Александр Санфиров

ВОВКА-ЦЕНТРОВОЙ

Стюардесса была очень красива. Когда она наклонилась к Федору Ивановичу, он даже сглотнул, увидев в небольшом вырезе форменного платья молочно-белые полушария с розоватыми ореолами сосков. Она заметила его взгляд, но не улыбнулась, как бывало еще лет десять назад, равнодушно посмотрела и молча поставила маленький поднос на откидной столик.

Челенков печально вздохнул.

«Да, старость не радость, как-никак седьмой десяток. Эх! Если бы не команда, давно сидел бы я на бережку и ловил карасей», — подумал он.

Он посмотрел по сторонам, ребята, утомленные последним матчем, почти все спали, не собираясь перекусывать, только Серега Андреев, запасной вратарь команды, что-то говорил стоявшей около него стюардессе, которая улыбалась ему во все тридцать два белейших зуба.

Мерно гудели моторы «Боинга», до Москвы оставалось еще около часа полета, и Челенков, выпив бокал лимонада, откинулся на спинку кресла и задремал.

От дремы его оторвал неожиданно заговоривший динамик.

— Уважаемые дамы и господа, командир корабля предупреждает вас о входе в зону повышенной турбулентности, просим пристегнуть ремни и выполнять все указания стюардессы.

Вокруг зашушукались, пассажиры зашевелились, застегивая ремни.

В иллюминаторе резко потемнело, и затем темноту разрезал удар молнии.

«Вот гадство, — подумал Челенков, — попали в грозовой фронт».

Летая на самолетах уже неизвестное количество раз, он видел и не такое, поэтому, пристегнувшись, собирался вновь задремать. Неожиданно над ним послышался треск, он поднял голову и увидел, как огненный столб надвигается на него… и пришла темнота.

Когда в салоне раздался треск, все непроизвольно повернули головы в ту сторону и увидели, как толстая извивающаяся молния проходит через замершего пассажира. В воздухе резко запахло озоном и паленым волосом, а подбежавшая стюардесса коротко вскрикнула и упала без чувств, увидев черное, выжженное отверстие в голове пожилого человека…

…Вначале появился сумрачный свет и голоса, что-то невнятно бубнящие, потом уже вполне понятные, как будто несколько мальчишек переговаривались рядом с ним.

— Ну чо, пацаны, делать будем? Вовку-то, похоже, молния убила, вон лежит и не шевелится, все, нам хана, надо взрослых звать, ох огребем мы на свою жопу, — сказал срывающийся мальчишеский голос.

— Да погоди ты поносом срать, — вступил в разговор второй, — ты смотри, он же дышит, видишь, грудь и живот поднимаются.

— Точно, мужики! — раздался третий радостный голос. — Живой Вовка! Ему надо, эта, как его, искусственное дыхание сделать.

— Ты чо, Мишка, с горы упал, какое дыхание, он живой! Вишь, дышит!

— Ну и что, это не помешает, — не унимался Мишка.

— Ну не помешает, так и делай, — был ответ его собеседников.

— Так я, эта, не умею, — сообщил Мишка.

В это время Федор Иванович наконец почувствовал, что у него имеются руки и ноги, которые, казалось, сейчас отпадут от боли, он зашевелился, и его голову пронзила такая боль, что он на долю секунды вновь потерял сознание.

Через какое-то время он опять пришел в себя, судорожно закашлял, затем, ерзая ногами по земле, сначала встал на четвереньки, потом выпрямился и огляделся вокруг.

Вокруг него простирался большой пустырь, по краю которого виднелись убогие домишки, за ними поднимались высокие кирпичные трубы какого-то завода, из которых валил густой черный дым. А прямо перед ним стояли десятка полтора мальчишек возрастом от двенадцати до пятнадцати лет, во все глаза разглядывающие его.

Одеты они были бедно, у большинства — старые застиранные рубашки, у многих с заплатками и дырками, шаровары или короткие смешные штаны. На ногах в основном были сандалии, но вот у двоих надеты старые разбитые бутсы и даже выцветшие гетры. Где-то в глубинах его памяти всплыла похожая картина детства…

… — Вовка, ты живой? — почему-то шепотом спросил тот парень, которого назвали Мишкой.

Федор Иванович смотрел на него и ничего не мог сказать, голова была совершенно пустая, в ушах все еще звенело.

— Я не Вовка, — сказал он наконец хриплым голосом и вновь закашлял, при этом опустив голову, сейчас разглядывал свои голые, грязные, исцарапанные до невозможности мальчишеские коленки.

«Что происходит, куда я попал, что со мной?» — панические мысли возникали в его голове.

— Слушай, ребя, Вовку-то молнией шарахнуло, он даже имя позабыл! — восторженно взвыл один из парней помладше. И ему тут же прилетел хороший подзатыльник от Мишки.

— Ты чо, Гусь, радуешься, человек понять не может, что случилось, а ты смеешься! Сейчас еще получишь, понял? — зло выпалил тот.

— Да я, Миха, ничо, не радуюсь, так, удивился просто, — пробормотал мальчишка, названный Гусем.

— Вовка, ты как, пришел в себя или еще ничего не соображаешь? — обратился вновь Мишка к Челенкову.

Челенков, не слушая, начал лихорадочно осматривать себя. Да, точно, он — мальчишка, сухой, тощий, в старой гимнастерке и коротких штанах, на ногах разбитые сандалии, мокрые от дождя.

— Вовка, ты что, совсем псих? Отвечай, вспомнил чего или нет? — вновь закричал Мишка, в его голосе явно нарастала паника. — Батя точно нас отлупцует как сидоровых коз, когда со смены придет.

— А ты кто? — наконец выдавил из себя Челенков.

Вокруг послышались удивленные голоса.

— Ну, Вовка дает, придуривается только так!

— Да Мишка я, твой брат младший, ну что, вспомнил! — уже чуть не плача сказал парень.

— Нет, не вспомнил, — уже понемногу начиная соображать, сказал Федор Иванович. — Скажи, а что со мной случилось, я не помню ничего.

— Мы играли в футбол, потом началась гроза, все побежали в башню, ты начал под дождем прыгать, ну тут в тебя молния и ударила, — хором заговорили ребята.

Федор Иванович лихорадочно размышлял.

«Никогда не думал, что со мной случилось то, во что совершенно не верил, от удара молнии мое сознание переместилось в какого-то мальчишку».

Он напрягся, но кроме вертящейся на языке фамилии ничего вспомнить не мог и тут же уточнил:

— Миша, мы с тобой Фомины?

Тот радостно закричал:

— Вот видишь понемногу начал вспоминать! Давай пошли домой, а то мамка заругает, мы и так задержались. А я тебя по дороге проверю, может, что еще вспомнишь.

— Ну, пока ничего путного в голову не идет, — буркнул Вовка, то есть Федор Иванович, до которого в полной мере начало доходить, что он не в современном ему мире.

— Мишка, а день-то хоть какой сегодня? — спросил он, когда они уже шли вдвоем в сторону домишек.

— Ты и этого не помнишь? — вздохнул брат. — Сегодня второе июля 1947 года, запомнил?

Федор Иванович остановился, к его удивлению, он непроизвольно заплакал.

— Ты чо, Вовка, ноешь? — с удивлением в голосе спросил Мишка. — Ну, тебя, однако, и треснуло, ныть стал. Ты ведь, даже когда батя лупцевал, никогда не плакал.

Челенков шмыгнул носом и вытер его рукавом. Жесткая заплата больно ширканула по коже. Но слезы капать перестали.

«И ведь наверняка это переселение навсегда», — думал он. Но по мере того как они приближались к своему дому, в который ноги вели его сами, в душе тоска и уныние проходили, при мысли, что судьба дает ему шанс прожить еще одну жизнь.

Когда они вошли в грязный коридор, пропахший нафталином и дустом, Вовкины руки автоматически сняли сандалии и надели почти такие же домашние тапки.

Мишка первый прошел дальше, и когда Вовка последовал за ним, то обнаружил, что находится в маленькой кухне, в которой стоит спиной к ним худенькая женщина, что-то размешивающая в кастрюльке, стоявшей на гудящей керосинке.

На шум она повернулась к ним, и Вовка увидел лицо еще молодой женщины, чуть старше тридцати лет, когда-то очень красивой, но видимо, бремя забот и тяжелый труд раньше времени состарили ее.

Мама вначале поглядела на них с улыбкой, но затем ее лицо стало задумчивым, потемнело, а потом она произнесла:

— Ну, быстро колитесь, что стряслось, и не врите мне, я вас вмиг на чистую воду выведу!

Федор Иванович стоял молча, искоса поглядывая на Мишку, наконец тот решился и, как ухнув в воду, сказал:

— Мама, ты только не волнуйся, в грозу Вовку молния стукнула.

Женщина побледнела, оперлась о стол испачканными в муке руками.

— Вовик, это правда? — рыдающим голосом обратилась она к старшему сыну.

— Да, — коротко ответил Челенков.

— Давай скорей раздевайся, я посмотрю, что там у тебя, может, надо врача вызвать, — засуетилась она.

— Да ладно, мама, не надо, у меня все хорошо, вот только я плоховато все помню, — начал отнекиваться тот.

Мать подошла к нему и, не слушая возражений, содрала гимнастерку. За спиной Федор Иванович услышал ее вскрик и восхищенное: «О-го-го!» своего брата.

— Что там у меня? — ринулся он в угол, где висел умывальник и над ним на полочке стояло небольшое зеркало. Но как ни старался, увидеть свою спину не мог.

— Вовка, — успокаивающе сказал младший брат, — потом посмотришь, там у тебя такое дерево во всю спину выросло, как на картинках рисуют.

— Вова, немедленно раздеваться и в кровать, — скомандовала мама. — Мишка, сбегай до телефона на проходной, вызовешь неотложную помощь, скажешь, мальчика ударило молнией. Всё понял?

Мишка скорчил гримасу, потому что до заводской проходной путь был неблизкий, но тем не менее послушно без звука выбежал из дома.

Вовка, как теперь следует называть заслуженного тренера России, чемпиона Олимпийских игр, неоднократного чемпиона Советского Союза в составе ЦСКА — центрального нападающего Федора Ивановича Челенкова, лежал на сколоченной из досок двухъярусной кровати в большой комнате, укрытый одеялом, и шарил глазами вокруг. На другой стороне комнаты висела ситцевая занавеска, закрывавшая нишу, в которой стояла родительская кровать. Стены комнаты были оклеены выцветшими от старости обоями, кое-где висевшие кусками, и там было видно множество черных точек, которые оставляли за собой клопы, удаляющиеся под утро, напившись досыта человеческой крови. Рядом с окном стоял большой раскидистый фикус в кадке, а над ним со стены торчал большой черный репродуктор, из которого доносилась тихая музыка.

Посреди комнаты стоял большой стол, также сбитый из досок, без скатерти, а над ним горела тускло-желтым светом лампочка под большим оранжевым абажуром.

Над кроватью у Вовки висел коврик с оленями в альпийских горах. Глядя на него, он вспомнил точно такой же из своего детства и юности, висевший у его бабушки, только этот казался новым, и краски на коврике были яркими.

На деревянной полочке, рядом с несколькими фотографиями, стояли в ряд учебники и лежала стопка тетрадок. Под ней на гвозде висели два потертых офицерских планшета, из одного торчал учебник.

«Понятно, — подумал Вовка, — нет у нас портфелей. Ходим с планшетами», — и про себя начал истерически смеяться.

Больше в этой комнате кроме нескольких табуреток ничего не было. Мать продолжала возиться на кухне, стараясь успеть приготовить ужин к приходу отца. Она периодически забегала в комнату, трогала Вовкин лоб и спрашивала, что у него болит.

Через полчаса прибежал Мишка и с порога крикнул, что вахтер на проходной помог ему дозвониться и вызвал неотложку, те обещали приехать, как только освободятся.

— Ну, чо, Вовка, ты как? — спросил он, ворвавшись в комнату.

— Ну так, вроде ничего, вот только как забыл всё, так ничего вспомнить не могу. Послушай, Миха, — спросил он шепотом, — как родителей зовут наших?

Мишка широко открыл глаза.

— Ну, бля, тебя и тряхануло, даже это забыл! Маму зовут Людмила Николаевна, а отца Павел Александрович, запомнишь? — также шепотом сказал он.

Эти имена отозвались у Вовки в голове чем-то знакомым, и на секунду ему показалось, что он сейчас вспомнит всё из короткой четырнадцатилетней жизни паренька, в которого попал нежданно-негаданно. Но, увы, это только показалось, память так и не пришла.

У него опять закапали слезы.

«Да что за чертовщина, — подумал он, — почему плачу всю дорогу? Не плакал черт знает сколько времени, и вот на тебе, может, это подростковый организм так на мое сознание действует?» — промелькнула мысль.

В это время раздался стук в дверь. Было слышно, как мама в коридоре здоровается с врачом и просит его пройти. Вскоре к Вовкиной кровати присел доктор — пожилой сухонький старичок с острой бородкой и в пенсне.

— Ну, здравствуй, молодой человек, давненько я тебя не видел, пожалуй, года три прошло, рассказывай, что сегодня приключилось?

— Так вот, доктор, говорят, меня молния ударила, — опять сиплым голосом сообщил Вовка.

— Ты что, меня не узнал? — удивленно спросил старичок. — Ты же меня всегда по имени-отчеству звал.

— Не-а, не помню, все забыл после того, как молния стукнула, — ответил Вовка.

Мать, стоявшая за доктором, заплакала.

— И маму не помнишь, как зовут? — спросил тут же старичок.

— Маму помню, Людмила Николаевна, — ответил Вовка, косясь на подмигнувшего ему Миху.

Мама плакать перестала и продолжила стоять за спиной врача.

— Ну, давай, Володя, раздевайся, надо тебя осмотреть.

Увидев спину раздевшего мальчишки, доктор протяжно засвистел что-то из оперетты Кальмана.

— Однако, действительно, Людмила Николаевна, вашего сына ударила молния, я за всю жизнь наблюдал такое один раз, и тогда больной погиб. А вашему парню повезло, повезло. В общем, так, я забираю его в больницу, дома оставаться ему нельзя, мало ли что, поздние осложнения и все такое. Давайте соберите ему кое-что и в путь.

— Ох, Леонид Афанасьевич, а без больницы никак нельзя?

— Никак, — категорично сказал врач.

Мама опять зарыдала и пошла собирать вещи в больницу. В это время в коридоре что-то загремело, упал какой-то таз или ведро, после чего в дом завалился Павел Александрович.

Он своей громоздкой фигурой заполнил почти всю комнату.

— Что тут у нас происходит?! — забасил он. — Люда, ты, что ли, заболела, смотрю, машина санитарная стоит?

— Паша, ты не волнуйся только, сегодня Вовку молния ударила, — пролепетала мама.

— Что-о, — взревел отец, — я вам сколько раз говорил не прыгать под дождем, когда гроза идет. Ну, Вовка, вернешься из больницы, получишь у меня. А ты, Мишуня, тащи сюда ремень! Сегодня твоя жопа за себя ответит и за Вовку.

— Паша, ты что, людей бы хоть постеснялся, — воскликнула Людмила Николаевна, густо покраснев.

— Да, действительно, Павел Александрович, у вас методы воспитания дедовские какие-то, надо вам их менять, — вмешался доктор.

— Леонид Афанасьевич, я вас, конечно, уважаю, — ответил Павел Александрович, — но другие методы на этих башибузуков не действуют. Я их еще мало колочу, надо бы больше.

Когда Вовка в сопровождении матери и доктора вышел на улицу, то обомлел: почему-то, прекрасно уже зная, в каком году находится, ожидал увидеть обычную машину «скорой помощи», а тут стояло какое-то чудовище, он не мог даже понять, что это за марка. Но тут его нетерпеливо подтолкнули сзади.

— Ну, чего встал, машины, что ли, не видел никогда, — сказал ему врач, и Вовка полез по приставной лестнице в фанерный короб.

Внутри было совсем темно, и он на ощупь нашел жесткое сиденье, уселся на него и только чертыхнулся, когда не обнаружил ремней безопасности.

Врач сел в кабину рядом с водителем, и машина, зарычав, двинулась, в темноту, а на крыльце, освещаемые тусклой лампочкой из открытой двери, темными силуэтами виднелись его родители и брат.

Минут двадцать спустя поездка закончилась, они остановились у двухэтажного каменного здания, около которого горели два фонаря, болтавшиеся от ветра. Когда Вовка вылез из машины, водитель уже колотил ботинком в запертые двери.

Но все же кто-то внутри наконец проснулся, в окне приемного покоя загорелся свет, а двери открылись, и оттуда высунулась усатая физиономия пожилой санитарки.

— Ну, чо ты, Демьяныч, колотишь, двери ведь пробьешь, тебе сколько раз говорили, звонок для этого есть. Вот сейчас дам шваброй по башке, будешь знать, как двери ломать!

— Да ладно ворчать, Наталья Петровна, давай открывай, — подошел к дверям Леонид Афанасьевич.

— Ой, да никак вы, Леонид Афанасьевич, нынче дежурите, я-то и не знала, проходите скорее, кого это вы нам привезли? — заюлила санитарка.

Двери распахнулись шире, и приехавшие прошли вовнутрь. Приемный покой представлял собой маленькую комнату с кушеткой и письменным столом, на котором стоял старый аппарат Рива-Роччи, склянка со шпателями и термометрами.

Вовку посадили на кушетку, а доктор исчез в дверях, которые выходили в высокий широкий коридор с мраморными полами. Оттуда несло карболкой.

Через несколько минут послышались шаги, это шли Леонид Афанасьевич и еще один врач, помоложе, который все пытался что-то выспросить у старшего товарища.

Они вновь раздели Вовку и полюбовались картинкой на коже его спины. Но на этот раз ему все же удалось увидеть в трюмо, стоявшем в раздевалке, часть своей спины с багровым следом молнии. Санитарка отвела его затем в душ и, после помывки под жидкой струей теплой воды, выдала ему полотенце и больничную одежду, которая была велика на несколько размеров. Но после того как он закатал рукава и брюки, все вроде стало нормальным, и его отвели в палату, где уже спали сладким сном несколько человек.

Утро пришло неожиданно. Из открытой форточки веял прохладный ветерок с запахом травы, цветов и прошедшего ночью дождя. Вовка сначала даже не понял, где он находится, ему показалось, что он в своем загородном доме под Москвой, и сейчас надо вставать, чтобы ехать в спортивный лагерь. Но заводской гудок за окном быстро нарушил его иллюзии. Зато соседи по палате отреагировали на этот гудок вполне предсказуемо. Они проснулись и начали приводить себя в порядок.

Один из больных, однорукий пожилой мужчина, глянул в Вовкину сторону и удивленно спросил:

— А ты, парень, когда сюда попал, вчера тебя вроде не было видно?

Вовка без особого желания ответил:

— Да вот молнию словил, меня и запихали сюда…

— Ух ты! Вот это дела! — восхитились больные. — Смотри-ка, живым остался, ну ты и везунчик.

