнее с Францией маркграфство Баден предпочло «не делать из мухи слона». В Вене и Берлине повозмущались лишь для вида. Более всего «возбудился» «наш ангел», который поставил на заседании Госсовета вопрос о немедленном разрыве и войне с Францией.

…Кстати сказать, не все в ближайшем окружении молодого русского царя были согласны с ним в необходимости войны с Францией. Так, весьма влиятельный граф Николай Петрович Румянцев, член Госсовета, весьма дальновидно говорил Александру I, что не видит необходимости немедленно развязывать войну из-за гибели иностранного принца: «…соображения сентиментального порядка никак не могут быть допущены в качестве мотива для действий… Произошедшее трагическое событие никак прямо не касается России, а честь империи никак не задета…»

У российского императора появился долгожданный повод для войны с «корсиканским выскочкой», и он постарался использовать его на все 100 %, выступив перед всей монархической Европой в качестве главного поборника права, вожака нового крестового похода против «богомерзкого» революционного режима. А после того, как Бонапарт недальновидно дал понять через своего министра иностранных дел Талейрана, что «отцеубийце» негоже судить о внутренних делах чужого государства, российский император смыслом своей жизни, мотивом всех своих действий сделал только одно – уничтожение Наполеона. Как констатировали люди, хорошо знавшие своего государя, «…Александр был злопамятен и никогда в душе своей не прощал обид, хотя часто из видов благоразумия и политики скрывал и подавлял в себе это чувство». Несмотря ни на какие геополитические интересы, несмотря на явное нежелание европейских монархов влезать в очередную войну с непобедимым генералом Бонапартом, несмотря на надменность туманного Альбиона, у которого, повторимся, «никогда не бывает постоянных союзников, а только постоянные интересы», русский царь будет заниматься эскалацией войны (Англия уже почти год была в состоянии войны с Францией), делая все возможное и невозможное для этого. Очень долго австрийский и прусский дворы осторожничали, прикидываясь «глухонемыми». Наконец прусский король откровенно заявил, что «…только непосредственные действия Франции против территории Пруссии заставят меня взять в руки оружие». Но российский самодержец не унимался и пошел на все условия прагматичного первого министра Великобритании Уильяма Питта-младшего, только бы затеять большую «войнушку» против ненавистного ему удачливого и популярного генерала Бонапарта. «Помогать какой-нибудь стране – означает самый удобный способ завладеть ею», – съязвил высокомерный Питт и заключил англо-русский союз против Франции. Примечательно, что обещанные субсидии британцы выплатили России не полностью и с опозданием, а свои сухопутные силы не выставили вовсе. Впрочем, мнение о боеспособности британской армии в ту пору в континентальной Европе было весьма низкое.

Так или иначе, но столь желанная для российского императора большая война в Европе против «корсиканского выскочки» началась.

Глава 13

Австрийская кампания русских началась!

Пока Наполеон готовился разобраться с главным австрийским стратегом генерал-квартимейстером Макком фон Лайберихом на берегах Дуная, в Санкт-Петербурге гвардия русского царя-самодержца уже окончательно подготовилась к войне с Бонапартом. Прямо со смотра на Измайловском плацу она бравым маршем под началом царского брата великого князя Константина Павловича двинулась в поход на запад. Вслед за гвардейскими полками Северную Пальмиру покинул и сам Александр I. Его сопровождала свита в лице обер-гофмаршала графа Толстого, генерал-адъютантов графа Ливена и князя Волконского, управлявшего министерством иностранных дел Чарторыжского (Чарторыйского) и тайных советников – графа Строганова с Новосильцевым.

Небольшой «передовой отряд» вооруженных сил Российской империи в лице Подольской армии (по формулярным спискам – 53 397 человек, хотя в исторической литературе часто уменьшают эту цифру до 49 357 человек, и 327 орудий) под началом догнавшего ее в местечке Мысленице генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова еще 25 августа ушел в поход на запад из местечка Радзивиллов (неподалеку от совр. Львова). По плану, досконально разработанному в Вене, войска Кутузова шли к Браунау на р. Инн (Лемберг, Тарнов, Тешен, Кремс). Им предстоял длительный марш длиной в 900 верст. Армия была разбита на шесть колонн (из всех родов оружия), передвигаясь на расстоянии одного перехода.

А вот остальные, немалые силы российского императора, предназначенные для войны с Бонапартом, все еще не пришли в движение. Для воздействия на колеблющуюся Пруссию к ее границам были придвинуты почти 150 тысяч штыков и сабель проверенного «екатерининского» генерала от кавалерии Ивана Ивановича Михельсона (1740–1807) – участника Семилетней войны (1756–1763), 1-й Русско-турецкой войны (1768–1774) и отличившегося при Ларге и Кагуле, но вошедшего в русскую историю как победитель «маркиза» Пугачева. Именно он не дал А. В. Суворову «запятнать» себя разгромом и поимкой вора и бандита Емельки Пугача. И амбициозному «русскому Марсу» пришлось довольствоваться малым: транспортировкой самозваного «анпилатора» по инстанции. Эти силы при этом разделялись на: 48–50-тысячную Волынскую армию генерала от инфантерии графа Ф. Ф. Буксгевдена, располагавшуюся в районе Брест-Литовска, 40–48-тысячную Северную армию генерала от кавалерии барона Л. Л. Беннигсена в окрестностях Гродно-Таурогена и неподалеку от нее – 50–56-тысячную Литовскую армию генерала И. Н. Эссена 1-го. Все они были в полной готовности и лишь ждали приказа.

Со стороны Турции – с юга – их прикрывал 20-тысячный корпус генерала Тормасова. Помимо этого готовился к отправке по морю в Шведскую Померанию отдельный 16–20-тысячный корпус генерал-адъютанта, графа П. А. Толстого (1769–1844), а в Неаполь – еще и 12-тысячный корпус генерал-лейтенанта Р. К. Анрепа.

По дороге на войну Александр I получил неприятное известие, что прусский король Фридрих-Вильгельм III категорически отказывается пропустить русскую армию через территорию своего государства и будет сопротивляться любой попытке это проделать. Для российского императора, который был в полной уверенности, что, очаровав супругу прусского короля томную и восхитительную Луизу, он «решил все проблемы» с Пруссией, это было полной неожиданностью. В какой-то момент Александр I собрался было решить вопрос силой, т. е. по сути дела развязать войну с Пруссией, но затем все обошлось. Пока его «эмиссар по особо секретным делам» ловкач князь Петр Петрович Долгорукий «выкручивал руки» в Берлине прусскому королю-строптивцу, Бонапарт совершил «детскую ошибку» на западной границе Пруссии. Он, невзирая на протесты прусского короля, перебросил свои корпуса Бернадотта и Мармона через территорию прусского анклава в Анспахе. Фридрих-Вильгельм III от такой наглости «корсиканского выскочки» «озверел душой» и не только согласился на проход русских войск по его территории, но приказал привести в боевую готовность и передвинуть к своим западным границам свою армию. Так Бонапарт, сэкономив несколько дней марша для частей Бернадотта и Мармона, вооружил против себя еще и прусского короля.

Российский император не преминул воспользоваться этим «ляпом» самоуверенного Наполеона. Он тут же прибыл в Берлин и принялся охмурять своим бездонно-томным взором безнадежно влюбленную в него королеву-красавицу Луизу. Казалось, прусский король вот-вот созреет до подписания договора против Франции?!

Глава 14

Марш-марш!! На запад!!!

Тем временем Подольская армия Кутузова в условиях осеннего ненастья за 28 дней уже достигла г. Тешен, пройдя от Радзивиллова в общей сложности до 700 верст (скорость движения равнялась 23–26 верст в день). Но тут выяснилось, что гофкригсрат решил срочно ускорить ее движение. Дело в том, что еще 22 сентября австрийское командование, получившее сведения о стремительном продвижении Великой армии (La Grande armèe) Наполеона с побережья Ла-Манша в глубь Баварии, обратилось к русскому царю с настоятельной просьбой любой ценой ускорить свой марш для соединения с оказавшимися под ударом австрийскими силами эрцгерцога Фердинанда и фактически руководившего ими Макка фон Лайбериха, или, как их порой называют в отечественной литературе, Дунайской армией австрийцев. С этой целью венский придворный совет выделил русским ок. 2 тысяч подвод и фургонов.

…Кутузов вынужден был согласиться на ускоренные (50–60 км в сутки) марши на перекладных (на подводах и в фургонах). В каждый фургон или подводу садилось по 12 человек с полным вооружением, и столько же солдат складывали туда ранцы и шинели. Через десять верст происходила перемена: идущие усаживались в фургон или подводу, а ехавшие шли пешком налегке лишь с оружием за плечом…

Форсированный марш привел к тому, что пехота вырвалась далеко вперед, оставив позади не только артиллерию и обозы с боеприпасами, но и кавалерию. Боевых коней берегли и не гнали так нещадно вперед, как простых тягловых лошадок. Коней, у которых были сбиты спины, вели в поводу. Пришлось Кутузову впрягать в каждое орудие по 10 лошадей и распорядиться выделить им двойную порцию фуража…

От грязи, сырости и острых камней солдатская обувь быстро приходила в негодность. Солдаты были вынуждены идти босиком, и ноги их так пострадали от острых камней шоссейных дорог, что уже были не пригодны для похода навстречу врагу. Приходилось писать прошение государю Александру I о пожаловании пехоте 30–40 копеек на обувку. Царь расщедрился и выдал… 50 копеек…

Именно русской армии придется выдержать основную тяжесть борьбы: австрийцы слишком быстро опростоволосятся. Впрочем, она отправилась в новый поход против французов с большим воодушевлением. Вспоминали о победах, которые суворовские «чудо-богатыри» одерживали над французами в Италии. Бонапарт не казался уже страшным противником. Гвардейские офицеры мечтали о скором вступлении в Париж – столицу мирового изыска и соблазна. Русские дамы высокомерно требовали привезти им Бонапарта в Москву пленником. Офицеры хвастливо кричали: «Дайте нам только добраться до него, а об остальном не беспокойтесь!» Тем более что с Кутузовым шли такие опытные военачальники, как генерал-лейтенанты Д. С. Дохтуров, С. Я. Репнинский с Л. Ф. Мальтицем и генерал-майоры П. И. Багратион, М. А. Милорадович, В. Ф. Шепелев, И. К. Розен, А. А. Эссен 2-й.

…Между прочим, рассказывали, что уже с самого ее начала не лежала душа к этой кампании у Михаила Илларионовича Кутузова. Его настораживало одно весьма странное обстоятельство, объяснения которому он никак не мог найти. А ведь он прошел не одну войну и повидал много «непонятного» и мистического. В поход он отправился на своем любимом коне, на котором он проделал немало других кампаний. Лошадь была столь умна, что при каждом выстреле во время боя или сражения она всегда оглядывалась – а есть ли на ней ее седок?! За конем очень тщательно ухаживали, и он перед походом был в отменном состоянии. Но только-только всадник и конь пересекли границу, как последний начал ежедневно хромать, причем столь сильно, что Кутузову приходилось сходить с лошади. Но оставшись без седока, конь тут же переставал хромать! Лекари очень тщательно обследовали ноги скакуна, но никаких повреждений не нашли! И все же, как только полководец снова садился на своего коня, он тут же опять начинал сильно… хромать! Свита и сам командующий ненароком задумывались о… неблагоприятном знамении. Что это – то ли быль, то ли небыль?! Впрочем, придет время и станет ясно, что боевой конь, припадая на копыто, «как в воду глядел»…

Мнение известного своей осторожностью Кутузова – «лучше быть слишком осторожным, нежели оплошным и обманутым» – о том, как надо вести кампанию против такого грозного противника, как Наполеон, – не дробить силы, а соединить все союзные войска в единый кулак, – в учет не принималось. Его полностью лишили инициативы, вручив уже разработанный, прежде всего, австрийским гофкригсратом план войны и приказали выполнять его во всех деталях. Тем самым придворным военным советом, что так сковывал неистового старика Sоuwaroff в его блистательной Итальянской кампании и поставил на грань катастрофы в его «лебединой песне» – в походе через Швейцарию!

Дело в том, что венские стратеги решили, что, как и в 1796 и 1800-х гг., Наполеон непременно нанесет главный удар в Италии, и направили туда свои главные силы (от 95 до 100 тыс.) во главе со своим, безусловно, лучшим полководцем эрцгерцогом Карлом. Прикрывать его с фланга (из южного Тироля) полагалось 20–23 тыс. солдат генерала Хиллера (Гиллера). Во все тот же Тироль для фланговой угрозы армии Наполеона выдвигались 30 тыс. другого австрийского эрцгерцога Иоанна, памятного своим конфузом против Моро морозным декабрем 1800 г. под заснеженным Гогенлинденом. Значительно меньшие силы (до 80 тыс.) австрийцев эрцгерцога Фердинанда (на самом деле Макка) направлялись прикрывать западное направление и терпеливо ждать подхода русских. Макк предполагал, что на Рейне ему предстоит встретить не более 70 тыс. неприятелей, так порядка 70–80 тыс. Бонапарту придется распределить на другие «нужды»: оборона побережья Ла-Манша, защита Парижа и т. д. т. п. При этом он рассчитывал, что его поддержат «родственно-дружественные» германские народы – баварцы, баденцы, гессенцы, вюртембержцы и др., что позволит ему увеличить свои силы до 100 тыс. штыков и сабель. Этого вместе со спешащей к нему с востока армией Кутузова он полагал достаточным для обуздания «корсиканского выскочки». Очень скоро это полное подчинение воле союзников поставит русскую армию на грань катастрофы.

…Между прочим, Михаил Илларионович Кутузов не «пошел дорогой» Александра Васильевича Суворова и не стал, как тот, сразу же удивлять австрийский гофкригсрат жесткостью своего характера, стремлением повелевать, подчинять всех своей непреклонной воле, эксцентричностью выходок: не бил зеркал в местах своего пребывания, не требовал в качестве ложа пук соломы, не совершал других порой просто неприличных поступков. При встрече с австрийским императором Францем II в его загородном охотничьем замке Хетцендорф под Веной дипломатичный Михаил Илларионович произвел на монарха и его ближайшее окружение впечатление учтивого светского человека, приятного собеседника на любые темы, в том числе и о женщинах, большим любителем интимных услуг которых он был вплоть до самой смерти. Франц II был весьма доволен впечатлением, произведенным на него русским главнокомандующим, и даже пожаловал русским офицерам 60 тыс. серебряных гульденов в качестве «столовых денег». При общении со своим старым знакомцем еще по Петербургу вице-канцлером Кобенцелем (тот был в свое время послом в Северной столице России) Михаил Илларионович Кутузов предпочел перевести разговор на наиболее приятную тему воспоминаний о славных проказах давно минувших дней – любовных интрижках, в которых австрийский вице-канцлер был большой дока. Кутузов на словах со всем соглашался, просил австрийских военачальников не оставлять его своими советами, убедив тем самым, что его намерения совпадают с их пожеланиями. О своих взглядах на войну с Бонапартом и тем более намерениях он по своей старой привычке предпочитал не распространяться: «что знают двое – то знают все». Он прекрасно понимал, что «в поле» он сам себе хозяин, а во дворце можно и полюбезничать, затуманив головы своим высокопарным собеседникам, понимавшим войну на уровне «игры в оловянные солдатики». В этом – весь «Ларивоныч». Таким образом, и «овцы были целы, и волки сыты», правда, до поры до времени…

Глава 15

Тем временем генерал Бонапарт даром времени не терял

Генерал Бонапарт – блестящий знаток полководческого наследия прошлого – исповедовал девиз замечательного маршала Франции Морица Саксонского (де Сакса): «Тайны победы – в ногах!» С помощью Бертье Наполеон образцово организовал марш от побережья Ла-Манша: 540 километров французская армия прошла не за 64 дня, как это предполагали «всезнающие» венские стратеги-«математики», а с невиданной доселе скоростью – за 18 дней! Огромный 20-тысячный кавалерийский корпус маршала Мюрата, прикрывавший весь переход Великой армии через северо-западную Германию, блестяще справился с поставленной задачей. Для облегчения проблемы снабжения и во избежание скоплений на дорогах каждый корпус получил свое направление движения. Но в то же время корпуса продвигались на расстояние однодневного или двухдневного перехода друг от друга для обеспечения в случае необходимости взаимной поддержки. Высокий моральный дух позволял частям в среднем проходить в день до 30 км. Войсковые колонны шли с 4–6 часов утра и обычно к полудню проходили установленную предписанием дистанцию, а остальное время светового дня уходило на добывание пищи, а вечер и ночь – на отдых и сон. Для добывания пищи каждой дивизии отводилась полоса площадью около 20 кв. км. Кавалерия и пехота шли по обеим сторонам дороги, оставляя середину свободной для проезда артиллерии, повозок и колясок генералов и маршалов. Если кавалерийский полк занимал около 900 метров, то пехотная дивизия растягивалась на 4–5 км. Нигде дивизии не перекрещивались на марше: расстояние между ними колебалось в районе одного километра. В каждой бригаде имелся свой оркестр, разделенный на три отряда, идущие в голове, середине и хвосте колонны. Их барабанщики-мальчишки («гавроши»), задавая ритм движению, играли по очереди. Каждый час делали пятиминутную остановку (но обоз продолжал непрерывное движение), во время которой уже духовой оркестр играл бравурные марши. Последние полчаса дневного перехода тоже шли под поднимающую настроение музыку. После форсирования Рейна корпуса уже шли готовые к бою: сомкнутыми рядами, между дивизиями была оставлена только небольшая дистанция. Вся Великая армия сконцентрировалась на фронте приблизительно в 120 км в три большие группировки – слева направо (лицом на юг): корпуса Бернадотта и Мармона, Даву и Сульта, Ланна с Неем и резервной кавалерии Мюрата с гвардией Бессьера.

…Кстати, любопытный факт, но случаи дезертирства были редки: например, корпус Мармона «потерял» лишь 9 человек, тогда как нормой считалось не менее 300 «душ»! Вскоре ситуация изменится не в лучшую для Бонапарта сторону. Уже в ходе войны 1805 г. ему придется для пополнения рядов Великой армии срочно призвать в ее ряды 80 тыс. новобранцев, причем это будут юноши на год моложе им же самим законодательно установленного возраста в 20 лет! Но времена, когда патетический клич «Отечество в опасности!» вызвал невероятный прилив патриотического энтузиазма, уже давно минули, и естественно, что такое незаконное «мероприятие» вызвало враждебную реакцию со стороны населения! Очень скоро дезертирство из рядов Великой армии с лихвой перекроет «норму»! Но это будет потом…

И все же, поскольку в ходе стремительных маршей неизбежны «утруски и усушки», а VII корпус Ожеро изначально располагался западнее всех (в Бретани) и маршировать ему приходилось дольше других, реально принять участие в ходе первых боев этой кампании смогли не все солдаты и офицеры, ушедшие в поход от берегов Ла-Манша, а примерно 165 тыс. при 316 пушках.

В то же время маршалу Массена было отправлено в Северную Италию строжайшее предписание всеми имевшимися у него силами (без малого 50 тыс. солдат) максимально втягивать в бесполезные бои превосходящие силы австрийцев под началом их лучшего полководца эрцгерцога Карла. Бонапарт был абсолютно уверен, что многоопытному хитрецу Массена это по силам. Как показало время, он не ошибся в своем выборе: австрийский полководец увяз в тягучей войне с превосходным мастером оборонительных боев Андрэ Массена и практически половина австрийских сил, причем лучших и под началом их самого талантливого полководца, так до конца войны и не приняла участия в основных боевых действиях в Центральной Европе.

…Между прочим, австрийцы катастрофически ошиблись! Во время штабных переговоров с русскими последние пользовались православным календарем, тогда как австрийцы опирались на григорианский, а между календарями была разница в 12 дней. В результате русские запоздали почти на две недели, тогда как французы прибыли на основной театр военных действий намного раньше…

В который раз французы в войнах той поры опередили австрийцев, и в середине октября корпуса Сульта, Ланна и Нея (последнему пришлось с боями прорываться через Эльхинген) мастерски обошли с флангов пассивно ожидавшую подхода армии Кутузова австрийскую армию под номинальным командованием эрцгерцога Фердинанда, а фактически под началом генерала Макка, снабженного бланками австрийского императора Франца, обеспечивавшего австрийскому генералу превосходство над русскими генералами.

Макк бездарно потерял время в баварской крепости Ульм и попал в окружение. Лишь некоторая часть превосходной австрийской кавалерии под покровом ночи, возглавляемая энергичным эрцгерцогом Фердинандом, смогла прорваться. Да и то во многом благодаря тому, что кавалерия Мюрата была увлечена беспощадным преследованием 10-тысячного корпуса генерала Вернека. Вместе со своим венценосным начальником конным австрийцам удалось добралась до своих – правда, уже на границе Богемии. Там Фердинанд стал собирать под свои «поникшие знамена» всех беглецов из Дунайской армии Макка на дальнейшую борьбу с Наполеоном.

Русские были еще очень далеко, и 20 октября 1805 г. австрийская армия в Ульме выбросила белый флаг. И хотя более 10 тыс. человек все же умудрилось спастись бегством, но в плен было взято более 25 тыс. солдат (всего в боях вокруг Ульма австрийцами было потеряно до 37 тыс. человек), захвачено 63–65 орудий, 40 знамен и много военных припасов, вплоть до перевязочных средств.

…Кстати, Вена не простит Макку столь громкого позора – его отдадут на родине под трибунал, который заменит предполагавшийся было расстрел на пожизненную тюрьму! Затем по ходатайству лучшего австрийского полководца той поры эрцгерцога Карла над ним все же сжалятся и ограничатся 3 годами заключения. Под конец жизни Макку и вовсе подфартит: он получит чин… генерал-фельдмаршала! Но, так или иначе, Ульм в истории войн станет символом позорной капитуляции и гениально проведенной операции на окружении вне поля боя…

Церемония капитуляции выглядела как настоящий спектакль! Наполеон стоял на возвышении, окруженный своими генералами, своей армией. Опозорившийся Макк униженно представился своему победоносному противнику: «Сир. Перед вами несчастный генерал Макк», и отдал ему свою шпагу, за ним в течение шести часов то же делают его офицеры и солдаты. Наполеон, смотря, как австрийцы складывают свое оружие у подножия Михельсбергских высот под бдительным оком солдат его Великой армии, выстроенной огромным полукругом, даже съязвил: «Никогда еще победы не были такими полными и менее дорогими». Он настолько увлекся этим грандиозным зрелищем, что даже не заметил, как у него, стоявшего спиной к огромному костру, опалились полы его сюртука.

…Кстати, капитуляция австрийцев в Ульме была первый крупной победой Бонапарта в этой молниеносно начавшейся кампании. То была победа, отозвавшаяся гулким эхом во всей Европе – «не помогло и все золото Питта». Но буквально на следующий день туманный Альбион отыграется… на море и тем самым во многом сведет на нет результаты блестящего успеха «корсиканского выскочки» на суше. Но об этом чуть позже…

Тем временем в Берлин пришло ужасное известие о конфузе армии Макка в Ульме и его капитуляции. И все галантные «пассы» российского императора вокруг сколь сексуально привлекательной, столь и воинственной супруги прусского короля рухнули в одночасье. Один из главных советников Фридриха-Вильгельма III, большой ловкач граф фон Х. Гаугвиц, сумел-таки настоять на отсрочивании вступления Пруссии в военный союз с Россией против Наполеона. По сути дела прусский король 22 октября 1805 г. подписал лишь договор о намерении вступить в антинаполеоновскую коалицию. Но и этот договор оказался обставлен несколькими оговорками, делавшими его условным. Пруссия должна была предъявить заведомо невыполнимые и ультимативные требования Наполеону (осуществить «вооруженное вмешательство»), а после этого через месяц выступить против Франции и выставить 170–180 тыс. человек. Причем за это в итоге ей пообещали помимо положенных денег за ее будущее участие в военных действиях еще и территориальную «компенсацию» в виде получения Голландии или Ганновера, принадлежавшего британской короне. Так бывает: «ты – мне, я – тебе…» Характерно, что и этот договор Пруссия так и не выполнила и, как станет ясным из более поздних событий, в коалицию не вступила.

…Кстати, на прощание после последнего ужина с королевской четой в Потсдаме Александр I выразил непременное желание немедленно отдать дань уважения праху прусского короля-полководца Фридриха II Великого, «задавшего большого шороху» в Центральной Европе полвека назад, в частности, «обесчестившего» галантного французского принца де Субиза в битве при Россбахе. И вот Фридрих-Вильгельм III с закутанной в черный плащ прелестной и воинственной Луизой и главным «виновником» церемонии русским самодержцем с подсвечниками в руках спустились в мрачное подземелье гарнизонной церкви Потсдама, где стоял гроб воинственного короля. По сути дела русский царь понудил прусскую венценосную чету наподобие героев романтических пьес принести ему клятву в вечной дружбе до гроба… у гроба их великого предка. Это событие оказалось увековечено в одной из окраинных площадей германской столицы – Александерплац. Конечно, клятва не являлась юридическим документом, а всего лишь словом чести монархов, но она свидетельствовала, до какой степени молодой российский император оставался еще неискушен и неопытен как политик. Хотя все же нельзя исключать, что уже тогда им проявлялись элементы театрализованной политики, к которым был так склонен Александр I впоследствии…

Для Наполеона главной целью теперь стал разгром небольшой армии Кутузова, прежде чем к ней успеет присоединиться со своими войсками Буксгевден. Если это произойдет, то пруссаки не посмеют поддержать союзников, а австрийцы поспешат подписать мир. Не теряя времени, он разделил свою Великую армию на две неравноценные части. Большая (порядка 150 тыс.) – гвардия, I, II, III, IV, V корпуса, 1, 2, 3-я драгунские дивизии, 1, 2-е дивизии тяжелой кавалерии и часть баварцев – под началом самого Бонапарта пошла решать главную задачу: разбить русских. Меньшая (ок. 50 тыс.) – VI корпус Нея, VII корпус Ожеро, 4-я драгунская дивизия, дивизия спешенных драгун Барагэ д’Илье, часть баварцев, вюртембержцы и баденцы – получила задание прикрывать растянувшиеся коммуникации наполеоновской армии и «присматривать» за 30 тыс. австрийцев эрцгерцога Иоанна в Тироле, пока Наполеон будет «закруглять» войну в Центральной Европе.

Обеспечив тылы и фланги, Бонапарт не мешкая погнал своих солдат вперед – на восток. Несмотря на плохую погоду, моральный дух Великой армии после Ульмского триумфа был очень высок, марши следовали один за другим. «Маленький капрал, кажется, придумал новый способ ведения войны, – шутили его бывалые солдаты, – он воюет нашими ногами, а не штыками». И действительно Наполеон, как бы предвидя, что в этой войне его пехоте придется бодро прошагать пол-Европы, приказал интендантам выдать по две пары лишних сапог и чуть ли не лично проверил выполнение своего приказа. Когда надо, он умел действовать как Отец Солдата! Но в то же время в целях максимальной скорости передвижения наполеоновские солдаты питались по принципу «чем Бог пошлет» в каждой местности – сухари они получали, только когда предстояли неизбежные бои. Дело доходило до того, что порой солдаты охотились на дичь или зверье, тратя боевые патроны на пропитание!

Глава 16

Пришла пора уносить ноги!

Русская армия Кутузова сумела достичь пункта своего назначения – города Браунау, лежащего в 250 км к востоку от Вены. Передовая колонна Багратиона оказалась на месте первой. Тогда это была важная крепость – пограничная с Баварией, правда, так и не приведенная австрийцами в боевое состояние. Пройдя по размытым дорогам Восточной Европы 519 км, войска дошли до нее не в полном составе: было немало отставших, в том числе, артиллерия и обозы. По некоторым данным, скорость движения русских оказалась выше – чуть более 32 км в сутки, чем у французов – порядка 30 км в сутки, шедших по хорошим западноевропейским дорогам. Но стоило ли так спешить: теперь она не только осталась без союзника, но и оказалась один на один с численно превосходившими ее почти в пять раз войсками Наполеона. Наполеон пишет своей супруге императрице Жозефине: «Я достиг своей цели; австрийская армия уничтожена мною с помощью простых маршевых переходов. Теперь я обрушусь на русских, они обречены».

Еще не получив официального сообщения о катастрофе, постигшей армию Макка под Ульмом (от него до Браунау было более 240 верст), Михаил Илларионович уже знал через своих разведчиков и от передовых разъездов, что там что-то случилось, причем крайне неприятное. О своих опасениях он тут же отписал своему государю.

Размер катастрофы прекрасно поняли в русском лагере после того, как 22 октября перед Кутузовым предстал «гений Kriegspiel» («игры в войнушку в тиши кабинета») генерал-квартирмейстер Макк фон Лайберих собственной персоной, причем один – без армии, позорно сданной им французскому императору в Ульме. Впервые русским предстояло сразиться с прославленной французской армией, лично руководимой Наполеоном. Непобедимому и неистовому старику Souwaroff, так желавшему «очной ставки» с победоносным Бонапартом, не довелось встретиться с ним. «Русский Марс» умер в 1800 г., когда над Европой прогремела очередная победа Наполеона при Маренго, еще выше поднявшая его славу. Теперь во главе русских стоял Кутузов – полководец иного формата. Сможет ли он достойно противостоять Последнему Демону Войны, как потом окрестят генерала Бонапарта исследователи его полководческого наследия?!

Перед Кутузовым стояла задача сохранить изможденную поспешным марш-броском в 500 км свою поредевшую армию во что бы то ни стало. Дело в том, что уже в походе его 6-ю колонну (9548 человек) генерал-лейтенанта барона И. К. Розена срочно переподчинили генералу А. П. Тормасову для прикрытия южных границ России из-за угрозы войны с Турцией. Так, Подольская армия с 53 397 человек сократилась до 43 849 человек. Но затем по настоянию австрийцев для заслона против турок нашлись другие войска, а солдат Розена обязали вернуться к Кутузову. Пока они ходили туда-сюда, их соотечественники ушли далеко на запад, и им пришлось форсированными контрмаршами наверстывать упущенное не по их вине, и в Браунау они еще не поспели. Более того, в ходе форсированного марша Подольской армии более 6 тыс. отстали в пути и заболели. На поверку в строю могло быть не более 35–36 тыс. (возможно, даже и 32 тыс.) боеспособных воинов. Правда, к ней присоединился 18-тысячный австрийский корпус генерала М. Кинмайера, так и не рискнувшего пробиваться к блокированному в Ульме Макку, и прорвавшиеся из-под Ульма остатки отряда (4 батальона пехоты и полк Гессен-Гомбургских гусар) еще одного австрийского генерала Р. Ностица. Все эти войска объединились под началом австрийского генерала графа Мерфельдта. Таким образом, у союзников оказалось 56–57 (либо 55–58) тыс. штыков и сабель (из них около 20 тыс. австрийцев). Но стойкость и боеспособность австрийцев всегда вызывали у русских, в том числе и у Кутузова, большие сомнения, а после ульмского позора и подавно! Он предпочел рассчитывать только на свои силы.

Поэтому русский командующий, сильно (теперь чуть ли не в три раза!) уступая Бонапарту, наотрез отказался защищать Вену, как этого требовали австрийский и российский императоры – Франц II и Александр I. «При таком состоянии дел, – писал он в Вену русскому посланнику графу Разумовскому, – признаюсь вам откровенно, господин посол, что я затрудняюсь принять решение, согласно с желанием венского двора». Гофкригсрат и российский император заигрались «в войнушку» – поспешили выступить вперед, не сосредоточив всех своих огромных сил, распылили их по гигантскому фронту, загнали армию Кутузова бесцельными форсированными маршами и теперь еще захотели положить ее под разогнавшийся «каток» Великой армии французского императора. Кутузов прекрасно понимал, что ситуация, в которой оказался осенью 1799 г. после окончания своего блистательного Итальянского похода ныне покойный «русский Марс», отчасти повторялась и сейчас! Островная Великобритания уже обезопасила себя Трафальгарской морской победой Нельсона над франко-испанским флотом, а «монархическая старушка-шлюшка» Австрия – уже в «миссионерской позе» и вот-вот пойдет на сепаратные переговоры. И это было действительно так: Наполеон уполномочил Макка предложить австрийскому императору мирные переговоры! Их лучшие силы под началом самого способного полководца эрцгерцога Карла оказались умело отрезаны Массеной в Италии, и повлиять на ситуацию на берегах Дуная вряд ли могли. Войска эрцгерцога Иоанна тоже оказались вне игры: их закупорили в Тироле. Русские войска из приграничной группировки Михельсона были еще в пути. Так, 50-тысячный корпус (так называемая Волынская армия) Буксгевдена хоть и шел форсированными маршами, но его сильно задержала несговорчивость прусского короля Фридриха-Вильгельма III, наотрез отказавшегося пропустить русские войска через свою территорию, и тем пришлось делать большой крюк, чтобы ее обойти. А 27 (40?) тысяч Беннигсена и вовсе застряли где-то под Варшавой. Солдаты Эссена 1-го вообще еще только-только получили приказ на выдвижение.

По всему выходило, что Кутузову надо было немедленно уносить ноги!

…Между прочим, в том азартном состязании-отступлении перед превосходящими силами лучшего полководца той поры Кутузов, безусловно, выдающийся российский военачальник, покажет всей Европе, застывшей в напряженном ожидании развязки, именно то, в чем он был необычайно силен, именно то, что составляло основу его полководческого искусства, т. е. маневр-ускользание на изматывание сил врага в поисках наилучшей позиции при наиболее выгодном соотношении сил…

Глава 17

Ретирада по-кутузовски: не мешкая и умело огрызаясь…

24 октября 1805 г. Кутузов отдает приказ полкам на следующий день в 6 утра выйти из Браунау в поход, а тяжелым обозам – на два часа раньше. Все частям, еще не успевшим присоединиться к армии, теперь полагалось остаться на своих местах и ждать подхода армии Кутузова.

Уже 29 октября маршалы Ланн, Даву и Мюрат с разных сторон подошли к Браунау, который уже никто не защищал. В крепости было обнаружено большое количество провианта (хлеба, муки и др.), 45 пушек с двумя запасными лафетами, множество мортир и гаубиц, 40 тыс. ядер, сотни тонн пороха, тысячи ружей и огромное количество патронов. Прибывший сюда 30 октября Бонапарт приказал разместить здесь очередное армейское депо и переместить весь тяжелый артиллерийский парк из Аугсбурга. Уже на следующий день авангард французов (конно-егерский полк, две бригады драгун генерала Бомона и отряд пехоты маршала Даву) продолжил погоню за русскими.

Кстати, только-только русские войска двинулись обратно, как их «нагнал письменный совет» от австрийского императора Франца: «Избегать поражений, сохранять войска целыми, невредимыми, но удерживать неприятеля на каждом шагу, давая время явиться на театре войны эрцгерцогам Карлу и Иоанну и шедшим из России корпусам». Кутузов не мог оставить без внимания столь глубокомысленные советы венценосной особы и в присущей ему дипломатической манере отблагодарил императора за ценные наставления, а сам приказал войскам прибавить ходу… на восток…

Русские войска шли назад той же дорогой, что пришли форсированными маршами в Браунау. Погода снова испортилась: начались непрекращающиеся дожди, сменившиеся вскоре мокрым снегом – везде царила слякоть. Дороги развезло так, что не только пехота и артиллерия, но и кавалерия выбивалась из сил, увязая в грязи. Как физическое, так и моральное состояние войск было отнюдь не лучшим, что вынужден был констатировать и Михаил Илларионович.

Спасая войска, Кутузов отступал по правому берегу Дуная. Было ясно, что Наполеон сделает все, чтобы уничтожить русскую армию Кутузова, пока к ней не подошли не только русские, но и австрийские подкрепления под началом эрцгерцога Карла из Италии. Не следовало Бонапарту забывать и об «окопавшихся» в Тироле солдатах эрцгерцога Иоанна. А вот опасаться эрцгерцога Фердинанда, прорвавшегося в ходе кавалерийской рубки с горсткой своих кавалеристов и пытавшегося собирать остатки «беглецов» Макка, ему уже не приходилось: так мало их осталось!

Правда, к тому времени у Наполеона возник еще один серьезный противник. Под нажимом российского императора прусский король Фридрих-Вильгельм III заключил в конце октября союз с Россией и Австрией. Он вот-вот собирался отправить французскому императору ультиматум с угрозой через месяц начать военные действия. Французские шпионы донесли своему патрону об этом, и ему приходилось действовать безотлагательно.

Бонапарт еще быстрее погнал свои войска за Кутузовым, предотвращая его возможное соединение с 170–180-тысячной прусской армией. Русскому полководцу предстояло, умело маневрируя, уводить свои войска из-под удара. И он уходил, не теряя ни оружия, ни обозов. При этом ни подвод, ни снарядов, ни провианта, ни одежды – ничего, что обещали союзники, Михаил Илларионович не получил. Русские солдаты шли в осеннюю непогоду по размытым дорогам плохо одетые и голодные. Лишенные нормального питания солдаты по нужде и незнанию добавляли в пищу ягоды белладонны, корни и листья болиголова, вороньего глаза, семена и листья белены, что стало отрицательно сказываться на их психике. Артиллерийские лошади были в крайнем изнурении. Отступление облегчалось лишь тем, что на пути русских находилось немало речек (притоков Дуная), на которых можно было сдерживать натиск французов арьергардными боями.

…Кстати сказать, австрийский император Франц посетил собственной персоной русскую армию на полудневке в Вельсе, увидел собственными глазами, в каких условиях отходит русско-австрийская армия Кутузова, и уже не настаивал на том, чтобы французов непременно остановили на их пути к Вене. Он даже согласился пожертвовать своей столицей, но все-таки счел нужным давать Кутузову «дельные» советы все в том же духе: «Крайне необходимо, чтобы вы защищали, как можно долее, правый берег Энса», предмостное укрепление перед городом Кремсом и прочее, прочее. Кутузов любезно отвечал в духе «Будет исполнено!» либо «Приму к сведению…» и т. д. и т. п., но действовал по-своему, тем более что очень скоро следовавших вместе с ним австрийцев графа Мерфельдта отозвут к Вене, «оставив Кутузова на произвол собственных сил»…

У Ламбаха французский авангард почти настиг русскую армию и с ходу ударил в тыл четырем арьергардным австрийским батальонам Кинмайера и Ностица. Последние пошатнулись, но тут французам преградили путь четыре батальона егерей, гусары и несколько пушек конной артиллерии. Это были русские солдаты, по приказу не доверявшего австрийцам Кутузова прикрывавшие тыл русской армии.

Вопреки сложившейся в исторической литературе традиции жаркого боя между французами и русскими тогда не случилось! На самом деле небольшой французский авангард не рискнул кинуться на внушительно расположившихся русских, с которыми они на этой войне еще не встречались. Поскольку задачей русских было стоять и ждать нападения, то они тоже не спешили ввязываться в большую драку. Стороны предпочли маневрировать и лениво перестреливаться, изредка сходясь на штыках. Не потому ли потери с обеих сторон были скромными: сотня – у французов и 141–145 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести у русских. Так ничейно закончилась первая хоть и 5-часовая, но вялая схватка русских с французами в кампании 1805 г. Русский арьергард отошел за Ламбах – французские драгуны не спешили их преследовать, держась на почтительной дистанции.

После Ламбаха союзники разделились. Они стали отступать к Вене двумя параллельными колоннами – на расстоянии 25 км друг от друга. Этим маневром они уменьшили количество войск, идущих одной дорогой. Если для небольшой армии союзников не хватало места для движения по одной дороге, то для почти что 150 тысяч французов – и подавно. Пришлось и Наполеону «разбросать» свои мощные корпуса по нескольким дорогам: иначе – идя одной колонной – все они растянулись бы на расстояние в 100 км! В результате корпус Бернадотта все же серьезно отстал от головных корпусов Великой армии.

Казалось, Кутузов готовится задержать французов на берегах глубокой и быстрой реки Энс (приток Дуная). Это был очень выгодный оборонительный рубеж: ее восточный (русский) берег был не только высок, но и весьма крут. Тем более что австрийцам Мерфельдта он поручил защищать мост у Штейера. На самом деле Михаил Илларионович, очевидно, предпочел схитрить: имитируя готовность к обороне на водном рубеже, он на самом деле продолжил отступление на Кремс. Узнав об этом, Мерфельдт тоже не стал сильно «напрягаться» у моста под Штейером.

Переправа 3 ноября через Энс главных сил Кутузова прошла успешно. Сотни драгун Вальтера и конных егерей Мильо с одной лишь пушкой, примчавшихся первыми, безусловно, было мало для захвата моста или серьезной атаки на заканчивавших переправу русских.

…Последние русские солдаты только-только перешли мост, как на него ворвались французские кавалеристы. Первым на мост на тонконогом стройном коне, посверкивая обнаженным кривым клинком, влетел всадник в ярко-желтом, канареечном наряде, с длинными развевающимися черными волосами и летящими по ветру диковинного вида и цвета шарфами. В таком немыслимом наряде во французской армии мог щеголять только Мюрат. На полном скаку несся он вперед! Но тут громыхнули пороховые заряды, заложенные спешенным эскадроном Павлоградских гусар! Почти перед самой мордой разгоряченного погоней восточного скакуна Мюрата с шипением и свистом взметнулись в небо фонтаны искр, вскинулись языки пламени…

«Король храбрецов» картинно вздыбил коня, потом медленно на дыбах повернул его и столь же картинно – гарцующим шагом поехал прочь! С русского берега, восхищенные отчаянной смелостью первого щеголя Франции и ее лучшего клинка, не стали стрелять герою в спину! Не геройская была бы смерть «короля храбрецов»…

Возможно, это всего лишь красивая солдатская байка, поведанная бывалым усачом-воякой безусым новобранцам на солдатском биваке, но как без них – баек – обойтись?!.

Глава 18

Амштеттенская «мясорубка»: как это было?

Итак, на бурном Энсе задержать врага союзникам не удалось. Уже рано утром 5 ноября основной мост через реку был восстановлен и кавалерийский авангард Мюрата (гусары Трейяра, конные егеря Мильо и Фоконне, драгуны Вальтера, кирасиры Нансути и д’Опуля при поддержке гренадер Удино) продолжил погоню за неприятелем. Не прошло и часа, как они уже нагнали австрийцев у деревеньки Штремберг. Французские гусары при поддержке гренадер опрокинули три австрийских батальона кроатов (хорватов) и несколько эскадронов гессен-гомбургских гусар генерала Ностица и в 20 км от места переправы на лесной опушке у деревеньки Эд напоролись на… четыре русских батальона и несколько эскадронов Павлоградских гусар из 3-тысячного арьергарда генерала Петра Ивановича Багратиона.

Висевшие на плечах отступавших австрийцев французские кавалеристы под личным началом самого удальца Мюрата с ходу врубились в русских, опрокинули их, вырвались на лесную поляну, где налетели на оставшуюся часть багратионовского арьергарда – Азовский мушкетерский, Киевский гренадерский, 6-й егерский и Павлоградский гусарский полки. Их тоже смяли, и они стремительно покатились назад: кто – по дороге, кто – напрямик через Амштеттенский лес, величественный в своей зимней ипостаси.

Мюрат – в своем «павлиньем наряде», с маршальским жезлом в руке – в окружении генералов Вальтера, Удино, Трейяра и Мильо с гусарами и конными егерями продолжил их преследование. Отчаянная рубка не прекращалась ни на дороге, ни в лесу. Но как только сражающиеся выскочили на огромную лесную поляну, там их встретила конно-артиллерийская рота сколь храброго, столь и хланднокровного подполковника Алексея Петровича Ермолова и 8 батальонов пехоты (Малороссийский, Апшеронский и Смоленский мушкетерские полки, 8-й егерский полк) с 10 эскадронами Мариупольского гусарского полка генерала Михаила Андреевича Милорадовича.

Только-только Милорадович хладнокровно пропустил сквозь свои ряды бесформенные толпы багратионовских солдат, как тут же показались догонявшие их потерявшие строй массы французов. Настал час ермоловских артиллеристов показать врагу всю свою удаль: огонь они открыли чуть ли не в упор! Это был фирменный прием их командира, принесший ему в Наполеоновских войнах невероятную популярность среди своих «братьев по оружию» и признание среди неприятельских «коллег по цеху»! Тем временем русский генерал запретил своим воинам заряжать ружья и грозно крикнул: «Гренадеры, вспомните, как учил вас работать штыком в Италии Суворов!» «Пуля – баба (у Суворова – «дура»), штык – молодец!» – любили повторять его знаменитые ученики – Багратион и Милорадович своим солдатам. Русские батальоны со всего маху – от души – ударили по врагу…

Побоище было невероятное: даже под Мюратом убили коня! Выжившие в той мясорубке потом с ужасом вспоминали ту схватку. Подоспевшие гренадеры из бригады Дюпа (1-я сводно-гренадерская дивизия Удино из элитных рот, взятых из полков линейной и легкой пехоты) на какой-то миг потеснили русских, но силы все же были неравны и французы откатились в лес. Уже смеркалось, когда на поле боя появились 2-я и 3-я бригады дивизии Удино и последний, вспомнив свою удалую гренадерскую молодость, сам кинулся в штыки! Навстречу ему бросился со своими гренадерами сам Милорадович – ничуть не меньший смельчак!! И снова все вокруг заскрежетало и захрустело!!! Никто никому не уступал…

Обе стороны, естественно, рапортовали своим командующим о… полной победе над неприятелем. Мюрат и вовсе «зарапортовался»: доложил Наполеону о своей победе над… всей русской армией под началом самого Кутузова! На самом деле передовые посты обеих сторон остались «на расстоянии пистолетного выстрела друг от друга», т. е. прямо на месте схватки. Таким образом, обе стороны с полным основанием заявили, что они сохранили за собой поле боя, а противник «бежал».

…Между прочим, в авангардно-арьергардных боях такая трактовка исхода боя весьма типична. Отступающие выставляют заслон лишь для того, чтобы временно задержать наседающего врага. Рано или поздно арьергард должен успеть уйти с поля боя, если ему, конечно, не было приказано: «Всем лечь, но врага задержать!!!» Успех арьергарда определяется временем задержки неприятеля, его и своими потерями. Вот тут-то и начинаются всевозможные «инсинуации»: обороняющиеся «взахлеб» расписывают свои несомненные успехи в обескровливании многочисленного врага, а наступающие – столь же красочно «повествуют» о том, как жалкие остатки вражеского арьергарда под покровом ночи уползли с поля боя. Так было, так есть и так будет…

На самом деле, хотя изначально французов было лишь 8 тыс., а общая численность сил Ностица, Багратиона и Милорадовича равнялась примерно 13 тыс., но до того момента, пока гнавший перед собой сначала австрийцев Ностица, потом русских Багратиона Мюрат не встретил организованного сопротивления Милорадовича в Амштеттенском лесу, союзники откровенно отступали. Австрийцев опрокинули сразу, багратионовцев смяли на марше и только изготовившегося к бою Милорадовича «сдвинуть» не удалось. Потери противоборствующих сторон: французы (по их данным) – ок. 400 человек; русские (по их сведениям) – 675 убитых и раненных, 360 пропавших без вести (пленных?). Вот и решайте сами – кто победил?!

На самом деле тот кровавый штыковой бой имел огромное значение для поднятия боевого духа русской армии и ее союзников. Наполеон был страшно раздосадован неудачными действиями своего лихого маршала-кавалериста, оказавшегося бессильным против русских пехотных генералов. С горечью он понял, что дал Мюрату слишком много свободы в принятии решений, с которой тот так и не справился. В бешенстве он писал гневные письма своему зятю, где самыми приличными выражениями были такие: «Вы продолжаете действовать, как отъявленный дурак!» До поры до времени бесстрашный Мюрат сглатывал обиды, но, в конце концов, спустя годы их «количество перейдет в качество», и «король храбрецов» покинет своего благодетеля в самый неподходящий для последнего момент: «что посеешь – то и пожнешь».

…Между прочим, вскоре после Амштеттенского боя в руки русских попали секретные документы – тайная переписка императора Франца… с Бонапартом через своего генерала Гиулая с предложениями о перемирии! Перемирие было выгодно союзникам, поскольку оно позволяло им перегруппировать свои все еще немалые силы, сосредоточить их на самом угрожаемом направлении и, наконец, дождаться вступления в войну прусской армии. С этой целью Гиулай даже выкинул «джокера»! Он как бы невзначай заговорил о возможности заключения императором французов брака с молодой австрийской принцессой, поскольку старая и бесплодная 42-летняя Жозефина уже не способна подарить ему наследника династии. Но Наполеон на все уловки неприятеля не поддался и на перемирие не пошел. И все же разговоры о гипотетическом браке французского императора с одной из австрийских принцесс не остались секретом для австрийских и французских офицеров, и они порой не знали, как им быть на поле боя, особенно «пострадали» от этого передовые отряды французов и арьергарды австрийцев. Более того, информация о разного рода «предложениях» «просочилась» в армейские низы русской и австрийской армий, и начались не только разговоры о продажности союзников, но недоверие к ним, причем как с одной, так и с другой стороны. Так бывает, когда государи загоняют свой народ на войну, когда она им непонятна – не задевает их кровных интересов. Отношения между австрийцами и русскими и так-то были весьма прохладными, а теперь и вовсе испортились. Солдаты и офицеры с обеих сторон обвиняли друг друга в трусости и нежелании воевать. Полученная ценная информация о «закулисной возне» союзников тут же была переправлена Кутузовым государю, но тот, судя по всему, «положил ее под сукно». Возможно, до поры до времени, возможно, собираясь разыграть эту «крапленую карту» в иной, более выгодной для него обстановке…

Глава 19

Почему не сработала санкт-пельтенская ловушка Бонапарта?

Бонапарт «притормозил» своего лихого, рвавшегося на рожон зятя, обязав того двигаться с большей осторожностью, «чтобы хвост мог поддержать голову». А так ближайшая к мюратовским конным полкам пехотная дивизия Сюше отстала на 15–20 км и не успела помочь удалому маршалу добить русских. Настороженность Бонапарта, чей маршал напоролся на упорство русских, объяснялась полученной им информацией, что якобы к Кутузову вот-вот может присоединиться армия (корпус) Буксгевдена. В этом случае у него появлялась возможность вызвать противника на генеральное сражение под городком Санкт-Пельтен. Именно там долина Дуная расширялась настолько, что на окрестных просторных полях можно было спокойно маневрировать 100-тысячной армии. Более того, там же большое плато, пригодное как для обороны, так и для контрнаступления, преграждало путь на Вену. Наполеон не исключал, что союзники могут «клюнуть» на все эти факторы и ему удастся навязать им решительное сражение, чтобы разгромить их и «закруглить» войну до появления на авансцене прусской армии.

С этой целью он направил корпус Даву в хвост войскам Мерфельда с целью обойти Санкт-Пельтен с юга и оказаться в тылу у Кутузова. Сам с Мюратом, Ланном и Сультом продолжал давить на русских в лоб, загоняя их прямо под Санкт-Пельтен.

Особые надежды возлагались на спешно сформированный 16-тысячный VIII-й корпус (6-тысячная пехотная дивизия Газана из V-го корпуса Ланна, 4,5-тысячная пехотная дивизия Дюпона из VI корпуса Нея, 3,5-тысячная пехотная дивизия Дюмонсо из II корпуса Мармона и 1,8-тысячная драгунская дивизия Клейн) под началом маршала Мортье, который был направлен через разобранный русскими и спешно починенный мост у Линца на левый берег Дуная (русская армия отступала по правому). Дорога была, конечно, не из лучших, но этот маневр позволил разгрузить шоссе, по которому маршировали главные силы Великой армии. Мортье должен был не только прикрывать наполеоновскую армию с севера от возможной угрозы со стороны Пруссии, но и быстро достичь моста через Дунай у городка Кремс (Дюрренштайна), перейти на другую сторону и, выйдя в тыл Кутузову, отрезать ему отход в Россию. В худшем случае Мортье со своим сводным VIII корпусом должен был не допустить перехода русских на левый северный берег Дуная. Правда, драгуны Клейна были вскоре отправлены в глубокую рекогносцировку на север – в Богемию – с целью выяснить оперативный и стратегический расклад сил. Тогда-то выяснится, что на самом деле Буксгевден еще далеко, а вместо него на соединение с Кутузовым идет лишь 6-я колонна генерала Розена, тот самый, что в какой-то момент уходил на «усиление» Тормасова против турок, но затем все-таки повернул обратно.

Вскоре выяснилось, что «запереть» союзников на Санкт-Пельтенском плато не удастся: Милорадович очень умело держал Мюрата на дистанции, а тот после амштеттенского нагоняя от своего шурина-императора явно осторожничал. Кроме того, его кавалерийские бригады к этому моменту заметно поредели: они и раньше-то не отличались полным составом, поскольку предназначались для переброски морем в Британию, а перевезти весь конский состав было нереально; сказались также и форсированные марши по грязевому месиву, приводившие к неизбежному падежу лошадей. Избегая сабельных сшибок, всадники обеих сторон предпочитали ограничиваться банальными перестрелками из драгунских или коротких гусарских карабинов.

Если под Санкт-Пельтеном «все обошлось миром», то на двух других направлениях преследования союзников было весьма жарко!

Даву нагнал-таки австрийский корпус Мерфельдта. Последний попытался было прикрыться от назойливого француза заслонами, но все было безуспешно: заслоны оказались слабы против особо мотивированных своим маршалом французских вольтижеров и карабинеров. Австрийский генерал успел занять очень выгодную позицию на вершине горного плато Мариа Целль, но Даву – методичный и «железный», хоть и со второго захода, но все-таки выбил австрийцев, пленив 4 тыс. из них, остальные бросились бежать. Это был полный разгром Мерфельдта и корпус Даву мог заняться решением новых задач!

Тем временем Кутузов не только ускользнул от Мюрата из-под Санкт-Пельтена, но и переправить свою армию через Дунай из Мауртена с правого берега на его левый берег в Кремс (Дюрренштайн) тоже успел.

…Впрочем, надо признать, что Мюрат оказался в «позе» буриданова осла! С одной стороны, у него было достаточно сил (почти вся резервная кавалерия, две дивизии корпуса Ланна, три дивизии корпуса Сульта), чтобы прижать старого русского генерала к Дунаю и опрокинуть его войска в реку! Но после заслуженного нагоняя за жаркое амштеттенское дело от своего шурина гасконский петух предпочел «не лезть в пекло поперед батьки»: русских преследовали «чисто символически» лишь 500 конных егерей – бригада генерала Фоконне. Тем более что французский император сам «прошляпил» момент, он не только не послал своему маршалу точного и ясного приказа, но и остался в этот решительный момент далеко позади – почти в 100 км. Дороги давно уже превратились в грязевое месиво, и адъютантская связь между Мюратом и Наполеоном осуществлялась лишь за два дня! За это время ситуация на переднем крае менялась очень сильно. С другой стороны, амбициозный и тщеславный Мюрат отнюдь не спешил снова вступать в кровавую сшибку с упорными и храбрым русскими, тогда как перед ним открывалась замечательная перспектива… первым вступить в Вену, дорогу на которую теперь прикрывали уже полудеморализованные австрийцы…

Русские успели взорвать за собой мост через Дунай, и стратегическая обстановка для французов кардинально изменилась, причем не в лучшую сторону!

Глава 20

Нюансы «жаркого дела» под Кремсом…

Теперь шедший параллельно Кутузову по левому (северному) берегу 20-тысячный корпус Мортье внезапно оказался под угрозой: через такую полноводную и широкую реку, как Дунай, быстро переправить к нему из главных сил большие силы поддержки было нереально. Под рукой у французов было не более 30 суденышек, подходящих для этого, а этого было слишком мало!

…Кстати, Бонапарт первым понял, чем грозит Мортье переправа русских через Дунай! «Теперь русские смогут сделать все, что они захотят, с корпусом Мортье… Но Вы… думаете только о маленькой славе вступить в Вену. Помните, что слава только там, где опасность. Нет ничего славного вступить в столицу, которую никто не защищает», – раздраженно отчитывал в письме своего свояка Мюрата Наполеон. Правда, его приказ о неотступном преследовании русских был отправлен слишком поздно – в ту ночь, когда Кутузов уже переправился, а пришел к Мюрату еще позже…

Теперь русские отступали по левому берегу Дуная шириной метров в 200–300, ограниченному лесистыми горами, и Мортье оказался в руках у многоопытного, гораздого на разнообразные военные хитрости Кутузова! Естественно, что Михаил Илларионович не преминул воспользоваться внезапно возникшим шансом нанести оторвавшемуся от Великой армии французскому корпусу поражение. От своих информаторов, разведчиков и попавших в плен французских солдат он уже знал «состояние дел» в мортьевском корпусе. Первая из трех дивизий – О. Т. М. Газана – вырвалась вперед и находилась очень близко от русских. Следующая (Дюпона) – лишь в 12 км от нее. И наконец, еще дальше маршировала голландская дивизия генерала Дюмонсо. Кавалерия Клейна и вовсе ушла в далекую рекогносцировку на север. Донесли Кутузову и примерную численность французских дивизий.

Уже 10 ноября вечером был разработан план разгрома французов.

Местность, на которой разыгралось сражение у Кремса (порой его называют сражением у Дюрренштайна), представляет собой теснину между Дунаем и невысокими, но крутыми отрогами Богемских гор. Отроги подходят во многих местах столь близко к реке, что дорога к Кремсу превращается в узкую выемку (4–4,5 м шириной) в скалах. В ряд по ней могли пройти не более семи человек. В самом узком месте долину перегораживал небольшой городок Дюрренштайн, над которым нависал средневековый замок, «славный» своим мрачным прошлым. Развернуться полностью, чтобы использовать свое численное превосходство, русские не могли никак, и было решено прибегнуть к глубокому обходному маневру через горы. Мортье знал, что перед ним находятся русские, но посчитал, что это всего-навсего небольшой «заслонный отряд», и не был готов к серьезному бою с численно превосходящим врагом.

…Между прочим, именно в Дюрренштайнском замке в самом конце XII в. был в заточении легендарный английский король-рыцарь Ричард I Львиное Сердце (1157–1199). О короле слагали песни, воспевая его мудрость, великодушие, благородство и рыцарственность. Прозвище Ричарда I, данное ему его заклятым врагом французским рыцарем Гийомом де Баррэ, свидетельствовало о его дерзости и неустрашимости в бою. Правда, приобрел он его после жестокого штурма вовсе не мусульманского, а христианского города Мессина на острове Сицилия. Он родился в Англии, в Оксфорде, но его истинной родиной была Южная Франция, родными языками – французский и провансальский. Ричард владел также латынью и итальянским, но английским, который, впрочем, был тогда всего лишь разговорным языком английского народа, не владел вовсе. Удрученная преждевременной смертью своего первенца Уильяма, его мать Алионора (Элеонора) Аквитанская (1122–1204) – дама, сколь красивая, столь и сладострастная – души не чаяла в Ричарде и заботилась о нем больше, чем о других детях. Отличавшийся красивым лицом, статной фигурой и пышной рыжеватой шевелюрой, Ричард был очень похож на своего отца – короля Генриха II Плантагенета. (Поговаривали, что в отличие от последнего ему не чужда была и нетрадиционная ориентация, что, впрочем, случалось со многими знаменитыми людьми.) Учеба давалась ему очень легко; он находчиво и живо, с веселостью отвечал на каверзные вопросы наставников. Он получил прекрасное образование, был знатоком латыни и тонким ценителем музыки и поэзии, заядлым охотником, мастерски владевшим любым видом оружия, человеком редкого личного обаяния, мужества и благородства, хладнокровным и осторожным полководцем и вместе с тем жестоким, коварным, безрассудным искателем приключений, жаждавшим подвигов и завоеваний, невероятно заносчивым, властолюбивым. Кажется невероятным, что все эти качества соединились в одном человеке, навеки оставшемся кумиром рыцарей последующих поколений. В Дюрренштайн он попал, спеша из Иерусалима в Англию по окончании Третьего крестового похода (1189–1192) и выбрал не долгий морской путь вокруг Пиренейского полуострова, а прямой – по суше через Австрию и Германию. Дорога вела по землям врагов английского короля, поэтому Ричард ехал переодетый купцом. Очень скоро Ричард лишился восьми своих спутников, которых взяли в плен, но сам король ускользнул. Преданный ему рыцарь Бодуэн Бетюнский получил задание задержаться с группой соратников Ричарда и привлечь к себе внимание, раздавая направо и налево деньги, с тем чтобы Ричард мог оторваться от преследования. Хитрость не очень помогла: враги оказались бдительны и охота на короля продолжилась. Вскоре с Ричардом остался лишь его оруженосец Вильгельм де Летанг и говорящий по-немецки мальчик-слуга. Три дня и три ночи английский король и два его спутника скакали не останавливаясь и наконец появились в окрестностях Вены. Мальчик-слуга, которого Ричард отправил купить еды, сразу же вызвал подозрение своими золотыми монетами и всем своим видом. Но ему удалось ускользнуть, и, вернувшись домой, он стал умолять Ричарда немедленно двинуться дальше. Мучимый приступом лихорадки, полученной в Святой земле, английский король был не в силах продолжить путь и вновь отправил мальчика за провизией. На этот раз тот попался и под пытками выдал своего коронованного хозяина, спавшего тяжелым сном в таверне. Ричард попал в лапы своего врага – герцога Леопольда Австрийского. В Палестине при штурме города Акра Ричард в гневе швырнул в грязь знамя герцога, появившееся на крепостной стене раньше, чем его собственное. Леопольд не забыл этого и сполна расквитался со своим обидчиком: выдал пленника его заклятому врагу – германскому императору Генриху VI, сыну Фридриха Барбароссы. Два года Генрих продержал Ричарда Львиное Сердце в темнице мощного замка Дюрренштайн на скалистом утесе над бурным Дунаем. Ричард мужественно переносил обрушившиеся на него невзгоды. Он любезно шутил со своими стражами, сторожившими его круглые сутки. Всегда пребывал в веселом настроении, делился своей скудной пищей. Усилиями его матери королевы Алионоры Аквитанской Ричард все же был найден. Именно она разослала по всей Европе лазутчиков. Легенда повествует, что близкий друг Ричарда трубадур Блондио услышал, как в одной из крепостей на берегу Дуная кто-то поет сочиненную им вместе с королем песню. Но родной брат английского короля Иоанн Безземельный явно не торопился собирать назначенный императором огромный выкуп – 150 тыс. марок золотом. Виновником этого промедления был французский монарх Филипп II Август, пообещавший Иоанну Безземельному денег, если тот не будет вызволять своего старшего брата и государя. И все же под руководством обожавшей своего среднего сына королевы-матери выкуп, опустошивший Англию, собрали, доставили в Германию, и весной 1194 г. король Ричард вернулся на родину. Здесь он повторно короновался, чтобы подтвердить свой титул, и с удовольствием охотился в Шервудском лесу, где ему очень понравилось, но Робин Гуда он там никогда не встречал, поскольку тот был лишь воплощением чаяний бедняков о справедливости и равенстве…

План операции был плодом творчества очередного австрийского «кабинетного» генерал-квартирмейстера, фельдмаршал-лейтенанта Г. Шмидта, только-только прибывшего в армию союзников из Вены. Австрийский император рекомендовал его – уроженца города… Кремса (!) – как наилучшего специалиста по разработке военных операций именно в этой местности!

…Между прочим, очень скоро станет ясно, что этот очередной ставленник Франца II сродни уже «зарекомендовавшему» себя ульмским позором генерал-квартирмейстеру Макку фон Лайбериху и другому «гению кабинетной войны» еще одному генерал-квартирмейстеру Францу фон Вейротеру, с которым мы вскоре серьезно познакомимся…

И вот рано утром 11 ноября три русские колонны генералов Милорадовича, Дохтурова и Федора Борисовича Штрика (? – 1808) получают задание разбить самонадеянно выдвинувшуюся головную дивизию генерала Газана из корпуса Мортье, которая продвигалась от Дюрренштайна вперед на Кремс, даже не удосужившись выслать дозоры в окрестные горы. На Дохтурова (у последнего было 21 батальон пехоты, 2 эскадрона гусар и пушки) была возложена главная задача – обойти Мортье и нанести ему удар с тыла. Штрику, у которого была небольшая часть сил Дохтурова (3 батальона Бутырских мушкетеров и 2 батальона егерей), поручалось нанести фланговый удар, «просочившись» сквозь горы. Удар с фронта осуществляли всего-навсего 5 батальонов пехоты и 2 эскадрона гусар при 4 орудиях Милорадовича. При этом 5 батальонов и 5 эскадронов гусар оставлялись под началом генерал-лейтенанта А. А. Эссена 2-го в городках Штейне и Кремсе. А еще 9 батальонов с 5 эскадронами гусар и таким же числом кирасир ушли с Багратионом на север для прикрытия русских с севера. Имея большое численное превосходство (шестикратное!), русские не смогли правильно его распределить и обрушить всю свою мощь на немногочисленного врага.

В результате пехота Милорадовича будет брошена в лобовую атаку на вдвое превосходившую ее дивизию Газана! К тому же она, будучи в непосредственной близости от французов, пойдет на них в 7 утра, а обходные войска пойдут по маршруту лишь в 9 утра! До сих пор остается неясно, почему многоопытный Кутузов, так ловко ускользнувший от наседавшего на него Мюрата, допустил принятие такого схоластического плана, в котором совсем не учитывались важнейшие нюансы: возможные сбои на марше, особенности маршрута, качество дорог и прочие привходящие обстоятельства?! Дипломат победил в нем полководца, или…?!

Атаковав у деревни Унтер-Лойбен Газана с фронта, солдаты Милорадовича, оказались втянуты в тяжелый бой: враг планомерно вводил в дело все новые и новые батальоны, а обходная колонна Дохтурова куда-то запропастилась! Бой уже шел 3 часа, а 90 % русских сил застряли в горах! В конце концов Милорадовичу пришлось оставить деревеньку и начать медленно пятиться назад – под прикрытие сил Эссена 2-го.

Наконец с гор «свалился» Штрик со своими солдатами, но и его сил хватило лишь на то, чтобы отсрочить отход Милорадовича назад к Штейну. Только тут им пришла на помощь часть сил Эссена 2-го и Мортье наконец остановили. Силы обеих сторон истощились, перестрелка ослабевала, и около 16 часов бой прекратился вовсе. Вскоре должно было начать темнеть, и противники стали думать об обустройстве биваков. Результат боя был явно ничейным, что, впрочем, определялось и примерно равной численностью сражавшихся сторон. Дохтуров со своими силами участия в том бою так и не принял!

Еще в самом начале боя Мортье отправил ординарца к дивизии Дюпона, чтобы поторопить их на помощь Газану. Но Дюпон не приходил, и маршал лично помчался назад выяснять причины задержки. По пути выяснилось, что Газана отрезали русские: это наконец спустилась с гор часть обходной колонны Дохтурова!

Мало того что колонна Дохтурова ушла на задание с огромным опозданием – только в девятом часу утра, когда Милорадович уже давно истекал кровью в речной долине Дуная, так она еще и двигалась словно черепаха – 1 км/час! А ведь ей полагалось пройти всего лишь 9—10 км, чтобы оказаться в тылу у Газана. Правда, так было по карте, а на самом деле «дорога», по которой шли русские, оказалась… тропой – узкой и крутой и чуть ли не по колено в грязево-снежном месиве. Кроме того, пошел сильный дождь. В немалой степени это позволило авангардной дивизии наполеоновского военачальника избежать полного разгрома, а ему самому – позорного плена.

Солдатам Дохтурова пришлось идти по двое в ряд, а кавалерию с пушками и вовсе пришлось бросить на полпути. Видя, что скоро наступят сумерки, Дохтуров, действуя по обстановке, срезал путь. Он пошел не на предписанную ему деревеньку Вайсенкирхен, а на – Вадштейн, да еще оставил в горах часть замешкавшейся пехоты. Только к 16 часам пополудни, т. е. когда бой между Газаном и Милорадовичем окончательно затух, передовые силы Дохтурова в составе всего лишь 9 батальонов смогли выйти в тылы Газана. Именно в этот момент на них налетел Мортье со своим драгунским эскортом, несшийся к Дюпону за помощью для увязшего в жарком бою с Милорадовичем и Эссеном 2-м Газана. Пришлось маршалу Франции стремительно развернуться и столь же прытко скакать назад к солдатам Газана, которые уже собирались обустраивать после тяжелого боя бивак и готовиться к ночи.

Свои небольшие силы Дохтуров разделил: два батальона Вятского полка под началом подполковника Гвоздева он послал на запад вдоль берега Дуная в качестве заслона от Дюпона, а остальные семь бросил в тыл Газану. Из этих семи батальонов три с генерал-майором Уланиусом пошли на врага вдоль с горных склонов, а остальные под руководством самого Дохтурова двинулись параллельно, по речной долине. Около 17 часов Уланиус обрушился на Дюрренштейн, в котором на тот момент была лишь пара сотен французов, и без промедления взял его: враг не ожидал внезапного удара с тыла. Мортье тут же попытался было отбить его назад, но у него ничего не получилось: пехота и драгуны, изрядно «помятые» в предыдущей схватке с Милорадовичем, быстро отхлынули назад. Ситуация усугублялась еще и тем, что, услышав звуки разгоравшегося боя, Милорадович со своей стороны мог предпринять нападение и тогда потрепанная дивизия Газана вынуждена была бы вести бой в окружении. Так или иначе, но она оказалась в… клещах, и на этот раз русские были настроены весьма агрессивно!

Рассчитывать Газану и его начальнику маршалу Мортье приходилось лишь на свои силы и на… сгущающиеся сумерки! Ночь давала им шанс более или менее благополучно выскочить из ловушки, которую русские хоть и с грехом пополам, но все же захлопнули!

Мортье принял единственно верное решение попытался под покровом темноты прорваться назад к Дюпону. Наиболее боеспособные части были выстроены в колонну на дороге и под началом самого маршала штыковой атакой проложили себе путь. Около четверти часа в быстро сгущающихся сумерках шла страшная резня! В конце концов якобы Дохтуров приказал своим солдатам расступиться, дав французам «золотой мост» в сторону Дюпона.

Тем временем сам Дюпон еще в районе 16 часов пополудни услышал, что звуки напряженного боя на востоке от него окончательно затихли (это Газан с Милорадовичем завершили свой дневной бой!), и перестал торопиться, полагая, что «брат по оружию» сам справился с русскими и ему нет необходимости спешить тому на помощь. Солдаты Дюпона остановились и стали разбивать бивак. Как вдруг гусарские разъезды принесли тревожную весть: впереди русские и они идут на французов! Это были те самые два батальона Гвоздева, которые Дохтуров бросил на заслон против дивизии Дюпона. Французский генерал первым бросился в атаку, на острие удара оказался прославленный еще со времен Маренго 9-й легкий пехотный полк. Но на этот раз ему не удалось отличиться: два батальона Вятского полка дали французам такой отпор, что они покатились в тыл, теряя убитых и раненых. Тогда вперед выдвинулся 32-й линейный полк – еще более знаменитый своей доблестью! Его солдаты покрыли себя славой еще в начале знаменитой Итальянской кампании Бонапарта в 1796–1797 гг. Они дружно ударили в штыки! Уже в сгущавшихся сумерках завязалась такая кровавая потеха, что, как потом писал Дюпон, «твердость русских равнялась мужеству французов». Почти час противники беспощадно резались! И все же силы были неравны – пара батальонов русских не смогла остановить порыва французов, и дивизия Дюпона проложила дорогу навстречу отступавшим силам Мортье и Газана. (Правда, кое-кто из историков склонен интерпретировать этот бой по-другому: не имея артиллерийской и кавалерийской поддержки, потеряв целый батальон вятчан, пехота Дохтурова вынуждена была пропустить остатки отступавшей головной дивизии Газана.) Так или иначе, но потрепанные французы отошли назад, а рано утром следующего дня принялись переправляться на различных лодках на другой берег Дуная под защиту главных сил Великой армии.

…Между прочим, рассказывали, что, идя во главе прорывавшейся назад дивизии, Мортье, которому услужливые адъютанты предлагали бросить корпус и спастись, переплыв Дунай на лодке в одиночку, обложил их отборной руганью и собственноручно саблей прокладывал себе кровавый путь, преследуемый гренадерами Милорадовича. Видя большое личное мужество Мортье и зная, что им отступать некуда, окружавшие его французы отчаянно бились врукопашную. Не без помощи дивизии Дюпона, но Мортье все же прорвался…

Оценивать результаты Кремского боя весьма непросто. С одной стороны, русские смогли нанести французам сильный удар и заставили их ретироваться на противоположный берег реки, но в то же время им так и не удалось реализовать свое несомненное общее численное превосходство и, вступая в бой по частям (у Милорадовича набралось не более 5–6 тыс., у Дохтурова – едва-едва насчитывалось 3,5–4 тыс., а у Гвоздева – меньше 2 тыс.), они не смогли разгромить французов, у которых приняло участие в бою не более 10 тыс. человек. В то же время французы потеряли (по их данным) от 2500 до 3000 человек, а русские (опять-таки по их сведениям) примерно столько же – 2500–3500 человек. (Любопытно, но, как это водится испокон веков, противники по-разному оценивают не только свои, но и чужие потери. Так вот, по русским данным, французы потеряли более 5 с половиной тысяч убитых, раненых и пленных; по французским – русские, естественно, больше – 4 тыс.) Если у французов попал в плен по собственной то ли трусости, то ли нерасторопности генерал Грендорж, которого потом судил военный трибунал, то у союзников – …автора обходного маневра Дохтурова австрийского генерал-квартирмейстера Шмидта первый же вражеский выстрел уложил наповал.

…Кстати, за Кремс австрийский император наградил Кутузова престижным военным орденом Марии-Терезии Большого Креста. Среди русских этой высшей боевой наградой Австрии до него награждались лишь «русский Марс» генералиссимус Суворов и цесаревич Константин Павлович за Италийский и Швейцарский походы 1799 г…

Бонапарт по орудийному гулу догадывался, что на противоположном берегу Дуная его маршал попал со своим корпусом в большую передрягу, из которой может и не выйти живым. Ничем помочь Мортье французский император не смог. Попытка переправить ему на подмогу через полноводный и широкий Дунай корпуса Сульта и Бернадотта провалилась из-за плотного огня умело выставленных вдоль берега Дуная русских батарей. Встревоженный, он не единожды отправлял своих свитских офицеров разузнать, что же там происходит на самом деле. Когда ситуация прояснилась, он, несмотря на потерю 5 орудий и 3 орлов со штандартов, с облегчением перевел дух: «…дела Мортье не так плохи, как я думал вначале…» «Джокер» Мортье не справился с поставленной задачей, и его корпус убрали с авансцены военных действий. Потрепанную дивизию Газана Бонапарт отправил на отдых, то же самое вскоре проделал он и с дивизиями Дюпона и Дюмонсо. Больше участия в боях кампании 1805 г. они уже не принимали.

И тем не менее нельзя не признать, что с тактической точки зрения русской стороной бой был организован крайне неудачно, а ход сражения свидетельствовал, что французские генералы очень умело использовали особенности местности, создавали численный перевес (в целом имея намного меньше войск) на главных участках боя, проявляли большую инициативу. Несмотря на свойственную русским солдатам отвагу, результаты боя нельзя признать действительно удовлетворительными. Русское командование в минимальной степени смогло использовать открывавшийся шанс для полного разгрома отдельного французского корпуса, что и дало возможность противнику уйти от полного поражения. Бесспорно, русские генералы и сам Кутузов в рапортах представляли Кремскую баталию как победу, и это действительно можно назвать успехом. Так или иначе, но в отечественной литературе принято считать «побоище» под Кремсом серьезным успехом и первой победой русских над наполеоновской армией, правда, под началом его маршала Мортье. Моральное превосходство французов после громкого успеха под Ульмом оказалось поколебленным. Пора дешевых побед Бонапарта, как это порой пишут отечественные историки, прошла.

Глава 21

Гасконский трюк – «гасконское чудо»!

Казалось, переход Кутузова на левый берег Дуная и поражение Мортье резко изменили обстановку в пользу русских. Впервые за многие дни, истерзанные боями и лишениями, они могли перевести дух. Впервые за долгий поход их солдаты стали варить себе пищу, впервые спокойно улеглись отдыхать. Но Наполеон не привык уступать и действовал мгновенно. Он решал теперь иную задачу: как можно быстро переправиться через Дунай, чтобы не дать русским соединиться со спешащими к ним подкреплениями и чтобы война не затянулась на неопределенное время! Эта крупнейшая европейская река была столь широка и полноводна, что переправиться через нее было отнюдь не простой задачей. Наполеон понимал, что он по вполне понятным причинам вынужден спешить, и поэтому поставил перед своим гасконским зятем Мюратом почти что невыполнимую задачу: захватить мосты через Дунай неразрушенными!

Но все австрийские части уже перешли на левый берег Дуная и приготовились к обороне двух главных мостов через реку. Их было два: первый (ближайший к Вене) – 100-метровый Таборский, второй – 430-метровый Шпицкий, причем оба были сооружены из деревянных балок, так что разрушить их было очень просто. Австрийцы их заминировали и покрыли горючими веществами. За ними встали все оставшиеся у них в окрестностях Вены 13 тыс. войск. Шпицкий мост прикрывала сильная батарея из 16 пушек, простреливавшая все подступы к нему. Еще 24 орудия оставались в резерве. Австрийские офицеры получили строжайший приказ: при первом же появлении врага тут же взорвать мосты! Взять их открытой атакой не представлялось возможным, ибо бой обещал быть крайне тяжелым. Командовал обороной мостов старый генерал, князь Ф. Ауэрсперг (Ауэрсберг), бывший более придворным, чем солдатом. Он очень долго был командиром придворных гвардейцев и весьма мало понимал в военном деле, тем более на поле боя. А обстановка тогда вокруг была такова, что немудрено было потерять голову и настоящим военным, а не «паркетным» генералам.

…Между прочим, для лучшего понимания характера развития дальнейших событий по «обороне» мостов следует сказать, что в Вене везде ходили разговоры о якобы уже идущих где-то переговорах о мире. В австрийских войсках, естественно, хорошо знали об этом и мало кто из их офицеров понимал, что происходит на самом деле. В сложившемся раскладе среди австрийского генералитета не был единого мнения в вопросе – как быть, если враг предпримет попытку захвата моста?!.

Мюрат, которому его шурин поручил «попытаться перейти Венский мост», решил действовать на свой страх и риск. Подобно всем гасконцам, человек он был более чем рисковый, и то, на что он пошел, навсегда вошло в анналы истории как сугубо гасконский трюк, или «гасконада».

…Французские войска без помех церемониальным маршем уже вошли в Вену, где их трофеями стали 2000 пушек, 100 тыс. мушкетов, огромное количество боеприпасов (пороха, ядер и патронов) и «тонны» венских… кружев! Вена, как известно, не без оснований соперничала с Парижем за право считаться европейской столицей женской моды той поры…

Но австрийцы все еще продолжали охранять свои мосты через Дунай. Они ждали приказа поднять переправы на воздух. Вскоре к решетке Таборского моста приехала роскошная карета, из которой вышел некий важный господин и сообщил, что вот-вот прибудет сам маршал Мюрат для личной встречи с генералом Ауэрспергом. После того как он укатил, тут же у моста возникла другая богато украшенная карета с еще одним респектабельным господином, доверительно предупредившим австрийского постового офицера лейтенанта Эрбаи, что Ауэрспергу следует явиться самому к предмостной решетке для переговоров с высоким визитером. От этого постоянного мелькания высокопоставленных инкогнито с туманно-важными намеками у молодого офицерика голова пошла кругом: то ли стрелять при первом появлении французов, то ли… взрывать мост без разговоров, то ли…

Не желая брать на себя ответственность за тот или иной поступок, он уже послал унтер-офицера предупредить командующего о грядущем высоком визите. Только-только он это сделал, как перед ним снова возникли важные визитеры. На этот раз это были известные офицеры Великой армии – выходец из Гаскони, адъютант Наполеона генерал Анри-Грасьен Бертран (1773–1844) и начальник конной артиллерии кавалерийского корпуса Мюрата Муассель. За ними «крадучись», насколько это было возможно, двигались… четыре конных полка (два гусарских и два драгунских) с тремя пушками. Пока словоохотливый, как все гасконцы, Бертран ловко забалтывал ошарашенного лейтенантика, французы попытались взломать замок на опущенной мостовой решетке. В начавшейся суматохе австрийские гусары открыли стрельбу и понеслись назад по мосту к своему начальству с призывами к бою. Срочно подъехавшему австрийскому полковнику Герингеру Бертран категорично объявил, что он, как адъютант самого Наполеона, ответственно заявляет о заключении последним с генерал-лейтенантом Гиулаем договора о приостановлении боевых действий и скорейшем подписании мира! При этом подписание мира напрямую зависит от непременной сохранности Шпицкого моста – за него головой ручался не только Гиулай, но и обер-камергер граф Врбна! Полковник всячески упирался, отказывался пропустить французов на переговоры с Ауэрспергом. Бертран нажимал, австрийцы потом уверяли, что он даже дал честное слово офицера, что переговоры на самом верху уже вовсю идут! В конце концов Герингер «сломался» под нажимом «сладкоголосого французского дуэта» и пропустил Бертрана с Муасселем на переговоры со своим командующим…

Все трое неторопливо пересекли Дунай по мосту и поехали искать генерала Ауэрсперга, который в тот момент пребывал в своем штабе в 4 км от Шпицкого моста. Напрасно генерал Кинмайер – заместитель Ауэрсперга – убеждал своего начальника не поддаваться на все провокации наглых французских хлыщей и немедленно отдать приказ взорвать все мосты. Вальяжный придворный генерал отмел все доводы своего недоверчивого подчиненного: он предпочел сыграть свою роль до конца и поехал лично посмотреть обстановку…

Тем временем два самых знаменитых гасконца в наполеоновской армии – маршалы Мюрат и Ланн (оба на время забыли о глубокой взаимной неприязни) – при полном параде (первый вообще слыл самым главным пижоном в окружении Бонапарта!) преспокойно подходили к Таборскому мосту в окружении… гренадерской дивизии Удино! Граф Врбна попытался было остановить французских маршалов, но те «ласково» подхватили его под руки и увлекли оживленной, как это умеют только гасконцы, беседой по Таборскому мосту к входу на Шпицкий мост. Французские гренадеры, естественно, неотступно сопровождали своих маршалов…

В дело подключился еще один гасконец, начальник штаба кавалерийского резерва маршала Мюрата генерал Огюстен-Даниэль де Бельяр (1769–1831/32). Гасконское трио знало свое дело настолько крепко, что пока австрийцы, обалдевшие от их невиданной наглости, не знали как им быть, оно, мило беседуя с австрийскими офицерами, прошло весь Шпицкий мост и оказалось на австрийском берегу. Двигавшийся за их спинами авангардный взвод быстро уничтожал заложенные австрийцами средства уничтожения мостов. В какой-то момент все чуть не «рухнуло в тартарары»: кто-то из австрийских офицеров рискнул взять на себя ответственность за решительные действия и отдал команду открыть огонь по спокойно занимавшим мост французам. Солдаты уже схватились за оружие и навели свои пушки на врага, но маршал Ланн и Бельяр схватили «бунтаря» за шиворот с двух сторон и принялись трясти и перекрикивать, чтобы его солдаты не поняли, в чем дело. Суматоха улеглась: появились генерал Бертран… под ручку с генералом Ауэрспергом. Последний пожелал получить объяснения всего происходящего у маршала Мюрата. Галантный Ланн лично препроводил к нему австрийского командующего, попутно громко жалуясь тому на абсолютную недисциплинированность его подчиненных, чуть не сорвавших своими неадекватными действиями столь динамично и эффективно протекавшие «переговоры» на Таборском и Шпицком мостах, причем в присутствии самого Ауэрсперга!!! Заверив австрийского командующего, будто подписано перемирие, расточая комплименты и любезности, лихие гасконцы настолько увлекли его живой, остроумной беседой о красоте венских и парижских дам (уж им-то, признанным ловеласам, было, что вспомнить!), что старый дамский угодник князь Ауэрсперг (вспомнив молодость!) забыл о своем прямом воинском долге. Пока продолжалась поглощавшая все его внимание беседа с любезными французскими военачальниками, колонна французских гренадер уже проскочила мост и оказалась на австрийском берегу Дуная…

Стоявший вблизи австрийский артиллерийский капрал закричал Ауэрспергу, что их предают и надо срочно взорвать мост. Он даже попытался это сделать. Маршалы выразили изумление недисциплинированностью капрала, который осмелился указывать своему начальнику. Раздосадованный князь приказал немедленно наказать его. Эта комедия длилась всего несколько минут. Когда Ауэрсперг понял, что его обманули, было уже поздно: неприятель без единого выстрела захватил мост.

Дело было сделано: оба венских моста оказались в руках французов, причем без боя! Ауэрсперг попытался было выразить Мюрату все свое негодование на случившееся, но тот в исключительно галантной форме отмел все претензии в наглом обмане. При этом он не преминул сообщить одураченному Ауэрспергу, что если его подчиненные не прекратят «бузу», то будут тут же разоружены. Лучшим для них исходом будет уйти восвояси «ввиду переговоров, которые велись в этот момент»…

Гасконский трюк прошел! Он стал фактом истории. Под покровом запутанности политической ситуации заминированные, вроде бы тщательно обороняемые стратегически наиважнейшие мосты через Дунай были захвачены без боя с помощью примитивной комбинации хитрости и наглости! Так бывает. По крайней мере, раз в сто лет! Военный трибунал приговорил Аэурсперга, на которого возложили основную вину за случившееся «чудо Венского моста», к расстрелу, но австрийский император (кесарь) счел возможным старого начальника придворных гвардейцев помиловать. Кесарю – кесарево…

…Впрочем, в иных, менее «заковыристых», более «гладких» версиях гасконского подвига детали авантюры не совпадают с приведенными, но суть везде одинакова: три французских простолюдина объегорили одного австрийского аристократа! Это было замечательным достижением, и французский император, узнав о том, как все прошло, не только долго и от души хохотал, но и простил подвергшегося было опале за промахи под Ламбахом и Амштеттеном «короля храбрецов» Мюрата…

«Гасконское чудо» состоялось! Пребывавший в восторге от наглости своих маршалов и генералов Наполеон остановился в загородном Шенбруннском дворце. Он не стал терять времени и тут же переправил вслед за гренадерами на левый берег Дуная дивизию Сюше. Биваки австрийских и французских полков кое-где оказались рядом, и войска свободно общались друг с другом, откровенно разговаривая о грядущем перемирии. Вот таким «экивоком» обернулось «гасконское чудо» для австрийской армии. Тогда как для отнюдь не столь миролюбиво настроенной русской армии Кутузова – большими проблемами: ей снова надо было немедленно «уносить ноги» на восток!