Однорукий, пристально глядя на Вовку, сказал:

— Увы, не всем так везет, мимо меня вот осколок не пролетел.

Лежащий в углу палаты старый, заросший бородой дед не преминул заметить:

— Хватит тебе, Валентиныч, бога гневить, ты живой остался и на ногах, а сколько народа полегло.

В это время в палату заглянула санитарка и завопила:

— Ну, сколько можно лясы точить, вперед на завтрак, скоро Ирина Васильевна на обход придет.

Вовка вскочил с кровати, и в палате сразу раздался дружный возглас удивления:

— Эко тебя раскрасило, пацан, — прокряхтел дед, — в тюряге такую наколку не нарисуют!

Вовка хотел накинуть больничную рубашку, но столпившиеся вокруг любопытные не давали ему этого сделать.

— Да отвалите вы все нафиг, — пробурчал он, и тут же получил подзатыльник от одного из взрослых.

Нетренированное тело подростка плохо повиновалось его командам, но вбитые с детства навыки не подвели. Удар без замаха в челюсть — и мужчина уселся на пол, недоумевающе глядя по сторонам и потирая лицо. В палате наступила мертвая тишина.

— Ну что уставились, — вызывающе пробурчал Вовка, — в следующий раз подумает, как подзатыльники раздавать.

Он вышел в коридор и по запаху начал искать столовую.

В палате, когда Вовка оттуда ушел, старый дедок сказал:

— Ну и молодежь пошла, слова ей не скажи, сразу в морду бьет. Эй, побитый, хватит на полу сидеть, давай подымайся.

— Нет, вы все видели? Этот хмырь меня ударил! — внезапно вернулся к жизни сидевший на полу мужик. — Ну, это дело ему так не пройдет.

— Отвянь, Игорек, ты сам первый начал, — успокаивающе сказал однорукий, — а паренек, видать, боксер, как он тебя ловко приложил. Тебе лучше помолчать, а то выпишут на хрен, и будешь свой геморрой дома лечить.

После этого все пошли на завтрак, и только деду принесли жидкий чаек, кусок белого хлеба и кашу-размазню прямо в палату.

Когда все шесть человек вновь оказались в палате, там опять настала неловкая тишина.

Игорь, молодой парень лет двадцати пяти, бросал ненавидящие взгляды на Вовку.

Тому, с его почти семидесятилетним опытом, было это глубоко параллельно, но соседи так не считали.

Но тут двери распахнулись, и в палату вошла женщина средних лет, в очках и белейшем халате.

— Здравствуйте, товарищи, — громко поздоровалась она и, кинув любопытствующий взгляд на Вовку, подошла тем не менее в первую очередь к дедушке. До Вовки она добралась в последнюю очередь.

— Тебя ведь Володя зовут? — спросила она, смотря в историю болезни.

— Да, — коротко ответил он.

Ирина Васильевна удивленно вскинула брови и продолжила:

— Ну, расскажи, пожалуйста, что с тобой случилось?

Вовка скупо, в нескольких словах рассказал о вчерашнем событии, и с его рассказом брови врача поднимались все выше.

— Интересно, интересно, — сказала она, — понимаешь, Вова, я ведь первый раз вижу человека, которого молния ударила. Ты бы не мог рассказать о своих ощущениях подробней.

После опроса она тщательно осмотрела его, покачала головой, увидев красно-черные разводы на спине, и назначила ему рентген и анализы. Лекарств, после долгого раздумья, не назначила вовсе.

Только она вышла за дверь, как к Вовке сразу подскочил Игорь.

— Ну, фраер, ты попал, здесь тебя не трону, но подожди немного и узнаешь, как прыгать на незнакомых. У меня Софрон в кентах, понял? — прошипел он, брызгая слюной из дырки, которая была у него вместо двух верхних передних зубов.

Вовке, который не знал здесь никого, было фиолетово, Софрон в друзьях у парня, которого он ударил, или еще кто, поэтому он только с любопытством спросил:

— Так это Софрон тебе зубы выбил, чтобы легче у него отсасывать было?

Парень побелел и ушел на свою койку Потом собрал свои вещи, пошел к дверям, около них остановился, сказал, обращаясь к Вовке:

— Ты труп. — И вышел, хлопнув дверями.

— Зря. Зря, ты, паренек, так сказал, — неодобрительно буркнул однорукий, — ты что, не в курсах, что софроновская кодла здесь весь поселок держит, так что херовато тебе придется, на ножи поставят.

— Валентиныч, ну чо ты опять к парню пристал. Ты не понял, что он от молнии все соображение потерял, слыхал, как он с докторшей говорил, как не русский, — опять подал голос дед с дальней койки. — Ты лучше расскажи ему, что да как, объясни, а то выйдет из больницы и зарежут в подворотне.

— Да бросьте вы, мужики, меня пугать, — ломающимся голосом сказал Вовка, — если из-за каждого петуха серьезный вор будет на перо ставить, так его самого живо опустят. Если этот Софрон узнает, что этот пидор его другом назвал, сами представляете, что с ним будет.

Опять в палате повисло молчание.

И тут подал голос один из молчащих до сих пор больных. Это был крепкий мужчина с насмешливыми, внимательными глазами. Уши у него были, видимо, сломаны неоднократно, и Вовка давно просчитал, что это кто-то из бывших борцов.

— А скажи, парень, где это ты так наблатыкался, что понимаешь, когда ставят на перо, а когда нет.

— Так что тут такого, дяденька, у нас в поселке через дом да через два кто-то сидит, а кто-то выходит, не надо специально учиться, улица научит.

Говоря так, Вовка ничем не рисковал, и хотя он пользовался своей памятью, его память подростка пятидесятых годов вряд ли сильно отличалась от сегодняшних реалий.

— Ну-ну, — неопределенно протянул мужчина, — а кто тебе удар ставил, расскажешь?

— Простите, а не скажете, как вас зовут? — спросил его в свою очередь Вовка. — Мне дяденькой называть вас вроде неудобно.

Тот засмеялся.

— Меня Николай Петрович зовут, так можешь и обращаться.

— А меня Владимир Павлович, но можете звать Вовкой, — прозвучал ответ.

Николай Петрович с удовольствием сказал:

— Шустер, парень, так скажи, у кого занимаешься?

— Николай Петрович, понимаете, я вчера после молнии вообще ничего не помнил, вот только сейчас кусками стала память возвращаться. Мне кажется, что я ни у кого не занимался, может, к вечеру вам точнее скажу. А сейчас мне конкретные вопросы задавать ни к чему, вряд ли правильно отвечу.

— Ну что же, — подумав, сказал мужчина, — понятное дело, повидал я контуженых, а тут целая молния шарахнула, как ты еще имя свое не забыл?

— Так я и забыл, — сказал Вовка, — хорошо хоть рядом брат да товарищи были, те мне всё и рассказали.

Они еще немного поговорили, но разговор не очень получался, потому что Вовке все время приходилось ссылаться на дырявую память. В конце концов, Николай Петрович написал карандашом на листе бумаги свой адрес и сказал:

— Тренер я, брат, понимаешь, вот только учеников у меня пока маловато. Только полгода как демобилизовался. Школа спортивная у нас этим летом организовывается. Вот с сентября будем набирать учеников, тебя я приглашаю, есть у нас тренер по боксу, так что если ты ни у кого еще не занимаешься, то приходи.

— Николай Петрович, скажите, а футбол у вас будет? — живо спросил Вовка.

— Будет, почему же не быть, и тренер у нас будет, до войны играл за «Торпедо», так что разбирается. Если в футбол хочешь, приводи и друзей, только сам понимаешь, придется тебе норов свой умерить, нельзя кулакам так волю давать, — серьезно сказал Николай Петрович.

— Угу, — буркнул Вовка, — а взрослым, значит, можно?

— Хм, — замялся тренер, — ну, иногда и можно.

— И в данном случае тоже? — ехидно поддел его мальчишка.

— Странное дело, разговариваю с мальчишкой, а ощущение — вроде как с взрослым, как будто тебе не четырнадцать лет, а все пятьдесят, — удивился его собеседник.

Тут Вовку забрали на рентген, и разговор на этом завершился. После рентгена его путь лежал в лабораторию, где ему иглой Франка хотели взять кровь.

Но когда лаборантка, мазнув спиртовым шариком сначала по игле, а потом по пальцу, хотела взять кровь, Вовка спрятал руку за спину.

— Ты что, мальчик, трусишь? — удивленно спросила девушка, едва ли старше его лет на пять.

— Нет, не трушу, а колоть этой иглой не дам. Мне гепатит Б совсем ни к чему.

Лаборантка открыла рот от удивления.

— Какой гепатит, я не знаю такого.

— Ну, в общем, или доставай иглу, которой сегодня еще не кололи, или не дам брать кровь, — сказал Вовка и демонстративно отвернулся.

Девушка, что-то бормоча о малолетних придурках, подошла к стерилизатору и достала другую иглу.

Вовка крикнул:

— И не вставляй ее в эту хреновину, уколи без нее.

То ли от растерянности, то ли от злости, но лаборантка так ему уколола палец, что кровь потекла чуть ли не ручьем. После взятия анализа он пошел в палату, в которой уже сидел его брат.

— А ты откуда взялся? — удивился Вовка.

Вместо ответа тот показал на распахнутое окно.

— Ну, ты как здесь? — спросил Мишка с опаской. — Тебе лекарства не кололи?

— Не, лекарства не кололи, зато вон видел, как палец пробили, — Вовка показал палец с намотанным на него окровавленным ватным тампоном.

— Вот это да, — с тоном знатока заценил Мишка, — больно было?

— Да так, ерунда, — сказал Вовка, — лучше скажи, тебе-то вчера попало?

— Да не, батя два раза только хлестанул, вот когда пряжкой первый раз попал, так больновато пришло. Мамка закричала, что хватит, ну он и отстал.

Тут в их беседу вмешался дедок.

— Так вы Пашки Фомина сыновья, што ли?

— Ну да, — дружно ответили оба брата.

— А я-то все думаю, кого ты, пацан, мне напоминаешь, а вот как твой брательник-то в окно залез, тут я и понял, кто ваш батя. Он, стервец, мне в сад лет двадцать назад вот так же залезал. Ох, я его потом крапивой и отмутузил, — с ностальгией произнес дедка, — я ведь его с сорокового года не видал. Он в больницу не собирается зайти? — с надеждой спросил он.

— Нет, — ответил Мишка, — он в эту неделю в первую смену, некогда ему по больницам шастать.

— Ну, лады. Тогда привет передайте ему от деда Вегелина, может, когда соберется и в гости ко мне в Верховье, ежели меня в этой больнице не залечат.

— Хорошо, дедушка, — вежливо сказал Мишка и повернулся к брату.

— А мы сегодня снова на пустыре в футбол гоняли, только без тебя у нашей команды плохо получается, парни говорят, скажи, пусть Вовка быстрее поправляется, а то сегодня вчистую проиграли забугорским.

— Мишка, так я что, в футбол хорошо играю? — тихо спросил Вовка.

— Конечно, ты вон вчера, до молнии, сразу трех забугорских обвел и гол им залепил.

Они бы еще болтали, но тут в палату быстрым шагом вошла Ирина Васильевна.

Мишка даже не успел нырнуть в окно, как она была уже около них.

— Мальчик, а ты что тут делаешь? Откуда ты взялся? — спросила она, слегка улыбаясь.

Мишка разом потерял все свое красноречие.

— Так вот, эта, к брату, навестить.

— Ну, навестил, и хорошо, а сейчас выйди, и не через окно, а как все люди — через дверь.

Тот боком протиснулся мимо нее и пулей выскочил в коридор, оттуда крикнул:

— Вовка, я к тебе завтра приду! — И убежал.

— Так, Володя, будь добр, объясни, что ты наговорил Анне Семеновне?

— Простите, Ирина Васильевна, я не имею чести ее знать, — ответил Вовка.

Со стороны больных послышались смешки.

— Вова, это лаборантка, которая брала у тебя кровь, так что ты там устроил? Говори!

— Да ничего я там не устроил, не хочу, чтобы у меня нестерильными иглами брали кровь, и всё.

Врачиха обвела глазами вдруг напрягшихся больных, взяла его за руку и повела из палаты. Они пришли в ординаторскую, небольшую комнатку, в которой стояли два облупившихся от времени стола, на них кипой лежали истории болезней, несколько чернильниц. А в бокалах стояли перьевые ручки и карандаши.

— Садись и расскажи, почему ты считаешь, что тебя кололи нестерильной иглой, — с серьезным выражением лица спросила Ирина Васильевна.

— Ну так, что тут думать, — произнес Вовка, — если этой иглой она у десяти человек кровь взяла и спиртом только слегка протирала. Так это что, стерилизация?

— Так-так, Вова, а в каком ты классе учишься? — неожиданно спросила врач.

— Наверно, в седьмом, — неуверенно ответил Вовка.

— Ну вот, наверно, в седьмом, а откуда ты узнал слова «стерилизация», «гепатит», тебя в школе этому учили?

— Ирина Васильевна, ну что вы меня спрашиваете, сами понимаете, меня вчера молния ударила, что я вам могу толкового сказать, — пожал плечами мальчишка, — наверно, где-то прочитал, откуда еще?

— М-да, интересно, в какой такой книжке это написано и с чего ты вдруг решил ее читать.

— Да не помню я, Ирина Васильевна, и вообще вы когда меня домой отпустите?

— Ишь, чего хочешь, ты еще суток не пробыл, а уже домой запросился, вот понаблюдаем за тобой дня три, и если все в анализах будет хорошо, выпишем. Ладно, иди в палату и смотри мне, чтобы вел себя хорошо.

— Конечно, Ирина Васильевна, никак иначе, — сказал Вовка и вышел из ординаторской.

Оставшись одна, Ирина Васильевна вытащила пачку «Казбека» из ящика стола, прикурила папиросу от зажигалки, сделанной из крупнокалиберного патрона, которую в конце войны подарил один из больных. Она медленно выпускала кольца дыма к потолку и размышляла.

Тут в ординаторскую зашел Леонид Афанасьевич.

— Что, Ира, решила перекурить, дай-ка и мне папиросину.

Ирина Васильевна раскрыла вновь пачку, и врач, осторожно вытащив папиросу желтоватыми от курева пальцами, размял ее и прикурил.

— Третьего стрелка для снайпера у нас сегодня нет, — благодушно сказал он.

— Да, Олег там совсем пропал на приеме, — сказала Ирина Васильевна, — а ты, Леня, чего приперся, у тебя же отгул.

— Так вот хочу на паренька взглянуть, не каждый день такое случается, да еще и живой остался.

— Ты знаешь, Леня, что этот пацан сегодня отчудил?

— Ну, и чего?

— Он в лаборатории отказался сдавать анализ крови, пока ему не взяли чистую иглу из стерилизатора. И представляешь, чем он это мотивировал, что может через иглу заразиться гепатитом Б. Ты когда-нибудь слышал о таком?

— Да, очень интересно, а как он это объясняет?

— А никак, отперся от всего, дескать молния стукнула и ничего не помнит.

— Ты понимаешь, Ира, вообще его рассуждения не лишены логики, ведь следы крови на игле могут остаться даже после протирания ее спиртом, а в крови, может, имеется какой-то инфекционный агент, ведь так? Вот только он конкретно утверждал, что это болезнь — гепатит Б. Логически рассуждая, какой мы знаем с тобой гепатит? Болезнь Боткина, ведь так? То есть это гепатит А, а гепатит Б — это еще один микроб, или вирус, поражающий печень. Может, он действительно прочитал какую-то статью в медицинском журнале, например, которую мы пропустили, а после того, как молния его шарахнула, он и вспомнил про нее. Ты знаешь, а ведь это не пустяки, может, нам вместо иглы Франка скарификаторы использовать начать? Вон, помнишь, у нас были ведь желтухи непонятные, и на Боткина не очень похожи, может, от иголок и получены?

— Да ты что, Леня, где мы их возьмем, вон педиатры плачут, что им реакцию Пирке делать нечем.

— Ну, милая, под лежачий камень вода не течет, надо с главным переговорить, может, чего и получится, и в литературе посмотреть, где это парень про гепатит углядел. В общем, я пошел в палату, гляну мальчишку и домой.

Вовка тем временем пообедал, больничный обед был совсем неплох, суп с мясом, на второе пюре с треской и на третье компот.

Он лежал и размышлял о своей необычной судьбе, когда в палату вошел Леонид Афанасьевич.

— Ну что, герой, пообедал? — с порога спросил он.

— Так точно, — вскочив, ответил Вовка.

— Ну вот, пользуйся моментом, дома-то тебя так не накормят.

— Это, да, — вздохнул дед, прислушивающийся к разговору. — Интересно, когда карточки отменят, сил уже нет по очередям стоять?

— Отменят, отменят, Егор Кузьмич, обязательно отменят. Товарищ Сталин, если что обещал, обязательно выполнит. Мы в такой тяжелой войне победили, все сразу не получится, — сказал ободряюще врач и попросил Вовку раздеться. Он обстукал и осмотрел его со всех сторон, и продолжалось это минут десять.

— Неплохо, неплохо, все вроде в норме, — сказал он наконец.

— Леонид Афанасьевич, — спросил Вовка, — а эти ожоги на спине у меня пройдут?

— Ну, не знаю, — замялся доктор, — вроде они на всю жизнь остаются, вот только краснота наверняка пройдет.

— Ну и на этом спасибо, — вздохнул мальчишка, — а может, вы меня домой отпустите?

Леонид Афанасьевич улыбнулся.

— Нет уж, твой врач сейчас Ирина Васильевна, она всё и решит. Ну, товарищи, — обратился он к остальным больным, — желаю всем быстрее поправиться, до свидания.

— Твои бы слова да богу в уши, — пробурчал Егор Кузьмич, когда дверь за врачом закрылась. — Ходют, ходют, а толку нет.

Еще два дня Вовка провел в больнице, в это время он собрал все газеты, какие только мог, и внимательно их прочитал от корки до корки, до ухмылки соседей, не ожидавших от мальчишки такого усердия. Он даже сходил на политинформацию, которую проводила старшая медсестра для сотрудников отделения. На него там посмотрели с недоумением, но не выгнали. Но политинформация его разочаровала. Большую часть времени медсестра рассказывала, как тяжело приходится труженикам Североамериканских Штатов и других капиталистических стран и про героическую борьбу компартий Франции и Италии за права рабочих. Он, собственно, все это уже прочитал в газетах и каждое утро слышал из репродуктора.

Вовка пошел обратно в палату, там, на койку, которую вчера освободил Игорь, устраивали средних лет мужчину. На плечиках его кителя были майорские погоны и эмблемы авиатора. Его ноги были ампутированы по среднюю треть бедра, поэтому под кроватью стояло несложное приспособление из досок с приделанными подшипниками и деревянная палка, которыми инвалид должен был отталкиваться при езде.

На кровати лежала гитара, явно сделанная под заказ.

Летчик между тем оживленно говорил соседям по палате:

— Вот, мужики, сердечко прихватило, так в больницу забрали, и на какой, спрашивается, черт. Мне дома сын все сделал для удобства, а тут ни посрать, ни поссать по-нормальному.

— Да ты не стыдись, мил человек, — вступил в беседу дед, — мы же всё понимаем, ты за Родину в боях пострадал, лежи, не стесняйся. А вот струмент ты чего приволок, никак играешь?

— Да вот однополчане недавно подарили, — застеснялся майор, — приезжали ко мне и трофей из Германии привезли, знают, что я тренькать люблю. Вот с собой взял, чтобы скучно не было, еще осваиваю ее пока.

— Дак тогда сыграл бы хоть что, — продолжал приставать Егор Кузьмич, — душу хоть бы потешил.

Летчик, поломавшись для приличия, взял гитару и начал наигрывать и тихо подпевать себе под нос:

Темная ночь, только пули

Свистят по степи…

Гитара была чуть-чуть расстроена и резала слух Вовке, но он, как и все, захлопал в ладоши после незамысловатого исполнения майора.

— Товарищ майор, — сказал он нерешительно, — мне кажется, что гитара слегка расстроена. Давайте я ее настрою.

Летчик без слов протянул гитару.

Вовка бережно взял в руки инструмент и пропал, это была такая вещь, сразу стало ясно, что это ручная работа, да и сами струны были высший класс.

Он осторожно тронул колки, гитара на это отозвалась мелодичным гулом. Расстроена она была совсем немного, и через минуту Вовка взял звучный аккорд. С этими пальцами было немного непривычно, но тем не менее за этим аккордом последовал другой и третий.

— Слушай, парень, — сказал летчик, — я гляжу, ты в этом деле дока. Может, и споешь что-нибудь.

После недолгого раздумья Вовка сказал:

— Хорошо, я вам спою песню, совсем недавно услышал, парни во дворе пели. Она про летчиков.

Он дважды сделал проигрыш, и его пальцы уже почти свободно бегали по грифу.

Затем вдохнул и начал петь своим ломающимся, юношеским тенорком:

Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит.

Небо моя обитель.

А тот, который во мне сидит,

Считает, что он истребитель.

При первых же словах песни пилот замер и слушал не дыша.

Да и вся палата слушала, затаив дыхание. На середине песни майор заплакал, по его лицу текли крупные слезы, но он не обращал на это никакого внимания и был весь там, в бою.

Но вот отзвучал последний аккорд.

И тут пилот очнулся.

— Парень, скажи прямо, ведь это ты сочинил? Не слышал я такой песни никогда. Вот, как ты так смог, ведь это прямо про моего друга, как будто он здесь был!

Вовка смущенно сказал:

— Да нет, точно не я, где мне такие песни сочинять.

— Лады, — решительно сказал майор, — мне другую гитару найдут, а за эту песню вот тебе подарок, гитара твоя! Вот только слова песни запиши мне, пожалуйста, — добавил он.

— Слушай, Володя, может, что еще споешь, неплохо получается у тебя, — попросил Николай Петрович, — я хоть в разведке был, но все равно за душу взяло.

«Ага, сейчас я вам весь репертуар Владимира Семеновича выложу, — подумал Вовка, — вот уж дудки, и так палюсь по полной программе».

— Да я про войну больше не знаю новых песен. И вообще у нас вечером больше уркаганские песни пели. Вот тех кучу знаю, — признался он.

Летчик поморщился.

— После этой песни об урках петь преступление.

— Ну отчего же, — вступился за Вовку Николай Петрович, — есть у них жизненные песни. Сам, небось, знаешь, от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

— Это да, — задумчиво произнес инвалид, почесывая плохо заживший шрам на бедре, — тут дело такое.

Вовка тронул гитарные струны и тихо начал:

Как посадишь рассаду, так и манит она.

Так и годы уходят в туман.

И любви мое сердце не знает,

сколько пролито слез — океан.

Все мои расчудесные годы

отобрала старуха тюрьма,

у меня нет любви средь природы,

счастья нет у меня впереди…

Когда он закончил длинную тоскливую песню, все сидели задумавшись.

— Ну ладно, сейчас напоследок спою вам песню Клавдии Ивановны Шульженко, — сообщил Вовка и вновь запел уже осипшим голосом:

Майскими короткими ночами,

Отгремев, закончились бои…

Когда он закончил, то почти не мог говорить.

— Ты, внучок, водицы испей, — неожиданно ласково предложил дед, — или лучше иди-ка сюда, мне вечор из дому кваску самодельного принесли, тебе в самый раз выпить будет. Голос-то, вишь, у тебя сейчас ломается, много петь нельзя, а то осипнешь на всю жизнь. А вы, молодежь, — обратился он к остальным, — не насилуйте парня, совсем из-за вас голос сорвет.

Следующим днем Вовка покидал больницу, доктора, как ни старались, ничего у него не нашли, анализы и рентген были в норме. Мишка уже с утра ожидал его на скамейке.

— Вовка, ты где гитару взял? — восторженно завопил он, увидев брата с гитарой за спиной и узелком, в который заботливый дед сложил половину того, что принесли ему из дома.

— Бери, — сказал он отказывающемуся парню, — у тебя растущий организм, надо много есть, а мне, сам видишь, даже больничной пайки много.

— Да не ломайся ты, как девка, — сказал летчик, — бери, пока дают.

Вот сейчас Вовка вышел в залитый жарким солнцем больничный двор. Он молча сунул узелок Мишке и, сказав:

— Подарили мне ее, — пошел к воротам.

Мишка вприпрыжку побежал за ним.

— Вовка, а чо в узелке у тебя вкусно пахнет? — крикнул он вслед брату.

— Да вот дед один дал, сказал, что съесть не может, — сказал Вовка, — хочешь, так давай посмотрим, что там?

Они присели на скамейку сразу у ворот и быстро просмотрели содержимое. После завтрака Вовке есть не хотелось, и он с удовольствием наблюдал, как его братец расправляется со стопкой ржаных блинов.

Съев все до последней крошки, Мишка побежал к колонке, которая была тут же у дороги.

— Вовка, подержи ручку, а то у меня не получается сразу и пить и ее держать!

Вовка нажал ручку, и тут почему-то его свободная рука нажала на Мишкин затылок, сунув его голову под холодную струю воды.

Мишка выскочил из-под колонки и закричал:

— Ты опять за свои штуки взялся, ведь обещал же так не делать больше.

Вовка стоял в недоумении.

«Интересно, что меня толкнуло, ведь даже мыслей не было этого сделать. Видимо, пробивает потихоньку детскую память моего нового тела», — решил он.

— Да ладно, Мишка, не злись, сегодня жарко, так что полезно окунуться.

— Ага, сам-то что не окунулся, — сказал Мишка с обидой, но долго злиться он не мог. — Слушай, а что ты сегодня делать хочешь? Мамка на работу уходила, сказала, чтобы с больницы прямо домой шел и ни на пустырь, ни на речку не ходил, — сказал он.

— Миха, а до какого времени мама на работе? — спросил Вовка.

— О, так ты до сих пор ничего не вспомнил, — разочарованно протянул брат, — я-то думал, раз сунул меня под колонку, так все уже в порядке. Она к шести придет, не раньше.

— Ну, раз так, тогда что нам дома делать, я есть не хочу, ты вон тоже все блины съел, давай идем домой, переоденемся и пойдем, поиграем в футбол. Ты меня хоть со всеми перезнакомишь, видишь, что я еще не помню ни черта, как буду в школе учиться, не понимаю? — с горечью сказал Вовка.

— Точно, — вдохнул Мишка, глядя на него круглыми глазами от удивления, — ты же все забыл, так тебе, что в первый класс придется идти?

— Ну наверно, в первый класс я не пойду, но вот учебники придется все прочитать, а то точно двоек нахватаю, — согласился Вовка, — и тебе задание, все мне рассказывать о тех, кто нам будет встречаться, понял?

Пешком до дома от больницы оказалось совсем не так быстро, как на машине. Пришли они уже в первом часу Есть хотелось уже прилично. Мишка вытащил из духовки кастрюлю с постными щами, и они, усевшись за стол, быстро срубали ее, заедая невкусным черным хлебом.

— Слушай, Вовка, я совсем забыл, — сказал Мишка поникшим голосом, когда достал половинку черной буханки, — ведь надо было зайти в магазин, хлеб получить по карточке. Да еще сегодня должны были масло подсолнечное давать. Ну все, батя выпишет сегодня ремня нам по жопе.

— Мишка, так пошли сейчас, возьмем все, что нужно, — сказал Вовка.

— Не ты точно, Вовка, совсем ни хрена не помнишь, сейчас магазин поселковый закрыт до четырех часов. А в других нам ничего не дадут. А там очередь уже с обеда стоит. Мы, конечно, встанем, но сегодня может и не хватить ничего. А если хватит, то мы уже в темноте пойдем, отберут у нас всё, да еще и навешают. Нашего батю в поселке боятся, но ему некогда по улицам ходить, искать концы, он лучше нам навешает, чтобы драться могли. Ты помнишь, как нас на прошлой неделе отоварили? Да не помнишь ты ни хрена, — сказал в полном унынии Мишка. — Ты сам сидел и ныл, когда тебе Граф в глаз дал.

— А это еще кто такой? — спросил удивленный Вовка. — Что еще за графья тут живут?

— Да не графья, а Граф, шестерка Софрона. Ты когда сказал бате, что тебя Граф побил, так он тебе еще добавил, сказал, что если не можешь сдачи дать, не жалуйся, вдвойне огребешь.

Вовка задумался.

Да, у Павла Александровича воспитание было то, что надо. Ну что же, пора менять приоритеты.

— Миха, давай, бери карточки и сумку, мы идем в магазин, — скомандовал он.

Брат окинул Вовку сомневающимся взглядом, но все же полез в комод и вытащил из верхнего ящика два желтоватых листка карточек, из которых сегодня продавцы вырежут два прямоугольничка, по которым им придется получить хлеб и масло.

Когда они подошли к магазину, очередь из бабок и дедок выходила из магазина метров на двадцать. Сначала Вовка слегка сдрейфил, в его детстве он такие очереди видел только в 1964 году, когда в Союзе был неурожай. Но потом, когда он заметил, что никто не лезет вперед и сзади к магазину никто не подходит, то решил, что и сегодня они получат всё, что нужно. В очереди их знали многие, и те, кто знал, знали и о молнии, и вскоре его уже задолбали вопросами о самочувствии. Время в очереди шло медленно, но все же она двигалась. К шести вечера они попали в магазин.

— Хорошо, я мамке записку написал, а то побежала бы искать, — сказал Мишка, — она уже домой скоро придет.

Когда с хлебом и маслом, налитым в бутылку из-под ленд-лизовского американского виски, они вышли на улицу, уже смеркалось.

— Ну вот, Вовка, давай бегом домой, а то опять, как в тот раз, кодлу встретим, и всё. Хлеб отберут, а тебе морду начистят.

— А тебе что, не чистят, что ли, — удивился Вовка.

— Не, я еще маленький, — сказал Мишка, — считается западло меня бить.

Они шли по плохо освещенной улице, до дома оставалось совсем немного, когда из-за ближайшего угла вышли четверо парней.

— Эй, парнишки, ну-ка швартуйтесь к нам, — прозвучал уверенный голос, — деньги, махру сразу доставайте.

— Я же тебе говорил, — раздался в Вовкином ухе жаркий Мишкин шепот, — сейчас все отберут да опять тебе морду начистят.

Подойдя ближе, Вовка в свете ближайшего фонаря оценил диспозицию. Трое парней, его одногодков, и парень постарше года на два. Все они строили из себя урок и были одеты соответственно. Вокруг не было ни души.

— Ты опять здесь, пацан! — вновь раздался обрадованный голос. — Мало получил в прошлый раз?

— Представьтесь, ребята, а то нехорошо, вы меня знаете, я вас нет, — спокойно ответил Вовка.

Парни недоуменно переглянулись. Потом один из них, мелкий веснушчатый мальчишка в надвинутой до ушей кепке, заикаясь, сказал:

— П-п-парни, его же на днях молнией ша-шарахнуло, г-г-говорили, что о-он п-п-память п-потерял.

— Ну, сейчас он ее снова потеряет, — сказал главный в этой компании, надевая на правую руку свинцовый кастет.

— Так нечестно, — пискнул Мишка из-за Вовкиной спины, — вас четверо, да еще кастет. Я завтра всем расскажу, что вы поселковых, как городских, бьете.

Парни переглянулись, и кастет был убран.

Вовка, пользуясь заминкой, быстро сказал, обращаясь к старшему:

— А давай один на один стукнемся, или зассышь, кодлой бить будете?

— Нет, вы слышали, что он сказал? — обратился заводила к остальным. — Неделю назад ныл почти на этом месте, а сейчас драться хочет.

Мальчишки дружно засмеялись. Еще бы, их предводитель был почти на полголовы выше Вовки и килограммов на десять тяжелее.

Он вышел вперед и выплюнул окурок, который во время беседы торчал из угла рта.

Неожиданно его нога, обутая в кирзовый сапог, вылетела вперед. Он метил Вовке в пах. Но тот, отскочив назад, резко разорвал дистанцию.

— О, глядите, да он, как козел, заскакал, — раздались насмешливые выкрики.

Но Вовка уже ничего не слышал. Давно не испытываемое чувство вновь захватывало его, а в голове крутились бесконечные драки его прежнего детства, когда он сам был их заводилой. Видимо, выражение его лица настолько изменилось, что его противник тоже стал серьезен и уже без пренебрежительной улыбки пошел в наступление. Вовка хорошо понимал, что стоит ему пропустить удар от значительно более тяжелого противника, и он уже не боец. Поэтому он все делал, чтобы уйти от этого удара. А тот, никак не попадая в юркого мальчишку, уже совсем забыл об обороне и размахивал руками, как граблями. Вот на таком замахе и подловил его Вовка, четко ткнув кулаком в подбородок. Его противник, постояв долю секунды, кулем упал на землю.

После этого Вовка повернулся к растерянно смотревшим на это хулиганам и сказал:

— Кто следующий получить хочет?

Заика пятился назад, повторяя без заикания:

— Вовка, не надо, мы же с тобой в одном классе учимся.

Но когда тот шагнул вперед, вся троица бросилась в темноту, оставив своего вожака лежать на дороге.

Вслед за ними по пустынной улице разнесся победный Мишкин вопль. Он подбежал к поверженному врагу и хотел с разбегу заехать ногой ему под ребра. Но Вовка вовремя крикнул:

— Не смей, сейчас сам получишь, нельзя лежачих бить!

Он наклонился над лежащим парнем и спросил:

— Мишка, а это кто?

— Ты что, Вовка, и Графа не узнал? Это же Витька Графов, это он тебя на прошлой неделе отпинал. Тогда тебе батя еще добавил за нытье и жалобы.

Вовка потрепал Графова по щеке, тот в ответ открыл глаза и начал медленно оглядываться.

Затем он медленно сел и с удивлением спросил:

— Так ты что, пацан, меня отрубил, что ли?

— Выходит, что так, — ответил Вовка.

— А что, кенты мои сдернули?

— Сдернули. Сдернули! — злорадно завопил Мишка. — Бежали, только пятки сверкали.

Графов, пошатываясь, поднялся.

— Ну, Фома, у тебя и колотуха, оказывается, а я тебя за пустое место держал, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — А мои действительно сдернули, послушай, — обратился он вновь к Вовке, — давай к нам в компанию приходи, где мы собираемся, знаешь, но долго не думай, я один раз приглашаю.

После этой речи Витька, потирая челюсть и слегка пошатываясь, исчез в темноте.

Пока шли до дома, Вовка устал от восторженного описания боя. Мишка то и дело комментировал:

— Он ногой, а ты ее рукой отбил! А он со всего размаха! А ты ему в челюсть тырс и отрубил!

— Дома не говори, — буркнул Вовка перед дверями, Мишка послушно кивнул головой. Но когда они зашли в дом, Мишка вылетел в комнату, где за столом сидели родители, и с ходу заорал:

— А Вовка сейчас Графа вырубил! На нас у дома Кияновых его кодла наехала, а Вовка один на один Графа уделал.

Мать побледнела и ахнула. А вот эмоции Павла Александровича были не так понятны.

Он почти не изменился в лице и с надеждой спросил:

— Вовка, это правда, точно отрубил Витьку?

— Да, папа, одним ударом, — кратко прозвучал ответ.

Отец медленно встал из-за стола и почти уперся головой в потолок.

— Мать, — сказал он, — достань-ка чекушку, которая у тебя лежит, это дело надо отметить! Я уже не верил, что такое случится. Вовка, иди ко мне, дай тебя обниму, сынок, нет, все-таки заиграла в тебе моя кровь!

Недовольная мать со стуком поставила на стол чекушку водки. А Павел Александрович тем временем шарил по карманам.

Он вытащил из них несколько бумажек и сказал:

— Вот, бери, тут на мяч должно хватить. Это тебе мой подарок за то, что человеком стал, а не размазней. — Потом обратился к матери: — Ну что, Люда, нахмурилась, радоваться надо, а то всю дорогу парень битый приходил, а теперь, вишь, как дело повернулось. Хоть не стыдно соседям в глаза смотреть.

Павел Александрович налил граненый стаканчик себе, а во второй чисто символически налил несколько капель.

— Ну, Люда, давай за наших обормотов, чтобы все у них было хорошо.

Он единым махом опорожнил стопку и тут же налил себе следующую. Выпил ее уже без тостов, с сожалением посмотрел на пустую бутылку и принялся за свежую картошку, поджаренную на плохом подсолнечном масле. Вовка и Мишка, усевшись за стол, не отставали от него. А мама, уже поужинавшая, с удовольствием глядела на своих мужчин. Но затем она устроила Вовке целый допрос, и с каждым его ответом становилась все мрачнее и, наконец, заплакала.

— Ну что ты плачешь, Людочка, — неожиданно ласково заговорил ее муж, — ну забыл парень после молнии что-то, со временем пройдет, а может, и к лучшему, если бы помнил, как его Витька колотил, и сдачи не смог бы дать как следует. Главное, доктора сказали, что здоров, так что пусть гуляют, пока время есть. В следующем году уже так не получится, на завод его возьму, пусть в учениках слесаря поработает. А ты смотри, Вовка, нынче тебе в восьмой класс идти, а ты не помнишь ничего, так что придется вечерами учебники читать.

По окончанию нравоучений и мытья посуды все уселись за стол и начали играть в лото под звуки классической музыки из репродуктора.

Через час отец скомандовал спать, Мишка полез на верхнюю койку, а Вовка улегся вниз.

Свет был потушен, за окном была темнота, и только от завода слышался далекий скрежет работающих механизмов.

Вовка лежал на кровати, упершись взглядом в доски второго яруса, сна не было ни в одном глазу Минут через двадцать, когда Мишка громко засопел, за ситцевой занавеской у родителей ритмично заскрипела кровать, вскоре раздался сдавленный женский стон, после чего оттуда донесся храп отца.