Глава 22

Голлабрунн – Шенграбен – Грунд – Гунтерсдорф: быль и небыль…

Русские, к которым наконец присоединилась «многострадальная» 6-я колонна числом в 8,7 тыс. человек, покинули Кремс и форсированным маршем направились на Цнайм. С учетом всех «утрусок и усушек» у них было порядка 38 тыс. штыков и сабель. Для противостояния почти что 100-тысячной Великой армии этого было явно недостаточно. Наполеон знал об этом, и вдогонку Кутузову по той же дороге – через Маутерн и Кремс – был отправлен корпус Бернадотта. А вот Мюрату он приказал не теряя времени перерезать ему путь. В авангарде шли гусарская бригада Трейяра (Трольяра) и драгунская дивизия Вальтера, за ними пехотные дивизии Удино и Сюше, затем кирасиры Нансути и д’Опуля, потом – пехотные дивизии Леграна и Вандамма. Поддержать их мог и корпус Даву, но пока Бонапарт придержал его… «для исправления ошибок»? Если русских отягощали большие обозы, то у Мюрата было много быстроногой кавалерии. К тому же если путь, по которому шла армия Кутузова, был совсем не лучшего качества, то французскому маршалу выпало идти по очень хорошей дороге.

…Кстати сказать, корпусам Мармона, Нея и Ожеро Бонапартом было поручено следить за австрийцами эрцгерцогов Карла и Иоанна, не выпустить их из Италии и Тироля, не дать им соединиться с русскими…

Хорошо оплачиваемые агенты Кутузова (на разведке он никогда не экономил, поскольку его полководческое кредо базировалось на глубине и быстроте стратегического маневра) информировали его о всех передвижениях французов своевременно. Уже 13 ноября русский полководец знал все о маршрутах движения его врагов. Ему самому предстояло выбрать – куда отступать. Самым безопасным вариантом было бы пойти на северо-запад, но тогда он не смог бы соединиться с корпусом Буксгевдена и тем самым подставлял бы его под удар превосходящих сил неприятеля. Приходилось идти на северо-восток навстречу к Буксгевдену, но в этом случае он сам «подставлялся» под фланговый удар со стороны Мюрата. В ночь на 14 ноября русская армия покинула Кремс, оставив в нем всех больных и раненых (более 1300 человек), уповая на… великодушие врага.

…Кстати сказать, Наполеон на протяжении всей этой кампании, демонстрируя миролюбие к русским, стремился переводить оставленных русскими своих раненых в лучшие госпитали. В этом был свой особый политический резон: вызвать зависть у австрийцев и… показать всем, что французы одерживают победы… почти без потерь, тогда как враг несет их в большом количестве…

В то же время Кутузов, понимая, что без заслонного отряда не обойтись, направил генерала князя П. И. Багратиона проселочными дорогами наперерез мюратовскому авангарду к местечку Голлабрунн. Для спасения армии Петру Ивановичу выделялось ок. 7 тыс. пехоты, кавалерии, казаков и 12 пушек. Помимо них русскому отряду придавались два весьма поредевших в боях батальона австрийской пехоты, гессе-гомбургский гусарский полк и кирасиры князя Гогенлоэ под началом графа Ностица. Рассказывали, что, прощаясь с князем, Кутузов перекрестил его как идущего на смерть. Приказ был лаконичен и суров: «Лечь всем, но задержать врага!» Михаил Илларионович прекрасно понимал, что при такой «постановке задачи» из отряда может практически не вернуться… никто! Но ничего иного в условиях спасения чести русской армии не было. Либо надо было просто-напросто… бежать без оглядки, бросив все обозы и артиллерию по дороге.

Багратион вышел в поход 14 ноября и шел весь день и всю ночь, чтобы успеть к месту назначения до прихода туда мюратовского авангарда (порядка 35,5 тыс. штыков и сабель). Погода была ужасная (проливной дождь с сильнейшим ветром!), дороги – под стать им! Все эти «прелести» усугублялись кромешной ночной тьмой. И все же он успел оказаться в Голлабрунне первым – в 9 утра 15 ноября. Отсутствие устраивавшей его позиции в самом Голлабрунне вынудило русского генерала отойти на удобную для обороны возвышенность за деревней Шенграбен.

Тут же австрийские союзники были отправлены вперед в качестве передового охранения. Все русские силы компактно встали позади Шенграбена. Вся артиллерия заняла позиции в центре прямо позади деревни. Только-только Багратион окончательно обустроился, как на дороге показались вражеские конные разъезды – гусары Трейяра.

«Наэлектризованные» своим императором маршалы Ланн, Сульт и Мюрат быстро ввязались в бой с отрядом Багратиона. Пользуясь своим численным превосходством – в первом эшелоне у них оказалось 16–20-тыс. человек, – они попытались с ходу опрокинуть врага. «Лихое дело» под Шенграбеном началось для русских весьма неожиданно! Их союзники – кирасиры князя Гогенлоэ из конного охранения графа Ностица – быстренько «свернули» свои передовые позиции и ушли в тыл русским, не оказав врагу никакого сопротивления, сославшись на уже якобы заключенный между французским и австрийским императорами мир. Так потом никто и не дознался, где лежала истинная причина такого «недружественного» поступка союзников. Так или иначе, но австрийский авангард отряда Багратиона «вышел из боя»… без боя, оставив русских один на один с превосходящим врагом!

Ободренный «маневром-демаршем» австрийцев Ностица, Мюрат попытался применить с Багратионом некое подобие «гасконского трюка» на Таборско-Шпицком мосту, принесшего ему вместе с Ланном, Бельяром и Бертраном славу больших ловкачей и восхищенное одобрение весьма скупого на похвалу их императора (а для Мюрата еще и шурина!). Тогда им сопутствовал невероятный успех: они объегорили старого австрийского придворного князя и захватили стратегическую переправу через Дунай без единого выстрела! Сегодня точно не известно, кто же был инициатором посылки парламентеров друг к другу (мнения по этому щекотливому вопросу среди историков разделились!), но трюк, подобный тому, что провернул Мюрат с Ауэрспергом, на этот раз не прошел. Князь Багратион и генерал-адъютант русского царя барон Ф. Ф. Винцингероде тоже «были парни не промах»: они предложили ему подписать некий документ, который последний счел за «капитуляцию» всей русской армии! Оставалось лишь утвердить его у Наполеона и Кутузова!

…Между прочим, историки до сих пор спорят, что это был за документ, который обе стороны (начальник штаба Мюрата генерал Бельяр и генерал-адъютант русского царя барон Винцингероде) подписали: то ли «текст предварительного перемирия между русскими и французскими войсками», то ли все же «капитуляция, предложенная русской армией»?! В первом случае Мюрат выглядел бы полным идиотом, если бы он пошел на подписание такого документа, максимально выгодного для русских, у которых главной целью было любой ценой максимально долго задерживать французов на месте. Не исключено, что он попался на «крючок», который для него – человека невероятно тщеславного – был крайне выгоден: «Он, Иоахим Мюрат…, а не кто другой вынудил всю русскую армию капитулировать!» Вероятно, руководствуясь этим моментом, Мюрат так и не отдал приказ корпусу Сульта немедленно подтянуться к Шенграбенским позициям, а позволил ему остаться в 10 км от них – у Голерсдорфа. Если все это так, то получается, что он рассчитывал на победоносное завершение им – Иоахимом Мюратом – всей кампании 1805 г.! Он сам в своем письме к Наполеону пишет по этому поводу следующее: «Мне объявили, что прибыл господин Винцингероде. Я принял его. Он предложил, что его войска капитулируют. Я посчитал необходимым принять его предложение, если Ваше Величество их утвердит. Вот его условия: я соглашаюсь, что не буду больше преследовать русскую армию при условии, что она тотчас же покинет по этапам земли Австрийской монархии (выделено мной. – Я. Н.). Войска останутся на тех же местах до того, как Ваше Величество примет эти условия. В противном случае за четыре часа мы должны будем предупредить неприятеля о разрыве соглашения». В тексте нет ни слова о капитуляции. По крайней мере, так считает большинство отечественных историков. Так, отечественный исследователь Наполеоновских войн В. М. Безотосный полагает, что «думаю, максимум, о чем мог вести переговоры Винцингероде – это о прекращении боевых действий и свободном уходе русских войск за границу. В противном случае ему бы не поверил легкомысленный Мюрат, даже при наличии у него всем известного тщеславия. Скорее всего, шурин Наполеона сам попался на уловку, подобную той, которую он сотворил с австрийцами при взятии Вены. Но, по мнению О. В. Соколова (отечественный историк полководческого наследия Наполеона Бонапарта. – Я. Н.), коварные русские обманули Мюрата, заявив о капитуляции, причем на полном серьезе ими сравнивается «болтовня, которой французы ввели в заблуждение австрийских генералов», с официально подписанной капитуляцией. Поэтому, мол, русские ее поскорее постарались забыть. Во-первых, наверно, не стоит представлять многоопытного человека и маршала Франции этаким «недоумком», если бы он являлся таковым, то вряд ли стал королем и маршалом. Потом куда смотрел Наполеон, назначая своим заместителем такого «простачка», а император всех французов все-таки хорошо разбирался в людях и в их деловых способностях. Во-вторых, самое главное, не русские расторгли перемирие, а французы, и тогда даже с юридической точки зрения их вины здесь нет никакой и поведение русского командования в этом случае даже нельзя сравнивать с откровенным обманом французскими маршалами австрийцев у стен Вены. Мюрата никто не зомбировал, он в здравом уме принимал решение о перемирии. Если это был промах, то допустили его сами французы, а русские тут ни при чем – на войне легче всего списывать ошибки на коварство и хитрость противника (просто не надо их допускать)» — заключает М.В. Безотосный.

С многоопытным Кутузовым Таборско-Шпицкий «трюк» у наглого гасконца не прошел: спеша увести свою армию максимально далеко, тот ничего не отвечал на предложение Мюрата в течение 20 часов! За это время русские ушли на целых два солдатских перехода от французов! Видно, что Мюрат забыл простую истину: «а la guerre comme la guerre» то есть «на войне, как на войне»! Так бывает! А вот Наполеон все сразу понял! Взбешенный промахом своего самонадеянного маршала – Мюрат не имел полномочий заключать какие-либо «перемирия» без санкции на то своего императора, – Бонапарт приказал ему тут же атаковать неприятеля. Он отослал Мюрату со своим адъютантом генералом Лемаруа гневное письмо, после получения которого тот предпочел развернуть боевые действия, не дожидаясь условленных четырех часов после прекращения перемирия! Более того, Наполеон сам помчался в Голлабрунн исправлять ошибки своего слишком доверчивого зятя-бахвала!

В 16 часов вокруг Шенграбена закипело сражение: ок. 35 тыс. французов приготовились обрушиться на 7 тыс. русских, за время «перемирия» уже опорожнивших… вместе с замирявшимися с ними французами все окрестные винные погреба.

…Между прочим, примечательный факт! Знаменитый Шенграбенский бой начался на самом деле не в 16 часов, а в 17 часов (с учетом сдвига часовых стрелок в ХХ в. на час вперед). Закат в тех местах в это время года наступает в 16.20, а в 17 уже темно, а в 18 часов вокруг стоит кромешная тьма! Следовательно, для полноценного боя оставалось очень мало времени…

Пытаясь выбить русских с их позиций еще до наступления ночи, французы очень спешили и не стали разворачивать все свои немалые силы для охвата малочисленного врага. Маршал Сульт попытался было образумить коллегу-маршала: не гробить солдат в ночном бою, а дождаться утра, чтобы правильно организовать охват неприятельских позиций. Но амбициозный Мюрат, получивший очередной заслуженный гневный нагоняй от своего венценосного шурина (в выражениях в его адрес Бонапарт никогда не церемонился), уже «закусил удила» и вводил войска в бой поэтапно. Стоявшая ближе всего к врагу гренадерская дивизия Удино пошла в атаку первой и… единственной, без какой-либо поддержки на узком 800-метровом фронте, который очень умело перекрыл своими небольшими силами Багратион. В результате в стремительно сгущающихся сумерках кавалерия не имела места для обходного маневра, а артиллерийским батареям и вовсе негде было развернуться. 6-й егерский полк русских пошел в контратаку и опрокинул французских гренадер. А русская батарея, засыпав Шенграбен гранатами, очень вовремя зажгла его, еще более затруднив французам наступление.

И все же, несмотря на стремительно сгущающийся мрак и пересеченную местность, французам удалось силами Удино обойти горящий Шенграбен с двух сторон и при поддержке драгун Вальтера атаковать русскую пехоту. Следом двигались дивизии Сюше и Леграна – соответственно, против левого и правого флангов неприятеля. Многоопытный Багратион очень вовремя понял, чем ему грозит столкновение с такими массами вражеской пехоты, и тут же отдал приказ о немедленном отступлении. Наибольшая заминка случилась лишь на левом крыле русских, где солдаты генерала Селихова (Селехова), отпущенные во время «перемирия» за дровами и водой, так и не успели вернуться на свои позиции и почти все попали в плен.

Примечательно, что Багратион успел отразить лишь самую первую атаку неприятеля – еще при дневном свете, а потом не стал искушать судьбу и попытался раствориться в ночной тьме. Бой в потемках принес мало толку (порой обе стороны стреляли не только наугад, но и в… своих, убивая «однополчан»!), и противники вступали в соприкосновение лишь время от времени. Ввести в ночной бой все свои силы Мюрат уже не мог никак, и в деле принимали участие лишь его передовые полки и батальоны. Кавалерия в таких условиях была бесполезна. В основном случались короткие, но ожесточенные штыковые схватки пехотинцев, перераставшие в рукопашные. Особенно жестокое побоище произошло в деревеньке Грунд, где французов поджидали два русских «заслонных» батальона: после нескольких залпов в упор обе стороны принялись резаться насмерть!

Постепенно русских «отжали» в деревню Гунтерсдорф, лежавшую в 5 км позади их первой позиции. Здесь в точности повторилась картина боя за Грунд: опять два «заслонных» батальона русских подпустили неприятеля на убойную дистанцию ружейного залпа и потом дружно ударили в штыки. Ночную тьму разрывали лязг штыков и тесаков, ругань, крики и стоны раненых – в общем, все то, что так характерно для смертельной штыковой схватки, где пленных не берут, тем более ночью!

Дикая резня, в ходе которой солдаты Багратиона отступили на 6 км, продолжалась до 11 ночи! Потрепанные французы прекратили преследование, и обескровленные русские полки ушли в ночной марш догонять свои главные силы.

…Между прочим, так или иначе, но свою задачу отряд Багратиона выполнил с лихвой! Сначала он очень умело заморочил самонадеянно-амбициозному Мюрату голову «псевдокапитуляцией», а затем так выстроил отступление с постоянным «огрызанием» подобно раненому льву, что в ночной тьме французам уже было невозможно реализовать свой огромный численный перевес. С их стороны в постоянном боевом контакте с 7 тыс. русских могло находиться не более 16 тыс. человек: пехота Удино и Леграна, часть драгун Вальтера. Французы по достоинству оценили как военное хитроумие Багратиона, так и его полководческое мастерство. Один из участников Шенграбенской «замятни» потом писал: «Умелой хитростью он выиграл время, его войска, атакованные превосходящими силами, доблестно сражались, затем он сумел так ускользнуть от нас, что мы не смогли его нагнать, он не оставил ни артиллерии, ни обозов. Я начинаю думать, что куда более славно сражаться с русскими, чем с австрийцами». Пожалуй, эта фраза раскрывает суть всего, что случилось в столь почитаемом в России Шенграбенском бою…

Вопрос о потерях сторон до сих пор остается нерешенным, что, впрочем, весьма понятно: во все времена противники не любят афишировать «цену победы»! Каждая из них предлагает свои цифры: если французы – до тысячи человек, то русские – несколько более чем 3 тыс. человек, из которых не менее половины пленными, и 8 пушек. Так или иначе, глубокой ночью из страшных штыковых схваток Багратион сумел вывести примерно треть своих израненных, окровавленных солдат! Кое-кто из историков даже называет точную цифру – 2402 бойца. Если это так, то другая часть навсегда осталась лежать под Шенграбеном. Кутузов, не без оснований ожидавший полной гибели арьергарда, был рад и этому: «О потере не спрашиваю: ты жив, для меня довольно!» Отечественные исследователи пишут, что даже враги называли отряд Багратиона «дружиной героев», повторивших бессмертный подвиг царя Леонида и его 300 спартанцев у Фермопил.

…Кстати, все оставшиеся в живых участники Шенграбенского боя были затем награждены специальным знаком, на котором красовалась надпись: «5 против 30» (по уточненным данным – 6–7 тыс. против 16–20 тыс.)! Багратион за этот бой был награжден орденом Святого Георгия (минуя III класс!) сразу II класса и произведен государем императором в генерал-лейтенанты, а австрийский император пожаловал русскому генералу командорский крест ордена Марии-Терезии. Примечательно, что ор. Св. Георгия I класса (высшую награду полководческого уровня!) Петр Иванович так никогда и не получил! Не судьба…

На следующий день Наполеон лично обозревал поле боя. Увиденное насторожило его: русские сражались… остервенело! А ведь у него и так было отвратительное настроение: он только-только получил известие о разгроме франко-испанского флота британским под Трафальгаром! Тем более что австрийский император Франц II не спешил заключать сепаратный мир! Кроме того, Кутузов уже успел соединиться с корпусом Буксгевдена в Вишау! Отступление русских прекратилось. Соотношение сил теперь стало не в пользу французов. Моральный дух в русской армии заметно поднялся. Российский и австрийский императоры встретились в Ольмюце, где принялись обсуждать свои стратегические планы…

Глава 23

«О, эта старая лисица севера!»

Авангард Великой армии продолжал наступать: драгуны Вальтера уже были в Брюнне – столице Моравии. Вскоре там оказался и французский император. Здесь он приказал сделать очередную операционную базу для своей уже изрядно уставшей от постоянных маршей и боев армии, благо запасы в Брюнне были найдены огромные. Тем временем 3-тысячная французская кавалерия Мюрата (1,5 тысячи драгун, остальные – гусары и конные егеря) уже скакала на Ольмюц. Неподалеку от него – под Рауссеницей – их встретила примерно такая же масса русской конницы генерал-майора Чаплица.

…В 9 утра начались первые конные сшибки. Поначалу удача улыбнулась драгунам Себастиани, конным егерям Мильо и гусарам Трейяра, которые помчались прямо по шоссе к Ольмюцу, но у Позоржицкой почты на них налетели превосходящие силы русских гусар, драгун и казаков и уже французы после отчаянной кавалерийской рубки покатились назад. Если бы не своевременный ввод в дело тяжелой французской кавалерии в лице кирасирской дивизии д’Опуля и гвардейских конных гренадер с конными егерями под началом маршала Бессьера, то легкоконным французам пришлось бы несладко. А так русские оказались опрокинуты тяжелыми гвардейско-кирасирскими конями и настал черед уже русским всадникам галопом понестись в сторону Рауссеница…

Скоротечная и беспорядочная кавалерийская «карусель» (рубка) на Ольмюцком шоссе под Рауссеницем закончилась без больших потерь с обеих сторон (примерно по 200 человек убитыми, ранеными и пленными), но французы все же продвинулись вперед на 12 км и встали биваком у Позоржицкой почты. Важно другое! Наполеон появился на поле сражения в самом его конце, пересек эту всхолмленную равнину и, по воспоминаниям очевидцев, предрек своей свите, что именно здесь он даст неприятелю генеральное сражение.

Так, отбиваясь с помощью своих самоотверженных арьергардов, «старая лисица севера», как прозвал Кутузова обозленный неудачами своих маршалов и генералов Наполеон (тем самым очень емко и доходчиво определив суть военного дарования Михаила Илларионовича), увел от гибели русскую армию. Скажем сразу, Кутузов с честью выполнил свою задачу: за 29 дней он с боями, выдерживая натиск превосходящих сил опытного и сверхинициативного врага, прошел 417 км и избежал поражения, потеряв лишь 6 тыс. человек. В начале кампании 1805 г. Наполеон проявил себя бесспорно как мастер маневра, но захлопнуть мышеловку и поймать в свои сети Кутузова он так и не смог.

…Кстати, коллеги по ремеслу, в частности спешивший ему навстречу генерал от инфантерии Ф. Ф. Буксгевден, высоко оценили то, как ловко «старая лисица севера» уходил из-под носа у самого Бонапарта, в ту пору считавшегося чем-то вроде мессии Бога Войны на земле. А один из лучших генералов в истории российской армии, Алексей Петрович Ермолов, между прочим, отнюдь не поклонник военного таланта Михаила Илларионовича, так выразил свое восхищение: «Сия ретирада по справедливости поставляется в числе знаменитых военных событий нынешнего времени». Напомним лишь, что отступление во все времена было одним из самых сложных видов боя. Умение сманеврировать и уйти от навязываемого ему противником боя – краеугольный камень полководческого дарования Кутузова: он не любил «больших драк», предпочитая брать маневром, маневром и еще раз маневром, и выходил в открытое поле «помахаться», лишь «семь раз отмерив». Можно сказать, что Михаилу Илларионовичу очень импонировал полководческий стиль знаменитого военачальника 1-й половины XVIII в. маршала Морица Саксонского (де Сакса) (1696–1750), внесшего свой вклад в историю военного искусства XVIII в. Он особо прославился в Войне за австрийское наследство, одержав победы под Фонтенэ, Руко и Лаффельдом. Мориц де Сакс был незаконным сыном известного ловеласа курфюрста саксонского и короля Польши Фридриха-Августа Сильного и графини Марии-Авроры Кенигсмарк (1668–1728) – совершенной красавицы-блондинки. Блестяще образованная, она бегло говорила по-немецки, по-шведски, по-французски и по-итальянски. Аврора читала в подлиннике древние латинские стихи. Современники высоко ценили ее как поэтессу, сочинявшую и комедии, переложенные на французский язык стихами, и оперетты на немецком языке. Она прекрасно разбиралась в истории, географии, музыке. Сочиняла последнюю для виолы и лютни. Мария-Аврора не только бесподобно пела и танцевала, занималась живописью и рисовала, но обладала одним очень ценным качеством – покладистым характером. Уже в 16 лет из-за ее прелестей случались дуэли со смертельным исходом. Его отец Фридрих-Август Сильный воевать не умел. Зато в «будуарных баталиях» он был неповторим и непобедим! Как писали завистливые мужчины-современники, после встреч с ним все «одалиски» без исключения выходили ко двору со счастливо-рассеянным, блуждающим взором, красноречиво свидетельствовавшим об исключительных интимных возможностях Августа Сильного. Он играючи гнул подковы и сминал пальцами в трубочку золотые талеры! Недаром о нем ходили слухи, что за свою жизнь он сумел осчастливить своей благосклонностью тысячи дам разного возраста, национальности, сословия и вероисповедания (не брезговал даже обычными потаскухами) и даже стать отцом нескольких сотен детей! Одного из них и назвали Морицем в память о незабываемых днях любви его матери и отца в замке Морицбург. Впервые понюхав пороха в 13 лет на поле сражения при Мальплаке в 1709 г., Мориц де Сакс очень рано начал теоретизировать на тему военного искусства, создав свои знаменитые «Мечтания», наделавшие в Европе немало шума из-за своей полемичности. Михаил Илларионович был с ними знаком и, судя по всему, во многом ими руководствовался: «… нет смысла в генеральных сражениях, особенно в начале войны»; «… частые малые бои рассевают силы противника, и, в конце концов, он вынужден отступить»; «… умение атаковать – в природе французов <…> их первый удар ужасен»; «… можно воевать, не оставляя ничего на волю случая. И это высшая точка совершенства полководческого искусства». Кутузов сделал для себя однозначный вывод: имея дело с французами, не следует с горячностью вступать во встречный бой, где они сильны; надо во что бы то ни стало остановить их наступательный порыв! Более того, последствия битвы могут оказаться гораздо хуже самой битвы, а выигранные сражения и выигранная война – это далеко не одно и то же! Очень точно определил суть полководческой доктрины Михаила Илларионовича Кутузова – большого поклонника главного принципа всех полководцев всех времен и народов «делать противное тому, чего неприятель желает» – известный советский историк Е. В. Тарле: «…лучше с известным промедлением победить, чем безотлагательно быть поколоченным…»

Глава 24

Тем временем…

В то же время хотя на других фронтах той войны обстановка складывалась по-разному, но она в каждом конкретном случае по-своему влияла на расклад сил и развитие событий на главном театре военных действий – в Центральной Европе, в долине Дуная. Там, где французскому императору предстояло впервые в его военной биографии в открытом поле разобраться с наследниками славы непобедимого «русского Марса».

На севере Италии, где у австрийцев были сосредоточены их лучшие силы (ок. 90 тыс. человек со 128 орудиями) под началом самого способного полководца эрцгерцога Карла (с близкими ему генералами Бельгардом, Аржанто, Давидовичем, Нордманом, Зимбшеном, Рейсом, Розенбергом и несколько самостоятельно действовавшим Хиллером), им поначалу противостояла всего лишь 35-тысячная итальянская армия – гораздо хуже укомплектованная (в ней было слишком много новобранцев), снабженная и вооруженная, чем вражеская и тем более чем Великая армия Наполеона. Зато ею руководил один из самых лучших революционных генералов, а ныне маршал Франции – Андрэ Массена, у которого служили такие многоопытные генералы, как Гарданн, Молитор, Партуно (все трое в свое время сражались с неистовым стариком Souwaroff в 1799 г. в Италии и Швейцарии), Дюэм, Сера, Мерме, Пюлли, Лакомб де Сан-Мишель и восходящая звезда французской кавалерии д’Эспань. Массена удалось невозможное: довести численность своих войск до 50 тыс., из которых 40–41 тыс. (77 бат. и 59 эск. с 32 пушками) могли реально сражаться. С такими силами можно было вести оборонительную войну, блестящим мастером которой Массена и являлся.

Несмотря на двойное численное превосходство, эрцгерцог Карл вел свою военную кампанию очень пассивно, непростительно пассивно. Он, конечно, прекрасно понимал, что исход войны решался на Дунае, и хотел сохранить для своей родины хотя бы свою армию нетронутой. В то же время если бы он смог разбить Массена, то для Австрии это было бы большим подспорьем в ее неудачно складывавшейся борьбе с Бонапартом на берегах Дуная, а для Наполеона – большой головной болью: не дать освободившемуся Карлу прийти из Италии на помощь Макку или Кутузову. Как бы Карл ни осторожничал, но он все же решился дать большое сражение Массена на выбранной им самим позиции у местечка Кальдиеро (восточнее Вероны). Почти 10 лет назад именно здесь тогда еще очень молодой генерал Бонапарт не смог переиграть австрийского генерала Альвинци. И вот теперь эрцгерцог попытался, по крайней мере, повторить успех своего предшественника: не проиграть численно… уступающему врагу!

Его позиция под Кальдиеро была почти неприступна – недаром Карл слыл среди современников очень большим мастером обороны – врагу оставалось атаковать австрийского эрцгерцога только в лоб! Или просто стоять перед неприятелем! Для Карла – большого поклонника Госпожи Осторожности – это было любимым методом ведения войны: выбрать такую позицию, которую враг никогда бы не решился атаковать, если он, конечно, не исповедует только и исключительно наступательную тактику, причем всегда и везде!

Итак, двум выдающимся мастерам оборонительной тактики ведения войны предстояло выяснить, кто из них круче?!

Массена, готовившийся к наступлению очень долго и тщательно, накануне получил сообщение от Бертье об Ульмском триумфе своего императора и в 5 часов утра 29 октября, ободренный этой радостной новостью, начал наступление на неприятельские позиции. Только к исходу дня французам удалось прорвать все передовые позиции австрийцев и развернуть все свои силы перед главными австрийскими укреплениями – 12 мощными искусственными редутами, возведенными эрцгерцогом Карлом. При этом обе стороны успели понести немалые потери: французы – почти 700 человек убитыми, ранеными и пленными, а австрийцы – заметно больше, только убитыми и ранеными – 700 с лишним человек, а пленными – свыше 1100 человек.

На следующий день Массена приготовился бросить в бой 33 тыс. человек. Эрцгерцог Карл смог противопоставить ему 49 тыс. человек, правда, он их распылил по позициям и почему-то не привлек к военным действиям почти что целую армию – 20–23-тысячный корпус генерала Хиллера. И все же его численное превосходство в целом позволяло австрийцам рассчитывать на благоприятный исход сражения.

После того как в 10.30 густой туман рассеялся, бой завязался, причем у французов сразу обозначилась неудача: Вердье не сумел через реку выйти в тыл врагу для нанесения неожиданного удара. Затем не смог выполнить поставленную задачу и левофланговый Молитор. Его 12 батальонов не хватило, чтобы разбить 20 неприятельских батальонов на сильнейших позициях за линией мощнейших редутов. И здесь бой принял позиционную форму: одни не могли продвинуться вперед, а другие – не хотели контратаковать. В центре австрийцам Нордмана тоже удалось отбросить дивизии Дюэма и Гарданна. Противники здесь попеременно атаковали друг друга, заваливая позиции трупами. В конце концов французы во главе с самим Массена и его штабными офицерами при поддержке конных егерей д’Эспаня взяли Кальдиеро, но на большее у французов уже не было сил: все резервы уже давно были введены в бой! Затем потемнело, и стороны прекратили сражаться. Противники понесли немалые потери: и те и другие – по 4 тыс., причем полторы тысячи австрийцев и тысяча французов оказались в плену.

На следующий день сражающиеся стороны смогли возобновить бой лишь после полудня – после того как собрали своих раненых и похоронили убитых. Но они были так измотаны предыдущим днем, что действовали поначалу весьма вяло. Лишь появление в самой горячей точке боя самого Массена и его свитских офицеров подхлестнуло французов, но перелома в ходе боя так и не обозначилось. Французскому командующему пули дважды пробивали мундир, шляпу снесло картечью, но сам он не пострадал.

На другой день никто с утра сражаться не решился, а в полдень под покровом густого тумана эрцгерцог предпочел незаметно сняться с позиций и начать отступление, оставив арьергардное прикрытие генерал-майора Фримона. Только на следующий день Массена смог начать преследование австрийцев: до этого его отвлекал своей демонстрацией отряд австрийцев генерала Геллингера.

Так неоднозначно закончилось многодневное сражение у Кальдиеро. Французы посчитали, что победители – они: австрийцы все же отступили. (Нечто похожее наблюдалось по окончании знаменитой Эйлаусской битвы или легендарного Бородинского сражения: русские в обоих случаях отступили и французы сочли себя победителями.) Наполеон не был в восторге от результата, достигнутого Массена под Кальдиеро, а среди его окружения и вовсе посчитали, что маршал дал бесполезное сражение.

По правде говоря, у австрийского командующего, с его почти полуторным численным превосходством, были большие шансы на победу, но он к ней, скажем так, не особо-то и стремился. Эрцгерцог Карл уже знал, что происходит на главном театре военных действий, и его главной целью стало побыстрее прорваться к Вене. Массена пошел за покидающим Италию австрийским командующим. У подножия Альпийских гор французы остановились: у них не было конкретных указаний, как поступать дальше, и австрийцы эрцгерцога Карла смогли оторваться от преследования. Вскоре они соединились с армией эрцгерцога Иоанна и силами Хиллера. Объединенная 80-тысячная армия (155 бат. и 96 эск.) нацелилась на Вену, до которой было 200 км. Эрцгерцог Карл рассчитывал, что союзники смогут, искусно маневрируя, дождаться его, и дал своим людям отдохнуть. В путь его армия отправилась только… 2 декабря 1805 г., когда Наполеон и союзники уже сошлись в решающей битве на холмистой равнине между Брюнном и Ольмюцем – там, где это пообещал своим свитским офицерам император французов!

Параллельно боевым действиям Массена на севере Италии маршалу Нею предписывалось нейтрализовать 30-тысячную армию эрцгерцога Иоанна в соседнем Тироле – огромном горном районе, связывавшем Германию и Италию и граничащем с долиной Дуная, где располагался основной театр военных событий. VI корпус Нея был существенно ослаблен. Дивизию его генерала Дюпона, как известно, перебросили в спешно сформированный VIII корпус Мортье, который оконфузился под Кремсом. Изъяли у него также и пехотную бригаду из дивизии Луазона и часть кавалерии. Но и с оставшимися 10 тыс. человек, в том числе лишь 600 кавалеристами, Ней справился с поставленной задачей: австрийцы так и не смогли выйти из гор в долину – в тылы Великой армии Наполеона.

Ней не стал медлить и быстро пошел на главный тирольский город – Инсбрук. Но для начала ему следовало взять отменно укрепленный форт Шарниц. Французский маршал решил сочетать атаку в лоб с глубоким обходным маневром в самую слабую часть форта, примыкавшую к непроходимым горам. Обход по узкой небольшой тропинке, которую использовали контрабандисты с выходом в тыл другого форта – маленького Лусташа, а затем и Шарница, предложил генерал Роге – в будущем известный дивизионный генерал в наполеоновской гвардии. Его отряд в 2500 человек узкой цепочкой ушел карабкаться по горам в тыл Лусташа. Форт он взял и пошел с тыла на Шарниц, но нетерпеливый и порывистый Ней бросил дивизию Малера с фронта раньше обусловленного срока и, понеся потери, вынужден был отступить. Комендант форта отказался сдаваться, и только успешный маневр Роге вынудил его совершить ошибку: выйти из форта с целью одолеть неприятеля во встречном ночном бою и прорваться. Австрийцы были разбиты в короткой стычке, горный проход оказался в руках французов, и Ней оказался в Инсбруке, который сдался ему без боя. Эрцгерцог Иоанн не стал дальше испытывать судьбу и, получив приказ от старшего брата эрцгерцога Карла покинуть Тироль и идти на соединение с ним, покидавшим Италию после сражения при Кальдиеро, последовал по заданному маршруту – к берегам Дуная. После того как австрийский генерал Елачич капитулировал перед корпусом маршала Ожеро, Тироль оказался очищен от австрийских войск.

Генерал Мармон со своим небольшим 12-тысячным корпусом должен был помешать движению мощной 80-тысячной армии эрцгерцога Карла из Италии на соединение с русскими в районе Брюнна и Оломюца. Вовремя заняв Грац, он не позволил Карлу пойти прямой дорогой, и тому пришлось двигаться окружным путем через Венгрию, пока Наполеон выяснял отношения с Кутузовым и остатками австрийцев в Моравии.

Союзническим десантам в Южной Италии (Неаполитанское королевство) и Северной Германии – соответственно, 10-тысячный русский корпус генерал-лейтенанта Р. К. Анрепа и 21-тысячный корпус генерала графа П. А. Толстого – воевать практически не пришлось. Ожидая вестей с главного театра военных действий в Моравии, их офицерский состав с большой пользой для здоровья проводил время на балах, даваемых в их честь местными дворянами, чьи жены и дочери были весьма и весьма благосклонны к «этим душкам русским военным» – сколь галантным, столь и неутомимым. Но очень скоро ход событий заставит их забыть амурно-будуарные развлечения и местных прелестниц, немало желавших женить их на себе.

Вот так, или примерно так, обстояли дела далеко на флангах Великой армии, когда она под началом своего вожака оказалась перед объединенной русско-австрийской армией под началом Михаила Илларионовича Кутузова в глубине Моравии под Ольмюцем (Оломоуцем).

Глава 25

Противостояние: что делать?

Именно там отступающая Подольская армия Кутузова смогла-таки соединиться с 30-, а не 50-тысячным, как предполагалось ранее, корпусом Буксгевдена и гвардией цесаревича Константина Павловича, пришедшими из России, а также с 15-тысячным австрийским отрядом де Штайера. По разным подсчетам, численность союзников на тот момент могла колебаться от 80–84 до 85–87 тыс. человек (ок. 70 тыс. пех. и ок. 16 тыс. кав.) с 318–330 пушками. На самом деле союзная армия могла уже тогда быть еще больше, если бы российский император, прибывший в действующую армию вместе с гвардейским корпусом своего брата Константина Павловича, не отослал часть сил из армии Буксгевдена и корпуса Эссена 1-го назад в Россию с малопонятной целью. Туда же заодно был направлен и их бывший патрон генерал Михельсон. И тем не менее вскоре ожидалось новое пополнение.

Первым мог подойти находившийся всего лишь в нескольких переходах 12-тысячный корпус генерала Эссена 1-го. Потом (минимум через пару недель) можно было ожидать корпус генерала Беннигсена. Правда, уже не 45 тысяч, а всего лишь 18 тысяч, так как большую часть его сил царь опять-таки отослал в Россию. Гораздо дольше следовало бы дожидаться австрийских подкреплений. Примерно в 100 км к югу стояли 4,5 тыс. солдат Мерфельдта. Еще дальше – в 120 км западнее – примерно 15 тыс. человек, собранных эрцгерцогом Фердинандом из всех тех спасшихся остатков небольших отрядов Дунайской (или, как ее еще порой называют, Германской) армии Макка, что в свое время чудом не оказались запертыми в Ульмской «мышеловке». Союзные императоры не исключали скорого появления и объединенной 80-тысячной армии двух австрийских эрцгерцогов – Карла и Иоанна, вытесненных из Италии и Швейцарии Массена и Неем. Тогда численное превосходство союзников становилось бы впечатляющим – свыше 215 тыс.! Можно было надеяться, что в конце концов «созреет» и все еще выжидавший прусский король с его 170–180-тысячной армией, в первом эшелоне которой стояли готовые к бою 120 тыс. пруссаков и саксонцев, – большая сила. Более того, прусский посол барон фон Х. Гаугвиц вроде бы уже выехал во французскую ставку с ультиматумом для Наполеона. Если все это сложилось бы, то превосходство армии антифранцузской коалиции могло стать со временем просто подавляющим.

Военная обстановка действительно таила для французов величайшие опасности. Общий перевес сил был на стороне противников Наполеона, и в дальнейшем он должен был только возрастать и возрастать! Огромное численное превосходство армии коалиции, казалось, не оставляло надежд на возможность одолеть ее.

Тем более что у Бонапарта, оказавшегося во враждебной стране, под рукой было не более 50 тыс. штыков и сабель. Многих пришлось оставить охранять базы, дороги, по которым передвигались обозы, и занятые города. Какая-то часть попала в госпиталя, а кто-то уже ушел в свой последний солдатский переход – в Бессмертие. Правда, это была основа Великой армии, качественно превосходившая неприятеля по всем статьям, но для успешного противостояния союзникам их все же было маловато. В зоне противостояния император французов максимум мог постараться собрать под свои знамена порядка 110 тыс. человек, при 250 орудиях из тех соединений, что были рассредоточены по мере продвижения на восток. В экстренном случае можно было бы за сутки-другие сосредоточить в окрестностях Брюнна не менее 70 тыс. штыков и сабель для решающего сражения с союзниками, на которое ему следовало их немедленно спровоцировать. Правда, его Великая армия, хотя и пребывала после Ульма в состоянии морального подъема, была крайне утомлена быстрыми, изнурительными переходами, беспрерывно продолжавшимися вот уже восемь недель.

…Наполеоновские солдаты, уже несколько недель подряд топтавшие грязь по дорогам Центральной Европы и жившие по принципу «война сама себя кормит», по правде говоря, стали больше похожи на огородные пугала, чем на франтоватых победителей одураченного Макка. Большинство из них настолько озаботились пропитанием, что нагрузились совершенно немыслимым образом – к поясам прикрепили огромные куски награбленного сала, ветчины, мяса; на шеях болтались караваи хлеба, бутыли с вином. Свои неизменные трубки они запросто раскуривали венскими кредитками, которых у них после Ульма было в изобилии, поскольку не доверяли бумажным ассигнациям, предпочитая им звонкую монету. Так они спалили не одну тысячу талеров, которые в любом банке можно было обменять на твердую валюту. Но на войне, как и в любви, возможно все, что угодно…

Итак, наступать самому для Бонапарта было уже невозможно, и под Ольмюцем он остановился. Для него было очень важно, чтобы союзники не начали вновь отступать и не затянули войну. Двигаться дальше на восток было смерти подобно: с юга на предельно растянувшиеся коммуникации Наполеона могли навалиться австрийцы эрцгерцогов Карла, Иоанна и чудом спасшегося из Ульма Фердинанда, а с севера – русские Беннигсена и… все те же, пруссаки! Последние и вовсе могли одним ударом перерезать французские коммуникации, растянутые с запад на восток на 370 км! В совокупности силы у них были огромные, и если бы это случилось, то изрядно уставшей и потрепанной Великой армии Наполеона грозила… мышеловка: ее могли окружить и, сжав «железными клещами», раздавить. Отступление назад к Ульму стало бы признанием стратегического поражения, а продуктовые запасы оставшихся в тылу местностей уже порядком были разграблены и не смогли бы прокормить французское воинство. Да и окрестности Ольмюца тоже уже порядком были обчищены французами.

Бонапарт все это понимал. Он в полной мере почувствовал утомление своих войск и дал им кратковременный отдых. Его солдаты крайне нуждались в передышке после 50-дневной гонки за противником. Одновременно он занялся устройством новой коммуникационной линии от г. Брюнна на Иглау и далее через Богемию на Рейн (хотя полностью сохранялись коммуникации с Веной). Фактор времени подстегивал Наполеона, все рассчитав, он надеялся не дать сконцентрировать воедино силы союзников (особенно не допустить вступления Пруссии в войну), расправиться со своими противниками поодиночке, в первую очередь с русской армией, представлявшей сердцевину сил коалиции на континенте, причем с армией, уже доказавшей, что она может успешно противостоять французам.

Приказ корпусу Мармона был ужесточен: любой ценой, но обязательно остановить продвижение австрийских эрцгерцогов. В случае острой надобности стоявший на переформировании и пополнении после трепки под Кремсом корпус Мортье мог оказать ему посильную помощь – благо находился в пределах дистанционной поддержки. Расположенным неподалеку, но двигавшимся по другим оперативным направлениям корпусам Даву и Бернадотта было приказано быть готовыми по первому приказу немедленно в течение суток – максимум двух – ускоренными маршами подойти к месту намечаемого Бонапартом генерального сражения. В этом случае общая численность главных сил Великой армии увеличивалась бы и превосходство союзников не было бы столь весомым. Но до поры до времени легкая кавалерия должна была создавать непроницаемую завесу, чтобы враг не распознал всех маневров Наполеона, не испугался и снова не «пустился бы в бега» на восток! Главной задачей становилось, чтобы враг «проглотил наживку с крючком»!

Было принято решение всеми силами изобразить пассивность и нерешительность. Для провокации союзников – «наживкой на крючке» – далеко на 30 км вперед под Вишау была выдвинута легкоконная бригада гусар генерала Трейяра (Трольяра) в 300 (306?) сабель. Этот подвижной французский «форпост» своей малочисленностью и изолированностью положения должен был спровоцировать врага на нападение и дальнейшее продвижение навстречу французам и… генеральному сражению.

С поручением не только убедить противников, что французский император готов на перемирие, но и максимально выведать настроения, царящие у неприятелей, Наполеон отправляет во вражеский стан своего изворотливого генерал-адъютанта Р. Савари – того самого, что выкрал герцога Энгиенского из-за границы! Прибывший в штаб русско-австрийской армии молодой император Александр I, так же как и австрийский император Франц, посчитали, что французский император боится их и готов ретироваться. Ряд удачных оборонительных боев от Ламбаха до Рауссеницы подняли настроение в штабе союзных войск. Молодой российский император впервые участвовал в войне: он еще толком не знал, что это такое! Скрытный, капризный и невероятно обаятельный Александр I был к тому же исключительно честолюбив. В отечественной исторической литературе порой встречается мнение, что русский государь, памятуя о своем выдающемся тезке – Александре Македонском, покорившем к 32 годам полмира, – очень хотел сыграть крупную роль в Европе и стать Великим. Если Наполеон смутьян, свергает «законных» монархов, захватывает их земли, то он, Александр, будет объединителем царей, организатором их совместного отпора захватчику. И слава Наполеона-завоевателя померкнет перед славой Александра-миротворца. (Пройдут годы, и мечта российского самодержца сбудется: Буонапартия будет повержена во многом благодаря его усилиям, а он будет «править бал» среди европейских монархов!) Он жаждал получить лавры победителя самого Наполеона, которого он смертельно боялся и ненавидел, но виду не подавал, храбрясь изо всех сил. Расчет его был прост. В случае победы над Наполеоном героем победы будет он, русский самодержец Александр I, а в случае поражения ответит… командующий союзной армией – Михаил Илларионович Кутузов.

Историки полагают, что многоопытный Кутузов был против навязываемой ему Наполеоном генеральной битвы. Он считал, что бой в данной ситуации давать нельзя. Объединенной армии следовало отступать еще дальше на восток в Моравию, а может, и в Карпаты. Искать там подходящие позиции и маневрировать до тех пор, пока через Богемию не подойдут войска Беннигсена, Эссена 1-го, эрцгерцогов Карла и Иоанна, не вступит в войну Пруссия. Тогда союзники получат гигантский (!) перевес, а противник еще больше растянет свои коммуникации и утомит войска. Только в таких благоприятных условиях можно давать противнику решительное сражение. Хотя Кутузов сильно сомневался, что вступление в войну пруссаков случится в ближайшее время. Но и без главных сил австрийцев Михаил Илларионович тоже не желал ввязываться в генеральное сражение с Наполеоном.

…Рассказывали, что на ехидные вопросы молодых, рвущихся в бой с «корсиканским чудовищем» гвардейских офицеров: «Когда же вы, ваше превосходительство, изволите прекратить ретираду?! Не соизволите ли дать Буонапарте решительный бой?! Давно пора уж – а не то так и в Россию-матушку заманите врага?!», «старая лисица севера» лишь щурила свой здоровый глаз и тихо отвечала: «Чем дальше завлечем Боунапартию, тем будет он слабее и слабее… Как отдалится от своих резервов, так и погребем его кости… А пока рано еще… Может и накостылять!»… Впрочем, это всего лишь версия событий, предшествовавших генеральному сражению…

Однако дальновидная военная стратегия старого вояки противоречила внешнеполитическим планам амбициозного российского императора, мечтавшего о быстром победоносном сражении. Самодержец и поддерживающие его молодые придворные генералы Долгоруков, Строганов, Волконский и Ливен считали точку зрения Кутузова не просто ошибочной, а чуть ли не трусливой. Этим молодым, толком еще не воевавшим забиякам казалось, что победа близка – они уже слышали сладостную музыку победных реляций и видели себя победителями непобедимого Бонапарта! Им вторил цесаревич Константин Павлович, который после своего участия в легендарных Италийском и Швейцарском походах А. В. Суворова заставлял всех считаться с его венценосным мнением. Будучи вспыльчивым и несдержанным, он откровенно нахамил «престарелой придворной даме» (так спустя семь лет саркастично охарактеризует Михаила Илларионовича чудом унесший ноги из России… Наполеон Бонапарт!), возразив на осторожные сентенции Кутузова о необходимости не спешить ввязываться в генеральное сражение с Великой армией, «что тот со страху говорит вздор»!

На самом деле, следует не забывать, что именно российский император был главным заводилой среди европейских монархов войны с Наполеоном в 1805 г.! И вот теперь, когда он собственной персоной прибыл на главный театр военных действий, ему надо было платить по политическим векселям… наступательными действиями против врага, который внезапно стал проявлять невероятную пассивность. Иначе его главный сухопутный союзник австрийский император (Туманный Альбион всегда прекрасно себя чувствовал на своем острове, а после трафальгарского разгрома франко-испанского флота и подавно!) мог быстренько заключить сепаратный мир с «корсиканским выскочкой» – так презрительно величали генерала Бонапарта при монарших дворах Европы. Вот и пришлось Александру I, который в военном деле был профаном, принимать абсурдные с точки зрения стратегии военные решения – лезть на рожон. Тем более что у русских были проблемы: в их лагере заканчивалось продовольствие и надо было что-то предпринимать, т. е. уходить с «объеденного» места – либо назад (отступать), либо вперед (наступать на врага).

Кутузов попытался было предложить простое решение этой проблемы: расположить русские войска в окрестных деревнях таким образом, чтобы по команде они могли быстро собраться все вместе в течение суток. Но старика быстро поставили на место: русский монарх и его «молодые друзья» не принимали в расчет старческую «болтовню» «героя минувших лет». Номинально Кутузов остался главнокомандующим, но по сути дела от руководства армией его тогда отстранили, по крайней мере так говорило большинство очевидцев происходящего. Рассказывали, что однажды царь уже дал Кутузову понять, «кто правит бал!», когда тот, испрашивая приказания своего государя по поводу дальнейшего движения армии, получил по-царски доходчивый и лаконичный ответ: «Вас это не касается!» Вернее все же будет предположить, что Михаил Илларионович Кутузов-полководец уступил Михаилу Илларионовичу Кутузову-царедворцу: он не стал возражать амбициозным и венценосным братьям «Романовым» (на самом деле Гольштейн-Готторпам) и дипломатично «ушел в тень». И старика можно и, отчасти, нужно понять, по крайней мере с… царедворской (житейской) точки зрения! У него была большая семья: очень прагматичная супруга (опасавшаяся и нужды, и даже нищеты), несколько дочерей – как на выданье (без хорошего приданого выгодной партии им было не видать!), так и с зятьями! Всем им требовалась его… всесторонняя поддержка! Пока он долго был в опале, то имел много времени «на досуге» поразмышлять о проблемах «обеспеченного бытия» многочисленного семейства и, с трудом вернувшись в действующую армию, не стал категорически возражать своему агрессивно настроенному государю, который спал и видел себя Венценосным Монархом-Победителем зарвавшегося низкородного «корсиканского выскочки», а значит, всю ответственность за исход сражения царь как «главнокомандующий» должен был бы взять на себя. (Правда, в силу нюансов своего «непрозрачного» характера Александр I предпочел этого не сделать, по крайней мере никаких документов на эту тему историкам неизвестно.) К тому же кутузовский план отступления в поисках лучших условий для разгрома врага уже был отклонен как проявление трусости. Так или иначе, но обсуждать сейчас сложившуюся тогда ситуацию между Александром I и Кутузовым малоперспективно: у каждого из них была своя правда, а истина, вероятно, лежит где-то посередине. Судя по всему, Кутузов как главнокомандующий в присутствии Его Императорского Величества Александра Павловича «Романова», мягко говоря, оставлял желать лучшего, по крайней мере, в кампании 1805 г.!

Напрасно главный генерал-квартирмейстер русской армии генерал Сухтелен предлагал немедленно отойти на юго-восток – в Венгрию, где можно было бы дождаться подхода соединенных сил эрцгерцогов Карла и Иоанна. Тщетно генерал Ланжерон говорил о необходимости отхода на северо-запад – в Богемию, в которой находились войска эрцгерцога Фердинанда и Беннигсена. С мнением как Кутузова, так и Сухтелена, Буксгевдена и австрийцев Шварценберга с Лихтенштейном Александр I и Франц II считаться не собирались: они, в первую очередь русский монарх, хотели сражения, которое уже «расписал» для них на бумаге некий… Вейротер.

Глава 26

«Кригшпиллер» Франц фон Вейротер!

Австрийского генерал-квартирмейстера, полковника Франца фон Вейротера (1755–1806) у нас принято считать человеком безгранично самовлюбленным и бездарным. Скорее всего, такой взгляд на него сложился после того, как именно он за шесть лет до кампании 1805 г., тогда еще только подполковник гофкригсрата, «нарисовал» готовившемуся марш-броску в Швейцарские Альпы Суворову «дорогу» от Люцернского озера на Швиц и, по некоторым косвенным данным, якобы мог быть… весьма «нечист на руку».

…Кстати, тогда у Суворова был выбор, каким путем идти в швейцарские горы на выручку Римскому-Корсакову. Он мог пойти более безопасным, но и более длинным путем на Сплунген – Сарганс и далее на Цюрих. Именно им и пошла его полевая артиллерия. Если бы этим маршрутом двинулась и остальная армия, то не потребовались бы мулы, следовательно, не пришлось бы терять драгоценное время в их ожидании и можно было бы успеть к Цюриху до катастрофы, постигшей Римского-Корсакова. Правда, при условии, что Массена, узнав о подходе Суворова, не предпринял бы немедленной атаки на Корсакова, во что, учитывая меру таланта и опыт Массена, верится с трудом. Не исключается, что поначалу Суворов собирался идти по более надежному маршруту, но его сбили с толку австрийцы: он поддался их уговорам и желанию поскорее прийти на выручку Корсакову и пошел туда, куда пошел. Позднее Суворов указывал, что краткий и тяжелый маршрут ему рассчитал старший из состоявших при нем австрийских офицеров, подполковник… Франц фон Вейротер! Уже в середине пути выяснится, что дороги от Альтдорфа на Швиц и Цюрих… не существует! Истории осталось неизвестно, какой состоялся по этому поводу разговор между неистовым «русским Марсом» и вызванной им на ковер группой австрийских генштабистов во главе с полулегендарным Вейротером. Суворов все-таки спас свою армию и свою репутацию от катастрофы, но какой дорогой ценой! В связи с этим «ляпом» Вейротера становится весьма любопытным послужной список других «ляпов-катастроф», «состряпанных» все тем же Вейротером: в 1796 г. он отвечает за планирование операций в штабе австрийского полководца Вурмзера, в частности, составляет диспозицию сражения при Арколе, и того громит в Северной Италии Наполеон; в 1800 г. он разрабатывает план наступления армии эрцгерцога Иоанна и тот терпит сокрушительное поражение при Гогенлиндене от Моро; и, наконец, в 1805 г. он создает «гениальный» план (с ним мы еще подробнейшим образом познакомимся) разгрома Бонапарта австро-русскими войсками под Аустерлицем и тот разбивает их в пух и прах! Правда, на этом карьера этого «горе»-стратега, по чьим диспозициям сражения с треском проигрывались, заканчивается. Но в то же время возникает вполне резонный вопрос: а следует ли объяснять эту цепочку роковых «ошибок» одним лишь педантизмом кабинетного стратега, весьма далекого от реалий полевой войны, или здесь прослеживается нечто другое?! Уж не предательство ли?! Например, интересный факт из истории Швейцарского похода Суворова: оказывается, еще до того, как неистовый «русский Марс» двинулся в свой последний поход по Швейцарским Альпам, венский двор уже вел тайные переговоры с Францией через посредство испанского посла, и, судя по сохранившимся документам в государственных архивах Франции, Массена обладал точнейшими сведениями обо всем, что творилось в русских армиях и в Италии и в Швейцарии накануне похода Суворова на выручку Корсакову! И последний штрих к портрету «легендарного кабинетного мыслителя-воителя» Франца фон Вейротера: именно он отвечал за своевременную поставку в Таверно мулов для Суворова: их задержали на две недели. Так был потерян фактор внезапности, и Массена смог правильно рассчитать направление движения суворовской армии, укрепить свою и без того надежную оборону в Альпах и нацелиться на уступавший ему более чем вдвое русский корпус Римского-Корсакова, благо обстановка неожиданно изменилась в пользу французов. Последствия этой задержки всем известны: это стало одной из причин опоздания Суворова на выручку русского корпуса Римского-Корсакова. Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за пытливым читателем право на свои собственные выводы, тем более что прямых фактов предательства со стороны Вейротера в источниках так и не найдено…

Вейротер, несмотря на свою образованность и личную храбрость, мало чем отличался от пресловутого Макка фон Лайбериха, являясь «членом клуба любителей «игры в войнушку» в тиши кабинета», т. е. очередным «кригшпиллером». Даже в австрийской армии этого наглого и самоуверенного, высокомерного и жестокого выскочку откровенно не любили, а в русской – тем более! А вот на не нюхавших пороху, амбициозных монархов-«фрунтовиков» он неизменно производил неизгладимое впечатление своими заумными постулатами.

Роковое решение о немедленном переходе в наступление было принято. Срок его, правда, постоянно переносился: то одно, то другое мешало войскам двинуться вперед. Только утром 27 ноября они наконец пятью параллельными колоннами выступили на Брюнн – туда, где стоял Бонапарт.

Пока прибывший в ставку российского императора наполеоновский эмиссар Савари беседовал с Александром I, союзная армия под прикрытием авангарда Багратиона «скрытно» двигалась вперед. Но только утром 28 ноября она полностью подошла к Вишау, где стояло слабое передовое охранение Великой армии – всего-навсего 300–306 гусар (бригада) генерала А. Ф. Ш. Трейяра (Трольяра), выполнявших, как известно, роль приманки. Заметив движение огромных сил неприятеля – впереди шел 12-тысячный авангард Багратиона, в том числе 56 эскадронов под началом царского любимца и адъютанта князя Петра Петровича Долгорукого, – французские гусары кинулись «по коням!» и большей их части удалось унести ноги. Высланные Мюратом прикрыть их бегство конно-егерская бригада генерала Мильо (423 всадника) и 6-й драгунский полк (219 всадников полковника Лебарона) из драгунской дивизии Вальтера оказались бессильны против всей массы русской кавалерии, понеся приличные потери. Так, только Мильо лишился 20 % всадников из бросившихся спасать «братьев по оружию». Для кавалерийских сшибок – это немало! Французов преследовали до Рауссеница (Расеницы), захватив в плен более сотни всадников. Русский царь потом, когда бой давно закончился и кругом стало безопасно, верхом «исследовал» с помощью лорнета результаты блестящей победы его кавалеристов, ведомых вожаком «молодых друзей» Долгоруким, денно и нощно внушавшим ему, что «карта Буонапартии бита» и вот-вот его можно будет не только бить, но и… ловить! Этот легкий успех под Вишау был расценен ближайшим окружением Александра I как признак слабости, нерешительности и бессилия Наполеона. Он окончательно вскружил молодые головы в царском окружении, после чего решение о генеральном сражении стало окончательным. Тем более что, по словам командующего авангардом в вишаусском деле князя Багратиона, «везде неприятель поспешно сам собою превращался в бегство».

…Кстати сказать, кое-кто из историков не исключает, что если бы русские войска в эйфории от громкой «победы» под Вишау мощно, чисто по-русски, «ломанулись» на позиции французской армии, а до них было всего-навсего несколько километров, то еще не известно, как бы Бонапарт сдерживал натиск чуть ли не 86 тыс., имея под рукой только 50 тыс. Дело в том, что вызванные им накануне подкрепления еще не подошли. Кроме того, русские действительно были на подъеме и готовы были в присущем им стиле «ломиться стеной», а в этом, при их численном преимуществе, они были большие мастера. Но, как говорится, «не судьба»…

Главный консультант российского императора Вейротер не стал испытывать судьбу и рекомендовал тому остановиться под Рауссеницей, чтобы, перегруппировав войска, провести большой марш-маневр в обход Великой армии с целью отрезать ее от венской дороги, прижать к Силезии, лишить коммуникационных линий, а затем окончательно разгромить. Предлагаемый им «ход конем» (в виде латинской буквы «L») – огромная часть союзных войск сдвигалась бы на несколько километров влево, а затем еще немного прошла бы вперед – был весьма типичен для кабинетных стратегов-схоластов, обожавших глубокомысленно «расписывать» весь ход войны в тиши кабинета без учета специфики «живого боя», в частности возможной неожиданной инициативы со стороны неприятеля. Правда, познакомить русско-австрийский генералитет с деталями своего замысла Вейротер собирался несколько позже: когда он окончательно расставит свои фигуры на «шахматной доске», т. е. на поле боя!

Вместо того чтобы прямо двинуться и атаковать неприятеля (до него оставалось 20 верст, т. е. один переход), союзная армия свернула с большой дороги на Ольмюц и двинулась влево, в обход Брюнна, с целью отрезать французов от коммуникационной линии на Вену. И целых три дня продвигалась, утопая в грязи поздней осенью, без продовольствия, проделав не более 40 верст по дурным проселочным дорогам, но кое-как вышла к Аустерлицу. Эти невероятные и путаные маршруты для колонн и распоряжения для маршей были составлены австрийцем Вейротером. При этом, добавим, царила явная бестолковщина и постоянная путаница из-за перетасовки полков из одной колонны в другую, что дало повод русскому командному составу не только для обоснованного недовольства, но и для обвинений в измене австрийского генерал-квартирмейстера.

Пока союзники топтались-«маневрировали», готовясь к передвижению-выдвижению «а-ля Вейротер», шло бесценное для них время, когда можно было попытаться навязать заметно численно уступавшему им неприятелю решительное сражение. В конце концов возможность для немедленного наступления на Великую армию пройдет.

За это время Наполеон успеет решить, где и как он даст рвущемуся в бой врагу генеральное сражение. Он уже выбрал поле будущей битвы. Он уже знал, что в сложившихся условиях это будет оборонительно-наступательное сражение. Но детальной конкретики, которую потом разложили «по полочкам» историки, тогда еще не было. Была только концепция: дать врагу пойти в наступление – раскрыться – и нанести ему в открывшееся слабое место мощнейший контрвыпад. В то же время уже тогда Наполеон на всякий случай (если бы противник не дал ему времени для сбора всех доступных сил!) заготовил запасную позицию на высотах за рекой Шварцавой под артиллерийским прикрытием Брюннской цитаделью. Не исключено, что именно сюда он мог отвести свои войска, если бы после Вишау союзники продолжили бы наступать.

Глава 27

Обстановка во французском лагере…

28 ноября перед обедом в штаб маршала Сульта, чьи войска стояли в чешской деревне Аустерлице, пришла тревожная весть: многотысячные колонны союзников идут прямо на позиции Сульта! Армейские барабаны затрещали «генеральный сбор!!!», а части стали срочно стягиваться на позиции. Французский император в этот момент был занят на встрече со спецпредставителем прусского короля министром иностранных дел Х. фон Гаугницем, который только-только наконец прибыл в ставку Наполеона. Он нарочно ехал к нему очень медленно, чтобы явиться словно «черт из табакерки», когда будет 100 %-но известен результат противостояния союзников и «корсиканского чудовища». Но так получилось, что прусский представитель оказался на месте со своим щекотливым поручением (ультиматумом) еще до того, как стала ясна «разблюдовка» на главной авансцене военной кампании 1805 г. Высокие стороны прекрасно понимали, что еще не все решено, и предпочли обойтись рокировкой: Бонапарт посоветовал Гаугвицу изложить свои «условия» министру иностранных дел Франции Талейрану, а тот дипломатично «забыл» вручить французскому императору ультиматум. Так бывает, когда стороны стараются играть «по-крупному». Тем более что Бонапарта ждали неотлучные дела: его адъютант генерал Лемуар уже привез ему тревожную новость: неприятель пришел в движение – идет всеми своими силами на французские аванпосты в Аустерлице. Всем стало ясно, что очень скоро все решится на поле сражения. Наполеон немедленно отбыл на позиции Сульта, чтобы лично разобраться в ситуации, которая по его предположениям выходила у Рауссеница на «финишную прямую»! И очень похоже, что все складывалось именно так, как он того желал!

Тем временем в домике позоржицкой почты срочно собрались три наполеоновских маршала – Мюрат, Сульт и Ланн: они горячо обсудили расклад сил и пришли к единому мнению, что сейчас лучше всего отойти назад, пока враг не начал, пользуясь численным превосходством охватывающего маневра. Сообщить об этом императору Мюрат и Сульт предпочли предложить именно Ланну, слывшему самым решительным среди них в разговорах с Бонапартом. Так и случилось, но при этом, как только Наполеон недоуменно повысил голос, узнав о грядущей ретираде, оба маршала тут же «дали задний ход» (они-де всегда готовы наступать!), чем вызвали невероятное раздражение Ланна – гасконского забияки и первого бретера Великой армии. (За эту сомнительную честь среди маршалата люто боролись Ланн, Мюрат, Ней и, конечно, Ожеро – профессиональный дуэлянт-убийца!) Тот взорвался, словно граната, и потребовал от Сульта сатисфакции за… оскорбление, а вернее за то, что его – Ланна, «храбрейшего из храбрых» (маршал Ней получил это громкое прозвище уже после гибели Ланна в 1809 г.) – примитивно подставили. Бонапарт сделал вид, что ему не до перепалки его лучших маршалов, и, улучив момент, среди громкой ругани и звонких щелканий эфесом о ножны, тихо и внятно произнес то, что счел нужным: «А я тоже считаю, что надо… (здесь последовала долгая театральная пауза – Наполеон был большим мастером подобных реминисценций!) отступать подобру-поздорову!» Он тут же отдал приказ маршалу Сульту с деланой поспешностью оставить выгодные позиции на Праценских высотах, господствовавших над долиной к западу от Аустерлица, и спуститься в низину. Покидая эти сильные оборонительные рубежи, он фактически приглашал союзников атаковать его в поле и тем самым провоцировал на столь желанное ему генеральное сражение.

А храбрец и забияка Ланн еще потом долго грозил своим «братьям по оружию» по-свойски разобраться с ними за подобную низкую подставу, в которой он на их бравом фоне выглядел «мелким трусишкой» (отважный гасконец был весьма невысокого роста). Но приказ Наполеона о немедленном отступлении за гольдбахский ручей на 10 км на запад существенно менял картину диспозиции. Всем казалось, что союзники выходят на столь выгодную ударную позицию, что небольшой Великой армии несдобровать! И на самом деле Бонапарт приказал корпусу Бернадотта, дивизиям Фриана и Гюденна из корпуса Даву и драгунским дивизиям Бурсье, Клейна и Буайе немедленно ускорить свое прибытие для подкрепления главных сил. Надлежало сохранять при этом все меры предосторожности, в частности, легкой кавалерии предписывалось создавать непроницаемую завесу вокруг пехотных колонн и артиллерийских парков.

Тем временем в ночь на 29 ноября от российского императора вернулся спецпосланник Бонапарта генерал Савари. Проницательный Савари (недаром он возглавлял тайную полицию французского императора) прекрасно справился с поставленной задачей: выяснилось, что у врага «царят разброд и шатания» – давать «корсиканскому чудовищу» генеральное сражение или погодить и отойти подальше на восток?! Австрийский император явно осторожничал (в любом случае он терял больше, чем его венценосный «русский брат»), но его мнение не было определяющим, так как австрийские войска составляли только одну пятую часть союзных войск. «Старая северная лиса» Кутузов отнюдь не жаждал атаковать французов, какими бы выгодными ни казались для союзников расклад сил и позиция под Ольмюцем. А вот российский император и его молодое окружение, поддерживаемое «гением штабной войны» австрийцем Вейротером, всецело ратовали за бой с зарвавшимся Боунапартием. Они давили на то, что «корсиканский выскочка» сам предлагает перемирие, т. е. он заметно ослаб и, наконец, объединенной союзной армии скоро нечем будет питаться: запасы продовольствия в окрестностях Ольмюца стремительно истощаются.

Помимо устной информации, Савари привез не очень-то вежливое письмо от российского монарха. Александр I намеренно давал понять «корсиканскому выскочке», что тот ему – венценосному отпрыску императорского дома Романовых (Гольштейн-Готторпов) – не ровня (в общем, «гусь – свинье не товарищ»!). Бонапарт молча проглотил завуалированное оскорбление и приказал своему посланцу… снова скакать к русскому царю. Императору французов нужно было выиграть время, пока не прибыли его подкрепления, и усилить впечатление напуганности впечатляющей наступательной акцией (бряцанием оружием) союзников.

…Между прочим, некоторые исследователи полагают, что со стороны Наполеона бой в Вишау был всего лишь… «спектаклем», разыгранным перед русским царем с целью еще больше заставить поверить того в свое превосходство и продемонстрировать ему свою растерянность. Якобы по его приказу «дымовая завеса» перед позициями Великой армии в виде кавалерии Мюрата после легкой стычки конной бригады Трольяра с авангардом Багратиона под Вишау отходила, симулируя панику, хаос и полный беспорядок…

Не без приключений, уже далеко за полночь, но Савари снова прибыл в русский лагерь с настойчивым предложением царю от Наполеона о… личной встрече завтра в полдень между аванпостами обеих армий! Но после вишауского «триумфа» у царя пошла голова кругом, и он счел возможным отправить к назойливому корсиканцу лишь своего адъютанта Долгорукого. Французскому императору предстояло удовольствоваться встречей с этим молодым и самонадеянным удачливым карьеристом, блестящим князем П. П. Долгоруковым – одним из самых ярых сторонников немедленной битвы с французами.

В полдень Савари с Долгоруковым прибыли в лагерь французов. Петр Петрович показал себя во всей красе главного бахвала в ближайшем окружении российского государя. Он вел себя так надменно и развязно, что можно было подумать: русские стоят у ворот Парижа! (Это действительно случится, но уже после того, как французы побывают в Москве, а самого Петра Петровича уже давно не будет на этом свете!)

Русские условия были совершенно неприемлемы для Наполеона, в частности, ему обещали дать уйти подобру-поздорову во Францию… ее границ 1792 г., т. е. еще до революционных войн! Но и Наполеон разыграл свою роль как по нотам. Он сам встретил высокородного полномочного русского посла еще у аванпоста. Весь его внешний вид выражал глубочайшую озабоченность, даже угнетенность всем тем, что происходило в его лагере. В конце концов Бонапарт «закруглил» рандеву, но не расставил точки над i. Правда, своим свитским он сквозь плохо скрываемый гнев пообещал через 48 часов «показать этим зарвавшимся русским боярам, где раки зимуют».

В результате молодой задиристый «петушок» Долгоруков, имевший в ту пору отнюдь не малое влияние на своего малоопытного в военном деле царя, вернулся в свой лагерь преисполненный твердой уверенности, что мелкий «корсиканский выскочка» и его задрипанные французишки уже на грани гибели и остается лишь слегка подтолкнуть их к краю уже виднеющейся пропасти. Долгоруков расписал свои впечатления от Наполеона и всего им увиденного в таких радужных красках и с таким апломбом, что молодое и рьяное царское окружение уже думало только о том, как скоро они будут «пировать и шиковать в столице мирового изыска и соблазна – Париже»!

Глава 28

… этот «шалунишка-вертопрах», князь Петр Петрович Долгорукий!

Князя Петра Петровича Долгорукова – одного из особо приближенных императора Александра I, его генерал-адъютанта и к тому же ровесника – принято считать чуть ли не одним из виновников в развертывании трагически неудачного для русских Аустерлицкого сражения. Его фигуру «малюют» исключительно в негативных тонах: недалекий, самодовольный, заносчивый и т. п. и т. д. Так ли это?!

П. П. Долгоруков родился 19 декабря 1777 г. Он был вторым сыном генерала от инфантерии князя Петра Петровича Долгорукова, бывшего московским губернатором в царствование императрицы Екатерины II, и княгини Анастасии Симоновны, урожденной Лаптевой. Мать его была женщиной большого ума, сумевшей дать всем своим сыновьям (Владимиру, Петру и Михаилу) очень солидное по тому времени образование.

Вскоре после дня своего рождения – 4 марта 1778 г. – князь Петр был зачислен в списки лейб-гвардии Измайловского полка; пятнадцати лет произведен в капитаны с зачислением в Московский гренадерский полк (1 января 1792 г.) и в следующем году (8 июня 1793 г.), в чине премьер-майора, назначен адъютантом к своему двоюродному дяде генерал-аншефу, князю Ю. В. Долгорукову. Вскоре он уже подполковник, а через два года (2 мая 1797 г.) – полковник. Молодой и пылкий князь решается подать прошение императору Павлу о переводе из московского гарнизона на действительную службу, но просьба его отклоняется. Настойчивый Петр Петрович не унывал и дерзнул послать новую просьбу императору. На этот раз прошение было ему возвращено вторично, но уже с категорическим запрещением впредь беспокоить его величество. Но и это высочайшее предписание не останавливает князя, и он пишет новую просьбу, но уже не государю, а наследнику престола великому князю Александру Павловичу, умоляя его уважить его ходатайство. Наследнику удалось уговорить отца, и 11 сентября 1798 г. 21-летний князь был назначен комендантом г. Смоленска с чином генерал-майора. Новый комендант успел в три месяца привести запущенные дела в порядок, отправил донесение о преданности смоленского дворянства престолу и обратил этим на себя внимание императора Павла, который 23 декабря того же года назначил 21-летнего юношу генерал-адъютантом. По приезде в Петербург князю Долгорукову удалось еще более понравиться государю, на которого произвел впечатление его смелый и прямой характер. В это время был сделан донос Павлу на отца князя, генерала от инфантерии князя П. П. Долгорукова, бывшего тогда начальником Тульского оружейного завода. Пристально глядя в глаза, император обратился к своему новому генерал-адъютанту, сказав ему, что предоставляет его батюшке выбор наказания его клеветников. «Накажите их презрением, ваше величество», – отвечал князь.

Часто бывая в 1799 и 1800 гг. в Петербурге, Петр Петрович близко сошелся с будущим императором Александром I. Нам доподлинно не известно, играл ли князь какую-нибудь активную роль в мартовских событиях 1801 г., так как только в одном из описаний этого переворота вскользь, в примечании, в списке заговорщиков упоминается и фамилия князя П. П. Долгорукова. С воцарением Александра І князь Петр Петрович сразу выдвигается среди ближайших сотрудников первых лет его царствования.

Уже в начале 1802 г. Долгорукова посылают для обзора губерний, управлявшихся генерал-лейтенантом Беннигсеном. Петр Петрович дает благоприятный доклад, и одного из цареубийц производят в генералы от кавалерии. В том же году Александр I выбирает князя из числа своих приближенных и посылает в Берлин к прусскому королю с целью подготовки скорейшего свидания с ним. Поручение было секретное: князю Долгорукову были переданы письма и устные поручения. Он произвел отличное впечатление на королевскую семью, быстро выполнил возложенное на него поручение и возвратился в Петербург. Встреча российского императора и прусского короля прошла успешно. В том же году император посылает князя Петра Петровича в Финляндию, где ему удалось благоразумно предотвратить разрыв с Швецией из-за финляндских границ, – разрыв, казавшийся тогда неизбежным. Для ведения дальнейших переговоров с Пруссией Александр снова выбирает П. П. Долгорукова. В Берлине князь был принят как старый знакомый весьма любезно королем Фридрихом Вильгельмом и королевой Луизой. Сначала король не соглашался на пропуск русских войск, двигавшихся на помощь Австрии против Наполеона, через свою территорию, но когда было получено известие, что французы нарушили нейтралитет прусских владений в Анспахе, то князю Долгорукову удалось добиться поставленной цели. Правда, не без помощи «рулившей» своим безвольным супругом воинственной «мужика в юбке» – королевы Луизы.

Торжественный въезд российского императора в Берлин ознаменовался рядом парадов, обедов, знаменитым посещением гробницы Фридриха Великого и клятвой в вечной дружбе между двумя монархами. Затем Александр I отбыл в Ольмюц, где его ожидал австрийский император и союзные армии. Потом, как известно, произошла стычка между русскими и французами у Вишау, довольно удачная для русских, что и возбудило большую самонадеянность среди окружавшей молодого императора воинственной молодежи.

Аустерлицкое сражение сложилось так, как сложилось. Петр Петрович Долгоруков участвовал в бою в колонне князя Багратиона, выказал большую храбрость, несколько раз отражал атаки неприятеля и был награжден орденом Св. Георгия III класса. Сверх того за проявленную в кампании 1805 г. храбрость ему вручили именную шпагу.

…В то же время уже тогда сложилось устойчивое мнение, что в неудачном исходе Аустерлицкого сражения немаловажную роль сыграло активное вмешательство в его подготовку и развязывание именно 28-летнего князя Петра Петровича Долгорукова. И это отчасти справедливо. После успешной командировки князя Долгорукова в Берлин, закончившейся свиданием двух монархов, Александр I заметно поддался влиянию князя, и стал все чаще принимать его советы и даже указания. Несмотря на присутствие в главной квартире осторожного и опытного Кутузова, император отдавал предпочтение советам князя. Его же он избрал для ведения последних перед Аустерлицем переговоров с Наполеоном, хотя поначалу предполагалось послать с этим поручением генерал-адъютанта Ф. Ф. Винцингероде. Известно, как дерзко вел себя молодой князь с Наполеоном, которого поразил своими смелыми речами и гордым обращением с ним. Наполеон впоследствии глумился в своем бюллетене над избранником русского государя. Легкомысленное донесение князя Долгорукова, вернувшегося в главную квартиру, окончательно вызвало решение союзников атаковать французов на другой день, окончившееся аустерлицкой катастрофой…

Нападкам, насмешкам на чересчур опрометчивого князя не было конца. Начало им положил сам Наполеон Бонапарт, презрительно называвший его в частных беседах со своими свитскими то «молодым барабанщиком Англии» (так повелось, что Наполеону везде и всюду мерещились «наемные лакеи» злокозненной Англии: в чем-то он бывал прав, а где-то включалась его мнительность), а то и вовсе труднопереводимым с французского сленга (жаргона) термином: что-то типа «шалунишки-вертопраха». Стали появляться австрийские брошюры, статьи в иностранных газетах, где резко осуждали князя и выставляли его главным виновником понесенного поражения. Долгоруков не сдался и с разрешения Александра I даже выпустил в свет две оправдательные записки на французском языке, вскоре ставшие библиографической редкостью.

Так или иначе, но вскоре после аустерлицкого фиаско Александр I начинает… потихоньку отодвигать своего консультанта. Тот все чаще отправляется с секретными дипломатическими поручениями… подальше от двора. На другой день после сражения он был послан в Берлин для побуждения короля прусского к скорейшему объявлению войны Наполеону. Осенью 1806 г. государь поручил ему осмотреть армию, собранную на юге для действий против Турции. Ввиду разгрома Пруссии Наполеоном в конце 1806 г. и новых осложнений с Францией П. П. Долгорукова срочно отзывают с юга России, где он в то время находился в армии старого екатерининского полководца Михельсона – победителя Емельяна Пугачева. Получив повеление вернуться, Петр Петрович мчался на перекладных, загоняя лошадей, и прибыл в Петербург усталый и больной. По прибытии в столицу он был тут же принят государем. О чем они весьма долго говорили, истории осталось неизвестно, но в тот же вечер князь, огорченный и изнеможенный, слег в постель, с которой более и не вставал.

Через неделю, 8 декабря 1806 г., Петра Петровича Долгорукова не стало. Он скончался 29 лет от роду. Не исключено, что аустерлицкая неудача наложила свой неизгладимый отпечаток на дальнейшую судьбу этого молодого еще человека, очень крепкого здоровья, большой силы воли, сколь энергичного и самостоятельного, столь и своевольного.

…Между прочим, по прошествии 11 лет Александр I, находясь в Москве в 1817 г., сказал матери покойного, княгине Анастасии Симоновне: «Княгиня! Вы в князе Петре лишились сына, а я в нем утратил друга!» – Княгиня не полезла за словом в карман: «Ваше величество всегда можете найти себе друга, а мне сам Бог не властен возвратить сына!» Смело сказано…

К Петру Петровичу Долгорукову можно относиться по-разному, но cо всеми его ошибками и промахами он все же был заметной личностью и не по злой воле оставил по себе крупную «зарубину» в российской истории начала XIX в. Главное мгновение в жизни Петра Петровича Долгорукова – судьбоносная встреча с Наполеоном перед Аустерлицем – оказалось роковым не только для России, но и для него самого. Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за пытливым читателем право на свои собственные выводы.

Глава 29

Генерал Бонапарт успел стянуть все свои силы в ударный кулак

Тем временем французы как отступали, так и пополняли свои ряды прибывавшими свежими силами. Уже вечером 30 ноября к Брюнну подошел корпус Бернадотта, а одна из лучших пехотных дивизий Великой армии – Луи Фриана из образцового корпуса его тезки и свояка Луи Даву – тоже завершала свой форсированный переход и, пройдя менее чем за двое суток почти без отдыха свыше 100 км, уже к вечеру 1 декабря рассчитывала встать на позиции.

…Кстати, успев к началу боя, Даву заработает в Великой армии репутацию лучшего мастера стремительных маршей. С помощью строжайшей дисциплины он смог заставить своих солдат совершить героический марш-бросок: за 44 часа они прошли по глубокому снегу около 115 километров. Очевидец этого скоростного перехода пехотный капрал Блэз так потом описал пережитое: «Мы вышли из деревни, где были до этого расквартированы, в девять вечера. Шли около двух часов ночи, когда ненадолго остановились в лесу. Мы развели несколько костров и спали до 5 часов, а там опять вышли на дорогу. Мы шли весь день и остановились опять в лесу; в 6 часов вечера у нас не было времени даже приготовить долгожданный суп, потому что нам сказали, что в 9 вечера мы должны опять тронуться в путь. Поэтому мы предпочли занять это время сном; перед выходом из Вены нам дали трехдневный паек хлеба, так что нам его хватало, но больше есть было нечего. Затем, оставив место отдыха, мы снова шли до 5 часов утра, когда полк остановился… Теперь нам дали вина, кто сколько хотел. Это подкрепило наши силы, и мы стали опять в состоянии продолжать поход… Наконец мы дошли до деревни в 7 часов вечера, где мы переночевали рядом с драгунской дивизией…» Придя вовремя, Даву внесет огромную лепту в победу Наполеона…

Драгунские дивизии тоже были на подходе. По прибытии этих частей Наполеон рассчитывал дать неприятелю решительное сражение. Союзники упустили свой последний шанс обрушиться на врага, имея значительное численное превосходство: они все маневрировали, маневрировали, маневрировали. Так бывает, когда «дурная голова ногам покоя не дает»…

…Между прочим, с целью поднятия боевого духа Бонапарт приказал армейским оркестрам играть знаменитый революционный марш «Песня выступления в поход» (по популярности чем-то сродни полулегендарной «Марсельезе»!). Его патетико-патриотические ноты неслись по всем фронту Великой армии, заставляя солдат и офицеров понимать, что победа будет за ними, но, скорее всего, дорогой ценой. Многие из них воевали с русскими в Италии, когда тех вел в атаки сам «неистовый старик Souwaroff», а кое-кому пришлось отведать их злого штыка в совсем недавних боях под Кремсом и Шенграбеном. Но замечательная, воодушевляющая музыка делала свое дело: помогала развеяться перед смертельным испытанием на извечную тему: кто – кого…

После 15 часов дня 30 ноября Наполеону срочно сообщили, что неприятель занимает Праценское плато. Это плато играло очень большую роль во всех диспозициях, т. е. как для наступающих, так и для обороняющихся, поскольку в целом вся местность, где предстояло столкнуться двум армиям, была весьма ровной, а оно сильно возвышалось и являлось «ключом» позиции. По всему получалось, что противник собирался атаковать французов, т. е. план Бонапарта на генеральное сражение вот-вот должен был осуществиться. Каков же он был?!

Глава 30

Наполеоновская диспозиция на Аустерлицкое сражение: легенды и версии…

Ходили упорные разговоры, подкрепленные многими мемуарными высказываниями, вплоть до воспоминаний самого Наполеона, записанных на о. Святой Елены, что Аустерлиц стал непревзойденным шедевром военного искусства Наполеона: никогда более ему не удавалось с таким блеском разгромить численно превосходящего врага. Не располагая достаточными силами, чтобы обрушиться, как он это любил делать, на союзников по всему фронту и, конечно же, обойти их с фланга, Наполеон завлек их в западню. Именно поэтому Бонапарт специально ушел с Праценских высот, намеренно отдав их союзникам, поскольку у него якобы заранее был уже приготовлен уникальный замысел, в котором все было продумано до мельчайших деталей. Якобы после того, как головотяпы-союзники сами спустятся с Праценских высот для глубокого обхода французской армии с юга (Бонапарт с этой целью провоцировал их намеренным ослаблением своего правого крыла), они естественным образом оголят весь свой центр, куда французы в нужный момент мгновенно обрушат мощнейший контрудар. Потом они поворачивали направо и сминали всю массу левофланговой обходной группировки союзников, которую упорно сдерживали правофланговые французские дивизии Леграна и Фриана, и, наконец, топили эту часть союзников в прудах Меница и Заачана.

Более того, до сих пор в исторической литературе бытует очень популярная версия, логично объясняющая весь ход Аустерлицкого сражения. Якобы Бонапарт намеренно отказался от удерживания за собой Праценских высот, которые русским пришлось бы обязательно брать фронтальным ударом. Он наверняка отразил бы его, но вряд ли добился бы столь эффектной победы, что случилась после того, как он отдал Працены союзникам, они их заняли и пошли с них в обход «слабого» правого фланга неприятеля, оголив, таким образом, свой центр. Тем самым появлялась возможность стремительным броском занять Праценские высоты, разрезать силы союзников пополам и громить поодиночке.

Таким образом, «рисовалась» «красивая картинка», как бы иллюстрирующая один из самых важных полководческих принципов Наполеона Бонапарта: «Все искусство войны состоит в хорошо продуманной, крайне осмотрительной обороне, за которой следует стремительная и дерзкая атака!» Намеренно обороняясь на флангах только 1/3 своей армии, Бонапарт собирался наступать в центре, на 4-километровом участке Праценских высот, чтобы лобовым ударом 2/3 всех сил прорвать, разгромить центр союзников, выйти им в тыл и разгромить рассеченные надвое войска противника порознь. Так ли это?!

Отечественный исследователь полководческого наследия Наполеона Бонапарта О. В. Соколов, опираясь на зарубежные архивные материалы и публикации, не исключает, что планы Наполеона скорее всего менялись по мере изменения обстановки на фронте, т. е. продвижения неприятеля вперед – на Праценские высоты и сосредоточения его с заметным «сдвигом» влево, с целью обхода французов и выхода им в тыл. Вполне возможно, что на самом деле у французского императора была лишь генеральная концепция будущего сражения – суть которой заключалась в нанесении врагу сокрушительного удара, когда он, начав свое наступление, необоснованно раскроется. Варианты неприятельских промашек могли быть разные, и главное быломаксимально выгодно их использовать. Именно поэтому в генеральной диспозиции Наполеона на сражение, подписанной им в 20.30 вечера 1 ноября, нет ни слова о прорыве вражеского центра, об окружении после этого оторвавшейся мощнейшей левофланговой группировки союзников и ее уничтожении! На самом деле бой в ней предполагается на правом французском фланге не у Тельница и Сокольница, а значительно ближе к центру французской позиции – у Кобельница! Именно поэтому в ней говорится о готовности атаковать левофланговые вражеские колонны с двух сторон: с одной стороны – самой правофланговой дивизией Фриана, а с другой – из центра – корпусом Сульта, с которым должна была действовать и дивизия Леграна. Гораздо больше в ней посвящено левому крылу французов (Ланн, Бернадотт и кавалерия Мюрата), что не исключает возможности намерений Бонапарта сначала разгромить войска союзников на их правом фланге, лишения их шансов отхода назад к Ольмюцу и только потом разворота фронта на главные силы союзников, которые он малопонятным образом рассчитывал сдерживать все это время. Только потом могла последовать попытка окружить союзные войска в районе Праценской высоты (доминирующей над всей равниной возвышенности в центре позиции) или же заставить их отступать в любом направлении на юг или запад, что поставило бы неприятельскую армию в почти катастрофическое положение. Но документов, разъясняющих все замыслы Бонапарта в деталях, нет!

Мемуарам в данном случае доверять не приходится, поскольку они построены по принципу: легендарная битва гениального полководца, «расписанная» ее очевидцами (Наполеоном, Бертье и всеми остальными, вплоть до откровенных апологетов Бонапарта) много лет спустя, т. е. постфактум, когда ход и результат битвы были уже всем известны. Впрочем, так бывает, когда уже случившееся событие «детально раскладывают по полочкам» апологеты победителей, создавая красивую легенду о знаменательном событии, и некие элементы предвидения произошедшего кажутся очень уместными.

…Между прочим, Наполеон опасался лишь известной ему от своих маршалов и генералов, сражавшихся против Суворова в Италии и Швейцарии, невероятной стойкости русского солдата и его безудержного штыкового удара. Недаром он приказал выдать в пехотных частях всем солдатам штыки с тем, чтобы сочетать отменно отработанную в его армии беглую стрельбу со штыковым боем, если противник так его любит…

Глава 31

«Кабинетные» замыслы Вейротера…

О планах союзников на битву рассказывается в исторической литературе очень подробно. Известно, что диспозиция на нее была изложена высшему командному составу союзной армии Вейротером лишь глубокой ночью перед сражением в штаб-квартире главнокомандующего Кутузова в небольшом домике в деревне Крженовиц (Кржижановиц). Из видных русских генералов не присутствовал лишь Багратион, распоряжавшийся авангардными частями. Она излагалась на немецком, которым большинство русских генералов либо владело очень слабо, либо вовсе не владело. Если верить мемуарам Ланжерона, а это один из немногих источников об этом совещании высшего состава, прибалтийский немец Буксгевден прослушал ее стоя и вряд ли даже он понимал, о чем докладывал Вейротер. Для остальных немецкий язык и вовсе не являлся родным. Милорадович молчал. Пржибышевский держался сзади, и только Дохтуров изучал карту. Около трех часов ночи Кутузов отпустил генералов поспать.

…Кстати, до сих пор нет единого мнения относительно поведения Кутузова накануне аустерлицкого фиаско! Есть две основные версии его поведения на том последнем военном совете. По одной из них он якобы ограничился одной-единственной по-военному лаконичной фразой начальникам всех колонн: «завтра в семь утра атакуем неприятеля в нынешней позиции». По другой – более экстравагантной – старый полководец сначала просто хранил молчание, потом – задремал, а под конец и вовсе… заснул! По крайней мере, так повествует нам свидетель и участник тех событий, французский эмигрант на русской службе, весьма язвительный генерал А. Ф. Ланжерон, впрочем, по ряду причин очевидец не совсем объективный! Кое-кто из видных отечественных историков, в основном советского периода, например П. А. Жилин, С. Б. Окунь, А. З. Манфред, Л. Г. Бескровный и др., настаивали (в силу ряда причин, как идеологических, так и патетико-патриотических), что Михаил Илларионович отнюдь не безмолвствовал, когда принималось решение: давать Бонапарту генеральное сражение под Аустерлицем или лучше воздержаться?! Он вроде бы предлагал «не бросаться в сражение очертя голову», «избегать сложных маневров», «тщетно предостерегал» и даже… «требовал»! Так, современник Кутузова Л. Н. Энгельгардт пишет, что накануне Аустерлицкого сражения государь возразил Кутузову на его нежелание дать баталию Наполеону именно сейчас следующим образом: «Видно, это не бегущих турок и поляков поражать, а здесь ваше мужество притупляется». – «Государь, – ответил Кутузов, извольте сами располагать атакою, а что я не трус, вы сами изволите усмотреть, что я буду сражаться как солдат, а как генерал отказываюсь». Зная Михаила Илларионовича как матерого царедворца, ладившего не только с властной императрицей-«матушкой» Екатериной II, но и ее противоречивым и взрывным сыном Павлом I, с трудом верится, что он был способен на подобное поведение с ее внуком – человеком сколь лукавым, столь и скрытно-упрямым и к тому же весьма злопамятным. Скорее, Кутузов – тонкий психолог человеческих душ и в том числе венценосных – предпочел действовать по принципу «плетью обуха не перешибешь», т. е. безмолвная безучастность бесправного главнокомандующего в присутствии… самого венценосного «Александра Македонского». Мог ли Кутузов в сложившейся абсолютно двусмысленной обстановке сложить с себя звание Главнокомандующего, т. е. категорически уйти от ответственности за исход битвы?! Мог ли он бросить армию и после битвы заявить: «Вот видите, я же вас предупреждал!» Вряд ли! Во-первых, Кутузов никогда не отличался целеустремленностью и категоричностью А. В. Суворова или резкостью и взбалмошностью М. Ф. Каменского, умевших и позволявших себе в случае полного несогласия «громко хлопнуть парадной дверью». Он не был любителем демаршей, предпочитая уклончивую дипломатию, сглаживание конфликта, увод его «под воду». Во-вторых, царь был исключительно лукавый и изворотливый человек и ни при каких обстоятельствах не принял бы такого демарша накануне сражения, иначе кем бы он мог прикрыться в глазах общества в случае неудачи?! Что он, естественно, и проделал спустя годы: «Я был молод и неопытен; …Кутузову… надо было быть в своих мнениях настойчивее»?! Получается, что вина лежит на Кутузове, который не был настойчив с государем?! В то же время, по словам все того же современника Кутузова Л. Н. Энгельгардта, государь потом потребовал от Кутузова рапорта о баталии Аустерлицкой, но тот вроде бы ответил в том смысле, что «Вы сами распоряжались войсками, я не имел ни малейшего в том участия; я завишу от воли Вашего Величества, но честь моя дороже жизни». Если все так, то «по причине личного присутствия Государя не отдает он (Кутузов. – Я. Н.) отчета в Аустерлицком сражении»?! Еще раз предположим следующее! Так или иначе, но Кутузов явно покорился обстоятельствам (ради сохранения союза с австрийцами и своего собственного реноме «защитника монархической Европы от низкородного супостата» молодой и амбициозный политик Александр I настаивал на немедленной битве с «пассивно-испуганным» Бонапартом) и остался простым зрителем трагических событий. Если, конечно, верить мемуарам Ланжерона, то лучше всего характеризует «позицию» Кутузова по отношению к грядущему сражению его поведение на том памятном совете! Сначала во время чтения он дремал, а потом «совсем заснул»! Он прекрасно понимал, эта в сущности схоластичная малопонятная диспозиция, в лучшем случае – план проведения маневров, но никак не генерального сражения. Но поскольку он был одобрен Александром I, он, как и все русские генералы, принял его как данность, которую уже нельзя было оспорить. Вот и решил продемонстрировать крепкий сон вместо бесплодных возражений. В этом, по словам известного военного теоретика Г. А. Леера, «и выразилась вся его оппозиционность плану». Правда, говорили, что за несколько часов до роковой битвы Кутузов все же предпринял последнюю попытку исправить фатальную ошибку. Он даже попросил близкого к царю обер-гофмаршала Н. А. Толстого отговорить Александра I от сражения, которое наверняка будет проиграно. Но не менее хитрый, чем Кутузов, лукавый царедворец Толстой ловко вышел из игры: «Мое дело – соусы и жаркое; а ваше дело – война, вот и занимайтесь же ею». Минутная слабость Михаила Илларионовича Кутузова, не позволившая высказать всю правду в глаза зарвавшемуся в своей погоне за славой победителя самого Наполеона малосведущему в военном деле российскому императору, дорого обойдется русской армии и, между прочим, отразится и на безупречном до той поры полководческом реноме старого заслуженного екатерининского генерала. Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за пытливым читателем право на собственные выводы…

Судя по всему, Франц фон Вейротер собирался разгромить Наполеона Бонапарта в стиле боготворимого очень многими в ту пору легендарного прусского короля-полководца Фридриха II Великого, т. е. с помощью пропагандируемой и активно применявшейся им «косой атаки».

…Между прочим, тактическая новинка – знаменитая «косая атака» – впервые была применена прусским королем Фридрихом II против австро-саксонской армии Карла Лотарингского 2 июня 1745 г. в битве при Гогенфридберге. Именно тогда вместо традиционной фронтальной атаки (войска выстраивались в 2–3 линии по 3–4 шеренги в каждой, чтобы обеспечить возможность стрельбы одновременно как можно большему числу солдат) была использована «косая атака»: мощная атака большими силами, сосредоточенными на одном фланге и выстроенными под углом к вражеской линии, т. е. «косым боевым порядком». Именно здесь наносился главный удар, сминавший боевые порядки врага, а остальные войска бездействовали либо вяло перестреливались с противоположным неприятельским крылом. Для полководцев середины XVIII в. это оказалось совершенной неожиданностью. А ведь это «новшество», состоявшее в умении создать на направлении главного удара превосходство в силах, впервые с громким успехом применил против доселе непобедимых в открытом бою спартанцев еще в 371 г. до н. э. в знаменитой битве при Левктрах легендарный греческий полководец из Фив Эпаминонд. Но для удачного исполнения этого весьма сложного маневра с «отказом» от использования одного из флангов ради максимального усиления другого нужно обязательное условие: ничто не должно мешать выдвижению всех войск к месту начала «косой атаки» и высокая маневренность проводящих ее войск. Кстати, под Гогенфридбергом «косая атака» у Фридриха не получилась, но это уже другая история…

По замыслу Вейротера, союзной армии (непосредственно накануне сражения в ней могло насчитываться ок. 80 или даже 81,5 тыс. человек и свыше 300 пушек), разделенной на пять колонн, надлежало действовать на 12-километровом фронте (глубиной в 6,5 км) следующим образом.

Почти половина всей союзной армии (свыше 39 тыс. человек) в лице трех усиленных (ок. 33 тыс.) левофланговых колонн генерал-лейтенантов Д. С. Дохтурова (ок. 13 800 человек с 64 орудиями), А. Ф. Ланжерона (11 140 человек с 30 орудиями) и И. Я. Пржибышевского (8000 человек с 30 орудиями) под общим началом генерала графа Ф. Ф. Буксгевдена – человека скорее упрямо-прямолинейного, чем рисково-смелого (это наглядно проявится в ходе предстоящего сражения) – должны были под прикрытием 6280 австрийских штыков и сабель (шеволежеры, уланы и гусары), русских казаков и 12 пушек фельдмаршал-лейтенанта барона Кинмайера нанести главный удар по правому флангу противника. Затем, продолжая действовать в духе «косой атаки» легендарного Фридриха Великого, войскам Буксгевдена следовало повернуть на север, выйти Наполеону в тыл и отрезать его от сообщения с Веной и дальними тылами. Четвертой колонне австрийского фельдмаршал-лейтенанта, графа Краковского, Иоганна-Карла Коловрата (1748–1816) и русского генерала Милорадовича (свыше 16 тыс. с 76 орудиями, а не 25 400, как это порой предполагается в исторической литературе) во главе с самим Кутузовым следовало двигаться от Праценских высот севернее трех левофланговых колонн с обходом центра противника слева – мимо Кобельница.

Правофланговой 10-тысячной колонне (8000 пех., 2500 кав. с 54 орудиями) князя Багратиона и австрийской коннице фельдмаршал-лейтенанта князя Иоганна Лихтенштейна (1760–1836) (4600 кав. с 24 пушками) нужно было сковать противостоявшие им силы противника, обеспечивая обходной маневр главных сил.

За Праценскими высотами в резерве располагалась русская гвардия участника легендарных Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова – цесаревича Константина Павловича – ок. 7,5 тыс. пех. и ок. 2,5 тыс. кав. (всего – ок. 10 тыс. человек под началом генералов Депрерадовича 1-го и 2-го, Кологривова, Касперского и Лобанова) с 40 орудиями. Считалось, что этой элитной части русской армии с лихвой хватит, чтобы справиться с любой французской атакой на заведомо ослабленный центр русской позиции.

…Кстати сказать, пока К. Ф. Толь переводил диспозицию Вейротера с немецкого языка на русский язык, пока ее размножали рукописным способом, пока ее рассылали в русские войска, наступило утро! Русским генералам она была роздана в ограниченном количестве экземпляров лишь к 6–8 часам утра (по разным источникам) дня сражения! Фактически командный состав не имел времени не только осмыслить, но и ознакомиться с длинным и замысловато написанным текстом, ведь начало движения колонн по диспозиции было назначено на 7 часов утра. В результате вейротеровская диспозиция была плохо понята либо вовсе не понята! Когда Багратион, отсутствовавший на военном совете по уже известной причине, все же ознакомился с сугубо немецкой диспозицией грядущего сражения, то якобы его вывод был по-военному лаконичен и категоричен: бой будет проигран!!!

Итак, более трех четвертей союзных сил (почти 56 тыс. штыков и сабель с 212 пушками) выделялись на глубокий обход и атаку правого фланга Великой армии с целью выхода в тыл ее центра. При этом центр союзников оголялся совершенно, а слабый правый фланг оказывался один на один с основными (как потом выяснится) силами врага. То, что такая диспозиция может оказаться роковым просчетом, разработчик «расписанного на бумаге плана разгрома французского императора» Вейротер и думать не желал. Согласно этому плану император Наполеон должен был быть не просто разбит, а именно разгромлен.

…Кстати сказать, начав перестраиваться для выдвижения на ударные позиции по плану Вейротера прямо на глазах у кавалерийской завесы Наполеона еще 29 и 30 ноября, союзная армия позволила ему понять, откуда ожидать главную угрозу его армии. Масштабные, шумные передвижения средь бела дня крупных масс русско-австрийских войск – это части Кинмайера, Ланжерона, Дохтурова и Пржибышевского занимали свои исходные позиции – показывали, что сосредоточившаяся напротив правого крыла Великой армии основная масса вражеской пехоты будет стремиться обойти его армию и, ударив в тыл, объявить ему «шах». Масштаб главной атаки союзников был таков, что он неминуемо оголял центр войск, сделав его уязвимым для атаки французов, так как только часть колонны Милорадовича и Коловрата могла защитить центр союзников в момент решающей контратаки французского центра. Для полководца класса Бонапарта осталось только правильно расставить свои «фигуры» на шахматной доске, чтобы поставить самонадеянному врагу «мат»…

О том, что у Наполеона может быть свой план ведения сражения и он не будет сидеть в обороне, а может начать атаку первым, причем на явно ослабленные Праценские высоты, австрийский генштабист даже не помышлял. Не исключено, что «беда» (определение «трагедия» здесь вряд ли подходит?) Вейротера как человека военного, скорее всего, заключалась не столько в некотором специфическом неумении выходить за рамки нешаблонного мышления, но и в том, что он был всего лишь типичным «кабинетным теоретиком», но никак не многоопытным военным практиком и предпочитал не принимать во внимание, что на поле боя может случиться все, что угодно, и никто не застрахован от непредвиденного хода событий. Если это так, то становится понятно, почему Вейротер самонадеянно ответил Ланжерону, резонно поинтересовавшемуся, учтены ли в плане Вейротера все возможные варианты действий самого Бонапарта: «Ce cas n’est pas prevu» («Этот случай не предвидится!»). Более того, если верить все тому же язвительному Ланжерону, то Вейротер исключал возможность наличия у Бонапарта своего плана наступления, в том числе на Працены?! «Вы знаете дерзость Бонапарта; если бы он мог нас атаковать, он сделал бы это сегодня!» – сказал он крайне самодовольно. А затем добавил: «Много, если он имеет 40 000 человек».

Все банально просто: не обладая даром предвидения, Вейротер свои планы не соотносил с возможностями предвидения со стороны противника. Ланжерон описал эту сцену со столь присущим ему сарказмом: «…В самом деле, он напоминал учителя, читающего урок юным школярам…» Ввиду своей малой численности (Вейротер, как уже отмечалось, упорно считал, что у Бонапарта лишь 40 тысяч человек) и расположения за ручьем французы могут только обороняться. А молодые, но родовитые и толком еще не воевавшие генералы-забияки из ближайшего окружения Александра I и вовсе подняли на смех полусонных – дело происходило в первом часу ночи – боевых генералов русской армии Дохтурова, Милорадовича и Ланжерона. Безрассудная русская придворная молодежь самонадеянно полагала, что стоит только обойти Наполеона с фланга и беспрепятственно зайти ему в тыл, как он тут же побежит. На мнения внимательно изучивших карту местности, сполна познавших воинское искусство французов русских генералов о том, что оборонительный бой для Бонапарта совершенно неестественен, и вовсе не обращали внимания. Не задумывались они и о том, почему все-таки Наполеон ушел с господствовавших Праценских высот даже без перестрелки?! По всем их расчетам получалось, что Наполеон уже более чем наполовину разбит и им, «великим стратегам», осталось лишь окончательно унизить зарвавшегося «корсиканского выскочку»! Союзное командование даже не провело рекогносцировки положения неприятельских войск накануне битвы. А ведь с помощью своего превосходства в кавалерии оно могло прорвать кавалерийскую завесу французов, и тогда бы выяснилось, что они вовсе не в 3 км, как это полагалось, а впритык.

…Между прочим, если верить в приметы, по крайней мере, «задним числом», то выясняется весьма интересный факт. По воспоминаниям Адама Чарторыйского, накануне битвы с российским императором случилась весьма примечательная неприятность. Вечером кто-то из свитских вспомнил, что завтра (когда намечалось дать Бонапарту битву) будет понедельник, считавшийся в России несчастливым днем. И в тот же момент конь императора поскользнулся и упал. Сам же Александр I был вышиблен из седла. Кое-кто увидел в этом дурной признак и не ошибся. Любопытно, что спустя почти семь лет нечто похожее случилось и с Наполеоном Бонапартом. Тогда за день до вторжения в Россию Наполеон прибыл в расположение войск на берег Немана в районе города Ковно (ныне Каунас). В плаще и фуражке польского гусара, чтобы не привлекать внимания, он вместе с генералом-инженером Аксо появлялся то здесь, то там, внимательно наблюдая за размещением подходивших частей, за подготовкой понтонных мостов солдатами военного инженера Эбле. На другом берегу лишь изредка мелькал казачий патруль, и больше никого. Все оставалось безмятежно спокойным. Казалось, что дверь в загадочную Россию любезно приоткрыта. В середине дня император верхом на лошади объезжал прибрежную полосу реки по краю пшеничного поля. Небольшая свита, ехавшая на почтительном расстоянии от него, вдруг обомлела: император, уверенно, казалось бы, сидевший в седле, упал с лошади и оказался распростертым на траве. Все бросились к нему: артиллерист по образованию, Бонапарт, как известно, не отличался особым искусством вольтижерства! Но Наполеон без чьей-либо помощи уже поднимался с земли: из-под копыт лошади выскочил заяц, она испугалась, взметнулась, и от неожиданности всадник вылетел из седла. Наполеон не был ни ранен, ни контужен, но кое-кто из его высших командиров воспринял происшедшее как дурное предзнаменование и зашептался: «Плохое предвестие! Римляне не перешли бы через реку!» Склонившийся к патрону маршал Бертье тоже тихо шепнул: «Лучше бы нам не переправляться через Неман!» Суеверный Бонапарт пришел в плохое расположение духа. Все последующие часы он молчал, был мрачен, почти не отвечал на вопросы. Это недоразумение вывело его из душевного равновесия. Наполеон понимал, что хотя он успел встать мгновенно, но свитские видели его падение и в армейской среде уже пошли пересуды о судьбе так неоднозначно начавшейся кампании. Наполеон вдруг отчетливо вспомнил свой последний разговор с бывшим послом Франции в Петербурге Арманом де Коленкуром и его вопль отчаяния: «Ваше величество, я заклинаю вас – не переходите Неман, не будите сон России… Мы все погибнем, если эта страна непуганых медведей проснется!» (Впрочем, кое-кто из историков сильно сомневается, что эта фраза была произнесена на самом деле и, скорее всего, это – типичная красивая дорисовка легенды, родившаяся на свет много позже описываемых событий, т. е. тогда, когда «все крепки задним умом».) Но время шло. Гигантская «военная машина» была запущена: «Рубикон» следовало перейти… И все же, даже будучи не в духе, Наполеон мрачно бросил своей притихшей свите: «Шампанское налито – надо пить!» Вот и в 1805 г. под Аустерлицем «вино для русской армии было налито» и царь решил его выпить…

Глава 32

Последние часы «маленького капрала» перед его Триумфом

В отличие от австрийских кабинетных стратегов, воюющих исключительно по картам, Бонапарт двое суток накануне сражения под Аустерлицем – то на коне, то пешком, то издали, то вблизи, то ложась на землю, то осматривая всю местность с какой-либо высоты – исследовал поле будущей битвы, давая те или иные указания штабным офицерам.

Вечерние часы перед решающей битвой он провел среди солдат: присаживался у костров, обменивался с солдатами шутками, приветствовал старых друзей-ветеранов Итальянской и Египетской кампаний, героев Маренго, а кого-то – хотя уже прошло более десятилетия (!) – он помнил со времен ставшего к тому времени легендарным Тулона! Его присутствие вселяло уверенность в победе. Восторженность солдат не знает границ, и они сопровождают своего «маленького капрала» (так фамильярно звали его старослуживые) парадом факелов, рассеивающих ночь и превращающих линию фронта в сплошной праздничный фейерверк. Проходя через бивак артиллеристов, Наполеон ворчливо цедит сквозь зубы, чтобы факельщики держались подальше от зарядных ящиков: он боится «большого фейерверка».

– «Стриженый малыш» (еще одно «ласкательное» солдатское прозвище Бонапарта. – Я. Н.) доволен, – ухмыляется старый гренадер. – Все будет в порядке!

– Тебе не надо завтра рисковать, – говорит седоусый егерь императору, – мы сами доставим тебе их знамена и пушки…

Порой восторженность солдат переходит все границы и свитским офицерам и личному эскорту приходится вставать в кольцо, оттесняя растроганных «малых детей» от их Отца Родного.

– Смотрите, как он счастлив! – восторженно кричит кто-то из гвардейских гренадер.

– Он действительно выглядел в тот вечер очень растроганным, – вспоминал много лет спустя один из героев-ветеранов той эпохальной битвы.

Наполеон заметно растроган и с горечью думает, что завтрашнее сражение лишит его многих из этих храбрецов, но тут же одергивает себя: «на войне, как на войне» – «a la guerre comme a la guerre».

На другой стороне долины, на Праценских высотах, русские часовые, заметив небывалое оживление во вражеском лагере, стали вызывать своих офицеров, докладывая им об увиденном. Русские спешно совещаются: они обсуждают возможность ночного нападения французов или их отход с поля завтрашнего сражения. Но вот там, внизу, все затихло, тогда успокоились и русские: «лягушатники» (презрительная кличка русскими солдатами французов) не уходят и завтра они «покажут им кузькину мать»…

Наполеон отказался расположиться в окрестном замке и приказал построить свою гвардию в каре и поставить свой стол прямо посреди солдат. Они видят, как он расхаживает взад и вперед, сложив руки за спиной, разговаривает с офицерами, неприхотливо ужинает со своими свитскими своим любимым походным блюдом – картофелем, жаренным с луком. Он в прекрасном настроении, оживленно вспоминает эпизоды из Египетской кампании, шутит насчет будто бы появившейся над Парижем кометы – явной предвестницы их завтрашней победы. Перебрасывается шутками со старослуживыми гвардейцами; временами все хохочут. Ему сообщают, что Даву уже на подходе и к утру обязательно будет на позициях. Наконец император на пару часов опускается на свою постель из соломы в разрушенном деревенском домишке: завтра решается судьба его империи, но он абсолютно спокоен, ибо совершенно уверен в победе. «Это был лучший вечер в моей жизни!» – тихо говорит он, отходя ко сну. Ту же фразу повторил он с грустью спустя много лет, уже будучи на острове Святой Елены.

…Между прочим, как правило, Наполеона мало интересовало, как и где он проведет ночь перед сражением. Он мог сделать это и «по колено в грязи» в заброшенном амбаре. Но чаще всего он выстраивал в каре всю свою гвардию, а слуги быстро ставили в центре 5 сине-белых палаток (прихожая, кабинет, спальня, приемная начальника штаба и столовая для свитских офицеров). Ближайшим соратникам приходилось срочно искать себе место неподалеку от ставки их императора. Чаще всего им приходилось довольствоваться местом вокруг огромного костра, разводимого перед входом в спальню Бонапарта на случай, если они ему срочно понадобятся: «на войне, как на войне», так гласит популярная французская поговорка…

Наполеон, как всякий великий полководец, прекрасно знал, когда и где надо перейти с солдатами на «ты» и позволить панибратство, чтобы еще больше повысить свою популярность в войсках. Так он зачастую прерывал ход парада, чтобы перекинуться несколькими словами с кем-нибудь из усачей/бородачей-ветеранов, потрепать его за ухо – проявление высшего расположения со стороны Наполеона, – облагодетельствовать очередной наградой из собственного кармана.

Так завоевывались сердца, выигрывались битвы…

…Кстати, в сражении Наполеон – посредственный наездник, но неприхотливый ездок – будет сидеть верхом на прекрасно дрессированном арабском скакуне по кличке Маренго. За ним будут следовать пять запасных коней этой же породы. Сопровождать императора надлежит его малому (полевому) штабу, все офицеры которого были лично выбраны им. Здесь не только неизменные Бертье, Дюрок и Коленкур, но и дежурный маршал, пара адъютантов, пара дежурных офицеров-порученцев, паж с личной подзорной трубой императора, гвардеец с портфелем, набитым картами, офицер-переводчик, владевший многими европейскими языками, и конюх, но и его личный телохранитель Рустам – мамелюк-армянин родом из Грузии, вывезенный Наполеоном из Египта. (Именно он каждое утро надевал сапоги своему господину, а ночью, как верный пес, ложился спать у двери в спальню императора.) Всю эту кавалькаду охранял главный эскорт – 4 эскадрона гвардейской кавалерии из егерей, улан, драгун и конных гренадер – под началом дежурного генерал-адъютанта…

Глава 33

Боевая тревога!!! К оружию!!!

Уже в 3 часа ночи Наполеона срочно разбудил его генерал-адъютант Савари сообщением, что союзники были замечены в окрестностях деревни Тельниц, что далеко на краю правого фланга французов. С той минуты Бонапарт, выяснив, что еще в 2 часа ночи враг начал движение в сторону Тельница и Сокольница, следовательно, он начал обход своим левым крылом правого фланга французов, уже постоянно был в войсках. Команда «По коням!» и «В ружье!» подняла всю армию! Более того, он провел рекогносцировку вплоть до Праценских высот, причем так ею увлекся, что едва-едва не попал в лапы казаков, унеся ноги лишь благодаря быстроногости своего скакуна и самоотверженности конно-егерского эскорта.

Главным результатом полученной им информации стала срочная корректировка наполеоновского плана на сражение. Пожалуй, именно тогда он решил проделать то, что ему приписывали как задуманное еще за несколько дней до битвы, т. е. мощным ударом своего центра на Праценские высоты разрезать вражеские войска пополам и сбросить в пруды тех, кто пошел в обход его слева. Последовали конкретные указания: Леграну с Фрианом защищать Тельниц и Сокольниц; Сент-Иллеру смещаться южнее, чтобы быть готовым прийти на помощь первым двум; Бернадотту двигаться вслед Вандамму, тоже смещавшемуся вправо – на юг. Таким образом, отчетливо намечалось вынужденное усиление центра и правого фланга французов, который, судя по всему, подвергся обходному маневру со стороны врага. Но все эти кардинальные изменения были приняты к исполнению, но не могли быть немедленно реализованы, т. е. все было приведено в движение, но на передислокацию нужно было время и действовать войскам пришлось с учетом изменений в диспозиции, причем со старых месторасположений.

Итак, лишь передвижения союзных войск ночью 2 декабря (т. е. уже в день битвы!) заставили Наполеона устными распоряжениями изменить дислокацию своих войск и направить на свой правый фланг часть сил для противодействия неприятелю.

…Кстати, только теперь окончательно «выкристаллизовалась» расстановка по фронту – 10,5 км и 6 км – в глубину, всех сил Великой армии. Слева, перекрыв Брюннское шоссе, встала дивизия Сюше (ок. 7000 человек). У нее в тылу – в 200 метрах – расположилась дивизия (ок. 6500 человек) молодого Кафарелли – сына погибшего под стенами Сен-Жан д’Акра Кафарелли-старшего. Они обе подчинялись маршалу Ланну. Левее них – у деревни Бозениц – были только кавалерийские бригады Трейяра (300 гусар) и Мильо (400 конных егерей). За войсками Ланна – перед холмом Зуран – выстроилась сводно-гренадерская дивизия генерала Удино, в которой были собраны элитные батальоны линейных и легких полков французской армии (ок. 5700 человек). Прямо за холмом в «мертвом» (не простреливаемом пространстве) «спряталась» императорская гвардия Бессьера (ок. 5500 человек: ок. 3300 штыков и ок. 1300 палашей и сабель; остальные – артиллеристы и батальон гвард. моряков). Еще дальше на запад, но ближе к Брюннскому шоссе выстроился 1-й корпус Бернадотта (ок. 11 500 человек). Вся резервная кавалерия Мюрата (ок. 6700 всадн.) сгруппировалась между правым флангом Ланна и деревней Гиршковиц. Южнее – от Гиршковица и до Пунтовица – компактно построились две дивизии – Леблона де Сент-Илера (ок. 8000 человек) и Вандамма (ок. 8000 человек) – из корпуса Сульта. Его третья дивизия – Клода-Александра Леграна (1762–1815) (ок. 7300 человек) – оказалась рассредоточена на внушительной площади: от Кобельница до Сокольница с Тельницем. За этими двумя поселениями «гарцевала» кавбригада Маргарона (ок. 950 гусар и конных егерей). Еще правее – на самом юге, у аббатства Райгерн, встала дивизия Фриана (3500–3800 человек) из корпуса Даву с 1200–1500 драгунами Бурсье. Итак, в ночь перед самой битвой Наполеон успел-таки усилиться, подтянув из тыла пехоту и кавалерию, в частности Даву и Бернадотта. Теперь от 80 до 81 тыс. человек (67 480 пех. и 13 340 кав., а с нестроевыми ок. 84 тыс. человек) союзных армий (из них только 15 тысяч были австрийскими) с 318, а после полудня – 330 пушками противостояли не 40 тысяч французов, как полагал Вейротер, а 72,5—73 тыс. французов (свыше 63 тыс. пехоты и свыше 8 тыс. конницы) со 140 пушками. Таким образом, никакого двойного превосходства над французами, о котором так нагло уверял императоров-союзников «великий ученый доктринер» венского двора, не было и в помине…

Итак, к 6 утра вся Великая армия уже была во всеоружии – в седле или с ружьем в руках! И лишь плотный туман скрывал ее эскадроны и батальоны от двигавшегося на них неприятеля…

…Между прочим, еще ночью/рано утром 2 декабря 1805 г. – в день первой годовщины коронации императора Наполеона Бонапарта – половина союзной армии уже пришла в движение. Согласно плану Вейротера ее три мощные колонны (слева направо: 1-я Дохтурова, 2-я Ланжерона и 3-я Пржибышевского) одна за другой «растаяли» в плотном тумане, совершая глубокий обход правого крыла французов. И сразу возникли проблемы! Спускаясь с Праценских высот, каждая из них занимала слишком много места, и никто не мог толком развернуться и использовать их большое общее численное преимущество. Более того, «прикрывавшему» спереди их грандиозный маневр австрийскому авангарду Кинмайера тоже не хватает пространства для развертывания всей своей кавалерии. Правее (севернее) ударного левого крыла союзников – прямо перед Аустерлицем – располагались боевые порядки царской гвардии под началом великого князя Константина Павловича. Самыми правыми – на севере – между деревнями Голубиц и Коваловиц неподвижно стояли войска Багратиона. Русским генералам диспозицию вручили только около 6 утра (а то и позже?), когда движение союзных войск уже началось, а ведь многие из них так и не поняли, куда идти и что делать! В стане союзников не обошлось без «ляпов»: часть кавалерии Лихтенштейна, не получившая свою диспозицию вовремя, пошла не туда, куда надо – вместо северо-восточного направления она поскакала на… юго-запад. Этим «маневром» она перерезала путь марширующей колонне Ланжерона, и началась такая неразбериха, разобраться в которой не помог и всесокрушающий русский мат. По словам Ланжерона, его колонна вынуждена была топтаться на месте чуть ли не час: кавалеристам наконец пришел приказ развернуться в «правильном» направлении, т. е. на северо-восток. В конце концов пехота устала ждать и «прорезала» кавалькаду своих всадников и сама заставила их ждать. А тем временем передовая часть конницы Лихтенштейна уже далеко ушла вперед. Так бывает…

Глава 34

Бой на правом фланге французов

Хронометраж Аустерлицкой битвы, предложенный отечественным историком О. В. Соколовым на основании анализа разного рода архивных источников, весьма любопытен. Он позволяет понять, где, когда и как развивались события на разных участках поля сражения и какая в целом вырисовывалась картина.

Около 7.30 авангардный отряд австрийца Кинмайера, опережавший левофланговые ударные колонны, под покровом тумана вошел-таки в боевое соприкосновение с неприятелем на окраине самой правофланговой для французов деревни Тельниц. Целый час австрийцы безуспешно «бодались» с ними за обладание этой деревней, а колонны Дохтурова – именно ей полагалось наносить удар – все не было!

«Дохтуровцы» появились на поле брани только после 8.30. Правда, они с ходу вступили в бой, но их встретили плотным огнем вражеские стрелки-егеря, залегшие на покрытых виноградниками склонах. И все же совместно с русскими австрийцы смогли-таки выбить неприятеля из Тельница.

Тем временем – в начале 9-го – колонна Ланжерона вышла на Сокольниц, но завязывать бой не спешила и, поджидая справа колонну Пржибышевского, ограничилась артподготовкой. Только с появлением авангарда Пржибышевского «ланжероновцы» перешли в наступление и, пользуясь несомненным численным перевесом, выбили неприятеля из Сокольница и Сокольницкого замка.

На часах было начало 10-го! Теперь они могли двигаться согласно своей диспозиции дальше в обход правого крыла Великой армии. И вот тут-то выяснилось, что беспрепятственного обходного движения не получится, так как из тумана на них вынырнули части дивизии генерала Фриана вместе с драгунской дивизией Бурсье. Вместо марша русским предстояло принять бой!

…Между прочим, выйдя в 6 утра из лежащего западнее Тельница аббатства Райгерн, дивизия Фриана поначалу двигалась по направлению к правому флангу Сульта (к центру французской позиции), т. е. согласно предписанию той диспозиции, что была разослана по частям Великой армии в 20.30 вечера 1 декабря. Но уже на марше – «на траверсе» деревеньки Ребешовиц – она получила приказ немедленно направиться к Сокольницу, который уже штурмовали Ланжерон с Пржибышевским. Это маршал Даву по собственной инициативе (правда, кое-кто из историков сомневается, что это было его самостоятельное решение, и склоняется в пользу того, что все же это был оперативный приказ самого Бонапарта) направил фриановцев туда, откуда доносилась канонада боя, т. е. на Тельниц и Сокольниц. Тем более что оттуда прибыл гонец от генерала Леграна с просьбой о помощи. После изнурительного марша (порядка 115 км были пройдены менее чем за двое суток) срочно вызванная Наполеоном к месту сражения под Аустерлицем 7-тысячная дивизия Фриана сократилась почти вдвое – до 3800 человек. И вот часть этих поредевших сил была брошена к Сокольницу, а часть вместе с драгунским полком из дивизии Бурсье побежала и поскакала к Тельницу. Именно они и вынырнули из тумана перед русскими, приготовившимися было после овладения Тельницем и Сокольницем к продолжению обходного маневра в тыл Великой армии…

Французы бились отчаянно, но сказалось все же огромное численное превосходство неприятелей, и они откатились за Тельниц. Правда, союзники, столкнувшись с неожиданно очень упорным сопротивлением внезапно выскочивших из тумана («словно черти из табакерки») французов, предпочли затормозить свое и без того отнюдь не стремительное продвижение вперед. Их командующий на этом участке сражения генерал Буксгевден решил подстраховаться и, прежде чем снова наступать, провел очень длительную артподготовку тельницких позиций всеми имевшимися у него орудиями. А было их у него немало, но и времени на это ушло тоже… немало!

Наконец, пользуясь своим четырехкратным численным превосходством (12 батальонов шли первыми; за ними еще 12 батальонов с поддержкой 3 тыс. кавалерии), союзники хоть и понесли немалые потери во время лобовой атаки, но выбили врага из Тельница.

Но только-только они приготовились к дальнейшему продвижению вперед, как были стремительно контратакованы драгунской дивизией Бурсье, очень вовремя подошедшей к месту горячих утренних событий того знаменательного дня. Они смогли задержать развертывание врага, но после того, как тот ввел в дело всю свою кавалерию, неприятельская пехота смогла без помех выстроиться на западном берегу гольдбахского ручья. Но поскольку французы тоже приготовились продолжить сражаться на крепкой позиции за ручьем между Тельницем и Сокольницем, то Буксгведен снова «включил» осторожность и предпочел придержать свои войска на месте, пока действующие справа от него войска не возьмут соседний Сокольниц. А там вокруг Сокольницкого замка безуспешно «топталась» колонна Пржибышевского! По сути дела Буксгевден слепо выполнял принятую диспозицию: ведь по плану Вейротера движение вперед одной колонны должно было обязательно выравниваться на голову второй и т. д.

Опять время шло, а союзники, несмотря на свое внушительное численное превосходство, «переминались с ноги на ногу» на одном месте, позволяя неприятелю перегруппироваться и подтянуть подкрепления.

Борьба за Сокольниц проходила примерно так же, как и в Теплице. Только-только колонны Ланжерона и Пржибышевского взяли его, как перед ними выросли из тумана солдаты дивизии Фриана, правда, уже из ее других частей – не тех, что так умело бились под Тельницем. 48-й линейный полк с ходу выбил русских из Сокольница, но численно превосходящий враг смог охватить его с флангов. Тогда в бой был брошен 111-й линейный полк пьемонтцев и он вернул Фриану Сокольниц. Правда, русские ввели в бой подкрепления и фриановцев все же выжали из Сокольница. Но Даву вовремя послал в штыковую контратаку свой последний резерв, и снова деревня оказалась в руках у французов. Это была настоящая резня: все улицы были завалены окровавленными трупами!

После того как обе деревни окончательно оказались в руках союзников, показалось, что за этой их первой победой последует и планируемый обход правого фланга французов, но и прорыв в их тыл! Но так легкомысленно прогнозируемой Вейротером «увеселительной» прогулки по вражеским тылам – через Тельниц и Сокольниц – у союзников не получилось! Враг очень умело оказал им такой отпор, что первые три колонны союзников принялись топтаться на месте, не решаясь продолжить свой «грандиозный» обходной маневр. Тем более что 4-я колонна Коловрата – Милорадовича, которой предписывалось наступать справа от 2-й и 3-й колонн, все еще не обозначила своего участия в сражении?! Более того, в тылу первых трех колонн послышался… орудийный гул!! А потом пришло тревожное сообщение, что позади идет ожесточенный бой!!! Ошеломленный Ланжерон, оставив вместо себя генерала Олсуфьева, поскакал назад с целью прояснить ситуацию к шедшей в арьергарде его колонны бригаде генерал-майора С. М. Каменского 1-го – старшего сына известного генерала Екатерининской эпохи, а потом и павловского фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского.

Итак, к 10 утра Даву и его первоклассные генералы смогли сделать максимум возможного в условиях подавляющего численного превосходства врага (французы уступали чуть ли не вчетверо!): сковать его вязким боем в болотисто-озерной долине у деревень Сокольниц и Тельниц. Именно их умелое, дозированное введение в бой своих небольших сил компактными отрядами заставило «Буксгевдена и компанию» повременить с энергичным наступлением всеми своими огромными силами – почти 40 тыс. штыков и сабель. А ведь если бы они своевременно решились на это, то, скорее всего, дожали бы французов, несмотря на все мастерство их командиров и отвагу солдат.

Таким образом, весь грандиозный план союзников уже в самом начале, а на него делалась основная ставка, стал «трещать по швам»! Это, конечно, еще была не катастрофа, но уже конфуз, и это еще мягко говоря…

Глава 35

Роковые события в центре…

Тем временем в центре позиций противоборствующих сторон все началось с того, что в 9-м часу утра с Праценских высот начала спускаться последняя ударная 4-я колонна союзных войск генералов Коловрата и Милорадовича. Она находилась «под присмотром» самого Кутузова – формально все еще главнокомандующего союзным войском, но фактически не контролировавшего всех перипетий разгоравшегося сражения. Интересно, что это роковое для русских войск движение принято связывать с появлением там императора Александра I со своим венценосным «братом» Францем I и его давлением на Кутузова. На самом деле российский император в тот день войсками не командовал, а лишь один раз поторопил своего главнокомандующего.

…Между прочим, хорошо известно, что все левофланговые колонны союзников были собраны и выступили из лагеря ранним утром, причем 4-я колонна (Коловрата и Милорадовича) по диспозиции должна была двигаться одновременно и в том же направлении, что и 2-я и 3-я, образуя с ними некий единый фронт наступления на правый фланг неприятеля. Среди историков до сих пор ходят рассуждения на тему того, что «старая лисица севера» мог, то ли инстинктивно чувствуя опасность для русских, то ли просчитав варианты, но все же раскусить замысел Бонапарта! Правда, будучи уже не в силах повлиять на ход сражения, крепко знавший свое кровавое ремесло Михаил Илларионович тем не менее не хотел покидать господствующие над местностью Праценские высоты – ключевые в союзной диспозиции! Терять их – вернее, оставлять – 4-й колонне было нельзя! Захватив их, враг разрежет русскую позицию пополам и получит возможность выйти в тыл к обходным колоннам союзников! Именно поэтому Кутузов то ли всячески придерживал «свою» колонну, то ли и вовсе пытался «воздержаться» от выполнения этого положения диспозиции! Тем более что гул сражения в направлении Тельница и Сокольница все возрастал, что противоречило вейротеровскому «сценарию разгрома» «корсиканского выскочки»…

По одной из версий случившегося, российский император спросил Кутузова: «Ну что, как вы полагаете, дело пойдет хорошо?» Михаил Илларионович, прекрасно понимая, что жаждет услышать от него амбициозный молодой государь, улыбаясь, «подыграл» тому: «Кто может сомневаться в победе под предводительством вашего величества!» Император возразил: «Нет, вы командуете здесь, я только зритель (курсив мой. – Я. Н.)!» На эти слова Кутузов ответил поклоном. Когда же государь несколько удалился, Кутузов обернулся к генералу Г. М. Бергу (с чьих слов и излагается эта версия) и сказал ему по-немецки: «Вот прекрасно! Я должен здесь командовать, когда я не распорядился этою атакою, да и не хотел вовсе предпринимать ее (курсив мой. – Я. Н.)». Более того, накануне перед битвой, когда австрийский генерал Вейротер принес Кутузову для подписания диспозицию к бою, то он вроде бы бросил князю Волконскому многозначительную фразу: «Ты знаешь, что я баталии не хочу давать, потому что она не может быть нам выгодна, но они сего требуют, так я подписываю (курсив мой. – Я. Н.)». Впрочем, по другим данным он ее… так и не подписал?!

Несколько по-иному звучат эти события в воспоминаниях князя Волконского. Царь, прибыв с многолюдной свитой (генералы Сухтелен и граф Аракчеев, генерал-адъютанты граф Ливен, Винцингероде и князь Гагарин, тайные советники князь Чарторыжский, граф Строганов, Новосильцев и прочие особы, особо приближенные к особе императора) на поле сражения, подъехал к ставке Кутузова и, «видя, что ружья стояли в козлах… спросил его: «Михайло Ларионович! Почему не идете вы вперед?» – «Я поджидаю, – отвечал Кутузов, – чтобы все войска колонны пособрались». Император усмехнулся: «Ведь мы не на Царицыном лугу, где не начинают парада, пока не придут все полки». – «Государь! – отвечал Кутузов. – Потому-то я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу. Впрочем, если прикажете!» – и дал распоряжение, войска начали становиться в ружье и строиться в походную колонну». Именно эта интерпретация потом стала расхожим приемом – невежественный в военном деле император надавил на старика-царедворца – в объяснении неудачи русских в том печально памятном для них сражении.

Когда 4-я колонна наконец тронулась вниз, Наполеон в подзорную трубу с самой высокой точки своих позиций – холма Зуран, с которого было прекрасно видно почти все поле сражения, заметил это движение и обратился к стоявшему рядом маршалу Сульту, чьи части уже давно приготовились к атаке Праценских высот. Поскольку почти половина всей союзной армии уже крепко «увязала» в топкой низине в ожесточенном бою с Даву, то наступал момент броска против ослабленного центра союзной армии главных «сультовских» сил – ударных пехотных дивизий Вандамма и Сент-Иллера – все еще скрытых утренним плотным туманом от глаз союзников. Нужно было только не ошибиться с моментом для смертоносной контратаки.

…Кстати сказать, военное дарование Николя-Жана де Дье Сульта за его многогранность Бонапарт ценил высоко – выше он ставил лишь Массена, Даву, Ланна и Сюше – и часто поручал ему то, что не мог доверить другим…

«…Сколько времени вам понадобится, чтобы привести ваши дивизии на вершину Праценских высот?» – спросил Наполеон, отрываясь от подзорной трубы у стоящего рядом Сульта. – «Двадцать минут, сир, поскольку мои войска стоят внизу долины в пелене тумана и дыма костров!» – твердо отрапортовал маршал своему императору. – «Ну что ж, тогда мы еще подождем пятнадцать минут! Пусть они поглубже увязнут в обороне Даву! Когда неприятель делает роковую ошибку, мы не должны никоим образом прерывать его!» И снова поднес к лицу свою подзорную трубу, пристально вглядываясь в центр вражеской позиции, все более и более оголявшийся…

И вот этот миг настал!

…Кстати, именно в этот миг яркие лучи солнца разрезали стелившийся над полем сражения густой туман! Это было «солнце Аустерлица»! То самое «солнце», о котором Наполеон потом будет вспоминать как к месту, так и не к месту, явно рассчитывая на его «магическое воздействие» в свою пользу на все последующие события. Так, в частности, Бонапарт «взывал к нему» в утро Бородинской битвы, так и не ставшей для него вторым Аустерлицем! «Дважды в одну реку не войдешь» – даже если ты… Последний Демон Войны, так порой величают историки и беллетристы Наполеона Бонапарта…

В 8.30 утра французские «гавроши» – мальчишки-барабанщики – дружно ударили «В атаку!!!». И под хриплые выкрики своих командиров французы генералов Вандамма и Сент-Иллера, подкрепившиеся для поднятия боевого духа порцией спиртного, внезапно вынырнули из плотного седого тумана и удушливой пороховой дымки боя! Под зловещий бой барабанов и без единого выстрела, что всегда бывает необычно и страшно, словно разжавшаяся пружина, ринулись они вверх по склону. Эффект от нежданно-негаданной французской атаки усиливался багровыми отблесками восходящего солнца на начищенных до блеска трехгранных штыках…

Дивизии Сент-Иллера и Вандамма устремились вперед: первая – на гору Працберг, вторая – на Стары-Винохрады. Казалось, Наполеон сумел-таки выдержать паузу и дал врагу покинуть Праценские высоты, но на самом деле 4-я колонна все-таки не успела с них спуститься полностью, а бригада генерала С. Н. Каменского 1-го из 2-й колонны Ланжерона тоже была поблизости. Тем самым противникам предстоял встречный бой, а он, как правило, изобилует стремительностью и внезапными поворотами.

…Двигавшиеся вниз по склону, на помощь своему левому флангу, люди Милорадовича шли неразвернутой колонной, таща пушки в хвосте. И тут внезапно из плотного тумана на них выскочил неприятель! Былинный храбрец Милорадович попытался было бросить своих солдат в штыковую контратаку. Но французский генерал Сент-Иллер тут же доказал ему, что тоже уже давно «ест свой горький солдатский хлеб». Он успел первым развернуть батальоны своей дивизии против выстраивавшихся в линии русских. Сблизившись на 100 шагов, «сентиллеровцы» по команде дружно остановились и быстро-хладнокровно дали прицельно-смертоносный залп: ряды русских передовых полков смешались! От нового залпа урон был еще больше! Стремительного штыкового удара русские не выдержали и пришли в замешательство! А два батальона спускавшегося с высот первым Новгородского мушкетерского полка от вида огромных масс французской пехоты, молча и стремительно атакующих их снизу вверх, и вовсе позорно ринулись назад, смешав ряды следующих за ними апшеронцев и ломая строй смоленцев. Несмотря на отчаянные призывы своего командира, оказавшегося в одиночестве перед неприятелем, беспорядок в голове 4-й колонны мгновенно перерос в панику, охватившую всю колонну, так и не успевшую развернуться к бою полностью…

Столь же энергично наступавшая дивизия Вандамма тоже выполнила свою задачу, взяв гору Стары-Винохрады. Подоспевшие на выручку русским 16 батальонов Коловрата, казалось, дали им небольшую передышку. Но французы неожиданно ввели в дело 9 пушек, которые своими двойными залпами (выстрел ядром вместе с картечью, конечно, грозил разрывом ствола, но давал феноменальный результат!) превратили первые шеренги австрийцев в… «свежий фарш»! Но до конца довести разгром 4-й колонны Сент-Иллеру и Вандамму так и не удалось: во-первых, у них не оказалось под рукой кавалерии для преследования неприятеля и, во-вторых, неожиданно в бой вступила бригада С. Н. Каменского 1-го из 2-й колонны Ланжерона.

…Между прочим, именно в этот момент – в схватке за Праценские высоты – в сражении наступил весьма неоднозначный момент! Здесь – в центре сражения – у Наполеона не нашлось достаточно сил для развития первоначального успеха пехоты Сент-Иллера и Вандамма. Примечательно, что на направлении главного удара у него не было больше не только кавалерии, но и пехоты! Если вся масса французской конницы была на самом левом краю его диспозиции, то ближайшая пехота – из корпуса Бернадотта – в этот миг шла на юго-восток. В общем, соседям было не до Сульта и его пехоты. По крайней мере, в этот момент. Успех боя за Праценские высоты оказался под вопросом – Большим Вопросом…

Шедшие последними в колонне Ланжерона бригада С. М. Каменского 1-го и австрийцы генерала Юрчека развернулись (то ли по приказу Кутузова, то ли по приказу своего прямого начальника Ланжерона?) и навалились на французов. Русские – на правое крыло Сент-Иллера, а австрийцы – на его левое. Солдаты Каменского (два полка – Фанагорийский и Ряжский) попытались было остановить прорыв противника. Но мужества и ратного мастерства его солдат, естественно, не хватило против численно превосходящего врага: трижды он кидался вперед и трижды французы его отбрасывали. Тем временем командир 3-й колонны Ланжерон, услышав шум боя у себя в тылу и получив от Каменского известие о прорыве французов по центру, послал на помощь фанагорийцам и ряжцам из Сокольниц свой Курский полк. Но было уже поздно – остатки бригады Каменского по приказу Кутузова уже отошли к Клейн-Гостиерадеку. А «куряне» нарвались на превосходящие силы неприятеля и почти все полегли в неравной схватке.

Несладко пришлось и французам Вандамма, который подвергся атакам австрийцев Роттермунда и русской бригады генерал-майора Берга. Но очень скоро союзные отряды остались без своих вожаков – генералы Юрчек, Берг и Репнинский вышли из строя, и их энтузиазм быстро иссяк.

…Кстати сказать, французские солдаты превосходили противников выучкой и боевым опытом! В русской армии почти что отсутствовали тренировочные стрельбы: три пули в год – это «курам на смех»; а их глиняные аналоги лишь портили ружейные стволы! Русские солдаты вынуждены были брать штыковой атакой и рукопашным боем. Но прежде чем они успевали в него вступить, им приходилось нести потери от убийственного огня противника. Зато в лязге штыков и треске прикладов они были хороши, остервенело громоздя груды окровавленных трупов…

Милорадович, пытаясь повернуть ход боя в свою пользу, постоянно был в огне, но сбросить две французские дивизии со склонов Працена не удалось: солдаты Сент-Иллера и Вандамма были на высоте. К тому же к французам наконец подоспело подкрепление в виде бригады Левассера, окончательно решившей дело в пользу французов. У союзников такой силы не нашлось… и они «дружно» отступили.

Напрасно Кутузов и сам русский царь пытались хоть как-то остановить свои разрозненные полки и батальоны. Утративший хоть какие-то нити управления Михаил Илларионович был ранен пулей в щеку и плакал от… бессилия. В довершение всех бед на глазах у старика получил смертельное ранение его зять Ф. И. Тизенгаузен, скончавшийся спустя три дня.

К 11.00–11.30 4-я колонна была частью уничтожена, а частью рассеяна и серьезного участия в Аустерлицкой битве уже не принимала…

…Между прочим, ведь в какой-то момент чаша весов в схватке за Працены явно колебалась! Все зависело от того, кто первым лучше сманеврирует резервами, сбросит врага с Праценских высот и тем самым завладеет центром позиции. Положение союзников было еще поправимо, если хотя бы часть сил из трех колонн Буксгевдена, бесцельно продолжавших стоять у Тельница и Сокольница, своевременно перебросили для того, чтобы отбить Праценское плато у пока еще малочисленного противника. Можно сказать, что система управления союзного командования в тот момент оказалась дезорганизованной, все решала инициатива частных начальников, но она оказывалась не всегда правильной и чаще всего их реакция была запоздалой. Кутузов после 11 часов успел отдать приказ Буксгевдену об отступлении из низин Тельница и Сокольница, но уже тогда войска третьей колонны оказались в тесном окружении французских частей, а путь отступления первой и второй колонны по надежной дороге к Аустерлицу был отрезан. А после того как 4-я колонна беспорядочно покатилась в свои тылы, исход всего сражения у людей военных, понимавших в этом толк, по сути дела, уже не вызывал сомнений…

Итак, стремительным ударом Сульт прорвал-таки линию обороны и рассек армию противника надвое. Правый и левый фланги союзников теперь бились порознь, как отдельные армии. Но, даже разрезанные на части, они оказывали сопротивление. В центре русской позиции зияла брешь, которой теперь угрожал стоявший напротив корпус Бернадотта: он мог обойти отрезанный правый фланг союзников.

Глава 36

Бесполезная доблесть русской гвардии!

Когда противоборствующие стороны уже начали выяснять отношения на крайнем правом фланге французов (на юге) и в центре русской позиции, на севере (Ланн с Мюратом и Багратион) еще только-только готовились к противоборству, разворачивая свои силы. Если союзникам тут атаковать не рекомендовалось до выяснения обстановки далеко на юге и они абсолютно не спешили, то Ланн вынужден был ждать располагавшегося правее (южнее) его корпуса Бернадотта. Последний явно запаздывал или, скорее, осторожничал, что было явно в духе этого военачальника – непревзойденного среди наполеоновского маршалата мастера «игры на выжидание». Его войска ничем не помогли ожесточенно резавшемуся в центре Сульту, в частности, бившейся где-то справа дивизии Вандамма, а лишь медленно продвигались на Блазовиц, т. е. между центром (левым флангом все того же Вандамма) и правым крылом Ланна, где крайней стояла дивизия Кафарелли-младшего.

…Между прочим, промежуток между «очистившимся» центром союзников и их правым флангом под началом Багратиона (Праценскими высотами и Позоржицами) увеличился из-за нерасторопности кавалеристов австрийского князя Лихтенштейна. По диспозиции им следовало закрыть промежуток между Праценами и Позоржицами, но они столкнулись при выходе к нему с идущей по диагонали вниз пехотной колонной Пржибышевского. Случилась суматоха и толчея (смешались в кучу кони, люди), и пока командиры, матерясь, пытались навести порядок и выйти на свои позиции, неприятельские солдаты уже начали занимать указанный «промежуток», стремясь отсечь и окружить правый фланг союзников…

Стоявший в резерве с русскими гвардейцами цесаревич Константин, участник Итальянского и Швейцарского походов Суворова, вовремя увидел, что во фронте – «дырка» шириной примерно в 5 тыс. шагов! Нет и обязанной по диспозиции прикрывать его спереди «кавалерийской завесы» Лихтенштейна! Пройдя суровую школу «науки побеждать» в Итальянском и Швейцарском походах стремительно-неистового старика Souwaroff, он не стал долго мешкать, а поспешил двинуть навстречу Бернадотту царскую гвардию – самое прославленное и почитаемое соединение в русской армии XVIII столетия. Впереди маршировали полулегендарные Преображенский и Семеновский полки – элита из элит! За ними – измайловцы и гвардейские егеря. Лейб-гусары и конная гвардия прикрывали фланги. Глубоко в тылу шагали лейб-гренадеры и скакали кавалергарды с лейб-казаками.

И все же, как ни спешила вперед гвардия великого князя Константина Павловича, но французы оказались шустрее!

Пришлось ей выбивать из Блазовица первыми там оказавшихся стрелков Бернадотта. Батальон бравых семеновцев и батальон лейб-егерей под началом графа де Сен-При – французского эмигранта на русской службе, казалось, играючи – лобовой атакой – справились с поставленной им задачей! Однако, когда на них обрушились свежие численно превосходящие силы Кафарелли-младшего из корпуса Ланна, они откатились с погнутыми и окровавленными штыками назад – к своим. По французским данным (!), они потеряли при этом чуть ли не 550 человек (особенно серьезно пострадали семеновцы!)… пленными!

Только после этого слева от потрепанной русской пешей гвардии начала разворачиваться кавалерия 5-й колонны Лихтенштейна. Не дождавшись построения к атаке 18 эскадронов австрийцев, нетерпеливый Константин Павлович тут же послал в бой свой именной полк – ок. 1300 (1386?) отборных улан генерала барона Меллер-Закомельского 1-го! Образцовый Уланский Его Высочества Цесаревича полк, напутствуемый им самим, понесся в атаку! Как вскоре оказалось, в свою… последнюю атаку!

А ведь это была не только одна из самых привилегированных частей русской гвардии, но лучше всего укомплектованных! Здесь были физически очень сильные люди на прекрасных конях – во всем новеньком. Правда, почти все кавалеристы еще не бывали в настоящем деле, а лошади хорошо не обстреляны. Зато их численность примерно равнялась численности французской… кавалерийской дивизии! И вот им наконец выпала честь показать себя во всей красе!

Ведомые командиром всей русской конницы из 5-й колонны Лихтенштейна генерал-лейтенантом Эссеном 2-м, с громовым «Уррр-а-а-а!!!» они смяли легкую кавалерийскую дивизию Келлермана-младшего. Те просто-напросто не успели как следует развернуться и тем более контратаковать. Французских гусар и конных егерей ударили стоячих, а в кавалерийских сшибках сила таранного удара имеет решающее значение. С ходу «убрав» с дороги вражескую легкую кавалерию, «именные» уланы налетели на французскую артиллерию, сея смерть направо и налево: артиллеристы бросались кто под зарядные ящики, кто под пушки, остальные принялись драться банниками. И только пехота Кафарелли, мгновенно построившаяся в непроницаемые каре, смогла дать им достойный отпор. Ее убийственные залпы почти в упор сбили наступательный порыв улан, в беспорядке заметавшихся между расстреливавшими их каре. Пока полк в суматохе боя искал выход из пехотной «ловушки», на его расстроенные ряды «железной стеной» навалились могучие кирасиры и карабинеры Нансути на огромных конях. После того как с другой стороны подоспели пришедшие в себя после первой неудачи гусары и конные егеря Келлермана, половина улан вскорости оказалась убита или попала в плен, в частности сам Меллер-Закомельский, а Эссен 2-й и вовсе смертельно ранен! Остатки «именного» полка во весь опор понеслись назад, к позициям Багратиона, откуда с ужасом наблюдали за разгромом одной из самых престижных частей русской кавалерии. Только по официальным данным в той сече Уланский Его Высочества Цесаревича Константина Павловича полк из 1300 всадников лишился 708 всадников. Обратно из своей лихой атаки вернулись не более 200 верховых, куда «исчезли» остальные – сказать затруднительно! Так бывает, когда кавалерию бросают в бой неподготовленной и без артиллерийской и пехотной поддержки.

Нечто похожее случилось и с теми восемнадцатью австрийскими эскадронами Лихтенштейна, которых русские уланы не стали дожидаться и устремились в свою отчаянную, губительную атаку. Пехотная дивизия Риво, вовремя введенная в дело Бернадоттом, хладнокровно расстреляла с близкой дистанции белоконных Лотарингских кирасир Ауэрсперга и кирасир Нассау – лучшую конницу в австрийской кавалерии. Их окровавленные остатки, потеряв генералов Карамелли и Ауэрсперга, спасаясь от полного разгрома, откатились назад – к Праценам, так и не войдя в боевой контакт с врагом.

Вот так закончилась первая проба сил русской гвардией в Аустерлицком сражении. Так и не вступив в него всеми своими частями, она по приказу своего командующего, не имевшего конкретных приказов к действию, отошла к центру союзной позиции. Там генералы Сент-Иллер с Вандаммом, очистив от неприятеля Праценские высоты, решали извечный вопрос – «что делать дальше?!».

Из глубокого раздумья их вывел приказ Бонапарта, прибывшего со своей свитой на расчищенное от неприятеля, но не от трупов павших в бою за него солдат противоборствующих сторон плато разворачивать свои батальоны и полки на юг. Там вокруг Тельница и Сокольница скопились все еще топтавшиеся на месте три мощные колонны Дохтурова, Ланжерона и Пржибышевского. Надо было окружить их с тыла и утопить в окрестных прудах. Такой маневр войск Сульта не предусматривался генеральной диспозицией Великой армии, данной накануне сражения, а проистекал из хода и динамики битвы, когда не все пошло так, как на это рассчитывал французский император.

Победоносные генералы Сульта (Сент-Иллер и Вандамм) пошли в указанном направлении, куда уже двигалась гвардия Наполеона. И тут выяснилось, что их левый фланг вот-вот столкнется с оправившейся после неудачного боя под Блазовицем русской гвардией Константина Павловича. Последняя шла от Крженовица в направлении Праценских высот, не зная, что они уже в руках неприятеля. Выставленный против нее Вандаммом слабый пехотный заслон генерала Шиннера (батальон 4-го линейного и батальон 24-го легкого полков) преображенцы и семеновцы с традиционным русским «Уррр-а-а-а!!!» в сомкнутом строю опрокинули штыковым ударом. Их атакующий порыв поддержали лейб-гусары с конногвардейцами на огромных конях. С третьей попытки они прорвали-таки каре 4-го линейного полка, когда в нем перезаряжали ружья, порубили не менее 200 пехотинцев, захватили его знамя и играючи раздавили развернутый строй 24-го легкого полка, не успевшего встать в плотное каре. Казалось, яростный порыв русской гвардейской кавалерии не остановить…

…Кстати сказать, как писал потом свидетель атак русской гвардии в ту пору адъютант Бонапарта и генерал, а потом военный историк, Филипп-Поль де Сегюр: «Два батальона Вандамма были опрокинуты моментально! Один из них, потеряв свой штандарт с орлом и большую часть оружия, только и смог убегать на полной скорости. Этот батальон, принадлежавший к 4-му линейному полку, промчался мимо нас и самого Наполеона – наши попытки остановить их были тщетны. Несчастные парни были вне себя от страха и ничего не слышали; в ответ на наши укоры, что они бросают поле боя и своего императора, они лишь механически кричали: «Да здравствует император!» и улепетывали еще быстрее». Сам Наполеон с «пониманием» отнесся к их бегству, с улыбкой обратившись к своей заметавшейся свите: «Оставьте их…» Их действительно оставили… в покое, поскольку было не до них. Только вводом свежих частей можно было выправить неудачно складывавшуюся ситуацию…

Неизвестно, что было бы дальше с французами (их гвардейская пехота была еще далеко от места событий), если бы после первоначального успеха русские гвардейцы не оказались сами своевременно окружены гвардейской кавалерией Бессьера. Первую атаку двух эскадронов конных егерей подполковника Морлана и четырех эскадронов конных гренадер («больших сапожищ») бригадного генерала Орденера и князя Боргезе русская гвардейская пехота умело отразила из-за виноградников огнем и штыками. Но за ней тут же последовала вторая – двух эскадронов конных егерей, эскадрона конных гренадер и роты мамелюков капитана Делетре под началом императорского адъютанта генерала Раппа – отчаянного смельчака! Смертоносным вихрем налетели они на кружившихся в одном месте русских лейб-гусар и конногвардейцев, не успевших не только сгруппироваться, но и набрать скорость для встречной атаки. Правда, русская гвардейская пехота все же попыталась отразить их, взяв на штыки. Потери от этой резни холодным оружием с обеих сторон были немалые. Особенно сильно пострадали семеновцы, в чье каре смогли врубиться конные егеря с мамелюками. Семеновцев не опрокинули, но они сражались с врагом, уже будучи бесформенной толпой, что всегда чревато катастрофой, если не попытаться вывести часть из боя. А отход (отступление), как известно, самый сложный вид боя, когда очень многое зависит от умения и отваги выводимых из боя солдат и распорядительности-решительности их командиров.

Пешая гвардия русского царя, помятая и потрепанная, с огромным трудом прокладывала себе красными от крови, искривленными и поломанными штыками путь назад – к Рауссеницкому ручью. Ей сильно повезло, что в этот тяжелый момент с тыла к ней подошел второй эшелон гвардейских частей, поторопленных командующим цесаревичем Константином Павловичем. Первыми оказались пять эскадронов лучшего в русской армии элитного Кавалергардского полка – всего ок. 800 человек. Все они были в самой что ни на есть парадной форме (блестящих белых колетах, высоких черных касках с конскими гребнями) – им было приказано быть готовыми к высочайшему испекторскому смотру самого императора Александра I – и их командир князь Репнин не рассчитывал, что цвет русской кавалерии с марша пошлют в атаку.

…Между прочим, кавалергарды – «белая кость» офицерского корпуса российской армии – жила по своим неписаным законам. Так, в частности, для парадных обедов, посвященных юбилеям полка, заказывались такие экзотические блюда, как суп-пюре из цыплят перепелов, консоме «Принцес», парфе из ананасов, спаржа с пуншем, компот на шампанском и многие другие прочие изысканнейшие яства. Конный лейб-гвардеец не мог сидеть в театре далее седьмого ряда, посещать дешевые рестораны и многое другое, что хоть как-то могло задеть его честь наивысокоблагороднейшего офицера русской армии…

Только-только блестящие и сверкающие белизной колетов кавалергарды переправились через плотину у Валькмюлле, как перед ними на взмыленном коне возник сам великий князь Константин Павлович. На спасение окруженной гвардейской элиты – изнемогающих семеновцев, преображенцев и лейб-гусар с конногвардейцами – он бросил свой последний козырь: кавалергардов под командой князя Репнина и генерал-майора Депрерадовича 2-го (не путать с командиром семеновцев генерал-майором Депрерадовичем 1-м)! Посылая их на верную смерть, цесаревич лишь браво гаркнул: «Выручайте пехоту, господа!!!»

Этой короткой команды оказалось достаточным для того, чтобы сыновья российской знати на огромных конях поднялись из долины ручья, пришпорили своих скакунов и конной лавой галопом с могучим «Ура-а-ааа!!!» устремились на выручку своих «гвардейских братьев по оружию»! И тут неожиданно для себя они увидели всю катастрофичность сражения – семеновцев рубила и колола стена вражеской кавалерии, но никто не отвернул, не придержал коней! Первый по статусу конный полк русской кавалерии не имел на то права! Он только еще больше на ходу развернулся, чтобы охватить сражающихся по максимуму. Офицеры полка (петербургская дворянская элита) и рядовые солдаты (самые крупные рекруты) не ведали страха, но это был их первый бой, ставший для кое-кого… последним!

…Кстати сказать, им пришлось вступать в бой в катастрофической ситуации – пешая царская гвардия не справилась со своей задачей, и русский центр не только уже прогнулся, но и вот-вот грозил рассыпаться…

Три правых (первых) эскадрона стройно мчались на вражескую пехоту, а два других (левых) стремительно летели на 376 гвардейских конных егерей и 48 мамелюков под началом генерала Раппа. По свидетельству очевидцев и участников, зрелище было эпическим: могучие всадники на огромных белых конях во весь опор неслись на врага!

…1-му, 2-му и 3-му эскадронам не удалось нанести неприятелю серьезного урона. Попав под шквал перекрестного огня целой пехотной дивизии генерала Друэ из корпуса Бернадотта, они смешались и поскакали назад. Зато два других с честью выполнили свою боевую задачу! Об этой ставшей потом легендарной атаке лейб-гвардейцев с восхищением вспоминал командир разгромленного 4-го линейного полка майор (будущий генерал) Бигаррэ: «Нам казалось, что нас атакуют не два эскадрона, а два полка конницы, а то и все пять!» 4-й и 5-й эскадроны отважно врубились в круживших вокруг семеновцев конных егерей и мамелюков. На подмогу кавалергардам подоспели отброшенные было французами в сторону, но успевшие оправиться русские конногвардейцы и лейб-гусары! Они воспрянули духом и тоже бросились рубить французских кавалеристов. Для Раппа и его гвардейцев настала тяжелая минута. Самого генерала-храбреца ранили в голову, а его скакуна – пять раз. Когда казалось, что русские вот-вот окружат французских всадников, им на помощь подоспели 599 гвардейских конных гренадер на громадных вороных конях. По легенде, они устремились на русских кавалергардов с громовым криком: «Заставим плакать санкт-петербургских дам!» Мощная лавина вражеской кавалерии накатилась на россиян. Грохот от ужасного столкновения двух конных масс был слышен по всему полю даже в шуме битвы. Силы сторон были примерно равны, завязалась одна из самых знаменитых в истории Наполеоновских войн кавалерийских «каруселей»: все исступленно резали, рубили и кололи всех! Почти четверть часа над полем битвы стоял жуткий гул из криков, хрипа коней и лязга стали о сталь…

Вдруг хрип и ржание покалеченных лошадей, свист и лязг стальных клинков, остервенелый вой и вопли раненых седоков исчезли в одно мгновение! Гигантская круговерть развалилась на части! Русская конная гвардия оказалась разбита и отхлынула с поля боя за Рауссеницкий ручей! За ней туда же покатилась и пешая часть гвардейцев Александра I. Там вся царская гвардия и простояла до вечера, уже больше не ввязываясь в бой…

…Кстати сказать, несмотря на то что кавалергарды уступили в неистовой рубке конным гренадерам, егерям и мамелюкам из гвардии Бессьера, но чести гвардейской не потеряли! И действительно, сам князь Репнин в плен попал, но гвардейские знамена были спасены. Бонапарт после сражения это отметил в разговоре с пленным полковником, князем Репниным – командиром одного из эскадронов кавалергардов: «Ваш полк достойно исполнил свой долг!» Пройдет почти 10 лет, и Наполеону представят одного из русских участников той незабываемой конной схватки при Аустерлице – лихого командира Кавалергардского полка, генерала-майора Н. И. Депрерадовича 2-го (1767–1843), и скупой на похвалу противника Бонапарт открыто выскажет ему свое полководческое восхищение бесстрашием элиты русской кавалерии, ложившейся костьми на поле боя, но не посрамившей чести русского оружия. К слову сказать, конные гренадеры так и не заставили плакать петербургских дам! Они так и не уничтожили их любимцев, как это порой преподается в отечественной исторической литературе: «Лишь 18 из 800 кавалергардов вышли из этой неравной схватки»! На самом деле это лишь в 4-м эскадроне вышло живыми из той ужасной свалки… 18 человек! Тогда как в первых трех эскадронах ранения получили лишь 19 рядовых, а вот убитых в них, вероятно, было порядка 5–7 человек…

Центр союзников был окончательно рассеян. Исход сражения уже не вызывал сомнения у… обеих сторон. Часы показывали 13.00.

…Между прочим, сил русской гвардии, несмотря на все ее несомненное мужество и ратную доблесть, не хватило (оказалось недостаточно) для переламывания ситуации в свою пользу: ее не вовремя и не концентрированно ввели в дело. Ее командующий – великий князь Константин Павлович – не был трусом, как это порой утверждается в исторической литературе, но и, конечно, не был профессионалом высшей пробы, способным вопреки ситуации «исправлять ошибки» других, к тому же ошибки катастрофические…

Глава 37

Багратион отбился, но отступил

Пока гвардии обеих сторон в очной схватке выясняли, «кто же из них круче?!» в центре поля сражения, Ланн с Мюратом – на левом, а Багратион – согласно диспозиции Вейротера – на своем правом (северном) фланге не очень-то усердствовали, преимущественно наблюдая за развернувшимся в центре сражением. Пока французы в центре не захватили Праценских высот, они не тревожили Петра Ивановича. Но как только это свершилось, по приказу Наполеона пушки оказались втащены на высоты и начался фланговый обстрел позиций Багратиона, а затем и наступление на них. Причем поначалу рубилась лишь кавалерия противников, а пехота спокойно наблюдала за ними. Лишь около 13 часов (в центре к этому времени уже все окончательно решилось в пользу французов) кирасиры Нансути опрокинули кавалерию Ф. П. Уварова и наполеоновская пехота пошла вперед. Ланна поддержала дивизия генерала Кафарелли-младшего, освободившаяся после победного для нее боя с русской гвардией в Блазовице. Ввязались в дело и кирасиры д’Опуля с драгунами Вальтера и вся легкая конница Трейяра, Мильо и Келлермана-младшего (сына знаменитого революционного генерала, маршала Франции Келлермана-старшего). Перевес неприятеля был ощутим: 17 700 человек против 11 500 человек!

Отброшенная за Рауссеницкий ручей, гвардия цесаревича Константина Павловича на помощь Багратиону не пришла: никто, в том числе и Кутузов, не координировал действия союзных сил. Багратионовские егеря были отброшены и попятились назад – на северо-восток. Хуже всего пришлось Архангелогородскому полку мушкетер Н. М. Каменского 2-го (младшего сына екатерининского генерала, павловского фельдмаршала М. Ф. Каменского): он сразу потерял 1631 человека (!) и с огромным трудом был выведен из боя. Самого генерала спас его адъютант Закревский. Кавалерия Уварова оказалась окончательно загнана в Рауссеницкий ручей. Лихой артиллерийский подполковник А. П. Ермолов – верный своей отчаянной манере вести огонь в упор – на несколько минут оказался в плену, но его спасли харьковские драгуны под началом волею случая возглавившего их елисаветградского гусарского полковника Шаубе (Шау).

Потеряв кавалерию, конную артиллерию, исчерпав свои резервы, из-за угрозы окружения Багратион вынужден был дать команду на ретираду. Слишком велики были его потери – 5256 человек, чтобы продолжать стойкую оборону. Энергичный и мужественный Петр Иванович сумел так построить свое отступление – самый сложный вид боя, что избежал разгрома. В относительном порядке (по крайней мере в гораздо лучшем состоянии, чем русская гвардия или левофланговые колонны Буксгевдена) его войска отошли за правый фланг помятого и потрепанного гвардейского корпуса Константина Павловича и встали в Рауссенице.

Впрочем, Ланн с Мюратом, слыша орудийный гул далеко позади себя справа, не решались продолжать активное преследование неприятеля. Они не стали сильно удаляться от своих главных сил, чтобы в случае необходимости послать помощь своему императору, который, судя по непрекращавшейся канонаде, занимался уничтожением главных сил союзников где-то в районе Сокольница – Тельница. Нашлась у них и более веская причина! Совершенно неожиданно с востока (со стороны Ольмюца) по шоссе примчалась 12-орудийная конная батарея австрийского майора Фриренбергера. Стремительно развернувшись на господствующей неподалеку от «трассы» высоте, она открыла такой ураганный огонь по всему французскому левому крылу, что не желая превращать свои победоносные батальоны и эскадроны в… «свежий фарш», наши гасконские герои предпочли окончательно свернуть преследование ретирующегося Багратиона.

Таким образом, около 16.30 сражение на северном фланге противоборствующих сторон «благополучно» затихло. Поле боя и здесь осталось за Великой армией. Оставалось лишь расставить все точки над i на юге (на левом фланге союзников), где все это время мощная группировка Буксгевдена (у него были сосредоточены их лучшие силы) оставалась как бы «не у дел».

Глава 38

Кровавый финал на льду Заачанско-Меницких прудов

Сначала, стремясь как можно точнее выполнить приказ, Буксгевден выбил неприятеля из местечка Тельниц и Сокольницкого замка, но затем остановил наступление и вместо того, чтобы ударить со всей своей немалой силой во фланг корпусу Сульта, рвавшемуся на Праценские высоты, стал топтаться на месте. Потом, еще до полудня получив приказ от Кутузова о немедленном отступлении к Ауэзду и Гостирадеку, почему-то почти два часа (!) этого не делал. А затем главнокомандующего союзной армией, «выпавшего» из какого бы то ни было руководства сражением сразу же после разгрома 4-й колонны Коловрата и Милорадовича, это уже не интересовало.

…Кстати сказать, потом Буксгевдена обвиняли в упрямстве и непонимании (очевидец ситуации генерал Ланжерон и вовсе явно намекал на то, что во время сражения тот был явно подшофе!) им обстановки. В результате сложилось мнение, что, имея под своим началом чуть ли не половину русской армии (61 батальон пехоты и 26 эскадронов кавалерии), он слишком долго бездействовал, не проявил инициативы, растерялся и потерял управление войсками и даже вроде бы бросил их на поле боя?! В то же время есть мнение, что это не Буксгевден замешкался, а Кутузов слишком поздно послал ему приказ срочно отходить?! Так или иначе, все это могло быть очередным проявлением царившей на поле боя со стороны союзников неразберихи, когда никто ни за что не отвечал. Так бывает, и на войне в том числе…

Это позволило французам генерала Леграна удерживаться до прибытия помощи против впятеро сильнейшего противника. Рассеяв центр и правый фланг союзников, Наполеон послал приказ Даву, сжимавшему своих отступающих солдат в кулак, в должный миг рывком, как разжавшаяся пружина, перейти от обороны в контрнаступление. К тому же Сульт, покончивший с Коловратом и Милорадовичем, быстро установил на захваченных Праценских высотах 42 пушки и обрушил ураганный огонь во фланг и тыл группировки Буксгевдена. Особенно пострадали ближайшие к Праценам колонны Пржибышевского и Ланжерона. Под грохот артиллерийского аккомпанемента дивизия Сент-Иллера устремилась на Сокольниц и его замок, т. е. в тыл колоннам Ланжерона и Пржибышевского, а солдаты Вандамма «взяли курс» еще южнее, на Ауэзд, стремясь отрезать путь назад колонне Дохтурова. Не успели «сентиллеровцы» проделать полпути, как на них напоролся Курский полк, направленный Ланжероном на помощь оказавшейся в сложном положении бригаде С. М. Каменского 1-го. «Куряне» не успели понять, что происходит, как на них помимо «сентиллеровцев» со всех сторон навалились еще и бригада Левассера и драгуны Буайе. Окруженные русские пехотинцы были изрублены, расстреляны, пленены и рассеяны. После этого войска Сент-Иллера продолжили свой марш на юг к Сокольницу, где невероятную стойкость и мужество в обороне показывали солдаты Фриана. Их командир тонким чутьем матерого вояки самостоятельно понял, что его враги обойдены с тыла и ему можно и нужно, несмотря на численное преимущество русских, оказать на них давление атакой. Действуя стремительно, он отсек Ланжерона от Пржибышевского и стал давить во фланг последнему. Колонна Пржибышевского оказалась скованной боем: ей грозило окружение! Ее командир потерял много времени, послав своих адъютантов к Буксгевдену и Кутузову с просьбой о помощи. Никто из них так и не смог прорваться ни до Буксгевдена, ни тем более до главнокомандующего. А ведь у Пржибышевского было немало сил: вместе с отрезанной частью колонны Ланжерона чуть ли не 22 батальона. Разумно распорядившись такими силами, можно было пойти на успешный прорыв, но русские генералы Штрик и Вимпфен на это не решились и подобно своему вышестоящему начальнику Буксгевдену упустили момент. Войска Сент-Иллера, Леграна и Буайе, в отличие от русского командного состава, свое дело знали крепко, и вскоре уже от батальонов Вимпфена остались «рожки да ножки», а его самого раненного пленили. В бою за Сокольницкий замок обе стороны понесли тяжелые потери – настолько ожесточенной была там резня. В самом Сокольнице происходило то же самое: русские очень дорого продавали свои жизни (один только Пермский полк из 2000 человек потерял 1728 человек!) и русский генерал Миллер попал в плен уже раненым.

Только часть сил утратившего управление войсками Пржибышевского, оказавшаяся под убийственным орудийным и ружейным огнем врага, смогла все же вырваться и двинуться строго на север, в сторону… Кобельница, где рассчитывала «встретить» согласно диспозиции 4-ю колонну Коловрата и Милорадовича! Вот так русские генералы «ориентировались и взаимодействовали» друг с другом в том памятно-бездарном сражении, «расписанном» австрийским «кригшпиллером» фон Вейротером! Остатки 3-й колонны, разделившись на две непропорциональные части, нестройными толпами кинулись к цели – каждая своей дорогой. Большая (ок. 3 тыс. человек), под началом самого Пржибышевского – по западному берегу ручья, а меньшая (не более тысячи) – по восточному. Последняя очень быстро напоролась на часть сил дивизии Удино под началом Дюрока и сдалась без боя. Не лучше оказалась участь и большей части «пржибышевцев»: «сентиллеровцы» и «фриановцы» дожали их с помощью 8-го гусарского полка полковника Франчески, лихо порубившего «в капусту» так и не успевших построиться в каре толпы русских пехотинцев. Таков был кровавый финал 3-й колонны русских войск! Ее потери ужасают: 5280 человек убитыми и пленными из 7563 человек первоначального состава! Сдались в плен генералы Штрик, Селехов и сам Пржибышевский! Все 30 орудий оказались в руках французов!

…Между прочим, если изворотливый Ланжерон сумел-таки спастись, выскочив из окружения, то генерал-лейтенанту с 1799 г. И. Я. Пржибышевскому повезло меньше: с остатками своей колонны он не просто попал в плен, а, как известно, сдался! Поскольку для генерала русской армии той поры это было несвойственно, то по возвращении на родину за порочащий честь российского военачальника такого высокого ранга поступок он был разжалован в рядовые. Причем сделано это было по настоянию самого российского императора: генерал-аудиториат оправдал было Игнатия Яковлевича, но царю явно нужны были «крайние» в аустерлицком фиаско, и он передал дело в обвинении в умышленной сдаче в плен в Государственный совет, который предпочел «взять под козырек» и провел нужное царю решение вплоть до увольнения рядового Пржибышевского со службы…

Пока происходило уничтожение-пленение 3-й колонны русских войск, 1-я и часть 2-й уже шли на Ауэзд. Среди них был и Буксгевден в окружении «своей гвардейской охраны» – четырех полков и 24 тяжелых 12-фунтовых пушек под началом Сиверса. Именно эта артиллерия своим шквальным огнем отбросила атаковавших их драгун Буайе. Мастерское ведение огня русскими артиллеристами позволило Буксгевдену вместе с частью его сил уйти из-под удара. Способствовали этому и другие причины. Так, солдаты Вандамма все еще не собрались в единый кулак для удара по солдатам Дохтурова и Ланжерона. Свою пешую гвардию Наполеон по-прежнему держал в резерве – на случай «исправления внезапных ошибок». Но как только освободившиеся из-под Сокольница части Сент-Иллера и Левассера показались на горизонте, «вандаммовцы» оказались готовы к удару. В самый неподходящий для русских момент, когда мост через ауэздский канал под тяжестью проходившей по нему артиллерии рухнул, они его и нанесли. Сразу после этого относительный порядок, сохранявшийся среди отступавшей 2-й колонны Ланжерона, сменился паникой. Сыграл вечно актуальный призыв «всех времен и народов» – «Спасайся, кто может!!!» – все кинулись бежать. Вдогонку им понеслись ядра и картечь 24-орудийной батареи гвардейской артиллерии полковника Куэна, подтянутой Бонапартом к месту событий. Сам французский император руководил завершением сражения с южного склона Праценского плато. Град смертоносных снарядов был столь плотен, что кто-то недолго думая сдавался в плен, а кто-то попытался все-таки спастись по льду Заачанского пруда. Но некрепкий еще лед не выдержал их тяжести, и они проваливались по грудь в ледяную воду (напомним, что это было не озеро, а всего лишь пруд для разведения рыбы!) и тоже… сдавались в плен.

…Между прочим, ходящие из издания в издание невероятные легенды о гибели 10 или даже 20 тыс. русских солдат в водах Заачанского пруда (!) не более чем… небывальщина, порожденная фантазией десятков… свидетелей происшедшего, ярко повествующих, как вода поглощала целые батальоны (!), целые полки (!!). Так бывает, когда байки бывалых вояк при определенных обстоятельствах претендуют на… быль или даже Историю Минувших Лет…

Пока французы громили и пленяли остатки 3-й колонны Пржибышевского и «топили» в пруду Заачан остатки «ланжероновцев», 1-я колонна Дохтурова и авангард Кинмайера наконец покинули Тельниц и пошли на север. Узнав, что творится впереди, мужественный и хладнокровный Дохтуров тут же развернул своих солдат и приказал им, пройдя через пруды Мениц и Заачан (Сачан), уходить на юго-восток. Прикрывать отход со стороны Ауэзда были выделены гессе-гомбургские гусары Кинмайера и русские казаки. А от уже надвигавшихся со стороны Сокольница французов выставили гусар и шеволежер австрийского генерала Штуттерхайма. Они выполнили свой воинский долг: русские войска группами перешли через узкую дамбу (плотину) между Сачанским и Меницким озерами. Последними по ней проскочили австрийские гусары и шеволежеры. И все же некая часть русской пехоты так и не смогла выйти к плотине и вынуждена была двинуться по льду пруда Мениц. С ними произошло то же самое, что и на льду пруда Заачан…

Глава 39

Итоги «битвы трех императоров»

Примерно в 16.30 над полем сражения начали стремительно сгущаться сумерки. Продолжать сражаться дальше уже не могли и не хотели обе стороны. В 17.00 стало настолько темно, что никто уже ничего не видел вокруг. Пошел снег. Французы были слишком вымотаны, Наполеон не преследовал отступающих, и через 40 часов арьергард Багратиона – ему в который уже раз в этой кампании пришлось прикрывать ретираду русской армии – успел отойти на безопасное расстояние – под Гединг, что в 60 км от поля боя. Победа и без того была полная. Лишь войска Багратиона, да какая-то часть русской гвардии отошли в относительном порядке. Все остальные, бросая артиллерию, попросту… бежали на восток! Как вспоминал потом известный своей глубинной желчностью артиллерийский подполковник (будущая культовая фигура в русской армии 1-й половины XIX в.) Алексей Петрович Ермолов, бывший тогда в арьергардном багратионовском отряде из остатков гренадер, драгун и казаков: «Беспорядок дошел до того, что в армии, казалось, полков не бывало: видны были разные толпы…»

Самая известная битва наполеоновских войн, «битва трех императоров»: французского (ему трон пришлось завоевывать самому) против русского и австрийского (они получили престолы по наследству) завершилась.