Вовка все не мог заснуть, он думал, что и как делать. Плыть по течению, оканчивать школу, поступать учиться дальше или сразу пробиваться в футболе, показать себя, хотя что значит в это время быть футболистом, ничего особенного, только известность, от которой нет особого проку. Так ничего и не придумав, он решил, что пока надо просто жить и, только осмотревшись, предпринимать какие-либо шаги. Все же он через какое-то время заснул, несмотря на шипение закончившего передачи радио.

Его, как и родителей, разбудил рупор.

Отец и мать, переговариваясь, одевались у себя за занавеской, Мишка спал как убитый, несмотря ни на что. В рупоре играл гимн Советского Союза.

Отец, выйдя в комнату, удивленно посмотрел на него.

— А ты чего вскочил, спал бы еще. Куда тебе торопиться?

— Да не, батя, — сказал Вовка, — что-то не спится, сейчас на зарядку сбегаю, потом ополоснусь.

— Мать, ты слыхала, что сын говорит, — засмеялся отец, — а ты рыдала вчера, всех бы так молния ударяла, было бы здорово.

Между разговором отец ловко правил опасную бритву на широком кожаном ремне и затем, намылив лицо помазком, уверенными широкими движениями начал бриться.

«Хорошо хоть во взрослого не попал, — мелькнула мысль у Вовки, — хрен бы я побрился, скорее горло перерезал».

Пока отец умывался, мать успела собрать завтрак на столе: холодная вареная чечевица черного цвета и чай с ржаным хлебом. Родители быстро поели и стали собираться на работу Заводской гудок уже гудел вовсю.

— Вова, — сказала мать, — когда свою зарядку сделаешь, разбуди брата, вам сегодня задание распилить два бревна на дрова. Если не помнишь где что, Мишка покажет, и в магазин сходите, может, сегодня сливочное масло будет, говорили, что по пятьдесят граммов на человека дадут. В духовке луковый суп, не забудьте поесть.

Говоря все это, она полезла под кровать братьев и начала там что-то искать. И со звоном извлекла оттуда гитару.

— Пашка, ты посмотри, что у парней под кроватью! — упавшим голосом произнесла она.

Отец, уже стоявший у дверей, быстрым шагом подошел к старшему сыну и схватил его одной рукой за грудки и легко поднял в воздух. Старая гимнастерка подозрительно затрещала, а у Вовки сперло дыхание.

«Сейчас задушит», — мелькнула мысль. Между тем Павел Александрович побагровел и, продолжая легко держать сына на весу, закричал:

— Ты что, воровать начал, признавайся, да я тебе сам руки выдерну, если что. У Фомина сын вором стал! Признавайся! — И тряхнул Вовку еще раз. Тот, полузадушенный, махал руками, не в силах ответить, и только пронзительный вопль проснувшегося Мишки спас положение.

— Папка, ему летчик гитару в больнице подарил! Не бей его!

Отец разжал руку, и Вовка почти упал на пол. Он стоял, растирая шею, а отец со смущенным видом стоял рядом.

— Паша, вот ты так всегда, сначала не разберешься и дров наломаешь, — сказала ему жена. Она стояла красная от волнения и тяжело дышала. — Я думала, ты его сейчас задушишь.

Тем временем отец, подозрительно глядя на сына, спросил:

— Так за какие такие заслуги тебе гитару подарили?

— Ну, я песни в палате спел, летчику понравилось, он и подарил мне гитару, у кого хочешь можешь в больнице спросить, — обиженно сказал Вовка. — А вчера просто после драки забыл про нее, хотел ведь на стену повесить.

— Так, так, — задумчиво сказал отец, — слыхал раз, как ты в компании во дворе на чьей-то гитаре тренькал и песню орал, за такое пение я бы ноги выдернул, а не инструмент немецкий дарил.

Вместо ответа сын взял гитару из рук матери, уселся на табурет и сделал пару проигрышей.

— Ах ты, шкет сопливый! — в полном восторге воскликнул Павел Александрович. — Когда и успел так научиться. Ну прости, погорячился, ладно, пора на работу, а придем домой, ты уж тогда нам сыграешь и споешь.

Когда родители ушли, Мишка слез со своей верхотуры и сказал:

— Слушай, я думал, тебя батя задушит, ну и видуха у него была. Я чуть не обоссался от страха.

От перенесенного волнения Вовке уже не хотелось никуда бежать на зарядку.

«Ай, ладно, мать сказала пару бревен на чурки распилить, вот и зарядка будет», — подумал он.

— Ну, Миха, спасибо, что крикнул, а то я даже слова не мог вымолвить, — поблагодарил он брата. — Ты знаешь, мама сказала, чтобы мы дрова напилили и в магазин сходили, давай сразу сейчас чаю попьем и с утреца дрова распилим.

Мишка скорчил недовольную гримасу, но промолчал.

Чайник, поставленный на старую обгоревшую, замызганную электроплитку с открытой спиралью, еще до ухода матерью, начал только пошумливать. Братья заправили кровати. Вовка нашел гвоздь и молоток, с помощью Мишки повесил гитару на стенку рядом с планшетами. Затем они пили чай, мирно разговаривая о том, о сем. После чая они вышли во двор, бревна были видны издалека, это были старые телеграфные столбы, сгнившие снизу. Братья вытащили из дровяника старые козлы и пилу. Рассматривая их, старший брат понял, что их батя особым трудолюбием дома не отличался, козлы были ушатаны, а пила тупая и нуждалась в разводке и заточке.

— Мишка, а где у бати напильники и другой инструмент, — спросил он у брата.

— Так вон ящик в углу сарая лежит, там все и есть.

К счастью, несколько напильников и плоскогубцы там присутствовали, поэтому полчаса было посвящено пиле. Мишка пристально следил за ловкими руками брата и только один раз высказал свое удивление вслух:

— Вовка, точно тебе молния в нужное место стукнула. И Витьку побил, на гитаре играешь, и даже пилу точишь ловчее, чем батя.

Затем они водрузили столб на козлы, и работа закипела. Первое время у них не получалось вовремя ритмично тащить пилу на себя, но затем, после непродолжительной перепалки, дело пошло. Через час около дровяника лежала куча ровных чурок, и братья, довольные собой, стали собираться в магазин. Глянув на будильник, Вовка обнаружил, что еще только десятый час.

«Во, точно, кто рано встает, тому бог подает, — подумал он, — сейчас сбегаем в магазин и займусь своими делами».

Но так просто слетать в магазин не получилось. Народ, возбужденный слухами о сливочном масле, столпился у магазина в огромном количестве. Карточки на масло давали только семьям с детьми, но такие были почти все, и сейчас стоявшие в очереди люди были озабочены, сколько масла будут давать на одну карточку. Счастливцы, которые занимали очередь уже с шести утра, начали понемногу появляться с товаром, и вскоре все узнали, что дают по пятьдесят граммов на ребенка. Очередь шла быстро, и к двенадцати часам парни, получив свои сто граммов масла и две буханки хлеба, пошли домой с чувством исполненного долга.

Луковый суп был выхлебан, и Мишка захотел удрать на улицу, пока его брат мыл посуду. Но был пойман за шкирку прямо у дверей.

— Ты куда намылился без меня? — поинтересовался Вовка.

— Да мне с тобой надоело, — прямо высказался младший, — то одно надо сделать, то другое, а мы бы уже в футбол сыграли пару раз и на Волгу пошли. А тут сиди с тобой.

— Миха, — проникновенно сказал брат, глядя ему в хитрющие глаза, — а тебе меня не жалко? Я ведь ничего не помню, куда идти, кто у меня друзья, кто враги. Давай договоримся, ты меня приводишь на пустырь. Если там играют пацаны, я с ними знакомлюсь, может, там мои друзья будут, я-то ведь их не узнаю. Ну, а после этого можешь со своими друзьями играть, я ведь вижу, что тебе до жути приключениями хочется похвастать, но смотри не переусердствуй.

Мишка несколько повеселел после этих слов.

— Слушай, Вовка, гитару с собой возьми, там все обалдеют, когда ты заиграешь, — тут же предложил он.

— Нет уж, мне пока вчерашних приключений хватило, жалко же будет такой инструмент о чью-то башку сломать, — сказал старший брат и пошел переодеваться.

— Миха, а у меня плавки были? — крикнул он, застегивая застежки на сандалиях.

— Есть, конечно, они на веревке во дворе висят, — сообщил тот в ответ.

Они закрыли дом и тропинкой между домами направились к пустырю. Когда они вышли к месту, которое считалось футбольным полем, там было около трех десятков детей самого разного возраста, от пяти лет до шестнадцати, многие пришли со своими братьями и сестрами, за которыми надо было присматривать, и теперь, гоняя мяч, одним глазом глядели, что там творят их младшие родственники.

Когда Фомины подошли, игра прекратилась. Все собрались вокруг братьев и забросали их вопросами. Отношение было предупредительно-уважительное, а пара человек и вовсе бросали опасливые взгляды.

«Понятно, — вздохнул Вовка про себя, — уже знают про Графа, а и хорошо, больше уважать будут».

— Ну, здорово, мужики, — сказал он, — придется мне со всеми заново знакомиться, так я ничего и не вспомнил.

После его слов раздался всеобщий вздох удивления.

Но тем не менее процедура знакомства была начата, все было, как у людей, рукопожатия и объяснения, кто есть кто. Но вот, когда к нему подошел невысокий светловолосый крепыш и представился Славкой, Мишка быстро сказал:

— Вовка, это же твой друг лучший, вы в школе за одной партой сидите.

Вовка после этих слов вновь пожал тому руку и сказал:

— Слава, прости, так получилось, не помню ни хрена. Надеюсь, что мы с тобой будем и дальше дружить, мне все кажется, что вспомню хоть что-нибудь.

— Конечно, Фома, я ведь видел, как тебя тряхануло, тут всё забудешь, неудивительно нисколько.

Вовка повернулся к Мишке.

— Ну давай, беги к своим друганам, но на Волгу без меня не ходи, понял?

Мишка только замотал головой и удрал к своим одногодкам, которые соблюдали дистанцию и не лезли в разговоры старших.

— Ну вот, Слава, давай теперь ты начинай мне объяснять всё сначала, кто здесь кто, с кем играем, да и вообще про наш класс расскажи.

Тот улыбнулся.

— Надеюсь, ты в футбол не разучился играть?

Его собеседник засмеялся.

— Да нет, почему-то это не забылось.

— Ну, тогда давай знакомиться по-настоящему.

Через пятнадцать минут Вовка уже знал, кто в какой команде и за кого он сейчас будет играть. Особо он имена не запоминал, надеясь, что за время игры это произойдет само собой. Один из парней взял на себя судейство и даже бегал с настоящим жестяным свистком. Мяч был старый, драный, и по форме больше напомнил ему яйцо, чем шар.

И вот игра началась. Через несколько минут Вовка убедился, что играть здесь никто не умел. Все, когда получали мяч, начинали бегать с ним как придется, об игре в пас понятия никто не имел, а уж про что-то другое и тем более, также не было разбивки на защиту и нападение, короче, все играли везде. Вместо ворот лежали несколько камней, которые вратари во время игры незаметно сдвигали, что периодически приводило к шуму и ссорам. Тем не менее он смог себя показать. Несколько раз, отбирая мяч, он легко обводил бегущих навстречу ему мальчишек и спокойно закатывал мяч в ворота, как стоячего обводя и вратаря.

Поэтому минут через двадцать игра завершилась, так как другая команда стала предъявлять претензии, что треснутый молнией Фома стал слишком шустрым, и пусть он лучше судит игру, а то так совсем нечестно.

И хоть ему совсем этого не хотелось, следующую игру пришлось судить ему. Когда же все убегались и сидели на траве около истоптанного до голой земли поля, откуда-то к их грязной компании подошли несколько девчонок. Они, как все девчонки, начали загадочно хихикать и болтать, но их взгляды все время останавливались на Вовке.

Он тихо спросил у Славки:

— Слушай, а чего вон та рыжая девочка с косами длинными все на меня глазами зыркает.

Славка засмеялся.

— Это же Нинка Скобарева, она сзади тебя за партой сидит, самая любопытная девка в классе. Думаешь, чего они прибежали, уже все знают, что ты Графа вырубил, так что готовься, они за тобой теперь ходить будут, ты ведь герой у нас.

Вовка в Славкином голосе без труда определил нотки зависти. Но решил промолчать и не накалять остановку.

— А рядом с ней это кто, с темными волосами, симпатичная такая?

— Ну, это наша красавица, Ленка Климова. Только она занята давно. Жбан сказал, чтобы к ней никто не подходил, увидит — отметелит.

— А Жбан — это кто?

— Ну, Вовка, с тобой теперь не соскучишься, Жбан это десятиклассник один, Генка Жбанов. Он с прошлого года, как у Ленки титьки стали расти, в нее втюрился и сказал, чтобы к ней никто не подходил. А сам-то — зубы гнилые, дурак дураком, но здоровый. Ха, ты же зассал Ленку зимой на Новый год на вальс пригласить, может, вспомнишь? Ходил, ходил вокруг, а как поглядел на Жбана, так и испугался.

В это время Нинка Скобарева громко заявила, обращаясь к Ленке:

— Ой, ладно, и чего ты нас сюда притащила, тоска здесь смертная, мелкота мячик пинает. Пошли лучше на пляж, там хоть позагорать можно да искупнуться.

Вовка в этот момент обдумывал, что сказать своему так называемому другу. Что-то он ему не очень понравился. Настоящий друг вряд ли бы стал завидовать, что его приятель отколотил своего врага, и по поводу девиц тоже вряд ли стал бы подкалывать.

«Нет, — все же решил он, — пока нет других вариантов, будем дружить, а там посмотрим». Когда он услышал громкие Нинкины слова, то сразу понял их подоплеку.

Он вскочил и обрадованно сказал:

— Девчонки, вы на пляж, а можно и мы с вами пойдем?

Те переглянулись, как бы советуясь друг с другом, как будто только что не провоцировали мальчишек.

— Ну ладно, — снисходительно сообщила Нинка, — можете идти с нами, только, чур, ты расскажешь, как дрался с Графовым.

— А кто вам такое сказал? — удивленно раскрыл глаза Вовка. Он сделал это так естественно, что Славка засмеялся, а девочки растерянно посмотрели на него.

— Да что вы его слушаете, придуряется он, — басом сказала третья девчонка, которая была на голову выше своих подруг, и к тому же на ней, единственной из всех, был сейчас повязан пионерский галстук.

На вопросительный взгляд Славка с готовностью шепнул:

— Это наша председатель совета пионерского отряда Ирка Петрова. Она совсем стукнутая на голову. Учится на одни пятерки, плачет, когда четверку поставят. Видишь у нее галстук шелковый, так все время ходит, выделывается.

— Вы чего там шепчетесь? — с подозрением глядя на них, спросила Ирка. — А ты, Фомин, оказывается, драчун, ну ничего, до школы остался месяц, и в сентябре как раз будет время разобрать твое поведение. Мы ведь в октябре будем вступать в комсомол, так что смотри.

— Ира, скажи, пожалуйста, — тут же спросил ее Вовка, — откуда ты узнала, что я якобы дрался с Графовым?

— Хм, — та презрительно скривила губы. — Мелкий, то есть Генка Смирнов, уже всё рассказал.

— Значит, получается так, председатель совета отряда пионерка Петрова не верит своему товарищу пионеру Фомину, а доверяет доносам хулигана Смирнова, который дружит с подозрительными личностями, по ночам шастает по улицам и занимается неизвестно чем? — с ехидцей заключил мальчишка, в голове которого был разум пожилого человека, прошедшего такие баталии в жизни, какие пока и не снились Ирке Петровой.

Ирка покраснела как маков цвет и только разевала рот, не зная, что сказать, а ее спутницы с интересом взглянули на Вовку. Славка переводил глаза с Ирки на своего друга и, видимо, не мог понять, откуда у того появилось такое красноречие.

Но тут Климова, пользуясь авторитетом красавицы, которого не было у подруг, капризно сказала:

— Ну хватит вам ругаться, пойдемте на реку, а то пока болтаете, и не позагорать будет.

Девушки втроем пошли в сторону реки, за ними немного поодаль шли Вовка со Славкой и прибежавший к ним Мишка.

На песчаном берегу было пустынно, несколько лодок стояли недалеко от берега, в них сидели старички рыболовы. Посреди реки шли баржи, которые тащили юркие буксиры. Вовка с интересом оглядывался по сторонам. Было понятно, что сегодня рабочий день и большинство людей на работе, но просто для него было очень необычно видеть пустой берег в такой хороший, погожий день середины июля.

Они расположились около огромного ствола, выкинутого сюда течением, и начали скидывать на него свою одежку. Парни быстро засунули под трусы свои плавки и завязали шнурки. После чего, сдернув трусы, кинулись сразу в воду. Девчонки делали это гораздо медленнее. Первой разделась Ленка Климова, она была в самодельном купальнике, который, видимо, сшила сама. У Скобаревой был закрытый купальник, а Ирка осталась в майке и спортивных трусах. Они долго бродили вдоль воды, взвизгивая, но наконец залезли в воду. Далеко заплывать никто не стал, потому что течение было сильным и возвращаться к месту купания пешком было накладно. На Вовкину спину все пялились молча, никто по этому поводу его не спрашивал.

Накупавшись до дрожи, все вылезли на берег и рухнули в горячий песок. Вовка лежал на спине с закрытыми глазами, в небе кричали чайки, он слушал плеск волн, девчачий смех и думал: «Интересно, за что мне выпало такое, прожить вторую жизнь, кто за это в ответе, или это просто так распорядилась судьба, ничего не требуя взамен?»

В это время ему на живот полилась холодная вода. Он открыл глаза, над ним стояла Ленка и поливала его из ладоней. Вовка вскочил и с криком «Ах, так», — кинулся за ней.

Та легко бежала по мокрому песку и смеялась. Оставшаяся у дерева компания кричала и улюлюкала.

Он догнал девочку и, подхватив на руки, кинулся к реке. Ленка визжала и совсем ничего не имела против того, что ее окунают в воду. Ее талия была тонкая и упругая. И тут Вовка неожиданно почувствовал, что его орган не остался к этому равнодушен.

«Что я делаю, — вдруг подумал он, — пожилой человек, дед, и забавляюсь, как ребенок, с девчонкой».

Он отпустил руки, и Ленка встала напротив него, недоумевая, что случилось, почему он прекратил нравящуюся обоим возню. Несколько мгновений он стоял, как бы раздумывая, что делать, но затем, глядя в смеющиеся Ленкины глаза, решил: «А кто это знает, кроме меня, и нечего об этом задумываться» — и с новой силой начал топить в воде радостно визжащую девчонку.

Когда они выбежали на берег, держась за руки, мимо проходили несколько парней постарше, они ничего не сказали, но заинтересованно посмотрели на парочку и пошли дальше, оживленно переговариваясь.

Ленка сразу перестала смеяться и стала серьезной.

— Ну вот, я тебя подвела, — сказала она со слезами в голосе.

— А в чем дело? — удивился Вовка.