Теперь о самом щекотливом! Кто сколько потерял?! Во все времена и у всех народов обе стороны свои цифры преуменьшают, а чужие преувеличивают. Эти разночтения в освещении потерь вполне понятны, они были, есть и будут – так устроена человеческая психология: свои неудачи преуменьшить, а чужие – преувеличить.

Один из самых известных отечественных исследователей кампании 1805 г. О. В. Соколов резонно (на основании комплексного подхода к разного рода источникам) предлагает в вопросе о русских потерях ориентироваться на цифру, близкую к 20 тыс. убитыми и пропавшими без вести. С учетом раненых она может возрастать до 25–28 тыс. человек. Если к этой условной цифре приплюсовать еще около 6 тыс. австрийских потерь (но у них в это число входят не только убитые с ранеными, но и пленные), то получается от 30 до 35 тыс. человек, т. е. чуть ли не треть состава всей союзной армии. И все же это очень «округленные» данные. Правда, сегодня известны чуть ли не с точностью до одного человека безвозвратные потери в гвардии – 871 воин. В то же время, по французским архивным данным, в плен попали 9767 русских и 1686 австрийцев. Кроме того, союзники лишились 155–158—160 русских и 37 австрийских пушек (в литературе их количество разнится, позднее из них была сооружена Вандомская колонна в Париже), 14–17 (30? 40? 45? 50?) знамен и штандартов, ок. 300 зарядных ящиков и фур, огромное количество лошадей, артиллерийских подвод и значительное количество военного имущества, а также в плен попали два генерал-лейтенанта – Пржибышевский и Вимпфен – и 6 генерал-майоров; всего 8 генералов.

…Кстати сказать, оценивая высокий уровень российских войск, Наполеон позднее писал: «Русская армия 1805 г. была лучшей из всех выставленных когда-либо против меня. Под Аустерлицем русские показали более мужества, нежели в других битвах со мной, более даже, нежели под Бородином. Эта армия никогда не проиграла бы Бородинского сражения». Впрочем, и у него самого скоро никогда не будет такой отборной, закаленной в 10-летних революционных войнах армии истинных французов: уже в конце 1806 г. она начнет становиться многонациональной и качество ее заметно снизится. И все же Аустерлиц – одно из самых жестоких поражений русской армии в XIX в. – положило конец начавшейся на полтавских полях эпохе блистательных побед российского оружия. До Аустерлица русские воины ни разу не проиграли генерального сражения и вполне могли считать себя непобедимыми. Теперь этой уверенности пришел конец. Численно уступавшая им французская армия проявила в битве под Аустерлицем исключительное воинское мастерство. Во всех последующих сражениях с Наполеоном русская армия будет преимущественно обороняться! Ее до того высокий в Европе престиж, добытый злыми штыками неистового старика Souwaroff, пал! А вскоре упадет еще ниже…

Свои потери французы оценили в 8818 человек (1290–1305 убитых, 573 пленных и 6940–6943 раненых). На самом деле эту цифру современные исследователи – с учетом примерно 400 человек, чьи судьбы остались точно неизвестны – округляют до 9,5 тыс. человек. По русским данным, французы лишились от 8 до 12 тыс. человек, причем главным образом, в борьбе за Праценские высоты, где отчаянные атаки батальонов и эскадронов русской гвардии показали французам, что и они «не лыком шиты»!

После Аустерлицкой победы вдовы всех павших французов на поле боя – от генерала до последнего солдата стали получать от своего императора пожизненную пенсию, а их дети были им усыновлены, росли и воспитывались за его счет, молодых людей он обязался устроить на должность, а девушек выдать замуж. Независимо от собственного имени, им было дано право добавлять к нему имя Наполеон. Своих солдат, чья храбрость, выносливость, выучка и сметливость принесли ему победу в генеральном сражении этой кампании, «маленький капрал» похвалил очень доходчиво и кратко – по-наполеоновски: «Солдаты! Я доволен вами!» Столь же понятно для них он завершил свое обращение к ним: «…вам достаточно будет сказать: «Я был в битве при Аустерлице», чтобы тотчас вам ответили: «Вот храбрец!» Умение говорить со своими солдатами – великий дар, присущий отнюдь не всем…

…Кстати, Наполеон, как известно, умел быть предельно лаконичен в оценке «работы» своих солдат: вспомним хотя бы его знаменитые слова: «Солдаты 39-го и 85-го!!! Я… недоволен вами!!!», сердито брошенные им при Риволи опростоволосившейся дивизии Вобуа. После этих слов оба полка кровью искупили свою вину перед «маленьким капралом». Подобно всем великим полководцам – Отцам Солдат – «стриженый малыш» отменно знал, когда и как говорить с солдатами…

Глава 40

«Стадо львов» без… вожака!

Главной причиной катастрофы союзной армии при Аустерлице было отсутствие у нее единого и толкового главнокомандующего – крепкого профессионала, который не допустил бы глупых ошибок, как до начала сражения, так и руководил бы им от начала до конца – решительно и целеустремленно. А так на поле боя со стороны союзников было «стадо львов» без… вожака! Приезд в армию российского императора Александра I, человека сколь невероятно скрытного, но столь же крайне амбициозного, лишил уступчивого царедворца-полководца Михаила Илларионовича Кутузова реального командования. В то же время царь предпочел не брать командование всей армией на себя, а «проникся» никуда не годным планом теоретического разгрома «испуганного» и «обессиленного» «корсиканского выскочки», предложенным австрийцем-схоластом фон Вейротером. Последний, естественно, на поле сражения ничем и никем не руководил. Более того, союзниками во время битвы не руководил… никто! Среди генералитета вообще царил хаос! Каждый из них действовал, как ему бог на душу положит, либо не действовал вовсе, прикрывшись вейротеровской диспозицией как индульгенцией на все случаи жизни, а заодно и… века! В общем, союзной армией в тот день руководил Всеобщий Хаос, порожденный самовлюбленным «нарциссом» – российским императором и его самоуверенными «молодыми друзьями», и отдельные удачи некоторых союзных отрядов никак не могли повлиять на общий ход сражения.

…Кстати сказать, о роли Кутузова в том фиаско сказано очень много, причем разного, но «о вкусах – не спорят!». Кое-кто из историков предпочитает резюмировать, что если он лично и не проиграл битву, то он дал ее проиграть. Каково бы ни было на Михаила Илларионовича давление со стороны братьев «Романовых», на самом деле – Гольштейн-Готторпов (царя Александра I и цесаревича Константина Павловича), но он все же оставался командующим армией! Никто не лишал его возможности (и обязанности!) провести глубокую разведку как силами легкой кавалерии, так и с помощью лазутчиков! Никто не запрещал ему провести лично и с помощью своего штаба детальную рекогносцировку вражеских позиций, тем более что в ночь перед сражением там была «факельная демонстрация-приветствие» французскими солдатами своего императора, осветившая их позиции! А ведь это было его прямой обязанностью, несмотря на все перипетии в командной верхушке российской армии! Не потому ли русское командование ничего не знало о том, что враг уже перешел через ручей и готов к атаке, в то время как союзники двинулись на него по незнакомой местности в сугубо походном порядке: без передового конного охранения, без цепи стрелков, но с ранцами за плечами и прочее, прочее?! (Только перед колонной Дохтурова шла кавалерия Михаэля Кинмайера, чья эффективность оказалась очень низкой в силу ее плохой подготовленности!) Демонстративно устранившись от руководства всеми войсками и присоединившись к одной из наступающих колонн, Кутузов утратил управление войсками. Хотя в какой-то момент он попытался было выполнить обязанности главнокомандующего: отдал запоздалый приказ об отступлении 1-й и 2-й колоннам (но Буксгевден предпочел действовать согласно диспозиции Вейротера), попытался было организовать сопротивление полков 4-й колонны и с помощью бригады С. М. Каменского 1-го вытеснить французов с Праценских высот, но было уже поздно. Он не стал пробиваться ни к Дохтурову и Ланжерону, ни к гвардии или Багратиону, а предпочел покинуть поле битвы вместе с бригадой Каменского 1-го! Так или иначе, но это был его собственный выбор. Непростительная стратегическая ошибка сопровождалась… целым рядом столь же непростительных для профессионального военного такого уровня тактических промахов – не так ли?! Признавая ошибочность диспозиции Вейротера, он «умыл свои руки» лишь отчасти, так как последовавшая битва все равно связывалась с его именем. В общем, закончим тем, с чего начали, но в несколько переиначенной форме: Кутузов-полководец был хорош тогда, когда над ним не было… царя и он автоматически не превращался в послушного Кутузова-царедворца. Более того, он, выбравший для себя роль «лишь немного» командующего, слишком быстро выключился из игры на поле боя, как только стало ясно, что позора не избежать, и начиная с полудня было неизвестно где он. Кутузов так и не организовал отступления с поля боя, и приказ на отход в сторону Венгрии пришлось отдавать самому… царю! Так бывает, как выяснилось, даже с такими военачальниками, как Михаил Илларионович Кутузов…

В отличие от союзников маршалы и генералы Великой армии действовали как единый отменно налаженный механизм, в случае острой необходимости проявляя строго дозированную инициативу в рамках определенной им Наполеоном боевой задачи, порой очень вовремя выходя за ее рамки, когда на месте выяснялось, что без мгновенной переориентации никак не обойтись. Именно так поступали Даву, Фриан, Сент-Иллер, Вандамм и Легран. Сказалась и блестящая выучка французских солдат, напрасно не несших тяжелых потерь, как это, например, произошло с Уланским Его Высочества Константина Павловича полком, у которого из одной-единственной атаки вернулось из 1300 человек лишь… 200!

Глава 41

Шедевр или «шедевр»?! За и против…

И наконец, несколько слов о роли Наполеона, победившего самонадеянность и военную неопытность новоявленного «Северного Александра Македонского». Бонапарт гордился Аустерлицем потому, что это сражение не было похоже ни на одну из его прежних громких побед – ни на Риволи, ни на Маренго. С раннего утра он, Бонапарт, перекусивший лишь своим любимым походным блюдом – картофелем, жаренным с луком, – держал под контролем ход этой битвы. Он опережал неприятеля в быстроте, атаке, искусстве маневра. Ловким тактическим ходом, блестяще перейдя от обороны к наступлению, он выиграл битву, а вместе с ней и целую кампанию. По меткому выражению современника Аустерлица прусского генерала Бюлова, «союзники атаковали армию, которую они не видели; предполагали ее на позиции, которую она не занимала, и рассчитывали на то, что она останется неподвижной, как пограничные столбы». Твердому единоначалию Наполеона союзники не смогли противопоставить ничего подобного: Кутузова «отодвинули в тень» (умудренный царедворец подавил в себе полководца и не сопротивлялся этому «маневру»!); если австрийский император Франц давно знал свое место в военной иерархии на поле боя, то борзый до полководческой славы молодой царь всея Руси Александр I только после аустерлицкого фиаско понял, что «рожденный ползать – летать не может!», и больше уже не лез «играть в оловянные солдатики» на Царицыном лугу. Слава о непобедимости Бонапарта возросла еще более. Сам Наполеон называл победу при Аустерлице «солнцем» своей полководческой биографии: «Я дал двадцать подобных сражений, но не было другого, в котором победитель определился столь быстро, а шансы сторон были столь несоразмерны».

Принято считать, что Наполеон виртуозно разыграл Аустерлицкое сражение, показав все самое лучшее из своего полководческого багажа. Получалось, что как тактик он не имел на тот момент себе равных. Высказывалось мнение, что никогда более, пожалуй, кроме как под Ваграмом, он не действовал столь безупречно. Но под Ваграмом была совсем иная ситуация: под рукой у него была уже не столь вымуштрованная армия, к тому же после фиаско при Эсслинге и Асперне он уже не мог рисковать и, наконец, австрийский эрцгерцог Карл заставил его считаться с ним. Военные историки склонны идеализировать наполеоновский план сражения под Аустерлицем и его исполнение. Они полагают, что, специально отступив перед Аустерлицем с Праценских высот, преднамеренно уйдя в тактическую оборону, Бонапарт дал обрадованному этим событием врагу возможность совершить роковое для себя обходное движение вокруг правого фланга французов. Утверждали, что, увидев во время рекогносцировки, как союзники поспешили занять Працен, Наполеон, злорадно ухмыляясь, бросил своей свите пророческие слова: «Если бы я хотел помешать неприятелю обойти мой правый фланг, я не оставил бы этих превосходных высот. Правда, тогда у меня получилось бы самое обыкновенное сражение. Хотя у меня было бы преимущество в позиции. Но и неприятель, видя нашу отличную позицию, сделал бы лишь мелкие ошибки, а так нас ждут его капитальные ошибки». Действительно, атакуя занятые французами Праценские высоты, союзники вряд ли могли бы рассчитывать на успех. Уйдя с них, Наполеон не только внушил им пагубную мысль о своей слабости, но и подтолкнул к катастрофе, которая ожидала их при спуске с Працен и фланговом маневре. Это была ловушка, которая повергала риску самого Бонапарта, но она дала в результате не «самое обыкновенное сражение», а одну из самых блестящих побед французов над численно превосходящим врагом. По крылатому выражению французского императора, именно эта ловушка привела к тому, что «противник был фактически наполовину разбит еще до того, как был сделан первый выстрел!» Военные историки потом утверждали, что если бы диспозиция Наполеона была бы принята на военных маневрах, то против нее выступили все здравомыслящие военачальники, так как она шла вразрез с рациональной составляющей полководческого искусства. На самом же деле, пока правый фланг Даву изнемогал под давлением огромных сил австрийцев и русских, Бонапарт в центре с часами в руках ожидал окончания «капитальной ошибки» союзников – очищения ими центра Праценских высот в попытке полностью охватить всеми своими левофланговыми и центровыми силами правое крыло французов! Через 20 минут русские «очистили» Працен, и тут же Сульт по приказу Наполеона бросил в образовавшуюся пустоту в позициях союзников все свои силы, и Працен был взят французами при минимальных для них потерях. Рапп очень вовремя бросил в бой гвардейскую конницу, сумев остановить отчаянно-грозную атаку русских кавалергардов. Затем войска Сульта нанесли удар в тыл ушедшим в глубокий обходной маневр против Даву русским, которые никак не ожидали удара в спину. Да еще и «железный» Даву перегруппировался и сам перешел в контратаку. Вскоре с союзниками было покончено. Их роковая ошибка заключалась еще и в том, что, разбив свои силы на три части, две из них они оставили слишком слабыми, чтобы выдержать серьезный натиск со стороны противника, зато третья часть оказалась слишком большой, даже громоздкой. В этом смысле Аустерлиц является редким примером неумелой и чрезмерной концентрации сил союзниками на одном фланге, что привело к их скомканным действиям на ранней стадии сражения – ход боя не задался сразу. Так или иначе, ударная группировка Буксгевдена не успела бы выйти в тыл французскому центру, потому что ее саму уже отрезали от остальной армии союзников и ей пришлось бы сражаться автономно. Неразумное сосредоточение союзниками почти половины всех сил на одном фланге привело к их недостатку в резерве на случай непредвиденных неожиданностей: численности доблестной русской гвардии оказалось недостаточно для «исправления ошибок», в частности отражения наступления французского центра. Именно введение Наполеоном в критический момент сражения резервных сил в лице корпуса Бернадотта и конногвардейцев Бессьера оказалось той силой, удару которой противопоставить уже было нечего. Четко «сработала» и конница Мюрата – будучи подвижным резервом, – моментально устраняя сложности, возникавшие по ходу битвы на левом фланге французов. Историки полагают, что со стороны Наполеона в «розыгрыше» Аустерлицкого сражения был риск, но, как оказалось, «кто не рискует, тот не пьет шампанского»! Он и сам позднее признавал, что при Аустерлице рисковал очень сильно: «Успех на войне настолько зависит от выбора момента, что сражение при Аустерлице, которое я столь безоговорочно выиграл, было бы мною проиграно, атакуй я шестью часами ранее».

И все же можно ли считать Аустерлицкое сражение шедевром Бонапарта, в котором им все было продумано с самого начала?! Как уже говорилось выше, так было принято считать с легкой руки… самого Наполеона, который в своем 30-м бюллетене от 3 декабря 1805 г. детально «расписал» свой гениальный и хитроумный план разгрома союзников! Последующие поколения историков только придали ему легендарного лоска, и с тех самых пор подобная интерпретация триумфа Наполеона на аустерлицком поле сражения (сам Триумф никто не отрицает!) гуляет из произведения в произведение лишь с некоторыми нюансами. На самом деле пытливый читатель заметит, что уже одна только хронологическая «раскадровка» событий на поле Аустерлицкой битвы позволяет поставить под сомнение наличие у французского императора заранее подготовленного гениального плана.

Известный отечественный исследователь полководческого наследия Наполеона Бонапарта О. В. Соколов приводит ряд веских аргументов, ставящих под сомнение подобную интерпретацию этого знаменитого сражения.

Начнем с того, что на самом деле в бою за Праценские высоты, где конкретно решался исход противостояния союзников и французов, со стороны французов вовсе не было подавляющего численного превосходства (как об этом принято писать: 46 600 против 30 150, или даже 48 тыс. против 27 520). На самом деле в той схватке французы сражались лишь двумя пехотными дивизиями – Сент-Иллера и Вандамма, т. е. ок. 16 тыс. человек! Тогда как со стороны союзников – помимо 4-й колонны Коловрата и Милорадовича, бригады С. М. Каменского 1-го еще и часть сил 5-й колонны Лихтенштейна, т. е. ок. 20 тыс. человек, а то и более. Успех французов оказался в том, что войска 4-й колонны пошли с высот вниз, не приняв никаких мер предосторожности – без рекогносцировки и передового боевого охранения, и неожиданно для себя «напоролись» на быстро и слаженно идущих в атаку Сент-Иллера и Вандамма (безусловно, одних из лучших пехотных генералов Великой армии!). Милорадович, видимо, чувствовал за собой эту вину и потом в ходе боя всячески пытался ее загладить, бравируя своей эффектной, но не эффективной храбростью на глазах у Александра I! Если бы не этот промах, то двум французским дивизиям пришлось бы брать высоты, где бы их ждал численно превосходящий неприятель. Кроме того, к союзникам могла бы вовремя подойти часть сил на тот момент бездействовавшего Буксгевдена, у которого под началом была чуть ли не половина всех сил русско-австрийской армии! Но ничего этого не произошло, и в центре союзной позиции случилось то, что случилось! В результате в очередной раз на деле подтвердилась вековая аксиома: на войне главное – искусство исполнения!

…Кстати, Наполеон был первым, кто понял, что армии стали слишком велики, для того чтобы линию фронта в 70 с лишним тысяч человек, выстроенных на протяжении нескольких километров (примерно столько у него было сил на фронте в 10,5 км под Аустерлицем), можно было непрерывно контролировать как взглядом, так и в уме. Со времен Аустерлица основным частям армий приходилось действовать по заранее разработанному плану. Подчиненные этому плану, руководившие этими частями командиры (в частности, наполеоновские маршалы) могли проявлять весьма ограниченную инициативу. Это привело к тому, что наполеоновских маршалов вскоре станут критиковать, что они (кроме Ланна, Массена, Даву, Сюше и, отчасти, Сульта) умели лишь возглавить, но не руководить. В сражавшихся против Наполеона европейских армиях не было равных ему по классу полководцев (впрочем, не все с этим согласны и с большими оговорками начинают рассуждать об эрцгерцоге Карле, Кутузове и Веллингтоне), но зато было много равных его маршалам. Со временем это станет одной из причин падения наполеоновской империи…

Глава 42

Дела насущные…

Аустерлицкая битва закончилась, и каждый из трех императоров занялся тем, что ему казалось на тот момент самым насущным.

Французский император принялся организовывать помощь всем раненым французским солдатам, вплоть до отправки их по госпиталям.

А вот у российского самодержца были задачи иного плана. Именно ему в отсутствие Кутузова пришлось отдавать приказ об отступлении в направлении Венгрии, командовать арьергардом он поручил Багратиону. Примечательно, что из-за возникшей неразберихи российский император мог оказаться в плену: рядом с царем на тот момент не было никого из его «молодых друзей», а лишь лейб-медик Джеймс Виллие, берейтор Ене и фельдъегерь Прохницкий. Все остальные, в том числе и экипаж с провизией и личными вещами Александра I, «потерялись». У российского императора, уже давно утратившего победоносный угар, сдали нервы. Рассказывали, что он сам слез с лошади, сел под дерево и… заплакал. Смущенные спутники стояли неподалеку. Еще больше они могли сконфузиться (если, конечно, верить некоторым свидетельствам?!), когда по дороге в Чайч с российским самодержцем случился некий конфуз, который кое-кто «величает» не иначе как приступ «медвежьей болезни», т. е. понос на нервной почве. Поскольку в одной из соседних деревенских хат «лечился» его австрийский «брат» – император Франц II, то Виллие попытался занять немного вина для своего венценосного пациента, на что получил категорический отказ! Коронованному союзнику его тоже не хватало. «Опростоволосившийся» российский самодержец смог-таки забыться в полудреме на несколько часов, а затем поскакал дальше на восток. По многочисленным свидетельствам очевидцев из числа военных русской армии (от ехидного французского эмигранта на русской службе Ланжерона до язвительного польского князя Адама Чарторыжского), разбитые русские войска бежали в таком смятении, что если бы неприятель бросил хотя бы несколько эскадронов им вдогонку, чтобы завершить разгром, то еще неизвестно, что бы случилось! Тем более что войска превратились в настоящие… банды, искавшие забвения своей неудачи в… выпивке, в поисках которой они переворачивали окрестные деревеньки вверх дном. Так закончилась «игра в оловянные солдатки» для новоявленного «Александра Македонского» – «русского» Александра Павловича «Романова» (Гольштейн-Готторпа)!

…Кстати сказать, Михаил Илларионович Кутузов появился в расположении армии, только когда она достигла венгерской границы в городке Голич. Это русскому царю удалось разыскать своего главнокомандующего с помощью адъютанта генерала Уварова штабиста Чернышева. После этого Александр I отправился в Россию, а Кутузову было поручено вывести в течение 15 дней из Австрии и Венгрии остатки русской армии, отведя их на зимние квартиры. Они прошли через Венгрию, пересекли Карпатские горы и вступили в Галицию…

Австрийский император не собирался искушать судьбу дальше и приготовился побыстрее заключить унизительное перемирие, из которого он рассчитывал найти оптимальный вариант мира с этим удачливым «корсиканским выскочкой». Князю Лихтенштейну давались широчайшие полномочия для выхода из критической ситуации, и уже в ночь на 3 декабря его отправили к победителю «на полусогнутых ногах».

Французский император прекрасно осознавал, что, несмотря на огромный успех, затягивать войну дальше вовсе не в его интересах. Его Великая армия устала, а силы союзников еще далеко не исчерпаны и ему следует «ковать железо пока горячо»! Не исключено, что некая политическая конъюнктура вынудила Бонапарта не организовывать немедленного преследования разбитого врага, к тому же погода была очень плохая.

…Между прочим, шансы для успешного преследования спешно отступающего неприятеля у Наполеона были, причем немалые! Дело в том, что он вполне мог бросить вдогонку по сути дела целую армию, состоявшую из частей, либо не участвовавших в сражении, либо понесших незначительные потери: императорская гвардия (в частности, ее пешая часть), гренадеры Удино, пехотная дивизия Гюденна из III корпуса Даву, две пехотные дивизии из I корпуса Бернадотта, драгуны Клейна, Бурсье и Буайе!!! А ведь всадники последнего уже буквально висели на плечах бегущего врага…

Только в 11 утра следующего дня Наполеон отправил преследовать русских большие силы – корпус Бернадотта. Силы Сульта так и не пришли в движение даже на следующий день: их маршал сумел найти-таки причину, чтобы не делать этого, а Наполеон не настаивал. Основная масса кавалерии Мюрата и вовсе поскакала не в том направлении, куда отступала русская армия. Их направили по дороге на Ольмюц! Туда же потом пошли и пехотинцы Ланна с Удино. Только вечером следующего дня наконец был точно определен маршрут ретирады союзников, но лишь дивизия Фриана из корпуса Даву смогла выполнить приказ своего императора и уже в 21 час пошла туда, куда надо. На следующий день к ней присоединилась дивизия Гюденна и драгуны Клейна с Бурсье. Они имели все шансы отрезать русским и австрийцам путь на юго-восток, но им помешали остатки разбитых при Мариа Целль австрийцев Мерфельдта. Четыре с половиной тысячи штыков и сабель этого генерала в битве при Аустерлице участия принять не успели, и вот теперь настал «их звездный час»! Но только-только французская кавалерия кинулась рубить неприятеля, как выяснилось, что между австрийцами и французами установлено перемирие! Даву, которому не терпелось добить врага, потребовал немедленного письменного подтверждения перемирия. Вскорости запыхавшиеся союзники привезли ему пару записок на эту животрепещущую тему: сначала – от русского царя, а затем и от главнокомандующего Михаила Илларионовича Кутузова. Оба – в один голос – утверждали, что уже идет диалог между французским и австрийским императорами и они даже уже заключили перемирие.

Действительно, еще не успели остыть пушки, грохотавшие весь день в Аустерлицком сражении, а в замке князя Кауница в Аустерлице уже прошло срочное заседание придворного военного совета (гофкригсрата) австрийского императора, на котором было решено предложить «корсиканскому чудовищу» мир. Именно с этим и был спешно направлен к нему князь Лихтенштейн. Получив от низкородного победителя «добро» на встречу, венценосный монарх Франц, оправившись от потрясения, 4 декабря, т. е. через два дня после сражения, явился лично на французские аванпосты, чтобы вступить в переговоры с императором Наполеоном о мире.

…Между прочим, несмотря на то что между двумя монархами, потерпевшими поражение, складывались прохладные отношения, император Франц счел нужным посоветоваться с Александром I, прежде чем отправиться на встречу с Наполеоном. Русский царь категорически отверг свое участие в переговорах, но они договорились, что австрийский император предложит заключить мир, поскольку его дальнейшая борьба с Францией стала невозможной, и будет настаивать на том, чтобы французы дали возможность беспрепятственно вывести русские войска с территории Австрии. Для русской армии это был в тот момент, учитывая ее весьма плачевное состояние, коренной вопрос…

Наполеон был любезен и милостив с недавним врагом Францем II на аудиенции на мельнице между двумя деревеньками (по другим данным – во рву на поле боя). Беседа протекала вдали от свит. «Итак, ваше величество обещает мне не начинать более войны против меня?» – мягко улыбаясь, спросил французский император. «Обещаю вам и сдержу свое слово», – сдавленно ответил побежденный Франц. За пару часов монархи смогли утрясти все предварительные нюансы прекращения войны. Наполеон участливо проводил венценосного собеседника до кареты, ласково обнял его и, когда карета отъехала, вернулся к ожидавшей его свите с долгожданной новостью: «Мир заключен, господа! Мы возвращаемся в Париж!»

…Между прочим, Наполеону принадлежит весьма глубокая сентенция по поводу… модной одежды (!): «Не каждому принадлежит право быть одетым просто». Так вот, уже вернувшись после аустерлицкого триумфа в Париж, желая увековечить свою любимую победу (Бонапарт считал выигрыш сражения при Аустерлице лучшим в своей биографии), заказывая картину о победной битве под Аустерлицем, сделал интересное наставление знаменитому придворному художнику Жерару: «Как можно больше великолепия в костюмах офицеров, окружающих императора, с тем чтобы оно контрастировало с простотой его одежды и… выделяло его среди них»…

Итак, Даву пришлось подчиниться. А ведь раздави он Мерфельдта и встань на пути ретирующихся основных масс дезорганизованных союзников, то двигавшиеся за ними Бернадотт и Сульт вполне могли бы их заставить сдаться в плен. Но, как говорится, не судьба: все решила экстренная встреча Франца II и Бонапарта.

После этого Савари снова посетил царскую ставку в городке Голич (Холич), где Александр I был вынужден согласиться на немедленную эвакуацию всех своих войск с территории Австрии, которая 6 декабря поспешила заключить перемирие в Аустерлицком замке. Спустя почти три недели, после того как Талейраном была проведена вся рутинная работа по урегулированию всех пунктов мирного договора, в Прессбурге (современная Братислава) сторонами был подписан Прессбургский мир.

Глава 43

«Замиряясь», готовься к войне!

Кампания 1805 г. закончилась поражением союзников, но российский император не был согласен с ее итогами. И уже через несколько часов после своей встречи с Савари в Голиче (Холиче), где после разгрома своей армии Александр I был вынужден признать поражение в этой кампании, он отправил близкого к нему графа Строганова в… Лондон, а еще более приближенного к своей особе князя Долгорукого – в Берлин с совершенно особыми миссиями. В обеих европейских столицах должны были знать, что царь всея Руси готов продолжать войну с «корсиканским выскочкой» до полной победы над ним, причем любой ценой! «Наш ангел» – напомним, так звали его при дворе лукавые царедворцы – лишний раз показал всем, насколько он «непрозрачен», и придет время, когда Бонапарт поймет, что этот «плешивый щеголь» с его гигантской империей с неограниченными материальными и людскими ресурсами ему «не по зубам».

Если туманный Альбион после Трафальгарского триумфа адмирала Нельсона мог спокойно отсиживаться на своем острове, то находящаяся теперь уже «под боком» у «корсиканского выскочки» Пруссия, наглядно видя итоги кампании 1805 г., не решилась немедленно объявлять войну победоносному Бонапарту. Более того, ее вечно колеблющийся король, получив известие от своего посланника графа фон Гаугвица о вполне реальных выгодах от мира с победоносным Бонапартом, дал свое согласие на заключение союзного договора с ним. 15 декабря 1805 г. в Шенбруннском дворце Франция и Пруссия «обменялись» территориальными приобретениями: первой «уступили» герцогство Клевское и Невшательское (союзная Наполеону Бавария получила княжество Анспах), а вторую «наградили» за сговорчивость столь желанным для нее Ганновером.

…Кстати сказать, в России и в ее армии всегда весьма неоднозначно относились к своим европейским союзникам, в частности к Австрии. Все прекрасно помнили, какие случались «реприманды неожиданные» со стороны австрийцев в Русско-турецких войнах времен Екатерины или во время Италийского и Швейцарского походов «русского Марса». Живы были еще участники этих событий, которые могли поведать очень много интересного о том, какие австрийцы плохие союзники: нерешительные и все время норовящие заключить «сепаратный мир». И на самом деле после фиаско под Ульмом, неудач в Италии против Массена и в Тироле с Неем, потери Вены и прочих мелких «казусов» австрийский генералитет, и раньше-то отнюдь не горевший большим желанием яростно сражаться с французами, и тем более австрийские солдаты воевали «спустя рукава»…

Но российского императора такой поворот событий не ошеломил и не обезоружил. Он отдал распоряжение Кутузову «скрытно» отправить корпус генерал-лейтенанта Эссена 1-го в Пруссию, т. е. спровоцировать отнюдь не отважного Фридриха-Вильгельма на рисковый демарш. Правда, Михаил Илларионович прекрасно понимал, к чему может привести такой «ход конем» его амбициозного царя, и на этот раз нашел в себе мужество категорически отказаться от «плавного» перехода из одной войны в другую.

Между тем с Францией Россия по-прежнему оставалась в состоянии… войны. Более того, у русского царя были два экспедиционных корпуса (Толстого – в Северной Германии и Анрепа – в Неаполе), которые после Аустерлица оказались не у дел. Два «великих похода» российского императора (северный и южный) закончились ничем, и эти войска надо было срочно выводить-вывозить.

Итог выигранной Наполеоном войны с очередной антифранцузской коалицией весьма неоднозначен. Если до нее Франция все же была в тех границах, с которыми монархическая Европа так или иначе могла со временем смириться, то теперь империя Наполеона увеличилась настолько, что это уже вряд ли когда-либо могло случиться. Более того, результат этой войны подтолкнул одного из ее главных заводил – российского императора Александра I – к подспудной подготовке очередной коалиции против «корсиканского выскочки». Он явно жаждал славы кумира всей Европы: «В Европе нет места для нас обоих. Рано или поздно один из нас должен уйти!» Так он спустя некоторое время скажет своей сестре Марии Павловне. Тем более что русское дворянство, оскорбленное катастрофой под Аустерлицем, с той поры стало жаждать реванша. Антифранцузские настроения в обществе набирали обороты и к 1812 г. достигли своего апогея. Царь так и не принял предварительных условий мирного договора с Бонапартом.

Таким образом, по большому счету маховик войны между Александром I и Наполеоном Бонапартом лишь на время снизил свои обороты. И очень похоже, что французский император тогда был весьма наивен, не подозревая, что в лице «нашего ангела» он нашел своего смертельного врага.

Глава 44

Война закончилась! Забудьте о том, «как» она закончилась…

Император приказал составить две реляции о проигранной битве (одну для опубликования, другую только… для него), а также, по-видимому, устно дал указание Кутузову «узнать беспристрастную истину относительно до деяний тех высших и нижних чинов, кои в день Остерлицкого сражения покрыли себя бесславием». Но главнокомандующий как человек заинтересованный в первую очередь в том, чтоб его не обвинили паче чаяния, особо не доискивался до причин и лишь умно и тактично представил списки тех, кто отлучился «от своих команд» под видом легких ранений. Молодой монарх, страстно мечтавший войти в историю как император-полководец, малодушно свалил все на Кутузова: «Я был еще очень молод и неопытен, и Кутузов должен был удержать меня от сражения». Спустя много лет Александр I пойдет еще дальше и скажет: «Забудем это несчастное Аустерлицкое сражение. Мы все, я первый, сделали там много ошибок».

А тогда – вскоре после Аустерлица – «великодушный» российский император сделал «хорошую мину при плохой игре» и наградил генерала от инфантерии Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова одним из высших орденов империи – орденом Св. Владимира I степени за искусную ретираду от Браунау до Ольмюца и понесенные при этом малые потери (по официальным данным, не более 6 тыс. человек), а одна из его дочерей (Дарья) получила фрейлинский вензель. Как известно, Багратион действительно за умелое руководство войсками на этой войне, был отмечен орденом Св. Георгия II класса, великий князь Константин Павлович, Милорадович, Витгенштейн и еще десять военачальников (из них пять генерал-адъютантов!) получили III класс этого ордена, а тридцать два штаб– и обер-офицера (из них половина служила в гвардии!) были награждены орденом Св. Георгия IV класса. Все гвардейские офицеры (без исключения!) за участие в Аустерлицкой битве оказались награжденными орденами, а нижним чинам гвардии раздали по рублю на человека. В общем, все понятно – армия воевала, отличившихся надо награждать и поощрять, а гвардию – особенно (Александр никогда не забывал, кто и как убил его батюшку!), не говоря уже о генерал-адъютантах.

…Кстати, бегство российского императора с поля Аустерлицкого сражения было отмечено вручением ему… высшей российской военной награды – ор. Св. Георгия, правда, его низшего класса – IV. Любопытно, но придворные льстецы из Георгиевской думы хотели вручить императору Св. Георгия аж I класса в обход всех правил. Его можно было получить лишь после 25 лет военной службы и участия в не менее чем одном сражении, за особые полководческие заслуги и после последовательного награждения этим орденом начиная с IV класса. У Александра хватила ума отказаться от столь высокого «Егория», иначе вся ответственность за поражение ложилась бы на его плечи! Свой отказ российский император обставил очень умно: мол, не заслужил высшую полководческую награду – «разделял с войсками опасность, но не командовал ими» (выделено мной. – Я. Н.)! Зато, милостиво найдя приличным принять (разрешив вручить ему!) ор. Св. Георгия IV класса (всего лишь как простому участнику битвы), а затем носил его всю оставшуюся жизнь…

Очевидно другое – по наблюдениям современников, после аустерлицкого фиаско характер российского императора «заиграл новыми красками» (раскрылся по-новому или все же проявил свою истинную суть?): «до того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, коварен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду». Такое тоже бывает, особенно после серьезнейших потрясений, а провал под Аустерлицем, безусловно, таковым для самонадеянного Александра I и был.

Сам Кутузов счел возможным прокомментировать поражение под Аустерлицем лишь в 1812 г., когда Великая армия Наполеона уже ретировалась из России, а ему попалось на глаза захваченное у французов знамя с горделивой надписью «За победу при Аустерлице»: «…я не виноват в Аустерлицком сражении». Возможно, оно и так?

А своей жене он уже после поражения под Аустерлицем написал: «Могу тебе сказать в утешение, что я себя не обвиняю ни в чем, хотя я к себе очень строг». Более того, когда в ходе Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. он вместе со стариком-фельдмаршалом А. А. Прозоровским наблюдал, как из 8 тыс. русских солдат, брошенных на штурм крепости Браилов, 5 тыс. уже погибли и главнокомандующий Прозоровский «рвал и метал» (даже плакал!), то Михаил Илларионович философски констатировал: «Не такие беды бывали со мной, я проиграл Аустерлицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал».

Так или иначе, но фиаско под Аустерлицем породило недоверие к Кутузову со стороны Александра I – прямого виновника сложившейся трагедии. Не решившийся навязать молодому и амбициозному царю свое мнение, Кутузов оказался заложником своей «царедворской» дипломатичности. Отныне с именем Кутузова у императора – так стремившегося войти в историю как император-полководец – всегда ассоциировалась одна из самых больших его военных неудач, а сам генерал от инфантерии попал в опалу и пребывал вдали от столицы.

…Кстати, оказавшись не у дел в ходе следующей войны с Бонапартом в 1806–1807 гг., Кутузов подметил непростительный с его точки зрения промах командовавшего русской армией под Эйлау генерала Л. Л. Беннигсена. После ничейного исхода побоища, он первым отошел с поля боя к Кёнигсбергу, тем самым дав Наполеону «юридическое» право объявить Эйлау своей победой или, как очень емко и ехидно выразился его министр иностранных дел Талейран: «Это сражение, которое мы немного выиграли!» На самом деле под Эйлау не все было так однозначно: Леонтий Леонтьевич на тот момент израсходовал все свои резервы, а у Бонапарта еще были в запасе его Старая гвардия (пешая и конная), свежий корпус Нея и на подходе корпус Бернадотта. При таком раскладе сил Беннигсен – «победитель» непобедимого Бонапарта (!) – предпочел не рисковать и «не гоняться за журавлем в небе», когда у него уже «была синица в руках»…

И в то же время именно после Аустерлица судьба уготовила Михаилу Илларионовичу Кутузову совершенно иную «ипостась» бытия: вскоре он станет Спасителем Отечества, а затем и Иконой (второй после Александра Васильевича Суворова) Русского Полководческого Искусства. Кто-то может с этим согласиться, а кто-то – нет: «о вкусах не спорят»…

Часть II

Судьба после Аустерлица: нелюбимый, но нужный

Глава 1

Турецкая война: задунайские маневры Кутузова

И все же после почти двухлетней «опалы» в виде генерал-губернаторства в Киеве (1806–1808) многолетний бесценный боевой опыт Кутузова пригодился его злопамятному императору снова. Русско-турецкие («екатерининские») войны 1768–1774 гг. и 1787–1791 гг. не разрешили острых противоречий между Оттоманской Портой и Российской империей, и в 1808 г. его направляют на очередную войну с турками, оказавшуюся тягуче-затяжной – 1806–1812 гг. После понесенных Россией тяжелых поражений под Аустерлицем и Фридляндом Турция рассчитывала отвоевать у нее все Северное Причерноморье. Тем более что Бонапарт пообещал султану Селиму III всевозможную помощь: французских инструкторов, советников и даже 25-тысячный корпус своего старого сподвижника Мармона.

И вот генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов снова «на фронте»: именно его большой опыт боевых действий с турками должен был помочь переломить ход затянувшейся войны. Здесь он в качестве командующего корпусом оказывается под началом у сменившего в армии внезапно скончавшегося победителя «маркиза» де Пугача генерала от кавалерии Ивана Ивановича Михельсона – хорошо знакомого ему 77-летнего главнокомандующего генерала-фельдмаршала A. А. Прозоровского – еще одного «орла славной Екатерининской эпохи» и конкурента в полководческой славе с самим «русским Марсом».

Кутузов и Прозоровский по-разному смотрели на ведение войны с Турцией. Первый считал необходимым энергичное наступление, не распыляя сил на осаду крепостей. Второй, наоборот, полагал, что победы можно достичь, только взяв все вражеские крепости. Но после преждевременного, неудачного штурма по приказу главнокомандующего крепости Браилов – «солдатушек – бравых ребятушек», как это водилось у русских военных, положили без меры и без толку – они ссорятся. Им не удалось согласовать время и направление главного удара со временем и характером «ложной атаки»: Кутузов предлагал сделать это не ночью, а на рассвете и поменять «атаки» местами – сразу же начать главную атаку, а ложную – вслед за ней, чтобы отвлечь основные силы турок от направления главного удара, но Прозоровский воспротивился и штурм провалился. Тогда под благовидным предлогом произошедшего фиаско Прозоровский удаляет «старого собрата по оружию» из армии. По крайней мере, так посчитал сам Кутузов. Его снова ждет «почетная ссылка»: назначение в Вильно генерал-губернатором (1809–1810).

…Между тем, готовясь к очередной, уже третьей по счету войне с Наполеоном, император Александр I постепенно забирал из противостоявшей туркам Молдавской армии дивизию за дивизией, перебрасывая их на «пожароопасное» западное направление. Ослабленной русской армии предстояло решить задачу: поскорее добиться выгодного мира, дабы во всеоружии встретить непобедимое «корсиканское чудовище» на необъятных просторах своего Отечества. «Гроза 1812 года» уже маячила на горизонте…

Но война с Турцией затягивается: сменивший умершего Прозоровского Багратион по ряду причин не справляется с поставленной задачей победоносно «закруглить войну» в кратчайшие сроки. Ввиду угрозы со стороны наполеоновской Франции именно Кутузов – досконально знавший как врага, так и театр военных действий – 7.03.1811 г. становится очередным главнокомандующим. Он сменил тяжело заболевшего 33-летнего генерала от инфантерии Н. М. Каменского 2-го – младшего сына знаменитого «екатерининского орла» Михаила Федотовича Каменского, обещавшего, но так и не успевшего стать крупным полководцем. А ведь он блестяще начинал под крылом Александра Васильевича Суворова – главного антагониста своего отца – в легендарных Итальянском и Швейцарском походах 1799 г. Тогда за отличие при штурме Чертова Моста довольный им Суворов дал полковнику Николаю Михайловичу прозвище «Чертов генерал» и представил к этому званию! И хотя потом ходили упорные слухи о его отравлении, но, судя по симптомам, у него могла быть «возвратная лихорадка», от которой страдала почти вся Молдавская армия, сведшая и его в могилу. Успевший повидаться с ним Михаил Илларионович писал своей супруге: «Вчерась первый раз был у Каменского… Обрадовался очень, и оба мы заплакали… Пока у него был – беспрестанно: «дядюшка» и руки целует… Только припадки его все худы… Доктора называют эпилептические обмороки, и это очень опасно…»

…Кстати сказать, царь очень рассчитывал на него – человека «новой формации», близкого ему по духу – в грядущей войне с Наполеоном, полагая, что именно Николай Михайлович сможет сказать новое слово в военном искусстве. Но судьба распорядилась иначе, и, возможно, даже к… лучшему! Горячий приверженец суворовской, сугубо наступательной манеры ведения войны, Каменский 2-й наверняка сразу же после начала войны ввязался бы в решительное сражением с Бонапартом, а тому, как известно, по словам генерала И. Ф. Паскевича – крепкого профессионала во всех отношениях, – очень трудно было противостоять в открытом поле. Последствия для русской армии были бы очень плачевны, и благополучный исход войны оказался бы под большим вопросом…

По спискам вверенная Кутузову армия насчитывала 44 632 человека, но на самом деле с личным составом все обстояло весьма плачевно. Отправляя в это «захолустье» Кутузова, так любившего вспоминать о победах Екатерининского века на южных рубежах Российской империи, Александр I давал ему повоевать в местах своей юности. Особенность дунайского театра войны состояла в том, что с наступлением октября – ноября театр военных действий превращался в голую степь. Турки прятались в крепости, где было заготовлено продовольствие, а русские войска оставались в степи, где не было жилья, продовольствия, обогрева, корма для лошадей и обозного скота, на котором по бездорожью через переправы на Дунае везли к армии продовольствие. Падеж тягловой скотины грозил армии голодной смертью. С осени начинала разливаться река, сметая переправы, в результате чего русские на противоположном берегу могли остаться отрезанными и во власти неприятеля. Ни один из предыдущих главнокомандующих не знал так хорошо местные условия и своего противника, как Кутузов.

В этих непростых природных и политических условиях именно «дряхлеющему и тяжеловесному старику» Михаилу Илларионовичу (с годами Кутузов очень сильно потучнел!) удалось навязать сменившему престарелого 80-летнего верховного визиря Юсуфа-пашу более энергичному Ахмет-паше (бею) – своему старому знакомцу по жаркому делу под Бабадагом в далеком 1791 г. – и его 70-тысячному воинству новые приемы борьбы, отличные от тех, что применялись в первые годы затянувшегося противоборства. Кутузов, много и успешно воевавший с турками еще в прошлом веке, тщательно изучивший султанскую армию еще в бытность свою послом России в Стамбуле, разумно посчитал, что победить Оттоманскую Порту путем овладения ее территорией или крепостями, как того добивался Прозоровский, нельзя. «Крепости берут не солдаты, а… терпение и время! Ни того, ни другого у нас сейчас нет! Будет действовать иначе! Следует разгромить главную вражескую армию», – сказал он на военном совете. Более того, весь старый опыт боев с турками убеждал его, что опасны только первые особенно стремительные атаки их многочисленной конницы. К тому же если отразить эти первые атаки турок, то они потеряют решительность.

Проверенных, боевых генералов «суворовской закалки» – Багратиона и Каменского-младшего – уже нет в армии, и на первые роли он выдвигает знакомых ему по войне с Наполеоном в 1805 г. опытных генерал-лейтенантов А. Ф. Ланжерона и П. К. Эссена 3-го, а также отменно зарекомендовавшего себя в Прусской кампании 1806–1807 гг. генерал-майора артиллерии Д. М. Резвого. И вот, имея всего лишь 15 тыс. солдат со 114 орудиями против 60 тыс. турок при 78 пушках, он разбивает Ахмет-пашу под Рущуком. В ходе яростных атак на русские пехотные каре отборная турецкая конница спагов понесла такие потери, что Ахмет-паше пришлось 10 верст беспрерывно отступать. Несмотря на огромное неравенство в силах (в кавалерии у турок было подавляющее превосходство), умелая расстановка войск (шесть пехотных каре в первой линии, три – во второй и позади – кавалерия), твердость пехотных каре, высокое огневое искусство артиллеристов (артиллерист по образованию, Михаил Илларионович знал толк в применении этого самого грозного оружия той поры!) и меткость егерей, чьи ружья стреляли всего лишь на 200 м, принесли Кутузову полную победу. Личная смелость старого полководца поражала всех. Более получаса он спокойно стоял под беспрерывным обстрелом вражеских батарей. Ядра падали вокруг него, словно спелые яблоки с деревьев, а он лишь посмеивался: «Это любезные «посылочки» моего старого друга Ахмет-паши! Я не могу уйти, пока он не пришлет мне их все до одной!»

Сражение под Рущуком оказалось первым крупным полевым сражением за пять лет войны! Потери турок составили не менее 4 тыс. человек. Тогда как урон победителей не превысил 500 человек. За Рущук царь наградил Михаила Илларионовича своим миниатюрным портретом, который полагалось носить посреди всех орденов. На этой громкой победе Кутузов не успокоился. Отдавая себе отчет, что успешно преследовать и воевать с турками вдоль Дуная на более чем тысячеверстном фронте бесперспективно, он предпочел столь любимое им сложное маневрирование-заманивание. «Пусть их переправляются, только бы перешло их поболее на наш берег», – повторил он выражение А. В. Суворова, сказанное им в 1787 г. на Кинбурнской косе.

…Кстати сказать, коллеги Михаила Илларионовича по его кровавому ремеслу (так называемые «мясники», т. е. военачальники, предпочитавшие добиваться побед, заваливая врага трупами своих солдат) зачастую обвиняли Кутузова в нерешительности и даже трусости. На самом деле предельно осторожный (недаром же Последний Демон Войны – так его порой величают историки-«наполеоноведы» – весьма уважительно окрестил его «старой лисицей севера»!) никогда не был увлекающимся полководцем. Он стремился математически точно взвесить все «плюсы» и «минусы» ситуации и своими последующими действиями старался дезориентировать врага, чтобы потом «взять его тепленьким» с минимальными потерями. Для Кутузова главным на войне был… «результат матча на табло стадиона», а не то, насколько эффектно он этого достиг…

Заманивший через Дунай 36–40-тысячную армию Ахмет-паши хитроумным перемещением в ловушку под Слободзеей – в окружении там погиб цвет отборного турецкого воинства, – Кутузов был пожалован графским достоинством (29.10.1811 г.) и вынудил турецкого султана Махмуда II запросить мира.

…Между прочим, рассказывали, что якобы на самом деле Михаил Илларионович Кутузов был в приятельских отношениях с турецким главнокомандующим Ахмет-пашой еще со времен своего посольства в Константинополе. Понимая, что мир нужен России в условиях надвигавшейся войны с ненасытным Бонапартом как воздух, ради этой цели он вроде бы пошел на «хитроумный маневр». Для турецкого воинства якобы был специально оставлен «золотой мост» (или «окно»), чтобы Ахмет-паша мог выскользнуть из окружения, ибо иначе, т. е. будучи окруженным (по турецким понятиям), он не имел права вести мирные переговоры. Впрочем, это всего лишь гипотеза, оставляющая за пытливым читателем право на свои собственные выводы…

Искусно играя на противоречиях между Турцией и Францией, готовившейся напасть на Россию и заинтересованной в затягивании этой войны, Кутузов добился невозможного. По сути, именно он выиграл войну, которую до него никто не мог закончить, причем за 27 дней до начала Отечественной войны 1812 г.

…Кстати, российский император недовольный тем, что переговоры о мире проходят у Кутузова очень медленно, как он считал, из-за его лени, решил заменить того своим ставленником – адмиралом П. В. Чичаговым. Новый главнокомандующий отправился в Молдавскую армию, имея при себе два рескрипта, по которым М. И. Кутузов должен был в любом случае оставить свой пост и явиться в Петербург. Согласно тексту первого рескрипта от 5 апреля Кутузову надлежало сдать армию Чичагову и приступить к деятельности в Госсовете. В тексте второго рескрипта от 9 апреля император поздравлял его с заключением мира и приглашал в столицу для «награждения за все знаменитые заслуги». Якобы супруга Михаила Илларионович Екатерина Ильинична сумела через кое-кого из ближайшего окружения Александра I узнать о «двуличии» императора и успела предупредить мужа о том, что его может ожидать в том или ином случае. Тем временем М. И. Кутузов успел-таки подписать мир с Блистательной Портой… за день до приезда адмирала-сменщика. Когда Чичагов вручил Кутузову второй (загодя помеченный или, как любил говорить Бонапарт – «на известный случай»!) рескрипт, то Михаил Илларионович, взглянув на дату (государь не мог еще узнать о заключении мира!), все понял: император готов был предпочесть Кутузову кого угодно и вовсе не ждет его… с обещанными «награждениями за знаменитые заслуги». На самом деле государь уже отбыл к армии на западную границу Российской империи…

Закончив войну с турками в мае 1812 г., т. е. незадолго до вторжения в Россию Наполеона, и добившись подписания столь необходимого России Бухарестского мира, Кутузов не только сорвал замысел Бонапарта по созданию широкой антирусской коалиции, но и высвободил 50-тысячную армию накануне войны с Наполеоном. Емко и лаконично высказался по этому поводу известный советский историк Е. В. Тарле: «Кутузов-дипломат нанес Наполеону в 1812 году тяжкий удар еще раньше, чем Кутузов-военачальник».

…Между прочим, по запискам современников, Наполеон, узнав о подписании Бухарестского мира с Россией только во время похода в Россию, находясь уже под Смоленском, смог успокоиться лишь после того, как истощил весь запас известных ему грязных ругательств. А наиболее дальновидные из окружения французского императора наглядно задумались о последствиях для всех них ловкого трюка «старой северной лисы», сумевшего-таки вывести из игры один из главных козырей в наполеоновской колоде карт накануне похода в «страну чудес и непуганых медведей»…

Глава 2

Накануне судьбоносного решения

Сам же «виновник» наполеоновского гнева был отозван из армии (ее он сдал адмиралу П. В. Чичагову), назначен членом Государственного совета, 29.07.1812 г. получил княжеский титул, но расположение памятливого после аустерлицкого конфуза императора он так себе и не вернул. Кутузов опять не у дел. Он снова в своих Горошках, куда и пришла к нему весть о вторжении Наполеона в Россию. Когда началась война 1812 г., Кутузову поручили заниматься организацией обороны Санкт-Петербурга. 15 июля 1812 г. дворянство Московской губернии избрало его начальником губернского ополчения. Не зная об этом, на другой день дворянство Санкт-Петербургской губернии также избрало его начальником губернского ополчения, на что он дал согласие. Помимо этого он также исполнял обязанности командующего войсками в Петербурге и Финляндии. Он формирует Нарвский корпус и проводит ряд мер мобилизационного характера. Так организуется тщательная разведка. Для немедленного оповещения о передвижениях французов на почтовых станциях находятся в постоянной готовности «резервные кареты». Приходит трагическое известие о гибели удалого гусарского генерала Якова Петровича Кульнева – воспитанника Кадетского корпуса, развитию и совершенствованию которого Михаил Илларионович в свое время отдал немало времени и сил…

…Между прочим, обстановка в Петербурге была весьма напряженной, и царь отдал распоряжение о подготовке к эвакуации «святынь» Александро-Невской лавры, Государственного совета, Синода, Сената, министерств, кадетских корпусов, банков, Монетного двора, архивов, Сестрорецкого завода, военных трофеев, статуи Суворова, памятников Петру I. Все это предназначалось к отправке в Казань. На глазах у многочисленной публики сокровища Эрмитажа упаковывалась в ящики и на баржах отправлялись в Петрозаводск…

5 августа Наполеон уже был под Смоленском, и Александр I по настоятельному совету близких к нему генерала от артиллерии А. А. Аракчеева (Председателя Департамента военных дел Госсовета) и популярнейшего в войсках артиллерийского генерал-майора А. П. Ермолова, писем царского друга детства графа П. А. Шувалова, чьим мнением государь особо дорожил, обращения председателя Государственного совета и Комитета министров, князя, генерал-фельдмаршала Н. И. Салтыкова – его бывшего воспитателя, под нажимом влиятельных представителей дворянства, от лица которых выступил суворовский племянник и князь Алексей Иванович Горчаков 1-й (или старший) и в связи с очень тяжелой ситуацией (до Москвы уже было «рукой подать!») соглашается рассмотреть список кандидатов на пост главнокомандующего, предложенный ему Чрезвычайным Комитетом.

После оставления Смоленска – «ключа к Москве» (!) – положение командовавшего объединенной русской армией М. Б. Барклая де Толли, который хоть и не дал Наполеону уничтожить русское воинство, но свой авторитет среди россиян утратил окончательно, покачнулось очень сильно. Недовольство им в русской армии и в обществе существовало уже давно, а теперь оно росло не по дням, а по часам. Среди офицерства и особенно амбициозного генералитета (немало российских военачальников в ту пору метили «в бонапарты»!) все громче звучали голоса, требующие немедленной смены командующего или, как пренебрежительно отзывался о нем К. Клаузевиц, «умственно убогого».

…Между прочим, «скифский план» войны с Бонапартом среди русского генералитета не пользовался популярностью. Немало видных, боевых генералов встало в глухую оппозицию к Барклаю де Толли. А государь не видел среди русских военачальников фигуры, достойной противостояния Наполеону, тем более в условиях, когда росло всеобщее недовольство затянувшимся отступлением русских армий в глубь страны, нежеланием вступить в решительное сражение с агрессором. В свое время император искал «героя» на стороне! Он обращался за помощью и к прославленному французскому генералу Моро (одному из главных соперников Бонапарта за славу первого полководца Европы той поры!), в то время проживавшему в изгнании в США, и к прекрасно зарекомендовавшему себя в войне на измор с наполеоновскими маршалами в Испании и Португалии сэру Артуру Уэллсли, более известному как герцог Веллингтон. Но «дело не выгорело», и пришлось российскому императору «скрести по сусекам» среди своих (по его же собственным словам!) «невежественных» (Багратион), «лживых» (Кутузов) и прочих генералов с русскими и нерусскими фамилиями и разновеликими «заслугами» перед царем и Отечеством…

В состав Чрезвычайного Комитета по выборам главнокомандующего вошли весьма влиятельные персоны политического «бомонда» Российской империи той поры: Председатель Государственного совета, князь, генерал-фельдмаршал Н. И. Салтыков, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии С. К. Вязьмитинов, председатель Департамента военных дел Государственного совета генерал от артиллерии граф А. А. Аракчеев, министр полиции, член Государственного совета генерал от инфантерии А. Д. Балашов, председатель Департамента экономики Государственного совета, действительный тайный советник граф В. П. Кочубей и председатель Департамента законов Государственного совета, действительный тайный советник князь П. В. Лопухин.

…Между прочим, кандидатуры здравствующих фельдмаршалов Н. И. Салтыкова и И. В. Гудовича по причине их преклонного возраста обсуждаться не стали…

Именно они (по одной из версий – долго и весьма непросто, а по другой – весьма быстро и бесконфликтно) обсуждали кандидатуры полных генералов (Багратиона, Тормасова, Беннигсена, Дохтурова и П. А. фон дер Палена-старшего).

Любимец армии (преимущественно солдат, младшего и среднего офицерства), генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион при всех его несомненных больших плюсах (гений авангардно-арьергардных боев!) был излишне горяч, как-никак – самоучка без серьезного профессионального образования (или «невежда», по определению государя-императора), не обладал большим боевым опытом по руководству крупной массой войск (такой, как Большая действующая армия – порядка 150 тыс. человек). Кроме того, Александр I его недолюбливал после того, как им из «далеко идущих интересов» «намеренно увлеклась» (по крайней мере, так полагают некоторые историки) амбициозная и энергичная, невероятно сексуально привлекательная, Като (Катиш), или великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819)! Ходили же слухи, что с помощью «шпаги» Петра Ивановича и его – суворовского выученика – огромной популярности в войсках эта «воструха» (так звал ее брат цесаревич Константин Павлович) могла рассчитывать взойти на зашатавшийся под братом трон как Екатерина III?! Наконец, государь никогда не видел в нем полководца-стратега и вряд ли утвердил бы его кандидатуру на такой ответственный пост и тем более в столь тяжелый момент. К тому же он уже весьма сомнительно показал себя в глазах царя в начальный период войны.

Александр Петрович Тормасов обладал не только богатым боевым опытом (порой, правда, неудачным – например, в ходе Польской кампании 1794 г.) и большим административным опытом в генерал-губернаторстве Киева и Риги, но трижды увольнялся от службы «за дерзкие отзывы и неповиновение тем, кому подчинен был». Столь независимого военачальника рекомендовать никто не решился.

Приятель Кутузова (правда, до поры до времени) Леонтий Леонтьевич Беннигсен, безусловно, был фигурой видной. Что бы о нем ни говорили, но по сути дела он был очень крепким профессионалом почти без слабых мест и с огромным боевым опытом. Самовольно приняв на себя функции главнокомандующего в 1806 г. после «своевременной самоотставки» «последнего меча Екатерины», престарелого фельдмаршала М. Ф. Каменского-старшего, он очень удачно сыграл «вничью» с Ланном под Пултуском и оказался утвержден Александром I в этой высокой должности. Более того, именно он снискал славу первого полководца, не проигравшего Наполеону Бонапарту в крупном сражении при Эйлау, либо даже «победителя» непобедимого. Но его роковой промах и фиаско при Фридлянде свели авторитет Леонтия Леонтьевича у царя до нуля.

Напоминать государю о 67-летнем Петре Алексеевиче (Петер-Людвиг)фон дер Палене – главном дворцовом «переворотчике» 11 марта 1801 г., закончившемся убийством его отца Павла I, не захотел никто. Для командования армиями этого было явно недостаточно. Тем более что последний раз на войне он был чуть ли не 20 лет назад – во время 2-й Русско-турецкой войны. И, наконец, менять «немца на немца (Барклая на Беннигсена, точно так же, как и на «ливонского визиря» Палена-старшего) – только зря время терять».

Генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров, безусловно, был хорош (даже в катастрофах – Аустерлиц и Фридлянд!), но ведь он никогда более чем корпусом не командовал! И по словам едкого на характеристики, но профессионала высшего класса генерала А. П. Ермолова, «не в тех войнах водил войска к победам».

Оставалась одна-единственная известная всем фигура… Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Все члены «ЧК» по здравом размышлении пришли к выводу, что, несмотря на весьма сложные отношения между государем и «Ларивонычем» (так просто его звали в военной среде), иной кандидатуры не подобрать. Более того, «дабы не создавать неудобств в исполнении обязанностей главнокомандующего», генерала Барклая де Толли рекомендовано было «в любом случае от звания военного министра уволить»…

Глава 3

Назначение на… Спасение Отечества!

Александр I согласился рассмотреть на пост главнокомандующего кандидатуру столь нелюбимого им Кутузова, но зато весьма популярного в Санкт-Петербурге. Как-никак выпускника Артиллерийско-инженерной школы, бывшего начальника Первого императорского шляхетско-кадетского корпуса, петербуржского экс-губернатора, а ныне возглавившего петербургское ополчение.

…Кстати сказать, императора Александра I понять можно и нужно! Он уже давно и глубоко размышлял над тем, почему и как был… убит его отец?! Мысли были одна мрачнее другой! Тогда были свои причины! Теперь все четче и четче вырисовывались другие, несомненно, более грозные и весомые. Русские армии уже оставили позади себя огромную территорию! Враг уже на пороге Москвы! Негодование ходом войны, охватившее сначала генералитет…, затем армию…, а потом и весь православный люд, из глухого грозило вот-вот перерасти в нечто непоправимое: «Когда б нас разбили – одно дело. А то даром отдаем Россию!» Так действительно можно было превратиться в императора… камчадалов! Российский император как-то заявил, что не подпишет мира с врагом, даже если ему придется отступить до… Камчатки! И вот теперь бравада грозила явью…

Российский император назначает Кутузова единым Главнокомандующим. «Публика желала этого назначения, я умываю руки», – философски констатировал император. Не исключено, что когда на повестке дня «обозначился» вопрос «Быть или не быть России?!» (в том числе «подвисла» и его собственная судьба!), государь, который умел очень здорово просчитывать варианты, когда дело касалось его самого, принял «соломоново решение»: доверился выбору, в который верила Россия.

В то же время отечественный исследователь истории Наполеоновских войн В. М. Безотосный полагает, что царь «…не только дал согласие на это назначение, вынужденный идти на поводу у общественного мнения, выраженного дворянством (как бытует в литературе), но и заранее (с середины июля) искусно подготавливал его кандидатуру для занятия такой важной должности. Этот выбор был предопределен предшествующими шагами царя: 15 июля – рескрипт Кутузову об организации корпуса для обороны Петербурга, помимо этого, 16 и 17 июля – решения дворянских собраний об избрании Кутузова начальником Московского и Петербургского ополчений, 29 июля – указ императора о возведении его в княжеское достоинство с титулом светлости, 31 июля – рескрипт о подчинении ему всех военных сил в Петербурге, Кронштадте и в Финляндии, 2 августа – указ о его назначении членом Государственного совета. Вся эта череда назначений и почестей свидетельствует о том, что Александр I, как тонкий и умный политик, предвидел возможность высокого положения Кутузова в будущем, ибо другие кандидатуры на этот пост, по самым разным причинам, устраивали его еще меньше. Можно сказать, что скамейка запасных у Александра I была слишком маленькой, ее, по существу, практически не существовало.

…Между прочим, Александр I в своих письмах к сестре Екатерина Павловне и Барклаю внятно объяснил причины такого своего поступка – «это было общее желание» и «…мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению». И в то же время уже после указа о назначении Кутузова российский император встретился в финском городе Або с бывшим французским маршалом Ж.-Б. Бернадоттом, ставшим в 1811 г. наследным принцем Швеции Карлом Юханом, отменно знавшим нюансы полководческой манеры Бонапарта. Он в свое время рекомендовал российскому императору «не давать большого генерального сражения, но маневрировать, отступать, затягивать войну надолго; таков должен быть способ действий против французов». Русский царь предложил ему пост… главнокомандующего русской армией! Но тот проявил столь присущую ему дальновидность и вежливо отклонил царское предложение. Ему, французу, отчасти родственнику Бонапарта через свояченицу его брата Жозефа Бонапарта Дезире Клари, являвшуюся женой Бернадотта, было явно «не с руки» после «немца» Барклая де Толли сражаться во главе русской армии против Наполеона! В то же время не следует забывать, что за эту «услугу» Бернадотт попросил передать во временное управление Швеции Финляндию, совсем недавно завоеванную у той Россией, на что уже Александр пойти не мог никак. Скажем сразу, что Бернадотт как никто другой «умел сидеть на заборе и ждать своего часа». И он дождется его, но никак не в суровую для России годину…

Правда, при этом фактически Кутузов мог распоряжаться только войсками 1-й и 2-й Западных армий, а император через его голову отправлял распоряжения П. Х. Витгенштейну, А. П. Тормасову и П. В. Чичагову – командующим другими (фланговыми) армиями и корпусами. По рекомендации членов «ЧК» государь отстраняет Михаила Богдановича Барклая де Толли и от должности военного министра. А вот быть или не быть ему во главе 1-й армии, Барклаю предстояло решить самому!

…Кстати сказать, ходили слухи, что назначение Кутузова пролоббировали высокопоставленные российские масоны. Михаил Илларионович, как известно, был членом сразу нескольких влиятельных масонских лож. С другой стороны, не исключается, что кандидатура Кутузова была очень «по душе» такому весьма влиятельному человеку в ближайшем окружении российского императора, как адмирал, член Российской академии и «по совместительству» главный идеолог русского патриотизма, А. С. Шишков, составлявший для императора все приказы, рескрипты и обращения к русским людям. Впрочем, тема масонства и патриотизма в вопросе назначения Кутузова на пост главнокомандующего в Отечественной войне 1812 г. весьма скользкая и, хотя о ней сегодня пишут весьма охотно, но пока что ставить точки над i в этом вопросе рановато. Тем более что именно Михаилу Илларионовичу удалось «выйти сухим» из войны с турками в 1806–1812 гг., где существенно подпортили свою полководческую репутацию такие его предшественники на посту главнокомандующего в той затяжной войне, как генерал от кавалерии И. И. Михельсон, фельдмаршал А. А. Прозоровский и генералы в расцвете сил и таланта Багратион с Н. М. Каменским 2-м! Кутузов смог военно-дипломатическим «маневром» понудить Оттоманскую Порту к столь нужному для России миру в преддверии нашествия Наполеона. Не учитывать этот фактор нельзя. Противостоять Бонапарту должен был человек премудрый и изворотливый» – в общем «старая лисица севера», премудрый пискарь, если хотите…

Мы не будем оценивать и сравнивать сугубо военные дарования Барклая и Кутузова. Занятие это неблаговидное и бесполезное: «о вкусах не спорят»! Скажем лишь, что мало расположенный к Кутузову К. Клаузевиц, очевидно, очень лаконично и доходчиво подметил причину назначения именно Кутузова: «…Он знал русских и умел с ними обращаться…» Позднее эту «аксиому» гениально сформулировал А. С. Пушкин: русское происхождение Михаила Илларионовича сделало его более подходящим человеком на роль главнокомандующего в час народных испытаний, когда все иностранцы казались подозрительными. Выражая общие чувства, великий поэт потом написал:

Когда народной веры глас

Воззвал к святой твоей седине:

«Иди, спасай!» Ты встал и спас.

20 августа Михаилу Илларионовичу было приказано приехать на государеву дачу на Каменном острове, где император и объявил ему о своем решении. Вероятно, из разговора с государем Кутузов понял «главное»: ставка сделана на затяжной характер войны и «сбережение армии».

Глава 4

«О! Это «старая северная лисица!», или «Едет Кутузов бить французов!»

«О! Это «старая северная лисица!» – многозначительно сказал Наполеон своему начальнику штаба Бертье, узнав о назначении Кутузова. Бонапарт знал что говорил: в 1805 г. он уже сполна познал полководческую манеру русского командующего. Безусловно, проиграв тогда Кутузову в стратегическом маневрировании и упустив его армию, он все же сумел разбить превосходившие французов союзные русско-австрийские войска, номинально (?!) находившиеся под началом все той же «старой северной лисицы!» «Постараюсь доказать великому полководцу, что он не ошибся», – скромно промолвил Кутузов, узнав о реплике Наполеона.

…Кстати, перед отъездом в армию один из молодых родственников Кутузова наивно спросил: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить самого Наполеона?» – «Разбить? Нет! А обмануть надеюсь!..» В другой версии эта идея Кутузова излагается несколько иначе. В последний вечер перед отъездом в армию Кутузов сидел у родственников, но был очень весел, и когда пошли провожать его в переднюю, последние слова, сказанные им смеючись, <…> были: «Я бы ничего так не желал, как обмануть Наполеона». Если это так, то вполне возможно, что уже тогда Кутузов определился в своих намерениях: обойтись без генеральных сражений – решив исход войны при помощи столь любимого им искусного маневрирования. Тем более что уже после оставления Москвы и грандиозного пожара в ней он опять-таки пообещал не победить Наполеона в сражении, а «проломать» ему голову…

В день отъезда старый полководец приехал на молебен в Казанский собор Санкт-Петербурга. Весь молебен он прослушал, стоя на коленях, заливаясь слезами. И все бывшие в соборе тоже рыдали… на коленях! Выходя, Кутузов обратился ко всем со словами: «Молитесь обо мне, меня посылают на великое дело».

…Между прочим, как тут не вспомнить «пророчества» знаменитого медика Массо, лечившего Кутузова после второго тяжелого ранения в голову в 1788 г.: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки». Так или иначе, но Провидение вывело его на историческую авансцену в тот самый момент, когда «верхи не могли, а низы не хотели»…

Народ, сопровождавший карету, величал его «спасителем России»: «Отец наш! Останови лютого ворога, низложи змия!» Государь выделил Михаилу Илларионовичу «подъемные деньги» на сумму 10 тыс. рублей, дорожную карету и коляску. «Спаситель России» покинул Санкт-Петербург, чтобы уже никогда в него не возвратиться. Направляясь в войска, он приказывает генералу Милорадовичу, ответственному за резервы, «относиться мне в Смоленск, куда я сейчас отправляюсь»…

Для Наполеона смена хоть и обрусевшего, но все же иностранца Барклая де Толли на Кутузова была сигналом, что русские решились наконец на генеральное сражение. Эта новость, которую он получил от пленного казака, доставила ему нескрываемое удовлетворение: «Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление!» – оживленно говорил он, радостно потирая руки, своей свите. «Кутузов даст генеральное сражение, чтобы успокоить дворянство, и через две недели император Александр окажется без столицы и без армии!» – говорил самодовольно французский император, так далеко зашедший в глубь России. «Мне нужна грандиозная победа, битва перед Москвой, – добавлял он, – взятие мною Москвы должно потрясти мир!» Казалось, его ставка на победу в генеральном сражении вот-вот оправдается…

…Между прочим, Бонапарт в генеральном сражении рассчитывал разгромить русских какой угодно ценой, чтобы не гоняться за ними, если им взбредет в голову оставить Москву без боя и уйти куда-нибудь – в сторону Владимира, Рязани или еще глубже в необъятные просторы Российской империи. Только разгром главных сил русских позволял бы ему диктовать Александру свои условия мира. Москва без уничтожения русской армии ему была не нужна. Тем более что обстановка в его армии становилась все более и более тревожной: министр-интендант, граф Пьер Антуан Ноэль Брюно Дарю (1767–1829) все чаще и чаще докладывал, что даже во французских частях среди солдат идут разговоры, суть которых сводится к одному – «Зачем защищать границы Франции… под Москвой?!» А что такое непопулярная война, он, как политик, а не только как полководец, должен был понимать…

…А среди русских солдат уже радостно зашелестело:

Барклая де Толли

Не будет уж боле.

Приехал Кутузов

Бить французов!

Облегченно вздохнули младшие офицеры. Все ожидали, что французов остановят и не допустят к Москве, до которой было уже рукой подать.

…Между прочим, среди генералов русской армии не было единства по поводу кутузовского назначения. Немало видных боевых генералов (Раевский, Дохтуров, Милорадович) весьма скептически оценивали это назначение, а некоторые и вовсе откровенно недолюбливали его. Так, горячий и воинственный Багратион посчитал себя обойденным и высказался по поводу его назначения главнокомандующим крайне негативно. Петр Иванович еще в сентябре 1811 г. писал военному министру, что тот (Кутузов) «имеет особенный талант драться неудачно». Вскоре после назначения последнего главнокомандующим самолюбивый сын гор и вовсе расставил все точки над i в своем письме московскому генерал-губернатору Федору Васильевичу Ростопчину:

«…Хорош сей гусь, который назван и князем, и вождем!.. Я, с одной стороны, обижен и огорчен. …С другой стороны, я рад: с плеч долой ответственность; теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги. Я думаю, что и к миру он весьма близкий человек, для того его и послали сюда». Даже весьма благожелательно настроенный к Багратиону Ростопчин – человек неуравновешенный (недаром покойная императрица Екатерина II звала его «бешеным Федькой») – счел, что «Багратион… вышел из всех мер приличия». Очень похожее мнение высказывали о Кутузове и Дохтуров, которому интриги Кутузова «внушали отвращение», и Милорадович, считавший нового главнокомандующего «низким царедворцем». А весьма желчный Раевский написал жене: «Переменив Барклая, который был не великий полководец, мы и тут потеряли». В свое время уже покойный в ту пору А. А. Прозоровский находил в нем один недостаток «… паче в сопряжении с дворскими делами», не говоря уж о Беннигсене или Ермолове, который постарался оказаться «над схваткой», но при этом держать все под контролем. Желающих оттеснить Кутузова с поста главнокомандующего, если он вдруг проявит слабину, было немало. Или, как писал своему патрону лорду Кэткарту в Лондон сэр Роберт Вильсон: «Борьба за начальство есть неискоренимая причина раздора». Но, как аргументированно отмечает В. М. Безотосный, «единой и хорошо организованной антикутузовской «партии» в армии не было, так как каждый из недовольных им лиц имел свои резоны и преследовал собственные цели. Кроме того, большинство относилось к возможным коллегам по оппозиции не менее негативно, чем к верховному вождю русских армий. В общем, какая-либо база для возникновения сплоченной коалиции полностью отсутствовала». С прибытием Кутузова к войскам расклад сил в армейских верхах изменился кардинально. По свидетельству Ж. де Местра, новый главнокомандующий перед отъездом из Петербурга изъявлял желание определить на место начальника штаба маркиза Паулуччи и даже договорился с ним об этом. Но в последний момент все же предпочел выполнить решение Чрезвычайного комитета об употреблении Л. Л. Беннигсена («по собственному усмотрению») и отдал эту ключевую должность данному генералу, до того лишь состоявшему при Особе Его Величества без определенных обязанностей. Рескрипт о назначении Беннигсена был подписан 8 августа Александром I. Кутузов же встретил его по дороге в армию в Торжке и уговорил занять это место. Беннигсен следующим образом описал свою реакцию и возникшие сомнения: «Честолюбие и особое самолюбие, которое не может и не должно никогда покидать военного человека, внушало мне нежелание служить под начальством другого генерала после того, как я был уже главнокомандующим армиею, действовавшею против Наполеона…» Кутузов же сослался на «желание Государя». Скорее всего, эта идея принадлежала самому императору, он особенно не жаловал обоих военачальников, не доверял каждому из них, но, учитывая их личные качества, предпочитал держать вместе для взаимоконтроля. Нахождение под одной крышей этих двух маститых генералов, претендовавших на лавры полководцев и придерживавшихся совершенно противоположных методов ведения войны, очень скоро, как показали дальнейшие события, превратило их из приятелей с 40-летним стажем в непримиримых конкурентов и противников. Именно их взаимоотношения определили развертывание последующей борьбы в генеральской среде. Более того, при Беннигсене состоял английский эмиссар в России сэр Роберт Вильсон. Оба эти «ока государева» считались «злыми гениями» Михаила Илларионовича, контролировавшими его «телодвижения». Во всем этом сказалась столь характерная для российского императора «непрозрачность» характера: уклончивый «старый северный лис» оказался «под колпаком» у не доверявшего ему (да и вообще очень мало кому!) царя. В целом при оценке складывавшейся новой ситуации оказался прав не любивший и хорошо знавший в этом отношении Кутузова Багратион: «Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги»…

…Уже в пути к армии из пакета встречного курьера Кутузов узнал о падении Смоленска. Реакция его была философской: «Ключ от Москвы» взят…»

…Кстати сказать, не исключено, что сдача Смоленска во многом «развязала руки» Михаилу Илларионовичу! Дело в том, что еще до отъезда из Северной столицы Кутузов, будучи в гостях у своих родственников, «заверил» всех, что «если застанет наши войска еще в Смоленске, то не впустит Наполеона в пределы России», т. е. далее Смоленска! Позднее Кутузов снова повторил эту оставляющую ему пространство для маневра «аксиому», но в несколько иной тональности: «неприятель не иначе вступит в Москву как по его мертвому трупу», но при условии, что он «застанет наши войска еще в Смоленске». Вполне возможно, что Александр I знал об «этом условии», иначе он мог бы сместить Михаила Илларионовича после сдачи Москвы в одночасье? Правда, надо ли ему это было?! В общем, знал прозорливо-изворотливый «Ларивоныч», где и когда «подстелить соломки»…

Глава 5

«Разблюдовка»: где и когда давать генеральное сражение?!

21 августа Михаил Илларионович Кутузов прибыл к армии, в район села Царево Займище. Здесь Барклай сдал ему армию и доложил, что все рвутся в бой, который он под давлением общества и генералитета уже готовился дать под Царевом-Займищем: «Решился я взять сего дня позицию у Царева Займище на открытом месте, в коем хотя фланги ничем не прикрыты, но могут быть обеспечены легкими нашими войсками, а потом и редутами».

…Между прочим, несмотря на давние неприязненные отношения с Барклаем, Кутузов один из очень немногих, кто тогда пусть только мысленно (вслух опытный царедворец Кутузов не высказал ни порицания, ни одобрения!), но, скорее всего, оценил заслуги Барклая де Толли, сумевшего сохранить русскую армию перед лицом постоянно наседавшей численно превосходящей наполеоновской армии. Но сколько бы Кутузов ни соглашался, что стратегия, проводимая Барклаем, правильная, как бы он ни относился к самой идее генерального сражения, не давать его он уже не мог. И Барклай, и Кутузов прекрасно понимали, что битва нужна, прежде всего, Наполеону, поскольку каждый новый шаг на восток «Скифии» отдалял его войска от тылов в Польше и Германии и приближал к гибели в русских бескрайних полях и дремучих лесах. Но и дальше отступать уже было нельзя: «ключ» от Москвы – Смоленск – уже был сдан и позади была Москва! «Как бы то ни было, – писал Кутузов российскому самодержцу, – Москву защищать должно». Древняя столица России, центр духовной культуры народа, Москва была дорога всем русским, каждому воину. Генеральное сражение с французами – излишнее стратегически – было неизбежно морально и политически: ведь на этом условии Кутузов и получил верховное командование. Он принял решение дать большое сражение не только для успокоения раздосадованной постоянным отступлением армии (от последнего солдата до генерала): тонким нюхом матерого вояки он уловил критическую точку настроений солдатни («пушечного мяса») – еще чуть-чуть, и она будет деморализована постоянными ретирадами (общее падение дисциплины было налицо, об этом откровенно писали многие, в том числе А. П. Ермолов!) – надо было обязательно «выпустить пар», дать «помахаться в открытом поле»! В то же время нельзя было не учитывать настроений разгневанного неудачами общества и, конечно же, мнения давно не любившего его царя. Безусловно, сказалось и то, что неприятель после Смоленска стал неотступно преследовать русских и по мере приближения к Москве он наседал все сильнее и сильнее. Гений арьергардных боев – князь Багратион – и тот вынужден был признать: «Неприятель наш неотвязчив: он идет по следам нашим». Историки не исключают, что Кутузов собирался в грядущей битве измотать Наполеона, давно ведущего изнурительную войну в тысячах километров от Франции, в пустынной, враждебной огромной стране в условиях недостатка продовольствия и в непривычном климате. Вполне возможно, что в сложившейся ситуации ему пришла на ум известная аксиома короля-полководца Фридриха II Великого, мнением которого он (в отличие от А. В. Суворова) отнюдь не пренебрегал: «Никогда не давайте сражения с единственной целью победить неприятеля, а давайте их лишь для проведения определенного плана, который без такой развязки не мог бы быть осуществлен». А почитаемый Кутузовым французский фельдмаршал Мориц Саксонский (де Сакс) лишь уточнял «диспозицию» к будущему генеральному сражению: «…можно воевать, не оставляя ничего на волю случая. И это высшая точка совершенствования полководческого искусства». Не желая рисковать и опасаясь потерять свой престиж из-за поражения в первом же сражении с лучшим полководцем Европы той поры, Кутузов изберет сугубо оборонительный вариант грядущей генеральной битвы. Барклай, как известно, видел в Цареве Займище последний рубеж и предполагал здесь победить или умереть. А вот Кутузов (как, впрочем, и Ермолов, и Багратион) с самого начала явно не рассчитывал победить Бонапарта в генеральном сражении и после него собирался по-своему продолжить начатую Барклаем игру в отступление. Но, будучи человеком крайне скрытным и не менее лукавым, он, естественно, «держал язык за зубами» о своих стратегических планах и оказался прав…

В Цареве Займище русские войска, где каждый шестой был новобранец, насчитывали 95 734 человека и 605 орудий. Разведка (в том числе в лице поручика М. Ф. Орлова, побывавшего в наполеоновском лагере для выяснения ситуации с попавшим в плен тяжелораненым генерал-майором П. А. Тучковым) доносила, что у Наполеона в строю 156–165 тыс. человек, причем в основном это были отборные силы: от русской границы до Москвы смогли с тяжелыми авангардными боями дойти лишь самые крепкие, выносливые и опытные. Учитывая такое численное превосходство и то, что выбранная Барклаем позиция у Царева Займища в целом не устроила Кутузова (в тылу текла речка с болотистыми берегами, исключающая маневрирование и переброску резервов; в случае неудачи русские могли быть утоплены в болоте), он устроил беглый смотр некоторых армейских частей. Восторженно встретивших его солдат он приветствовал предельно лаконично, доходчиво и… нарочито громогласно – по-отечески: «С такими орлами, да отступать!», одарил 150 рублями из пожалованных ему 10 тыс. царем – и отдал приказ о… поспешном отступлении! Отступлении – навстречу обещанному московским генерал-губернатором графом Ф. В. Ростопчиным (1763–1826) 80-тысячному московскому ополчению и резервам (особому «калужскому» корпусу в 31–38 тыс. человек – 55 бат., 26 эскадр. и 14 арт. рот), ведомым генералом М. А. Милорадовичем. Хотя какое-то время он еще раздумывал, как поступить – даже велел усиливать земляные укрепления на позиции, предложенной Барклаем, но затем передумал. Натиск авангарда Мюрата оказался столь энергичен, что усиленный арьергард генерала П. П. Коновницына оказался отброшен к Цареву Займищу и даже соприкоснулся с главными силами армии. Отчасти и поэтому – не желая ввязываться в «большую драку» в невыгодном для армии положении, Кутузов приказал отступать от Царева Займища. Он предпочел продолжить начатое Баркалем «скручивание гигантской пружины русской армии», но по-своему…

…Между прочим, Барклай считал, что Кутузов покинул позицию под Царевым Займищем по наущению своего окружения, говорившего, «что по разбитии неприятеля в Царевом Займище слава сего подвига не ему припишется, но избравшим позицию». В то же время по Петербургу ходили слухи, что якобы решение на продолжение отступления было принято Кутузовым по настоянию начальника штаба генерала от кавалерии Л. Л. Беннигсена, враждебно настроенного по отношению к Барклаю, уже не раз изгонявшему того из армии, и вот теперь мстившего за это. На самом деле «премудрый пескарь» Кутузов был очень непрост (столь же «непрозрачен», как и его государь) и судьбоносные решения принимал сугубо из своих личных умозаключений…

Позиция у деревни Ивашково тоже оказалась неприемлемой. Утром 29 августа армия отошла к Колоцкому монастырю, где предполагалось дать генеральное сражение. Но Кутузов, осмотрев позицию, опять не счел ее оптимальной: ее правый фланг очень сильно возвышался над местностью, но если бы он был захвачен, то приходилось бы отступать по очень тесной и густозаселенной долине. Да и времени для подготовки к оборонительному бою было слишком мало, и он, прикрывшись арьергардом все того же Петра Петровича Коновницына, отдал приказ отойти еще восточнее, в поисках позиции, где леса не мешали бы маневрировать пехоте и кавалерии. На самом деле причина лежит на поверхности: «…я немного отступил без боя, это для того, чтобы укрепиться как можно больше», – писал тогда Кутузов. Но именно в эти дни 18 (30) августа у Гжатска его постигло серьезное разочарование – «калужский» корпус Милорадовича насчитывал вдвое меньше, чем было продекларировано (38 500 пехоты, 3900 кавалерии и 168 орудий – целая армия!) – всего лишь 15 тыс. человек (14 587 пехоты и 1002 конницы). Их ради возмещения потерь раскассировали по полкам. А на подошедшее (по разным данным: то ли 7—10-тысячное, то ли 22-тысячное?) московское ополчение (под официальным названием «Московская военная сила») генерала И. И. Маркова (Моркова) и ополченцев из Смоленска генерала Н. П. Лебедева (по различным сведениям: то ли 3–5, то ли 10–12 тысяч?) надежд было еще меньше: большинство из них было вооружено… пиками и топорами и самостоятельно действовать они – не привыкшие к выстрелам и тактическим передвижениям – явно не могли. На большее Кутузов рассчитывать не мог: Александр I наложил свое царское вето на казаков князя Д. И. Лобанова-Ростовского и пехоту генерала А. А. Клейнмихеля, которые могли бы прикрыть Санкт-Петербург. А получившие от Михаила Илларионовича Тормасов (3-я армия) и Чичагов (Дунайская армия) приказ сильно воздействовать на фланги неприятеля с его выполнением не спешили. Первого уже «придержал» сам государь, а второй не ответил, поскольку ждал предписания от… Александра I. За день до Бородина Кутузов получил предписание императора, запрещающее перемещать армию Чичагова.