— Ты что, действительно, ничего не помнишь. Я думала, мальчишки шутят, — сказала девушка. — Это одноклассники Жбана, этот урод ко мне уже год пристает, из-за него меня все парни стороной обходят. Да ты сам, я же помню, как зимой смотрел на меня, а танцевать не пригласил, — с упреком добавила она.

«Ой, девочка, — думал Вовка, — а вот мне кажется, что подстроила ты всё классно. А я-то, старый дурак, думал, что к семидесяти годам начал понимать женщин. И сейчас чуть не поверил, что ты все делаешь искренне. Еще пару дней назад ты бы и не подошла ко мне, а теперь куда я денусь от этого Жбана, придется драться, что же поделаешь, не объяснять же тому, что Лена нашла способ решить проблему, стравив двух петухов».

Вслух он этого, конечно, не сказал, а по-прежнему держа ее за руку, повел к ребятам.

Пока они шли, Ленка негромко спросила его:

— Вова, а у тебя теперь на спине эта штука так и будет?

— А что, очень страшно? — переспросил Вовка.

— Нет, очень похоже на темное деревце с ветками, только еще немного красноты есть, тебе не больно?

— Ты знаешь, на удивление не больно, в больнице тоже доктора удивлялись, что у меня сильного ожога нет, а просто как татуировка получилось.

— Бедный, — с сочувствием произнесла девушка и легко провела пальцем по его спине, сделала она это уже рядом с лежащими на песке девчонками.

«Вот же девка! — восхитился Вовка. — И ведь не учит никто, на одних инстинктах понимают, как надо поступать».

Славка смотрел на него со смесью зависти и жалости.

— Ну всё, приятель, Жбану уже сегодня доложат, что ты Климову в воде щупал, — шепнул он другу, когда тот улегся рядом с ним. — Не знаю, правда, где он сейчас, его что-то давно не было видно. Может, уехал куда? Но все равно к школе прикатит.

— Слушай, Славка, а как ты думаешь, кто сильней, Граф или Жбан, — заинтересовался Вовка.

— А не знаю, они одногодки, только Граф уже два года, как ушел из школы, где-то вроде работает. Хотя раньше они между собой не дрались, но в классе все равно Граф макуху качал. Жбана бы тоже давно выгнали, но у него мать учительница, поэтому и учится еще.

Солнце начало опускаться к закату, когда все начали расходиться по домам. Мишка исчез со своими друзьями, заверив, что найдет дорогу домой и без старшего брата. Славка ушел с двумя одноклассницами, оставив друга вдвоем с Ленкой.

Они дождались, пока все скроются из виду, и тоже пошли в сторону поселка. Им навстречу двигались многочисленные желающие искупаться после трудового дня.

Неожиданно Ленка спросила:

— Вова, ты меня простишь?

— За что? — ненатурально поинтересовался тот.

— Перестань, ты же обо всем догадался, я сразу поняла, — сообщила Ленка. — Ты знаешь, как мне надоел этот Генка, и вообще я ни о чем таком не думала, но вот когда увидела его друзей, так и решила с тобой искупаться. Ты ведь его побьешь, правда? — наивно спросила она. — Ведь Графа смог побить.

Вовка засмеялся.

— Ну, не знаю. Я, если честно, его совсем не помню, увижу, скажу.

Они медленно прошли по широкой улице до дома, где жила Лена. Он ничем не отличался от их четырехквартирного дома, такой же маленький палисадник, и внутренний двор с дровяниками. Во время этой прогулки их внимательно осматривали все, кто в это время находился на улице.

Когда они прощались, Ленка пристально посмотрела на него и сказала:

— Ты знаешь, Фомин, я никогда не думала, что ты можешь быть таким внимательным и интересным. Ведь ты еще в прошлом году бегал по партам в классе и пел похабные частушки. Даже не верится. Может, завтра мы с тобой снова сходим на Волгу?

Вовка про себя засмеялся. Конечно, от такого предложения первой красавицы класса любой мальчишка потерял бы остатки соображения, но он-то не такой.

— Леночка, — проникновенным голосом сообщил он в ответ, — обязательно сходим, если так тебе хочется, но давай не будем загадывать, ты ведь завтра пойдешь в магазин?

— Ну да, — растерянно сказала Лена, — и что из этого?

— Вот и мы с братом завтра с утра там будем, — улыбнулся ее собеседник. — Там и договоримся, когда встретимся, потому что мне надо еще с ребятами в футбол сыграть.

Он не стал говорить девушке, что ему надо как можно быстрее запоминать окружающих, а в игре это можно было сделать гораздо быстрее и непринужденней, чем в обычном разговоре.

— Ну, раз тебе футбол интереснее, чем со мной загорать, тогда иди и играй, — сказала, надув губы, его собеседница. — Очень надо. Я-то тебя как человека пригласила.

«Ого, какие заявления в столь юном возрасте, — восхитился про себя Вовка. — Вот оказывается, когда нами уже начинают командовать».

— Лена, ну, в общем, завтра я тебя встречаю утром у магазина, — сказал он, повернулся и быстрым шагом пошел по улице, чувствуя спиной недоумевающий взгляд девчонки.

Дома, когда он пришел, были все и, похоже, его уже ждали.

Мама, подозрительно ласково улыбаясь, смотрела на него.

«Ясненько, — понял Вовка, — Мишка заложил».

— Ну как, напровожался? — с ходу спросил отец. — Что-то ты зазнобу свою рано отпустил?

— Вечно тебе, Паша, надо влезть, — заступилась мать, — не смущай парня.

— Да я и не смущаюсь, — ответил сын, — действительно, мы с Леной Климовой прошлись до ее дома после пляжа, и всё.

— Лиха беда начало, — подмигнул отец, — сначала до дома, потом до сеновала.

— Паша, ты о чем с сыном говоришь, какой сеновал, им по пятнадцать лет еще, — закричала мать. — Прекращай этот разговор!

— Хорошо, хорошо, — засмеялся чем-то довольный отец.

— И ржать перестань, — добавила мама, — радуешься, как будто сам провожался.

— Люда, да ты посмотри, парень на глазах взрослеет, себя наконец поставил среди ребят, на гитаре играет, да еще и самую фасонистую девку в поселке прибрал. Фомин, одним словом! — И батя горделиво выпятил грудь. — В общем, сейчас ужинаем, а потом нам старший на гитаре сыграет, а мы послушаем и решим, стоило ли ему гитару дарить, — сказал он свое веское слово.

Ужин прошел, как будут писать когда-нибудь в газетах, в теплой и дружественной обстановке, и после него Вовке пришлось взять гитару в руки.

— Батя, так что сыграть? — спросил он у отца.

Тот долго не раздумывал.

— Спой, сынок, про войну. Два года, как я дома, а все она, проклятая, мне снится.

— Ладно, бать, тогда начну вот с этой, — сказал в ответ сын и ломким негромким голосом начал:

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян.

Сам не знаешь доли своей,

Может, крылья сложишь посреди степей.

После первого куплета Павел Александрович закрыл глаза, присоединился и начал подпевать своим низким голосом. И вскоре вся семья дружно выводила тоскливую, тревожную песню войны.

Когда они закончили петь, мама вынула платок из кармана и вытерла заслезившиеся глаза.

Вовка же почти без перерыва начал следующую песню:

Вьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Закончилась эта песня, и тут в двери постучали. На приглашение зашли соседи, которых Вовка еще не знал: пожилой усатый одноглазый мужчина с ожоговыми шрамами на лице и полная темноглазая женщина.

— Слухай, Паша, Люда, вы тут так спиваете, можно, и мы с вами посидим, подпоем?

— Конечно, Василий Егорыч, какие разговоры, присаживайтесь за стол, у нас тут свой музыкант появился, не гармонист, конечно, но и на гитаре неплохо играет. Ну что бы ты хотел спеть, старшина? — спросил отец.

— Что спрашиваешь, понятное дело, о танкистах.

И понеслась песня о танкистах, которые задали перца самураям.

Когда вступила в общий хор жена дяди Васи, Татьяна, Вовка играть перестал. Он просто сидел и слушал, как ее высокий голос сплетается с баритоном ее мужа. Пели они хором часа два, после чего дядя Вася сказал:

— Эх, душевно посидели, — и стал прощаться.

Вовка не выдержал и сказал:

— Тетя Таня, вам бы в опере петь с таким голосом.

Та же со своим мягким хохляцким акцентом сказала:

— Эх, хлопчик, какая опера, когда нужно было учиться, мы в деревне работали, очень тяжело, голодно было. А потом перед войной полегче стало, прослушали меня и пригласили в филармонию, а тут война, и пришлось вместо филармонии санитаркой в медсанбате, вот там и своего суженого встретила, — и она погладила своего усатого дядю Васю по руке.

Они ушли, и семейство Фоминых начало собираться ко сну.

На удивление, Вовка заснул сразу, как положил голову на подушку.

«Наверно, привыкаю», — была его последняя сознательная мысль.

Утром будильник и гимн разбудили его вместе с родителями. Отец только усмехнулся, увидев, что его старший надел шаровары и, как был в майке, выскочил на улицу. Когда Вовка прибежал, вспотевший, через полчаса домой, его уже ждали у дверей.

— Вова, вы должны сегодня расколоть все дрова, сходить в магазин и наносить воды. Сегодня суббота, завтра я буду стирать белье. А вечером мы идем в баню, так что не задерживайтесь со своим футболом. Всё понял?

— Так точно, мама, — весело ответил сын и пошел к умывальнику Там он открыл круглую коробку зубного порошка и начал чистить щеткой зубы.

Затем чайник был вновь поставлен на плитку, но тут под ним вспыхнул огонек, и только что желтая спираль потемнела.

«Вот же не вовремя плитка перегорела», — подумал Вовка. Снял чайник и осторожно вытащил спираль из лабиринта фарфорового изолятора, и та немедленно развалилась на несколько кусков.

Он чертыхнулся и, сев за стол, начал аккуратно скручивать кончики нихромовой проволоки. Когда уже заканчивал последнюю скрутку, через плечо склонился проснувшийся Мишка.

— Ага, опять спираль перегорела, — воскликнул тот, — папка всего несколько дней назад скручивал, как раз, когда тебя молния долбанула.

Вовка аккуратно вставил спираль в изолятор и воткнул вилку в болтающуюся розетку.

«Ох, Павел Александрович и лентяй, да и мой предшественник тоже», — подумал он.

Плитка задымила и начала греться, на нее сразу был водружен чайник.

Когда сели пить чай, Мишка был поставлен в известность о колке дров, но воспринял это стоически и только горестно вздохнул.

После скудного завтрака Вовка полез в коридоре в щиток, выкрутил пробку, в которую был вставлен медный жучок, и под комментарии младшего брата быстро прикрепил розетку к стене. Затем они отправились к дровянику. Где лежит колун, Вовка уже знал и, вооружившись им, начал колку. Высохшее дерево кололось с трудом, но тем не менее дело двигалось. Мишка таскал наколотые дрова в сарай, старательно уворачиваясь от разлетающихся поленьев. Дров оказалось совсем немного, поэтому работа была завершена в рекордные сроки.

После короткого перерыва была принесена вода, а затем они взяли список, который оставила мать, карточки и отправились в магазин.

Когда они подошли туда, оказалось, что Климова уже там. Она, видимо, уже заняла очередь и теперь стояла немного поодаль, ожидая их.

— Ну наконец-то соизволил прийти, — ядовито сказала она, — сам сказал, что с утра будешь ждать.

Младший брат, навострив уши и открыв рот, смотрел на них.

— Ты, Мишуня, иди, занимай очередь, а мы поговорим, — сказал Вовка и подтолкнул того в сторону магазина. Мишке до смерти не хотелось уходить, а послушать, о чем будут говорить брат и девушка, но пришлось идти.

— Лена, прости, у нас были дела, да вообще-то сейчас еще утро. Вон магазин еще не открыт.

— Фомин, тебе не кажется, что ты нахал? — спросила Лена. — Ты что, теперь будешь все время пользоваться тем, что я чувствую себя виноватой перед тобой?

— Кажется, — сказал тот, улыбаясь, — но буду пользоваться, когда еще так повезет.

Ленка рассмеялась, и в этот момент была так хороша, что Вовка открыл рот.

— Ладно, тогда рассказывай, что мы будем сегодня делать? — спросила она.

— Так будем делать всё, как вчера. После магазина по домам. Потом мы с Мишкой пойдем на футбольное поле. Хочешь, приходи пораньше, посмотришь, как я играю, а потом отправимся на пляж. Только сегодня мы в баню идем, так что как вчера не удастся позагорать, — ответил он.

К Вовкиному удивлению, Лена согласилась и сказала, что обязательно придет. Между тем магазин открылся, и вся очередь начала заходить внутрь, поэтому разговор пришлось прервать.

Когда они пришли на пустырь, Мишка немедленно убежал к своим одноклассникам, и оттуда уже слышался его звонкий голос. Сегодня на пустыре народа было поменьше.

Но тем не менее хватило, чтобы собрать две неполные команды.

Вовкино появление было встречено с радостью, и немедленно разгорелась перепалка, в какой команде он будет играть. Пришлось даже кинуть жребий. И только тогда этот вопрос был решен. Как ни странно, Вовка запомнил тех, с кем вчера играл, и уже безошибочно называл всех по именам.

Когда игра была уже в разгаре, краем глаза он заметил тоненькую фигурку Лены Климовой, которая пришла на этот раз одна и сейчас внимательно следила за перипетиями игры. Вот только он не заметил молодого мужчину спортивного вида, который внимательно наблюдал именно за его игрой.

Сегодня Вовке не везло, хотя его команда выиграла с разгромным счетом, но это случилось только потому, что половина другой команды следила именно за ним. И сейчас он усиленно массировал свои голеностопные суставы, которым неоднократно доставалось от сандалий и ботинок противников.

— Очень больно? — послышался девичий голос.

Он поднял голову, рядом стояла Климова и сочувственно улыбалась.

— Ну, как сказать, — в раздумье протянул парень, — бывало и больней.

В это время к ним подошел мужчина, наблюдавший за ходом игры.

— Ты ведь Володя Фомин, не так ли? — сразу перешел он к вопросам.

— Ну да, а что вы хотите?

— Ну, во-первых, я физорг нашего завода, зовут меня Юрий Александрович, так вот, Володя, ты наверняка знаешь, что наша партия и правительство и лично товарищ Иосиф Виссарионович Сталин уделяют огромное внимание развитию в нашей стране физкультуры и спорта. А вот, чего ты не знаешь, что в этом году нам пришла директива организовать заводскую футбольную команду. Ты, конечно, по возрасту еще нам не подходишь, но мы тут с директором завода и профкомом обговорили и решили, что нам нужна еще молодежная команда, которая будет резервом нашей основной. Поэтому я который день обхожу такие самодеятельные игровые площадки и агитирую игроков, которые выделяются на общем фоне.

— И много вы таких игроков нашли? — спросил Вовка с интересом.

— Вполне достаточно и даже с избытком, — в тон ему ответил физорг, — я и тебя уже видел недели две назад, но тогда ты на меня впечатления не произвел, а сегодня временами показывал что-то похожее на игру. Это правда, что тебя молния ударила?

— Да было дело, — сказал Вовка и задрал майку.

— Однако! — воскликнул Юрий Александрович. — Но все равно, если пройдешь наших эскулапов, то я тебя возьму, а там посмотрим. Ты-то как, согласен?

— Да, я согласен, вот только вам надо с моим отцом поговорить, он хотел, чтобы я десять классов закончил и пошел учиться на инженера. А так ведь мне придется поступить рабочим на завод.

— Послушай, парень, — серьезно посмотрел ему в глаза физорг, — ты будешь работать, получишь рабочую специальность и сможешь угостить девушку мороженым, — тут он кинул взгляд на Лену, — на свои заработанные деньги, которые не надо клянчить у родителей. Притом у тебя будет укороченный рабочий день еще два года, хватит времени на тренировки, и никто не мешает тебе идти в вечернюю школу. А потом все равно ты пойдешь служить в армию. И подумай сам, кем там будет служить хороший футболист? Конечно, если ты им станешь, — оговорился он под конец.

— Хорошо, Юрий Александрович, я согласен, — легко сказал Вовка, — ваше дело переговоры с моим отцом.

— А он у тебя в партии?

— Да, он с сорок второго года коммунист.

— Ну, какие тогда проблемы, позовем в партком, сообщим о чести, которой удостоился его сын, думаю, проблем не будет.

«Хрен его знает, будут они у вас или нет, Павел Александрович человек настроения», — подумал Вовка.

На этом они распрощались, договорившись, что о результате ему расскажет отец, и Юрий Александрович целеустремленно двинулся дальше.

— Вова, так что, ты с нами не будешь учиться? — разочарованно спросила Лена. — А как же я?

«Ох, ничего себе, моя девушка расстроилась, что не будет мордобоя», — восхитился он.

— Лена, ну что ты, мы же можем встречаться и вне школы, я могу даже в гости к тебе приходить, — нахально предложил он.

— Хорошо, мы еще поговорим об этом, а пока давай пошли быстрее, там, видишь, рыжие косы Скобаревой торчат, — нетерпеливо сказала Климова.

В это время к Вовке подлетел Славка.

— Ты что, уже уходишь, а мы с парнями идем в водонапорную башню. Сашка Плесковский у отца мелкашку взял и патронов тридцать штук. Пошли, может, и нам раза по три выстрелить дадут.

Вовка посмотрел на Лену, которая с тревожным выражением лица следила, как к ним подбираются ее заклятые подруги, и с сожалением сказал:

— Нет, Слава, как-нибудь в другой раз.

— Ну и дурак, другого раза может и не быть, — сказал Славка и побежал к четверым парням, ждавшим его неподалеку.

После этого Вовка и Лена, взявшись за руки, побежали и скрылись из вида разыскивающих их подруг, и в той стороне некоторое время были слышны затихающие возмущенные Мишкины вопли.

— Погодите, и я с вами!

Накупавшаяся троица сидела в тени кустов, потому что июльское солнце жарило со страшной силой, и, кроме того, они надежно защищали их от нескольких девчонок, которые уже пару раз проходили мимо, периодически пытаясь докричаться до Климовой.

Мишка увлеченно строил замок из песка, который при своих сверстниках строить бы не стал. А Вовка с Леной болтали за жизнь. За последний час Вовка узнал о своих одноклассниках столько, сколько, вращаясь только среди парней, просто никогда бы не услышал. Вот только сведения эти были ему теперь практически ни к чему. Свидетельство об окончании семи классов у него было, и на завод его могли взять хоть завтра. Так что в школу он этой осенью не идет. Он не сомневался, что отец не пойдет против партийного комитета и разрешит всё, что там попросят. Конечно, не очень улыбалась перспектива плыть по течению, но в настоящий момент ничего лучшего у него не было.

Рассуждая про себя, он не забывал болтать с Леной, шутил, рассказал несколько анекдотов, которые не сильно выходили за рамки этого времени.

Поэтому, когда наступило время идти домой, Ленка поднялась с песка неохотно и, натягивая через голову платье, сказала:

— Никогда не думала, что с мальчишкой буду сидеть и болтать лучше, чем с подружкой. Ты, оказывается, Фомин, еще тот болтун.

Они вместе дошли до поселка.

Дома был кавардак, с кроватей снято все постельное белье, которое горой лежало на полу. Павел Александрович бережно строгал хозяйственное мыло в большой оцинкованный бак с краями, проржавевшими от старости.

— Где черти вас носят, — недовольно сказал он, — знаете же, баня сегодня.

В это время мама начала скидывать белье в бак, залила его водой и, сказала:

— Пусть замокнет. — Потом закрыла крышкой.

Сумки в баню были давно готовы, и они отправились в путь. Когда семейство Фоминых вышло на улицу, таких семейств, идущих в баню, было не один десяток. Все вежливо здоровались друг с другом и продолжали не спеша идти по краю пыльной дороги.

— Батя, — зашептал Мишка, — ну давай хоть раз быстрее пойдем, хоть кого-нибудь обгоним.

— Я тебе обгоню, — лаконично ответил отец, — как придем, так и придем, баня, пока кто-то будет мыться, не закроется.

— Ага, а пар? Ты сам все время говоришь, что пару не хватило.

— Ну, это такое дело, сынок, пару, вишь, всегда не хватает.

Они зашли в почти полностью заполненный вестибюль, люди сидели на стульях, ступеньках лестницы и даже на своих сумках. Мама прошла к кассе, у которой, как ни странно, народа не было, и купила четыре билета.

После этого они разошлись, отец с сыновьями занял очередь в мужской гардероб, а мать в женский. Настало томительное время ожидания. Время от времени со второго этажа спускался распаренный побритый мужичок, вальяжно подходил к стойке гардероба и протягивал алюминиевый номерок на шнурке. В ответ ему выдавались кепка или куртка, и потом он нырял в темный проход, откуда раздавались мужские голоса и звяканье пивных кружек. Счастливчик из очереди срочно отдавал гардеробщику какую-нибудь вещь и почти бегом устремлялся наверх. Не прошло и трех часов, как Фомины получили два номерка и двинулись наверх.

В раздевалке в три ряда стояли шкафчики с номерами. Мишка, бегущий впереди, быстро нашел нужные, соответствующие номеркам гардероба.

Сумки были поставлены на пол шкафчиков, грязная одежда сложена в пакет, вытащены лыковые мочалки и куски банного мыла. И, наконец, батя, развернув основной пакет, вытащил сухой дубовый веник.

— Ты, Лександрыч, я гляжу, веников на год вперед сушишь, — сказал, улыбаясь, раздевающийся рядом мужчина. — Лето на дворе, можно и свежий нарвать, он духовитей будет.

— Ага, — скептически ответил батя, — духовитей — это да, а вот лист, как сопли, липнуть на теле будет. Я уж лучше прошлогодним побьюсь.

Его старший сын, из своего опыта, гораздо большего, чем у отца и его соседа, мог бы многое добавить по этому поводу, но благоразумно промолчал.

— Вовка, сходи-ка к тетке Марье, пусть наши шкафчики закроет, — сказал отец и встал, собираясь идти в мыльню.

Тот отправился к выходу из раздевалки и дошел до стола, за которым пила чай неопрятная старуха, равнодушно взирающая на мужские муды.

— Э-э, здравствуйте, батя шкафчики просил закрыть, — сказал он бабке, даже не поднявшей на него взгляда.

Вместо ответа она вздохнула, встала и взяла ключ, представлявший собой ручку с короткой изогнутой углом толстой проволокой. Она прошла за ним, вставила проволоку в дырку на дверце и поворотом ручки закрыла его, потом второй.

— Номерок не потеряй, тетеря, — сказала она Вовке, увидев, что тот вертит его на пальце.

— Не, бабуля, не потеряю, — ответил тот и пошагал в мыльню. В большом гулком зале мылись несколько десятков мужчин и детей самого разного возраста, не было только самых мелких. Пока Вовка ходил, брат и отец уже нашли себе место, и на лавке стояли три шайки с положенными туда мочалками. Места эти уже были окачены кипятком и слегка парили. Батя обвел глазами зал и, не найдя больше свободных тазов, в своем запарил веник. Номерки были привязаны к ручкам шаек.

— Ну что, орлы, пошли в парилку, — сказал отец.

— Да ну ее, там страшно, ничего не видно, шум такой, все кричат, можно я здесь посижу, буду мыться, честно! — начал ныть Мишка.

Отец посмотрел, махнул рукой.

— А-а, сиди, а то, как в прошлый раз, не дашь посидеть нормально. Пошли, Вовка.

Они зашли в дверь парной, и замешкавшемуся Вовке сразу крикнули сверху:

— Эй, пацан, двери закрывай!

Да, пожалуй, такой парилки ему видеть не приходилось. К ее обустройству отнеслись очень просто, про сухой пар здесь никто знал. Под возвышающимися к потолку сиденьями из стены торчала труба с вентилем, откуда с шумом, клубами тумана вырывался пар. В этом пару было почти ничего не видно, одна лампочка под стеклянным колпаком не могла хорошо осветить эту камеру пыток. И на всех ступенях сидели и хлестали себя вениками десятка полтора мужиков. Кто есть кто, можно было разглядеть только с полуметра, но старшего Фомина узнавали по размерам.

— О, Пашка зашел, ну давай к нам на верхотуру залазь! И сынка привел, правильно. Ох ни … себе, это что у него от молнии, что ли, — разошелся один дедок, увидев Вовкину спину.

— И вечно ты, Ермолаич, лезешь с вопросами своими, — прогудел с верхней полки здоровый черноволосый амбал. — Пашка, давай сюда сразу наверх, и сынка волоки, будем его по-нашему лечить, по-деревенски.

Они уселись на горячую мокрую широкую скамью. Некоторое время сидели молча, ожидая, пока кожа даст пот. Но во влажном пару было трудно определить этот момент.

Нет, конкретно, эта парилка Вовке не нравилась, очень влажно, душно. Но другой, увы, не пока не было.

Он посидел среди мужиков, без особого желания попарил себя веником.

Мужики же, от души нахлестывая себя вениками, разговаривали о том, о сем. Как вдруг один из них сказал:

— Слушайте, собрался в баню, выхожу на улицу, а к Плесковским черный «воронок» подъезжает…

Все на мгновение замолчали, потом уверенный голос Ермолаича нарушил тишину:

— Да что вы, робя, приуныли, что там с Мишки взять, работает на своем компрессоре и знать больше ничего не знает. Может, перепутали с кем?

Постепенно разговор оживился, всем хотелось, чтобы у Мишки, который, видимо, был известен всему поселку, все было хорошо.

Но в Вовкиной памяти прозвучали Славкины слова: «Сашка Плесковский взял у отца мелкашку пострелять».

Ему вдруг надоело в парной, он вышел и присоединился к Мишке, который сидел около тазика и валял дурака.

С его приходом брат оживился и начал кое-как мыться. Вскоре к ним присоединился и отец. Он был мрачен и несколько раз выругался, а Мишка словил подзатыльник. Они помылись, до красноты натерли друг другу спины и, ополоснувшись, пошли одеваться. Увидев очередь в парикмахерскую, отец чертыхнулся и направился в буфет. Мама, как и следовало ожидать, еще не появлялась.

Буфет также был полон народа, но из этой очереди Павла Александровича уже было не выдернуть. За стойкой стояла огромная буфетчица. Увидев Фомина, к которому была явно неравнодушна, она воскликнула:

— С легким паром, Павел Александрович, вам как всегда?

И тут же налила ему две кружки «жигулевского», причем шапка пены была не в пример меньше, чем у его предшественников.

Парням было куплено по бутылке ситро, они подошли к одной из пустых бочек, во множестве стоявших в зале, и принялись за питье.

Краем уха Вовка слышал разговор стоявших за соседней бочкой.

— Это пацанье, придурки, стреляли в водонапорной башне. Представляешь, по газетному портрету Сталина, суки. Ушли и даже пробитую газету не сняли. Кто стукнул, х… знает. Только кипеш такой поднялся, всех парней и родителей взяли, что теперь будет…

Батя тоже услышал этот разговор и, наклонившись к Вовке, очень тихо спросил:

— Ты-то почему не там? Славка же твой другая лепший?

Вовка в тон ему шепнул:

— Я отказался, пошел гулять с Леной.

Отец выпрямился и облегченно вздохнул, по его лицу потек пот, он залпом выдул вторую кружку и пошел еще за двумя.

Вскоре в дверях буфета появилась мама, она с тревогой оглядывала зал, но, увидев своих, мгновенно успокоилась.

— А-а, вы еще лимонад пьете, налейте и мне стаканчик, — попросила она, тщательно заматывая голову полотенцем.

Закончив с пивом, отец повел свое семейство домой. Уже совсем стемнело, и только редкие фонари освещали улицу, по которой шли такие же припоздавшие банщики.

Когда пришли домой, мать стала разбирать сумки, отец взял кисет с махоркой, ловко, не глядя, скрутил самокрутку и предложил Вовке прогуляться.

Они медленно шли по улице, было тепло и даже душно, наверно, скоро соберется гроза.

Отец курил и молчал. Стоявшая на углу стайка подростков приблатненного вида, увидев их, перебежала на другую сторону улицы и оттуда робко поздоровались.

— Ну что, сын, ты понял, что все не так просто, — наконец, спросил, — ведь эта девочка тебя сегодня спасла от тюрьмы, ты понимаешь?

Вовка сделал вид, что проникся, не будет же он говорить отцу, что если бы он присутствовал при этом событии, то просто не дал бы повесить такую газету в качестве мишени.

— Ты уже взрослый парень, понимать должен, что можно, что нельзя.

— Папа, — прервал его сын, — ты знаешь, сегодня ко мне физорг завода подходил, спрашивал, не соглашусь ли я в молодежной заводской команде играть.

Отец нахмурился.

— Ну, а ты что сказал?

— Я сказал, что, в общем, не против, но чтобы он сам с тобой поговорил, разрешишь ты или нет.

Старший Фомин повеселел:

— Ну, если с моего разрешения, тогда подумаем. Тебе же придется на работу устраиваться на завод. Я слышал про эту команду, говорили, завод купит форму спортивную, отдельный паек у вас спортивный будет, по крайней мере на партийном собрании это дело мы обсуждали, все понимают, что если после работы, да еще и бегать, без еды вы ноги протянете. Ну а учиться сможешь в вечерней школе, да и деньги не лишние в семье будут. Ты знаешь, я, пожалуй, и соглашусь, только вот возьмут ли тебя? Хлюпик ты у меня еще.

Ну, тут батя, пожалуй, хватил лишку, хотя, конечно, он сравнивал сына с собой. Только что сравнивать кряжистого мужика 190 сантиметров роста и 120 килограммов веса, который на войне чуть ли не одной рукой подталкивал снаряд «катюши» на направляющие вместе с двумя заряжающими, тащившими этот снаряд на лямках, и паренька пятнадцати лет, который только начинает по-настоящему расти. А так он ничем не был хуже своих сверстников.

Они пришли домой, ужин уже грелся на плите рядом с огромным баком, в котором мама собиралась кипятить белье.

— Ну что, насплетничались, — с любопытством спросила мама, — со мной-то поделитесь, о чем разговор был?

— Так вот, мать, будет наш сын футболистом, честь завода защищать, — громко сообщил Павел Александрович.

Мать села на табуретку.

— А как же школа, мы уже и деньги на учебу отложили? — спросила она.

— А что, деньги пригодятся, парень работать будет, тренироваться, ну и вечернюю школу будет посещать, — бодро сообщил батя.

— Ну вот, Вовка на завод пойдет работать, а мне в эту школу снова идти, так нечестно, — заныл Мишка.

Отец улыбнулся.

— Учись, парень, ученье свет, а неученье тьма. Кто это сказал, не помнишь?

Мишка уныло покачал головой.

— Великий полководец это сказал — Александр Васильевич Суворов, так что учись, сынок, ты у меня точно офицером станешь, — сообщил отец.

Вовка мог бы уточнить происхождение русской пословицы, но не стал, зачем вносить смуту в тихий вечер и говорить о Библии.

Когда сели за стол, отец огласил программу на воскресенье:

— Так, завтра встаем в пять часов, Вовка помогает матери с бельем разобраться. Мишка за червями. Я готовлю снасти. И чтобы к шести мы были уже на реке.

— Ура-а, рыбалка! — раздался Мишкин вопль.

Мама сердито сказала:

— Паша, ты опять за свое, сколько можно, один выходной, а ты опять на рыбалку и парней за собой тащишь. А кто уборку делать будет, белье полоскать?

— Люда, это ты опять за свое. Ну, что ты переживаешь. Посидим зорьку и часам к десяти-одиннадцати придем. Парни займутся уборкой, а мы на колонку пойдем белье полоскать. Ну что ты хмуришься, моя желанная.

Отец обнял маму за плечи, та казалась в его объятьях маленькой девочкой.

— Паша, ну так нельзя, то меня в упор не видишь, а как что-то нужно, так сразу желанная, — воскликнула мама. Но по ее порозовевшему лицу и улыбке было видно, что Павел Александрович хорошо знает, как разговаривать со своей женушкой.

— Ладно, — сказала она, — идите уж, но смотрите, если к одиннадцати утра не появитесь, худо вам будет.

— Появимся, мама, появимся, — хором заверили три мужика, сидящие за столом.

Когда сильные руки отца сдернули с Вовки одеяло, тот еще спал и видел сны, как он вколачивает очередной гол в ворота соперников на стадионе в Лужниках и тысячи людей на трибунах кричат: «Го-о-ол!!!»

— Вовка, вставай, пора, — шепнули ему в ухо.

Он открыл глаза, было еще совсем темно. Над ним отец расталкивал не желающего вставать Мишку. Тот сонно ворочался в постели и отбивался, как мог. Отцу надоело, и он просто взял и вытащил его оттуда.

Чайник уже гудел на плитке. Вовка выжимал еще горячее белье и складывал его в таз, из которого потом мать будет его доставать и отстирывать на стиральной доске. Мишка схватил жестяную банку в коридоре и саперную лопатку, убежал с воплями в палисадник копать червей.

Отец тем временем заварил сухарницу, их любимое блюдо. Полпакета черных сухарей с небольшими вкраплениями единичных белых сухариков было щедро посыпано солью, мелко нарезанным луком, это все он залил бурлящим кипятком и удобрил двумя столовыми ложками постного масла.

Мишка, зашедший через двадцать минут, восторженно взвизгнул:

— Ура-а, тюрю будем есть!

— Тише, — угрожающе сказал батя, — сейчас мать разбудишь, получишь по башке!

Они сели за стол и в три ложки в мгновение ока подъели всю сухарницу из большой жестяной миски. Потом был кирпично-красный чай с отколотыми кусочками кускового сахара вприкуску, и затем рыбаки, накинув куртки, отправились к реке. По широкой тропе таких рыбаков двигалось немало. Они тихо беседовали между собой, старательно избегая темы рыбной ловли. Когда пришли к реке, то солнце уже освещало берег. Другая же сторона была еще в тени.

Старая плоскодонка лежала, затопленная в воде. Отец напрягся, мышцы на руках вздулись буграми, и он с хеканьем за цепь вытащил лодку, заполненную водой, на берег. Потом они повернули ее на бок и смотрели, как оттуда выливается вода, вместе с мальками и прочей живностью.

— Батя, — спросил Вовка, — а почему у нас лодка затоплена в воде?

Тот с недоумением посмотрел на сына.

— Ох, я все забываю, что ты не помнишь ни черта, — ругнулся он. — Да все руки, понимаешь, не доходят высушить, а потом проконопатить и просмолить. А так по крайней мере, если и течет, то самую малость.

«М-да, — подумал Вовка, — вот еще у меня одна задачка появилась». — Рыбалку он любил не меньше, чем его новый отец.

Из прибрежных кустов были извлечены весла, две доски и камень с веревкой, какие-то глиняные шары. Со скрежетом открылся замок на цепи. И через несколько минут лодка была уже на воде.

— Вовка, Мишка, давайте на весла и на наше место гребите, — сказал отец и уселся на заднее сиденье, отчего нос лодки немедленно задрался вверх.

Парни налегли на весла и медленно двинулись вверх по течению. Двигались они недолго, до большого затона, и по указанию отца встали как раз в том месте, где течение реки встречалось с медленной водой затона, образуя заметную струю с мелкими водоворотами.

Тем временем, пока они пыхтели на веслах, отец разбирал удилища.

Когда встали на якорь и течение развернуло лодку, батя вручил им удочки. Длинные сухие ореховые удилища были в общем неплохи. Но вот все остальное… Толстая, пожелтевшая леска, наверно с полмиллиметра, конечно, никаких катушек, ржавые крючки и поплавок из пробок, через который продернута леска и заткнута спичкой. Грузила были сделаны из свинцовой ленточки, обернутой вокруг лески и закушенной зубами.

«М-да, — скептически подумал Вовка, — и кто на это, интересно, клюнет?»

В это время на дно с плеском и шумом ушел первый глиняный шар, за ним второй.

— Ну, всё, — с удовлетворением сказал отец, — теперь ловим.

— А что там, в шарах? — спросил Вовка брата.

— Ох, Вовка, трудно с тобой, — вздохнул тот, — мы же сами ракушки собирали и камнями молотили, чтобы потом с глиной смешать. Батя все говорит, что на тухлятину сом придет.

Но сомов пока не было, зато крупная густера начала хватать наживку не раздумывая, и вскоре на дне лодки уже заметно отсвечивало серебром. В очередной заброс Вовкин поплавок ушел под воду, и он подсек что-то приличней, чем густера. Минута борьбы — и на поверхности блеснул желтизной большой лещ.

Отец закричал:

— Осторожней, не поднимай!

Но Вовка и не собирался этого делать. Он аккуратно подвел рыбину к лодке, и та моментально попала в стальные пальцы бати, который не возил с собой подсачок.

За таким клевом время шло незаметно, но солнце поднималось, и рыба клевала все реже.

Было поймано еще три крупных голавля, но леща, такого, как у Вовки, больше не было.

Наконец был отдан приказ поднять якорь, и лодку медленно понесло течением туда, откуда она пришла три часа назад. Вовка, подправляя веслами путь, размышлял: «Интересно, сколько рыбы можно будет поймать, если заиметь нормальные снасти?»

На берегу они переложили всю рыбу в мешок. Вновь затопили лодку и с осознанием хорошо сделанного дела пошли домой.

Батя был доволен и, пыхтя самокруткой, по дороге разглагольствовал, что давно так не отдыхал. И что теперь густеры навялит прилично, а уж лещ с голавлями пойдут сегодня на сковородку. Все равно хранить негде.

Когда они пришли домой, мама уже заканчивала стирку, на улице в тачке лежала оцинкованная ванна и белье в тазах. Сама мама сидела на кухне и сплетничала с соседкой. Увидев рыбаков, та льстиво начала расспрашивать:

— Лександрыч, я смотрю, удачно вы порыбалили, мешок-то эвон какой несете, рыбки мне на бедность не подкинешь?