Глава 6

«И вот нашли большое поле…»: «плюсы» и «минусы»…

Только в 110 верстах (125 км) от Москвы, когда силы сторон почти сравнялись, близ села Бородино русская армия остановилась.

…Кстати сказать, Кутузов уже знал о наличии пристойной для русской армии позиции под Бородином и даже направил по войскам циркуляр на сосредоточение именно там, но при этом все еще раздумывал по поводу Колоцкой диспозиции. И все же он передумал, написав Ростопчину, что «позиция у монастыря хоть и хороша, но слишком велика для нашей армии и могла бы ослабить один (правый) фланг». В результате весь мир узнал о Бородинской, а не Колоцкой битве, поскольку Михаил Илларионович счел, что Бородино с его местоположением представит ему более выгод…

Именно здесь разыграется одно из крупнейших в русской истории сражений, сыгравшее столь важную роль в исходе войны. Если в России оно известно как Бородинское сражение и одно из знаковых событий в российской истории, то во Франции его называют bataille de Moskova («битва под Москвой», или «Москворецкая битва»).

…Между прочим, повторимся, что если для России Бородино – это судьбоносное сражение, в котором решалось: устоит ли армия или защищать великую державу будет некому, то для зарубежных исследователей оно осталось в тени, по крайней мере, по сравнению с другими судьбоносными битвами Наполеона – Риволи и Маренго, Аустерлицем и Йеной, Ваграмом и Лейпцигом и, конечно, Ватерлоо. Его считают очередной победой Наполеона, но не приведшей к решительным результатам. Как известно, нечто похожее с Наполеоном уже случалось и ранее, например при Прейсиш-Эйлау или под Ваграмом, где он тоже понес огромные потери, но войны все выигрывал. И тогда и потом мало кто за рубежом смог заметить, какой надлом произошел в наполеоновской армии, когда ее солдатам и офицерам стало понятно, что все их жертвы в bataille de Moskova… напрасны…

Современники и очевидцы тех событий расходились во мнениях о «плюсах» и «минусах» русских позиций при Бородино (как, впрочем, и о ходе и итогах этой битвы); спорят об этом до сих пор и историки. Главнокомандующий русской армией Михаил Илларионович Кутузов, «давший добро» именно на это место, не оставил после себя ни дневника, ни мемуаров. Более того, в переписке со своими корреспондентами в ходе войны 1812 г. он, исповедовавший аксиому «что знают двое – то знают все», был по-армейски сух и конкретен. И, наконец, с собеседниками лукавый и скрытный «старый северный лис» никогда не раскрывал «военных тайн». Вот таким «непрозрачным» человеком был Михаил Илларионович Кутузов – яркая фигура ушедшего XVIII в. – века «опасных связей» во всех смыслах. В связи с этим нам остается лишь «выстраивать мозаику» показаний и предположений о бородинских событиях («что», «где», «когда», «как» и «почему»?!), а ей, как известно, порой свойственно рассыпаться, поскольку со временем открываются все новые и новые обстоятельства. Более того, не следует забывать, что «о вкусах не спорят!» и единого мнения о Бородинском сражении и всех связанных с ним нюансах не будет никогда. «Ура-патриоты» будут гнуть свою линию, а «космополиты-западники» настаивать на своем.

…Кстати сказать, выбор «позиции» для генерального сражения во все времена был проблемой для полководца. Ведь следовало подобрать такое место, где был ряд изначальных выгод и преимуществ, прежде всего надежно защищенные фланги. Встав на позицию, надо было так ее подготовить (с помощью укреплений), чтобы затруднить противнику возможность наступать, и к тому же надлежало обязательно оставить возможность в нужный момент без затруднений перейти в свою собственную атаку. Кроме того, необходимо было предусмотреть удобные пути отхода с позиции, если противник будет одолевать и поражение будет «не за горами», если вовремя не покинуть поле боя. Так вот, по сути дела, все время отступления от своих западных границ русские армии постоянно искали максимально удобную позицию для решительного сражения и так дотопали до самой Москвы…

Скорее всего, при выборе позиции, несомненно, учитывалось, куда отступать в случае неудачи. Кто-то предлагал идти на Калугу, чтобы перенести туда театр военных действий и таким образом попытаться увести врага от Первопрестольной. Но Кутузов понимал, что Бонапарт, рассчитывая побыстрее закончить невыгодную для него затяжную войну, рвется к Москве, чтобы там победоносно «закруглить» кампанию. Так пусть идет на Москву, а там видно будет. Бородинскую позицию Кутузову предложил его бывший кадет и любимец, в ту пору 35-летний полковник-квартирмейстер К. Ф. Толь, а для Михаила Илларионовича просто… Карлуша. Она прочно закрывала обе дороги, ведущие на Москву, – Новую Смоленскую, имевшую важное стратегическое значение (после битвы лишь по ней было удобно отходить к Москве: возможность для беспрепятственного отхода с поля боя «ставилась во главу угла» при выборе позиции!), и Старую Смоленскую, проходившую параллельно в 4 км южнее. Простираясь на 6–8 км от Москвы-реки до Утицкого леса, эта позиция давала возможность к размещению русских войск с необходимой для их численности плотностью сил.

Помня об уроках Аустерлица, самым лучшим из возможных вариантов исхода генерального сражения с сильнейшей европейской армией во главе с лучшим полководцем того времени Кутузов, очевидно, считал ничейный. Поэтому, готовясь к нему, он выбрал позицию, удобную для сугубо оборонительного сражения. Принято считать, что русский полководец – «cтарая северная лисица» – умело воспользовался природными особенностями Бородинского поля. Местность здесь была сильно всхолмлена и пересечена большим количеством речек (Колоча, Война и Семеновка) и ручьев, образовавших глубокие овраги, мешавшие французской армии не только свободно маневрировать, но и разворачиваться из штурмовых колонн в линию перед решающей атакой. Тесно сбитые французские колонны станут прекрасной мишенью для русской артиллерии, выставленной на заранее оборудованных позициях. Правый фланг и отчасти центр русских хорошо прикрывались высоким и обрывистым (более 20 метров!) берегом реки Колочи.

Левый фланг подходил к мелкому, но сильно густому и заболоченному Утицкому лесу, что затрудняло его обход. Позиция русских возвышалась над местностью и была очень удобной для артиллерии. Наступающий противник оказывался у них как бы на ладони. В глубине позиции местность тоже была лесистой, что позволяло удачно расположить и замаскировать резервы. И хотя поле, открытое для наблюдения со стороны противника, не имело в центре и на левом фланге серьезных естественных препятствий, усиливающих оборону, все же Кутузов признал, что лучшего поля ему на подходе к Москве «в сих плоских местах» уже не найти.

Но отнюдь не все военачальники русской армии – Барклай де Толли, Беннигсен, Паскевич, Ермолов и др. – не зря евшие свой «горький солдатский хлеб», были согласны с этим утверждением. Категоричный Багратион прямо писал Ростопчину: «Все выбираем места и все хуже находим». Особо много беспокойств и даже недовольств вызывал левый фланг русской позиции. Кутузова это не смутило, и он бодро отрапортовал царю: «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством». Кое-что сделать успели, но лишь кое-что…

При этом, будучи человеком крайне осторожным – «лучше быть слишком осторожным, нежели оплошным и обманутым» – и многоопытным, Кутузов явно постарался подстраховаться на все случаи жизни. Несмотря на все возражения Барклая, он очень сильно укрепил свой и без того очень сильный правый фланг. От Бородина до Маслова встали 4 корпуса и казаки Платова, а в самом Маслове еще и выстроены флеши с тяжелой артиллерией. Масловские флеши с их мощной батареей так и не примут участия в сражении, но их наличие, по мнению Кутузова, не позволяло французам обойти правый фланг русских и перерезать им отход в случае неудачи на Можайск по Новой Смоленской дороге. Это могло бы стать катастрофой для русской армии! Не следует забывать, что в нескольких километрах севернее Маслова шел Гжатский торговый тракт, который через Марфин брод выходил в… тыл русских войск у Можайска. Наполеон умел мастерски перебрасывать свои войска через водные преграды с заходом в тыл врагу. А ведь такие маневры были известны Кутузову «на собственной шкуре», например по войне 1805 г., где ему пришлось умелым маневрированием «уносить ноги» вдоль Дуная из-под Вены после капитуляции Макка под Ульмом.

Это сейчас известно, что Бонапарт пошел по двум Смоленским дорогам (Старой и Новой), а в тот момент за ним оставалось право на неожиданный маневр, и историки не исключают, что Кутузов очень опасался, что мощный (24–25-тысячный!) корпус Богарнэ будет направлен именно по Гжатскому тракту. Именно масловские дальнобойные пушки, простреливавшие этот тракт, могли задержать французов и дать Кутузову свернуть позицию и отойти назад.

Не меньшие проблемы вызывал у Кутузова и край левого фланга «в лице» Шевардинского редута, который все же не был передовой позицией его войск, а скорее частью единого фронта по линии Шевардино – Маслово. Шевардино за счет своей высоты над остальными соседними возвышенностями играло ключевую роль над всей плоскостью Бородинского поля. Размещение здесь дальнобойной батареи позволяло русским простреливать Новую Смоленскую дорогу, и выходящие по ней на Бородинское поле французы для развертывания по выгодной для них линии Шевардино – Бородино вынуждены были бы либо брать Шевардино с ходу, что вело к большим потерям и из-за узости атакуемого пространства никак не походило на генеральное сражение, либо им приходилось бы сместиться севернее Новой Смоленской дороги и развертываться уже по линии Валуево – Беззубово – Логиново и тем самым обрекать себя на фронтальную атаку сильно укрепленных природой русских позиций через реку Колочу.

Развертываться же южнее, т. е. по линии между Новой Смоленской и Старой Смоленской дорогами, для Наполеона тоже было невыгодно. Во-первых, нужно было бы идти через широкий Утицкий лес. Во-вторых, не удалось бы использовать весьма эффективную французскую дальнобойную артиллерию. В-третьих, фронт атаки был бы максимально сужен. В-четвертых, выстраиваться для атаки пришлось бы либо слишком далеко от линии фронта, либо уже под огнем Шевардинского редута. К тому же с него возможен был хоть и на предельной дальности, но все же достаточно эффективный огонь по площадям, т. е. по вражеским колоннам, идущим по Новой Смоленской дороге.

Итак, этот редут во многом ограничивал возможности развертывания французов на Бородинском поле. В целом Кутузов очень рассчитывал вынудить Наполеона развертываться не южнее Новой Смоленской дороги (не по Старой Смоленской дороге), а севернее ее, т. е. по столь желанной для русских линии Валуево – Беззубово – Логиново. Поскольку русский полководец не исключал и возможности обходов с флангов, то уделил их укреплению столь много сил. Недаром в диспозиции на Бородинское сражение сверхосторожная «старая лисица севера» на всякий случай написал: «…На случай непредвиденного дела… несколько дорог открыто, которые сообщены будут гг. главнокомандующим (имеются в виду Барклай и Багратион. – Я. Н.) и по которым армии должны будут отступать. Сей последний пункт остается единственно для сведения гг. главнокомандующих».

Только время покажет, что в предварительной расстановке сил Кутузов, отдавая должное гению Бонапарта, все же в чем-то «перестраховался»! Но его можно и нужно понять: над ним висел «дамоклов меч» крайней нежелательности поражения под стенами Москвы! Теперь уже Наполеону предстояло найти адекватный ответ на то, как поломать планы хитроумной «старой северной лисицы» и навязать ему бой там, где русским менее всего выгодно?!

…Между прочим, позиция русских на Бородинском поле не позволяла французам быстро обойти фланги русских. Недаром же сам Кутузов докладывал царю: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине… одна из лучших, которую только на плоских местах найти можно». Глубокий заход в тыл тоже был невозможен: для него требовалась большая растяжка сил, что само по себе было рискованно, и внушительное численное превосходство, чего у Наполеона просто не было. Следовательно, оставался лишь таранный фронтальный удар…

Более четверти миллиона солдат предстояло сойтись на фронте протяженностью от 6 до 8 километров! Лобовое столкновение столь огромных людских масс на таком узком пространстве обещало быть ужасным. Тем более что под Бородином Наполеон привел лучшие свои части под началом лучших маршалов и генералов, а Кутузов приказал: «Стоять насмерть!» «Мы имеем дело с Наполеоном. А таких воинов, как он, нельзя остановить без ужасной потери», – говорил он среди свитских. Отличительной чертой Бородинского сражения станет невероятное упорство противников в достижении своих целей. Французы будут яростно, невзирая на потери, атаковать весь день, а русские столь же ожесточенно и бесстрашно обороняться. Как говорят в таких случаях, «найдет коса на камень»! Это будет отчаянная борьба на равных, обрекавшая обе стороны на огромные потери: но как потом писал прусский штабной офицер из 1-го кавкорпуса русской армии Карл фон Клаузевиц (1780–1831): «…При равной храбрости войск обеих сторон в бою на очень узком пространстве следовало ожидать только того, что произошло в действительности, а именно медленного опускания чаши весов к невыгоде русских».

Глава 7

Вечный спор о численности войск

Если месторасположение судьбоносной для России Бородинской битвы ни у кого не вызывает сомнений, то по вопросу о соотношении сил участников до сих пор нет (и, скорее всего, никогда не будет по причине тенденциозно-патриотического взгляда обеих сторон на саму битву и ее историческое значение!) единого мнения! Разброс мнений очень велик. В отечественной историографии долго было принято считать, что наполеоновская армия была заметно больше. И только сегодня наиболее трезвомыслящие историки склоняются к мысли, что нет смысла занижать численность русской армии и сильно повышать возможности врага. Они полагают, что численность регулярных сил противников к тому моменту могла стать примерно одинаковой: около 130 тыс. французов и около 120 тыс. русских.

…При этом вместе с нестроевыми солдатами или «некомбатантами» (камергерами, шталмейстерами, чиновниками, санитарами, инженерами-географами, маркитантами и т. п.) это могло выглядеть примерно так! Вполне возможно, что у Наполеона набиралось до 145 тыс. человек, в том числе 134–135 тыс. регулярных войск, но на поле боя, по мнению французских исследователей, могло присутствовать только 115 тыс. человек, остальные охраняли штаб-квартиру, тылы, были откомандированы либо находились все еще на марше. Кроме того, не следует забывать, что в походе на Москву кавалерию Мюрата постоянно преследовала убыль коней, а в бой посылались, естественно, только верховые бойцы, безлошадные превращались в пехотинцев и не использовались в сражении, оставаясь в полковом обозе. Тогда как у Кутузова могло быть 135–160 тыс. человек, в том числе от 103 до 115 тыс. регулярных войск (среди которых было 15–16 тыс. новобранцев-рекрутов), а также 6—11 тыс. казаков и 10–30 тыс. наспех обученных и плохо вооруженных смоленских и московских ополченцев, которые в основном использовались для принятия раненых и присмотра за ними. В то же время некоторые современные отечественные исследователи предполагают, что без ополчения, но с казаками у Кутузова могло насчитываться до 125 500 человек при 624 пушках. Эта цифра складывается из наличия у Барклая 84 400 человек с 438 пушками, а у Багратиона – ок. 41 100 человек при 186 орудиях. Впрочем, споры продолжаются, и «на свет» «всплывают» все новые и новые факты, «методики» подсчета и прочие «веские и весомые» аргументы…

Принято считать, что в профессиональной подготовке русская армия (ок. 82,5 тыс. пехоты, 20–27 тыс. кавалерии, ок. 10,5 тыс. артиллеристов) все же уступала французской (ок. 103 тыс. пехоты и 31–28 тыс. конницы), особенно в кавалерии. Тем более что чуть ли не одна треть русской кавалерии приходилась на иррегулярную конницу: казаков – профессиональных военных, но непригодных для атак в плотно сомкнутом строю на пехотные каре в открытом поле. Зато в артиллерии превосходство было у русских: от 624 до 640 пушек против 578–587, к тому же не менее трети пушек Наполеона были 4-фунтовками, которые считались малокалиберными. В результате общий вес суммарного залпа всей русской артиллерии был на четверть больше, чем могла обеспечить вся артиллерия Бонапарта. Но было у французов и некое преимущество: 80 самых тяжелых орудий Наполеона (12-фунтовые пушки и 8-фунтовые гаубицы) превосходили сильнейшие орудия русских по огневой мощности и дальности – до 2500–2800 м. И хотя это преимущество очень трудно реализовать в силу малой мобильности столь мощных орудий и малого процента попаданий на больших дистанциях, но именно высокое искусство Наполеона-артиллериста все же превратит его на поле боя в весомый фактор.

Не секрет, что изначально (т. е. по своей военной специальности) Наполеон Бонапарт был… выдающимся артиллеристом! Его познания в этой области неизмеримо превосходили знания многих его современников-артиллеристов: недаром Наполеон был одним из любимых учеников сколь знаменитого… дамского угодника, столь и прославленного артиллериста его оксоннского начальника барона Дютейля, чьим наставником был сам легендарный реформатор французской артиллерии Жан Батист Вакетт де Грибоваль (1715–1789). Именно Жан-Филипп Дютейль-старший (1722–1794) являлся автором очень популярной в ту пору монографии «Об использовании новой артиллерии в маневренной войне». Еще будучи начальником артиллерийского училища в Оксонне, где 15 месяцев обучался Наполеон, Дютейль одним из первых почувствовал великое будущее в ту пору всего лишь 19-летнего юноши. Его поддержка и отеческая опека очень помогли Бонапарту максимально глубоко изучить военное искусство в целом и артиллерийское дело в частности. Именно тогда юный Наполеон сочиняет свой первый небольшой военный трактат, естественно, посвященный столь любимой им баллистике, «О метании бомб». Старик давал читать своему любимцу необходимые ему книги и всегда находил время обсудить их. Очень скоро Бонапарт стал большим знатоком творческого наследия великих полководцев прошлого: от персидского царя Кира Великого до прусского короля Фридриха II Великого. При этом он позднее говорил, что из их ошибок и недостатков он извлек для себя не меньше, чем из их успехов.

…Между прочим, спустя годы пути-дороги ученика и учителя – Наполеона и Дютейля – еще раз пересеклись. Это случится при осаде Тулона в 1793 г., где Наполеон командовал артиллерией французской революционной армии, а его старого учителя в артиллерийском ремесле туда закинула нелегкая судьба гонимого революцией аристократа. На этот раз учитель оказался в подчинении у своего любимого ученика и весьма помог ему дельными практическими советами и своевременными поставками снарядов. Но часы Дютейля уже были сочтены. Революционные комиссары – бывший актер Жан-Мари Коло д’Эбруа (1749–1796) и будущий наполеоновский министр полиции Фуше – ретиво выполняя революционные разнарядки по уничтожению старорежимных военспецов, отправили на гильотину и замечательного дамского угодника – прославленного артиллериста Дютейля-старшего. Напрасно старик показывал им присланные ему Наполеоном письма с благодарностями за разумные советы, распоряжения и энергию при организации артиллерии под Тулоном! В списке приговоренных к казни напротив фамилии Дютейль уже был поставлен крестик, перечеркнувший его жизненный путь на 72-м году жизни! Если Коло д’Эрбуа вскоре сгинет в ссылке в жарко-влажной Гвиане, то судьба Фуше гораздо интереснее. Спустя годы всегда осторожный Фуше, не зная о дружбе старого королевского генерала и молоденького корсиканского офицерика, как-то проболтался могущественному императору Наполеону и об этом «подвиге» из своего «славного революционного прошлого». «Дютейль был добрым человеком и… – здесь Бонапарт сделал театрально-длинную паузу, – и моим любимым учителем!» – добавил он. В мгновенно наступившей тишине французский император бросил такой взгляд своих серо-стальных глаз на своего министра полиции, что тот мгновенно побелел как мел и покрылся мокрой испариной… Продолжения этой истории не последовало: Фуше, как блестящий профессионал своего дела, был нужен своему патрону, а дела тот всегда ставил выше всего остального…

Незадолго до начала Бородинского сражения генерал А. де Коленкур напомнил Наполеону историческую фразу столь почитаемого им Фридриха Великого. Как известно, после того как при Цорндорфе 36 эскадронов его лихих черных гусар Зейдлица, разбившись о штыки русской пехоты, превратились в ошметки окровавленного мяса (людского и конского), якобы Фридрих II в порыве отчаяния бросил своей ошарашенной от увиденного свите ставшую затем легендарной фразу: «Русского солдата мало убить – его надо еще и повалить!» Наполеон мрачно парировал: «Ну вот, завтра я и повалю их своей артиллерией!» Забегая вперед надо признать, что как это ни прискорбно, но он знал, что говорил! В процентном отношении наибольшие потери русские понесут в битве при Бородине не от вражеской пехоты или кавалерии, а именно от артиллерии, выпустившей невиданное доселе для однодневного полевого сражения количество снарядов – более 60 тысяч против 30 (или 20?) тысяч у русских. (Правда, некоторые исследователи, в частности Д. Г. Целорунго, по данным учета ранений на основе формулярных списков полагают, что все же причиной большей части потерь русской армии стал ружейный огонь неприятеля – 70–80 процентов.) Полководческий гений Бонапарта позволит ему создавать во всех пунктах, где он предпримет атаки, превосходство не только в людях, но и в пушках в 2–3 раза. У Кутузова же из-за гибели в начале сражения его начальника артиллерии генерала Кутайсова 306–324 орудий А. Х. Эйлера простояли в резерве без дела до конца сражения.

…Кстати сказать, столь могучий резерв предписывался принятыми незадолго до войны кутайсовскими «Общими правилами для артиллерии в полевом сражении», призванными обеспечить по мере надобности наращивание эффективного огня, когда подлинные намерения противника станут окончательно ясны. Кроме того, «эти правила» замечательно вписывались в кутузовскую аксиому «Полководец не может считаться побежденным до тех пор, пока у него есть резерв». Более того, именно на этом принципе сохранения максимальных резервов до конца битвы Кутузов и построил всю свою «концепцию» битвы с Бонапартом, в том числе и в вопросе об артрезерве. Как показала заключительная фаза битвы, «старая лисица севера» не прогадал…

…Один из реформаторов российской артиллерии и один из героев Бородина, генерал, граф Александр Иванович Кутайсов (1784–1812) был очень яркой фигурой в истории русской армии начала XIX в. Уже в 10 лет он был записан благодаря высокому положению своего отца в гвардию унтер-офицером. Отец Александра Ивановича Кутайсова – Иван Павлович – играл первостепенную роль при императоре Павле I! Взятый ко двору пленным турчонком по имени Кутай во время штурма Бендер, он был отправлен в Париж (Мекку «мирового соблазна» той поры) учиться парикмахерскому искусству. Став первоклассным куафером, Иван Павлович был личным брадобреем императора, т. е. человеком, который каждое утро водил острой бритвой по горлу крайне мнительного Павла I! Подозрительный ко всем российский император сделал его шталмейстером, графом, кавалером самого высокого русского ор. Св. Андрея Первозванного, владельцем богатейших поместий! Беспринципный, эгоистичный, склонный к интригам, наушничеству, корыстолюбивый и алчный Кутайсов-старший был нелюбим и ненавидим почти всей придворной камарильей, особо – императрицей Марией Федоровной! Но это не помешало ему устроить карьеру своего сына Алексашки – всеобщего любимца, невероятно красноречивого будущего корифея российской артиллерии. В 15 лет юный Кутайсов уже гвардии полковник! Как вскоре выяснилось, военная стезя – артиллерийское дело – оказалась истинным призванием Александра Ивановича, и порочная практика зачисления дворянских детей с рождения в элитные части и столь же порочная практика их чинопроизводства в данном случае оказались ни при чем! Так или иначе, но уже в начале 1806 г. Кутайсов – генерал-майор и на ответственных постах. Именно Эйлау стало визитной карточкой его понимания роли современной артиллерии: вверенные ему конные батареи решительно и энергично действовали на средних и коротких дистанциях. По окончании войны 1806–1807 гг. с Наполеоном он по собственной инициативе покинул ряды русской армии и в 1810 г. отправился в Европу (в том числе во Францию) повышать свое военное образование, в первую очередь в области столь близкой ему артиллерии! В Вене и Париже Александр Иванович Кутайсов усердно конспектировал лекции по артиллерийскому делу и математике, штудировал труды легендарных мыслителей-практиков XVIII в. Грибоваля и дю Тейля, посещая артиллерийские полигоны во Франции, и, между прочим, совершенствовался в восточных языках – его отец был турком. Как результат, по возвращении в 1811 г. в Россию именно ему поручили продолжить начатую генералом от артиллерии (1807) графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым (1769–1834), влиятельным государственным деятелем в военном ведомстве России той поры. Именно по его «Общим правилам для артиллерии в полевом сражении» она была реформирована и воевала с наполеоновскими войсками в 1812 г. Сам Кутайсов стал начальником артиллерии в 1-й Западной армии Барклая де Толли и принял участие во всех арьергардных боях, отличившись при Островно и Смоленском. Роковой для него стала Бородинская битва. В канун смерти он был необычайно весел, шутил, говорил без умолку. Его «завещанием» стал приказ по артиллерии 1-й армии, ставший своего рода «заповедью» для русских артиллеристов: «Подтвердите во всех ротах, чтобы они с позиции не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем господам офицерам, что, только отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор»… Надо отдать должное русским канонирам – под Бородином они бились не щадя живота своего, «выжимая» из своих пушек максимум возможного, вплоть до разрыва орудий от перегрева в клочья, в одночасье уходя вместе с ними в Солдатское Бессмертие…

Исполняющим обязанности погибшего Кутайсова станет первоклассный артиллерист генерал-майор В. Г. Костенецкий, за отличие в той битве награжденный ор. Св. Георгия III класса. Правда, полноценно заменить Кутайсова, единственного в армии всезнающего о распорядке русской артиллерии, в ходе такого напряженного и драматичного сражения, где артиллерия будет играть колоссальную роль, оказалось очень трудно, в частности, вовремя распоряжаться о переброске бездействующих орудий на атакованные участки русских позиций. Поэтому в ходе сражения французская артиллерия и выпустит в полтора-два раза больше снарядов, чем русская. Отсюда и потери русских окажутся больше, чем французские, хотя французы будут атакующей стороной (а значит, несущей большие потери!), а русские – обороняющейся, которая обычно теряла меньше.

Итак, у Наполеона было некое общее численное превосходство. Его пехота была несколько лучше по качеству. Регулярной наполеоновской кавалерии (особенно тяжелой – примерно 11 000 против примерно 5500 – у русских) тоже было больше, а при фронтальных атаках это должно было сказаться. И лишь в артиллерии он на первый взгляд несколько проигрывал, но как выяснится, все же выиграет!

Глава 8

Шевардинская «прелюдия»!

Обойдя арьергард Коновницына у Колоцкого монастыря и подойдя во второй половине дня 24 августа (5 сентября) к Бородинскому полю на возвышенности у деревни Валуево, Наполеон без детальной рекогносцировки одним лишь взором матерого полководца сразу все понял: не взяв Шевардино, он не сможет удобно развернуть все свои войска! Бонапарт не стал поворачивать влево, чтобы выйти на Бородинское поле севернее Новой Смоленской дороги, как на то рассчитывал Кутузов, а предпочел с ходу захватить помеху или, как он образно выразился, «порвать занавес»: выдававшийся вперед Шевардинский редут – недостроенное, замкнутое пятиугольное укрепление, состоявшее из рва глубиной около 2 метров и шириной 3–5 метров и насыпанного за ним вала до 2 метров высотой.

Если бы французам удалось взять его с ходу, весь левый фланг русских оказался бы открытым, так как за Шевардином укреплений не было. Тогда Наполеон быстрым броском опрокинул бы левый фланг русской армии и выиграл битву. Но и Кутузов знал об этом и приказал начать строительство флешей – стреловидных укреплений из земли и фашин на холмах позади Шевардина, южнее и западнее деревни (а не села, так как в ней не было тогда церкви) Семеновское (или Семеновка, в честь одноименного ручья, впадающего в реку Колочь) для прикрытия Новой Смоленской дороги на Москву.

Строительство трех Семеновских флешей только начиналось, а в пятом часу вечера пехота Морана и Компана (отборные дивизии из образцового I корпуса Даву – лучше по составу была только гвардия!) поэшелонно вместе с поляками Понятовского, кавалерией Нансути и Монбрена при поддержке 180–186 орудий уже атаковали с трех сторон недостроенный Шевардинский редут. Не менее 35 тыс. человек обрушилось с трех сторон на 11 636 русских солдат (ок. 8 тыс. пехоты – прославившаяся под Красным 27-я дивизия Д. Н. Неверовского, сводно-грендерская дивизия М. С. Воронцова и ок. 4 тыс. конницы) при 42 пушках во главе с суворовским племянником генерал-лейтенантом Андр. И. Горчаковым 2-м. Его солдатам нужно было держаться до тех пор, пока не будет закончено строительство Семеновских флешей и Курганной батареи – «люнета», открытого с тыла полевого укрепления.

Наполеоновская артиллерия непрерывно обстреливала Шевардинский редут. В конце концов троекратно превосходившим русских солдатам Компана при поддержке пехоты Морана удалось-таки ворваться на редут, однако вскоре их выбила оттуда подоспевшая 2-я кирасирская дивизия И. М. Дуки. Но жаркое дело на этом не закончилось. Лишь ближе к ночи обескровленный отряд Горчакова под прикрытием драгун из 4-го кавкорпуса Сиверса отошел к своим – на Семеновские высоты. Разбитый редут остался за одним из самых опытных и талантливых пехотных генералов Наполеона Жан-Домиником Компаном, среди солдат которого было немало испытанных ветеранов ставшего к тому моменту легендарным Итальянского похода Бонапарта. Дабы избежать продвижения французов на плечах отходящих сил, пришлось использовать для дезинформации противника звуковые сигналы к атаке во время отхода.

…Между прочим, генерал Андр. И. Горчаков причитавшийся ему за Шевардинский бой ор. Св. Георгия III получил лишь после окончания Отечественной войны 1812 г. Дело в том, что Кутузову так и не пришла реляция о бое с превосходящими силами неприятеля почти целый день! Начальник Горчакова князь Багратион не успел ее написать: на следующий день все ожидали атаки от Наполеона, через день Петр Иванович был смертельно ранен в Бородинской битве. В наградной формулировке на Горчакова 2-го речь шла о… Бородинском сражении, в котором Андрей Иванович отличился снова, но получил тяжелое ранение и выбыл из строя. Награда нашла героя уже по «другой статье». Так порой бывает в военном лихолетье…

Французы полагали, что они лишились 4–5 тыс. человек; современные уточненные данные сокращают их до 2700 бойцов. Генерал Коленкур мрачно докладывал Бонапарту: «Русских солдат, оказывается, мало убить, их нужно еще и повалить!» Не зря Кутузов не уставал повторять, что «…русский солдат является сокровищем и его нужно беречь!» Делая наутро смотр одному из наиболее пострадавших в Шевардинском бою 61-му пехотному полку, Бонапарт удивленно спросил его командира полковника Буржа, куда тот девал один из своих пяти батальонов. Ответ был по-военному краток, но мрачен: «Сир, он в редуте…» В самом деле, Бурж лишился убитыми и ранеными 13 офицеров и 272 солдат, а в 111-м пьемонтском линейном полку полковника Жюйо тогда и вовсе «убыло» по разным причинам 19 офицеров и 793 солдата!

Полная картина русских потерь до сих пор непонятна: известны только частичные данные – ок. 3 тыс. человек. Так, Д. П. Неверовский, получивший перед боем пополнение в 4 тыс. рекрутов и доведший состав своей дивизии до 6 тыс., вышел из него лишь с 3 тыс. человек. В то же время, по мнению Барклая де Толли, русские потеряли не менее 6–7 тысяч. При этом русских пленных почти не было. На недоуменный вопрос Наполеона: «А где же пленные?!» – он получил исчерпывающий ответ: «Сир, русские привыкли драться с турками, которые обычно кончают своих пленных, отрезая им головы, и они предпочитают покончить с собой, нежели сдаться в плен!» Услышав такое, французский император впал в долгое раздумье о… «загадочности русской души»! («Умом Россию – не понять! Аршином общим – не измерить!.. В Россию можно только… верить!») Бо́льшие потери обороняющейся стороны следует объяснять возможностью французской артиллерии из-за своего охватывающего расположения вести перекрестный и фланкирующий огонь, засыпая русских ядрами, гранатами и картечью. Так в преддверии Бородина Наполеон снова показал свое непревзойденное мастерство в организации артобстрела.

И хотя пролог Бородинского сражения – бой за Шевардино – закончился не в пользу русских, но их отчаянное сопротивление позволило Кутузову выиграть время для продолжения возведения Семеновских флешей (впрочем, их так и не достроят!) и уточнить возможное направление главного удара врага. Выяснилось, что Масловские флеши вряд ли понадобятся! Резко возросло значение Старой Смоленской дороги, по которой не исключалась попытка охватывающего обходного маневра! Весь центр сражения смещался к югу (а не к северу, что было бы предпочтительнее для русского полководца), а главный удар враг явно готовился обрушить на Семеновские флеши! Решившись на нестандартный и весьма рискованный ход: на виду у главных сил неприятеля взять его фланговый редут с ходу и добившись этого, Бонапарт показал, что как полководец он – в порядке и оптимальные решения принимает мгновенно! У него в руках оказалась исходная позиция с господствующей высотой. Теперь ему уже не надо было «заморачиваться» фронтальной атакой по линии Валуево – Беззубово – Логиново на укрепленные позиции русских, опиравшихся на сильную естественную преграду в виде реки Колоча, имевшей русло с обрывистыми и труднодоступными берегами. Не пожелав «играть по правилам», навязываемым плотно севшим в оборону противником, он рискнул – выиграл и в результате мог выгоднее развернуть все свои войска, разобраться с позицией русских (увидеть ее слабые места!) и правильно оценить их реальные возможности и подлинные намерения.

Рассказывали, что весь ход Шевардинского боя Кутузов, одетый в простой сюртук и фуражку с казачьей нагайкой через плечо (очевидцы недоумевали, зачем она ему нужна, так как из-за тучности Михаил Илларионович на той войне в основном передвигался в коляске либо карете), молча наблюдал, сидя на складной деревянной скамейке, которую за ним возил конвойный казак. Спокойно оценив его результат – оборонять абсолютно разбитый редут было бесполезно и к тому же стало окончательно понятно, куда теперь направит главный удар Наполеон, он покинул свой наблюдательный пост, уточнять план грядущего генерального сражения.

По всему получалось, что на стадии развертывания военный гений Наполеона позволил ему «переиграть» «старую северную лисицу» и в определенной мере «выровнять» исходные позиции. Дальше судьба сражения должна была решаться в противостоянии на поле боя, где все зависело не только от соотношения сил и занятых позиций, но от искусства максимально эффективно их использовать.

Накануне битвы Наполеону из Испании пришли тревожные новости: герцог Веллингтон (он же сэр Артур Уэллсли) сумел разбить самого старого друга Бонапарта маршала Мармона при Арапилах (Лос-Арапилес) или, как говорят в Англии, – под Саламанкой. Полтора месяца (46 дней) «летела на перекладных» эта «большая неприятность» до штаб-квартиры Бонапарта – так далеко он забрался в глубь необъятной «матушки России». Несмотря на все мастерство и хладнокровие сменившего тяжело раненного маршала генерала Клозеля, от мармоновской армии почти ничего не осталось. Наполеоновские позиции в Испании сильно пошатнулись. Теперь требовалась быстрая победа под Москвой. Приходилось больше орудовать грубым топором лесоруба, чем тонким скальпелем хирурга.

Глава 9

Планы сторон и расстановка сил

Считается, что, разрабатывая план генерального сражения, в ходе тщательнейшей рекогносцировки Наполеон колебался между двумя вариантами ведения боевых действий: глубоким обходом и лобовой фронтальной атакой.

Большой мастер глубоких обходных маневров вне поля боя Даву настойчиво советовал ему ночью обойти справа его собственным корпусом и корпусом Понятовского (всего около 46 тыс. солдат!) левый фланг русской армии по слабо защищенной Старой Смоленской дороге, быстро достичь города Можайска, где сходятся дороги на Москву, и не только отрезать русским путь к столице, но загнать русскую армию в угол, образованный реками Москвой и Колочей. Но Наполеон опасался, что Кутузов, узнав об этом стратегически очень опасном для него маневре, уклонится от столь желанного для Наполеона генерального сражения и снова уйдет, что будет крайне нежелательно.

…Между прочим, чутьем искушенного полководца Бонапарт уловил настроение «старой лисицы севера». Еще 23 августа Кутузов писал своему государю: «Но ежели он (неприятель), находя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюсь, что может быть (выделено мною. – Я. Н.) должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся, и как бы то ни было Москву защищать должно». Именно поэтому, не желая спугнуть «хитроумного лиса», Наполеон так и не пошел в обход по Старой Смоленской дороге. По этой же причине – боязни спугнуть Кутузова – Наполеон не стал накануне битвы атаковать село Бородино на правом фланге русских, где был их передовой егерский пост, отделенный от главных сил рекой Колочей. Своему артиллерийскому генералу д’Антуару он лаконично и доходчиво объяснил свое «промедление»: «Позиция у Бородино (имеется в виду именно село Бородино. –  Я. Н.) придает уверенность противнику и побуждает его дать сражение. Если я захвачу ее этим вечером, неприятель не устоит и ночью ретируется; я больше не знаю, где я смогу его нагнать; возьмем ее завтра на рассвете». Так, между прочим, и случилось…

Именно поэтому он раздраженно бросил своему маршалу: «Даву! У меня нет для столь дальнего обхода необходимого численного превосходства! К тому же при примерном численном равенстве противостоящих сторон уход с поля боя по плохо изведанной и сильно заросшей местности чуть ли не половины всех моих сил на неопределенное время – это крайне рискованно!» (Выделено мной. – Я. Н.) Не понаслышке зная возможности «старой северной лисицы» (с его искусным маневрированием вдоль берегов Дуная и мгновенными контрударами он познакомился в 1805 г.!), Бонапарт отказался от глубокого обхода, предпочитая лобовую атаку.

IV корпусу, в котором было много итальянцев, хорватов, испанцев, баварцев и «прочих немцев», Эжена де Богарнэ или, как его не совсем правильно порой называют Принца Евгения (Итальянская королевская гвардия в лице пехоты и драгун, 13-я, 14-я пех. див. Дельзона и Бруссье, конные егеря Орнано и баварские шеволежеры Прайзинга; ок. 24 400 человек – 17 387 пехотинцев, 4400 кавалеристов и 2700 артиллеристов с инженерами при 88 пушках д’Антуара), надлежало произвести демонстрационную атаку на хорошо укрепленный природой правый фланг русских.

Тем временем основные силы будут брошены на их более слабый левый фланг – Семеновские флеши, чего бы это ни стоило, но надо было прорвать там оборону, прижать русские войска к рекам Москве и Колоче и уничтожить. При этом главный удар французской армии должен был сопровождаться вспомогательными атаками в центр русской позиции, на Курганную высоту, а также наступлением V польского корпуса генерала Ю. Понятовского (16-я, 18-я пех. див. И. Красиньского, Князевича; конные егеря, гусары и уланы графа О.-Ф.-Б. Себастьяни; ок. 10 000 тыс. – 6636 пехотинцев, 1638 кавалеристов и 1794 артиллериста и сапера с 38 орудиями бригадного генерала барона Пельтье) по Старой Смоленской дороге на Утицкую высоту, где будет предпринята попытка создать угрозу тактического обхода (т. е. в пределах поля боя) в тыл русским.

С этой целью против левого фланга и центра русских (на фронте всего лишь в четыре версты!) Бонапарт (по разным данным) сосредоточил чуть ли не 2/3 всех своих сил: то ли 80, то ли 96, то ли даже 115 тыс. солдат и 467 пушек! (Если принимать на веру последнюю цифру, то на «все остальное» он оставил что-то ок. 20 тыс. человек?!) Здесь собрались лучшие армейские корпуса – I (или Эльбский обсервационный корпус) Даву (36–37 тыс.: 33 241 пехотинец, 1078 кавалеристов и 3161 артиллерист и инженер) и III Нея (ок. 12 тыс.: 8867 пехотинцев, 1814 кавалеристов, 1536 артиллеристов и саперов) – состоявшие в основном из французов (в силу ряда причин лучше всего усвоивших атакующую манеру ведения боя Наполеона) и полнее всего укомплектованные.

Солдаты Даву вообще были самыми боеспособными и управляемыми в Великой армии: 1-я, 2-я, 3-я, 4-я и 5-я пех. дивизии Морана, Фриана, Жерара (сменившего погибшего под Валутиной Горой Гюденна), Дессэ и Компана; конные егеря и уланы Жирардена (сменившего ушедшего на повышение во 2-й кавкорпус генерала Пажоля) с Бордесулем и 147 орудий дивизионного генерала Пернети. Но именно у Даву Бонапарт забрал солдат Фриана для усиления Нея, а Морана и Жерара – для Эжена де Богарнэ, а те, стремясь поберечь свои полки, в самое пекло первыми будут бросать эти части. Это приведет к самым большим потерям в… корпусе Даву: на перекличке в Москве у него окажется лишь 21 тыс. пехотинцев, в том числе безвозвратные офицерские потери составят 167 человек! Многие склонны объяснять «такую» немилость Наполеона к своему «железному маршалу» тем, что еще в самом начале войны тот не сумел отрезать и разгромить 2-ю Западную армию Багратиона и вообще в этой кампании слишком много «резонировал» на ошибки других маршалов, да и самого императора. В результате на Бородинском поле под рукой у Даву были лишь две дивизии из пяти: Компана и ослабленная Дессэ.

Войска Нея уступали людям Даву количественно, в укомплектованности и в них было больше иностранных контингентов: 10-я, 11-я, 25-я пехотные дивизии Ледрю, Разу, Маршана; конные егеря и гусары Мурье и Бёрмана, а также 75 орудий Фуше де Карея.

Интернациональной (пруссаки, саксонцы, вестфальцы, баварцы, поляки и французы) по своему составу кавалерии Мюрата – 1-й, 2-й, 3-й и 4-й корп. Нансути, Монбрёна, Груши и Латур-Мобура полагалось поддерживать атаки своей пехоты или решать самостоятельные задачи на поле сражения по мере их возникновения. В ней над легкими дивизиями Брюйера, Пажоля, Шастеля и Рожнецкого (гусары, шеволежеры, конные егеря, уланы) преобладала тяжелая кавалерия (кирасиры, карабинеры, драгуны) Сен-Жермена, Валанса, Ватье де Сент-Альфонса, Дефранса, Ла Уссэ и Лоржа), отличавшаяся большой ударной силой во фронтальном столкновении.

…Кстати, прекрасно понимая, что напором одной лишь живой силы, да еще и в условиях, когда у него нет большого общего численного превосходства, укрепленные позиции русских не взять, Наполеон, будучи по призванию и по образованию артиллеристом, собирался «повалить» их искусно организованным огнем своей артиллерии. Его артиллерийским генералам Сорбье и Фуше удалось так (на пределе эффективной досягаемости!) расположить батареи своей тяжелой дальнобойной артиллерии (102 орудия на участке в одну версту!) напротив села Семеновское и Багратионовых флешей (дистанция в 700—1000 саженей) и частично Курганной высоты (дистанция в 1200–1300 саженей), что русские понесут серьезные потери от перекрестного огня именно этих наполеоновских пушек. Максимально удаленные от русской артиллерии – более сильной в ближнем бою – они сами не подвергнутся серьезной угрозе со стороны врага. Примерно так же будут действовать и тяжелые батареи из 38 дальнобойных орудий корпуса Евгения Богарнэ, располагавшиеся на господствующей над русскими позициями высоте западнее Бородина и безнаказанно «поливавшие» редут Раевского на Курганной высоте с… предельной дистанции! Подобная концентрация тяжелой артиллерии на высотах, на очень большой, почти предельной дистанции от чужих позиций, судя по всему, была «ноу-хау» все предельно точно рассчитавшего математика и артиллериста по образованию Наполеона Бонапарта. За счет большей дальнобойности французы еще могли доставать русских, а те оказывались бессильны эффективно отвечать врагу: по сути дела шла «игра в одни ворота». Не менее весома оказалась и массированная бомбардировка русских французской артиллерией меньших калибров, сведенной в мобильные конные батареи. Своевременно меняя позиции, они окажут серьезнейшую поддержку атакующим массам своей пехоты и кавалерии. Подобные подходы к максимально эффективному использованию всех преимуществ артиллерии наглядно говорят о том, какое значение придавал ей Наполеон – артиллерист до мозга костей. «Великие сражения выигрываются артиллерией!» – многозначительно понижал он голос…

Только два боевых соединения император оставил в резерве – у деревни Шевардино.

Одно из них – VIII корпус не совсем адекватного (порой страдавшего признаками психического расстройства) генерала Жюно был самым слабым как по численности (8868 человек: 6911 пехоты, 936 кавалеристов, 1021 артиллерист и инженер с 30–34 пушками дивизионного генерала Алликса), так и по качеству, из всех корпусов (в основном он состоял из вестфальцев) (23-я, 24-я пех. дивизии Тарро и фон Окса; вестфальские гусары и шеволежеры фон Хаммерштайна). Интересно, что некоторые части именно этого корпуса были откомандированы с совершенно особыми заданиями и в боях и сражениях не участвовали. Так, например, 1946 солдат и 76 офицеров сопровождали… императорскую казну, а это целых четыре батальона или почти полностью укомплектованный полк! Жюно – друг Наполеона времен «туманной молодости» – сменил «разнервничавшегося» вестфальского короля Жерома Бонапарта 30 июля в Орше. По мнению многих, в том числе Бонапарта, Жюно опростоволосился под Валутиной Горой и тем не менее остался на своем посту и ничем себя не проявил в Бородинском сражении.

Неподалеку от деревни Фомкино встали обе гвардии. Своего рода «неприкосновенный запас» – самое элитное подразделение в Великой армии – Старая гвардия (1-й, 2-й и 3-й гренадерские полки, 1-й, 2-й егерские полки или 3-я гвард. пех. див. генерала Кюриаля – 6120 пехотинцев и 32 орудия). Она возглавлялась старым рубакой и солдафоном с бульдожьей челюстью рыжеволосым Лефевром. Под началом испытанного Мортье была Молодая гвардия, в которой числилось 7 тыс. пехотинцев и 28 орудий. На самом деле она имела под Бородином лишь неполную 2-ю гвардейскую пехотную дивизию генерала Роге (эту дивизию из 4 полков – гренадеры, егеря, вольтижеры и тиральеры – называли Средней гвардией). Из числившихся в ней 3622 человек не хватало 1178 егерей, целого полка (!), оставленных в Вильно и Витебске, т. е. в наличии было ок. 2444 человек. Тогда как ее 1-я гвард. пех. дивизия генерала Делаборда (по три полка вольтижеров и тиральеров бригадных генералов Бертезена и Ланюсса; всего – 3710 человек) к битве опоздала, задержавшись на марше из Смоленска, ожидая свои подтягивавшиеся батальоны из Витебска. Ее 1-я бригада генерала Бертезана догнала армию только через три дня после Бородинского сражения – уже за Можайском, а 2-я – генерала Ланюсса – еще позже. Приданным гвардии польским формированием на французской службе – Висленским легионом из 3 пехотных полков (четвертый застрял в Испании) численностью примерно в 2410 нижних чинов – командовал генерал Клапаред. В гвардейской кавалерии Бессьера (конные егеря и мамелюки Лефевра-Денуэтта, драгуны Сен-Сюльплиса, конные гренадеры Вальтера, польские и голландские шеволежеры Красиньского и Кольбера и элитные жандармы Дюронеля) из-за конского падежа обстановка была нерадостная – всего лишь 4600 всадников и 12 орудий. Распределенной по гвардейским частям 109-пушечной гвардейской артиллерией (пешей – генерала Друо, конной – генерала Дево де Сен-Мориса, в том числе 37 резервными орудиями) и 1200 канонирами руководил дивизионный генерал и полковник гвардии Жан-Бартелеми Сорбье – сослуживец Бонапарта по Валансу, участвовавший в войнах, начиная с… полулегендарной битвы при Вальми в 1792 г.!

По оценке на 2 сентября, на перекличке гвардейцев у Гжатска отозвалось 18 862 человека: 3300 артиллеристов, саперов и моряков (гвардейский экипаж), 4000 кавалеристов и 11 562 пехотинца. Эти, безусловно, лучшие солдаты Великой армии так и простоят без дела все сражение, и потом Бонапарта будут долго и нудно (до сих пор!) упрекать в том, что он так и не нашел им применения в тот кровавый день и тем самым якобы упустил возможность добить обескровленных русских.

…Кстати, много позже военные теоретики сильно критиковали Наполеона за то, как он спланировал, и особенно сильно ему досталось за то, как он провел Бородинскую битву. В частности, считалось, что следовало бы уделить больше внимания возможности тактического обхода русского левого фланга. Но как уже говорилось, в целом местная природа к этому все же не располагала, да и времени для столь тонких маневров у Бонапарта было маловато. К тому же со времен Ваграмской битвы Бонапарт ввиду качественного ухудшения состава его армии вынужден был прибегать к «тактике» «расточительных фронтальных атак» при помощи «больших батарей» и очень густых колонн пехоты, составленных из «больших батальонов». Гораздо больше нареканий вызвало руководство Наполеоном своими войсками в ходе сражения, но об этом чуть позже…

«Старая лисица севера» учел обе возможности наполеоновского плана нападения на русскую позицию: и обход, и фронтальную атаку.

На правом фланге и в центре – закрывавшем кратчайший путь на Москву по Новой Смоленской дороге – Кутузов разместил большую часть своих войск – по некоторым оценкам, чуть ли не 70 тыс. человек, в том числе 204 пушки, под общим началом Барклая де Толли (начштаба – А. П. Ермолов). Некоторые историки полагают, что такая диспропорция могла объясняться особой значимостью указанной дороги в случае отступления. В то же время кое-кто из исследователей склонен считать, что, ставя их так, Михаил Илларионович стремился заставить Наполеона атаковать в лоб на узком 3-километровом пространстве своего более слабого левого фланга, где местность затрудняла возможность быстрого флангового маневра. В то же время не следует исключать, что в случае серьезной угрозы для этого крыла своей армии он надеялся использовать армию Барклая как резерв и перебрасывать ее в нужном направлении. С этой целью Кутузов приказал построить мосты, переходы через ручьи и овраги для того, чтобы можно было осуществлять эти маневры. Однако сразу скажем, что в ходе сражения это получалось не всегда и с опозданием. К тому же, занимая удобную оборонительную позицию на высоком, обрывистом берегу реки Колочи, укрепленную двумя мощными батареями (в 24 и 48 орудий), правофланговые прим. 21,5-тысячного войска – II корпус Багговута (4-я пех. див. принца Евгения Вюртембергского и 17-я пех. див. Олсуфьева – всего ок. 11 500 человек) и IV корпус Остермана-Толстого (11-я пех. див. генерал-майора Н. Н. Бахметьева 1-го и 23-я пех. див. генерал-майора А. Н. Бахметьева 3-го – всего ок. 10 тыс. человек) наступать сами не могли, так как перед ними находилась сильно пересеченная местность, но, будучи плотно построенными, они окажутся под прицельным массированным огнем превосходно действовавшей в ходе всего сражения французской артиллерии. За правое крыло русской армии отвечал Милорадович.

Здесь же, правее всех – в Масловской роще – оказалась сосредоточена основная масса казаков Платова (14 полков вместе с элитным лейб-казачьим полком генерал-майора В. В. Орлова-Денисова – всего ок. 5600 человек с 12-пушечной конной батареей) и I кавкорпус генерал-лейтенанта Ф. П. Уварова (лейб-гвардейские драгуны, гусары с уланами и линейными гусарами с уланами – всего ок. 5000 человек с 24-пушечной конной батареей). Их предполагалось использовать только в случае внезапного маневра мобильным конным резервом.

…Кстати сказать, руководствуясь своим любимым собственным изречением «Полководец не может считаться побежденным до тех пор, пока у него есть резервы», Михаил Илларионович Кутузов уделял своим резервам повышенное внимание. «Резервы должны быть оберегаемы как можно долее!» – наставлял он свой генералитет перед боем. Справедливо полагая, что, не обладая даже простым численным превосходством в регулярных обстрелянных войсках, тягаться с Наполеоном в наступательной тактике на Бородинском поле ему не под силу, он предпочел «сесть в оборону» и, оставив в резерве большие силы, по мере надобности «подбрасывать их в самые горячие точки сражения», не давая врагу проломить русскую оборону, там, где она могла начать трещать! При этом Кутузов открыто признавал: «Мы имеем дело с Наполеоном. А таких воинов, как он, нельзя остановить без ужасной потери!» и отдал категорично-лаконичный приказ: «Стоять и умирать!» Тем более что подкрепления после битвы, где явственно ожидались ужасные потери, не подошли. Следовательно, при любом ее исходе (при благополучном результате для развития успеха тоже требовались подкрепления!) Кутузов готовился к… отступлению…

В ночь перед битвой Платов отрядил из своих сил 5 сотен из отборного Атаманского полка под началом С. Ф. Балабина вправо от занимаемой им позиции – для наблюдения «за неприятельским движением, дабы он не мог зайти за фланг нашей армии». Связь с ним должна была осуществлять казачья бригада М. Г. Власова. С оставшимися семью полками Матвей Иванович выдвинулся на указанную позицию, готовый «тревожить и поражать противника».

Господствующую над полем Курганную высоту, превращенную саперами в 18-пушечный люнет (незакрытый сзади 130-метровый люнет со рвом шириной 10 м и высотой 3 м и 2,5-метровым валом), заняли VI пехкорпус Дохтурова (7-я и 24-я пехдивизии – Капцевича и Лихачева – всего ок. 8500 человек) из 1-й армии Барклая и 7-й пехкорпус Раевского (12-я и 26-я пехдивизии – больного генерал-майора П. М. Колюбакина сменил генерал-адъютант, генерал-майор граф И. В. Васильчиков 1-й и И. Ф. Паскевича – всего ок. 14 тыс. человек) из 2-й армии Багратиона. Пехотинцы Паскевича встали в редуте. С фронта – на 100–120 метров вперед – его защищали 5–6 рядов «волчьих ям». Им предстояло стать преградой для вражеской конницы. Еще 100 пушек рассредоточились вокруг кургана. Сзади выстроился 3-тысячный IV кавалерийский корпус Сиверса. Позади них – между Татариновом и Старой Смоленской дорогой – в Псарево стоял главный артиллерийский резерв из 306–324 (!) орудий А. Х. Эйлера. В центре распоряжался Дохтуров.

Позади правого фланга и центра – справа налево – встали II (ок. 2500 человек) и III (ок. 2500 человек) кавкорпуса под общим началом генерал-адъютанта и генерал-майора, барона Ф. К. Корфа, сменившего заболевшего генерал-майора, графа П. П. фон дер Палена 3-го. Всего ок. 5 тыс. всадников.

Левый фланг – на пологой местности – с Семеновскими флешами (60–70-метровые насыпные треугольные брустверы со рвом), насчитывавшими (по разным данным) от 24–36 до 52 орудий, обороняла 2-я армия Багратиона (поэтому Семеновские флеши нередко называют «Багратионовы»), начштаба которой был граф де Сен-При, французский эмигрант на русской службе. Здесь были сосредоточены 20-тысячный VIII пехотный корпус генерал-лейтенанта М. М. Бороздина 1-го (2-я гренадерская дивизия принца Карла Мекленбургского и потрепанные в Шевардинском бою – сводно-гренадерская дивизия Воронцова вместе с 27-й пехдивизией Неверовского) и 144 пушки. Две последние расположились на флешах. В тылу встала 2-я кирасирская дивизия И. М. Дуки. До своего ранения на Бородинском поле «отвечать» за левый фланг «под присмотром» Багратиона будет Андр. И. Горчаков 2-й.

…Между прочим, в расположении Семеновских флешей были как плюсы, так и минусы! Земляные работы затруднялись множеством камней. Сделать правильные профили укреплениям не получалось. К тому же большая часть лопат и кирок оказалась в войсках Барклая! Если солдаты из дивизии М. С. Воронцова еще как-то справились со строительством средней флеши, то команды из дивизий принца Карла Мекленбургского и И. Ф. Паскевича явно «ударили лицом в грязь». Не хватало и фашин для укрепления скатов флешей: они получились отлогими. Итак, с одной стороны, их так и не успели достроить! С другой – они располагались на высоте и частично прикрывались с фронта лесом и кустарником. Но в то же время именно это обстоятельство мешало обстреливать приближавшегося врага. Правда, ему по этой же причине в свою очередь приходилось выстраиваться для решительного броска на флеши прямо под огнем ее защитников! Все это вкупе и предопределит решительность и стремительность действий обеих сторон как при атаке, так и при обороне флешей…

Долгое время исследователи полагали, что на самом левом краю поля, под Утицким курганом, Кутузов приготовил «маленький сюрприз»! Скрытно в кустарнике он поставил III корпус генерал-лейтенанта Н. А. Тучкова 1-го (в то время в русской армии служили четыре из пяти братьев Тучковых) (1-я гренад. див. Строганова и 3-я пех. див. Коновницына – всего ок. 7 тыс. человек) и 11 677 ратников Московского ополчения генерал-лейтенанта, графа И. И. Маркова (Моркова, или наоборот) – всего, по разным данным, от 15 до 20 тыс. человек. Они должны были не только прикрывать Старую Смоленскую дорогу, но и в нужный момент, после того как неприятель введет здесь в сражение свои последние резервы, нанести ему удар во фланг и в тыл! Замысел Кутузова не был воплощен.

Принято считать, что его испортил исполнявший обязанности начальника Главного штаба русской армии генерал Л. Л. Беннигсен, проявивший невиданное самоуправство. Без ведома Кутузова, под предлогом необходимости занять господствующую высоту (Утицкий курган), он рассекретил засаду. Он вывел на курган войска Тучкова и тем самым подставил их под фронтальный удар корпуса Понятовского.

…Кстати, в отечественной литературе, из-за давно сложившегося негативного отношения к фигуре ганноверско-брауншвейгского «кондотьера» Беннигсена, утверждалось, что Леонтий Леонтьевич не доложил Кутузову об изменении в расстановке русских войск. И долгое время в самовольном изменении кутузовской диспозиции обвиняли… генерала Н. А. Тучкова, благо спросить с него уже было нельзя – тяжело раненный в сражении, он вскоре после Бородина скончается. Более того, именно на Тучкове лежало подозрение, что «он-де не умел держаться». (И это говорили о человеке, чей правый фланг в ожесточенной битве при Прейсиш-Эйлау за все время боя не только не отступил ни на шаг, но регулярно контратаковал врага, тем самым снимая давление со своего левого фланга и тем самым отчасти выравнивая общую ситуацию!) Кутузов, не ведая, что его распоряжение было отменено Беннигсеном, усомнился в храбрости генерала. Русский главнокомандующий узнал всю горькую правду от очевидцев кровавых событий на Утицком кургане лишь за пару месяцев до своей смерти – в начале 1813 г. Но только спустя долгие годы (почти через век!) полностью открылась истинная картина случившегося…

Как результат рассекреченные войска Тучкова подверглись мощнейшему артобстрелу и понесли серьезные потери. Долго еще потом отечественные историки считали, что именно Беннигсен в преддверии Бородинской мясорубки лишил русскую армию одного из ее немногих козырей: тучковской засады! И это при том, что уже в ходе сражения выяснилось: корпус Тучкова, особенно после отзыва из него 3-й дивизии Коновницына на срочную защиту Семеновских флешей, был слишком слаб для серьезного удара во фланг наступавшей французской группировки, а для кавалерийских обходов французского правого фланга не хватило кавалерии – 3 тысячи иррегулярной конницы – казаков Карпова для этого было мало.

Дело в том, что еще левее, для предотвращения возможного глубокого обхода Понятовским Багратиона слева, за Большим Утицким лесом с его засеками, завалами, «боевыми полянами и просеками» из поваленных деревьев были поставлены 8 полков казаков ветерана русской армии генерал-майора А. А. Карпова.

Общеармейский резерв Кутузова состоял из элитного V пехотного корпуса (6 гвардейских полков, которыми командовал сменивший покинувшего в Дорогобуже армию и отправившегося в Санкт-Петербург по приказу Барклая де Толли цесаревича Константина Павловича генерал-лейтенант Н. И. Лавров и сводная гренадерская дивизия полковника князя Г. М. Кантакузина) и почти всей регулярной кавалерии (1-я кирасирская дивизия сменившего заболевшего генерал-майора Н. И. Депрерадовича генерал-майора Н. М. Бороздина 2-го – кавалергарды, конные гвардейцы и кирасиры). Всего – ок. 17 тыс. человек. В первую очередь именно гвардии придется «Стоять и умирать!», латая дыры и бреши в русской обороне. Впрочем, во всех войнах России с Наполеоном ей выпадала эта незавидная доля, но почетная участь: героически спасать честь и престиж русского оружия.

Барклай координировал действия правого фланга, Багратион – левого, а Беннигсену поручалось следить за событиями в центре русской позиции.

Глава 10

«Ошибки» Кутузова: взгляд со стороны и «изнутри»

Русские войска были развернуты в форме буквы «Г». При этом 1-я армия Барклая из-за рельефа избранной позиции оказалась повернутой к противнику не фронтом, а флангом. Это объяснялось тем, что, с одной стороны, Шевардинский редут был сдан, а с другой – стремившийся контролировать ведущие к Москве Старую и Новую Смоленские дороги Кутузов серьезно опасался возможности обходного движения противника справа и разместил на этом направлении значительную часть корпусов 1-й армии. В целом растянутый боевой порядок русской армии, предполагавший эшелонированную оборону, был весьма глубок (от 3 до 5 км), что обеспечивало его устойчивость и позволяло маневрировать резервами на поле боя.

Долгое время считалось, что такая кутузовская диспозиция позволяла энергично и упорно защищаться весьма ограниченными силами, при этом вовремя подтягивая резервы, для нанесения врагу максимальных потерь на направлении его главного удара и тем самым ослабить его ударный кулак. В общем, следовало «привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям». Затем, истощив противника, нанести ему контрудар. На случай неудачи имелись удобные дороги для дальнейшего отступления.

…Между прочим, уже после Бородинской битвы Кутузова много критиковали за то, как он расположил войска и особенно все свои резервы – по некоторым данным, чуть ли не 40 тыс. человек! Во-первых, считалось, что он слишком много сил поставил на своем правом фланге и это при том, что тот был весьма серьезно прикрыт самой природой – защищавшая его река обладала здесь очень крутыми берегами, а сама местность была преимущественно болотистой. Повторимся, что, скорее всего, в какой-то мере русский полководец все же оказался заложником своего первоначального плана вынудить навязать Наполеону фронтально атаковать укрепленные русские позиции с линии Валуево – Беззубово – Логиново. И даже теперь, когда выяснилось, что главный удар, вероятно, последует по левому крылу русских позиций, Кутузов, по-прежнему опасаясь возможного обхода своего правого фланга (вплоть до глубокого обходного маневра по Гжатскому тракту!), для его парирования продолжал держать здесь слишком большие силы, дожидаясь, пока французы не введут в бой на главном направлении свои основные силы. Во-вторых, уже было известно, что Наполеон подходит к Бородинскому полю по почтовым трактам со стороны левого крыла русской обороны и, скорее всего, отсюда же будет наносить главный удар. Поскольку здесь местность все же не исключала попытки неприятеля совершить глубокий обход русской позиции, то было бы мудрее поставить общий резерв из пехоты, кавалерии и артиллерии именно слева, чтобы быстрее вводить его в дело. В-третьих, к сожалению, 40-тысячные резервы, которые Кутузов надеялся использовать, когда замысел Наполеона станет для него более ясным, оказались выстроены не только слишком далеко (несколько верст) от левого крыла русской обороны, но и в пределах досягаемости дальнобойной тяжелой артиллерии противника и в силу ряда причин слишком плотно, а потому все четыре линии вплоть до резервов понесли большие потери. В-четвертых, Семеновские флеши, хотя и выглядели внешне весьма внушительно, на самом деле строились впопыхах и плохо укрывали своих защитников. И, наконец, в-пятых, в своей диспозиции Кутузов категорично указал, что «резервы должны быть оберегаемы сколь можно далее. Ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден». Как результат такого наказа сверху и командующие обеими армиями потребовали от подчиненных им военачальников без особой надобности не вводить в дело свои резервы. Впрочем, все эти претензии были высказаны задним числом, а, как известно, «после драки кулаками не машут»! Тем более такой, как Бородинская битва – одной из самых ожесточенных и в то же время неопределенных по результату («ничейных»?) во всей истории кровопролитных Наполеоновских войн. Выиграть ее у Бонапарта русская армия «по определению» не могла: недаром ее участник, опытный генерал Паскевич – крепкий профессионал без слабых мест – откровенно говорил, что «в открытом поле Наполеону противостоять трудно»…

И последнее, по поводу кутузовской диспозиции! Все знают, что Кутузова потом многие долго и упорно обвиняли в ошибочности преднамеренного сосредоточения большей части сил на лучше защищенном природой правом фланге. Там была сосредоточена почти вся 1-я Западная армия Барклая.

В то же время Михаил Богданович предлагал главнокомандующему несколько иную расстановку сил на Бородинском поле: «Князю Кутузову было предложено под вечер при наступлении темноты переместить армию так, чтобы правый фланг 1-й армии (Барклаевской. – Я. Н.) сместился влево до высоты Горки (Новая Смоленская дорога. – Я. Н.), а левый примыкал к деревне Семеновское. Тогда как вся 2-я армия (Багратионовская. – Я. Н.) сдвинулась бы на Старую Смоленскую дорогу. Сие движение не переменило бы боевого порядка, каждый генерал имел бы при себе собранные свои войска; резервы наши, не начиная дела, могли быть сбережены до последнего времени, не будучи рассеяны, и, может быть, решили бы сражение. Князь Багратион, не будучи атакован, сам бы с успехом ударил на правый фланг неприятеля. Для прикрытия же нашего правого фланга, защищаемого уже местоположением, достаточно было бы построенных укреплений, 8 или 10 батальонов пехоты, 1 кавалерийского корпуса и казачьих полков 1-й армии. Князь одобрил, по-видимому, сию мысль, но она не была приведена в действие». Так описал потом свою задумку о «предупреждении неприятеля» генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай де Толли.

По некоторым данным, и начальник Главного штаба Беннигсен, и Багратион, видя, «что левый его фланг подвергается величайшей опасности», а «войска, находившиеся на правом фланге или даже в центре, слишком удалены от левого фланга и не смогут подойти своевременно, чтобы поддержать его», тоже предлагали Кутузову несколько отодвинуть 2-ю Западную армию назад.

Более того, родственник Кутузова, командующий корпусом генерал от инфантерии, граф Александр Николаевич Остерман-Толстой, с мнением которого считалась такая самодостаточная фигура среди русского генералитета той поры, как генерал-майор А. П. Ермолов, наслушавшись доводов других генералов по поводу явного сосредоточения Наполеоном своих сил напротив левого фланга русских, тоже решился уточнить у «дядюшки», а не делаем ли мы ошибки, оставляя свои силы преимущественно справа. И тут «старая лисица севера» так взглянул своим единственным глазом (к этому времени раненый глаз Кутузова уже почти закрылся и видел он им очень плохо) на «племянничка», что тот тут же почувствовал себя юным безусым 14-летним прапорщиком: «Вот и Буонапартия, вероятно, полагает, не делаем ли мы тут ошибки?» Вполне возможно, что, переместив войска согласно предложениям Барклая, Беннигсена и Багратиона, Кутузов вынужден был бы отстаивать эту позицию до последнего солдата, потому что в случае прорыва фронта армия Багратиона не выбралась бы из леса, весьма частого и заболоченного, не потеряв своей артиллерии. «Старый лис севера» не пошел на это, и уже ночью Милорадович показал Остерману последний приказ Кутузова: «Если неприятель главными силами будет иметь движение на левый наш фланг, где армия князя Багратиона, и атакует, то 2-й и 4-й корпуса идут к левому флангу, составив резерв оной». И все же, кое-какие силы (гвардейская пехотная бригада и две роты гвардейской артиллерии) были сдвинуты влево – за позиции 2-й армии.

Думается, нет смысла обсуждать «что бы было, если бы…»! Дело в том, что Последний Демон Войны наверняка нашел бы, как адекватно ответить на «упреждающие» русские перестановки-перемещения. Например, он мог нанести таранно-рассекающий удар по центру русской позиции – по деревне Бородино, где он, как известно, успешно и начал сражение, и лишь затем перенес акцент на левый фланг. Генерал от инфантерии Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов принял то решение по диспозиции, которое нам всем известно со школьной скамьи и сделал главное: дал предельно простой и категорический приказ «Стоять и умирать!». Вот русская армия и «стояла и умирала»…

Кутузовский штаб размещался в деревне Татариново, а сам русский главнокомандующий во время сражения располагался на правом фланге – в Горках (там он и ночевал перед битвой), как покажет развитие событий, довольно далеко от эпицентра сражения. Его венценосный визави руководил боем с возвышенности перед Шевардинским редутом, что позволяло хорошо видеть почти все поле битвы, кроме двух самых отдаленных участков. Для того чтобы обозреть всю диспозицию, ему нужно было подниматься на один из соседних холмов. Что он и проделает дважды во время сражения. Если бы он перемещался между флангами по столь пересеченной местности, то адъютанты со срочными донесениями не видели бы его и не знали бы, где его искать. Бонапарт и так был всего лишь в полутора километрах от Курганной высоты с батареей Раевского, а до Багратионовых флешей и вовсе – километр. В общем, Наполеон был весьма близко от линии огня, что было в его привычках: как можно быстрее получать сведения с поля боя. Ближе к концу сражения, когда линия фронта отодвинется, французский император передвинется еще больше вперед.

Глава 11

Затишье перед бурей

Во французской армии накануне сражения была проведена перекличка всего наличного состава войск, тщательно распределены силы. По построенным через Колочу вечером мостам поздно ночью передовые части ударных соединений французской армии были тихо и быстро переброшены на русский берег, чтобы с рассветом стремительно атаковать Багратионовы флеши. В ночь перед сражением приказом по армии Наполеон призывал ее к решительной схватке: «Воины! Вот сражение, которого вы так ждали! Сражайтесь так, как вы это делали под Аустерлицем, Фридландом и Ваграмом, и победа в руках ваших: она так нужна нам. Она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество. Потомство с гордостью вспомнит о вас и скажет: и он был в великой битве под стенами Москвы!»

За день до сражения Кутузов осмотрел свои войска, отслужил с ними молебен под ликом особо почитаемой в народе иконы Смоленской Божией и т. п. Матери, спасенной от французов из Благовещенской церкви Смоленска генералом П. П. Коновницыным. Ее, чудом уцелевшую после попадания ядра в ящик, в котором она находилась, для религиозного воодушевления пронесли перед русскими войсками: «Заступница небесная, сохрани нас под кровом Твоим!» Сам Кутузов шел за ней с обнаженной головой и слезами на глазах. Прикладывались к ней все, начиная с Кутузова и до последнего солдата. Под громовое приветственное «Ураа-а-а!» Михаил Илларионович обратился к солдатам с напутствием на тяжелое испытание: «Братцы! Вам придется защищать землю родную, послужить верой и правдой до последней капли крови! Надеюсь на вас!»

…Между прочим, история русской национальной святыни – чудотворной Смоленской Одигитрии (по-греч. – Путеводительница) – происходит из глубины веков. До сих пор в ее истории многое неясно – много туманного! Так, кое-кто из исследователей считал, что она могла быть написана самим евангелистом Лукой. На Руси она появилась вместе с византийской царевной Анной, выданной императором Константином Порфирородным за черниговского князя Всеволода Ярославича в 1046 г. Его сын полулегендарный Владимир Мономах, получив во владение Смоленское княжество, установил ее в построенном им в 1101 г. Смоленском соборе. С тех самых пор она называлась Смоленской и почиталась как чудотворная. Дальнейшая история Одигитрии весьма любопытна и запутанна, но она лежит за пределами нашей «истории». Скажем лишь вкратце, что, спасенная от французов солдатами генерала Петра Петровича Коновницына, икона была всего лишь «списком» (новонаписанная икона) с Одигитрии, сделанным Постником Ростовцем во времена царя Федора Иоанновича по приказу Бориса Годунова. Причем писали ее тоже не с подлинника, а с еще одного «списка» 1456 г. А «подлинник» евангелиста Луки мог быть вывезен еще до Смоленского сражения 1812 г. в Ярославль. Впрочем, все это уже смахивает на триллер, тем более что это – совсем другая история…

Под Бородино пришла лишь треть начавшей войну Великой армии: часть погибла, часть осталась охранять тыловые дороги, часть осела в госпиталях или просто дезертировала. Остались лишь отборные солдаты наполеоновской армии, наиболее сильные, стойкие, закаленные в боях, уверенные в собственной непобедимости, в выдающихся качествах своих командиров и военном гении своего полководца. Они верили Наполеону. В резерве он держал свой главный козырь – элиту своей армии – гвардию. Хорошо обученная и организованная французская армия рвалась в бой, чтобы в генеральном сражении добить противника и добыть победу и мир.

Собранные чуть ли не со всей Европы, оторванные от своих домов, солдаты Великой армии Наполеона выполняли очередную задачу Бонапарта: покорить еще одну страну, сломить последнюю преграду на пути к европейскому господству французской империи. В наполеоновских биваках в тот вечер солдаты жгли костры, кто-то пил вино, кто-то пел песни, а кто-то просто молчал, вспоминая родных и близких. Завтра победой они окончат свой тяжелый поход на Москву и захватят богатую добычу.

Немало из них было призвано в патриотические армии революционной Франции еще безусыми юнцами, когда Отчизна задыхалась, окруженная враждебным альянсом европейских королей и принцев. Некоторые из них еще участвовали в разгроме врагов в эпохальных для революции битвах – пруссаков под Вальми и австрийцев под Жемапом, Ваттиньи и Флерюсом. В то же время кое-кто из них отведал в Италии и Швейцарии русского штыка гренадер неистового старика Souwaroff и остался жив. Кому-то повезло выстоять в каре против неистовых атак мамлюков в Египте. Почти за 20 лет непрекращающихся войн они «вкусили прелестей» Востока, победоносно исколесили всю Европу вдоль и поперек, истоптали не одну сотню грубых солдатских сапог, принеся Франции славу лучшей армии Европы. И вот теперь они оказались под стенами овеянной легендами Москвы, не ведая, что для многих из них это место станет… концом их земного пути!

В русских рядах царил подъем. В предстоявшей битве русские были призваны защищать свое Отечество, Москву! Почти каждый второй русский офицер сражался здесь рядом с братом, отцом, сыном: Тучковы, Неверовские, Голицыны, Воронцовы, Бахметьевы и многие другие представители громких дворянских фамилий Российской империи. Немногие из них вернутся с поля боя. Теперь, когда всем стало ясно, что сражение будет, офицеры просили у Кутузова разрешения идти в решающий бой в парадной форме и чистом белье. В русской армии тоже были солдаты, имевшие право считать себя непобедимыми. Это были ветераны-герои суворовских походов, уже дравшиеся с французами в 1799, 1805, 1806 и 1807 гг. Они решили умереть, но не пропустить Наполеона к Москве. И это не пустые слова: во многом именно невероятная стойкость и беззаветное мужество русских солдат приведут к благоприятному для Кутузова исходу сражения.

Лишь к утру шум в обоих лагерях стих. Смолк приглушенный говор, солдаты спали…

…Кстати, за день до битвы, обходя сырые бивуаки, Наполеон простудился. У него поднялась температура, его душил непрерывный сухой кашель и вдобавок обострилось расстройство мочевого пузыря (дизурия). Император почти не ходил по малой нужде. Его ноги сильно отекли. Поскольку в ходе сражения Наполеон продолжал испытывать серьезное недомогание, а на сильном непрерывном ветру ему было трудно держаться в седле, то он почти всю Бородинскую битву провел на одном месте, перемещаясь по местности в случае крайней необходимости. Почти 15 лет назад – на заре своей головокружительной карьеры, когда ветер удачи приносил ему одну за другой блестящие победы в Италии – он сам откровенно заявил: «Для войны необходимо здоровье, и его не заменить ничем!» Прошли годы, и он развил свою мысль: «После тридцати начинаешь терять способность вести войну». И вот теперь, когда Наполеону пошел пятый десяток лет, ему предстояло дать столь долгожданное для него генеральное сражение, ставшее самым кровавым в его жизни. Предчувствуя это, он как заведенный бормочет сам себе: «Что есть война? Варварское занятие. Вся суть которого состоит в том, чтобы оказаться сильнее в определенном месте» (выделено мной. – Я. Н.)…

Всю ночь перед боем Наполеон промаялся без сна, нетерпеливо ожидая утра, когда он громко крикнет своей армии «Пойдите и принесите мне победу!», а она с криком «Да здравствует император!» устремится в атаку… Каждые час-полтора Наполеон выходил посмотреть: не ушел ли Кутузов? Видны ли огни на русских бивуаках? Огни горели. Кутузов не снимался с места. Внезапно Бонапарт спросил у дежурного генерал-адъютанта Жана Раппа (1771–1821): «Верите ли вы в завтрашнюю победу?» – «Без сомнения, Ваше Величество, но победа будет кровавая, очень кровавая!»

…Кстати сказать, по одним данным, прямо перед самым рассветом Кутузов в одиночку съездил на передовую за деревню Горки, где с возвышенности еще раз оглядел построение войск неприятеля. Увидев, что перемен не произошло, он в сопровождении примчавшейся на взмыленных конях свиты, спокойно вернулся обратно. В то же время не все согласны с тем, что главнокомандующий был в ту пору способен ездить верхом. Рассказывали, что он уже давно почти не садился на лошадь из-за своей чрезмерной тучности. Более того, А. П. Ермолов уточняет: «Не всюду могли проходить большие дрожки, в которых его возили…» Кому верить?!

Уже светало, когда в императорский шатер явился ординарец от маршала Нея. Маршал хотел узнать, не пора ли начинать бой. В ответ он услышал: «Вперед! Открой для нас ворота Москвы!»

…Кстати, заметив солнце, восходящее над позициями русских, воодушевленный сладостным воспоминанием о своей самой блестящей победе Бонапарт воскликнул, обращаясь к своим свитским: «Вот оно, солнце Аустерлица!» Но это было другое солнце, совсем другое: как общая ситуация, так и диспозиция были совершенно иные! Как известно, даже своим любимцам Боги даруют отнюдь не все: если восходящее солнце Аустерлица было для Наполеона действительно «восходящим», то рассветное солнце Бородина, скорее, «заходящим», со всеми вытекавшими из этого последствиями…

Глава 12

Как начиналось Бородинское побоище?

Информация о Бородинском сражении всегда была, есть и будет несовершенной: слишком силен в ней идеологический фактор: принцип «Броня крепка и танки наши быстры!» актуален во все времена.

…Между прочим, любопытный факт! Еще не успели оба войска окончательно встать в ружье, еще не рассвело, как случайно выстрелила пушка. С русской стороны из тяжелого орудия с батареи впереди села Семеновское громыхнул выстрел! Кому-то из канониров в предрассветном мраке показалось, что приближается неприятель – вот он и выпустил ядро в сторону врага. Когда разобрались, что тревога напрасная, то снова все затихло. Правда, уже ненадолго…

Сражение под Бородином началось с захвата наполеоновскими солдатами деревни Бородино, так и оставшейся за ними до конца битвы. Вот как это случилось.

Наполеон «пошел открывать ворота Москвы» в 6 утра 26 августа (или 7 сентября по новому стилю) с атаки французов на правый фланг русской армии, где, пользуясь туманом, пехотинцы из дивизии генерала А. Ж. Дельзона (IV корпус Эжена де Богарнэ), хоть и дорогой ценой (106-й линейный полк понес очень большие потери), но вскоре заняли Бородино. Затем на плечах отступавших русских лейб-егерей полковника К. И. Бистрома 1-го они сунулись было за Колочу, но получили такой отпор, что откатились назад и закрепились в Бородине. На юго-западную окраину Бородина канониры д’Антуара выкатили свои пушки для флангового обстрела Курганной батареи Раевского. И сразу после этого центр сражения был перенесен на левый фланг русских. Больше до конца битвы французы здесь уже не активничали.

…Кстати, русским солдатам, первыми вступившим в бой с врагом на Колоче под Бородином у Смоленской дороги, где тогда был мост, теперь стоит по-армейски суровый памятник с лаконичной надписью: «В лейб-гвардии егерском полку солдат убито 693, офицеров – 27, матросов – 11». Один из лучших русских гвардейских полков полег при обороне Бородина без особой пользы. По некоторым данным, это могло быть причиной халатности егерей, причем столь экзотической, что в нее верится с огромным трудом! В бою за Бородино стороны понесли первые потери и в командном составе: у французов был убит прямым попаданием ядра бригадный генерал Луи-Огюст Плозонн, а русская потеря была рангом ниже – полковник Я. П. Гавердовский. Впрочем, список потерь среди высших офицеров у тех и других окажется громадным…

Это не прошло незамеченным для русских, и они вскоре начнут постепенную переброску своих правофланговых войск на угрожаемые участки, в частности на свой левый фланг. По мере втягивания все больших сил французов в сражение на левом крыле русской позиции, а затем и в центре угроза глубокого обхода правого крыла русских стремительно уменьшалась, и Кутузов мог смелее переводить свои силы с правого фланга. В то же время на деле не все сложилось так, как хотелось! Парадоксально, но 4 русских егерских полка полковника Потемкина, стоявшие на правом крыле самыми крайними – перед Масловкой вдоль Колочи, так и остались невостребованными?! Что это: русская расхлябанность или… в суматохе боя о них просто забыли?!

…Кстати, принято считать, по крайней мере, в отечественной литературе, что бросок Дельзона через Колочу на деревню Бородино был не чем иным, как отвлекающей атакой, своего рода «демонстрацией». Главной задачей которой было скрыть намерение Наполеона «повалить» левый русский фланг! Так ли это? Дело в том, что между атакой на Бородино и началом атак на Семеновские флеши прошло слишком мало времени, чтобы выждать срочной переброски «испугавшимся» Кутузовым дополнительных сил под Бородино! Тем более что именно на правом фланге у него было сил более чем достаточно! На самом деле французское левое крыло было заведомо слабее и короче противостоявшего ему правого крыла неприятеля. Именно отсюда русские могли угрожать французским тылам, если бы не обрывистые берега Колочи, через которые им пришлось бы переправляться. Но для этого у них был небольшой плацдарм на французском берегу в виде Бородина! К тому же именно там располагалась их (32-пушечная?) батарея, способная фланкирующим огнем прикрывать редут на Курганной высоте! Следовательно, атака Дельзона представляла собой не демонстрацию, а, скорее, имела сугубо практическую цель: обезопасить свой более слабый левый фланг, чтобы главные силы Бонапарта могли в более или менее спокойной атмосфере обрушиться на более слабый левый фланг русских! Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за пытливым читателем право на собственные выводы…

В течение нескольких часов (примерно с 6.30 и до начала 10-го?) Наполеон огромными силами (сначала – 16 тыс. пехоты и 100 орудий, затем – 30 тыс. пехоты и 160 орудий, потом – более 45 тыс. пехоты и 250 орудий и даже 400 орудий) будет неоднократно (подлинное число раз так и осталось предметом острых дискуссий среди историков: сегодня фигурирует цифра 3) атаковать Семеновские флеши, не раз переходившие из рук в руки. Несмотря на серьезный численный перевес французов, 15 (затем – 18–20) тыс. русских воинов и 164 (потом – 300 или даже 396?) пушек держались стойко. Со времени изобретения пороха это было самое страшное артиллерийское сражение: сосредоточенные у флешей друг против друга 300 (или даже 396?) русских (почти половина всех их пушек!) и 400 (или все же 382?) французских орудий (2/3 всей французской артиллерии!) вели непрерывный огонь! Сплошной адский грохот в воздухе сопровождался сущим адом на земле!

…Между прочим, в том, что Бонапарт не сразу же обрушил всю собранную им в единый кулак мощную рать на левый фланг русских, просматривается некая задумка! Наращивая давление постепенно, он вынуждал противника выдвигать вперед и разворачивать для отражения все большие и большие силы. С одной стороны, это приводило к значительному возрастанию плотности обороны русских (иначе им было не сдержать французов!), но с другой – к росту потерь от непрекращающегося огня тяжелых французских батарей гвардейского генерала Сорбье и армейского генерала Фуше де Карея из корпуса Нея, которые методично и, что самое главное… безнаказанно молотили по площадям скопления русской пехоты и кавалерии, готовящимся кинуться в контратаки! Специфическая особенность французской артиллерии – рикошетный огонь – лишь усиливала русские потери. Всего французы обрушат на русские позиции до 60 тыс. снарядов – доселе невиданное для однодневного сражения количество раскаленного металла! Как тут не вспомнить зловещее пророчество французского императора: «Завтра я повалю их своей артиллерией!» Именно этим «маневром» Наполеон-полководец помог Наполеону-артиллеристу ухудшить ситуацию для русских на их левом фланге, где их потери будут возрастать именно от артиллерийского огня дальнобойных батарей врага по мере стремления русских ввести в бой… резервы! Чем больше русские усиливали свои войска на флешах, тем больше повышалась эффективность вражеских дальнобойных батарей! Таковы гримасы «домашней заготовки» человека, так любившего многозначительно понизив голос, пугать собеседников лаконичной, но емкой фразой: «Великие сражения выигрываются артиллерией!» Французы во время атак флешей, естественно, тоже несли большие потери, но русские несли колоссальные потери постоянно от непрекращающейся безнаказанной бомбардировки дальнобойных батарей врага. По сути дела для Кутузова сложилась патовая ситуация, выхода из которой быстро и своевременно найти не удавалось. Не посылать на флеши подкрепления для отражения все возраставшего напора французов он не мог, отойти в ходе завязавшейся «мясорубки» он уже тоже не мог, так как и то, и другое грозило катастрофой! Приходилось идти на заведомые жертвы: «Стоять и умирать!» Впрочем, он, еще планируя Бородинское сражение, сделал ставку в первую очередь на столь характерную для патриотичного русского солдата… беззаветную стойкость!!!

На полуторакилометровой полосе Семеновских флешей не было места, куда бы не упала бомба или граната! Крики командиров и вопли отчаяния на разных языках заглушались пальбой и барабанным боем. Ужасное зрелище представляло поле боя на левом крыле русской армии. Недаром немало повидавший на своем боевом пути генерал-адъютант Жан Рапп потом вспоминал: «…Мне еще ни разу не приходилось видеть такой резни…» Здесь уже вышли из строя один за другим превосходные французские генералы Компан, Ромёф, Дессэ, Тест. Тесно сбитые из-за узкого фронта атаки неприятельские колонны являлись прекрасной мишенью для русских артиллеристов. В прежние годы (в 1805, 1806 и 1807 гг.) пехота Великой армии стремительно разворачивалась из колонн в линии перед решающей атакой, но недостаточная подготовка рядовых новобранцев и пересеченная местность Бородинского поля вкупе делали этот маневр в 1812 г. невозможным. Именно в эти моменты, когда атакующие массы французов вплотную приближались к флешам, русская артиллерия получала возможность действовать более эффективно, чем французская. На коротких дистанциях – в момент отражения вражеской атаки – сказывались ее высокая скорострельность, удобство заряжания и удачное расположение во флешах. Именно в ближнем бою, поражая насквозь плотные ряды наступающей наполеоновской пехоты, русские пушки могли «отдавать должок» тяжелым батареям дальнобойных орудий Сорбье, Фуше и д’Антуара за смертоносный ураган с безопасно-предельных дистанций.

…Между прочим, только убедившись, что у деревни Бородино баталия завершена и свой главный удар Бонапарт все-таки наносит именно по левому флангу русских, русское командование (то ли Кутузов, то ли все же Барклай, как склонны считать некоторые современные историки) решилось начать переброску столь нужных Багратиону подкреплений из армии Барклая. Но на новое место дислокации войска могли прибыть не ранее чем через 1,5–2 часа! Именно столько солдатам Багратиона надлежало стоять насмерть против многократно превосходящего врага…

После того как ценой гибели целой гренадерской дивизии генерал-майора графа М. С. Воронцова (его тяжело ранили штыком или пулей) была отбита очередная атака французов, уже было ворвавшихся на флеши, и русские драгуны с кирасирами погнали пехотинцев Нея и сильно контуженного, но оставшегося в строю Даву, в дело вступил «король храбрецов» Йоахим Мюрат.

…Между прочим, бесстрашный русский генерал, будущая знаменитость в эпоху правления императора Николая I, Михаил Семенович Воронцов (1782–1856) еще поквитается с Наполеоном за гибель своей любимой дивизии. Участник многих войн с турками, персами и французами (Пултуск, Гутштатд, Гейльсберг и Фридланд) граф Воронцов выдержит тяжелейший бой с французами под Краоном в 1814 г., во многом решивший судьбу кампании 1814 г. в пользу союзников. Невероятная стойкость в обороне его егерей и их неистовые штыковые контратаки сведут на нет все усилия наполеоновских гвардейцев вырвать столь нужную для них победу…

Бесстрашный командир французской конницы – одна из главных легенд за всю историю французского оружия, Мюрат – обнажил шпагу и, задержав бегущих, снова бросил их в атаку. Поддержанные легкой кавалерией Брюйера, Жирардена, Мурье и Бёрмана, французы вскоре захватили Багратионовы флеши, даже прорвались в деревню Семеновское. Но снова гренадерские батальоны ударили в штыки, и маршал Мюрат сам едва не попал в плен к кирасирам генерала Дмитрия Владимировича Голицына (1771–1844), окружившим его. Его спасли свои пехотинцы-вюртембержцы из 33-го полка, в чьем каре он успел спрятаться.

Густые колонны неприятелей атаковали флеши, но под залпами русской артиллерии и пехоты они валились десятками. Именно здесь бесстрашный генерал-адъютант Наполеона Рапп, возглавивший после ранения Компана очередную штыковую атаку, получил свое двадцать второе (!) ранение.

…Между прочим, рассказывали, что когда раненого Раппа принесли к Бонапарту, тот лишь покачал головой: «Как, Рапп, опять?» Тот попросил императора французов пустить гвардию, чтобы покончить с Семеновскими флешами. «Нет, – возразил Наполеон, – я не хочу, чтобы ее истребили, я выиграю битву без нее»…

Когда кончались патроны, русские отбрасывали врага штыками. В бой уже были брошены их резервные части: прибывшие от Тучкова 1-го пехотинцы П. П. Коновницына, несколько батальонов из корпуса Н. Н. Раевского и гренадеры К. Ф. Багговута вместе с драгунами и гусарами генерал-майора И. С. Дорохова из 3-го кавкорпуса барона Корфа. Последние, располагавшиеся в самом начале сражения на правом фланге, сюда были переброшены «за ненадобностью» по приказу Барклая де Толли. Юморист Багговут лихо приветствовал тучковцев на армейском (отнюдь не литературном) сленге: «Жарко у вас тут, ребята!» Под градом картечи ему браво ответили: «Греемся около неприятеля, ваше высокоблагородие!»

Глава 13

9 утра: смертельное ранение Багратиона – кризис на левом фланге русских…

Французские гренадеры 57-го линейного полка пошли во главе с «храбрейшим из храбрых» Неем в штыковую атаку под смертельным градом картечи в полный рост, не отстреливаясь, чтобы не терять темпа! Восхищенный их бесстрашием, Багратион кричал им: «Браво! Браво! Как красиво идут!» Видя невозможность остановить их огнем и трех c лишним сотен своих пушек, он кинулся со 2-й гренадерской дивизией принца Карла Мекленбургского навстречу неприятелю в штыки. В этот момент – около 9 часов утра (а не гораздо позже – в 11 или даже в 12 часов – как это рьяно утверждалось в отечественной и советской литературе!) – осколок вражеской гранаты (ядра? пуля?) остановил героя, раздробив ему голень (большую берцовую кость) левой ноги. Ни разу ранее не получивший серьезного ранения за четверть века сражений, полководец, снятый с коня, еще продолжал руководить своими войсками, но после потери сознания он был вынесен с поля сражения.

…Кcтати, когда смертельно раненного Багратиона положили на землю, он увидел подле себя адъютанта Барклая де Толли с сообщением о высланном тем с правого фланга подкреплении. Рассказывали, что когда Багратиона уже уносили с поля боя, он напоследок обратился к адъютанту своего соперника-соратника: «Скажите генералу Барклаю, что участь армии и ее спасение зависят от него. До сих пор все идет хорошо. Да сохранит его Бог». (Симптоматично, что эти слова были обращены не к главнокомандующему М. И. Кутузову, а к командующему 2-й армией М. Б. Барклаю де Толли. Впрочем, это всего лишь «заметки на полях» и пытливый читатель вправе сделать свои выводы!) Порывистый и горячий Багратион, находившийся в трениях с методичным и рассудочным Барклаем, и перед смертью не покривил душой. Он примирился с Барклаем, признав правоту его действий в ходе всей войны. Такие слова мог произнести перед смертью только очень мужественный человек. Они дорогого стоили. Вскоре после тяжелого ранения на Бородинском поле – 12 сентября – князь Багратион – блестящий мастер авангардного боя и, пожалуй, самого сложного из всех видов боя – арьергардного (оборонительно-отступательного) – скончался. Вероятно, его еще можно было спасти, но тяжелые переезды по осенним дорогам подорвали его силы. Началась гангрена. Когда врачи предложили ампутировать раненую ногу, Багратион отказался, а потом уже было поздно. Спустя годы его прах был перенесен и захоронен на месте его смертельного ранения на поле Бородинского сражения…

«В мгновенье пронесся слух о его смерти (серьезное ранение Багратиона. – Я. Н.), – вспоминал генерал А. П. Ермолов, – и войско невозможно было удержать от замешательства». Замешательство, как известно, предвестник паники! Потеряв командующего Багратиона и начальника штаба генерал-лейтенанта графа Э. Ф. Сен-При, Андр. И. Горчакова 2-го, Д. П. Неверовского, принца Карла Мекленбургского и М. С. Воронцова, войска пришли в такое состояние, что некоторые их части, по мнению очевидцев, можно было привести в порядок, лишь отведя их на расстояние выстрела! Ряды 2-й армии русских расстроились – потери в полках были ужасными – она подалась назад! «Cей несчастный случай (серьезное ранение Багратиона. – Я. Н.) весьма расстроил удачное действие левого нашего крыла, доселе имевшего поверхность над неприятелем», – писал Кутузов в донесении к царю.

…Между прочим, долгое время было принято считать, что французы взяли Багратионовы флеши только в 12 часов и чуть ли не после 8-й (!) атаки, и тогда же, кстати, был ранен Багратион. Данную точку зрения впервые изложил К. Ф. Толь, стремившийся задним числом перевести часовую стрелку во избежание нареканий за первоначально неудачное расположение войск и постоянное запаздывание с вводом в бой подкреплений. Сегодня эта доминировавшая в науке версия аргументированно опровергается рядом последних исследований современных историков, в частности Л. Л. Ивченко…

Замешательство русских было временным! Дело в том, что оказавшийся в центре событий командир 3-й пехотной дивизии генерал П. П. Коновницын послал было за генерал-лейтенантом Н. Н. Раевским, которому по старшинству во 2-й армии полагалось принять командование ею на себя, но тот ответил категорическим отказом: на батарею Раевского (Курганную высоту) противник навалился так, что покинуть свои позиции он уже не имел никакой возможности: «…это была решительная минута, в которую я ни под каким предлогом не мог оставить своего поста». Пришлось командование флангом – до особого на то указания Кутузова – принять на себя самому Петру Петровичу Коновницыну, и вскоре бой разгорелся с новой силой, но уже на другой позиции – у деревни Семеновской.

Это Мюрат – храбрец и пижон, руководивший в своем иссеченном пулями и обожженном порохом экстравагантном «прикиде» атакой на флеши, ввел в бой приданную корпусу Нея дивизию генерала графа Луи Фриана из образцового I корпуса контуженного маршала Даву. (Последний, кстати, был его свояком – оба были женаты на сестрах давно и безвременно погибшего друга Бонапарта генерала Леклерка.) Первыми пошли в атаку 15-й легкий и 48-й линейные пехотные полки генерала Дюфура, во второй линии – 33-й линейный полковника Пушлона. По приказу Бонапарта 60 орудий гвардейской артиллерии Сорбье перенацеливаются на деревню Семеновскую. Сам гвардейский генерал сетует на то, что приказ обрушиться с фланга на новую цель ему пришел, по его мнению, так поздно: «Мы должны были это сделать более часу тому назад». На помощь несущей тяжелые потери пехоте Фриана – она уже лишилась почти всего 33-го линейного полка – Мюрат посылает кавалерийские корпуса Латур-Мобура и Нансути. Набирая таранную скорость, французские, саксонские, польские и вестфальские кирасиры, французские драгуны бросились на истерзанную артиллерийским огнем русскую пехоту. Их поддерживала польская уланская дивизия генерала Рожнецкого.

…Кстати сказать, в ту пору во всех европейских армиях очень престижно считалось служить именно в тяжелой кавалерии. Именно ее высылали на поле боя, когда надо было решить участь сражения. Снаряженные стальными кирасами, шлемами и тяжелыми палашами, могучие кирасиры на огромных конях в сомкнутом строю таранили боевые порядки врага, внося сумятицу и неразбериху. Противостоять им – несущимся во весь опор «живым танкам той поры» – было очень трудно: нужны были крепкая выучка, отменная слаженность действий в строю, недюжинная физическая сила и, конечно, беспримерная отвага…

Двинутым против них резервным гвардейским полкам (Измайловскому и Литовскому), уже потерявшим немало людей, неподвижно стоя в резерве, под шквальным огнем наполеоновской артиллерии, предстояло принять страшной силы удар. Встав в каре, они встретили «подогретых» алкоголем неприятельских кавалеристов плотным ружейным огнем во все четыре стороны и скрещенными штыками. «Измайловцам» повезло больше, чем «литовцам»: последние лишились 1783 человек убитыми и ранеными и 953 – без вести пропавшими! Трижды отражали гвардейцы «железных людей» Мюрата, прежде чем им на помощь смогли подойти кирасиры И. М. Дуки и Н. М. Бороздина из 4-го кавкорпуса К. К. Сиверса. И все же после очередной ужасной резни – люди бились штыками, прикладами, тесаками (так назывались у русских пехотные сабли), орудийными банниками, рычагами, душили и… грызли друг друга – деревня Семеновское оказалась сдана. Пехота Фриана (его после двойного ранения сменил бригадный генерал Дюфур) вместе с тяжелыми всадниками Латур-Мобура и Нансути поставленную задачу выполнили – Семеновское взяли. Очень скоро они перегруппируются, их перенацелят и они снова окажутся в Бородинской мясорубке!

Тяжелая ситуация на левом фланге русских усугубилась и тем, что к этому времени V польский корпус Понятовского, поддержанный вестфальцами из VIII корпуса Жюно, уже оттеснил 3-й пехотный корпус Н. А. Тучкова 1-го от Утицы. Полякам полагалось идти в атаку еще рано утром – с первыми выстрелами, но их задержал болотистый Утицкий лес и бой здесь начался только в начале девятого утра. И все же после 10 утра Утицкий курган оказался в руках врага. Но попытка глубокого обхода русских и выхода в тыл войскам Багратиона была остановлена градом огня батарей Тучкова, поддержанных меткой стрельбой выросших, словно из-под земли, егерей генерала И. Л. Шаховского из 2-го корпуса Багговута, передвинутого сюда, кстати, по приказу Барклая, а не Кутузова, как это порой утверждалось. (Впрочем, этот вопрос по-прежнему остается предметом жарких дискуссий между биографами Кутузова и Барклая и вряд ли консенсус когда-либо будет найден.) Скорее всего, перемещение войск Багговута с правого фланга на левый Наполеон либо просмотрел, либо не учел возможной оперативности Барклая. Единственное, что удалось проделать в ответ обескураженным полякам и вестфальцам (последние на этой войне, куда их загнали насильно, особым рвением не отличались, а генерал Жюно авторитетом у них не пользовался!) – это быстро разместить на Утицком кургане 40 пушек и начать с фланга продольным огнем расстреливать Семеновские флеши. С другой стороны, таким же образом их крушил ненадолго захвативший Курганную батарею Эжен де Богарнэ. Но попытки зайти в тыл русским Понятовский и Жюно больше уже не предпринимали: их войска выдохлись, а свои резервы они уже исчерпали. (Потери вестфальцев по сравнению с другими корпусами были сравнительно небольшими – 307 человек убитыми и 1793 ранеными, а польские потери и вовсе доподлинно не известны.)

…Между прочим, принято считать, что Наполеон остался недоволен действиями поляков Понятовского в Бородинской битве, которых он так долго «пестовал» в созданном им Великом герцогстве Варшавском. Выйти в тыл левому флангу русских они в силу ряда причин (болотистый лес и недостаток сил – всего лишь 10–12 тыс. человек) так и не сумели, так и не показав, в отличие от сражения за Смоленск, особой доблести и ратного мастерства. Для них война, скорее всего, закончилась под Смоленском – городом их исторических притязаний к русским царям разных веков и эпох. Вестфальцы, как известно и как уже отмечалось выше, вообще не горели желанием воевать за Наполеона, предпочитая быть откомандированными на… «хозработы», охрану госпиталей и лазаретов, в худшем случае – на сопровождение обозов…

Глава 14

Бои за Курганную высоту: подвиг Ермолова, гибель Кутайсова…

Еще в 9 часов утра, когда на левом фланге русских вовсю шла настоящая мясорубка, IV корпус Эжена де Богарнэ уже навалился на их центр. 14-я пехотная дивизия (в составе 4 полков) генерала Бруссье (не путать с кавалерийским дивизионным генералом Бурсье!) пошла на штурм Курганной высоты, от которой часть защищавших ее войск Н. Н. Раевского уже была переброшена Багратионом на истекавшие кровью флеши. Атакуя в центре, Наполеон рассчитывал затруднить переброску войск с правого фланга русской армии налево к Багратиону. Таким образом он рассчитывал посодействовать Даву и Нею побыстрее разгромить левое крыло Багратиона. Первую атаку Бруссье отразили. Но в ходе второй, в которой Богарнэ поддержала образцовая дивизия генерала Морана из I корпуса Даву, пехотинцы 30-го линейного полка из бригады генерала Боннами все же сумели ворваться в люнет. Началась резня, во время которой генерал Раевский чуть не попал в плен…

Увидев, что центральная батарея Раевского оказалась у французов, Алексей Петрович Ермолов, направлявшийся на попятившийся после выхода из строя Багратиона левый фланг, с обнаженной саблей лично повел 3-й батальон Уфимского полка в штыки на захваченную врагом батарею! По пути к ним присоединились остатки 18-го, 19-го, 40-го егерских полков. В атаку шли как на параде на Царицыном лугу, браво, не пригибаясь, развернутым фронтом, чтобы линия казалась длиннее и ей легче было бы захватить большее число врага. Для большего воодушевления своих бойцов Ермолов стал бросать в сторону Курганной батареи… Георгиевские кресты (то ли ленты от них?), находившиеся по случаю у него в кармане. «Молодцы! – гаркнул Алексей Петрович. – Кто дойдет, тот возьмет!» Загремело знаменитое раскатистое русское «Ураа-а-а-а!». Посланные с ним свитские офицеры Барклая и штабные Ермолова с обнаженными саблями мужественно шли по бокам. Зрелище было эпическое – впереди группа офицеров в парадных мундирах (в том числе генералы Кутайсов, Паскевич, Кикин) и за ними железный лес штыков. Не все дошли до Курганной батареи – она зевнула им в лицо дымом и пламенем, брызнула смертоносным ливнем все сметающей картечи; не все вернулись из атаки – резня была беспощадная – звенел металл, неслась трехэтажная ругань, но батарею вернули, переколов и порубив врага. Не исключено, что это был один из решающих моментов сражения: удержись тогда солдаты Морана (получившего ранение и смененного на гвардейского бригадного генерала Ж.-П. Ланабера) на Курганной батарее, и ход битвы мог бы пойти иначе. А так не получивший поддержки 30-й линейный полк Великой армии полег почти полностью: из 4100 солдат и офицеров уцелело лишь 257 солдат и 11 офицеров.

…Между прочим, лучше всех описал потом суть кровавого побоища («мясорубки»), царившего на Бородинском поле, старый русский солдат: «Под Бородином мы сошлись и стали колоться. Колемся час, колемся два… устали, руки опустились! И мы и французы друг друга не трогаем, ходим как бараны! Которая-нибудь сторона отдохнет и ну опять колоться. Колемся, колемся, колемся! Час, почитай, три на одном месте кололись!»…

Именно тогда попал в плен отчаянно смелый бригадный генерал Шарль-Огюст-Жан-Батист-Луи-Жозеф Боннами де Бельфонтен (1764–1830), получивший то ли 15, то ли двадцать одну (!) колото-рубленую рану! Пощадили лишь его – генерала! Да и то ушлый француз, видя, что творится вокруг, опасаясь, что его чин не произведет достаточного впечатления, пошел на хитрость и назвался… самим Мюратом! Позднее он подружился с Ермоловым и встретился с ним, уже генерал-лейтенантом, спустя три года в боях за Францию. Несмотря на контузию ядром, сам Ермолов еще какое-то время руководил обороной этой важнейшей позиции в русской обороне, пока не был сильно контужен картечью в шею и не унесен с поля боя. На Курганной высоте осталась 24-я пехотная дивизия из VI корпуса Дохтурова под началом генерал-майора Петра Григорьевича Лихачева (1758–1812). Очень скоро «лихачевцам» и их много повидавшему на своем тяжелом ратном веку (начинал он его 40 лет назад с Кубанского похода А. В. Суворова) пожилому уже генералу предстоит… «Голгофа»!

…Между прочим, принимал участие в той эпической атаке и начальник всей русской артиллерии Александр Иванович Кутайсов. Ермолов по-отечески укорял его: «Ты ведь всегда бросаешься туда, куда тебе не следует, давно ли тебе был выговор от главнокомандующего за то, что тебя нигде отыскать не могли. Я направлен во 2-ю армию… приказывать там именем главнокомандующего, а ты-то, что там делать будешь?» Вспыльчивый как порох Кутайсов из принципа увязался с ним в атаку… из которой не вернулся: прискакал лишь его конь под пустым седлом, забрызганным кровью и… мозгами. Изуродованное тело главной надежды русской артиллерии так и не опознали: нашли лишь орден Св. Георгия III класса и золотую именную наградную саблю «За храбрость»! А ведь вечером в канун битвы Ермолов «напророчил» Кутайсову смерть: «Мне кажется, что завтра тебя убьют». Что это было? Голос судьбы?! Таковы гримасы человеческих судеб: выдающийся артиллерист-генерал погиб, пойдя по своей воле в штыковую контратаку! Вспоминая позднее перипетии Бородинского сражения, Михаил Илларионович Кутузов сокрушался по поводу гибели начальника своей артиллерии Александра Ивановича Кутайсова, чья смерть «лишила армию начальника в такой битве, где преимущественно действовали орудия»! Напомним, что А. И. Кутайсов единственный знал весь боевой порядок русской артиллерии и, несмотря на замену его генерал-майором В. Г. Костенецким, 306–324 (из 624–640) орудия так и остались не задействованы…

Глава 15

Критический момент: кто быстрее сманеврирует!

Лишь после потери Багратионовых флешей и деревни Семеновской, опасаясь удара в тыл, отошел от Утицы назад и корпус генерала Олсуфьева, сменившего тяжело раненного к тому моменту Н. А. Тучкова 1-го. Левое крыло русской армии сильно прогнулось и, казалось, почти что сломлено. Новые позиции за Семеновским оврагом, куда вынужденно отводил расстроенные войска левого крыла Коновницын, не были укреплены. Вместе с потрепанными резервными гвардейскими полками (Измайловским, Литовским и Финляндским) здесь встали остатки 3-й дивизии Коновницына, 12-й, 27-й дивизии Неверовского и 2-й сводно-гренадерской дивизии Воронцова и вообще все, что еще оставалось от 2-й Багратионовской армии. На подход новых подкреплений из основного резерва и с правого фланга Барклая нужно было время – все те же пресловутые 1,5–2 часа, но их – полководец класса Бонапарта – конечно, Кутузову бы не дал.

Направленный Кутузовым на левый фланг генерал принц Александр Вюртембергский наспех оценивает ситуацию и, не видя смысла в дальнейшем сопротивлении французам на этой позиции, отдает приказ о немедленном отступлении назад. (Порой его путают в отечественной литературе с принцем Евгением Вюртембергским, который в тот день командовал 4-й пехотной дивизией, оборонявшей Семеновское и Утицу.) Разъяренный русский главнокомандующий отзывает его, понося последними словами на истинно русском языке. Но по прибытии того на командный пункт тут же дипломатично «сменяет гнев на милость» и «в самых учтивых выражениях» просит иноземного принца «от него во время сражения более не отъезжать, потому что советы Его Высочества были для него необходимы». Все понятно: как-никак – брат вдовствующей русской императрицы Марии Федоровны и дядя… самого Александра I! Придворный политес, он и на поле боя… политес!

…Кстати, кто знает, если бы временно заступивший вместо Багратиона Петр Петрович Коновницын своевременно не отменил «приказ» иноземного принца Александра Вюртембергского на спешную «ретираду», то ход всего Бородинского сражения мог бы быть несколько иным. Французы смогли прорваться справа в тыл русскому центру и… так далее?! Не так ли?!.

Не считая случая с принцем Александром Вюртембергским, в ходе всего сражения Михаил Илларионович Кутузов оставался исключительно спокоен. Иногда он весело потирал руки, но в основном молча наблюдал за ходом грандиозной сечи, разгоревшейся на подступах к Москве. Когда после смертельного ранения Багратиона возник кризис в русской позиции на левом фланге, командующий корпусом граф Остерман-Толстой, будучи поблизости от Кутузова, видел, как тот после неудачного рапорта принца Александра Вюртембергского о ситуации на Семеновских флешах быстро набросал несколько строчек на листе бумаги. Увозившему приказ адъютанту Михаил Илларионович коротко бросил: «Дохтурова туда скорее, голубчик».

…Кстати, можно по-разному относиться к малоподвижному поведению тучного старика Кутузова во время битвы. К нему есть вопросы по руководству сражением из деревни Горки, что находилась на крайнем правом фланге русской позиции. И их – немало! Но, во-первых, он лучше многих других отдавал себе отчет, с полководцем какого масштаба ему пришлось снова тягаться на поле боя: «аустерлицкая заноза» давала о себе знать! Разгромно проиграть Бонапарту во второй раз, тем более под стенами Москвы, Кутузову было категорически нельзя: царь и общество его просто бы не поняли! Михаил Илларионович, как известно, не любил «больших драк», но его на Бородинскую битву вынудили непреложные обстоятельства и пришлось выйти в открытое поле «помахаться». Не по своей воле ввязавшись в сражение, Кутузов сделал 100 %-ную ставку на «ничью» любой ценой. И, во-вторых, нельзя исключать, что в силу возраста, характера, полководческого и жизненного кредо («не спешить, поспешая») Кутузов мог предпочесть «остаться над схваткой». Как-никак, он был «старой лисицей севера» со всеми ее «плюсами и минусами» или, если хотите, «премудрым пескарем»! Так или иначе, но самое главное он, прекрасно зная всю специфику русского воина, все же успел сделать: отдать категоричный приказ – «Стоять и умирать!» Только такой приказ в его понимании мог обеспечить ему столь желанную в кровавой схватке с военным корифеем той поры «ничью», пусть и очень дорогой ценой. Его приказу подчинились все, в том числе и его многочисленные генералы-недруги, в частности Барклай, Беннигсен, Ермолов, Милорадович, Дохтуров, Раевский и др. – личным примером в самых горячих точках сражения ободрявшие истекающие кровью войска. Их самоотверженность и высокий профессионализм вкупе с непоколебимой храбростью русских солдат дали нужный результат – они не дали себя разгромить. Русская армия в тот день не заслужила поражения…

Наступил критический момент сражения на измор. От Наполеона требовалось быстрее Кутузова сманеврировать своими резервами на поле боя. Но уже к 8.30 утра французский император ради усиления постоянного давления на русский левый фланг вынужден был бросить в бой почти все свои резервы. В запасе остался лишь долго сберегавшийся Бонапартом «для исправления ошибок» неприкосновенный запас, его прославленная гвардия – Старая и Молодая…

…Контуженный Даву, уже четырежды раненный Ней и Мюрат, в его прострелянном и иссеченном «павлиньем» наряде, уверяют Наполеона, уже потерявшего немало лучших генералов, что его войска хоть и медленно, но верно овладевают намеченными целями. Они настойчиво просят Наполеона двинуть в решающую атаку на попятившийся русский левый фланг и их отчасти пошатнувшийся центр «святая святых», гвардию! Они даже умоляют: «…Пусть Молодая гвардия издали следует за ними! Пусть она только покажется, заменит их на захваченных высотах! Тогда они в состоянии будут докончить!» Но Наполеон недовольно ворчит в ответ на просьбы-мольбы: «Еще ничто не определилось! Я хочу ясности на моей шахматной доске». Маршалы настаивают…

Кому-то показалось, что, поддавшись их уговорам, Бонапарт собрался было ввести в бой, чтобы развить успех и разбить русскую армию, гвардию?! Но не всю, а лишь Молодую и Вислинский легион графа Клапареда! Вот-вот последует знаменитая на весь мир отмашка белой императорской перчаткой и короткая, как выстрел, команда: «Гвардию – в огонь!» И вдруг:

«Казаки!.. Казаки!!. Казаки!!!»

Это слово как заведенные с ужасом произносили примчавшиеся на взмыленных конях адъютанты Дельзона.

Глава 16

Спасительный «ход конем»: КПД кавалерийского рейда Уварова и Платова…

Увидев, что левый фланг и центр русской армии зашатались и французы могут прорвать русские позиции, Кутузов успел-таки сделать своевременный «ход конем»!

Около 10.30 (правда, кое-кто из историков склонен сдвигать это время чуть ли не на полтора часа раньше!) Кутузов приказал Уварову и Платову совершить атаку на левый фланг и тыл французов, дабы дать русскому левому флангу время на занятие новых позиций и укрепление их с помощью правофланговых сил, спешно перебрасываемых на угрожаемый участок русской обороны. Рассказывали, что кутузовский приказ якобы звучал коротко и доходчиво – как выстрел – «Напасть и пропасть, если необходимо!» Правда, в обход слабо охраняемого левого фланга неприятельских войск были брошены не все 27 эскадронов регулярной кавалерии с 12 конными орудиями генерала Ф. Ф. Уварова и 50 сотен казаков с 12 конными орудиями атамана Платова, т. е. ок. 10 тыс. всадников (чуть ли не 1/3 всей русской кавалерии!), а лишь 5 тыс. (по 2500 донцов и легкоконных уваровцев). (Впрочем, кое-кто из исследователей склонен несколько увеличивать численность конного отряда за счет бо́льшего количества казаков – до 7 с лишним тысяч всадников.)

…Между прочим, некоторыми историками не исключается, что идея глубокого рейда в тыл более слабому левому флангу наполеоновской армии на самом деле принадлежала… Матвею Ивановичу Платову! Он еще в 8 часов утра предлагал Кутузову «съездить в тыл к неприятелю» силами его казаков и кавалеристов Уварова. Но в тот момент обходной маневр вокруг левого фланга Бонапарта Кутузовым якобы еще не планировался: у него на уме еще был план удара утицкой группировкой Н. А. Тучкова при поддержке казаков Карпова! Он вроде бы полагал, что Багратион сможет перемолоть главную ударную правофланговую группировку Даву, Нея и Мюрата, и когда она окончательно «завязнет» и более того, обессилит, только тогда он пустит в ход свой «левофланговый сюрприз». К тому же у неприятеля еще не были задействованы все резервные силы и он вполне мог наголову разбить кавалерию Уварова и конницу Платова. Но когда ок. 10 часов утра выяснилось, что Беннигсен самовольно рассекретил его «домашнюю заготовку» и она уже никак не сработает так, как замысливалось, то назрело иное решение. Решение необходимое, если не для перелома в ходе сражения, то, по крайней мере, для стабилизации ситуации, которая явно складывалась не в пользу русских. Только тогда идея Платова смогла воплотиться в реальный маневр на поле боя! Что бы потом кто ни говорил, но главнокомандующий дал на нее свою санкцию в самый нужный момент. Впрочем, не исключено, что наибольший эффект такой «ход конем» мог принести уже ближе к концу сражения при серьезном утомлении противника, когда на парирование каждого нового, неожиданного хода уже могло не хватить сил и сноровки…

Около 11.30 – на подготовку рейда ушло какое-то время – русская кавалерия пошла в атаку. Перейдя Колочу вброд в район деревни Малое, лейб-гвардии гусары, уланы и драгуны вместе с елисаветградскими гусарами и нежинскими драгунами кинулись на пехоту генерала Дельзона, чья слабая кавалерийская завеса предпочла отойти без боя. Итальянская пехота мгновенно построилась в каре и трижды умело отразила не подкрепленные артиллерийским огнем наскоки русской легкой кавалерии. Только тогда Уваров развернул против неприятеля свои конные батареи. Противник не стал испытывать судьбу и тут же оставил свои позиции, но дальше Беззубовской плотины через Войну русскую кавалерию не пустил.

Тем временем казаки и лейб-казаки (три эскадрона и черноморская сотня Орлова-Денисова) – всего 7–8 (?) полков, взявшие еще севернее, перескочили через реку Войну у деревни Беззубово и появились на фланге противника, угрожая его тылам. Во французских войсках, особенно в тылах (среди обозников), началась паника.

…Между прочим, наблюдая за действиями корпусов Платова и Уварова, Кутузов с восхищением восклицал: «Молодцы!.. Молодцы!.. Чем может быть оплачена сия доблестная услуга нашей армии?.. Рад, очень рад!.. Операцией Платова и Уварова Бонапарт введен в заблуждение. По всему вероятно, он подумал, что ему в тыл ударила большая наша сила. А мы конфузией Бонапарта воспользуемся»…

О планировавшемся было вводе в бой Молодой гвардии для прорыва попятившегося было левого фланга и пошатнувшегося центра русских уже не могло идти речи. «Я не могу рисковать последним резервом за три тысячи километров от Парижа», – заявил Наполеон своим раздосадованным маршалам и генералам, уже предвкушавшим близкую победу. Он не исключал, что за русской кавалерией может последовать удар крупными силами пехоты!

По правде говоря, большого успеха кавалерийский рейд Уварова и Платова не принес. Увязнув в пехотных каре Эжена де Богарнэ, они потеряли темп и наткнулись на легкую кавалерию Орнано (итальянских конных егерей Виллаты и баварцев фон Прайзинга-Мооса – всего ок. 1850 всадников), стоявших на самом краю левого фланга французов – между Беззубовым и Логиновым – для парирования возможного вражеского нападения через Колочу в обход сел Малое и Новое. Она стремительно перегруппировалась и быстро отбросила выдохшихся всадников Уварова и Платова назад, получивших ок. 15 часов (?) приказ от Кутузова на возврат к исходным позициям.

Как потом резюмировал итоги этого «конного рейда-экспромта» весьма ехидный генерал Алексей Петрович Ермолов: «…казаки в генеральных сражениях никакой не приносят пользы, то и в сем случае, встретивши некоторое препятствие, возвратились». А главнокомандующий Михаил Илларионович Кутузов, выслушав рапорт о «поездке в тыл врага» генерала Уварова, чьи командирские способности у многих в армии вызывали кривую ухмылку, был еще лаконичнее: «Я все знаю. Бог тебя простит». Если все это так, то выходит, что едва-едва встретив твердое сопротивление, Уваров с Платовым ретировались, так и не выполнив поставленной задачи?!

…Кстати сказать, если бы кавалерия Уварова смогла «свернуть» левое, более слабое, крыло Наполеона и там началась бы паника, что бы было тогда?! Казаки Платова оказались бы в своей стихии: «сели бы на плечи» бегущей пехоте и обозникам, кинулись бы рубить направо и налево?! Наполеон поплатился бы за то, что слишком много сил перекинул для атаки на левый фланг русских?! Могло ли сражение принять тогда совсем другой оборот как для русских, так и для французов?! Скорее всего вряд ли все это случилось бы. Уваров и Платов совершали всего лишь «диверсию», отвлекающий маневр – именно такая перед ними была поставлена задача! На большее у них не было сил! Пять (и даже несколько более?!) тысяч – это лишь для тактической демонстрации, и не более того! Да и без поддержки пехоты и больших батарей перенести «центр тяжести» сражения на левый фланг французов было невозможно. Уваровцы и платовцы весьма активно изображали, «делали вид», что вот-вот снова атакуют противника, при этом главным для них было оставить противника в неведении относительно их действительных сил. В результате и Евгений Богарнэ, и даже сам Бонапарт, посчитали, что «за кустарником и холмами», откуда на левый фланг французов обрушилась кавалерия Уварова и казаки Платова, у русских прячется еще и пехота. И она лишь ждет того момента, когда сможет навалиться на французов и «убрать» их с Новой Смоленской дороги. Так или иначе, но свой «ход конем» «старая лисица севера» сделал очень вовремя и туману на «шахматную доску» сумел напустить немалого. Правда, до поры до времени…

И все же отвлечь на какое-то время внимание Наполеона от боя в центре своей обороны Кутузов сумел. Шли минуты, часы. Французский император, разбираясь с последствиями сколь лихого, столь и легкого кавалерийского наскока на его левое крыло, терял время, а с ним и возможность победы. (По некоторым данным, он даже собрался лично оценить масштаб случившегося, но все обошлось, и он отменил свою поездку на левый фланг в Беззубово.) Поиск кавалерийских корпусов Платова и Уварова по тылам левого фланга врага вынудил Наполеона приостановить на целых два часа наступление на центр обороны русских войск (батарею Раевского). Более того, оттянуть оттуда часть сил – Молодую гвардию и Вислинский легион графа Клапареда, готовых было вместе с корпусом Эжена де Богарнэ обрушиться на шатавшийся русский центр и прогнувшийся левый фланг. Кроме того, вполне возможно, что эта конная «диверсия» породила у Наполеона некоторое чувство неуверенности за свои левофланговые тылы.

…Между прочим, потом историки долго пытались и так, и эдак интерпретировать слова Кутузова в рапорте императору от 12 ноября 1812 г., что «…казаки, кои вместе с кавалерийским корпусом (имеется в виду Ф. П. Уварова. –  Я. Н.) должны были действовать и без коих не можно ему (Уварову. – Я. Н.) было приступить к делу, в сей день, так сказать, не действовали». Правда, при этом окончание рапорта историками обычно опускается: «…из-за дурных распоряжений и нетрезвого состояния атамана». Спору нет – любил Матвей Иванович Платов горькую, позволяя себе лишнего «в дружеских беседах с зеленым змием». И порой прикладывался к горчичной («перцовке» или «кизлярке») так, что «мама не горюй»! И никто не знал, как вывести его из этого состояния. Недаром же «братья по оружию» окрестили его «немного пьянюгой»! Так вот, кое-кто из «очевидцев», а с их слов и историков, потом рассказывал, что на поле Бородина Платов был «не в форме» по причине исконно русской болезни. Скорее, это слухи, а не быль! Как бы он смог, будучи тогда «мертвецки пьян», повести в рейд в обход левого фланга французов своих казаков?! Возможно, он мог себе позволить «пять капель» (правда, никто не знает их «литража»?!), чтобы быть в тонусе: дело-то предстояло нешуточное – решалась судьба Отечества! Давали же солдатам по чарке водки, а то и две (!) для поднятия тонуса перед штыковой атакой! Считалось, что для солдата это то, что надо! Это придавало силы, но на короткий промежуток времени. Это как лошади дают шпор, и она делает резкий скачок-рывок, но затем снова движется в прежнем ритме и даже быстрее устает. Именно поэтому водку раздавали незадолго до атаки, когда человек возбуждался, взбадривался и готов был к… подвигам! В русской армии полагалось по 170–175 граммов на бойца, порой для пущего завода порцию удваивали. Примечательно, что если русским водку разрешалось выдавать прямо перед наступлением, то у французов – иной менталитет – ром находился в манерках за ранцами заранее. И все же нюансы истории якобы нетрезвого состояния атамана Платова во время Бородинского сражения нам доподлинно не известны и точку в этом вопросе поставит время. Кое-кто и вовсе полагал, что Кутузов счел уваровско-платовский рейд неудачным, если Уваров с Платовым оказались единственными русскими генералами, не получившими за Бородино никакой награды. Тем более что их непосредственный начальник – генерал Барклай – весьма нейтрально отрапортовал Кутузову о рейде его подчиненных, не ходатайствуя о награждении «отличившихся». На самом деле «старый лис севера» блестяще умел «навести тень на плетень»! Зная, что Уваров – это протеже Александра I, он не стал акцентировать, что по сути дела Уваров не проявил должной сноровки и мастерства в ситуации, когда противник после первоначального отката назад потом сумел-таки перестроиться и начать отражать его кавалерийские наскоки, не подкрепленные пехотой и в должной мере артиллерией. Царедворец-дипломат– (и только потом!) полководец Михаил Илларионович Кутузов очень умно и тонко (или хитро и лукаво!) «перевел стрелки» на донского атамана Платова – фигуру не столь близкую к особе императора – «…из-за дурных распоряжений и нетрезвого состояния атамана». Любопытно другое: спустя некоторое время в своей реляции на имя российского императора Александра I сколь умный, столь и лукавый Михаил Илларионович ни словом не обмолвился об инициативе Платова «съездить в тыл к неприятелю»! Зато есть слова «Я приказал»! Нежелание Кутузова поделиться славой с донским атаманом знаменитого и в какой-то мере спасительного «хода конем» в тыл слабого левого фланга Наполеона вполне понятно! Именно он был главнокомандующим – именно ему все другие военачальники могли лишь советовать, но только он мог принимать судьбоносные решения «как быть и что делать!», ибо только он отвечал перед царем и Отечеством за исход не только генерального сражения, но и всей войны…

Русские за это время сумели подлатать свой левый фланг и укрепить центр: подвести подкрепление с правого крыла и выставить резервную артиллерию – благо последней у них было в избытке.

Глава 17

Слава – Коновницыну, Дохтурову и Барклаю!!!

Энергичный и хладнокровный Петр Петрович Коновницын успел-таки отвести войска назад – на 300–400 метров, а кое-где и на километр – за Семеновский овраг, где, используя высоты, спешно принялся организовывать новую линию обороны. Своим излюбленным ударом в штыки он не давал французам развить здесь успех и переломить ход сражения. Его любимая 3-я дивизия, постоянно бросаемая им в контратаки, уже почти полностью полегла, в ней осталось всего лишь около тысячи бойцов. Пока истерзанная пехота, истекая кровью, стояла насмерть в штыковых боях, расторопный и невозмутимый Коновницын, будучи большим поклонником артиллерии, успел толково расставить свои батареи и, лично руководя их огнем, принялся останавливать наседавших французов стрельбой в упор.

Прибывший руководить 2-й армией и левым флангом генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров одобрил все его распоряжения. Письменный приказ Кутузова был по-армейски суров: «Дмитрий Сергеевич, держаться надо до последней крайности». Ответная команда Дохтурова солдатам была предельно лаконична: «За нами Москва! Умирать всем!! Ни шагу назад!!!» Получив в дополнение к двум гвардейским (Измайловскому и Литовскому) полкам и двум кавалерийским корпусам переброшенный с правого фланга 4-й корпус Остермана-Толстого, Дохтуров успел-таки привести левое крыло русской армии в относительный порядок, прикрыв его сотней пушек.

…Кстати, назначив после ранения Багратиона именно Дохтурова командовать 2-й армией, Кутузов, по большому счету, совершил серьезную ошибку, за которую ему потом пришлось извиняться! Надлежало назначать Милорадовича, которому «должен был армию как старшему препоручить»! В своем письме жене Марии Павловне Оболенской после Бородина Дохтуров оставил несколько любопытных строчек, характеризующих эту щекотливую историю, а заодно и некоторые стороны весьма «непрозрачной» (неоднозначной) личности Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова – этой, по определению Бонапарта, «старой лисицы севера»! «…Кутузов со мною весьма ласков, – пишет Дохтуров, – но, зная его очень хорошо, немного надеюсь на его дружбу. Впрочем, Бог с ним… (…) Ты знаешь, душа моя, что я во время последнего сражения командовал 2-ю армиею на место князя Багратиона, так как он был ранен; после же сражения, когда Кутузов узнал, что я моложе Милорадовича (имеется в виду старшинство в генеральстве: Милорадович стал полным генералом на полгода раньше – 29.09.1809 г. против 19.04.1810 у Дохтурова. – Я. Н.), то очень передо мною извинялся, что должен армию, как старшему, перепоручить ему…» Впрочем, в армейской касте всех времен и народов вопросы славы, чинов, назначений и наград всегда были больной темой! Не так ли?

Для защиты Курганной высоты Барклай де Толли собрал элиту своих войск: неподвижно стоявшие в резерве гвардейские полки – Преображенский, Семеновский, Конногвардейский и знаменитый своим бесстрашием Кавалергардский полковника Карла Карловича Левенвольде (1779–1812), последний здесь вскоре погибнет. Как и Старая гвардия Наполеона, они в бой не вступали, но, будучи, в отличие от французов, слишком близко расположенными к линии огня, уже понесли большие потери. Неприятельские ядра повалили около 800 преображенцев и семеновцев! Так бездарно-расточительно гибла лучшая русская пехота!

…Между прочим, некоторые историки и непосредственные участники Бородинского сражения склонны считать, что при почти полной инертности («самоустраненности»?!) Михаила Илларионовича (генерал Н. Н. Раевский: «Нами никто не командовал»; В. И. Левенштерн: «Кутузов не сходил весь день с места») после чуть не ставшего для русской армии роковым смертельного ранения Багратиона именно Барклай с его природным хладнокровием оказался той «светлой головой», что руководила непосредственно на поле боя и не дала Бонапарту и его маршалам окончательно опрокинуть левый фланг русских и полностью прорвать их центр. Лично водя в атаку кавалерийские корпуса Корфа и Крейца, Барклай де Толли появлялся в самых опасных местах сражения в центре русской позиции. Со шпагой в левой руке Михаил Богданович был и среди тех, кто атаковал, и среди тех, кто защищался! Кавалерийская сеча была величайшая! Потери с обеих сторон были таковы, что лошади без седоков бегали вокруг целыми табунами! Известный храбрец и весьма желчный человек Алексей Петрович Ермолов так написал о поведении Барклая во время бородинской мясорубки: «Всегда в опаснейших местах присутствующий»; «Храбрости необычайной: не разумеет страха!» Другой былинный смельчак Михаил Андреевич Милорадович, видя Михаила Богдановича в самом пекле, где его свитские один за другим уходили в Бессмертие, в восхищении воскликнул: «У него не иначе как жизнь в запасе!!!» А солдаты, до того его не понимавшие, лаконично и доходчиво конкретизировали: «Да он смерти ищет…» Передают, что в день битвы под ним убито и ранено пять лошадей. Его плащ и шляпа были прострелены. К концу того ужасного дня почерневший от пороховой гари парадный мундир Михаила Богдановича был забрызган русской и французской кровью с ног до головы. А его самого лишь легко ранило и контузило. Зато семь из 12 адъютантов, сопровождавших его по Бородинскому полю, за исключением одного, были убиты или серьезно ранены: желающих убить или пленить русского генерала было не счесть! Дважды Барклая едва не захватили в плен польские уланы. Ценой своей жизни его спасали молодые свитские офицеры, лихо кидаясь на польские пики. Поскольку после тяжелого ранения в правую руку под Прейсиш-Эйлау Михаил Богданович плохо владел правой рукой и мог держать шпагу лишь левой рукой, то справа его прикрывали два лихих адъютанта-рубаки фон Клингфер и граф Лайминг. Первого подняли на пики, второго застрелили в упор! Лишь Закревский, Левенштерн и Сеславин остались живы, но к концу сражения первые двое были порядком изранены. Из всех адъютантов Барклая-де-Толли без единого ранения из Бородинской сечи вышел лишь один Сеславин на своем верном Черкесе, и это с неполноценной правой рукой! Будущий знаменитый партизан за Бородино получит своего единственного Георгия – IV класса. Сорвиголова Алексей Петрович Ермолов, проливавший кровь в самом пекле сражения – на Курганной высоте, потом утверждал, что «князь М. И. Кутузов, пребывавший постоянно на батарее у селения Горки», не понимая, «сколь сомнительно и опасно положение наше, надеялся на благоприятный оборот. Военный министр, обозревая все сам, давал направление действиям, и ни одно обстоятельство не укрывалось от его внимания». По Ермолову Барклай, а не Кутузов приказал Дохтурову взять гренадерскую дивизию и привести в порядок левый фланг. Это Михаил Богданович, а не Михаил Илларионович сменил обескровленные войска Раевского на Курганной высоте на свежий корпус Остермана-Толстого. И все это при том, что до Бородина Ермолов был весьма скептичен к генералу «Болтай, да и только», уважая «старую лисицу севера». Правда, при этом не надо забывать о желчности Алексея Петровича и о его, по выражению императора Александра I, «черной душе». Если все это так, то получается, что, активно действуя в центре и на левом фланге остатками расстроенной 2-й армии Багратиона, энергично вводя в бой резервы из своей 1-й армии, именно Барклай сумел-таки свести сражение к столь желанной для россиян «ничьей». Да, русские пошатнулись, да, они отошли почти на пару километров назад. Но они остались «Стоять и умирать!» – согласно предельно лаконичному, исключительно емкому и крайне доходчивому для их менталитета приказу их главнокомандующего, явно не рассчитывавшего по-иному «одолеть» басурмана…

Глава 18

«Редут смерти», или «могила» тяжелой французской кавалерии!

Наполеон обрушил на защитников «батареи Раевского» лучшие силы Эжена де Богарнэ и кавалерии Мюрата (до 35 тыс. человек?) и огонь 150 (или чуть ли не 300?!) орудий. После взятия Бородина, Семеновских флешей, деревни Семеновское центр русской позиции – Курганная высота – оказался под огнем с трех сторон. Гранаты и ядра сыпались плотным дождем, бороздили землю рикошетом, крушили все на своем пути. Случалось всякое! Так, одно французское ядро ударило прямо в жерло… дула русской пушки, но… внутрь не проскочило, а отскочило назад и бессильно закрутилось на земле. Окровавленные и черные от пороховой гари, русские канониры громко схохмили: «Видать, не по калибру пришлось… (здесь мы пропустим соленое солдатское словцо) … нашей «девки»!!!»

…Кстати, характер наступления французов на центр русской позиции был сродни тому, что обрушился на них на Семеновских флешах. Точно так же, как действовали тяжелые батареи Сорбье и Фуше против войск Багратиона, теперь заработали и дальнобойные орудия из корпуса пасынка Наполеона принца Евгения. Находясь на высоте западнее Бородина – почти в полутора верстах от Курганной батареи, т. е. на предельной для эффективного огня дистанции, орудия д’Антуара принялись методично поливать ее смертоносным огнем. Вскоре к ним присоединилась артиллерия гвардейского генерала Сорбье. Будучи одним из лучших артиллерийских начальников той богатой на военные таланты поры, он быстро перенацелил с Семеновских флешей подчиненные ему 85 дальнобойных орудий на Курганную высоту. В результате огневой шквал французов был еще сильнее, чем против Багратионовых флешей. Постоянными атаками на батарею Раевского Наполеон заставлял русских наращивать здесь свои силы и держать в развернутых порядках большие массы войск. Сведенные в большую батарею дальнобойные орудия его пасынка вместе с орудиями Сорбье прямо как в «тепличных условиях» учебного полигона безнаказанно уничтожали сгрудившиеся войска русских. Выдвинутое положение Курганной высоты лишь облегчало задачу французских канониров: их перекрестный анфиладный огонь был максимально эффективен. Все, что не попадало в батарею, накрывало плотно стоящие сзади и по бокам русские войска. В сложившейся ситуации то, что русские самоотверженно отражали пешие и конные атаки врага на редут Раевского, мало что меняло. Ведь чем дольше они держались на Курганной батарее и вокруг нее, тем больше росли их… потери, в первую очередь от французского артобстрела, значительно превосходя французские потери и меняя тем самым общее соотношение сил в пользу Бонапарта. Противодействовать французским батареям отодвинутые назад к Семеновскому оврагу русские батареи не могли – сектор обзора перекрывался Семеновскими высотами с их полуразрушенными флешами. Итак, на Курганной батарее в усиленном варианте повторялась поистине дьявольская задумка Последнего Демона Войны, воплощенная им на Семеновских флешах: оставаться на позиции означало для русских обескровливание их армии французской артиллерией; отход с французами «на плечах» (трудно себе представить, как это можно было бы проделать, когда на тебя наседают огромные массы пехоты и кавалерии противника?!) грозил катастрофой – прорывом центра обороны и полным поражением; самим атаковать французов, имеющих превосходство во всем, смерти подобно! Снова, как и на Багратионовых флешах, русским приходилось: «Стоять и умирать!» «Наполеон, – говорил потом Барклай де Толли, – хотел уничтожить нас своей артиллериею!» Командир гвардейского Измайловского полка Кутузов потом докладывал: «Истребляя ряды наши, неприятельский огонь не производил в них никакого беспорядка. Ряды смыкались и были поверяемы с таким хладнокровием, как бы находились вне выстрелов». Вот она во всей своей красе «загадочная русская душа»: «Умом Россию – не понять! Аршином общим – не измерить!..В Россию можно только… верить!»…

Начать атаку Курганной высоты после жесточайшего артобстрела поручили пехоте. Три стрелковые колонны будут «отвлекать» внимание защитников кургана, ломясь на него с фронта. Слева – дивизия Бруссье с 9-м линейным полком во главе. В центре – дивизия барона Ж.-П. Ланабера (сменившего раненого Морана), который сам поведет 17-й линейный полк. Справа – дивизия Жерара (бывшая гюденновская) с 21-м линейным полком в авангарде. Тем временем 2-й кавкорпус лучшей – после смерти легендарного Лассаля – сабли легкой кавалерии французов, чернобородого храбреца Л.-П. де Монбрена постарается обойти его с фланга. В подзорную трубу красавец Луи-Пьер разглядел, что Курганный редут, на самом деле «люнет», т. е. не закрыт сзади, и решил воспользоваться этим «нюансом». «Прикрывшись» штурмом пехоты, он собрался обогнуть высоту справа по лощине и оврагам и прорваться в люнет по проходимому для его кавалеристов некрутому склону. Наполеон с Мюратом дали добро на такой маневр Монбрена. Но герой кровавых сражений испанской кампании не успел отдать приказ к задуманной им атаке своим всадникам: …невесть откуда прилетело русское ядро, срезавшее его с коня словно бритвой! Рассказывали, что, сраженный в бок, смельчак якобы еще успел восхищенно воскликнуть что-то типа бравого: «Какой замечательный выстрел!» или «Вот это попали!!!»

Пока решали, кому поручить столь ответственную и опасную задачу вместо трагически павшего героя, опять шло время. Только в 14 часов дня (либо даже позже?) пехотинцы Богарнэ при поддержке кирасир и карабинеров Ватье де Сент-Альфонса и Дефранса, под началом сменившего убитого Монбрена, не менее отважного кавалериста Огюста де Коленкура – брата генерал-адъютанта (обер-шталмейстера) Наполеона Армана де Коленкура – вновь атаковали батарею Раевского. «Вы меня увидите там тотчас же, живого или мертвого!» – бравировал служивший в кирасирах с 1792 года лихой рубака Огюст! И он выполнит свое обещание…

Но лишь к 16 часам (по другим данным – примерно на час раньше) батарея Раевского была окончательно взята французами ценой колоссальных потерь. Так, один из лучших наполеоновских полков, 9-й пехотный, составленный исключительно из уроженцев Парижа – авангардный в своей колонне – потерял во фронтальной атаке 1068 рядовых и 42 офицера! Заменивший Морана гвардейский бригадный генерал барон Ланабер, шедший первым в своей колонне, погиб! Курган вырос в высоту на несколько метров за счет… наваленных друг на друга трупов русских и наполеоновских солдат! Исход кровавой схватки за этот «редут смерти», как его называли французы, решили десятки эскадронов знаменитых «железных людей» – кирасир. Когда истекающая кровью пехота Богарнэ поднялась на земляной вал, они ударили русским сзади! Страшна была атака этой сверкающей в лучах солнца стальной лавины. Головной шла тяжелая дивизия Ватье де Сент-Альфонса – 5-й, 8-й, 10-й кирасирские и 2-й шеволежерский полки. Могучие всадники в желтых латунных кирасах и касках, с поднятыми длинными палашами, на огромных конях (адъютант Милорадовича Ф. Н. Глинка даже сравнил их с медведями!), под развевающимися знаменами неслись за Мюратом, который пытался в полном смысле этого слова задавить русских всей массой своей тяжелой кавалерии.

…Между прочим, ударная сила французской кавалерии – кирасиры – постоянно находились «на острие копья», решая самостоятельные задачи. Но эта победа дорого стоила Наполеону. «Бородино стало могилой французской кавалерии (по разным оценкам, погибло от 12 до 25 тыс. лошадей и 16 тысяч всадников – это чуть ли не половина кавалерии Мюрата) – лучшей в Европе!» – писали позднее французские участники Бородинской битвы, и большая часть ее, в основном кирасиры, нашла эту могилу на Курганной батарее. Мюрат, да и сам Наполеон так и не осознали, что время лихих кавалерийских атак на полевые земляные укрепления, защищенные орудийными батареями, уже прошло. «Табуны лошадей без всадников, ошалелых от грома орудий и беспрерывной стрельбы, с окровавленными седлами и чепраками носились по Бородинскому полю». Сколько тогда с обеих сторон положили лошадей, уму непостижимо! Кони в полной мере понимали всю опасность своего положения. Под громом и стуком сражения они стояли почти неподвижно, но временами вздрагивали всем телом и едва передвигали ноги. Человек уничтожал человека, а они, бессловесные, не имевшие дара слова, когда надо, слушались поводьев и послушно следовали за движением руки, часто бросавшей их в самый разгар сечи и… гибели…

Одна из этих колонн под началом отважного Коленкура проскочила все лощины, перескочила все овраги, рвы с валами и прорвалась под картечным огнем по «маршруту», предложенному смертельно раненным Монбреном! Она ворвалась в залитый кровью люнет с открытого тыла, порубила орудийную прислугу, захватила батарею Раевского, но ценой гибели отважного Огюста де Коленкура. Выпущенная в упор пуля последнего защитника Курганной высоты попала ему в сердце: на генерале не было кирасы! (Правда, иные версии гласят, что убит он был в голову и не пулей, а… ядром!) Ценой славной смерти лихой кирасирский генерал Огюст де Коленкур выполнил свое обещание: взял похожую на огнедышащий вулкан «батарею Раевского». «Бель мор (Красивая смерть)!» – соболезновал его брату, стойко принявшему горестную весть (лишь слезы стекали по его безмолвному лицу), генерал-адъютанту Арману де Коленкуру, французский император и, помолчав для приличия, добавил: «Франция потеряла одного из лучших своих офицеров!» Так в течение короткого времени Великая армия лишилась сразу двух своих замечательных кавалерийских военачальников.

…Между прочим, биограф Барклая де Толли С. Ю. Нечаев склонен объяснять захват Курганной высоты – «ключевой позиции» русских – ее плохой укрепленностью «с помощью искусства», как это обещал в своем знаменитом письме российскому императору М. И. Кутузов перед битвой. «Необходимые насыпь и ров так и не были закончены к началу сражения, – пишет он. – Вал не достигал требуемой высоты, а амбразуры были приготовлены только для десяти орудий. В ходе атаки вал ополз, и все укрепление, в конце концов, стало представлять собой лишь группу орудий на возвышении». В общем, затоптали неприятельские кирасиры все и всех…

Русские попытались было тут же вернуть себе высоту, сосредоточив на ней огонь сотни пушек и бросив на нее свою конную гвардию – кавалергардов и конногвардейцев под началом отчаянного смельчака, генерал-майора И. Е. Шевича из 1-й кирасирской дивизии Н. М. Бороздина 2-го! Но руководивший атакой на Курганную высоту пасынок Бонапарта Эжен де Богарнэ тоже «не лаптем щи хлебал»! Он отозвал потрепанных кирасиров Ватье де Сент-Альфонса и карабинеров Дефранса из 2-го корпуса покойных Монбрёна и Коленкура. Навстречу русским стремительно ринулась 1-я кирасирская дивизия Сен-Жермена (2-й, 3-й, 9-й кирасирский и 1-й шеволежерский полки) из 1-го корпуса генерала Нансути! Две конные лавины схлестнулись между батареей Раевского и деревней Семеновское, но на ход и исход сражения их яростная рубка уже особо не повлияла. Только когда в конную мясорубку ввязалась свежая дивизия тяжелой кавалерии Лебрена де Ла Уссэ (7-й, 23-й, 28-й и 30-й драгунские полки) из 3-го корпуса Груши, а затем еще налетели и освободившиеся после взятия деревни Семеновской кирасиры из 7-й тяжелой дивизии Лоржа (4-й корпус Латур-Мобура), русские, исчерпавшие на этом участке битвы свои кавалерийские резервы, отошли, но и не побежали…

…Между прочим, бросая в «кавалерийскую карусель» своих отборных кавалеристов, Латур-Мобур поставил во главе «бронированного» кулака саксонский полк «Гард дю Кор» («телохранителей» или лейб-гвардейцев). Их нагрудные кирасы так и не успели доставить к началу Бородинской битвы: они «застряли» (?) в Варшаве! Пришлось храбрецам идти в сечу без них, хоть как-то «защитившись» надетыми через плечо свернутыми в скатку плащами. Во второй волне скакали кирасиры саксонского полка «Цастров» в черных нагрудных кирасах, затем два полка их вестфальских «коллег». Последним навалился польский 14-й кирасирский полк…

С обеих сторон битва медленно замирала: выстрелы редели, изнуренные пехота и кавалерия схлестывались все реже и реже. Во многих местах стрельба прекращалась без команды – сама собой. К 17 часам вечера атаки прекратились. Продолжалась только канонада: окровавленные и черные, словно черти, артиллеристы все поливали и поливали друг друга своими смертоносными снарядами… Потом и она стала ослабевать…

Глава 19

К вопросу о «хронологии» Бородинской битвы

Один из современных биографов М. И. Кутузова Л. Л. Ивченко въедливо исследовала все как широко известные факты Бородинского побоища, так и его малоизвестные «нюансы». Она предлагает отнюдь не лишенный аргументов, уточненный «взгляд» на его «раскадровку», в частности, сдвигает его временную (часовую) хронологию, делая сражение более «компактным» (а не «растянутым» по патриотически-идеологическим причинам) и логически связанным. В адаптированном для широкого читателя варианте нового прочтения развития событий на Бородинском поле многое становится понятным.

Итак, еще на рассвете Багратион, увидев, какую массу войск Наполеон готов обрушить на его армию (ок. 96 тыс. против ок. 30 тыс. – тройное превосходство!), затребовал у Кутузова подкреплений. Его поддержали и Беннигсен с Толем, побывавшие на левом фланге.

Убедившись, что именно здесь будет нанесен главный удар по русской армии, и оценив всю его опасность, около 5.30 утра главнокомандующий дал команду на перегруппировку войск, направив к деревне Семеновское части из гвардейского корпуса генерала Лаврова. Две пехотные дивизии из корпуса Даву, стремясь избежать артиллерийского огня 110–120 орудий, выдвинутых Багратионом в переднюю линию, пока не подошли подкрепления, пошли через Утицкий лес, где их встретили плотным огнем русские егеря. Завязалась длительная перестрелка, в которой французы оказались лишены артиллерийской поддержки в лице отставшей на опушке леса 30-орудийной батареи генерала Ж. Пернети. Когда пехота Даву все же «вынырнула» из леса у южной флеши, то попала под плотный картечный огонь, выкашивавший ее плотные ряды словно косой.

И тем не менее давление неприятеля было столь сильно, что уже между 7.00 и 8.00 Багратион был вынужден еще раз потребовать от Кутузова подкреплений. Но именно в этот момент Наполеон послал Богарнэ захватить Бородино, чтобы отвлечь русских от их левого фланга, уже начавшего истекать кровью. Бой у Бородина продолжался около часа, и все это время передвижение справа на левый фланг 2-го и 4-го корпусов в помощь Багратиону задерживалось до выяснения истинных намерений французов на правом русском фланге. Тем временем у Багратиона уже царил сущий ад: 5–6 французских пехотных дивизий почти полностью смяли 2-ю сводно-гренадерскую дивизию генерал-майора графа М. С. Воронцова. Примерно такая же участь постигла и 27-ю пехотную дивизию генерал-майора Д. П. Неверовского.

Между 8.00 и 9.00 пехота Даву и поддержавшего его Нея все же взяла флеши и уже приготовилась прорваться через Семеновский овраг за деревню Семеновское. Пришлось Багратиону пускать в дело свой частный резерв – 2-ю гренадерскую дивизию, а тяжелой кавалерии генерал-лейтенанта князя Д. В. Голицына наносить фланговый удар по врагу, спешно закреплявшемуся на полуразрушенных флешах. В ходе этой ставшей легендарной контратаки осколок гранаты раздробил берцовую кость левой ноги Петра Ивановича и вскоре он выбыл из боя. Почти тут же вышел из строя и начальник штаба 2-й армии – генерал-лейтенант, граф Э. Ф. Сен-При. Левое крыло оказалось обезглавлено! Выдвинутая к флешам 3-я пехотная дивизия П. П. Коновницына «ложилась костьми» на пути пехотинцев Нея. Пришлось тому запросить у Бонапарта немедленных подкреплений, «если император не хочет, чтобы маршал был разбит». Нею перебросили VIII Вестфальский корпус генерала Жюно, чьи боевые качества (как солдат, так и их командира) оставляли желать лучшего. Им предстояло обойти русских со стороны Утицкого леса и поддержать войска Понятовского, замешкавшиеся на Старой Смоленской дороге. Но вестфальцев Жюно, вышедших из леса на простор, ожидал артиллерийский огонь такой плотности, что они тут же остановились и оказались под ударом голицынской тяжелой кавалерии. Понятовский никак не мог завладеть Старой Смоленской дорогой; Ней и Мюрат напрягали все свои силы, стремясь удержать захваченные у русских Семеновские флеши. Наполеон понял, что надо на ходу менять сценарий битвы, иначе он полностью истощит себя в бесплодных лобовых атаках на деревню Семеновское.

Между 8.00 и 9.00он прекращает навал на левый фланг русских и приказывает войскам Богарнэ взять батарею Раевского.

Около 8.30 бригада генерала Ш. Боннами выполняет эту задачу, но контратака 7-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Н. Н. Раевского и 6-го пехотного корпуса генерала от инфантерии Д. С. Дохтурова возвращает Курганную высоту русским. В той яростной контратаке особо отличился начштаба 1-й армии генерал-майор А. П. Ермолов. Не исключено, что развитие событий на левом фланге было скорректировано неким «самоуправством» азартного маршала Нея.

Дело в том, что еще ок. 6.30 Наполеон, получив ошибочное известие о гибели маршала Даву (на самом деле того сильно контузило и он позднее вернулся в строй), передал командование войсками Нею, который по диспозиции обязан был наступать между деревней Семеновское и Курганной высотой. Бонапарт рассчитывал, что тот примкнет своим правым флангом к «осиротевшим» было войскам Даву для решительной атаки на Семеновское. Но излишне азартный Ней попытался одним ударом «убить сразу двух зайцев»: взять и флеши, и деревню Семеновское! С этой целью он свел все оказавшиеся у него под рукой войска в одну колонну и повернул ее вправо. Кутузов не успевал вовремя отреагировать на стремительный рывок Нея.

Севернее деревни Семеновское между 8.00 и 9.00 часами у русского главнокомандующего не хватало войск: там у него образовался некий разрыв фронта. Но и Ней, рванув со своей огромной колонной на самый край левого фланга русских, тоже отчасти разорвал фронт Великой армии.

Так около 9.00 между батареей Раевского и деревней Семеновское образовалось «открытое окно» – пустое пространство, которое никто не защищал, но и не атаковал! Маневр Нея не принес успеха: маршал со всеми своими внушительными силами продолжал ломиться в «закрытые ворота» (на самом краю левого фланга русских), не видя «распахнувшегося окна» ближе к центру их позиции. Так бывает даже с такими крупными военачальниками, как Мишель Ней – безусловно, «храбрейшим из храбрых», но в пятерку самых разносторонне одаренных маршалов Бонапарта не входящим. В результате наполеоновские атаки левого фланга и центра русских войск оказались не связаны между собой. Это, безусловно, было большой ошибкой, которая потом, по мнению как участников сражения, так и исследователей, сказалась на нерешительном («ничейном») исходе сражения.

Принято считать, что высланные на подкрепление Багратиона 2-й и 4-й корпуса (Багговута и Остермана-Толстого) поспели туда, куда их направили, только к 12.00. Скорее всего это случилось гораздо раньше.

Около 7.00 поляки из корпуса Понятовского столкнулись в Утицком лесу с 3-м пехотным корпусом генерал-лейтенанта Н. А. Тучкова 1-го. «Скрытое войско» Тучкова оказалось неодолимой преградой для врага, и он не смог неожиданно обрушиться с фланга на Багратиона, изнемогавшего от фронтальных атак Даву, Нея и Мюрата. Угроза обхода левого фланга русских была предотвращена.

В 9.00 Ней получил сообщение, что рассчитывать на поддержку Понятовского ему не приходится и более того, между войсками Нея, Даву и Мюрата, фронтально навалившимися на армию Багратиона, образовалось некое пространство, занятое невесть откуда взявшимися русскими егерями. Стремясь обезопасить себя от этих егерей, Ней вынужден был направить против них вестфальцев из VIII корпуса Жюно.

Около 10.00 они наткнулись на этих егерей, которые оказались частью войск из 2-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта К. Ф. Багговута, т. е. частично, но 2-й корпус с крайней правой части русского фронта все же прибыл на крайнюю левую точку вовремя. Для «залатывания» «распахнувшегося окна» между деревней Семеновская и батареей Раевского 4-му корпусу, стоявшему на Новой Смоленской дороге, нужно было пройти менее двух верст. Их «демонстрационное» пребывание на правом фланге вынудило Бонапарта усилить войска Богарнэ двумя пехотными дивизиями из корпуса Даву, которых тому так не хватало, чтобы с ходу взять Багратионовы флеши. Более того, мощный вид выстроенных русских правофланговых войск заставлял Наполеона все время «держать в уме» эту грозную силу и сильно «не обнажать» свой левый фланг.

Получается, что один из критических моментов сражения случился в районе 9.00 и для русских закончился более или менее благополучно. Хотя они и потеряли Бородино и Багратионовы флеши, но пока в центре они отражали вражеский натиск на Курганную батарею, а корпус Тучкова 1-го сражался с поляками и вестфальцами, Коновницын успел-таки обустроить из остатков многострадальной 2-й армии на высотах за Семеновским оврагом «новый» левый фланг и передать его вполне боеспособным прибывшему взамен смертельно раненного Багратиона Дохтурову.

После 10.00 на Бородинское поле вылетела кавалерия Великой армии, до того в основном стоявшая в резерве под выстрелами русских пушек. Все это время артиллерия с обеих сторон не прекращала канонады.

Между 10.00 и 11.00 4-й кавкорпус генерала Латур-Мобура обрушился на Семеновское. Захватив эту деревню, войска Нея и Даву при поддержке кавалерии Мюрата «обратили свой взор» на батарею Раевского, вокруг которой накапливал свои силы для решающего броска уже побывавший там, но выбитый оттуда Эжен де Богарнэ. И тут неожиданно пасынку Наполеона сообщают тревожную весть: русская конница обходит его левый фланг и угрожает тылам.

Оказывается, еще в 9.00 – в момент кризиса на левом фланге русских – Кутузов принял предложение полковника Толя совершить диверсию силами кавалерийских корпусов Ф. П. Уварова и донского атамана М. И. Платова против наиболее слабого правого фланга неприятеля.

И вот между 12.00 и 13.00 регулярная кавалерия Уварова вместе с казаками Платова, переправившись через Колочу и Войну, стали обходить занятое врагом Бородино с севера. Пришлось Богарнэ прекратить приготовления к новому штурму Курганной батареи, вернуть часть своих сил обратно на левый берег Колочи. Конечно, всадников Уварова и Платова было мало для реального изменения хода сражения, но оттянуть часть сил, готовых к атаке батареи Раевского, они все же смогли. Левый фланг русских смог перевести «сбившееся» дыхание: подвести резервы, перегруппировать войска.

Только в 15.00 пехота Богарнэ при поддержке 10 тыс. кавалеристов, в основном тяжелых, атаковала Курганную батарею. Основной удар наносила именно многочисленная кавалерия, и она выполнила свою задачу: задавив-завалив своими телами-трупами батарею Раевского, захватила ее. После этого еще примерно пару часов вокруг шла грандиозная кавалерийская сшибка примерно 20 тыс. всадников, причем без особого успеха для обеих сторон.

Только в 17.00 артиллерийская канонада стала затухать. Русские войска, отойдя на своем левом фланге назад на 1,5–2 км, заняли новую линию обороны: Горки – Псарево – Утицкий лес. «Осажденные назад», они не потеряли способности к жесткой обороне, а вот противник, хоть и смог овладеть выгодными позициями для продолжения наступления, явно к вечеру увял, утратил агрессивность – главная цель сражения им так и не была выполнена: русские не были разгромлены и уничтожены. Их многочисленная артиллерия была готова вести столь плотный огонь, что даже ввод в бой последнего резерва Наполеона – его прославленной Старой гвардии – вряд ли был бы целесообразен…

…Впрочем, отнюдь не все могут согласиться с такой трактовкой событий на Бородинском поле, но, как говорится, «на вкус и цвет – товарищей нет». Тем более что «белых пятен» и «черных дыр» в ходе этого побоища еще предостаточно, и оно в угоду тем или иным (привходящим) обстоятельствам будет повергаться как научной, так и околонаучной «корректировке»… бесконечно…

Глава 20

Споры вокруг Старой гвардии

Итак, Багратионовы флеши и батарея Раевского пали. В руках Наполеона оказались деревни Бородино, Семеновское, Утица и Утицкий курган. Вся русская позиция сузилась (на правом фланге, как и полагали многие русские военачальники, ничего серьезного так и не произошло) и отодвинулась назад – почти на 1,5–2 км – к Горкам. Так или иначе, но на переменах на поле боя в пользу французов не могли не начать сказываться огромные (и бессмысленные по своей сути?!) потери русских от умело скорректированного артиллерийского огня Бонапарта. Во многих полках русских, особенно центра и левого фланга – вместо двух тысяч осталось не более трех сотен, а то и двух – истерзанных и окровавленных бойцов, но защищавших полковую святыню – знамя!

…Кстати, превосходство выпускника Парижской военной школы (Наполеона) над выпускником артиллерийско-инженерного отделения Кадетского корпуса… Кутузовым в этом элементе военного образования оказалось налицо! Впрочем, за исключением одного момента – финального момента, скорее всего сказавшегося на решении Бонапарта сворачивать бессмысленное кровопролитие, но об этом чуть позже. Напомним, что волею судеб Наполеон Бонапарт мог бы стать не артиллеристом, а… военно-морским офицером! Как известно, на выпускном экзамене в Бриеннском военном училище Наполеоне ди Буонапарте генеральный инспектор военных учебных заведений французского королевства Рено де Мон категорично решил, что этот выпускник не подходит для специфической службы на флоте, и собственноручно сделал пометку в его личном деле: «артиллерист»! Так своим волевым решением де Мон «подарил» миру гениального артиллериста… на беду всей Европе и в том числе русским под Бородино. Не так ли?!.

В то же время главный резерв Бонапарта – его прославленная императорская гвардия – все еще не введена в бой!

…Между прочим, если верить мемуарам некоторых очевидцев Бородинского побоища, уже ближе к концу сражения якобы Дохтурову показалось, что Наполеон замышляет бросить против него свою нетронутую элиту – обе гвардии, Молодую и Старую, готовых смести все и вся, но принести своему императору столь желанную победу! Отдавая себе отчет, что ему с его истерзанными войсками (VI корпус уже потерял почти 6 тыс. человек!) не устоять перед этим «гранитным, ощетинившимся сталью штыков, палашей и сабель катком», Дмитрий Сергеевич срочно попросил у Кутузова подкреплений. Посланный им адъютант И. Липранди стал в Горках свидетелем занимательного разговора между главнокомандующим и оказавшимся там Н. Н. Раевским. «Ради Бога, соберите, что у вас только осталось, и летите туда!» – обратился Михаил Илларионович к Николаю Николаевичу. Раевский попытался было возразить, что «у него ничего не осталось в массе и все перебиты», что было сущей правдой: после категоричного кутузовского приказа, отданного войскам перед битвой «Всем стоять и умирать!», иного и быть не могло. И все же Кутузов настоял на своем и Раевский сел на лошадь, послал своих оставшихся в живых офицеров собирать кучки, оставшиеся от полков, с целью направить их Дохтурову. Липранди он просил передать Дохтурову, что приведет сколько сможет, но сомневается, послужит ли это к чему. Когда адъютант вернулся к своему генералу, то выяснилось, что надобность в подмоге уже отпала: французы почему-то остановились…

Маршалы снова попытались подвигнуть Наполеона на ввод в бой императорской гвардии. «Храбрейший из храбрых» Ней прислал генерала Бельяра и доложил, что уже видна Можайская дорога, проходившая в тылу русской позиции, за деревней Семеновское. Нужен еще один натиск, настаивает он, чтобы окончательно решить сражение. Главный сорвиголова Великой армии – Мюрат головой ручался за успех и также требовал гвардию. Всецело преданный бывшему супругу его матери Жозефины, генерал Эжен де Богарнэ, дорого заплативший за взятие Курганной батареи, тоже умолял любившего его экс-отчима поддержать его силами Старой гвардии. То ли Бертье, то ли главный интендант французской армии, Дарю, один из самых осведомленных людей о состоянии дел в Великой армии, вежливо, шепотом, передал, что все маршалы и генералы считают необходимым бросить в бой элитный резерв – Старую гвардию.

Находившийся на Шевардинском редуте Наполеон после взятия «батареи Раевского» по предложению Бертье сам поехал на линию огня оценить ситуацию в районе д. Семеновское. Император пристально оглядел новые позиции отошедших назад русских. Наполеон увидел армию, чья артиллерия не умолкала, а окровавленные и истерзанные пехота с кавалерией были готовы драться до конца.

…Впрочем, биограф Барклая де Толли С. Ю. Нечаев считает, что «по сути, в конце сражения введению в бой императорской гвардии М. И. Кутузову уже нечего было противопоставить. Если бы она пошла вперед, дело могло бы закончиться полным поражением русской армии. Но этого не произошло. Почему?»…

Вернувшись в ставку, Бонапарт долго молчал, затем тихим, но полным плохо скрываемой ярости и тревоги голосом процедил сквозь зубы: «Если завтра будет снова сражение, скажите, кто будет драться?!» И «неприкосновенный запас» – императорская гвардия – хоть частично и выдвинулась вперед, но в наступление так и не пошла, а ее музыканты продолжили играть бравурные марши! А некоторые из особ, приближенных к французскому императору, знавшие его со времен к тому времени уже легендарного Итальянского похода, глубоко задумались над тем, что их патрон впервые сам отложил на завтра то, что можно было бы сделать сегодня…

…Между прочим, кое-кто потом утверждал, что это командующий гвардейской кавалерией маршал Бессьер отсоветовал Наполеону бросать в бой его последний резерв и, таким образом, якобы изменил весь ход войны, а может быть, и всей истории XIX века. Хотя уцелевшие после рокового Русского похода 1812 г. французские солдаты и офицеры так никогда и не простили Бессьеру совета, данного им в тот день Наполеону, но, как-никак, это был совет человека благоразумного. Ведь если бы не было гвардии, которая прикрыла потом отступление из Москвы, никто не вернулся бы из России. А карьера Наполеона и его империя угасли бы, как свеча, не спустя несколько лет после Бородина, а еще в конце декабря 1812 года…

Все, кто видел Наполеона в тот памятный день, отмечали его угрюмый, недовольный вид, что было в высшей степени непривычно: Наполеон всегда был энергичен во время большого сражения, наслаждался им, жил его атмосферой. Это был человек, ценивший войну превыше всего остального. Обычно он сам активно руководил боевыми действиями, стремясь держать в своих руках все нити сражения. Появляясь там, где неприятель оказывал самое отчаянное сопротивление, он умел воодушевить солдат, зарядить их своей энергией.

Но в день Бородина эта фантастическая энергия, казалось, совсем угасла: расположившись на возвышенности, недалеко от Шевардинского редута, французский император весь день провел в состоянии почти полной неподвижности, обозревая поле сражения с помощью карманной зрительной трубы, поражая свиту своей небывалой апатией. У него явно пропал аппетит: на обед Наполеон съел лишь хлебную корку и выпил стаканчик шамбертена. По ходу битвы его настроение становилось все более мрачным, хотя было очевидно, что французская армия хоть и медленно, но верно овладевает полем боя.

Мрачность Наполеона была понятна. Ему не нужна была обычная победа. Русская кампания развивалась так, что Наполеону срочно нужен был полный разгром вражеской армии. А разгром – это бегущие в беспорядке толпы обезумевших от страха людей, бывших недавно солдатами, это многие тысячи пленных, сотни захваченных орудий, десятки вражеских знамен, поверженных к ногам Бонапарта.

Конечно, его маршалы и последующие поколения историков-«наполеоноведов» могли громко сетовать, что возраст сделал Наполеона осторожным, а недомогание – нерешительным, но в то же время он с горечью и раздражением понимал, что в день битвы при Бородино ничего подобного не будет. Русские почти не сдавались в плен и не бежали даже в тех случаях, когда должны были бы бежать. Потеряв позицию, они тут же занимали новую и обороняли ее до последнего, дрались даже голыми руками. А он уже немало положил на поле боя своих храбрых, сильных и опытных солдат и офицеров.

Возможно, именно тогда французский император стал впервые понимать, на грани какой катастрофы он оказался в битве под Москвой или, как он потом сам говорил, bataille de Moskova…

…Кстати, по свидетельствам некоторых русских участников Бородинского сражения, пока Бонапарт около 17 часов пополудни посещал захваченные деревню Семеновское и Багратионовы флеши, размышляя о целесообразности ввода в бой его «НЗ» – Старой и Молодой гвардии, произошло интересное событие. Боеспособная часть русской гвардии плотной массой по приказу Кутузова выдвинулась вперед: якобы «старый северный лис» заметил, что центр французской линии состоит почти весь из конницы, поскольку вся линейная пехота Наполеона уже давно была в деле и в центре ее почти не осталось. Не иначе как русский главнокомандующий собрался пробить поредевшую линию врага в центре?! Но пока русские «судили да рядили», наполеоновские артиллеристы Сорбье и д’Антуара (то ли сами, то ли по приказу Бонапарта?) – «асы из асов» – успели заметить «собирающуюся грозовую тучу» и мгновенно «выставили» заградительный огневой вал такой плотности, что об атаке русским гвардейцам и думать не приходилось. Более того, Наполеон решил подстраховаться и прикрыл свой центр еще нетронутой дивизией Роге из Молодой гвардии Мортье. Если все так, то Бонапарт уже сделал свои первые неутешительные выводы по исходу сражения и старался исключить риск по минимуму…

Новая линия обороны русских – у Горок – была хуже прежней, но измученный противник больше не предпринимал попыток их атаковать. Дело в том, что корпуса Великой армии тоже порядком «похудели»!

Правофланговые поляки князя Понятовского, поддержанные вестфальскими увальнями трудно идентифицирующего себя как личность его «товарища по уже туманной юности» Жюно взяли Утицу и Утицкий курган, но на этом выдохлись и ни на что большее уже не были способны. Почерневший от пороховой гари в посеченном пулями и изрезанном штыками маршальском мундире «храбрейший из храбрых» Мишель Ней на пару со страдающим от контузии «железным маршалом» близоруким, лысым и сутулым Луи Даву вместе с их обескровленными батальонами и полками, но решившими свою задачу «убрать русских» из Багратионовых флешей и деревни Семеновское, больше уповали на батареи Фуше и Сорбье, чем на свои окровавленные, погнутые и сломанные штыки. Они, конечно, еще могли пойти вперед, но это уже точно была бы их последняя атака. «Король храбрецов» Йоахим Мюрат так «загнал» коней своих храбрецов и смельчаков, что они наполовину стали «безлошадными»: в Москве из 7 тысяч спешенных кавалеристов сформируют два полка пехоты, а затем появится «Священный эскадрон» сугубо из кавалерийских офицеров, у которых еще были лошади. Хотя корпуса Нансути, Латур-Мобура, Груши и покойных Монбрёна (Коленкура) все же еще могли поскакать на русских, особенно удалые гусары, уланы, конные егеря и шеволежеры Брюйера, Пажоля, Шастеля и Рожнецкого. Правда, обратно вернулись бы уже лишь «тени» некогда лихих конных эскадронов лучшей в Европе мюратовской кавалерии. Солдаты его любимца-пасынка Эжена де Богарнэ пострадали меньше остальных, а Итальянская королевская гвардия и кое-какие полки и вовсе не побывали в огне. За них «костьми ложилась» образцовая пехота Жерара, раненого Морана, погибшего Ланабера и сменившего того бригадного генерала барона Ж. Буайе де Ребваля, командира 1-й бригады 3-й гвардейской пехотной дивизии Кюриаля Старой гвардии.

Нетронутой оставалась лишь прославленная наполеоновская гвардия: 18 862 отборных бойца (11 562 штыка, 4000 палашей и сабель, 3300 артиллеристов, саперов и гвардейский морской экипаж).

Смогли бы эти 15 с половиной тысяч элитных пехотинцев и кавалеристов (артиллеристы, саперы и моряки в лобовую атаку бы не пошли) радикально изменить ситуацию на поле боя с противником, который с самого утра стоял насмерть и продолжал это делать, несмотря на чудовищный натиск и колоссальные потери?! Споры вокруг обязательности ввода в дело наполеоновской гвардии ведутся до сих пор! Но тогда все решал Наполеон!

Наполеон все видел, все понял. Будучи в душе и по призванию артиллеристом, причем артиллеристом от Бога, он принял единственно рациональное решение продолжать делать то, что у него в тот день получалось лучше всего: валить русских солдат, мужественно стоявших на своих позициях как «стойкие оловянные солдатики», артиллерийским огнем.

Лишь 80 орудий Сорбье из гвардейского резерва выдвинулись ок. 7 часов вечера по приказу Наполеона – «…видите, как они хотят этого, так пусть получат!» – впереди деревни Семеновское и стали поливать компактные каре русских гвардейцев, прикрывавших свой истерзанный левый фланг. Сорбье был профессионал экстра-класса, и гвардейские полки русских получили сполна. Неприятельские ядра, как прямым попаданием, так и излюбленным среди французских артиллеристов рикошетом, пропахивали в их рядах целые просеки, бомбы и гранаты рвали их в клочья, а картечь не позволяла им перейти в контратаку на изрыгавшие смерть неприятельские батареи.