Батя сморщился, но сунул руку в мешок и, вытащив одного из голавлей, сунул в руки настырной бабе. Та рассыпалась в благодарностях и выскочила за дверь.

Когда дверь за ней закрылась, он с недоумением сказал:

— И ведь как узнает, что с рыбой мы сегодня? Вот в прошлый раз не поймали ничего, и этой профурой тут и не пахло.

— Ой, ладно, Паша, не обеднеешь ты от одной головы, помогать соседям надо, — наставительно сказала мама.

— Ага, обеднеть не обеднею, только она к нам как на работу сюда ходит, — уже спокойнее сказал Павел Александрович.

На этом беседа закончилась. Отец подхватил тяжелую тачку и отправился на колонку вместе с женой. А братьям осталось задание засолить всю рыбью мелочь и приготовить остальное к жарке. Они занимались этим на улице, и скоро около Мишки собралось несколько пареньков, которые о чем-то с ним шушукались. Когда они убежали дальше, по своим мальчишечьим делам, Мишка сказал:

— Вовка, слышь, ребята рассказали, что сегодня с утра почти всех парней с родителями домой отпустили. Оставили только Сашку Плесковского и Славку Свистунова, говорят, их судить будут. Ну и правильно, ишь чего придумали, в самого Сталина стрелять, — добавил он с ожесточением. — Если бы не Сталин, нас бы всех фашисты убили, а они сволочи, так им и надо, — завершил он свою краткую речь.

Его брат, в этот момент заливавший солевым раствором рыбу, согласно кивнул головой. Хотя, в отличие от Мишки, он так категорично не считал, ведь когда ребята вешали эту газету на стену, они не размышляли, кто там изображен, а просто думали, что это удобная мишень, и если бы у них был выбор, то, скорее всего, на стене висело другое изображение.

— Вовка, пойдешь сегодня на танцплощадку? — неожиданно спросил Мишка. — Ты ведь все время со Славкой туда ходил.

— Я что, на танцы ходил? — удивился тот.

— Конечно, ты этим летом все время с ним шлялся. Хотя пацаны говорили, что вы только рядом ошивались, а на саму площадку не заходили.

— Мишка, ты же знаешь, что я не помню ничего, ты все, что хочешь, сейчас можешь насочинять.

— И ничего я не сочиняю, — протянул тот обиженно. — Мне Жека рассказывал, что вы со Славкой только стояли и рты раскрывали.

— Понятно, — сказал Вовка, — не, Миха, на танцплощадку я не пойду, что-то нет желания.

— Конечно, я так и думал, — вздохнул младший, — с тех пор, как тебя молния треснула, ты здорово изменился. Мама тут папке сказала, что ты резко повзрослел и тебя просто не узнать. Когда поняла, что это ты розетку прикрутил, так бате сразу фитиль вставила. Она-то сначала думала, это батя постарался. Ну ладно, если ты не хочешь на танцы идти, может, пойдем к Кияновым, где на углу дрова лежат, вечером все там собираются, а ты гитару возьмешь.

«Конечно, — подумал старший брат, — хочет прильнуть к славе гитариста, и песни там придется петь соответствующие».

— Мишка, ты же сам только сказал, что все мои одноклассники на танцплощадку пойдут, так мне что, с мелкотой твоей сидеть?

— Вовка, ты знаешь, — неожиданно серьезно сказал Мишка, — после того, как ты Графа побил, ты у нас считаешься самым здоровым. Меня тут раньше Генка Чернов все подлавливал и колотил, если я вовремя не удеру. А когда про тебя узнал, начал за руку здороваться, все спрашивает, когда ты в софроновскую кодлу пойдешь. Вот было бы здорово! — добавил он мечтательно. — Меня бы тогда тоже зауважали.

— Забудь, — жестко ответил Вовка, — никаких кодл не будет, ты что, вором хочешь стать? Узнаю, что корешишься с такими обалдуями, сам, без бати тебе плюх навешаю.

— Да это я так, думаю просто, — поспешно ответил Мишка, — а все-таки здорово, — добавил он мечтательно, — вон Чернов так плюется, цикает на два метра, самокрутки курит и никого не боится, потому что кодла за ним, кепка у него тоже клевая, нам бы купили такие, а то все тюбетейки носим. А стрижка у него какая — полубокс, а нас-то в парикмахерской налысо стригут.

На этом их диалог на некоторое время прекратился, потому что в конце улицы показались родители. Отец вез тачку с прополосканным бельем, а рядом с гордым видом шла мама.

«Да уж, — мелькнула мысль у Вовки, — действительно, может гордиться, муж прошел всю войну и пришел домой без единой царапины, когда вокруг сирот полным-полно, и сейчас вдовы смотрят на нее из-за занавесок. И сегодняшняя гостья не зря сюда бегает, а она-то ее как раз зря привечает».

— Ну что, сынки, у вас всё сделано? — спросил батя.

— Конечно, — гордо заявил Мишка, — мы даже не перекуривали ни разу. Густера в рассоле в ушате придавлена, рыба почищена и нарезана, можно уху сварить и пожарить.

— Отлично, — воскликнул отец. — Мишка тащи керосинку сюда, сейчас я ушицу забабахаю, пальчики оближешь! Вовка, давай помогай матери белье развешивать, и потом рыбу жарить. Люда, шкалик у тебя ведь есть в наличии?

Тут в разговор вступила мать.

— Паша, ты что несешь, кого белье просишь помогать развесить. Вовка так навешает, что потом в кучу всё не соберешь. Пусть лучше идет рыбу жарить, у него в этом году получается. А шкалик присутствует, не боись.

Тут все засуетились, Мишка вытащил керосинку во двор и унесся к картофельным грядкам, выкопать несколько картофелин. Отец между тем заливал керосин из огромной стеклянной бутыли в керосинку.

— Мать, — крикнул он жене, которая уже развешивала ветхое белье на веревке, — керосин-то заканчивается, на дне в бутыли осталось.

— Ну так что, — крикнула та в ответ, — наши обормоты пусть вместо футбола своего в очереди за керосином завтра постоят.

Мишкино радостное лицо сразу вытянулось.

— Вовка, — горестно шепнул он, — всё, завтра день пропал.

— Почему? — не понял тот.

— Так керосин три дня в неделю продают, там знаешь в лавке какая очередь, за продуктами столько не стоит народу. Пока бочку привезут, пока там бумажки всякие подпишут, потом только начнут продавать. Надо снова в пять утра, как сегодня, вставать, чтобы очередь занять. Если в девять придем, можно даже очередь не занимать, все равно не хватит.

— Да ладно, не писай, я встану, пойду за керосином, а ты потом пойдешь за продуктами, зачем нам вместе ходить, — предложил Вовка.

Мишка, лихорадочно дочищая картошку, заулыбался и сказал:

— Ну да, так лучше будет.

Со стороны бати, где на столике уже вовсю гудела керосинка, донесся нетерпеливый крик:

— Мишка, чего телишься, тащи картошку, вода уже закипает!

Вовка ушел домой, включил электроплитку и открыл настежь окна.

«Сейчас рыба будет жариться, не продохнуть будет», — подумал он. Налил на сковороду масла и, обваляв в сухарях куски леща, приступил к жарке.

Через час все семейство Фоминых торжественно восседало за столом.

В тарелках дымилась уха, пахнущая перцем и лавровым листом. Около бати стоял шкалик, на который он периодически с вожделением поглядывал.

Но тут в открытое окно они увидели, как к калитке, опираясь на палку, подошла высокая нескладная фигура.

Вовка тихо спросил у Мишки:

— Это кто?

— А это пьяница один, Никифор, он инвалид, что-то у него на войне случилось с головой, вроде контузило или еще что. Теперь вот ходит, побирается, его сколько раз хотели куда-то отправить, так он прячется, никто найти не может.

Между тем высокий человек, с окладистой седой бородой в старой прожженной шинели и мятой фуражке со снятой кокардой, продолжал молча стоять у калитки. Мать встала из-за стола, вытащила из газетницы старую газету, положила на нее кусок черного хлеба, сверху кусок рыбы и, закрыв еще одним куском черняшки, завернула.

— Вовка, иди, подай человеку, — сказала она.

Тот взял сверток и вышел из дома. Никифор, стоявший у калитки, без выражения смотрел на него. Когда Вовка подошел ближе, на него пахнуло таким знакомым запахом бомжа, что он чуть не представил себя где-нибудь на вокзале в Москве.

Но вот выражение лица этого нищего было совсем не такое, как у тех бомжей. Он смотрел так, как будто имел право требовать с них, с живых и здоровых, того, чего был сейчас лишен. Он с достоинством взял из Вовкиных рук газетный сверток, глянул на него, так, как будто знал какую-то истину, недоступную остальным, и, не говоря ни слова, пошел прочь.

Вовка посмотрел, как Никифор, тяжело опираясь на сучковатую палку, прошел дальше по улице, и вернулся в дом.

За столом его ждали, неловкое молчание нарушил отец. Он налил себе стопку и сказал:

— За все хорошее. — Потом залпом выпил.

Постепенно неловкость прошла, и за столом вновь воцарилась атмосфера выходного дня.

И тут батя с подколкой спросил:

— Вовка, сегодня опять на танцульки пойдешь, будешь слюни глотать со стороны?

Вовка укоризненно посмотрел на Мишку.

Но Павел Александрович сказал:

— На Мишку не поглядывай, он у нас кремень, это из моей бригады тебя парни видали, как ты вокруг площадки бродил и нос в щели между досками совал.

К батиному удивлению, сын нисколько не смутился.

— Папа, а ты что, меня отпустишь на танцы, да еще, может, денег на билет дашь? — спросил он, улыбаясь.

Озадаченный неожиданным ответом, батя почесал затылок.

— Ну, не знаю, так ты что, танцевать там собрался? Не боишься, что затопчут?

Тут в разговор вступила мама:

— Перестаньте дурью маяться, Паша, ты прямо как пацан сына подначиваешь. Сам же знаешь, он этого хулигана побил. Витька Графов, если его встретит, уж так просто не отпустит. Там и так каждые выходные драки. Пусть дома сидит.

— Да ладно, мама, — примирительно заговорил Вовка, — я и не собирался. Вот вечерком погоняем мяч немного, а потом, может, учебник почитаю.

— Ну вот это правильно, — заулыбалась та, — умную книгу почитать никогда не вредно.

После обеда Мишка удрал на улицу, а Вовка пошел в сарай ремонтировать козлы.

Затем он нашел место в тени за сараем и там, лежа на прохладной траве, слушал стрекот кузнечиков и размышлял о будущем.

«И что мне теперь делать? Хорошо, пойду на работу в завод, буду играть за заводскую команду. Мне пятнадцать лет, до взрослой команды самое малое два года, значит, за это время надо сделать всё, чтобы наша команда стала известной. Это уже сорок девятый год. А в пятьдесят втором мы проиграем югославам Олимпиаду.

Что, товарищ Фомин, попробуешь сделать так, чтобы Олимпиада была нашей? А для этого надо всего ничего, чтобы тебя заметили и взяли в сборную страны. Ну что же, как задача максимум пойдет, а как задача минимум — чемпионат мира, двумя годами позже. Ха — ничего себе задача минимум! Так, но придется не просто тяжело, а очень тяжело, не знаю, как буду справляться. Эх, судьба, судьба, а чем тебе еще, товарищ дорогой, заниматься? Тренером в ДСШ ты всегда успеешь стать. Нет! Надо попробовать взять от новой жизни всё, что только возможно. Интересно, завтра физорг уже с батей переговорит? — подумал он и улыбнулся про себя. — Надо же, Павла Александровича действительно воспринимаю уже как отца».

Но тут его размышления были прерваны.

— А, вот ты где! — раздался чем-то довольный голос отца. — Загораешь? А там к тебе твоя краля пришла, — заговорщицки сообщил он, появляясь из-за угла, — иди, ждут тебя.

Когда Вовка, приглаживая непослушные вихры, вышел к калитке, то увидел интересную картину: его мама что-то оживленно обсуждала с Леной Климовой, а та примерно кивала головой. Увидев сына, мама закричала:

— Иди себя хоть в порядок приведи, не стыдно перед девушкой в таком виде ходить?

Вовка оглядел себя и ничего страшного в своем виде не нашел.

Но на всякий случай зашел домой и накинул перешитую под него гимнастерку. Когда он подошел к калитке и поздоровался, выжидательно посматривая на девочку, та, глядя мимо него, сказала:

— Вова, а может, мы погуляем сегодня, на речку сходим, потом в парк, а то мне скучно одной. Нинка на воскресенье уехала к бабушке. Приедет только завтра.

«Да, — подумал Вовка, — не хватало мне с моими запросами только нечаянной любви. Нет уж, этот номер не пройдет. Но погулять придется, не обижать же девчонку, да и не поймет никто. Батя так точно на смех поднимет».

Вовка зашел в дом, трогать деньги, которые ему были выделены на мяч, он не хотел, поэтому подошел к сидевшему за столом отцу и прямо спросил:

— Батя, выручай, подкинь деньжат, хотя бы на квас или ситро, с первой получки отдам.

Тот загоготал, хлопнул в полном восторге себя по коленям, полез в карман, вынул оттуда несколько свернутых в трубочку банкнот и сказал:

— Держи, ухажер, пользуйся моей добротой, а с получки, смотри, чтобы все до копейки вернул, — и снова засмеялся.

Он смотрел, как сын бежит к калитке, качал головой и думал: «Господи, как время бежит, вроде вчера еще в люльке лежал, а гляди, уже девки сами к воротам приходят, ну молодец парень у меня!»

«С деньгами в кармане всегда чувствуешь себя увереннее, даже если их всего ничего», — думал Вовка, подходя к калитке.

— Мам, мы погуляем, сколько, уж не знаю, но, думаю, поздно не приду, — сказал он извиняющимся тоном.

— Да уж иди, гуляка, — добродушно сказала мать, — смотри, не попадите в историю какую.

— Так, — деловито продолжил он, обращаясь к Лене, — командуй, куда сейчас идем?

Лена сегодня была в легком отглаженном ситцевом платьице, белых носочках и сандалиях. Она по-прежнему смущалась, было видно, что чувствовала себя немного скованно.

— Мне казалось, что ты придумаешь, — наконец ответила она, — ну, давай погуляем у реки, помнишь, где мы всем классом любили собираться?

— Нет, — легко сказал Вовка, — не помню, но надеюсь, ты мне покажешь.

Он взял ее за руку и увлек за собой.

Мать провожала их пристальным взглядом, пока из глаз не покатились одинокие слезинки. Она вздохнула и пошла в дом.

— Вот, Паша, и дети начали взрослеть, — сказала она, сев рядом с мужем за стол.

Тот обнял ее за плечи.

— Ну что пригорюнилась, моя хорошая. Мы сами еще с тобой хоть куда. Можем еще с тобой таких детей кучу сделать.

Он поцеловал ее и, легко подняв на руки, понес за занавеску.

И через минуту оттуда только слышалось:

— Пашка, дурак! Хоть дверь на защелку закрой! Ну, погоди, погоди, я сама сниму, иди, закрой дверь и окошко захлопни, ради бога!

Гуляющая парочка между тем медленно шла по поселку. Вначале разговор не клеился, но когда Вовкина мама ушла в дом, Лена явно приободрилась. Они прошли уже знакомой тропинкой к песчаному пляжу и затем пошли берегом вверх по течению. Немногочисленные загорающие провожали их равнодушными взглядами. Постепенно берег поднимался, и скоро они уже были на вершине холма, с которого открывалась широкая панорама, река и противоположный лесистый берег были видны как на ладони. Несколько чурбаков стояли вокруг кострища. Но рядом не было ни души.

— Ну вот мы и пришли, может, хоть сейчас вспомнил? — требовательно спросила Климова.

— Нет, Леночка, ничего на ум не идет, не могу я вспомнить.

— А я вот до сих пор помню. Нас сюда после первого класса Анна Ивановна привела в поход. Твой папа с нами был. Мы купались, хлеб жарили на прутиках, весело было. А через две недели началась война. — Она грустно огляделась, потом тщательно смахнула с чурбака воображаемую грязь и присела.

— Ты, такой смешной был, толстый, — продолжила она свои воспоминания, — все время бегал за мной, дергал за косы, а когда я заплакала, сказал, что возьмешь меня в жены.

«Ого, какой я, оказывается, был негодяй! — подумал Вовка. — В обеих своих ипостасях девочек за косы таскал».

Он улыбнулся.

— А я, Лена, теперь не помню ничего, что ты рассказываешь, ты ведь знаешь об этом.

— Да я тебе поэтому это и говорю, и сюда привела специально. Все думаю, может, вспомнишь хоть что-то, — терпеливо объяснила девушка.

— Ну, раз мы здесь, расскажи еще что-нибудь. Может, я еще тебе потом и в любви признавался? — предположил Вовка.

— Ну, так вот прямо, конечно, нет, — заулыбалась Лена, — но кто-то мне яблоки в прошлом году в окно кидал. Твой дружок всё рассказал. Ты, конечно, сейчас от всего отопрешься, опять скажешь, что не помню.

— Конечно, отопрусь, не помню, — вновь улыбнулся ее собеседник, — слушай, что мы сидим, пошли искупаемся!

Лена замялась:

— Вова, я сегодня не могу, да у меня и купальника нет. Ты, если хочешь, иди, а я посижу рядом на берегу.

Тот вздохнул.

— Ладно, тогда и я не буду, ты наверняка завидовать будешь.

Они просидели на берегу еще какое-то время и пошли обратно. Лена осторожно взяла спутника под руку, и Вовка сам удивился, как привычно согнулась его рука для этого жеста.

— Странно, Фомин, — сказала она, — я тебя просто не узнаю, неужели это все от молнии?

— А кто его знает, — сказал тот, — может, и так, перевоспитала она меня.

— Кстати, Вова, как твоя спина?

— Да я про нее и не вспоминаю. Вроде не болит, и ладно.

Они вновь вышли на пляж, где народа прибавилось, и на них уже со стороны с любопытством поглядывали сверстники.

Когда навстречу вышла мощная фигура Ирки Петровой, прятаться было уже поздно.

Ирка, босиком, в засученных до колен шароварах, рубашке и непременном галстуке, грозно глядела на них.

— Так-так, интересно, — громко произнесла она. — Лена, я от тебя такого не ожидала, что это за поведение? Гуляешь неизвестно где, да еще под ручку с известным хулиганом и двоечником.

Лена робко попыталась выдернуть свою руку из-под Вовкиной, но тот прижал ее, не давая этого сделать.

— Ира, спокойно, — сказал он, — а что ты имеешь против того, что мы гуляем вдвоем? Это что, запрещено? По какому праву ты делаешь нам замечание?

Ирка покраснела и громко запыхтела, видимо, не зная, что сказать. В это время несколько парней помладше начали прыгать вокруг и кричать:

— Тили-тили-тесто, жених и невеста!