Эти отборные бойцы – Слава и Гордость русской армии (поредевшие и окровавленные лейб-гвардии Семеновский, Преображенский, Измайловские, Литовский, Финляндский полки) – просто «Стояли и умирали!», как последний рубеж русской обороны на густо залитом кровью Бородинском поле. За три года до Ватерлоо русская гвардейская пехота показала наполеоновской гвардии, как гвардия умирает, но не сдается. Правда, французы назвали это на свой лад… «самоубийством» русской гвардии.

Рассказывали, что около 10 часов вечера неутомимый Мюрат в последний раз обратился к императору, прося обрушиться на русские позиции со свежей гвардейской кавалерией, но получил такой жесткий отказ, что счел за благо ретироваться до утра следующего дня.

Глава 21

Так ли уж он «забыл свое ремесло»?!

Французские генералы и маршалы были недовольны своим императором. Мюрат говорил, что не узнавал его весь день, Ней – что Наполеон забыл свое ремесло. Поняв, что вся эта кровавая бойня оказалась бесполезной, «храбрейший из храбрых» потерял самообладание и, как лунатик, побрел прочь с поля боя. А пасынок Бонапарта и вовсе заявил о нерешительности, проявленной императором в решающий момент сражения.

…Кстати, интересное совпадение (или все же закономерность?), начиная с 1807 года в нескольких важнейших сражениях – отчасти при Прейсиш-Эйлау, в чем-то при Ваграме и особенно при Бородино, Наполеон был непохож на себя самого прежних лет. Если при Эйлау ему подфартило и он отделался «ничьей», при Ваграме он сумел-таки, как говорят шахматисты, «на флажке» дожать эрцгерцога Карла, при Бородино он весь день упорно ломился «в закрытые ворота», но так и не смог дожать порядком обескровленного противника, то при Ватерлоо все попытки фронтально раздавить «стойких оловянных солдатиков» герцога Веллингтона и вовсе закончились катастрофой. «Бонапартисты» склонны объяснять неудачи Бородино и Ватерлоо серьезными недомоганиями Бонапарта именно в эти дни (приступы геморроя, проблемы с мочевым пузырем и т. п.) и стечением целого ряда субъективно-объективных обстоятельств. Как признавался сам Наполеон, для «войны нужно здоровье», а «после тридцати начинаешь терять способность вести войну»! Определенная доля истины в их доводах, несомненно, есть. Но «наполеоноведы» парируют: «Когда противник, несмотря ни на что, стоял насмерть, а у Наполеона не было серьезного превосходства в силах, то ему нередко не удавалось добиться положительного результата!»…

Конечно, можно было объяснять нежелание Бонапарта ввести в бой свою гвардию либо его вялостью, либо его болезнью, либо даже страхом от обходного маневра кавалерии Уварова и Платова! Можно ли посчитать этот шаг ошибкой?!

Вряд ли! Слишком многое было против подобного решения!

Во-первых, изрезанная местность не позволила бы наполеоновской гвардии провести атаку максимально стремительно, не подвергшись массированному огню подвижных батарей русских, превосходивших аналогичные у французов и скорострельностью, и калибром, и числом. На новых позициях за Семеновским оврагом у них было порядка 300 орудий, а за счет огромных резервов чуть ли не в половину всего своего артиллерийского парка Кутузов мог сконцентрировать на угрожаемом участке не менее 500 орудий!

Во-вторых, столь эффективная дальнобойная артиллерия Бонапарта, и так работавшая на пределе своей максимальной эффективности, уже не доставала до отошедших назад русских, а ее поддержка, как показал весь предыдущий ход боя, играла колоссальную роль в успехах наполеоновской армии на Бородинском поле.

В-третьих, на короткой дистанции перед самым соприкосновением атакующих и защищающихся эффективность русской артиллерии была выше.

В-четвертых, русские стояли как «стойкие оловянные солдатики», и, даже «повалив их», победы можно было не достичь! И вот почему! Его гвардии под огнем сотен очень эффективных на коротких дистанциях русских орудий пришлось бы «ломиться» на узком (2-километровом) участке фронта подобно плотно построенной античной фаланге! Атака этого элитного соединения, вероятно, еще больше расстроила бы ряды изнуренной, но непобежденной русской армии. Но вряд ли она утратила бы способность к сопротивлению в дальнейшем, а вот колоссальные потери, неизбежно понесенные наполеоновской гвардией в этой смертельной схватке, могли оказаться в будущем роковыми! В лучшем случае успех был бы частным – русских бы еще больше «подвинули» назад. В худшем – наполеоновскую гвардию повалили бы, прежде чем она успела бы подойти на дистанцию штыкового удара! Отчасти, похожая ситуация произошла спустя почти три года в финале роковой для Наполеона битвы при Ватерлоо.

…Тогда, видя, что приближается ночь, а успевшие-таки на поле сражения пруссаки из корпуса Цитена вот-вот начнут наседать, Бонапарт решил покончить с англичанами. В 7 часов вечера он пошел «ва-банк» и бросил в отчаянную атаку на измотанного и обескровленного Веллингтона не Старую гвардию, как это порой пишут, а лишь несколько оставшихся у него нетронутыми последних батальонов Средней гвардии, которые лишь официально считались частью Старой гвардии! Всего их набралось пять: 1-й из 3-го гренадерского полка, единственный из 4-го гренадерского полка, два из 3-го егерского полка и сократившийся после потерь при Линьи до батальона 4-й егерский полк. Вместе с их полковниками, генералами и маршалом Неем, под которым только-только убило четвертую лошадь (!) и снесло ядром голову его седьмому (!) адъютанту, под грохот барабанного сигнала «К атаке!!!» «ворчуны» двинулись в последнюю атаку на плато Мон-Сен-Жан!

Всего лишь около двух с половиной тысяч гвардейских ветеранов наступали на центр вражеской позиции, куда сноровистый Веллингтон успел-таки собрать почти все оставшиеся у него боеспособные части! Видя мерно-невозмутимую поступь легендарных «медвежьих шапок», лежавшие на поле боя раненые французы – даже с оторванными руками или ногами – пытались приподняться, чтобы поддержать приветствием последнюю атаку прославленных «ворчунов»!

…Между прочим, матерые ветераны шли, держа равнение, как на параде в Тюильри, гордо и невозмутимо под бравурно наигрываемые гвардейскими музыкантами легендарные мелодии: «Марш Великой армии» Мегюля, «Победа за нами» Гретри и, конечно, столь любимые самим Наполеоном «К знамени» и «Марш раненых солдат, оставшихся в строю» военных капельмейстеров 1-го полка пеших гренадеров Бюля и Жебоэра. Степень их значимости для французской армии, кстати, сохранилась до сих пор…

Пять каре Средней гвардии пошли в Бессмертие без конной и артиллерийской поддержки: их уже просто не было. Им пришлось одним принять на себя всю мощь вражеского артиллерийского огня в упор. Каждый выстрел пробивал огромные бреши в ее рядах. Старые «ворчуны» падали десятками. Казалось, вынести это было свыше человеческих сил. Но, не замедляя шага, лишь плотнее смыкая ряды и еще громче крича: «Да здравствует император!», гвардейские егеря и гренадеры поднимались на холм Мон-Сен-Жан. 1-й батальон 3-го гренадерского полка бригадного генерала де Морвана уже смял штыками остатки бригады брауншвейгцев и 30-й с 73-м пехотные полки врага. Батальон 4-го гренадерского полка смел штыками остатки 33-го и 69-го полков Веллингтона. Зрелище было страшным: казалось, их не может остановить даже Смерть!!!

И она пришла, когда справа на французов обрушились плотные залпы голландских пехотинцев барона де Шассэ, а слева ударила бельгийская бригада Дитмерса. Легендарного дивизионного генерала Фриана ранило! Гренадерское каре встало и ощетинилось штыками.

Двум батальонам 3-го егерского полка, уже взявшим штыки наперевес, оставалось до противника каких-то 50 метров! Егеря несли колоссальные потери от артиллерийского огня в упор, но еще чуть-чуть, и они смогут кинуться в штыки! И тут словно из-под земли перед ними выросла плотная красная стена! Две тысячи английских гвардейцев генерал-майора сэра Мэйтлэнда поднялись из нескошенной ржи! Их первый дружный залп сразу же скосил 300 человек – половину из уже и так сильно обескровленных батальонов. Дивизионный генерал граф Мишель был убит наповал. Его егеря остановились! Немногие из оставшихся в живых офицеры замешкались, пытаясь перестроить солдат в линию для ответного залпа. В результате почти 10 минут (!) егеря в упор расстреливались попеременно сменявшимися четырьмя шеренгами гвардейцев Мэйтлэнда и английскими батареями. Время для стремительно-смертельного штыкового броска вперед было потеряно!

Подошедшие батальоны из 4-го егерского и 4-го гренадерского полков тоже внезапно оказались под ураганным ружейным огнем, опоясывающим со всех сторон, даже с тыла! Парни Мэйтлэнда, Хэлкетта, Эдама и Коулборна крепко знали свое дело: прицельно-проворную стрельбу пошереножно! Обескровленные чудовищным артиллерийским и ружейным огнем «красномундирников» в упор, жалкие остатки пяти батальонов Средней гвардии Наполеона дрогнули и стали медленно пятиться назад, еще пытаясь огрызаться штыками и нестройными ружейными залпами. Но уже понеслось по полю самое ужасное из всего, что могло случиться: «Гвардия отступает!!!» А затем почти вся армия выдохнула еще более страшное, паническое: «Спасайся, кто может!!!»…

Тогда в финале Ватерлоо британские гвардейцы и артиллеристы повалили наполеоновских гвардейских пехотинцев, расстреляв их с убойной дистанции. Конечно, ситуация на Бородинском поле была несколько иной, в частности, у Бонапарта было не 2,5 тыс. Средней гвардии без кавалерийской и артиллерийской поддержки, а порядка 15,5 тыс. гвардейских штыков и сабель при 109 орудиях!

В любом случае соотношение потерь после атаки наполеоновских гвардейцев в концовке Бородинской битвы, скорее всего, изменилось бы в пользу русских! Тем более что поддержать его гвардию уже было нечем: весь день сражавшиеся армейские части были предельно измотаны и окончательно утратили наступательный порыв. Лучше других понимая суть происходящего на поле сражения, Наполеон был прав, так и не бросив в самое пекло Бородинской битвы свой неприкосновенный запас – гвардию! В конце концов об этом заговорили и наиболее рассудительные из ближайших сподвижников Наполеона – Бертье, Бессьер и Арман Коленкур: «Мы погубим свою гвардию в бессмысленной мясорубке, а она нам еще пригодится».

Если это так – то напрашивается очень интересное предположение! На исходе чудовищного противостояния решался вопрос, пойдет ли Бонапарт ва-банк (как он это запоздало сделал под Ватерлоо) – бросит ли он на окровавленные и истерзанные русские полки своего козырного туза (элитную гвардию) или нет?! Захочет ли он, пользуясь современной спортивной терминологией, превратить уже имеющийся положительный для него «счет 2:1» в разгромный – например, «6:2» или нечто подобное?! Похоже, что именно в этот очень важный момент Кутузов выкинул на заваленное окровавленными трупами поле битвы… своего джокера – всю свою так долго придерживаемую в резерве (вспомним его категоричный приказ об обязательном хранении резервов до последнего момента!), многочисленную скорострельную артиллерию, способную на короткой дистанции повалить все, что движется?!

Если это так, то, значит, выпускник артиллерийско-инженерного отделения Кадетского корпуса Михаил Илларионович Кутузов, много и, отчасти, по делу критикуемый (и тогда – на поле боя и потом – в тиши кабинетов) за подготовку и проведение Бородинского сражения, в самом финале битвы «расплатился звонкой монетой» с выпускником Бриеннского военного училища и элитной Парижской военной школы артиллеристомот Бога Наполеоном Бонапартом за колоссальный урон, понесенный русскими от блистательно скорректированного огня его дальнобойной артиллерии. Все сражение Наполеон валил их, но окончательно так и не повалил, а напоследок получил от «старой лисицы севера» такую отнюдь не виртуальную угрозу, что столь желанной для многих наполеоновских военачальников и сподвижников по-театральному красивой фразы «Гвардию – в огонь!» – не последовало!

Не здесь ли кроется одна из причин, по которой Наполеон так и не захотел в тот день упрочить вводом в бой своей гвардии достигнутые им успехи?!

Становится понятно, почему Наполеон предпочел завершить сражение тем, что у него в тот день получалось лучше всего: «убивая и валя» русскую армию артиллерийским огнем, правда, уже не столь эффективным, как это было ранее, из-за возросшей удаленности русских позиций от его дальнобойных тяжелых батарей. Оставалось уповать, что вот-вот наступит предел стойкости русских нести бесполезные потери от вражеского огня! Казалось, еще чуть-чуть, и она перешагнет эти немыслимые пределы и произойдет долгожданный надлом! Русские покатятся назад или… кинутся в последнюю атаку и геройски полягут «все как один»! Но не случилось ни того ни другого…

Впрочем, каждый вправе сделать свои собственные предположения на вечно спорную тему: «Что было бы, если бы Бонапарт все-таки ввел в бой свою гвардию в финале Бородинского побоища?!»

Глава 22

Ночь после побоища

…Битва затихала, а полевые хирурги обеих армий сбивались с ног, оперируя сотни, тысячи раненых, своих и вражеских. Вокруг операционных палаток росли горы… отрезанных рук и ног. Только самые крепкие из прооперированных раненых выживали. Смельчак Мюрат, сотни раз в Бородинской битве бесстрашно смотревший смерти в лицо, с содроганием наблюдал, как его личный хирург без наркоза – опиума не хватало даже для своих – ампутировал раздробленные ноги у двух русских артиллеристов. Когда операция закончилась, Мюрат сам налил героям по стакану крепчайшего французского коньяка и лично поднес русским героям-инвалидам. Но хирургов и лекарств катастрофически не хватало, и десятки тысяч раненых остались лежать на поле боя. Они звали, плакали, проклинали, стонали, бредили. Они молили о помощи, но их некому было подобрать. Они просили избавить их от страданий и пристрелить, но все тщетно…

Солнце закатывалось красным шаром без лучей. Воздух был до предела наполнен противно-рвотным кисловато-уксусным запахом от разложения селитры и серы, от испарений «моря» крови, которую матушка-земля уже отказывалась принимать в свои недра. Пороховая завеса, опускаясь над полем все ниже и ниже, все густела и густела. Словно по мановению Сатаны громадное Бородинское поле превратилось в необозримое кладбище без… гробов! Десятки тысяч трупов были раскиданы повсюду. Вокруг Багратионовых флешей и Курганной батареи они лежали столь плотно, что ступать было некуда.

И еще долго будут они лежать незарытыми, пока не появятся стаи волков и собак, пока не слетятся хищные птицы и между ними, как всегда после большой битвы, не начнется вечный спор за право… терзать мертвецов. Птицы будут лакомиться глазами, собаки и волки рвать загнивающую плоть, обгладывать кости до блеска. Но все это будет с погибшими героями Бородина потом.

А пока наступала ночь. Полил дождь. Подул резкий осенний ветер. Становилось темно, холодно. Раненые умирали под мертвыми…

До сих пор идут споры: были ли в ночь Бородинского сражения французские войска Наполеона, занявшие русские рубежи обороны, отведены на позиции, которые они занимали накануне сражения, или нет? Возможно, какая-то их часть все же отошла, чтобы не ночевать среди гор трупов на взятых ими русских батареях и флешах. Но отошли они недалеко, так сказать, к своим позициям, на которых «они оставили свои ранцы и шинели», чтобы контролировать поле побоища. В общем, захваченных позиций они не сдали и, таким образом, поле битвы осталось за ними.

Наполеон, как, впрочем, и большинство русских, ожидал, что на следующий день сражение возобновится. И Кутузов поначалу готовился его продолжить. В конце Бородинского сражения по его приказу Барклай восстанавливает русские боевые порядки на новой линии обороны у деревни Горки. Казалось, Кутузов явно собирается продолжить сражение на следующий день. Барклай деятельно готовится к предстоящей схватке. Многие в русской армии были уверены, что завтра сражение будет возобновлено, и горели желанием продолжить его. По всей линии зажигается множество костров, по которым солдаты могли ориентироваться. Но, узнав ночью об огромных потерях – еще ни разу в истории российской армии она не несла такой страшный урон, – в 6 утра Кутузов благоразумно отдал приказ об отступлении: надо было сохранить оставшихся бойцов…

…Между прочим, накануне Бородинского сражения Кутузов вполголоса бросил: «Французы переломают над нами свои зубы, но жаль, что, разбивши их, нам нечем будет доколачивать». Судя по этой фразе, он понимал, что отступить в ходе сражения по причинам моральным нельзя – надо «Стоять и умирать!» – чтобы сохранить дух в сражающихся войсках и не допустить разгрома, способного превратить русскую армию в толпу. А вот на следующий день начать ретираду уже было можно, поскольку после сражения дальше удерживать позиции за собой было уже невозможно, а главное, бессмысленно, так как не осталось уже ни одного условия, позволявшего развить успех…

По одной версии наполеоновская армия не стала тут же преследовать русских. По другой – ее кавалерия все же двинулась за ретирующимся Кутузовым. Но только в 10 утра следующего дня, когда на поле сражения уже остался только русский арьергард в виде казаков донского атамана Платова. Известный своим ехидством генерал Алексей Петрович Ермолов очень доходчиво обозначил поведение казачьего арьергарда, прикрывавшего отход русской армии. На поле сражения эти «союзники русского царя», так их звал Ермолов, задержались ненадолго, «…никто более казаков не рассуждает об опасности, и едва ли кто видит ее с большим ужасом». Правда, утомленный неприятель вел преследование довольно вяло.

Глава 23

Потери…

Бородино, или bataille de Moskova («битва под Москвой»), как называют ее французы, было самой кровопролитной и ожесточенной из всех известных до того времени битв. Сражение так потрясло всех, что только на следующий день его участники, которым посчастливилось остаться в живых, понемногу стали приходить в себя. Наполеону потом приписывали немало изречений-оценок Бородинского сражения. «Бородинский бой был самым ужасным из всех данных мною почти 60 серьезных сражений»; «Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми»; «…в битве под Москвой было выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех» или «Битва на Москве-реке была одной из тех битв, где проявлен максимум достоинств и достигнут минимум результатов»; «Это была битва великанов» и т. п. (Правда, как правило, историки по тем или иным причинам сомневаются в подлинности подобных оценок Наполеона.)

…Кстати сказать, весьма емко и образно оценил Бородинское сражение творец Эйлауской «ничьей» с Бонапартом генерал Л. Л. Беннигсен. На вопрос: «В какой степени можно сравнивать Бородинское сражение с Прейсиш-Эйлауским?» «Победитель непобедимого», не задумываясь, ответил: «Верьте мне… Прейсиш-Эйлауское сражение только сшибка!»…

О степени ожесточенности боя можно судить не только по громадным потерям с обеих сторон и отсутствию пленных, но и по числу погибших в сражении генералов. Всю страну облетели знаменитые слова одного из героев Бородина – генерала Дохтурова: «За нами Москва, умирать всем, но ни шагу назад!» Так и произошло…

…В критический момент боя генерал Ермолов с обнаженной шпагой лично повел разрозненные остатки пехотинцев разных полков в штыки на захваченную врагом батарею Раевского, вернул ее, переколов с ними всех французов, и, несмотря на сильную контузию ядром, продолжал руководить обороной этой важнейшей позиции, пока не был ранен картечью в шею и не унесен с поля боя…

…Прославленный смельчак Милорадович, заменивший Дохтурова в центре обороны, тоже не выезжал из-под пуль: молва гласит, что он даже сел завтракать в районе Курганной батареи, там, где скрещивался огонь наибольшей силы…

…За проявленную личную храбрость в боях за Багратионовы флеши и Курганную высоту маршалу Нею Наполеон пожаловал титул князя Москворецкого (а не Московского, как это часто встречается в отечественной литературе)…

…Легендарный храбрец Мюрат, потерявший в неистовых атаках шляпу и чуть не погибший, в обгоревшем, пробитом и рассеченном мундире, со сломанной шпагой, не покидал поля боя с утра до вечера…

…Кавалерийский генерал Огюст де Коленкур обещал взять со своими кирасирами батарею Раевского «живым или мертвым!» и сдержал свое слово, но погиб на кургане… от одного из последних выстрелов вырубленных русских защитников…

…Лично водя в атаку кавалерийские корпуса Корфа и Крейца, Барклай де Толли появлялся в самых опасных местах сражения в центре русской позиции. Казалось, что, проявляя беспредельную храбрость после крайне обидного для него смещения с поста главнокомандующего, он ищет смерти в этом генеральном сражении. Под ним пали или были ранены пять лошадей. Семь из двенадцати адъютантов, сопровождавшие его, за исключением одного, были убиты или серьезно ранены. Сам он дважды едва не был захвачен в плен польскими уланами. К концу того ужасного дня его почерневший от пороховой гари парадный мундир был забрызган русской и французской кровью с ног до головы…

…Знаменитый своим исключительным хладнокровием граф Остерман-Толстой лично водил солдат в штыковые контратаки на Курганной батарее, пока его, сильно контуженного, не вынесли с поля боя…

…Граф Кутайсов – главная надежда русской артиллерии – погиб во время знаменитой ермоловской пехотной контратаки на батарею Раевского, его тело так и не нашли…

…Генерал-майор Лихачев, защищавший со своей 24-й дивизией Курганную батарею, спокойно ободрял своих пехотинцев, уносимых тучей ядер и гранат на тот свет: «Помните, ребята, деремся за Москву!» Когда неприятель все же ворвался на батарею и переколол, вырубил ее последних защитников, старый воин в отчаянном порыве расстегнул мундир и с обнаженной грудью, но с саблей в руке один – его 24-я дивизия уже полегла на «редуте смерти» – пошел навстречу вражеским штыкам и палашам…

…Сражавшийся против Понятовского у деревни Утицы Н. А. Тучков покинул бой только после раны пулей в грудь, оказавшейся смертельной…

…Его младший брат генерал-майор А. А. Тучков геройски погиб в тот же день на Багратионовых флешах, поднимая солдат в контратаку со знаменем Ревельского пехотного полка в руках…

…Вражеское ядро ударило его в грудь и переломило пополам. Множество ядер и бомб обрушилось именно на то место, где упал пораженный насмерть русский генерал. Они взрыли, вспахали землю и выброшенными на воздух огромными комьями погребли русского героя…

Какой-то старый, весь забрызганный кровью, седоусый солдат, участник суворовских походов и штыковых атак «русского Марса», увидев весь этот ужас, зажмурился… Со слезами на глазах и штыком наперевес, надрывно крича «Урра-а-ааа!», он побежал вперед – мимо того места, где погиб его славный командир. «Урр-а-а-а-а-а!!!» – надсадно вторили ему остальные оставшиеся в живых, окровавленные гренадеры, кинувшиеся в контратаку за стариком-ветераном…

Александру Алексеевичу только-только минуло 34 года. Парадоксально, но почти в это же время вражеская пуля смертельно ранила его старшего брата под Утицким курганом…

Под Бородином погибли и оказались смертельно ранены четыре русских генерала: Багратион (умер от раны 24 сентября), Кутайсов и братья Н. А. и А. А. Тучковы (Николай Алексеевич скончался от пулевого ранения в грудь 11 ноября). Ранения и контузии разной степени тяжести получили 22 генерала: Ф. П. Алексополь, А. Н. Бахметьев 3-й (потерял ногу и был заменен генерал-майором И. С. Гуриэловым), Н. Н. Бахметьев 1-й (получил сильную контузию картечью в щеку и был заменен генерал-майором П. Н. Чоглоковым), И. В. Васильчиков 1-й, Андр. И. Горчаков 2-й, С. В. Дятков, А. П. Ермолов, П. И. Ивелич, П. Г. Лихачев, М. С. Воронцов, П. П. Коновницын, В. Д. Лаптев, Б. В. Голицын, принц Карл Мекленбургский, Н. В. Кретов, Д. П. Неверовский, А. И. Остерман-Толстой, Э. Ф. Сен-При, К. К. Сиверс, И. И. Палицын, И. П. Росси и И. Д. Цыбульский. Итого: 26 генералов! Попал в плен П. Г. Лихачев.

Когда Наполеону на следующий день предоставили списки личного состава среди офицеров Великой армии – так называемую «Библию Наполеона», то, увидев потери, император надолго замолчал и еще долго был мрачен. Он понял, какую цену заплатила его Великая армия за то, что дорога на Москву была открыта. Наполеон лишился убитыми и смертельно раненными 12 генералов: дивизионные – Огюст де Коленкур (погиб, ворвавшись на «батарею Раевского»), Монбрён (начальник 2-го кавкорпуса, ядром в грудь, скончался в 5 вечера того же дня) и Жан-Виктор Тарро (1770–1812) (из VIII вестфальского корпуса Жюно, умер 26 сентября), бригадные – Дама (из VIII вестфальского корпуса Жюно; не путать с генералом Дама – командиром бергской бригады в 26-й пехотной дивизии Дэндельса из IX корпуса Виктора), Компер из III корпуса Нея, барон Марион из III корпуса Нея, барон Плозонн (из IV корпуса Эжена де Богарнэ), барон Юар де Сент-Обен (из IV корпуса Эжена де Богарнэ), Ланабер (гвардейский генерал из корпуса Даву, ранен при втором штурме «батареи Раевского» во главе 17-го линейного полка, умер 16 сентября), фон Лепель (вестфальский генерал-кирасир), Ромёф (начштаба у Даву с 1803 г., ранен утром ядром на флешах и умер 9 сентября под Можайском), фон Бройнинг (вюртембергский генерал из III корпуса Нея). Раненными или контуженными оказались маршал Даву и 38 генералов: дивизионные – Брюйер (из 1-го кавкорпуса Нансути, заменен на Жакино), Груши (или это его сын Альфонс де Груши – адъютант своего отца, раненный картечью в грудь?), Жозеф-Мари Дессэ (1764–1825) (из корпуса Даву; ему раздробило картечью правую руку на флешах), Дефранс (тяжелая кавалерия из 2-го кавкорпуса Монбрёна, сильная контузия при падении с лошади), Жан-Доминик Компан (1769–1845) (из корпуса Даву; ранен в правое плечо на флешах), Лебрен де Ла Уссэ (Лагуссэ) (3-й кавкорпус Груши), маркиз Виктор-Никола Латур-Мобур (1768–1830/51) (командующий 4-м кавкорпусом, получил ранение, но остался в строю), Моран из корпуса Даву (ранен в челюсть в ходе 1-й атаки на «батарею Раевского» и заменен Ланабером), Этьенн-Антуан-Мари-Шампион граф Нансути (1768–1815) (из кавалерийского резерва Мюрата; пистолетной пулей в колено), Рапп (ранен на флешах), Сен-Жермен (несмотря на ранение сменил своего раненого начальника 1-го кавкорпуса Нансути), Сокольницкий, Луи Фриан (1757–1829) (из корпуса Даву, при штурме деревни Семеновской ранен дважды: картечью в грудь и ружейной пулей в правое бедро) и фон Шелер; бригадные – Альмерас (из корпуса Эжена де Богарнэ), Бессьер (брат маршала, из 1-го кавкорпуса Нансути, ранен картечью в левое плечо), Бордессуль (из корпуса Даву, ранен картечью в челюсть), Гийемино (из корпуса Нея), фон Борстель, Брюни из корпуса Нея, Буайе де Ребваль, Бюрт (легкая кавалерия из 2-го кавкорпуса Монбрёна, контузия), Домманже, Дюпплен (из корпуса Даву, ранен не при Бородине, а 5 сентября под Шевардино), Дюфур, Жанглу, Каттанео, Кёно (из 1-го кавкорпуса Нансути, ядром в правое бедро), Красиньский (5-й корпус Понятовского), Легра, Мурье (из корпуса Нея), Руссель д`Юрбаль (из 1-го кавкорпуса Нансути, контузия в ногу), Сюберви (легкая кавалерия из 2-го корпуса Монбрёна, осколками гранаты в правое бедро), Тест (из корпуса Даву; пуля раздробила ему правую руку на флешах; умер 25 января 1813 г. в Торне), фон Тильман (7-я дивизия тяжелой кавалерии Лоржа из 4-го кавкорпуса Латур-Мобура, контузия), Тири (3-й кавкорпус Груши, трижды ранен), Триэр, фон Хаммерштейн (адъютант короля Жерома Бонапарта, остался в строю), Шуар (2-й кавкорпус Монбрёна, дважды ранен), д`Энен (из корпуса Нея, дважды ранен). Итого: 50 генералов! Попал в плен раненый бригадный генерал Шарль-Огюст-Жан-Батист-Луи-Жозеф Боннами де Бельфонтен (1764–1830) (во время первого штурма «батареи Раевского» он получил 20 колото-рубленых ран, оказавшихся не смертельными из-за толстой фуфайки, носимой им под мундиром). Всего Великая армия лишилась в той битве ок. 360 офицеров (корпус Даву – 148, Нея – 80, Богарнэ – 48, Жюно – 15, у Мюрата – подлинная цифра неизвестна).

Всего 76 наполеоновских и русских генералов погибли (16) и были ранены (60) в этой ужасной битве. Таких потерь в генеральском составе Европа не знала уже 100 лет! Недаром Бородинскую битву порой называют «битвой генералов»!

…Между прочим, об исключительной ожесточенности битвы говорит и то, что боеприпасы расходовались в невероятном количестве. В тот день сражающиеся обрушили друг на друга около 90 тысяч (!) раскаленных снарядов, причем 2/3 (!) из них выпустили французы, а патронташи их пехотинцев, которые вступили в бой, имея более чем 100 патронов каждый, были полностью опустошены. Об ожесточении сражения говорит и тот факт, что артиллеристы с обеих сторон потеряли лишь 28 орудий: Наполеон – 13, а Кутузов – 15, 12 из которых были взяты на Курганной высоте! Напомним, что за потерю орудия канониры лишались права на награды…

Некоторые части в армии французского императора оказались почти полностью уничтожены. Еще в ходе битвы Наполеон, объезжая со свитой поле сражения, встретил 60–80 солдат с 4–5-ю офицерами, стоявших перед совсем недавно взятой позицией русских. «Зачем вы здесь? – спросил он. – Присоединяйтесь к вашему полку». – «Он здесь», – мрачно ответил командир этой горстки обожженных и опаленных, истерзанных и окровавленных солдат, не двигаясь. Император, раздражаясь, повторил свое распоряжение. «Он здесь!» – указал офицер рукой на валы и рвы редута, усеянные вповалку лежащими трупами погибших однополчан. Только с третьего «захода», когда в разговор «вклинился» со своими подробными разъяснениями еще один молоденький офицерик – участник недавней резни, до Наполеона, наконец, дошло, что эта горстка и есть все, что осталось от целого полка. Оглядываясь вокруг, Бонапарт задумчиво изрек: «Эти русские… взять их нельзя. Это цитадели, которые надо разрушать пушками!»

Как это ни парадоксально, но сих пор неясно – сколько же потеряли противники на Бородинском поле: из псевдопатриотических соображений обе стороны преуменьшали свои потери и преувеличивали чужие. (Подобная «политика» ведется с древности; бороться с ней бесполезно – воспринимать ее следует как неизбежную данность.) Поэтому можно говорить лишь о средних цифрах предполагаемых потерь, которые в целом составили почти по 30 %, от численности обеих армий до битвы. (При этом были времена, когда в отечественной историографии максимальные потери сторон однозначно оценивались минимум в 40 %, а потери «басурманов» порой и вовсе округлялись до 60 тысяч человек!) Причем это были кадровые потери (!), возместить которые сразу не представлялось возможным. В депеше, отосланной в Париж после Бородинской мясорубки, Наполеон признал, что потерял 30 тыс. человек убитыми и ранеными. В письме своей супруге императрице Марии-Луизе он был еще более лаконичен: «Я потерял очень большое количество людей».

По разным оценкам, средние потери Великой армии Наполеона при Бородине составили 28–35 тыс. человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. В зависимости от конъюнктуры политического момента (так было, так есть и так будет!) потери русской армии в среднем оценивались от 38,5 до 42,5 тыс. либо даже 45 тыс. человек. В то же время цифра в 58 тыс. человек вызывает сомнения.

…Между прочим, современный исследователь С. В. Шведов, оперируя архивными данными, склонен считать, что в общем регулярная русская армия потеряла еще больше – 44 % состава: пехота – 39 тыс. человек, или 47 % л. с.; регулярная кавалерия – 8 тыс. человек, или 40 % л. с.; артиллерия – 3 тыс., или 26 % л. с. Так, во 2-й сводно-гренадерской дивизии генерала М. С. Воронцова из 4000 человек на вечерней перекличке оказалось менее 300 человек. А во всем 8-м корпусе генерала Н. Н. Раевского на другой день после битвы на поверку оказалось не более 1500 человек! Любопытно, но самые незначительные потери пришлись на донских казаков Матвея Ивановича Платова: всего лишь 100–300 человек! После всех перипетий с их атаманом (большие проблемы с «зеленым змием» и нелады с командующими регулярной армией) они явно не лезли на рожон…

Степень ожесточения была такова, что даже безоружных прикалывали и те, и другие! Потому и пленных в такой ужасной битве была капля в море: 800 русских и примерно столько же французов! До битвы Наполеон предрекал своей свите: «Мы раздавим русских, но победа не будет решительной, если я не возьму пленных». Но русские сражались буквально до последнего вздоха, и вот теперь ему пришлось воздать должное невероятному упорству и бесконечной храбрости своих противников, жалуясь, что они давали убить себя, предпочтя смерть плену.

Один из самых авторитетных русских историков Антон Антонович Керсновский (степень его «ангажированности» каждый определяет в силу своей ментальности), начавший работать над своей знаменитой «Историей русской армии» еще до революции и закончивший труд уже в эмиграции, определил потери русских в 9904 (у французов, по их источникам, – 6569) убитых, 10 751 (1176) пропавших без вести, 20 663 (21 517) раненых. (Итого: 41 318 против 29 262!) Нужно учитывать, что при условии больших проблем с медицинским обслуживанием (главный хирург наполеоновской армии Д.-Ж. Ларрей говорил потом об этом открыто!) большинство раненых с обеих сторон погибло после битвы от ран.

Итак, если согласиться с приведенными цифрами, то русские потери оказываются в 1,5 раза больше, чем у Наполеона. Недаром французские очевидцы последствий Бородинского побоища, в частности генерал Ледрю, утверждали, что на одного убитого француза приходилось трое (либо даже больше?!) русских.

Излишне плотно построенные из-за необходимости противостоять «лобовым» атакам наполеоновских войск русские понесли огромные потери от вражеского артиллерийского огня. Если учесть, что французы были стороной нападающей, которая обычно несет больше потерь, то надо признать, что этот показатель говорит в пользу победы Наполеона. Закрывая тему потерь, еще раз подчеркнем, что в процентном отношении к «стартовым составам» обе стороны потеряли, по разным оценкам, до 30 %, что само по себе ужасающе.

Чтобы закрыть тему потерь, следует обратиться к… судьбам раненых и пленных той войны. Возле операционных лабазов всегда стояли лужи крови, оттуда выбрасывали отрезанные руки и ноги, которые растаскивали собаки. Ампутация по тем временам, без наркоза (русским давали выпить стакан ядреной водки; французам – коньяка), считалась единственным спасением при ранении рук и ног, особенно с обнажением костей и смещением. Зрелище отрезанных рук и ног, которые кучами грузили на телеги и куда-то отвозили, – естественные последствия больших битв той поры. Известно, что вывезенные с Бородинского поля 20–22 тыс. русских солдат были оставлены на произвол судьбы в «сданной Кутузовым французу Москве» (проще говоря, брошенной без боя) и какая-то их часть (трудно подсчитываемая!) просто… сгорела в страшном московском пожаре. Не менее 10 тыс. раненых было брошено в Можайске – ближайшем городе от Бородина. Согласно рапорту полковника А. И. Астафьева, в январе – апреле 1813 г. на поле Бородина, в Можайске и его окрестностях был сожжен 58 521 труп. Не исключено, что половина из них могли быть умершими от ран на поле сражения. Надо полагать, что солдат обеих армий?!

В общем, примерные выводы о возможных потерях делайте сами…

Глава 24

Резюме…

Весьма интересно, как в этой ужасной мясорубке проявили себя разные рода войск противоборствующих сторон и их вожди.

Начнем с «царицы полей» – пехоты! Русская пехота, на которую выпала самая большая нагрузка, понесла самые большие потери и зарекомендовала себя с самой лучшей стороны. Именно ее высокое ратное мастерство и невероятная стойкость позволили русской армии, несмотря на ужасные потери от огня вражеской артиллерии, выстоять! Вражеская пехота тоже действовала отменно, но поскольку она не обладала нужным численным превосходством (примерно 78 тыс. человек против около 80–82 тыс.), была обречена на неудачу в своих многочисленных попытках окончательно «повалить» русского пехотинца, окопавшегося в своих укрепленных позициях, и это несмотря на максимально эффективную поддержку своей дальнобойной артиллерии! Итак, как минимум русская пехота не уступила наполеоновской!

20–27 тыс. единиц русской кавалерии (включая казаков) понесли значительно меньшие (кроме кирасир), чем пехота, потери и «сыграли» как могли. Им в силу ряда обстоятельств (как объективных, так и субъективных) пришлось играть вспомогательную роль на Бородинском поле. Кирасиры и кавалергарды (их было недостаточно много для больших самостоятельных задач) действовали отменно против своих тяжеловооруженных «визави», но оказались бесполезны против вражеской пехоты. Рейд Платова и Уварова (в нем приняло участие около 5 тыс. русских всадников) оказался не столь эффективен, как того можно было бы ожидать. В целом французская кавалерия (в бою приняло участие около 24 тысяч всадников – из них почти половина оказались тяжеловооруженными) действовала более успешно, чем неприятельская. После могучих артиллерийских подготовок кирасиры и карабинеры Бонапарта использовались в самой гуще сражения: прекрасно обученные, вооруженные, они на могучих конях взламывали русские пехотные каре, но из-за недостаточной поддержки своей пехоты не могли развить свой первоначальный успех и прорвать плотные русские боевые порядки на всю их глубину. С одной стороны, Бородино – звездный час наполеоновской кавалерии, но с другой – ее… могила: колоссальные потери по сути дела поставили крест на эффективном использовании Бонапартом этого рода войск не только в русском походе, но и до конца его фантастической эпопеи!

А как воевало любимое детище Наполеона-артиллериста – артиллерия? Парадоксально, но русские так до конца и не использовали имевшееся у них некоторое преимущество в артиллерии! Почти половина ее так и осталась в резерве и лишь в самом конце оказалась на поле боя. Именно ее появление на последних позициях отступившей назад русской армии заставило Бонапарта задуматься о целесообразности ввода в бой с целью дожать русских своего «неприкосновенного запаса» – гвардии! Русские, как известно, компактно рассредоточили всю свою артиллерию по позициям, рассчитывая планомерно усиливать их по мере надобности резервными батареями. Так оно и происходило: артиллерийские силы постоянно наращивались и, несмотря ни на что, плотность русских орудий возрастала до самого конца сражения. Огромное мужество и высокое профессиональное мастерство русских артиллеристов позволили им сыграть главную роль в отражении вражеских пеших и конных атак, а самом конце боя они и вовсе превратились в последнюю надежду русской армии – «устоять и не повалиться»! Так получилось, что подобный подход к использованию своих артиллерийских средств так и не позволил русскому командованию использовать по максимуму свое как численное, так и огневое превосходство на коротких дистанциях! Возможно, если бы Наполеон использовал свой орудийный парк точно так же, то вклад русских канониров в артиллерийскую дуэль двух артиллеристов по образованию (Наполеона и Кутузова) можно было бы оценить значительно выше. Но Бонапарт, как известно, пошел по иному пути. В отличие от русских, ограничившихся использованием в начале сражения всего лишь 1/3 своих пушек, он сразу же развернул и искусно нацелил на главные объекты всю свою огневую мощь, в том числе всю свою дальнобойную артиллерию. Именно ее массированное (и безнаказанное) применение оказалось для «старой северной лисы» самым неприятным сюрпризом, преподнесенным ему его коварным коллегой по ремеслу. Тяжелая артиллерия Бонапарта работала с дальних дистанций по площадям, нанося огромный урон как оборудованным русским позициям и батареям, так и сосредоточенным на них и вокруг них плотным массам русской пехоты и кавалерии, выдвинутым вперед для отражения атак французской пехоты и кавалерии. Легкая артиллерия французов, как известно, не была столь же успешна в своем противоборстве в ближнем бою с более многочисленной, скорострельной и эффективной на коротких дистанциях аналогичной артиллерией русских. В результате именно тяжелая артиллерия французов, ведя максимально эффективный огонь по русским позициям почти все сражение, кроме его заключительной фазы, когда театр активных боевых столкновений переместился за пределы ее досягаемости, внесла наибольший вклад не только в то, что русских удалось «подвинуть» с их основных позиций назад, но и нанесла им наибольшие потери. (Потери русских от ружейного огня и холодного оружия все же на порядок меньше!) Французская артиллерия смогла выпустить по врагу невероятное для однодневного сражения количество снарядов – до 60 тысяч! (Правда, порой в литературе встречаются еще более фантастические цифры!) Некоторые историки полагают, что французская артиллерия выпускала 100 выстрелов в минуту, русская – все же поменьше. Именно этим принято объяснять необычно большой процент убитых русских по отношению к раненым! (Вспомним наполеоновскую угрозу: «Я повалю их…»!) Считается, что большая часть ран получена русскими в том сражении от картечных пуль, а не от ружейных, как предполагают отдельные исследователи, в частности Д. Г. Целорунго. Такая интенсивность стрельбы и подобное массированное использование дальнобойной артиллерии в полевом сражении станет нормой много позже: первое – в середине XIX в., а второе и вовсе спустя… лишь 100 лет! Так или иначе, но в максимально эффективном использовании артиллерии Наполеон явно предвосхитил свое время, а на Бородинском поле французская артиллерия оказалась эффективнее русской: 60 тысяч снарядов против 30 (20?) тысяч снарядов!

И наконец, какие сюрпризы преподнесли друг другу на поле Бородина Наполеон и Кутузов?

Оставим в стороне утверждения, что оба полководца в тот день «сыграли» не лучшую свою «шахматную партию». Скажем лишь, что французский император постоянно и безнаказанно уничтожал войска Кутузова огнем своей дальнобойной тяжелой артиллерии, расположенной на предельных дистанциях, но так, что без смены позиции ему удавалось максимально эффективно маневрировать ее огнем! А русский полководец, создав из своей многочисленной и эффективной на коротких дистанциях артиллерии невиданный ранее огромный резерв в половину всего артиллерийского парка, обеспечил себе за счет его планомерного использования устойчивость фронта даже после потери основных укреплений и позиций. К тому же если в начале и середине сражения чувствовалась вся мощь «руки» Бонапарта, то к концу «мясорубки», когда окровавленные противники выдохлись и, «повиснув на канатах», натужно размышляли о целесообразности финального «клинча», уже наглядно просматривались результаты ответных мер «старой русской лисицы»: угрожающая концентрация чуть ли не всего его артиллерийского парка на направлении главного удара последнего резерва Наполеона – гвардии. Вот и думайте теперь сами, кто из них выглядел лучше на поле Бородина?..

Наполеону, как известно, удалось захватить все укрепления русских позиций: и Багратионовы флеши, и батарею Раевского, и Утицкий курган, и село Бородино. Или, как крайне двусмысленно отрапортовал своему главнокомандующему М. И. Кутузову об исходе Бородинского побоища его активный участник генерал Д. С. Дохтуров: «Все пункты почти удержаны, кроме некоторых мест, которые уступлены по необходимости отвести войска…» Лихо сформулировано: все удержаны, но почти; все, но кроме некоторых мест, которые уступлены! Так бывает даже с крупными военачальниками, когда им приходится говорить «эзоповым языком»… правду! Как бы ни исхитрялись русские генералы в оценке исхода Бородинского сражения, но поле боя осталось за французами, а наутро следующего дня Кутузов продолжил отступление к Москве. Поэтому Наполеон заявил, что победу одержал он. Действительно, налицо тактическая победа или, как еще говорят, «по очкам». Но по сути дела это была «пиррова победа», поскольку Наполеону не удалось достичь главной цели: добившись безусловной победы, уничтожить русскую армию и заставить ее командование просить о мире, т. е. столь желанное для императора генеральное сражение не решило исход войны. Несмотря на тяжелейшие потери (по сути дела гибель войск Багратиона и потеря чуть ли не 40 % войск Барклая де Толли), русская армия все же была спасена.

Но и Кутузов не разгромил наполеоновскую армию и не остановил ее наступление. Более того, французы сохранили свой главный резерв (гвардию) – примерно 19 тыс. испытанных, отборных бойцов, не участвовавших в сражении, а на следующий день получили подкрепление – две свежих дивизии (1-ю див. Делаборда Молодой гвардии – 3710 человек и итальянскую дивизию Д. Пино – 6954 человека) – всего 10 664 человека. Кроме того, понесшие меньшие потери французы могли бы после Бородина с меньшим, чем ранее, риском совершить столь излюбленный их полководцем обходной маневр, который мог бы поставить русских в патовую ситуацию. К тому же более высокое мастерство Наполеона-артиллериста могло позволить ему снова так расположить свою дальнобойную артиллерию, что лишило бы русскую артиллерию ее преимущества в ближнем бою, которое она получила в конце Бородинского сражения. И наконец, резервы русской армии в тот момент были исчерпаны.

Французы не смогли разгромить русскую армию при Бородине по вполне понятным причинам: силы соперников были примерно равны. Нужно отдать должное наполеоновским солдатам. Уверенные, что это последний, решающий бой, за которым последует капитуляция Москвы и возвращение на родину, они яростно и упорно шли в атаку, невзирая на потери. Ценой невероятных усилий они сумели отбросить русскую армию с ее первоначальных позиций, захватить большинство полевых укреплений противника и нанести ему значительный урон. Но у них не было сил для широкого маневрирования, обхода или окружения русской армии. Кутузов прекрасно понимал это и поставил задачу стоять насмерть против лобовых атак французов. Этот категорический приказ привел к массовому героизму и ужасным потерям…

Формально победителем остался Наполеон. Тактически он все же переиграл «старую северную лису», заставив Кутузова отступить и вскоре сдать Москву без нового боя. Но, скорее всего, ужасная битва под Бородином, говоря шахматным языком, все-таки закончилась вничью, т. е. так, как и хотел старый русский полководец. Последний даже объявил Бородино своей победой: 27 августа он писал Ростопчину («…хотя баталия и совершенно выиграна…»), жене 29 августа («…выиграл баталию над Бонапартием») и императору Александру I 4 сентября («…хотя и победоносного с нашей стороны, от 26-го числа августа, сражения…»), а также – ему же («…неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами»; правда, по другой версии это звучало несколько иначе – «…неприятель нигде не продвинулся ни на один дюйм, и мы остались победителями на сем поле брани…»). Дело дошло до того, что в «Официальных известиях из армии от 27 августа» Кутузов докладывает государю следующее: «Отбитый по всем пунктам он (неприятель. – Я. Н.) отступил в начале ночи, и мы остались хозяевами поля боя. На следующий день генерал Платов был послан для его преследования и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино».

…Кстати сказать, судя по всему, этот рапорт был заготовлен заранее! Скорее всего, именно за него наш уважаемый Михаил Илларионович и получил 26.08.1812 г. чин генерал-фельдмаршала, 100 тыс. рублей, а его жена стала статс-дамой; геройски руководивший своими войсками Барклай де Толли единственный среди всех русских генералов удостоился за Бородинское сражение ордена Св. Георгия 2-й ст…

Обнадежив своего императора победой и преследованием врага – послание было отправлено точнехонько ко дню тезоименитства Его Императорского Величества (30 августа), Михаил Илларионович внезапно и надолго замолчал. Он даже не счел нужным лично доложить Александру I о том, что не только оставил «побежденному врагу» поле боя, но и уступил ему Москву! Раздраженный и обеспокоенный слухами о случившемся на самом деле – «Я не могу постичь, что заставило генерала Кутузова отдать Москву врагу после победы, которую он одержал при Бородино», царь принялся «названивать» своему новоиспеченному победоносному фельдмаршалу: 7 сентября, 17 сентября… Но «старый лис севера» оказался «временно вне зоны доступа»!

…Впрочем, на самом деле русский главнокомандующий очень трезво оценивал последствия Бородинского сражения. О причине своего отхода с поля боя он написал следующее: «Но чрезвычайная потеря, и с нашей стороны сделанная, особливо тем, что переранены самые нужные генералы (выделено мною. – Я. Н.), принудили меня отступить по Московской дороге». Примечательно, что, говоря о своих потерях, он употребляет выражение «чрезвычайная», не указывает ее в количественном выражении на том же приблизительном уровне, как он это проделал о неприятеле – «по сведениям пленных, составляет 40 тыс. человек». В общем и целом, Кутузов не стремился разбить Наполеона и отбросить его армию от Москвы. Еще раз скажем, что он дал врагу сражение, поскольку не дать его не мог, сопроводив его смертельным приказом по войскам – «Всем стоять и умирать!» Что, собственно говоря, и произошло…

Глава 25

И все же?!

И все же Бородино – это битва великого исторического значения: 7 сентября на берегах реки Колочи произошел перелом в судьбе самого Наполеона, судьбе его гигантской империи, судьбе народов Европы. С Бородина начался крах наполеоновской военной доктрины, рассчитанной исключительно на быструю победу в генеральном сражении – капитуляцию – продиктованные условия мира: своего рода «блицкриг». В отличие от большинства европейских армий, разгромленных в одном решительном сражении, с русской армией на ее территории войну приходилось вести затяжную и изнурительную – «до последнего солдата». К этому французский завоеватель с его собранной со всей Европы полунаемной армадой был не готов.

И последнее на щекотливую тему «Так, кто же победил в судьбоносной битве при Бородине»?!

С одной стороны, большинство отечественных специалистов, исходя из патетико-патриотических догматов, всегда будут твердить о стратегическом результате сражения: противник был измотан, потерял свои лучшие силы, а русскую армию полностью разгромить так и не смог, что вскоре обернулось для него катастрофой. Особенно в этом преуспевали историки советского периода истории России – из стаи борзых «летописцев-баснописцев», когда им спускали (особенно ко всякого рода круглым датам!) сверху социально-политический заказ: найти и использовать любые зацепки для обоснования непроигрыша великим русским народом агрессору Бонапарту и его Великой армии из полутора десятков разных народов в судьбоносной битве под Бородином. Очень сложно признать, что победа в войне с Наполеоном Бонапартом была одержана не по классическим правилам военного искусства той поры – в решающем открытом полевом сражении, а главным образом за счет стратегии на измор и активной диверсионно-партизанской войны?! Так или иначе, но по-своему они будут правы (особенно если вести речь о несгибаемой стойкости и мужестве русского солдата) и стремиться поколебать их позиции бессмысленно, поскольку это идеологическая установка. А идеология, как известно, во все времена имеет смысл.

С другой стороны, в основном иностранные исследователи полководческого наследия Наполеона (не всегда, кстати, русофобы) будут резонно давить на целый ряд безусловных факторов в пользу тактического успеха Наполеона. Во-первых, при общем примерном паритете сил, умело обеспечивая численное преимущество в живой силе и превосходство в эффективности артиллерии, ему удалось потеснить русских со всех важнейших позиций: Багратионовых флешей, деревни Семеновское, Курганной батареи, деревень Бородино и Утицы. И это при том, что русские генералы в критические моменты действовали выше всяческих похвал, беря инициативу по переброске войск в свои руки и личным примером увлекая их в яростные штыковые и конные контратаки. Во-вторых, Наполеон на самом деле (как это ни хотелось бы оспорить «ура-патриотам»!) потерял меньше людей и это при том, что был атакующей стороной, которая обычно теряет больше, чем обороняющаяся. В-третьих, Кутузов использовал в сражении все свои резервы, а у Наполеона так и осталась нетронутой его главная ударная сила – почти 19 тыс. гвардейцев. В-четвертых, в течение всего боя чаша весов все-таки постепенно и заметно склонялось не в пользу русских, их позиция сдвинулась и в случае продолжения сражения на следующий день ставила под угрозу их пути отступления, что могло обернуться их разгромом, т. е. полным исчезновением русской армии. И наконец, последний аргумент «западников» – русские все же оставили поле боя, а затем и вовсе сдали Москву, хотя поначалу Кутузов публично заявлял о твердом намерении отстоять от супостатов Первопрестольную. К тому же после выигранных сражений не принято сдавать… столицы?! Не так ли?!

…Кстати, вот вам одно чисто теоретическое предположение! Освободившаяся после заключения и ратификации мира с турками 57,5-тысячная Дунайская армия адмирала Чичагова менялась бы с 3-й 46-тысячной армией Тормасова, сдерживавшей на Волыни австрийский вспомогательный корпус Шварценберга и 7-й саксонский корпус Рейнье, и форсированным маршем шла к Смоленску, а затем – к Москве! Так предлагал в своем письме к Аракчееву еще 26 июля генерал Багратион! Но на самом верху его не услышали! 20 августа подобная мысль пришла в голову и… Кутузову: обе южные армии должны чем-то помочь главным силам! Он разумно полагал, что когда враг неподалеку от Москвы, то охранять некоторые отдаленные польские провинции вряд ли имеет смысл. Но активизировать эту идею уже тоже было поздно. И полностью бездействовавшая Дунайская армия Чичагова так и не пришла на Бородинское поле, когда там «стояла и умирала!» русская армия Кутузова! И Бородинское сражение закончилось так, как оно закончилось! И до рокового для Бонапарта появления пруссаков Блюхера на поле Ватерлоо еще было почти три года…

Думается, что это бессмысленное занятие – разбираться, чьи аргументы весомее?! Можно выиграть битву, но проиграть войну, не так ли?! Как это и случилось: Наполеон-тактик отчасти выиграл Бородино и заставил врага отступить, но в целом проиграл Кутузову-стратегу войну и ее результатом стали невосполнимые потери, не так ли?! Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за читателями право на собственные выводы…

Как говорится, «издали или со стороны – виднее», но, с другой стороны, тот, кто воочию прошел через это чистилище огнем и кровью, может дать наиболее адекватное свидетельство случившегося. В связи с этим вполне возможно, что ближе всего к истинной оценке исхода Бородинского побоища был один из его участников принц Евгений Вюртембергский, который как-то процитировал слова другого свидетеля этого невиданного по накалу и исходу ратного противостояния: «Говоря по совести, не было причин ни Кутузову доносить о победе императору Александру, ни Наполеону извещать о ней Марию-Луизу. Если бы мы, воины обеих сторон, забыв на время вражду наших повелителей, предстали на другой день перед алтарем правды, то слава, конечно, признала нас братьями (выделено мной. –  Я. Н.)».

Глава 26

Судьбоносная «вечеря в Филях»: до сих пор никто толком не знает, как это было…

После ужасных жертв Бородина, казалось, все требовало обороны древней столицы. Солдаты, да и сами москвичи были готовы скорее умереть, чем пустить неприятеля в город. Потеря Москвы могла подорвать дух русской армии, отрицательно сказаться на дисциплине, породить пораженческие настроения. Но с военной точки зрения оборона Москвы была невозможна. Под Москвой не было удобной для обороны позиции. К тому же, во-первых, действительные потери оказались страшнее худших опасений; во-вторых, из отступивших с Бородинского поля примерно 90 тысяч солдат и офицеров только 60–65 тыс. были не только опытны, но и еще более или менее боеспособны, а это было, безусловно, мало для повторного сражения с Наполеоном. А он, получив подкрепление, силами до 95 тыс. человек, а значит, имея почти что полуторное превосходство в силах, уже шел от Рузы на Звенигород, обходя Москву с юга корпусом Понятовского по Боровской дороге. И наконец, русская армия не получила после Бородинского сражения свежих подкреплений (в частности, от губернатора Москвы Ростопчина) и ей требовалось время, чтобы подтянуть резервы. Получить это время можно было, только сдав Москву вопреки желанию царя, настроению армии и народа.

Кутузову предстояло принять очень трудное, крайне непопулярное решение.

Поначалу планировалось защищать Москву силами Дохтурова – со стороны Воробьевых гор и принца Евгения Вюртембергского – со стороны Драгомиловской заставы. Учитывая аналитический склад ума Барклая, Кутузов именно ему приказал оценить все плюсы и минусы предложенной на рассмотрение главнокомандующему позиции на берегу Москвы-реки между Филями и Воробьевыми горами для последнего, решающего сражения под стенами Москвы. Методичный Михаил Богданович сделал подробный анализ расположения русской армии, потом показал Михаилу Илларионовичу рисунок позиции, который произвел на «старую лисицу севера» сильное впечатление.

Выбранная кутузовским любимцем К. Ф. Толем новая 6-километровая позиция на берегу Москвы-реки между Филями и Воробьевыми горами для боя действительно не подходила. Правый фланг упирался в лес, и от того, кто им завладеет, зависела ситуация с обходом в тыл справа. Левое крыло находилось на вершине Воробьевых гор, но перед ним была ровная местность, на которой противник мог сосредоточить для атаки порядка 30 тыс. человек. И хотя тыл русской позиции, составлявшей всего лишь два километра, прикрывала Москва-река, но она же, а также большой город в тылу значительно затрудняли бы отступление. Тем более что спуски к наведенным восьми плавучим мостам были очень круты и пришлось бы бросать всю артиллерию, обоз, да и кавалерии пришлось бы несладко. В случае неудачи всю армию переправить на другой берег не удалось бы, а переправившаяся часть была бы потеряна при прохождении через Москву. Помимо этого, местность была «изрезана оврагами» и двумя извилистыми речками Сетунью и Карповкой, протекавшими через расположение войск с запада на восток. Это затрудняло маневрирование войсками и действия пехоты в колоннах и каре. В целом местность не позволяла занять господствующее положение над противником, могла хорошо просматриваться им, и войска и артиллерийские позиции, расположенные здесь, могли быть подвержены губительному артиллерийскому огню. Полагали также, что фронт боевого порядка будет слишком уж растянут для весьма ослабленной русской армии.

«Он ужаснулся, выслушав меня», – писал потом Барклай. Все штабные офицеры – и Мишо, и Кроссар, и Ермолов, и его зять Кудашев, его особо доверенное лицо – все, с кем консультировался «премудрый карась» «Ларивоныч», были примерно такого же мнения.

1 (13) сентября в 5 часов вечера он созвал военный совет в Филях, в избе крестьянина Андрея Фролова, куда отступила русская армия. Принято считать, что там собрались генералы Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Д. С. Дохтуров, Ф. П. Уваров, А. И. Остерман-Толстой, П. П. Коновницын, Н. Н. Раевский, А. П. Ермолов, (генерал-интендант), В. С. Ланской и два полковника – К. Ф. Толь с П. С. Кайсаровым, который исполнял обязанности дежурного генерала штаба главнокомандующего.

…Впрочем, существуют разночтения в составе членов совета, поскольку протокола заседания не велось и сведения о дебатах дошли до нас в опосредованном виде – от участников судьбоносной «вечери в Филях». В мемуарах, как известно, участники или очевидцы событий порой некоторые детали «забывают», а кое-что от себя «добавляют»; так бывает: людская память избирательна…

Милорадович по чину (генерал от инфантерии) мог присутствовать на совете, но он отсутствовал по уважительной причине: ему Кутузов доверил командовать арьергардом, сдерживавшим постоянно наседавший авангард Мюрата. А вот наличие или отсутствие донского атамана-«вихря» М. И. Платова осталось под вопросом.

…Между прочим, действительно в исторической литературе до сих пор нет единства – «а был ли донской атаман Платов на том судьбоносном совете или «лечился» с помощью столь обожаемых им перцовки, горчичной либо кизлярки?!» Какая-то часть исследователей, в основном опираясь на данные мемуаристов, полагает, что Платов там был и со свойственной ему решительностью и бескомпромиссностью выступал против оставления Москвы и за новое сражение. Впрочем, не все согласны, что Матвей Иванович все же там был на самом деле: протокол заседания не велся, а запись в «Журнале военных действий» столь скупа, что там не оказалось ни Раевского, ни Уварова…

По одной из наиболее распространенных версий, проходило оно примерно так! На правах и. о. начштаба армии Леонтий Леонтьевич Беннигсен поставил на обсуждение риторический вопрос: «Выгодно ли сразиться под стенами Москвы или оставить ее неприятелю без боя?!» Пользуясь правом главнокомандующего, Михаил Илларионович Кутузов – большой мастер «перевода стрелок на выгодное ему время» – ловко перевел предмет обсуждения в иную плоскость: «Ожидать ли нападения в невыгодной позиции или уступить неприятелю Москву?!»

…Кстати сказать, свидетельства окружавшего Кутузова генералитета или, как их называл известный среди них ёра А. П. Ермолов – «совместников», жаждавших при определенных обстоятельствах занять его место, если старик вдруг «оступится», о том, как проходило судьбоносное заседание того памятного всем военного совета в Филях, весьма разнообразны. Не исключено, что именно этот факт позволяет предполагать, что главнокомандующий очень мало доверял своим «совместникам», предпочитая в очных беседах с ними не говорить ни слова правды о своих истинных намерениях. Вполне возможно, что после судьбоносного случая много лет назад с «передразниванием» фельдмаршала П. А. Румянцева Михаил Илларионович строго следовал аксиоме – «даже подушка не должна знать мыслей полководца»: что знают «двое», то знают – все…

Взявший слово вопреки субординации первым (первым по традиции военных советов полагалось выступать младшим по чину, должности и возрасту командирам), Барклай высказывался категорично и по делу! Он раскритиковал, выбранную для боя Толем позицию в пух и прах. По авторитетному мнению Михаила Богдановича, уж очень она была похожа на позицию под… Фридландом! Он твердо высказался за оставление Первопрестольной в целях спасения армии и предложил отступить на Владимирскую (Нижегородскую) дорогу, чтобы сохранить сообщение с Петербургом.

И тем не менее генералы Беннигсен, Дохтуров, Коновницын и Ермолов высказались за то, чтобы бой Наполеону дать! Но генералы Раевский и Остерман-Толстой поддержали Барклая, предложив отступать. Уваров – по одним данным, голосовал за отступление, по другим – против него.

Тогда Беннигсен начал взывать к… патриотизму русской души! Кое-кто из историков не исключает, что тот проголосовал за еще одну битву во многом из-за своего противостояния с Кутузовым, которому он с некоторых пор был готов «вставлять палки в колеса»: был бы только случай. Остерман-Толстой, уже давно презиравший Беннигсена, задал ему риторический вопрос: «Кто вам поручится в успехе боя?» Ловкач Леонтий Леонтьевич отпарировал в свойственной ему манере: «Если бы в этом сомневались, не состоялся бы военный совет и вы не были бы приглашены сюда».

Впрочем, есть и иные варианты голосований и «прений» сторон по столь животрепещущему вопросу о судьбе Москвы!

Принято считать, что назревавшая нешуточная перепалка среди амбициозного генералитета была прервана внятным приказом Кутузова, что-то типа: «Повелеваю отступить! Отходим через Москву по Рязанской дороге». По крайней мере, эта фраза чаще всего «цитируется» историками всех мастей и поколений! И в повисшей тишине Михаил Илларионович мрачно добавил: «За разбитые горшки и отвечать, и платить придется мне». Старый полководец прекрасно понимал, что его решение вызовет бурю негодования у многих, но время новой битвы с Бонапартом еще не пришло и это понимал не только он, но и некоторые избранные военные умы, в частности Барклай де Толли.

…Между прочим, бывший в ту пору в силу своей должности (начальник штаба армии) в курсе многих событий, Алексей Петрович Ермолов высказал потом весьма любопытное предположение. Он отнюдь не исключал, что Кутузов, твердо повторяя всем о необходимости нового сражения с наполеоновской армией под стенами Москвы, на самом деле вовсе не собирался еще раз рисковать своей репутацией в решительной баталии с Бонапартом и тем более снова искушать судьбу! Дело в том, что второй раз категоричный приказ армии «Стоять и умирать!» (во многом за счет этого Бородинское сражение и было им «сведено вничью»!) мог не пройти: «дважды в одну реку не войти»! Для себя лично «старая лисица севера» уже давно все решил: сдать Москву, чтобы спасти армию и Россию. Но первым об этом вслух он по ряду весомых причин сказать никак не мог! Тем более что совсем недавно во всех своих письмах к московскому генерал-губернатору Федору Васильевичу Ростопчину Михаил Илларионович писал, что никогда не сдаст Москвы, клялся сединами, обещал лечь костьми, писал, что «с потерею Москвы соединена потеря России», что никогда не уступит древней столицы. А сам делал ровным счетом все наоборот: отступал и решил сдать Москву. Такое бывает с… людьми, которые знают, что говорить правду… нельзя!!! Кутузова тогда на совете в Филях «спас» Барклай! Он, как бывший военный министр, категорично заявил, что еще одного подобного Бородинскому сражению боя обескровленная русская армия точно не выдержит: «Я говорю как солдат: не от Москвы зависит спасение России; более всего должно сберегать войска; надо оставить Москву без сражения… Если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвой приготовит гибель Наполеону». По словам все того же Ермолова, когда Барклай первый заговорил о необходимости отступления, Кутузов «не мог скрыть восхищения своего, что не ему присвоена будет мысль об отступлении». «Ларивоныч» (так его звали среди генералитета) ловко воспользовался замешательством, которое наступило после такого резкого заявления Барклая де Толли и неудачного препирательства с ним Беннигсена. В наступившей гнетущей тишине «Ларивоныч» очень вовремя произнес историческую фразу: «…Приказываю отступать!» Согласившись с Барклаем в необходимости отступления от Москвы, он все же выбрал другое направление, как оказалось, стратегически самое правильное…

С чувством глубочайшего горя русские солдаты покидали Москву.

Москва! – как много в этом звуке

Для сердца русского слилось,

Как много в нем отозвалось…

Русские оставили свою древнюю столицу, которая впервые за 200 лет оказалась в руках иноземцев. Кроме того, должных мер по эвакуации из города материальных и других ценностей заблаговременно произведено не было.

Решение Кутузова об оставлении Москвы вызвало раздражение и страх у императора Александра I. Царь испугался, что, взяв Москву, Наполеон пойдет на северную столицу Российской империи – Санкт-Петербург.

…Кстати сказать, царь был очень недоволен не только потерей своей древней столицы, но и тем, что она потом сгорела! Сегодня, кстати, не секрет, что подожгли ее сами русские! Он написал раздраженное письмо новоиспеченному фельдмаршалу Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову: «Вы… обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы…» Письма к нему от императора, наполненные в этот период упреками и выговорами, дают полное основание считать, что Александр I в сложившейся критической ситуации был не просто недоволен Кутузовым, но и готовился при появлении веских оснований отстранить его от командования (по некоторым данным, на этот пост уже обсуждалась кандидатура П. А. Зубова). Кутузов смог ловко прикрыться на совете в Филях жесткими выводами Барклая, но отвечать за решение должно было ему. В Москве остался не только весь арсенал (156 орудий, 74 974 ружья, 39 846 сабель и 27 119 артиллерийских снарядов), но и тысячи раненых. По разным источникам, в Москве осталось от 2 до 15 тыс. раненых. (Правда, кое-кто из историков поднимает численность брошенных до 20–22 тыс.) На их эвакуацию у московского генерал-губернатора Федора Васильевича Ростопчина не нашлось… подвод, которые он пустил на вывоз пожарных команд и «огнегасительного снаряжения», чтобы французам нечем было гасить пожары. Царя раздражало, что лукавый старик (до этого он божился, что Москва не будет оставлена ни при каких обстоятельствах!), принимая такое решение, не поспешил известить о нем государя. Михаил Илларионович понимал, что отвечать придется, и, в конце концов, отправил рапорт, в котором не было ни слова правды: «Все сокровища, арсенал и почти все имущества, как казенные, так и частные, из Москвы вывезены, и ни один дворянин в ней не остался». Изворотливый Михаил Илларионович прикрылся запиской начштабу наполеоновской армии маршалу Бертье, в которой написал, что «раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск». При этом он точно знал от болтливого Федьки Ростопчина, что Москва будет сожжена и многие из его раненых солдат – героев Бородина – погибнут в огне гигантского пожара, вскоре охватившего столицу. (Количество погибших остается предметом острых споров среди историков!) Правда, большинство раненых русских офицеров были спасены французами. Дотошный Александр I отправил спецгонца, своего особо доверенного дознавателя, генерал-адъютанта князя П. М. Волконского, чтобы узнать всю подноготную у… Алексея Петровича Ермолова, «как так случилось, что Москву сдали… без единого выстрела?!» Ермолов сумел каким-то образом узнать истинную цель приезда «дознавателя» и мастерски исчез на какое-то время, «оказавшись вне зоны доступа». Знал Алексей Петрович, когда лучше «выйти из игры». Вместе с тем государь был злопамятен и с годами припомнит «премудрому пескарю» Ермолову его маневр-исчезновение. Но это случится очень нескоро…

Глава 27

Тарутинский маневр: как это было…

Кутузов понимал, что отступление из Москвы – это ловушка для неприятеля. Пока он будет грабить Москву, русская армия отдохнет, пополнится ополчением и новобранцами и поведет войну с врагом по-своему! Сам он, как всегда, очень ловко «просочился» сквозь город: в сопровождении всего лишь одного ординарца А. Б. Голицына, прекрасно знавшего город, скромно, без свиты, «так, чтоб сколь можно ни с кем не встречаться», исчез из древней столицы. При этом Михаил Илларионович никак не вмешивался в руководство проходящими через Москву войсками. Распоряжаться ретирадой и эвакуацией из Белокаменной «женщин, купцов и ученой твари» он поручил тем, кто мог это проделать безупречно: Барклаю и Ермолову с Милорадовичем. «Весь вопль народный», все стоны и угрозы прошли мимо него. Знал Кутузов – «старая ловчила», кому поручить столь незавидное и хлопотное мероприятие: Михаил Андреевич на пару с Алексеем Петровичем с помощью Николая Николаевича Раевского блестяще справились с поставленной им задачей – лихой и авантюрный Милорадович смог «полюбовно» договориться с близким ему по духу Мюратом позволить русским войскам, «не наступая сильно», выйти из города. Впрочем, сами французы не очень-то и рвались в бой: стоило ли теперь терять людей, когда противник добровольно покидал свою древнюю столицу и победа уже «была в кармане»! Двумя колоннами – через Калужскую и Смоленскую заставы – войска вышли на Рязанскую дорогу.

…Между прочим, когда на Боровском перевозе возникла страшная толчея – обозы и экипажи частных лиц мешали армейскому арьергарду в порядке покинуть Москву, Ермолов моментально «разрулил» ситуацию! Он приказал конной артиллерийской роте сняться с передков и навести орудия на мост. Последовала резкая, как выстрел, команда: «Картечью по обозникам целься!!!» Испуганные обозники все как один побросали свой скарб и вмиг очистили перевоз. (На самом деле на ухо офицеру-артиллеристу Алексей Петрович успел шепнуть, что это всего лишь демонстрация и заряжать пушки не надо!) Знаменитый лейб-медик Джеймс Вилье (Яков Иванович Виллие), свидетель всего случившегося, так описал произошедшее: «Алексей Петрович! Человек больших возможностей!!!»…

Задумав обманный маневр, «старый северный лис» – лишний раз подтвердил, что так емко и образно прозвавший Михаила Илларионовича острый на язык Наполеон не ошибся в своей лаконично-доходчивой характеристике врага. Пройдя некоторое расстояние по Рязанской дороге, русская армия, прикрываемая арьергардом Милорадовича, по приказу Кутузова скрытно повернула на запад. Она двинулась вдоль берега реки Пахры, затем пересекла Каширскую и Тульскую дороги, вышла на Калужскую дорогу. Сначала она остановилась у Подольска, а затем, расположившись лагерем на небольшой болотистой р. Наре у ранее малоизвестного села Тарутино (на границе Московской и Калужской губерний), стала ожидать дальнейших маневров французской армии. Штаб-квартира Кутузова находилась неподалеку в деревне Леташевке. Отдадим должное русскому полководцу, марш-маневр был проделан блестяще. Более всего опасаясь быть атакованным на марше, он сделал все, чтобы противник остался в неведении. Войска двигались в ночное время, выступая в поход в 2 или 3 часа ночи. Соблюдалась строжайшая дисциплина. Ни один человек, будь то генерал, офицер или простой солдат, не имел права никуда отлучиться. Были приняты жесточайшие меры против дезертирства, начавшегося, между прочим, после сдачи Москвы.

Командир наполеоновского кавалерийского авангарда маршал Мюрат, который по замыслу императора со своей кавалерией должен был «сидеть на хвосте у старого лиса севера»– следить за его передвижениями, не заметил этого хитроумного маневра. «Cтарая лисица севера» переиграла «короля храбрецов» как мальчишку, причем в очередной раз. Вспомним, как это ловко проделывал Михаил Илларионович в ходе отступления к Ольмюцу в 1805 г.?! Мюрат принял небольшой казачий отряд полковника И. Е. Ефремова из корпуса генерала Н. Н. Раевского, продолжавший движение на Рязань, чтобы ввести французов в заблуждение, за арьергард русской армии. Мюрат послал за ним кавалерию под началом генерала О. Себастьяни, чьи лошади были ослаблены бескормицей и он не мог организовать разведки.

…Понятовский с Тульской дороги, Мюрат – с Рязанской и Бессьер – со стороны Подольска доносили, что русской армии нигде нет, она рассеялась средь бела дня. В течение двух недель великий полководец Наполеон Бонапарт не знал, где находится Кутузов и его армия. В военной истории нет, пожалуй, подобного примера, когда бы почти 100-тысячное войско «исчезло» на глазах у противника…

Когда ошибка Мюрата выяснилась, драгоценное время было потеряно, и Кутузов сумел благополучно отойти и привести армию в порядок после тяжелых потерь Бородина. К тому же он прикрыл Калугу, где были сосредоточены огромные военные запасы, и Тулу с ее оружейным заводом, литейные заводы Брянска и важные в военно-экономическом отношении районы юга. Восполняя войска, Кутузов мог объединить со своими силами силы Тормасова (3-й Западной армии) и Чичагова (Дунайской армии). К тому же он мог угрожать коммуникациям французов на Смоленской дороге. Более того, французы не могли теперь беспрепятственно наступать из Москвы на Петербург, имея в тылу русскую армию. Теперь можно было ждать «телодвижений» неприятеля, выигрывая время, исподволь готовиться к предстоящей тяжелой зимней кампании и с выгодой вести столь близкую кутузовской полководческой манере стратегию «малой войны с большими преимуществами». Так он называл действия «армейских партий» («летучих» диверсионно-партизанских отрядов из казаков и гусар), которые по его приказу отправлялись в тыл, действуя на коммуникациях Наполеона, перехватывая почту и продовольствие. Теперь многие поняли, «зачем отдали французам Москву»! Расхваливая старого полководца, солдаты выражали свои эмоции просто и образно: «…Кутузов – тертый калач, Кутузов – старый воробей!..» Сам Наполеон позднее был вынужден признать: «…Хитрая лиса – Кутузов – меня сильно подвел своим фланговым маршем». С этого момента время начало работать на… Кутузова.

…Между прочим, до сих пор не все согласны с тем, что это был заранее продуманный маневр. Спустя годы находились «авторы» Тарутинского маневра. Так, известный участник войны барон В. И. Левенштерн, бывший адъютант Барклая де Толли, потом написал о том, почему русская армия перешла с Рязанской дороги на Калужскую. Якобы между штабными офицерами во время случайного разговора на обеде кто-то высказал опасение, что обоз с хлебом, идущий по Калужской дороге, может попасть к неприятелю, к тому же на Рязанской дороге ничего-де не приготовлено, и армия будет терпеть во всем нужду. При разговоре случайно присутствовал генерал Коновницын, сразу доложивший свои соображения по этому поводу самому Кутузову. Так ли это?! Ясно только одно: именно Кутузов как главнокомандующий мог получать ценные советы со всех сторон и, в конце концов, понял всю опасность движения по Рязанской дороге и велел перейти на Калужскую. Впрочем, это всего лишь версия, которая вряд ли поколеблет славу Кутузова – Спасителя Отечества. Главная заслуга Кутузова в том, что он раньше других осознал: затратив колоссальные усилия и достигнув Москвы, Наполеон окажется истощен настолько, что будет бездействовать в ожидании мирных предложений от русского царя. Именно это позволит русскому командующему заняться «обустройством» своей армии. Именно поэтому Кутузов отверг план Беннигсена встать лагерем поближе к Москве – у Боровска или под Малоярославцем – тем самым «больше раздражать» неприятеля. Но это был план наступательный, а здраво рассуждавший Михаил Илларионович жаждал выжидать…

Глава 28

«Западня»

Заняв Москву, французская армия, как и предполагал дальновидный Кутузов, оказалась в своеобразной западне. Дисциплина – основа боеспособности армии – ослабла. Мародерство началось даже в наполеоновской гвардии. Захват Москвы не только не привел к победе в войне, но и грозил полной деморализацией Великой армии. После колоссального пожара, случившегося в Москве по приказу Ф. В. Ростопчина («бешеного Федьки», как его звала покойная императрица Екатерина II), оставаться в ней было уже смерти подобно. Интересно, что еще когда русские армии находились под Дорогобужем, Багратион получил от Ростопчина письмо следующего содержания: «Когда бы вы отступили в Вязьме, тогда я примусь за отправление всех государственных вещей и дам на волю убираться, а народ здешний… следуя русскому праву: не доставайся злодею, обратит город в пепел, и Наполеон получил вместо добычи место, где была столица. О сем недурно и ему дать знать, чтоб он не считал миллионы и магазейны хлеба, ибо он найдет пепел и золу».

…Кстати, многие недоброжелатели Кутузова, начиная с Беннигсена и кончая ненавидевшей Бонапарта императрицей-матерью, всячески подталкивали российского императора заставить старика, сдавшего Москву без боя, немедленно закрыть дорогу на Санкт-Петербург и обязательно дать еще одно решительное сражение супостату. Но крайне осторожный после фиаско под Аустерлицем Александр I «держал по-театральному долгую паузу»: он не любил «старую лисицу севера», но и удалять его из армии не решался. Ему запомнились слова члена тайного военного совета генерала от инфантерии Богдана Федоровича Кнорринга (1746–1825): «Каждый день «бездействия» старика стоит победы!»…

Пока русские войска накапливали силы в Тарутинском лагере, летучие армейско-казачьи отряды активно теребили французские аванпосты. Подходившие с запада резервы уже не могли восполнить численность наполеоновской армии. Между тем до западных пределов России были сотни верст. С Европой Наполеона и его поредевшую армию связывала только тонкая ниточка Старой Смоленской дороги, поддерживать контроль над которой становилось все труднее и труднее. Все тревожило Наполеона, и он попытался войти в контакт с Александром I. Он направлял ему послания: сначала с Тутомлиным (Тутолминым), потом с Яковлевым (отцом А. Герцена) – образованными московскими дворянами, случайно задержавшимися в Москве и доставленными к Наполеону. Поначалу французский император был весьма жёсток, заявляя, что если мира не будет, то «Петербург испытает участь Москвы!». Не получив ответа, Бонапарт попытался выйти на русского царя через Кутузова. С этой целью он послал в ставку Кутузова опытного дипломата генерал-адъютанта и дивизионного генерала, графа Жака-Александра-Бернара Ло де Лористона (1768–1828) – своего однокашника по Бриеннской военной школе, последнего довоенного посла Франции в России (1811–1812) и будущего, уже при Бурбонах, маршала Франции (1823). Приказ был предельно категоричен: «Лористон, привезите мне мир!»

Известно несколько интерпретаций посещения Лористоном тарутинского лагеря. Наиболее «раскрученная» гласит, что при известии о приезде французского «парламентера» в русском лагере началось бурное веселье: заиграла музыка, запели песенники. Кутузов принял посланника лишь в 23.00, приказав при этом развести как можно больше костров, варить кашу с мясом, чтобы произвести впечатление громадной, отменно обеспеченной армии у русских под Тарутиным. Беседа была вежливой, но краткой: все предложения о мире и жалобы, что война приобретает все более дикий, нецивилизованный характер, «старый северный лис» отверг. «Война только начинается», – философски изрек он… по-французски. (Искусный дипломат Михаил Илларионович блестяще владел родным для Лористона языком и умело этим пользовался, создавая впечатление наигалантнейшего среди русского генералитета военачальника!) Он, конечно, пообещал Лористону непременно передать все российскому императору, хотя передавать так ничего и не стал. Передал… Леонтий Леонтиевич Беннигсен. Александр I высказал Кутузову свое высочайшее недовольство за то, что тот вступил в переговоры, не имея на то полномочий и, более того, имея официальный запрет.

…Кстати, кое-кто из историков не исключает, что скорее всего именно тогда, в Тарутине, Кутузов окончательно разработал стратегию дальнейшего ведения войны с Буонапартией. Наполеоновской стратегии абсолютной необходимости генерального сражения «старый северный лис» противопоставил иную стратегию, сочетавшую систему отдельных боев, растянутых в глубину маневров, активную оборону с последующим переходом в контрнаступление – единственно адекватный ответ в противоборстве с действительно великим французским полководцем. В то же время в отечественной литературе (особенно в приснопамятный советский период!) господствовало мнение, что корифей русского военного искусства Михайло Илларионович Кутузов-Голенищев гениально просчитал весь ход кампании еще до того, как… принял командование армией! Так бывает…

Действительно, в России разгоралась одобренная Кутузовым настоящая отечественная война, не признававшая никаких «правил». Со всех сторон французов теребили летучие кавалерийские отряды партизан: Ф. Ф. Винценгероде, подполковника князя И. М. Вадбольского, капитана А. С. Фигнера, поручика гвардии М. А. Фонвизина, полковника князя Н. Д. Кудашева, полковника И. Е. Ефремова и подполковника Д. В. Давыдова.

Никакие, пусть самые жестокие меры не могли положить конец этому «партизанскому» движению. Только в этой «малой» войне Великая армия потеряла не менее 30 тыс. (цифра все время «уточняется и уточняется») человек убитыми, ранеными и пленными! Все это, по сути дела, лишало Наполеона его резервов. Он пошел воевать со страной, не имея понятия ни о нравах, ни о характере ее жителей. Только в Москве Наполеон окончательно понял, что победа ускользнула из его рук…

Между тем в Тарутинском лагере, за которым издали наблюдал авангард наполеоновской армии в лице маршала Мюрата, но напасть на который французы не решались, Кутузову удалось значительно увеличить численность русской армии. Теперь она насчитывала ок. 120 тыс. человек при 622 орудиях: причем превосходство в коннице становилось у него подавляющим – почти в 3,5 раза! На носу была зима, грозившая по народным приметам быть суровой.

Французская армия, уставшая и деморализованная, становилась все менее боеспособной. За пять недель пребывания в Москве без боев почти 100-тысячная армия Наполеона потеряла тысячи солдат и офицеров больными, дезертирами и просто пропавшими без вести.

…Кстати сказать, ампутантов и сильно искалеченных солдат и офицеров Великой армии отправляли из Москвы в сторону Франции еще до того, как она покинула русскую столицу. Многие из них успели достигнуть относительно безопасных мест и со временем оказались госпитализированы в Германии. На 10 октября в больницах г. Москвы еще содержалось 2682 раненых военнослужащих Великой армии. Вскоре многие из них были эвакуированы в составе большого конвоя под началом генерала Нансути и благополучно достигли Вильно. В Москве осталось лишь 1000–1200 человек, не подлежавших транспортировке…

Приближающаяся встреча с главным русским полководцем… «Генералом Зимой» не сулила Великой армии ничего хорошего. Надежды французского императора на успешное заключение мира с «любезным другом» по Тильзиту растаяли как мартовский снег. Александр I – «этот грек времен поздней Римской империи – тонкий, фальшивый и ловкий» – решил продолжить войну с Наполеоном до победного конца. Тем более что теперь стало ясно: чаша весов все больше и больше склоняется в сторону русских. Угроза оказаться блокированным в разоренной и сгоревшей Москве заставляла Наполеона принять трудное решение: уйти из нее и отвести свою армию в Польшу. Покидать негостеприимную древнюю столицу русских победоносному Наполеону приходилось бесславно: «Какие ужасные, разрушительные войны последуют за моим первым отступлением».

…Между прочим, уйти из Москвы к Смоленску по прежнему пути – через уже разграбленные Можайск и Вязьму – значило для Наполеона признать провал всего похода на Москву. Оставался один выход – идти к Смоленску южным путем, через нетронутую войной Калугу…

Но пока французский император «судил да рядил», исполнявший обязанности начальника Главного штаба русской армии Л. Л. Беннигсен на основании казачьей разведки и сведений графа В. В. Орлова-Денисова предложил Кутузову внезапно атаковать 20-тысячный авангард Мюрата, стоявший в шести верстах от русского лагеря у деревни Виньково на реке Чернишне. Французы вели себя слишком беспечно: не выставили на опасном направлении дальнего охранения, не окружили себя засеками. Занявший место убитого при Бородине чернобородого удальца Монбрена, командир передового отряда генерал Себастиани, безусловно, был храбрецом, но разведкой он пренебрегал, предпочитая посиживать в кресле, читая стихи столь любимых им итальянских поэтов. Наполеон с главными силами был слишком далеко и вряд ли успел бы помочь своему маршалу.

Кутузов очень удобно – «по-стариковски» – «обустроился» в Тарутинском лагере и вовсе не жаждал рисковать в большом сражении, но он не мог не понимать, что своим бездействием раздражает и армию, и генералитет, и государя-императора. Пришлось «бросить кость» всем рвущимся в бой и дать приказ на наступательную операцию.

Глава 29

Тарутинский «звоночек» Бонапарту

План операции – обычно ее называют Тарутинской (во французской историографии – сражением под Винковым или на р. Чернишне) – разработал генерал-квартирмейстер К. Ф. Толь – один из главных любимцев Михаила Илларионовича. Его поддержал не только Беннигсен, но и П. П. Коновницын с К. Ф. Багговутом. Силы были выделены немалые. Известно немало версий произошедшего.

Одна из наиболее популярных вкратце такова. Следовало на рассвете выйти на исходные позиции и внезапно атаковать еще спящего противника большими отрядами генералов Милорадовича и Беннигсена. На плане все выглядело очень привлекательно, но на деле, как это часто бывает, дело сразу же не заладилось. Рассказывали, что одной из причин была… русская расхлябанность. Вечером перед атакой среди русских генералов была… пирушка, после которой наутро войсками некому было руководить. Разгневанному Кутузову пришлось перенести атаку на следующий день – на 6 октября.

…Кстати, по некоторым данным, одна из главных причин «переноса» атаки на врага лежит в амбициозном и строптивом начальнике штаба армии Алексее Петровиче Ермолове. У него не заладились отношения с генералом Петром Петровичем Коновницыным, которого Кутузов определил оформлять все распоряжения по армии. Именно Коновницын сообщил Ермолову, что на другой день назначена атака и что он вскоре получит диспозицию фельдмаршала для рассылки приказаний корпусным командирам. Коновницын просил Ермолова подождать полчаса, что ему самому вручится диспозиция по рассмотрении фельдмаршалом, к которому спешил Коновницын. Но Ермолов не захотел ждать, извиняясь приглашением, полученным им в тот день к генеральскому обеду, где были близкие ему по духу «братья по оружию» (Кикин, Депрерадович и др.), а не просто «коллеги по ремеслу», каким был для него Петр Петрович, способности которого его сильно не впечатляли. По отъезде Ермолова диспозиция была к нему послана с ординарцем Екатеринославского кирасирского полка поручиком Павловым. Но Ермолова он отыскать не смог: генералы удалились в соседнее поместье, чтобы им никто не помешал повеселиться всласть. Вернувшись в 9-м часу вечера в свою деревушку, Ермолов получил через ординарца Кутузова, офицера Кавалергардского полка, письменное приказание собрать к следующему утру всю армию для наступления против неприятеля. Ермолов спросил ординарца, почему это приказание доставлено ему так поздно, на что тот отозвался незнанием, где находился начальник Главного штаба. Ермолов прибыв в Леташевку, доложил князю, что по случаю позднего доставления приказания его светлости армию невозможно собрать в столь короткое время. Кутузов относился к Ермолову крайне настороженно. И не только из-за знания черт его независимого характера. У Ермолова были свои высокие связи при дворе (с великим князем Константином и А. А. Аракчеевым), он мог в любой момент по своей должности напрямую написать письмо Александру I. Поэтому Кутузов и на этот раз постарался «лишний раз не дразнить гусей» и закрыл глаза на вполне очевидное упущение и даже небрежное исполнение обязанностей со стороны Алексея Петровича. Адъютант Кутузова В. И. Левенштерн следующим образом оценивал отношение главнокомандующего Кутузова к Ермолову: «Фельдмаршал, умевший расстраивать интриги, знал двоедушие генерала Ермолова и ловко умел держать его в должных границах». Любопытно другое! Особо приближенный к Кутузову полковник Толь, зная о том, что диспозиция не дошла до войск вовремя, предвидел бурную реакцию своего патрона, уже переместившегося в Тарутинский лагерь, и предпочел «замаскироваться» в Леташевке…

Основной удар полагалось нанести правому крылу под началом Леонтия Леонтиевича. Переправившись через Нару, ему надлежало скрытно обойти Мюрата и сокрушить его левый фланг. Беннигсен разделил свои силы на три колонны. Теперь все зависело от согласованности их действий. Но именно этого и не случилось. Вовремя и правильно вышла на рубеж атаки лишь кавалерия графа В. В. Орлова-Денисова в составе 10 казачьих и 5 гвардейских полков. А вот пехота К. Ф. Багговута и А. И. Остермана-Толстого заплутала в ходе ночного маневра в кромешной тьме лесной чащи и отстала. Поскольку уже светало и дальнейшее промедление грозило срывом всей операции, рубака Орлов-Денисов, рисковавший быть обнаруженным, взял всю ответственность за начало атаки без поддержки пехотой и лихо бросил вперед всех своих отчаянных донцов. Все шло как нельзя лучше – французы Себастиани оказались застигнуты врасплох, стали нести потери, их лагерь в Чернишне был весь в огне, когда наконец пехотинцы Багговута вышли из леса и под огнем противника устремились к деревне Тетеринке. В этот момент ядро убило Багговута и атака оказалась обезглавленной.

Погибшего генерала сменил сам Беннигсен (по другим данным, обязанности Багговута взял на себя генерал Олсуфьев), но и его вскоре контузило. Руководство вновь осиротевшими войсками взял на себя Ермолов. Наконец подошел и Остерман-Толстой, но время для сокрушительно-совместного удара было все-таки уже упущено. Не стал рисковать и Мюрат, приказав начать отступление. Русские готовились к преследованию, но были остановлены Кутузовым. «Старый северный лис» быстрее всех понял, что еще рано его войскам ввязываться в большое дело с противником. Его аргументация была сколь едкой, столь и доходчивой: «…мы еще не созрели для сложных маневров. Ежели не умели мы поутру… прийти вовремя на места, то и преследование будет бесполезно. Нам нельзя отдаляться от наших позиций». Впрочем, свою стратегию – взять врага измором – «старая лисица севера» до поры до времени не обнародовал: «что знают двое – то знают… все…»

Потеряв под Чернишной весь обоз, 38 орудий и 4,5 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными (среди них 3 генерала!), знаменитый наполеоновский маршал вынужден был отступить. Причем сам Мюрат, чудом избежавший плена, все же получил ранение – второе (первое случилось в Египте, где ему прострелили челюсть) в своей долгой смертельно опасной профессии – в кавалерийской сече его достала в бедро казачья пика. От пленного русского офицера стала известна директива Кутузова – «Французская кампания окончена! Пришла пора начинать свою собственную!!»

…Между прочим, очень скоро после тарутинской «замятни» Леонтий Леонтиевич Беннигсен покинул русскую армию. Он отправил царю донос о непотребной дряхлости и полной недееспособности Михаила Илларионовича: старик совсем потерял голову от интимных шалостей с привезенной им из Молдавии 14-летней смазливой валашкой (молдаванки, как известно, очень рано расцветают, но и весьма быстро увядают!) – «большой мастерицей ублажать старого сатира по полной программе»! В целом среди русского генералитета к этой плотской стороне жизнедеятельности Кутузова относились с пониманием. Так, старый генерал Б. Ф. Кнорринг отреагировал на обвинение Михаила Илларионовича («возит с собою переодетую в казацкое платье любовницу») живо и оригинально: «Румянцев возил их по четыре. Это не наше дело». Любопытно, что свой донос Беннигсен отправил Александру I с тем же фельдъегерем, который вез на него, Беннигсена, представление «маразматика» Кутузова о награждении «золотой шпагой с алмазами» за… Бородино! Получив «в одном флаконе» представление и… донос, «правитель слабый и лукавый» принял «соломоново решение»: первое – он удовлетворил, присовокупив еще 100 тыс. рублей, а второй, как «честный человек», отправил нелюбимому им… но весьма нужному Михаилу Илларионовичу! После такого «хода короля» «победителю непобедимого» пришлось оставить армию. Главнокомандующий эффектно выслал из армии своего главного конкурента, причем смог отомстить Беннигсену с «изысканной жестокостью». Не случайно Н. Н. Раевский еще в 1810 г. писал о Михаиле Илларионовиче: «С Кутузовым же и никому служить не безопасно…» Кутузов вызвал Беннигсена, заставил адъютанта читать свое собственное представление на Беннигсена за Тарутинское дело, затем вручил ему золотую шпагу с алмазами и 100 тыс. рублей, пожалованных царем. После чего велел так же громко читать донесение Беннигсена императору. Во время этого действия его начальник штаба «стоял, как будто гром разразил его, бледнел и краснел». Правда, после смерти «старой лисицы севера» Беннигсен опять оказался «на коне» и карьера его снова пошла вверх… Правда, ненадолго…

Глава 30

Малоярославская «ничья» и ее последствия

На следующий день после этой неудачи дни неопределенности и ожидания во французской ставке закончились. Без толку проведя в златоглавой столице России 33–35 дней, Наполеон наконец-то понял, что теперь уже нельзя терять ни минуты и выходить из Москвы надо как можно скорее. Великая армия (по разным данным, от 95 до 102 тыс. человек; из-за активных действий партизан, несмотря на все подкрепления, отправленные из Смоленска, она почти не увеличилась; почти каждый день попадало в плен до 300 французов) с 500 пушками покинула Москву и двинулась сначала по Старокалужской, а затем по Новокалужской дороге в направлении Малоярославца. Наполеон собирался обойти русскую армию и через Малоярославец выйти к Калуге, чтобы там пополниться продовольствием и фуражом. От Тарутина Бонапарт прикрылся корпусом маршала Нея.

…Кстати сказать, даже в самой «святая святых» – императорской гвардии – обстановка была весьма непростой. В Москву она вошла фактически нетронутой, поскольку в боях не участвовала. В Старой гвардии на тот момент насчитывалось 206 офицеров и 6500 нижних чинов. В Молодой гвардии 2-я гвардейская пехотная дивизия Роге (фактически это была Средняя гвардия) имела под ружьем лишь 2/3 своего состава, так как полк фланкеров егерей (32 офицера и 1178 нижних чинов) остался в Вильно и Витебске. В составе пришедшей в Москву 1-й «молодогвардейской» пехотной дивизии Делаборда числилось 170 офицеров и 3540 нижних чинов, но 1628 из них были откомандированы то ли в Смоленск, то ли еще куда-то. Вся гвардейская кавалерия насчитывала порядка 3170 человек вместе с офицерами, но не все из них имели коней. В гвардейской артиллерии ситуация была еще хуже: там не хватало тягловых и упряжных лошадей. Приданный к императорской гвардии Висленский легион (дивизия Клапареда) – польское формирование на французской службе – включал три пехотных полка (четвертый застрял в Испании), и хотя по списку состоял из 110 офицеров и ок. 2300 нижних чинов, но на поверку в нем оказалось только 87 офицеров и 1683 нижних чина. Остальные оказались откомандированы. Состояние дел в армейских корпусах выглядело еще хуже, кроме IV корпуса пасынка Наполеона Эжена де Богарнэ. Пользуясь тем, что экс-отчим усилил его войска при Бородино двумя образцовыми дивизиями из корпуса Даву, пасынок бросал в самое пекло именно их, а свои силы сознательно приберегал. До битвы в его корпусе было ок. 24 400 человек, его потери ограничились убитыми и ранеными – 3174 человека, но в Москве – с учетом пополнения в лице дивизии Пино – стало 28 327 человек. Правда, во время ретирады именно его корпусу придется принять на себя всю тяжесть сражения под Малоярославцем. Таков был «расклад сил» в Великой армии, покидавшей после более чем месячного сидения сожженную Москву…

Противники обменялись угрозами.

«Горе тем, кто станет на моем пути!» – угрожающе заявил Наполеон, уводя свои войска из Москвы. Несомненно, он имел в виду прежде всего Кутузова, который не только не принял его предложения о мире, но и одобрил в разговоре с Лористоном партизанскую войну, заявив о решимости бороться до полного изгнания наполеоновских войск из России: «Наполеон слишком привык к коротким кампаниям! Здесь ему – не Европа! Это – Россия! Вот выпадет снег – тогда посмотрим, кто чего стоит!» Кутузову вторит человек, сполна познавший все ужасы Русского похода 1812 г., врач 84-го пехотного полка IV пехотного корпуса наполеоновской армии де ла Флиз: «Ошибки Наполеона в эту кампанию были различные и неисправимые. Он вступил войной в страну, не имея понятия ни о нравах, ни о характере русских». Точнее и не скажешь.

…Кстати, в русской армии кое-кто уже посчитал, что Наполеон теперь не представляет опасности. Но Кутузов лучше многих понимал, с кем имеет дело, и, когда какой-то молоденький свитский офицер пошутил над Наполеоном, Кутузов сурово оборвал его: «Молодой человек, кто тебе позволил так отзываться о величайшем полководце?»…

В штабе Кутузова внимательно следили за маневрами Наполеона. Получив от партизан Дорохова первые сведения о выходе наполеоновской армии из Москвы, а затем от Сеславина уточненные данные о направлении движения французов, русский полководец 11 октября также двинул армию к Малоярославцу наперерез Наполеону. Решено было не пустить французского императора в богатые южные российские губернии и вынудить к отступлению по разоренным землям вдоль Смоленской дороги.

15-тысячный корпус генерала Дохтурова, шедший в авангарде русской армии, 12 октября вступил в Малоярославец, расположенный в 120 км к югу от столицы на крутом правом берегу реки с поэтичным названием – Лужа. Русский генерал понимал, что сдержать его силами всю французскую армию будет почти невозможно – те выложат все свое умение и всю ярость обреченного, но еще имеющего надежду вырваться из России все еще боеспособного войска. С другой стороны в город уже входили передовые части французской армии под началом пасынка Наполеона Евгения Богарнэ (Эжена де Богарнэ).

…Между прочим, командир авангарда Евгения Богарнэ генерал Дельзон со своей дивизией оказался в предместьях Малоярославца еще вечером предыдущего дня, но не решился его занять на ночь, хотя по городу шныряли лишь казачьи патрули. Оставшись на ночь в пригороде Малоярославца, Дельзон лишил своего патрона возможности первым занять стратегически важный город для броска на Калугу и неразграбленную Калужскую область. Эта ошибка дорого обойдется всей Великой армии…

На улицах Малоярославца завязался жаркий встречный бой. Полем сражения стали городские кварталы. Это затрудняло действия войск и делало битву особенно кровопролитной. Коннице не было места, картечь била в упор, солдаты шли в штыки, врукопашную. Через некоторое время Дельзона поддержала дивизия генерала Бруссье, и превосходящие силы неприятеля выбили корпус Дохтурова из Малоярославца. Но на помощь ему уже спешил корпус генерала Раевского. В результате дивизия Дельзона была почти полностью истреблена, а сам генерал и его брат-полковник погибли, дивизия Бруссье понесла большие потери и ее пришлось вывести из боя.

Когда подошли главные силы французской армии, Наполеон бросил в бой мощные корпуса маршалов Даву и Нея, и им удалось во второй раз захватить Малоярославец. Но дальнейшее продвижение французов было остановлено смелой контратакой отборных частей русской армии во главе с генералами Коновницыным и Бороздиным. В зависимости от того, кто получал свежие подкрепления, противники то теряли город, то отбирали обратно: картечь и штыки опрокидывали то тех, то других! Восемь раз город переходил из рук в руки! В 23 часа лишь ночной мрак остановил сражающихся.

Наполеон остался в Малоярославце, а Кутузов отошел на его южную окраину. В том жарком бою русские потеряли более 6 тыс. человек, а французы – менее 5 тыс. (По другим данным, картина потерь выглядит совершенно иначе: русские – ок. 3 тыс., тогда как французы – 5 тыс.) Сражение за Малоярославец явилось для обеих армий пробой сил. Кутузов понял, что большое дело затевать еще рано, поскольку «солдаты, среди которых было много рекрутов, еще не были готовы полностью и погибло много офицеров». Наполеон убедился, что русская армия окрепла и пробиться на Калугу силой мало надежд: Кутузов занял исключительно выгодную позицию на высотах и за Немцовским оврагом. К тому же у русских было 90 тыс. против 70 тыс. Великой армии, которой явно не хватало кавалерии и артиллерии. Недаром Михаил Илларионович поспешил доложить царю, что «завтра, я полагаю, должно быть генеральному сражению, без коего я ни под каким видом в Калугу его не пущу». Неудача французов в жестоком бою под Малоярославцем означала очень многое: у наполеоновской армии была окончательно вырвана инициатива, произошел коренной поворот в войне.

Наполеон не мог не понимать, что новое сражение может кончиться для французской армии катастрофой. Попытка польского корпуса Понятовского обойти Малоярославец у Медыни получила жесткий отпор от казаков Платова. А посланный в разведку осторожный и рассудочный маршал Бессьер вернулся с неутешительными сведениями. По его твердому мнению, в случае наступления на юг придется шаг за шагом пробиваться с тяжелыми боями. Наполеон неохотно согласился с ним и склонился над своими картами.

Ночью в небольшой деревушке Городне французский император собрал военный совет, в котором участвовали наиболее близкие ему военачальники: Даву, Мюрат, Бессьер и Эжен де Богарнэ. Спорили долго, но так и не пришли к единому мнению, и наутро император лично отправился на рекогносцировку. С небольшим конвоем Бонапарт чуть не попал в лапы к шести казачьим полкам генерал-майора А. В. Иловайского 3-го. На некоторое время с немногочисленной охраной Наполеон оказался в полном окружении. Большинство очевидцев утверждали, что небольшой эскорт, окружив французского императора, принял бой. Казаки явно могли его захватить в плен, если бы не самоотверженность подоспевших польских улан, да донцы не польстились бы на французский обоз, проходивший неподалеку, и не кинулись его грабить. Чудом спасшийся Наполеон вернулся в Городец, но затем все же довел рекогносцировку позиций до конца.

Вечером он снова вызвал маршалов на совет. На этот раз прений не возникло – движение на Калугу с ее пищевыми складами невозможно. Никогда прежде маршалы не видели своего императора таким растерянным. Схватившись обеими руками за голову, он неподвижно сидел, облокотясь на стол, устремив взор на карту. Всю ночь Наполеон провел в мучительных размышлениях: этот судьбоносный эпизод доходчиво отразила мастерская кисть известного русского живописца-баталиста В. В. Верещагина…

«Эта каналья Кутузов не получит от меня новой баталии», – в сердцах заявил он на следующий день. Многолетний боевой опыт предостерег его от этого рискованного шага. Впервые в жизни Наполеон отказался от генерального сражения: в случае поражения катастрофа наполеоновской армии была неминуемой. Прорваться на Ново-Калужскую дорогу и выйти в неразоренные южные области России, а самое главное, уйти от холодной и суровой наступающей зимы в мягкую позднюю осень ему не удалось. Оставался один путь – назад, на Смоленск, через Можайск, по той же Старой Смоленской дороге, по которой французы пришли к Москве. Если тактически Бонапарт выиграл у Кутузова (он вытеснил русские войска из Малоярославца), то Михаил Илларионович взял стратегический реванш: в первый раз за русскую кампанию Наполеон повернулся спиной к русской армии. Выгнанная на Старую Смоленскую дорогу наполеоновская армия вытянулась в одну огромную колонну…

«С того момента, – пишет участник похода в Россию французский генерал барон де Сегюр, – он стал видеть перед собой только Париж, точно так же, как, уезжая из Парижа, он видел перед собой только Москву. Это был поворотный момент в его судьбе. Завоевание мира прекратилось. Началось крушение Великой империи».

Глава 31

Сказ про то, как Кутузов «гнал» Наполеона из России, или Как тот «уносил ноги»…

Теперь уже Наполеон всячески избегал сражений и быстро уходил на запад. «Я мог бы гордиться тем, что я первый генерал, перед которым надменный Наполеон бежит!» – писал тогда Кутузов. Более того, ненавидимый всей монархической Европой-«старушкой», «корсиканский выскочка» встал на путь несчастий!

…Между прочим, порой Кутузову случалось «комментировать» отступление Наполеона. Так, находясь с войсками на марше, он, сидя в своих дрожках, нагнал гвардейцев-семеновцев и обрадовал всех тем, что перехвачен наполеоновский курьер из Парижа. Как оказалось, он вез Бонапарту пренеприятное известие о заговоре против него мало вменяемого генерала Мале, возникшем в Париже, пока император «отдыхал» со своей Великой армией в Москве. Кутузовская реакция на эту новость была весьма иронична: «Я думаю, собачьему сыну эта весточка не по нутру будет. Вот что значит не законная, а захваченная власть»…

Широко известно, что Кутузов не стремился навязать Наполеону решительное сражение. «Сами пришли, – говаривал он о французах своим ретивым свитским генералам, – сами и уйдут». Уповая на «нанесение величайшего вреда параллельным движением и действиями на операционном пути» отступавшего врага, он шел южнее, прикрывая богатые южные провинции России от возможного прорыва туда наполеоновской армии. Русский авангард Милорадовича постоянно висел «на хвосте» (арьергарде) Наполеона; севернее Смоленской дороги его теребили казаки Платова и отряд Э. Ф. Сен-При, а южнее – отряд Орлова-Денисова.

Колоцкий монастырь – Вязьма – Дорогобуж – Духовщина – Ляхово – Красный (здесь Наполеон сам руководил боем и хотя проиграл его, но «унес ноги») – Березина: вот основные места боев между русским авангардом и разрозненными частями наполеоновского арьергарда.

…Кстати, Ермолов потом писал о том, как Кутузов вел войну с бегущим из Москвы Бонапартом. В сражении под Тарутиным: «Порой Кутузов командовал наступать, но чрез каждые сто шагов войска останавливались почти на три четверти часа; князь, видимо, избегал участия в сражении». Когда шел бой под Красным, Ермолов застал Кутузова и Беннигсена мирно завтракавшими. Узнав, что под Красным жаркое дело, лицо Кутузова просияло от удовольствия, и он сказал: «Голубчик, не хочешь ли позавтракать?» Во время завтрака Ермолов просил Беннигсена, у которого ребенком сиживал на коленях, поддержать его в необходимости усилить авангард для разгрома неприятеля, но тот упорно молчал. Лишь только Кутузов покинул их, как Беннигсен с укоризной промолвил: «Любезный Ермолов, если б тебя не знал с детства, я бы имел полное право думать, что ты не желаешь наступления; мои отношения к фельдмаршалу таковы, что мне достаточно одобрить твой совет, чтобы князь никогда бы ему не последовал». «Марш от Малоярославца до Днепра, – читаем мы у Щербинина, – представлял собою беспрерывное противодействие Кутузова Коновницыну и Толю». Оба хотели перекрыть Наполеону путь на Вязьму, главнокомандующий желал предоставить «отрезать» его свежими войсками адмирала Чичагова. «Нерешительное движение армии» свидетельствовало об этих колебаниях. В Полотняных Заводах Кутузов, похоже, намеревался расположиться «на зимние квартиры», так что однажды Толь, придя в отчаяние, вбежал к Коновницыну и вскричал: «Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвинем, то мы зазимуем!» Милорадович потом с жаром рассказывал, что он доносил Кутузову о появившейся возможности пересечь отступление Наполеона близ Вязьмы и нужно только его на то предписание. При этом, зная нюансы характера Кутузова, Милорадович заключил свое донесение словами: «могу уверить Вашу Светлость, что от сего движения не предстоит никакой опасности». Сравнивая полководческие манеры Кутузова и хорошо ему известного Суворова, Милорадович констатирует: «Если бы Суворов был на месте Кутузова, то я не сказал бы ему ни слова об опасности, а написал бы просто: «Иду на Вязьму!», а он бы мне коротко ответил: «Благословляю!» Подвинуть-то Кутузова подвинули, но «старая лисица севера» все равно поспешал не спеша. Так, среди русского офицерства ходили упорные слухи, что когда под Красным французов уже ждал капкан (русские раньше большей части остатков Великой армии вышли туда!) и оставалось лишь его захлопнуть, Кутузов всячески затягивал с приказом на атаку и никакие доводы полковника Толя и генерала Коновницына не смогли на него подействовать. Когда им все же удалось уломать заартачившегося было главнокомандующего, то было уже поздно – сам Бонапарт и его гвардия уже почти миновали самый опасный для них участок дороги, и результат сражения был не тот, на который можно было бы рассчитывать. Впрочем, свою стратегию – взять врага измором – «старая лисица севера» до поры до времени не обнародовал: «что знают двое – то знают… все»…

Российский император постоянно торопил Кутузова, требовал не останавливаться, но все было тщетно. Он предпочитал «не лезть на рожон», не без оснований полагая, генералы «Зима» и «Голод» лучше всяких генеральных битв довершат разгром Великой армии, стремительно бегущей на запад. Предвидя истощение наполеоновской армии, «старый северный лис» потирал руки (это была одна из его любимых привычек): «Теперь за одного русского я не дам и десяти французов!»

…Между прочим, именно в эти памятные дни замечательный русский баснописец И. А. Крылов написал свою знаменитую басню «Волк на псарне». Она получила широкую известность в народе и армии, поскольку была созвучна патриотическим чувствам всего народа. Баснописец волком изобразил Наполеона, а ловчим – Кутузова. Рассказывали, что однажды перед собравшимися крестьянами Кутузов прочел эту басню и, читая последние слова: «Ты сер, а я, приятель, сед…», снял фуражку, открывая свои седины. Могучее «ура» прокатилось над толпой. Каждый понял, какого волка зовет их травить старый, испытанный ловчий…

Генералу Коновницыну старый полководец так объяснил свою стратегию изгнания врага из России. «Ты видал, – говорил он, – когда осенью выставляют зимние рамы? Обыкновенно между рамами попадаются мухи. Пожужжав и повертясь немного, они околевают. То же будет и с французами: все они скоро издохнут!»

…Кстати сказать, если наполеоновские маршалы еще довольствовались жареной кониной и кипятком из растопленного снега, то среди солдат Великой армии возникло… людоедство! Сам Кутузов писал своей жене: «Вчерась нашли в лесу двух французов, которые жарят и едят третьего своего товарища»…

Лишения и трудности несли и русские солдаты. Если французы отступали по наезженному смоленскому тракту, то кутузовские войска преследовали врагов по плохо проходимым проселочным дорогам, а то и по снежным полям, волоча за собой артиллерию и обозы в условиях наступавшей зимы. Русские войска начали наступление до того, как в Тарутино поступили сапоги и полушубки на всю армию. Основная масса солдат была одета в летнее обмундирование. Из армии ежедневно выбывало большое количество заболевших. Армия Кутузова уменьшилась только за счет больных на 30 тысяч человек. Вскоре боеспособных солдат в ней осталось не более 75 тысяч.

Кутузова и тогда, и потом много критиковали, что он так и не ликвидировал остатки Великой армии во время ее бегства к Березине и Неману. Современники и очевидцы событий указывали на недостаточную энергичность и непоследовательность решений Михаила Илларионовича. Генерал Н. Н. Раевский прямо писал из Вязьмы своему родственнику, старому сослуживцу Кутузова графу А. Н. Самойлову:

«…Неприятель бежит. Мы его преследуем казаками и делаем «золотой мост». Современный исследователь наполеоновского полководческого наследия В. М. Безотосный прямо указывает, что «на существование подобной стратегии наводили и сами факты – поведение Кутузова во время Тарутинского сражения (отказался атаковать главными силами противника), глубокий отход русских по его приказу после Малоярославецкого сражения, задержка по его вине ввода в бой главных сил под Вязьмой и Красным, а затем и медлительность его действий во время событий на Березине. Несмотря на благоприятные случаи отрезать отдельно следовавшие французские корпуса, все они (хотя и неся большие потери) всякий раз соединялись с главными силами Великой армии. Неоднократно у Кутузова возникала возможность встать на пути движения находившихся в крайне бедственном положении войск Наполеона и затем, действуя по обстановке и используя все имеющиеся средства, или нанести мощный удар, или окружить противника, добиться разгрома если не всех, то части корпусов Великой армии. Но каждый раз этого не происходило из-за противодействия (по мнению очень многих) именно главнокомандующего». Весьма уместным кажется на эту тему В. М. Безотосному мнение одного из участников той кампании К. Клаузевица: «Русские редко опережали французов, хотя и имели для этого много удобных случаев; когда же им и удавалось опередить противника, они всякий раз его выпускали; во всех боях французы оставались победителями; русские дали им возможность осуществить невозможное; но если мы подведем итог, то окажется, что французская армия перестала существовать, а вся кампания завершилась полным успехом русских, за исключением того, что им не удалось взять в плен самого Наполеона и его ближайших сотрудников. Неужели же в этом не было ни малейшей заслуги русской армии. Такое суждение было бы крайне несправедливо». «Но чаще всего, – продолжает анализировать «характер» преследования Кутузовым Великой армии Наполеона В. М. Безотосный, – даже компетентные в военном деле современники затруднялись разумно объяснить такое поведение русского военачальника, оно или оставалась загадкой, или истолковывалось боязнью на непредсказуемую реакцию и ответные ходы гениального французского полководца. Исходя из логики военного человека того времени, такие действия оставались непонятными и необъяснимыми. Конечно, никто не мог предъявить ему обвинений в симпатиях к французскому императору или в трусости на поле боя, вся его предыдущая военная карьера и раны на лице свидетельствовали против этого. Хотя Наполеона не грех было опасаться, слишком много самонадеянных европейских генералов до 1812 г. жалели, что не испытывали такого чувства, и за это жестоко поплатились. Французского полководца уже давно сопровождала аура непобедимости, и ни один его противник не мог не принимать во внимание или игнорировать сам этот факт. Все же для понимания происходившего необходимо исходить из того, что Кутузов был мудрым и весьма опытным полководцем и политиком, стремившимся выполнить поставленную перед ним главную цель – победить Наполеона в очень сложных и драматических условиях 1812 г. А побеждать можно разными путями. Причем ведь для него речь шла не о славе выигранных отдельных сражений (большинство современников как раз высказывали упреки в его адрес по поводу отдельных боестолкновений), а он отлично осознавал, что нужно выйти победителем в кампании, поэтому заранее расставил сети, в которые должен был попасть французский император. Для него, скорее всего, неважны были тактические промахи, но он очень хорошо просчитывал стратегически ситуацию, что не раз доказывал своей боевой практикой. Кутузов в 1812 г. продемонстрировал удивительную военную выдержку и терпеливость, и, если бы создались благоприятные обстоятельства, он, без сомнения, как боевой генерал, разгромил Наполеона (хотя понимал, что такое счастливое событие вряд ли произойдет). А в стратегическом плане он действовал очень грамотно и безукоризненно, во всяком случае, не допустил ни одного стратегического ляпа, в отличие от Наполеона. Кутузова можно обвинять в лени и недеятельности (в силу возраста), но, безусловно, он являлся самым опытным русским генералом, притом очень хитрым (даже в житейском плане), осторожным и проницательным. Кроме того, он реально знал все плюсы и минусы русских войск, понимал, что еще плохо русская армия могла осуществлять сложные маневренные действия (как раз именно этого чаще всего от него требовало окружение), видел другие недостатки по сравнению с французской армией, но в то же время очень хорошо пытался использовать все промахи противника и объективные факторы на пользу русского оружия: значительные расстояния, погоду, голод в частях Великой армии, а главное – время, это был лучший союзник. <<…>> Думается, что этот старый и умудренный огромным военным опытом полководец, осуществляя параллельное преследование Наполеона, знал и отлично понимал, что он делал и какие цели преследовал. Видя перед собой отступающего противника, войска которого возглавлял талантливый и выдающийся военачальник, способный использовать малейший промах преследователя для изменения ситуации в свою пользу, он не хотел подвергать армию лишнему риску, все взвешивал и старался действовать только наверняка. Быть осторожным и взвешенным в решениях человеком отнюдь не означало бояться своего противника, а только правильно оценивать его возможности. Ведь находился он не за карточным столом, а распоряжался судьбами людей, одетых в солдатские шинели, страны в целом, и был ответственен перед Россией в час народных испытаний, а поэтому оставался крайне осторожным. Действительно цена его решений была чрезвычайно велика, в 1812 г. от них зависело будущее державы».

Не исключено, что это очень доходчивая и взвешенная оценка полководческой манеры Михаила Илларионовича Кутузова на «финишной прямой» его военной карьеры, который не только не любил «больших драк», но и сам откровенно признавал, что «лучше быть слишком осторожным, нежели оплошным и обманутым»! Пожалуй, этим все сказано.

Тем более, как показала Березинская операция, добить Наполеона и его Великую армию было весьма сложно: одно дело проводить теоретические раскладки, другое – осуществить это практически! К тому же новобранцы, а их было немало в армии Кутузова, все же уступали в ратной прыти ветеранам, чьи кости уже покоились на полях Европы и, в частности, на поле Бородина. Более того, русские потери все увеличивались и увеличивались. Так после трехдневных боев под Красным в наличии у Кутузова оставалось не более 50 тыс. боеспособных солдат. В русском штабе всерьез рассчитывали, что Бонапарт сам угодит в расставленный ему силами Чичагова, Витгенштейна и Тормасова на западных рубежах мешок. Но, как говорится, «надежды юношей питают…»

Поскольку Тормасов опоздал к днепровским переправам у Орши и Наполеону с его Великой армией все-таки удалось не только благополучно их проскочить, но и уничтожить, то предполагалось полностью окружить и добить остатки наполеоновской армии (около 20 тыс. еще относительно боеспособных солдат и… 40-тысячную вереницу больных и калек!) на Березине. До этой естественной преграды осторожный Кутузов отнюдь не стремился форсировать события в расчете прижать остатки Великой армии к водной преграде. Принято считать, что «старая лиса» Кутузов вел себя как осторожный рыбак, который не приближается к умирающему киту, а терпеливо ждет своего часа.

…Кстати, именно тогда великий и могучий русский язык обогатился некоторыми весьма популярными и до сих пор «заимствованиями» из французского языка. Отступающие солдаты некогда Великой армии все больше и больше превращались в… «шаромыжников»! Так ругательно называли их русские крестьяне, к которым голодные, больные и замерзающие «завоеватели» обращались со слезной просьбой: «Шер ами (дорогой друг), дайте яйко, мяско, хлеба» и т. п., отсюда – «шаромыжник»…

Несмотря на оттепель, превратившую дороги в жидкое месиво, Наполеон из последних сил рвался к Борисову, где надеялся переправиться через реку Березину. Казалось, что «медвежий капкан» на переправе у Борисова уже захлопнулся: этим важным населенным пунктом уже успел с юга овладеть адмирал Чичагов, с севера к нему стремился Витгенштейн, который после захвата деревни Бараны оказался всего лишь в одном суточном переходе от Чичагова, а с востока спешили отряд Ермолова и вездесущие казаки Платова. Пробивавшиеся с боями (каждый день случались отдельные стычки между парой-тройкой сотен еще готовых постоять за себя французов и круживших вокруг казаков) к Березине остатки Великой армии во главе с самим императором Франции Наполеоном должны были вот-вот попасть в плен.

Тем более что русские успели взорвать единственный мост через Березину, которая еще не замерзла, и перейти ее по льду не представлялось возможным. А паводок кое-где размыл берега и превратил реку в еще большее препятствие, потому что грязевые болота около воды делали движение по берегам крайне трудным. Казалось, что русские и… природа уже замкнули ловушку и Бонапарт безнадежно попал в западню.

Глава 32

Березина: кто виноват?!

«Это начинает становиться очень серьезным», – озабоченно признался Наполеон Арману Коленкуру и… показал всем – и растерянным соратникам и обнаглевшим врагам, что «несмотря на уже общипанные перья, его орлиные когти и клюв все еще остры»! В критической ситуации, когда дорога была каждая минута, прекрасно сориентировавшись в обстановке, он сумел ускользнуть от численно превосходящих в несколько раз войск Витгенштейна, Кутузова и адмирала Чичагова. «Смотрите, как проходят под самым носом противника», – ехидно заметил все еще великий полководец своей изумленной свите.

Французский император воспользовался тем, что войска Кутузова отстали от него на три перехода. Легендарный гусар-партизан Денис Давыдов не исключал, что Кутузов весьма намеренно стремился «избежать встречи с Наполеоном и его гвардией, он не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь на месте, находился все время далеко позади». Примерно так же считал и А. П. Ермолов.

Сыграло свою роль и то, что Петр Христианович Витгенштейн не справился с поставленной ему задачей – не допустить соединения корпусов Удино и Виктора, по его рапортам уже им разбитых, с главными силами Наполеона. Кутузов потом констатировал: «Отдельные действия Витгенштейна оправдать нельзя, а могут они только прощаться ради тогдашней славы его».

Оба наполеоновских маршала показали мужественному «Спасителю Петербурга», лишенному, впрочем, особых полководческих дарований, что свои жезлы они получили не зря, выйдя в заданные районы согласно предписанию своего императора. Маршалу Виктору с его вполне боеспособным корпусом было приказано сдерживать войска Витгенштейна с севера, а маршалу Удино немедленно выбить этого слабоумного адмирала (так Бонапарт ехидно «величал» П. В. Чичагова!) из Борисова! Кирасиры Думерка опрокинули чичаговский авангард под началом генерала П. П. Палена (сына известного мартовского «переворотчика» 1801 г. П. А. фон дер Палена) и ворвались в Борисов. Спокойно обедавший там в тот момент Чичагов оказался не на высоте.

Дальнейшее более похоже на… анекдот. Оставив начальника своего штаба генерала И. В. Сабанеева действовать – «Иван Васильевич, я во время сражения не умею распоряжаться войсками, прими команду и атакуйте неприятеля» – адмирал спешно ретировался, бросив свой «обед с серебряной посудой, багаж, платье и портфель». Напортачил и Сабанеев: он рассыпал в стрелки почти две дивизии, а противник двинулся на них, построившись в колонну! Известно, что генерал Г. Армфельд еще в самом начале войны 1812 г. иронично заметил госсекретарю А. С. Шишкову – весьма близкому к государю: «Какая странная мысль – доверить сухопутную армию адмиралу?».

Вот Бонапарт и показал «сухопутному адмиралу», как надо воевать на суше.

С помощью войск Удино он очень ловко сымитировал масштабную подготовку переправы южнее Борисова у села Ухолоды. По словам жены маршала, французский император заявил Удино: «Вы будете моим слесарем и отопрете мне эту дверь». Чичагов купился на уловку Бонапарта и с большей частью сил кинулся к Удино.

…Кстати, потом из-за этого промаха из русского адмирала Чичагова сделают главного «козла отпущения». В силу своей неординарности фигура Чичагова вызывала в среде генералитета резкое раздражение. Первоначально в 1812 г. Александр I вверил ему Дунайскую армию для осуществления экспедиции на Балканы. С этой точки зрения назначение казалось в какой-то степени оправданно, но когда его армия была переброшена на главный театр боевых действий, сухопутный адмирал без опыта командования армейскими соединениями такого масштаба воспринимался при удалении от морских просторов уже как недоразумение. Генерал Д. С. Дохтуров «перевел» все случившееся в горькую шутку: «Адмирал Чичагов управлял сухопутными войсками «по ветрам». Кутузов и вовсе схохмил, направив потом Чичагову письмо с такими строками: «Лестно всякому иметь такого сотрудника и такого товарища, какого я имею в Вас». Потом он так объяснял неудачи Чичагова: «…моряку нельзя уметь ходить по суше и что он не виноват, если Государю угодно было подчинить такие важные действия в тылу неприятеля человеку, хотя и умному, но не ведающему военного искусства…» Помимо профессиональной предвзятости армейских генералов в отношении моряков, их раздражал и независимый характер Чичагова…

Тем временем Бонапарт приказал восстанавливать разрушенный мост через Березину у Борисова, а сам воспользовавшись тем, что у деревни Студенка польские уланы из бригады генерала Ж. Корбино отыскали брод, тщательно маскируясь, приказал 400 саперам генералов Ф. Шасслу-Лоба и Ж.-Б. Эбле собрать все деревянное, не останавливаясь даже перед разборкой изб Студенки и, как только стемнеет, максимально быстро наводить два (три) моста на козлах.

…Кстати, любопытный факт! Именно у Студенки более 100 лет назад начал свой трагический поход в Россию знаменитый шведский король-полководец Карл XII! И вот спустя век здесь завершил свой не менее драматичный поход в Россию Наполеон Бонапарт!!! Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за пытливым читателем право на свои собственные выводы-аналогии…

Стоя по пояс (по грудь) в ледяной воде, французские саперы выполнили свой солдатский долг, и в течение 14–16/17 ноября наполеоновская армия (вместе со свежими корпусами Удино и Виктора она могла насчитывать до 50 тыс. солдат разной степени боеготовности с 250–300 пушками) переправлялась на правый берег реки, причем мосты несколько раз ломались. «Я перехитрил русского адмирала Чичагова!» – радостно воскликнул французский император, обращаясь к своему свитскому генералу Раппу. Но тут подоспел русский авангард Ермолова, казаки Платова, войска и Витгенштейна, и одураченного Чичагова – Наполеон приказал поджечь мосты – и для остатков «Великой армии» (пришло время ее «закавычить». – Я. Н.) началось нечто библейское…

До сих пор точно не известно, сколько Наполеон при переправе потерял солдат и офицеров: разброс данных очень высок! Только пленными Великая армия лишилась почти 24 тыс., в основном уже небоеспособных, человек. Множество (чуть ли не столько же?) было порублено лютовавшими казаками. В руки к русским попала почти вся остававшаяся французская артиллерия и обоз. Принято считать, что и русским эта «операция-ликвидация» обошлась недешево: по разным данным, от 4–8 до 14–15 тыс. человек. Вся земля в округе была покрыта трупами убитых и замерзших от ударивших морозов людей. Как военная сила Великая армия перестала существовать.

…Кстати сказать, только офицерами Великая армия потеряла в той кампании убитыми и умершими от ран ок. 982 человек, пропавшими без вести – 1233 человека. Из плена смогло вернуться лишь 594 человека…

Но Наполеон со своей гвардией успел-таки перейти через Березину благодаря преданности маршала Удино, расторопности поляков Кобрино, нашедших переправу, инженерному таланту генерала Эбле, сумевшего построить мосты почти из ничего, героизму его саперов-удальцов (почти всех погибших от переохлаждения!) и бесстрашию маршала Виктора, до последнего прикрывавшего переправу. Из-за нерасторопности русских генералов Ланжерона и Чаплица (последнего Кутузов в сердцах обозвал «дураком и коровою»!) мосты через лежавшие по ту сторону Березины Зембинские болота остались неразрушенными, и по Зембинскому дефиле Наполеон успел уйти на запад. Но это уже была агония Великой армии! Боеспособными оставалось ок. 8800 человек: 4 тыс. гвардейцев, 2 тыс. солдат Виктора, а также остатки др. корпусов Великой армии, причем 1800 из этого числа были кавалеристами, из которых 1200 были гвардейскими.

…Между прочим, в России провал уничтожения Наполеона или его захвата в плен вызвал огромный резонанс! Россияне «разных мастей» были страшно раздосадованы тем, как мастерски облапошил их генералов Бонапарт. Начались нападки на Чичагова, Тормасова, Витгенштейна и… «старую северную лису» Кутузова! Острая на язык супруга Спасителя Отечества Михаила Илларионовича Кутузова Екатерина Ильинична постаралась максимально «прославить» Павла Васильевича Чичагова в великосветских салонах Петербурга: «Если Витгенштейн спас Петербург, мой муж – Россию, то Чичагов – …Наполеона!» Не остались в стороне и такие корифеи русской словесности, как Г. Державин и В. Жуковский. Но лучше всех суть происшедшего отразил в своих бессмертных баснях «Лебедь, Рак да Щука» и «Щука и Кот» русский «дедушка» Крылов. Любопытно, что и Бонапарт тоже отреагировал на то, как ему дали унести ноги из негостеприимной России. По словам Армана де Коленкура, его размышление было сколь философски, столь и фривольно: «Что сделал Кутузов во время нашего отступления, когда перед ним не было никого, способного воевать, а были лишь полуживые существа и ходячие призраки? …Все другие генералы стоили гораздо больше, чем эта престарелая придворная дама…»

Если бы с Наполеоном было покончено на Березине, то война с Францией наверняка закончилась бы в несколько месяцев. Впрочем, у Чичагова было от 25 до 33 тыс. солдат и перекрыть фронт в 100 километров и к тому же в глубину он был не в состоянии. И сколько бы потом на него ни «спускали собак» «знатоки военного дела», но реальные участники тех событий такие бывалые вояки, как А. П. Ермолов, М. Ф. Орлов, Е. И. Чаплиц, Д. В. Давыдов и др., потом встали (правда, в разной мере и различной форме) на защиту честного имени профессионального… адмирала! Став главным «козлом отпущения», адмирал Чичагов в 1813 г. предпочел взять бессрочный отпуск во Францию по болезни с сохранением содержания. Чичагов, обвиненный на родине в конфузе на Березине (особо постарался всегда «не спеша поспешавший» Михаил Илларионович Кутузов), предпочел остаться в Париже, где и скончался спустя много лет после провала «Березинского капкана», намного пережив главных участников той громкой операции. Павел Васильевич Чичагов вошел в историю как адмирал, «прошляпивший» на Березине бежавшего из России Бонапарта. Как принято говорить в подобных случаях: «Без комментариев»…

Итак, Бонапарту удалось ускользнуть, и агония его империи затянулась на два с лишним года. Потом поговаривали, что, узнав о случившемся, вроде Кутузов с сожалением воскликнул: «Эх! Не все сделано! Если бы не адмирал, то простой псковский дворянин сказал бы: «Европа, дыши свободно!»

…Кстати! Не кривил ли тогда душой «старый северный лис» Кутузов?! Будучи опытным царедворцем, он не раз и не два говорил одно, а поступал по-другому! Так, по словам А. П. Ермолова, Кутузов приказал ему составить докладную записку о том, как на самом деле складывались события при Березине, но чтобы никто не знал об этом! Если верить Алексею Петровичу, такая записка – оправдывавшая П. В. Чичагова – была-таки составлена, но «была, вероятно, умышленно затеряна светлейшим» Михаилом Илларионовичем, у которого был скрытый конфликт с Чичаговым. Сам Павел Васильевич писал потом своему другу Семену Романовичу Воронцову, что «…самая большая моя вина в том, что я пришел на место, указанное императором; другие же, кто не пришел туда, все оказались правы». Ходили разговоры, что Чичагов, принимая дела у Кутузова в Молдавской армии летом 1812 г., мог узнать очень много интересного о делах «престарелой придворной дамы», причем не только о шашнях с несовершеннолетней валашкой?! Михаил Илларионович не слишком стремился бросать все свои силы на то, чтобы обязательно уничтожить Наполеона в открытом бою, когда тот с остатками его некогда Великой армии бежал из России! Он явно не собирался проливать для этого море русской крови! Историки не исключают, что у «старого северного лиса» были большие сомнения в необходимости полного разгрома Наполеона для интересов России?! Недаром же в своих мемуарах британский офицер связи при русской армии, имевший право напрямую писать царю, генерал сэр Роберт Вильсон (желавший «убедительной победы над Наполеоном кровью последнего русского солдата»), написал, что как-то услышал от русского фельдмаршала весьма любопытное замечание, брошенное как бы вскользь: «Я ни в коей мере не уверен, что полное уничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего мира: первенство достанется не России и не какой-нибудь другой континентальной державе, но только той, что уже и так является царицей морей (имеется в виду Великобритания. – Я. Н.), чье владычество тогда станет невыносимым». Как покажет время, «престарелая придворная дама» знала что говорила! А британский эмиссар сэр Роберт Вильсон писал, что Кутузов «…просто прожженный плут, ненавидящий все английское…» и требовал от английского посла в России лорда Кэткарта добиваться у Александра I отставки Кутузова, обвиняя его в пристрастиях к Наполеону. Получается, что «престарелая придворная дама» была права вдвойне, предрекая, что наибольшие выгоды от сокрушения генерала Бонапарта достанутся… пресловутому туманному Альбиону. Впрочем, это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за читателем право на свои собственные выводы…

Глава 33

Цена победы?

После переправы через Березину остатки Великой армии продолжали таять («Генерал Зима» и казаки по-прежнему крепко знали свое дело!) и окончательно превратились в толпу безжалостных, полусумасшедших индивидуалистов. Теперь всех интересовала только собственная жизнь и возможность добраться до любого места, где была бы крыша на головой, тепло и еда… тепло и еда… тепло и еда… А тут еще начались настоящие русские морозы: температура упала до –26–30 градусов. Разыгравшаяся вьюга оказалась такой свирепой, что люди не видели, куда идти, и невольно шли… кругами. Ветер, как режущий нож, проникал до костей. Люди замерзали сотнями. Огромные волчьи стаи бежали следом за французской армией. Россия еще не видела такого засилья этих «санитаров леса». На этот раз они кормились солдатами Великой армии! Недаром же провидец Михаил Илларионович Кутузов лаконично резюмировал ход преследования наполеоновского воинства: «Теперь и без меня все кончится»…

…Между прочим, даже в «святая святых» Наполеона, его так долго (после Аустерлица он избегал бросать ее в огонь!) бережно хранимой Старой гвардии – осталось лишь 1600 боеспособных солдат! Так, капитан снайперов гвардии сумел предъявить только… одного лейтенанта и… одного рядового! На гвардейцев уже нельзя было смотреть без содрогания. Кто-то шел без… пальцев рук! А кто-то ковылял без… пальцев ног. И наконец, кого-то вели под руки, поскольку он полуослеп в русском белоснежье либо и вовсе тронулся умом! А ведь совсем недавно именно их считали элитой Великой армии, перед которой трепетала вся Европа! Воистину, от великого до ужасного – один шаг…

То, что не поедали хищники, вороны и псы, покрывала своим белым саваном зима. Вьюга наметала над трупами белые холмики снега, и обратная дорога из России превратилась для Великой армии в нескончаемо длинное кладбище! По окончании боевых действий на русской территории Михаил Илларионович Кутузов имел полное основание написать: «Неприятель с бедными остатками бежал за границу нашу». Маршал А. Бертье, докладывая в начале 1813 г. Наполеону о результатах русской кампании и о катастрофических потерях, так же объективно вынужден был сделать вывод: «Армии более не существует».

…Кстати, оценивая значимость содеянного, Михаил Илларионович весьма образно и очень точно высказался: «Карл XII вошел в Россию так же, как Бонапарте, и Бонапарте не лутче Карла из России вышел…» Выйти из России из почти полумиллиона человек (кто-то из историков склонен либо несколько уменьшать эту цифру, либо увеличивать ее до 600 с лишним тыс. бойцов), в разное время военных действий оказавшихся на ее территории, удалось – по разным подсчетам – от 40 до 100 тыс. человек. Так или иначе, но, как всегда бывает в подобных случаях, цифры потерь одной стороной преуменьшаются, а другой преувеличиваются. Так было, так есть и так будет, пока существует этот «лучший из миров»…

Но и русской армии победа над Наполеоном далась очень дорого. Из 100–120 тыс. человек, с которыми Кутузов выступил из Тарутина, он привел к Неману – по разным данным, от 27 до 42 тыс. – способных держать оружие солдат и офицеров. Численность всех войск (Чичагова, Витгенштейна и др.), вышедших к своим границам, равнялась примерно 87 тыс. человек. Порядка 48 тыс. только кутузовских солдат осталось лежать в госпиталях и числилось отставшими. Остальные умерли из-за нехватки полушубков и валенок, холода и голода, болезней в ходе преследования отступающего от Тарутина до Немана Наполеона. Даже в гвардии порой по 12 дней не ели хлеба! Подшефный самого императора Александра I лейб-гвардии Семеновский полк прошагал всю дорогу до границы в летних шинелях и стоптанных башмаках. Недаром в нем случались смерти от обморожения. Русская армия лишилась большой части своих проверенных ветеранов. Ее артиллерийский парк сократился с 622 орудий до 200. Армия нуждалась в длительном отдыхе и в новых подкреплениях (первая партия которых – 43 тыс. человек – была уже не подходе).

…Кстати сказать, общие потери в той войне всех русских армий, чья общая численность примерно равнялась 400 тыс. человек, также были достаточно велики. По очень разным оценкам, они колеблются от 260 до 300 тыс. человек. Впрочем, повторимся в очередной раз: все эти цифры по вполне понятным причинам были, есть и будут предметом жарких споров среди историков…

Видя это, Кутузов сделал попытку отговорить царя от заграничного похода дальше Эльбы. Он считал, что с изгнанием Наполеона из России война должна для русских закончиться и не стоит сейчас лезть в европейские дела, поскольку России придется «таскать каштаны из огня для других». Однако российский император Александр I, воодушевленный разгромом Наполеона и видевший в нем своего личного обидчика (царский позор Аустерлица и Тильзита, венценосное унижение из-за отступления русской армии вплоть до Москвы), был непреклонен: «Наполеон или я, я или он, но совместно мы не можем царствовать!» «Этот грек времен поздней Римской империи – тонкий, фальшивый и ловкий» всерьез рассчитывал покончить с ним раз и навсегда и сделать Россию главным государством в Европе. Конец Отечественной войны не означал для русского царя мира с Бонапартом – вечной угрозой монархическим порядкам в Европе. Более того, полный разгром «корсиканского выскочки» позволил бы российскому императору значительно «округлить» свои и без того необъятные территории.

Современный исследователь истории Наполеоновских войн М. В. Безотосный склонен считать, что «даже если Кутузов в приватных разговорах позволял себе высказывания о том, что русскими руками не нужно «таскать каштаны из огня» для британского льва, официально сказать подобное он и как опытный царедворец, и как достаточно мудрый человек не мог по слишком многим причинам. Даже если он искренне придерживался такого мнения (в чем у нас есть сомнения), окончательное решение по столь важному вопросу принимал не он, а прибывший к армии Александр I. А Кутузов был весьма проницательным и гибким сановником, всегда умел подстраиваться и действовать в унисон с российским императором. Кроме того, существовала логика развития военных и политических событий. Как Наполеон был не в силах остановиться на пути движения Великой армии к Москве в 1812 г. (а в пагубности этого и о возможных негативных последствиях его предупреждали многие соратники), так и русская армия, нанеся почти смертельный удар по противнику, не могла застыть на своих границах, застопорить победный марш и отказаться «добивать корсиканца».

К тому же хоть изрядно и потрепанная, и поредевшая за месяцы преследования отступающего Наполеона, но русская армия все же пополнялась вновь рекрутируемыми и наспех обученными солдатами. Частично возвращались в армию и выздоровевшие в госпиталях ветераны. Правда, мужское население России призывного возраста за время всех Наполеоновских войн, особенно в ходе боев 1812 г., сократилось настолько, что в войска пришлось забирать новобранцев… пожилого возраста. И все же костяк армии составляли воины, прошедшие суровую школу трех Наполеоновских войн – 1805, 1806–1807 и 1812 гг. Именно в них они приобрели гибкость в бою, а большие резервы конского состава позволили русской кавалерии достаточно быстро пополнить свои ряды. В общем, русскому самодержцу было чем и кем добивать «корсиканского выскочку».

Тем более что после катастрофы в России в 1812 г. Наполеону, потерявшему армию, но отнюдь не энергию и решительность, судьба предоставляла бы в случае отказа Александра I продолжить с ним войну уже на чужой территории возможность не просто перевести дух, а полностью прийти в себя. «Наивно даже предполагать – считает В. М. Безотосный, – что после отрезвляющего русского душа он отказался бы от попытки впоследствии взять реванш. Такие вещи в политике не забываются и не прощаются. Спрогнозировать возможную будущую ситуацию было нетрудно и в начале ХIХ в., и сейчас. Французский император через год или два мобилизовал бы весь потенциал Европы (включая опять же Австрию и Пруссию) и двинулся на Россию во второй поход». По образному сравнению выдающегося российского историка-эмигранта А. А. Керсновского, «недорубленный лес грозил вырасти. Наполеон… никогда не смог бы примириться с разгромом 1812 года. Через год или два он вновь собрал бы войска подвластной ему Европы и снова повторил бы нашествие – причем, конечно, постарался бы избежать прежних ошибок».

Так или иначе, но российский император сделал совершенно правильный вывод: «Поход за границу был настоятельной государственной необходимостью».

Глава 34

Накануне Бессмертия…

Получивший за изгнание Наполеона из России золотое оружие, присвоение к княжескому титулу наименования «Смоленского» (за военные действия по дороге к Смоленску, что вызвало крайне негативную реакцию среди генералитета, прекрасно знавшего, как Светлейший князь Смоленский «преследовал» врага), Кутузов благоразумно подчинился, но среди близких ему офицеров ворчал: «Самое легкое дело – идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!» Единственное, что ему удалось выторговать у непримиримого врага «корсиканского выскочки»: двухнедельную передышку для измотанной и поредевшей армии – «покурить, оправиться и все такое». И все же он разработал план кампании 1813 г., по которому русско-прусские войска должны были двигаться по сходящимся направлениям от Берлина, Калиша и Бреслау на Лейпциг, дабы упредить сосредоточение там войск Наполеона и не дать ему начать контрнаступление.

Ловкими дипломатическими ходами Кутузов выводит из игры союзных Бонапарту австрийцев, заключая с ними секретную конвенцию о бессрочном перемирии. Воодушевленный всем происходящим прусский король Фридрих-Вильгельм III награждает его сразу двумя высшими орденами своего королевства: Черного и Белого Орла и драгоценной табакеркой. От прусского гражданства и имения Михаил Илларионович дипломатично отказался.

…Между прочим, зря Кутузов не принял дара от прусского короля! И вот почему! После смерти Михаила Илларионовича правительство Российской империи лишь спустя два года выплатило его вдове, оказавшейся в трудном финансовом положении после потери кормильца, 150 тыс. рублей для уплаты долгов. Их не хватило, и Екатерине Ильиничне пришлось продать казне ранее пожалованные Кутузову имения. Супруге полководца пришлось жить лишь на пожалованную ей императором пенсию…

В январе 1813 г. русская армия по приказу императора Александра I вступила на территорию Пруссии – начался Заграничный поход российских войск. Но «старая лисица севера» уже больше не раздражал императора Наполеона, снова ставшего генералом Бонапартом, своими «маленькими военными хитростями» и «большими затяжными маневрами».

Эпилог

…Кутузова уже не было в живых, когда ретировавшийся из России Наполеон «наскреб по сусекам» все, что смог, пошел «ва-банк» и приготовился вернуть утраченное после катастрофы в 1812 г. Ехавший в открытых дрожках, старый и уже постоянно недомогавший русский фельдмаршал простудился еще во время походного марша по Силезии – из Гайнау в Бунцлау (территория современной Польши). Он спешил в Дрезден, навстречу новой наполеоновской армии. Погода стояла сырая и туманная. А тут еще пошел мокрый снег с дождем. Для больного старика этого оказалось достаточным…

Обладатель всех четырех классов престижнейшего военного ордена России Св. Георгия (редчайшее явление!), светлейший князь Смоленский, генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов по причине тяжелого полиневрита 16 апреля 1813 года в 21 час 30 минут под раскаты грома и всполохи молний первой весенней грозы молча ушел в свой последний солдатский переход – в Бессмертие…

Провидение (судьба) как бы «отозвала» его с авансцены – свою роль Спасителя Отечества он уже сыграл!

…Между прочим, ставший в глазах своего народа Спасителем Отечества, Кутузов оказался награжден 12.12.1812 г. императором Александром I высшей полководческой наградой Российской империи – орденом Св. Георгия I класса. Для Михаила Илларионовича Кутузова эта награда была особенно дорога: ведь он стал первым из четырех человек за всю историю России, заслуживших все четыре ее класса. Но немало военных выразили тогда и потом свое резкое недовольство по поводу награждения Кутузова этим высшим военным орденом. Н. Н. Раевский так отреагировал 13 декабря 1812 г. из Вильно в письме своей жене Софье Алексеевне: «…Кутузов, князь Смоленский, грубо солгал о наших последних делах. Он приписал их себе и получил Георгиевскую ленту». А флигель-адъютант, полковник (будущая знаменитость в эпоху правления царя Николая I) А. А. Закревский и вовсе не поскупился на сарказм: «Надел на Старую Камбалу Георгия 1-го класса. Если спросите за что, то ответа от меня не дождетесь». Так бывает, в том числе среди военных, где не любят делиться воинской славой…

…В армии, готовившейся к новым боям с Наполеоном, горестное известие о смерти Спасителя Отечества еще какое-то время скрывали, не желая подрывать ее боевой дух. Его тело привезли в Санкт-Петербург. В пяти верстах от города лошадей выпрягли, и народ на своих плечах нес гроб полководца до самого Казанского собора, где Кутузова торжественно похоронили. Здесь же находятся военные трофеи выигранной им Отечественной войны 1812 г. На площади Бунцлау Михаилу Илларионовичу Кутузову был поставлен памятник с надписью: «До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска Российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя…»

P. S. Можно и нужно оценивать историческую значимость деяний обвиняемого в лени и сибаритстве, обжорстве и женолюбии, сонливости и безразличии, скрытности и двуличии Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова, но сделать это объективно очень непросто: он един в трех лицах – мудрый царедворец, тонкий дипломат и искушенный полководец. И порой очень трудно понять, какая из этих «ипостасей» преобладала в нем в тот или иной момент! «Один из лучших генералов Государя императора», как называл его «брат по оружию», князь А. А. Прозоровский даже в пору «охлаждения» между ними, изощренный дипломат, бывший в числе «лучших людей» в «золотой век» Екатерины, ловкий придворный, поклонник женской красоты, интеллектуал, «помешанный» на книгах и театре Михаил Кутузов, на войне предпочитал искусный маневр и военную хитрость и не очень любил ввязываться в «большие драки». Во многом по этой причине кое-кто предпочитал называть его «генералом ретирад». Дело в том, что он очень правильно подметил: все существовавшие в Европе системы ведения войны были рассчитаны главным образом на европейский театр военных действий. Там активный поиск решительного сражения как кратчайшего пути к миру оправдывался относительно ограниченными масштабами европейских государств: загнав неприятеля либо к реке, либо к горному перевалу, либо к границе соседнего государства, можно было быстро достигнуть нужного результата. А вот в России с ее бескрайними просторами «можно было играть с противником в прятки». Учет особенностей территории и климата играл огромную роль в его военной стратегии. Кроме того, суть его полководческого искусства была в глубоком стратегическом маневре… вне поля сражения и переходе от обороны к наступлению, лишь когда неприятель полностью исчерпывал свои резервы. Стратег от Бога, он отличался завидной выдержкой даже в самые критические моменты сражения, умел терпеливо ждать изменения обстановки в свою пользу и блестяще использовал малейшие ошибки противника, превращая их в свою победу. Если девизом его исторического визави было «Ввяжемся, а там посмотрим!», то у «Ларивоныча» была совершенно иная «диспозиция»: «Выпутаемся, а там посмотрим…» И надо отдать ему должное: в ключевой момент его полководческой биографии она сработала на все 100 процентов! Умение ждать и терпеть – немаловажная составляющая полководческого искусства во все времена! В главной войне Кутузова это формулировалось несколько иначе: «Кто не спрятался до зимы – тот пропал!» К сожалению, сам Михаил Илларионович не смог (и не сможет) ничего ответить своим многочисленным оппонентам, так как не оставил мемуаров, не поведал о событиях тех бурных эпох, активным участником которых ему довелось быть. Дело в том, что Провидение явно сочло нужным убрать его с исторической авансцены как раз в тот момент, когда его историческая миссия закончилась на мажорной ноте! Имя Кутузова – безусловно, одного из самых известных русских военачальников – навеки осталось в победных анналах Отечественной войны 1812 г. и не важно, каким образом она была добыта: не в ярком генеральном сражении, как о том громко трубили некоторые его современники-недоброжелатели из российского генералитета, а путем мучительно долгого и изнурительно нудного отступления-преследования или так называемой «мудрой деятельной бездеятельностью». Главное, что нужный результат был налицо! Или, как говорят в… футболе: «Главное – это счет на табло стадиона!»

N. B. А сейчас вы закончили читать очередную, и отнюдь не последнюю книгу об одной из икон русского полководческого искусства – Михаиле Илларионовиче Кутузове. Меру его военного дарования каждый вправе определить сам! Как известно, гений – это «такая власть, в которой находится… человек», а талант отличается от гения тем, что талант находится «во власти человека». У каждого читателя может быть своя правда, а истина лежит где-то посередине! Историческое значение поступков и деяний Михаила Илларионовича Кутузова оценивали, оценивают и будут оценивать по-разному. И это естественно – «о вкусах – не спорят!». Это означает, что вас ждут новые книги об этой многоликой фигуре совершенно особого формата – формата 3D, чьи «Свет» и «Тени» еще долго будут будоражить умы любителей преданий святой старины…

Список использованной литературы

Абалихин Б. С., Дунаевский В. А. 1812 год на перекрестках мнений советских историков 1917–1987. М., 1990.

Абалихин Б. С. О стратегическом плане Наполеона на осень 1812 года//Вопросы истории. 1985. № 2.

Анисимов Е. В. Багратион. М., 2009.

Архив князя Воронцова. Кн. 37. М., 1891.

Архив Раевских. Т. I. СПб., 1908.

Баиов А. К. Военное дело в эпоху императора Павла I//История русской армии и флота. Т. III. М., 1911.

Баиов А. Курс истории Русского военного искусства. Вып. VII. СПб., 1913.

Балк. Наполеоновская подготовка сражений и управление ими//Варшавский военный журнал. 1901. № 4.

Безотосный В. М. Армейский генералитет в правление императора Александра I//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Т. III. Труды ГИМ. Вып. 142. М., 2004.

Безотосный В. М. Борьба генеральских группировок в русской армии эпохи 1812 года//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Труды ГИМ. Вып. 132. М., 2002.

Безотосный В. М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году. М., 1999.

Безотосный В. М. На пути к реформам: русская армия в начале царствования Александра I//Россия и Франция в начале ХIХ столетия: Просвещение. Культура. Общество. М., 2004.

Безотосный В. М. Национальный состав российского генералитета 1812 года//Вопросы истории. 1999. № 7.

Безотосный В. М. О путях развития современной историографии Отечественной войны 1812 г. //Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Т. IV. Труды ГИМ. Вып. 147. М., 2005.

Безотосный В. М. Приказы по 1-й Западной армии//Российский архив. Вып. VII. М., 1996.

Безотосный В. М. Разведка и планы сторон в 1812 году. М., 2005.

Безотосный В. М. Эпизод из истории русской разведки//II этап Отечественной войны 1812 года. Проблемы изучения. Источники. Памятники. Малоярославец, 1997.

Безотосный В. М. Наполеоновские войны. М., 2010.

Безотосный В. М. Все сражения российской армии 1804–1814 гг. Россия против Наполеона. М., 2012.

Беляев В. К истории 1812 г.: Письма маршала Бертье к принцу Евгению-Наполеону Богарне, вице-королю Итальянскому. СПб., 1905.

Беннигсен Л. Л. Письма о войне 1812 г. Киев, 1912.

Бессонов В. А. Тарутинское сражение//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Т. V. Труды ГИМ. Вып. 161. М., 2006.

Богданович М. История Отечественной войны 1812 года по достоверным источникам. T. I–III. СПб., 1859–1860.

Богданович М. И. История царствования императора Александра I и Россия в его время. Т. 1, 4, 5. М. – СПб., 1869–1871.

Богоявленский С. К. Император Александр I и великая княжна Екатерина Павловна//Три века: Россия от Смуты до нашего времени. Т. V. М., 1994.

Божерянов И. Н. Великая княгиня Екатерина Павловна, четвертая дочь императора Павла I, герцогиня Ольденбургская, королева Вюртембергская. СПб., 1888.

Бондаренко А. Ю. Милорадович. М., 2008.

Бондаренко А. Ю. Денис Давыдов. М., 2012.

Брюс Р. и др. Войны и сражения эпохи Наполеона. 1792–1815. М., 2009.

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П. И. Щукиным. Ч. VII. М., 1903.

Валлоттон А. Александр I. М., 1991.

Валькович А. М. Золотой век Российской гвардии. Т. 1–2. М., 2010.

Вандаль А. Наполеон и Александр I: Франко-русский союз во времена Первой империи. Т. I–III. СПб., 1910–1913.

Великие императоры Европы: Наполеон I и Александр I. М., 2000.

Взгляд маршала Сен-Сира на кампанию 1812 года//Военный журнал. 1846. Кн. 3.

Вильпен де Д. Сто дней, или Дух самопожертвования. М., 2003.

Вильсон Р. Т. Дневник и письма 1812–1813. СПб., 1995.

Витмер А. Бородинский бой//Военно-исторический сборник. 1912. № 3.

Военный сборник. 1903. № 8, 11; 1904. № 1; 1906. № 8; 1909. № 11.

Волконский С. Г. Записки. Иркутск, 1991.

Воспоминания генерала Ван-Дедема о кампаниях 1812 и 1813 гг. //Исторический вестник. 1900. № 7.

Воспоминания князя А. А. Шаховского//Русский архив. 1886. № 11.

Воспоминания Матвея Матвеевича Муромцева//Русский архив. 1890. № 3.

Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1992.

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. Т. 7. СПб., 1882.

Генерал Багратион. Сборник документов. М., 1945.

Глинка С. Н. Записки. М., 2004.

Глинка С. Н. Очерки Бородинского сражения. М., 1985.

Гордин Я. А. Ермолов. М., 2012.

Граббе П. Х. Из памятных записок.//Русский архив. 1873. Кн. 1.

Греч Н. И. Записки о моей жизни. М., 1990.

Давыдов Д. Военные записки. М., 1940.

Двенадцатый год: Исторические документы собственной канцелярии главнокомандующего 3-ею Западной армиею, генерала от кавалерии А. П. Тормасова. СПб., 1912.

Де-ла-Флиз. Поход Великой армии в Россию в 1812 г. //Русская старина. 1891. № 9.

Де Местр Ж. Петербургские письма: 1803–1817. СПб., 1995.

Дживелегов А. К. Александр I и Наполеон. Исторические очерки. М., 1915.

Дневники офицеров русской армии//1812—1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992.

Документы штаба М. И. Кутузова: 1805–1806. Вильнюс, 1951.

Дубровин Н. Отечественная война в письмах современников (1812–1815 гг.). СПб., 1882.

Ермолов А. П. Записки. 1798–1826 гг. М., 1991.

Жомини Г. Очерки военного искусства. Т. II. М., 1939.

Записка о войне 1812 года князя А. Б. Голицина//Военский К. Отечественная война 1812 года в записках современников. СПб., 1911.

Записки А. И. Михайловского-Данилевского: 1812 год//Исторический вестник. 1890. № 10.

Записки А. П. Ермолова 1798–1826. М., 1991.

Записки генерала В. И. Левенштерна//Русская старина. 1900. № 11; 1901. № 1.

Записки генерала Колачковского о войне 1812 года//Военно-исторический сборник. 1911. № 2.

Записки генерала М. С. Воронцова//1812—1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992.

Записки графа Ланжерона, его седьмая кампания в Моравии и Венгрии в 1805 г. //Военный сборник. 1900. № 9.

Записки графа Л. Л. Беннигсена о войне с Наполеоном 1807 года. СПб., 1900.

Записки И. С. Жиркевича//Русская старина. 1874. Т. 8. № 12.

Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова. Т. 1. Берлин, 1870.

Записки о войне 1812 года князя А. Б. Голицына//Военный сборник. 1910. № 12.

Записки Ф. Ф. Вигеля. Ч. 3. М., 1892.

Записки Я. И. де Санглена//Русская старина. 1883. № 3.

Земцов В. И. Великая армия Наполеона в Бородинском сражении. М.; Екатеринбург, 2008.

Зотов Р. М. Рассказы о походах 1812 года//России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев. М., 1988.

Ивченко Л. Л. Бородино: мифы и действительность. М., 2002.

Ивченко Л. Л. Кутузов. М., 2012.

Из записной книжки Коленкура//Русский архив. 1908. № 4.

Из записок адмирала Чичагова//Русский архив. 1869.

Из записок генерала Яна Вейссенгофа//Военно-исторический сборник. 1912. № 2.

Из записок генерал-майора Н. П. Ковальского//Русский вестник. 1871. Т. 91. № 1.

Из записок фельдмаршала Сакена//Русский архив. 1900. № 2.

Из записок графа Филиппа Сегюра//Русский архив. 1908. № 3.

Из памятных записок графа Павла Христофоровича Граббе. М., 1873.

Иностранцы о войне 1812 года//Исторический вестник. 1894. № 10.

Исдейл Ч. Д. Наполеоновские войны. Ростов на/Д, 1997.

Йена Д. Екатерина Павловна – великая княжна, королева Вюртембергская. М., 2005.

Казаков Н. И. Наполеон глазами его русских современников//Новая и новейшая история. 1970. № 3–4.

Кастело А. Наполеон. М., 2004.

Клаузевиц К. 1812 год. М., 1937.

Керсновский А. А. История Русской армии. Т. 1. М., 1992.

Коленкур А. Мемуары: Поход Наполеона в Россию. М., 1943.

Колюбакин Б. М. 1812 год: избрание Кутузова Главнокомандующим над всеми армиями//Русская старина. 1912. № 7.

Кочетков А. Н. О так называемом «плане М. И. Кутузова» 1805 г. //Исторический архив. 1956. № 6.

М. И. Кутузов. Сб. документов. Т. I–V. М., 1950–1956.

Лажечников И. И. Походные записки русского офицера. СПб., 1820.

Лажечников И. И. Собрание сочинений. М., 1994. Т. 6.

Ланжерон А. Ф. Записки о войне с Турцией 1806–1812 гг. //Русская старина. 1908. Кн. 2.

Лаптева Л. П. Правда о «катастрофе на Моравских прудах» в Аустерлицком сражении//Вопросы истории. 1964. № 12.

Лашук А. Наполеон: Походы и битвы 1796–1815. М., 2004.

Левенштерн В. И. Записки//Русская старина. 1900. Кн. 3.

Леер Г. А. Записки стратегии. СПб., 1877.

Леер Г. А. Прикладная тактика. Вып. 1. СПб., 1877.

Леер Г. А. Война 1805 года. Аустерлицкая операция. Подробный конспект. СПб., 1888.

Ленц Т. Наполеон. М., 2008.

Лесин В. И. Атаман Платов. М., 2005.

Лесин В. И. Генерал Ермолов. М., 2011.

Ливен Д. Россия и наполеоновские войны: Первые мысли новичка//Русский сборник: Исследования по истории России. Т. IV. М., 2007.

Ливен Д. Россия и разгром Наполеона//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Труды ГИМ. Вып. 166. Т. VI. М., 2007.

Лиддел Гарт Б. Х. Стратегия непрямых действий. М., 1957.

Листовки Отечественной войны 1812 года. М., 1962.

Личные письма генерала Н. Н. Раевского//1812—1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992.

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1971.

Материалы для истории войны 1812 года: приложения к запискам Алексея Петровича Ермолова. М., 1864.

Мезенцев Е. В. Война России с наполеоновской Францией в 1805 году (Действия русской армии в составе 3-й антифранцузской коалиции). М., 2008.

Мемуары генерала барона Марбо. М., 2005.

Мемуары графа де Рошешуара, адъютанта императора Александра I (Революция, Реставрация и Империя). М., 1915.

Мемуары из коллекции А. И. Михайловского-Данилевского//Русское прошлое. Кн. 7. СПб., 1996.

Мешетич Г. П. Исторические записки войны россиян с французами и двадцатью племенами 1812, 1813, 1814 и 1815 годов//1812 год: Воспоминания воинов русской армии. М., 1991.

Михайловский-Данилевский А. И. Два отрывка из истории 1812 года//России двинулись сыны: Записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев. М., 1988.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание Отечественной войны 1812 года. Ч. 1–4. СПб., 1839.

Михайловский-Данилевский А. И. Описание первой войны императора Александра с Наполеоном в 1805 г. СПб., 1844.

Мой век или история генерала Маевского//Русская старина. 1873. № 8–9.

Мориц Саксонский. Теория военного искусства. М., 2009.

М. И. Кутузов. Документы. Т. 1–4. М., 1950.

Назаров Д. А. Наполеоновские войны: Первые две войны императора Александра I с Францией//История русской армии и флота. Т. III. М., 1911.

Нерсесов Я. Н. 1812. Маршалы Наполеона Бонапарта. М., 2011.

Нерсесов Я. Н. 1812. Русские генералы. М., 2012.

Нерсесов Я. Н. 1812 год в лицах. М., 2012.

Нерсесов Я. Н. Главные битвы наполеоновских войн. М., 2012.

Нечаев С. Ю. В 1812 г. Наполеону пришлось несладко не только в России//Эпоха 1812 года. Исследования. Источники. Историография. Т. V. Труды ГИМ. Вып. 161. М., 2006.

Нечаев С. Ю. Барклай-де-Толли. М., 2011.

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I. М.,1999.

Николай Михайлович, великий князь. Император Александр I: Опыт исторического исследования. Т. 2. СПб., 1912.

Николай Михайлович, великий князь. Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910.

Никулищев Б. А. Марш-маневр Наполеона на Малоярославец//Военно-исторический сборник. 1911. № 2.

Норов В. С. Записки о походах 1812 и 1813 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя. Ч. 1–2. СПб., 1834.

Отечественная война и русское общество. Т. 3, 6. М., 1912.

Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-ученого архива. Отд. I. Т. I. Ч. 2. СПб., 1900; Т. VII. СПб., 1907; Т. ХI. СПб., 1909; Т. ХII. СПб., 1909; Т. XIII. СПб., 1910; Т. ХIV. СПб., 1911; Т. ХVIII. СПб., 1911; Т. ХIХ. СПб., 1912; Отд. II. Т. I. СПб., 1903.

Офицерские записки, или Воспоминания о походах 1812, 1813 и 1814 годов князя Н. Б. Голицына//Отечественная война в воспоминаниях современников. М., 2008.

Павленко Н. Некоторые эпизоды Бородинского сражения//Военно-исторический журнал. 1941. № 5.

Панченко А. А. Эйлау 1807 года: точки зрения на соотношение сил, ход и итоги сражения//«Эпоха Наполеоновских войн: люди, события, идеи». М., 2005.

Переписка императора Александра I и Барклая де Толли в Отечественную войну после оставления государем армии//Военный сборник. 1903. № 11.

Письма Императора Александра I адмиралу Чичагову//Военно-исторический сборник. 1912. № 3.

Подмазо А. А. «Преступление и наказание». Дело генерала Лошакова (к 200-летию Аустерлицкого сражения)//Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография. Т. IV. Труды ГИМ. Вып. 147. М., 2005.

Поливанов М. Д. Дело генерал-лейтенанта князя Горчакова 2-го//Журнал Императорского Русского военно-исторического общества. 1911. Кн. 2.

Полосин И. И. Кутузов и пожар Москвы 1812 г. //Исторические записки. Т. 34. М., 1950.

Попов А. И. Великая армия в России. Погоня за миражом. Самара, 2002.

Попов А. И. Первое дело под Красным. М., 2007.

Попов А. Н. Движение русских войск от Москвы до Красной Пахры//РС. 1898. № 11.

Попов А. Н. От Малоярославца до Березины//Русская старина. 1877. № 1, 10.

Попов А. Н. Отечественная война 1812 года: Сношения России с иностранными державами перед войной 1812 года. М., 1905.

Попов А. Н. Славянская заря в 1812 году//Русская старина. 1892. № 12.

Попов А. Н. Эпизоды из истории двенадцатого года//Русский архив. 1892. № 3.

Потоцкая А. Мемуары. М., 2005.

Предтеченский А. В. Отражение войн 1812–1814 гг. //Исторические записки. Т. 31. М., 1950.

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти ХIХ века. М., 1957.

Пресняков А. Е. Александр I. Пг., 1924.

Рабинович Я. Н. Неизвестное сражение при Прейсиш-Эйлау 26 января 1807 года//Известия Саратовского университета. Новая серия. 2007. Т. 7.

Радожицкий И. Т. Походные записки артиллериста с 1812 по 1816 год. М., 1835.

Ростопчин Ф. В. Ох, французы! М., 1992.

Ростопчин Ф. В. Письма к своей супруге в 1812 г. //Русский архив. 1901. № 8.

Сеславин Д. Н. Партизан Сеславин//Исторический вестник. 1896. № 8.

Сироткин В. Г. Дуэль двух дипломатий: Россия и Франция в 1801–1812 гг. М., 1966.

Смирнов А. А. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа. 1799–1805. М., 2006.

Смирнов А. А. Генерал Александр Кутайсов. М., 2002.

Соколов О. Аустерлиц. Наполеон, Россия и Европа 1799–1805 гг. Т. I–II. М., 2006.

Соколов О. Погоня за миражом: Политическая обстановка и план Наполеона накануне войны//Родина. 1992. № 6–7.

Соловьев С. Император Александр Первый. Политика – дипломатия. СПб., 1877.

Спаситель Отечества. Кутузов – без хрестоматийного глянца//Родина. 1995. № 9.

Тарле Е. В. Бородино. М., 1962.

Тартаковский А. Г. «Бюллетень» М. Ф. Орлова о поездке во французскую армию в начале войны 1812 г. //Археографический ежегодник за 1961 г. М., 1962.

Тартаковский А. Г. Неразгаданный Барклай: Легенды и быль 1812 года. М., 1996.

Трачевский А. Франко-русский союз в эпоху Наполеона//Исторический вестник. 1891. № 6.

Троицкий Н. А. Фельдмаршал Кутузов: Мифы и факты. М., 2002.

1812 год в воспоминаниях современников. М., 1995.

1812–1814: Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. М., 1992.

Тюлар Ж. Мюрат или пробуждение нации. М., 1993.

Тюлар Ж. Наполеон, или Миф о «спасителе». М., 1996.

Ульянов И. Э. Регулярная пехота. 1801–1855. М., 1996.

Харкевич В. Березина. СПб., 1893.

Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1990.

Целорунго Д. М. Офицерский корпус русской армии эпохи 1812 года по формулярным спискам: дис. … канд. ист. наук. М., 1996.

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона: Триумф и трагедия завоевателя. М., 1999.

Чуйкевич П. Рассуждения о войне 1812 года. СПб., 1813.

Шеин И. А. Война 1812 года в отечественной историографии. М., 2002.

Шильдер Н. К. Император Александр Первый. Его жизнь и царствование. Т. II–III. СПб., 1904–1905.

Шильдер Н. Приказ Чичагова о приметах Наполеона и о его поимке//Русская старина. 1892. № 12.

Шишов А. В. Неизвестный Кутузов. М., 2001.

Щербатов А. Г. Мои воспоминания. М., 2006.

Энгельгардт Л. Н. Записки. М., 1997.

Content

Яков Нерсесов
Гений войны Кутузов. «Чтобы спасти Россию, надо сжечь Москву»

Свет и Тени Михаила Илларионовича Кутузова…

Пролог

Часть I Карьера до Аустерлица: фавор и подъем!

Глава 1 Родословная будущего Спасителя Отечества

Глава 2 Детство и отрочество

Глава 3 Первые шаги по службе и на военном поприще

Глава 4 «Где тревога – туда и дорога, где ура – туда и пора!»

Глава 5 Ранение, награждение, лечение, дела семейные, и не только…

Глава 6 Снова в строю, опять в бою и новое… ранение в голову!

Глава 7 От Измаила до Мачина

Глава 8 «Такова воля императрицы!»

Глава 9 И в новых амплуа «Ларивоныч» оказался не промах!

Глава 10 И при новом государе наш «орел» по-прежнему «на коне»!

Глава 11 «Новая метла», новые хлопоты и первая… отставка

Глава 12 Как «наш ангел» большую войну против «корсиканского выскочки» «замутил»!

Глава 13 Австрийская кампания русских началась!

Глава 14 Марш-марш!! На запад!!!

Глава 15 Тем временем генерал Бонапарт даром времени не терял

Глава 16 Пришла пора уносить ноги!

Глава 17 Ретирада по-кутузовски: не мешкая и умело огрызаясь…

Глава 18 Амштеттенская «мясорубка»: как это было?

Глава 19 Почему не сработала санкт-пельтенская ловушка Бонапарта?

Глава 20 Нюансы «жаркого дела» под Кремсом…

Глава 21 Гасконский трюк – «гасконское чудо»!

Глава 22 Голлабрунн – Шенграбен – Грунд – Гунтерсдорф: быль и небыль…

Глава 23 «О, эта старая лисица севера!»

Глава 24 Тем временем…

Глава 25 Противостояние: что делать?

Глава 26 «Кригшпиллер» Франц фон Вейротер!

Глава 27 Обстановка во французском лагере…

Глава 28 … этот «шалунишка-вертопрах», князь Петр Петрович Долгорукий!

Глава 29 Генерал Бонапарт успел стянуть все свои силы в ударный кулак

Глава 30 Наполеоновская диспозиция на Аустерлицкое сражение: легенды и версии…

Глава 31 «Кабинетные» замыслы Вейротера…

Глава 32 Последние часы «маленького капрала» перед его Триумфом

Глава 33 Боевая тревога!!! К оружию!!!

Глава 34 Бой на правом фланге французов

Глава 35 Роковые события в центре…

Глава 36 Бесполезная доблесть русской гвардии!

Глава 37 Багратион отбился, но отступил

Глава 38 Кровавый финал на льду Заачанско-Меницких прудов

Глава 39 Итоги «битвы трех императоров»

Глава 40 «Стадо львов» без… вожака!

Глава 41 Шедевр или «шедевр»?! За и против…

Глава 42 Дела насущные…

Глава 43 «Замиряясь», готовься к войне!

Глава 44 Война закончилась! Забудьте о том, «как» она закончилась…

Часть II Судьба после Аустерлица: нелюбимый, но нужный

Глава 1 Турецкая война: задунайские маневры Кутузова

Глава 2 Накануне судьбоносного решения

Глава 3 Назначение на… Спасение Отечества!

Глава 4 «О! Это «старая северная лисица!», или «Едет Кутузов бить французов!»

Глава 5 «Разблюдовка»: где и когда давать генеральное сражение?!

Глава 6 «И вот нашли большое поле…»: «плюсы» и «минусы»…

Глава 7 Вечный спор о численности войск

Глава 8 Шевардинская «прелюдия»!

Глава 9 Планы сторон и расстановка сил

Глава 10 «Ошибки» Кутузова: взгляд со стороны и «изнутри»

Глава 11 Затишье перед бурей

Глава 12 Как начиналось Бородинское побоище?

Глава 13 9 утра: смертельное ранение Багратиона – кризис на левом фланге русских…

Глава 14 Бои за Курганную высоту: подвиг Ермолова, гибель Кутайсова…

Глава 15 Критический момент: кто быстрее сманеврирует!

Глава 16 Спасительный «ход конем»: КПД кавалерийского рейда Уварова и Платова…

Глава 17 Слава – Коновницыну, Дохтурову и Барклаю!!!

Глава 18 «Редут смерти», или «могила» тяжелой французской кавалерии!

Глава 19 К вопросу о «хронологии» Бородинской битвы

Глава 20 Споры вокруг Старой гвардии

Глава 21 Так ли уж он «забыл свое ремесло»?!

Глава 22 Ночь после побоища

Глава 23 Потери…

Глава 24 Резюме…

Глава 25 И все же?!

Глава 26 Судьбоносная «вечеря в Филях»: до сих пор никто толком не знает, как это было…

Глава 27 Тарутинский маневр: как это было…

Глава 28 «Западня»

Глава 29 Тарутинский «звоночек» Бонапарту

Глава 30 Малоярославская «ничья» и ее последствия

Глава 31 Сказ про то, как Кутузов «гнал» Наполеона из России, или Как тот «уносил ноги»…

Глава 32 Березина: кто виноват?!

Глава 33 Цена победы?

Глава 34 Накануне Бессмертия…

Эпилог

Список использованной литературы