Вовка, не обращая внимания на эти выкрики, продолжил:

— И вообще, Петрова, ты должна, наоборот, похвалить пионерку Климову. Она по собственной инициативе решила заняться моим перевоспитанием. К твоему сведению, я не буду больше учиться, а пойду на завод. Как примерный пионер и в скором времени комсомолец, я должен всеми силами помогать стране восстанавливать народное хозяйство. А учиться буду в вечерней школе. Так что, Ира, отдыхай спокойно, а мы пойдем еще погуляем.

Обе девчонки были красные, как раки. Но если Петрова была красная от злости, то Климова от стыда. На нее, в отличие от Фомина, вопли «жених и невеста» произвели гораздо большее впечатление.

— Ну так что, Ира, мы пойдем дальше? — предложил вопросительно Вовка. — У тебя больше нет к нам вопросов?

— Проваливайте куда хотите, — был ее ответ. — А с тобой, Ленка, я еще поговорю!

Вовка нахмурился.

— А почему председатель совета отряда разговаривает со своими товарищами таким непозволительным образом, грубит, угрожает. Лена, тебе не кажется, что когда вы начнете учебу, необходимо поднять вопрос о ее переизбрании?

Пунцовая Климова стояла, как столб, и не молвила ни слова. Зато Петрова преобразилась в один момент.

— Ой, Вова, ну что ты такое говоришь, какая грубость? Я просто переживала за вас, моих одноклассников, думала, что ваше поведение могут неправильно понять. Конечно, идите, гуляйте, вон погода какая хорошая, — рассыпалась она в извинениях.

— Вот и прекрасно, — сказал Вовка и двинулся вперед, а Лена, как сомнамбула, пошла за ним.

Ирка стояла и смотрела им вслед и удивлялась, как резко изменился ее хулиганистый одноклассник.

— Нет, точно, молния его шлепнула капитально, — решила она, — говорил прямо как наш директор Николай Николаевич, даже страшно стало.

Некоторое время парочка шла молча. Румянец медленно покидал щеки Лены.

— Вова, — некоторое время спустя раздался ее тихий голос, — спасибо! Я так испугалась, когда Ирку увидела. Даже сказать ничего не могла.

Фомин остановился и посмотрел ей в лицо.

— Лена, а действительно, чего ты испугалась, мы просто шли под руку и всё, что в этом плохого.

— Ой, Вовка, ты что, Ирку не знаешь, она из ничего раздует историю, — воскликнула Климова.

— Теперь не раздует, — уверил ее собеседник, и они пошли по улице поселка.

Так случилось, что их путь в новый парк культуры и отдыха лежал мимо Лениного дома.

Когда они проходили мимо, Лена решительно сняла свою руку и пошла рядом со спутником на пионерском расстоянии. Но это не помогло. Из раскрытого окошка послышался женский голос:

— Лена, ты что, еще домой не пойдешь?

— Нет, мама, мы с Вовой Фоминым в парк сходим, а потом уже пойдем домой.

— Так, может, зайдете чаю выпьете, уже ведь часа два, как из дома ушла, — последовало мамино предложение.

Лена вопросительно глянула на Вовку, и тот согласно кивнул головой.

— Хорошо, мама, сейчас мы зайдем.

В голове Фомина родился вопрос: «Интересно, это все случайно произошло, или так и задумано? Хотя вряд ли, — ответил он сам себе. — Кто я такой, чтобы на меня такими силами охоту начинать».

Когда они зашли в добела выскобленный коридор, где перед дверями лежала влажная тряпка, ему стало несколько не по себе. Пришлось снять сандалии и пройти дальше в сшитых из шинели тапочках. Внутри все было почти так же, как у них. Маленькая кухонька с плитой и стояком, где даже не было места присесть, а дальше комната с нишей, завешенной тяжелой шторой. На кухне стояла молодая женщина, удивительно похожая на Лену, казавшаяся не мамой, а ее старшей сестрой. Она с явным любопытством разглядывала Вовку. Тот вежливо поздоровался, она в ответ улыбнулась и сказала:

— Ну, здравствуй, герой, ты у нас теперь местная знаменитость. Проходи в комнату, не стесняйся.

Лена провела его в комнату, и он пораженно осматривался вокруг. В отличие от их достаточно запущенной квартиры, здесь царил идеальный порядок. Выцветшие обои были почти полностью закрыты различными вышивками и рисунками. Некрашеный пол был так же, как и в коридоре, выскоблен добела. На столе лежала ветхая скатерть.

В углу стоял старинный комод с завитушками, а на нем салфетки с кружевами и ряд желтых слоников, один меньше другого. Центральное место на нем занимала большая фотография военного моряка с траурной ленточкой. Рядом стояла этажерка, на которой также теснились всяческие безделушки и красивая малахитовая шкатулка. А с другой стороны стояла дореволюционная швейная машина, на которой висело что-то недошитое.

Кровать, на которой спала Лена, стояла так же, как и у Фоминых. На ней лежали пяльцы с начатой вышивкой.

Но какое-то шестое чувство подсказывало Вовке, что здесь царит гораздо большая нищета, чем у них, это проскальзывало во всем, а больше всего в той аккуратности и чистоте, за которой хотели это скрыть.

Он подошел к комоду и начал разглядывать фотографию.

— Это папа, — сказала Лена, — а фотография сделана еще до войны. Он служил моряком на торпедном катере и погиб еще в сорок первом году.

Вовка на это только промолчал, что он мог ей сказать, у него-то отец был жив и здоров. Потом он начал рассматривать вышивки, которые были очень неплохи.

— Это ты или мама вышиваешь? — спросил он притихшую девочку.

— Здесь в основном все мамино, но и кое-что мое есть, у меня крестиком очень хорошо получается, — ответила она. — Вот, можешь посмотреть, — подала она Вовке пяльцы с натянутой основой. Тот с видом знатока посмотрел и одобрительно покачал головой.

Тут в комнату зашла мама и поставила закипевший чайник на широкий покрашенный кирпич, видимо лежавший на столе для этой цели.

— Ну что, молодежь, садитесь за стол, будем пить чай.

Они сидели за столом, пили некрепкий чай вприкуску с маленьким кусочком сахара и грызли мелкие черные сухарики, которые Ленина мама сушила по своему рецепту и посыпала солью, смешанной с молотым перцем. Но Татьяна Николаевна, так звали маму, в покое Вовку не оставила. Она быстро выспросила у него все подробности его встречи с молнией и удивленно ахнула, как будто в первый раз услышала, что он потерял память. И очень неодобрительно отнеслась к тому, что он пойдет работать на завод и будет еще играть в футбол. Она считала это совершенно несерьезным занятием.

— Володя, я считаю, что ты совершенно зря это делаешь, тебе надо учиться и получать высшее образование, тем более что ваша семья вполне может это себе позволить. Павел Александрович хороший специалист и зарабатывает неплохо.

— А вы кем работаете, Татьяна Николаевна? — спросил Вовка без задней мысли.

— А я, Вовочка, работаю уборщицей в цеху, и то мы с Леной смогли сэкономить ей на учебу, — горделиво сообщила она. — Леночка у меня просто золото, сама кроит, шьет и учится отлично.

«Однако это, как понимать, меня что, уже за жениха держат по полной программе, — запаниковал Вовка, — или это я, обжегшись на молоке в прошлой жизни, сейчас дую на воду?»

— Мама, перестань, пожалуйста, — засмущалась Лена, — ну чего ты так разошлась. Всё, мы чай попили и сейчас пойдем. Вова, давай вставай.

— Лена, — удивленно воскликнула мать, — ну разве так можно. Вова, ты ее не слушай, у тебя даже полкружки не выпито.

— Нет, спасибо большое, Татьяна Николаевна, мы пойдем, а то время к вечеру, я ведь тоже обещал дома пораньше вернуться.

Вовка решительно встал и, задвинув табуретку под стол, начал прощаться.

Они шли по направлению к парку, и оттуда все громче доносилась музыка. Парк был одно название, в прошлом году на субботнике заводчане высадили там множество саженцев, и в этом году они представляли собой жалкое зрелище. Но центр парка был засажен еще до войны, и там уже росли большие тополя и раскидистые липы. Парк находился рядом с дорогой, соединяющей окраину поселка с городом, и поэтому в нем в выходной день всегда было немало городских, но так как в основном они тоже работали на заводе, все друг друга знали, хотя поселковые парни били городских не в пример крепче, чем своих, и наоборот. По дорожкам ходило множество людей, было шумно, у бочки с квасом стояла длинная очередь, точно так же, как около продавщицы газированной воды. Вовка даже не поверил своим глазам, когда ее увидел. И тупо встал, глядя, как она поворачивает краник стеклянной колбы с вишневым сиропом, чтобы налить его на дно граненого стакана. Он сразу вспомнил хрустальную мечту своего детства — выпить всю это колбу до дна.

— Вова, ты что, газировки захотел? — спросила Лена, увидев, что он остановился.

— Да нет, — смущенно ответил он, — так просто, любопытно стало.

Они прошли дальше, около приземистого небольшого тира тоже толпился народ.

— Стрельнем? — предложил Вовка, и они встали в небольшую очередь. Когда дошли наконец до прилавка, то он купил десять пулек и начал заряжать винтовку для Лены. Он неосторожно полуобнял ее, когда показывал, как правильно держать винтовку, и нечаянно попал рукой на ее маленькую упругую грудь. Лена, увлеченная винтовкой, даже не заметила этого момента. Но Вовку в этот момент пронзило такое острое желание, что он на миг потерял дар речи. Его неловкое движение увидел только хозяин тира, который понимающе улыбнулся шустрому парню.

Лена недоумевающе обернулась.

— Вова, ты что замолчал, говори, что дальше делать?

Вовка пришел в себя и продолжил свои объяснения. Пневматические винтовки были первых довоенных выпусков и стреляли куда бог пошлет, поэтому они не попали в цель ни разу, посмеялись над меткостью друг друга и пошли дальше. Лена несколько раз останавливалась и болтала со своими знакомыми, которые кидали любопытные взгляды на ее кавалера, с Вовкой тоже периодически здоровались, но этих ребят он еще не знал и только переспрашивал у спутницы, кто это такие.

Потом они стояли в очереди за квасом, и пока она до них дошла, уже начало темнеть. Народа в аллеях убавилось, но зато со стороны танцплощадки с новой силой зазвучал духовой оркестр.

Лена предложила:

— Может, пройдем до танцплощадки, посмотрим сверху, как танцуют?

Вовка тут же вспомнил насмешки отца и чуть не отказался, но потом сказал:

— Ладно, давай поглядим и пойдем домой, все же обещали вернуться не поздно.

Они пошли по боковой аллее, которая должна была вывести их на возвышенность, с которой можно было увидеть сверху танцующих, вместо того, чтобы разглядывать их через щели в заборе. В аллее никого не было, и только на холме стояло несколько человек, которые также смотрели на вальсирующие пары. Когда они уже почти дошли до цели, со стоявшей там скамейки встали три парня. Лена остановилась и судорожно вцепилась в Вовкину руку.

— Вовка, там Жбан! — сказала она плачущим голосом.

Вовка мгновенно почувствовал знакомый холодок в животе.

— Не бойся, — шепнул он Лене, — иди рядом. — И ровным шагом продолжил идти вперед.

— Ого, какие люди! — преувеличенно радостно приветствовал их высокий толстый парень с прыщавым лицом. — Вы только посмотрите! У нашей красавицы появился провожатый. Фома, а ты не забыл, что я обещал сделать с тем, кто будет гулять с ней? Да, говорят, ты ее вчера еще и общупал всю, пока в воду макал.

Пока он говорил, его приятели начали обходить парочку с двух сторон.

— Ну щупал, и чо? — спросил Вовка равнодушно и демонстративно сплюнул. — Твое какое дело, с кем хочу, с тем и гуляю. Драться хочешь, давай один на один выходи, уделаю и тебя.

Генка Жбанов ядовито улыбнулся:

— Глядите, бля, какой пацан решительный, а кто тебе сказал, что я с тобой один на один махнусь. Я же не чокнутый на всю голову, как Граф. Сейчас тебя втроем отпинаем, родная мама не узнает.

Вовка быстро шепнул Лене:

— Отойди в сторону, ты мне мешаешь, тебя все равно не тронут.

Однако та вцепилась в его руку, как клещ.

Но тут со стороны раздался уверенный голос:

— Я что-то недопонял, меня тут вроде каким-то нехорошим словом назвали?

Вовка обернулся. Вслед за ними из аллеи вышли двое мужчин. Один из них был явно Витька Графов, а вот другой, средних лет, слегка небритый и улыбающийся золотым зубом, был ему незнаком.

Он вновь глянул на Жбанова. Генка на глазах сдулся, его жирные щеки дрожали.

Граф же снова с ухмылкой спросил:

— Так что, Гена, я, по-твоему, неправильный пацан? Живу неправильно, веду себя неправильно. А если бьюсь один на один — это тоже неправильно?

— Софрон, — обратился он к своему спутнику, — скажи, как по закону я должен поступить? Слышал ведь, как этот фраер меня назвал.

Софрон, криво улыбаясь исковерканным когда-то ударом кастета ртом, шепеляво сказал:

— За слова должен ответить, но тебя он явно не уважает.

Генка неизвестно откуда выхватил финку с наборной ручкой и ловко завертел между пальцами.

«Каждый день, наверно, тренируется», — невпопад подумал Вовка.

В это время раздался треск веток, это друзья Жбана ломанулись в кусты. Жбан хотел сделать то же самое, но Вовка рванулся вперед, таща Лену за собой, и успел поставить подножку. Генка с размаху грохнулся на землю.

Граф подошел к нему и, когда тот хотел встать, поставил ему ногу на задницу.

— Лежать, гнида толстожопая, — сказал он, и тот послушно замер.

Софрон же продолжал внимательно рассматривать Вовку.

— Послушай, паренек, мне тут птички начирикали, как ты с одним фраерком разобрался и вмиг его место определил, и про меня правильные слова сказал. А вроде ты не из шпаны местной?

Вовка улыбнулся.

— Так у нас в поселке, где шпана, а где нет, очень трудно разобраться, да и рассказы по вечерам одни и те же слушаем.

В это время Витька с силой заехал своим сапогом по лежащему Жбану.

— Быстро встал, урод! — скомандовал он ему. Тот встал, по лицу потекли слезы.

— Витя, не надо меня бить, — дрожащим голосом закричал он, — я же совсем не хотел, с языка нечаянно сорвалось!

Но тут Витька коротким боковым ударом запечатал ему рот. Генка схватился за лицо, через пальцы у него закапала кровь из разбитой губы.

— Ну что, Фома, хочешь добавить Жбану? — спросил Граф у Вовки.

— Да ну его, — с презрением сказал тот, — я даже не думал, что он такой бздун. Не хочу пачкаться обо всякое говно.

— Хе-х, — усмехнулся Софрон, — ну лады, паренек, давай тогда гуляй. И помни, тебе Граф серьезное предложение сделал, второй раз не будет такого.

Они развернулись и ушли в темноту. Жбанов остался стоять рядом с Вовкой, продолжая всхлипывать и размазывать кровь по лицу.

Жалостливая Лена не могла выдержать такого зрелища.

— Гена, тебе очень больно? — спросила она у него. — Давай я тебе кровь вытру.

Но тот замотал головой и быстро ушел в сторону танцплощадки.

— Знаешь, Лена, сегодня мы, наверно, достаточно погуляли, — сказал Вовка и, подхватив Лену под руку, повел ее в сторону дома.

Девочка шла вначале молча, видимо, все еще переживая недавнее событие, но постепенно разговорилась. Опять они болтали ни о чем, старательно избегая говорить о случившемся. Около калитки она мазнула губами Вовкину щеку, видимо, обозначив таким образом поцелуй, и сказала:

— Спасибо.

Фомин с облегчением вздохнул, потянулся и быстрым шагом отправился домой.

Дома, как ни странно, его никто не ждал, под музыку из репродуктора все были заняты игрой в лото. Выигрывал Мишка, около него скопилась уже горка копеечных монет.

Батя, вопреки обыкновению, ничего не сказал, но мать не преминула спросить, довел ли он Лену до дома. Услышав положительный ответ, она предложила ему поужинать на кухне холодной рыбой с картошкой, раз не приходит, как человек, вовремя.

Вовка смолотил всю рыбу со сковородки, запил холодным чаем и уселся рядом с Мишкой, взяв себе две карточки лото.

— Батя, — спросил он немного погодя, — так как, может, завтра сам мой вопрос провентилируешь? Если этот физорг тебя не найдет, хотелось бы всё быстрей решить.

— Ишь, какой быстрый! — шутливо возмутился тот. — Ты видал, какой у нас завод, я пока хожу, сколько времени потеряю рабочего. Ладно, если он не появится, постараюсь его у проходной поймать, но не обещаю.

После игры в лото семейство отправилось спать. Вовка лег в постель с гудящими ногами.

Прошедший воскресный день показался ему бесконечным.

«Интересно, — размышлял он уже лежа в кровати, — вроде бы где-то читал, что с возрастом время ускоряет свой ход, а у меня этого нет, хотя моя личность вполне почтенного возраста. Что же получается, ощущение бега времени зависит от тела, а не от сознания?»

С этими мыслями он заснул.

Утро как всегда ознаменовалось звоном будильника. Его сборы на зарядку уже не вызвали особого интереса, только когда он спросил, можно ли будет сегодня съездить в город, купить мяч, мать озабоченно закричала:

— Езжай куда хочешь, но чтобы в магазин сходили и все купили по списку, понятно? Мишку возьми с собой, чтобы без тебя по поселку не болтался.

Когда он прибежал весь взмокший с зарядки, Мишка уже не спал, но все еще лежал в кровати.

— Ну ты, Вовка, стукнутый совсем, охота тебе по утрам бегать, а зимой тоже побежишь? — крикнул он ему оттуда.

— Ничего, Мишуня, скоро и ты со мной бегать будешь, — обнадежил старший брат младшего.

— Ага, сейчас побежал, — крикнул тот, — я мамке всё расскажу.

— Ах, так, — крикнул Вовка и стащил малого сверху вместе с матрацем. После небольшой кучи-малы все утихомирилось. А после того как Мишка узнал, что сегодня они едут в город, все распри были забыты. Теперь он уже торопил брата все делать быстрее.

— Вовка, хватай бутылку и гони за керосином, сам обещал, а я через час в магазин за продуктами сбегаю.

Вовка почесал затылок.

— Ну, тогда расскажи хоть, где эта лавка? — спросил он.

После торопливых Мишкиных объяснений он взял авоську с бутылкой, деньги и отправился за керосином.

— Мишка, — на всякий случай предупредил он брата, — смотри, карточки не потеряй, сам знаешь, что будет.

— Не учи ученого, — сразу последовал ответ.

Действительно, стояние за керосином было гораздо более долгим, чем за хлебом. В очереди стояла толпа бабок, и Вовка услышал море новостей, типа скоро будет новая война с Америкой и немцами, кто-то уже слышал, что уже где-то кого-то на границе снова бомбили. Что на следующей неделе отменят карточки, а другая бабка сообщила, что, наоборот, нормы урежут в два раза или три и керосин подорожает. Когда он пришел домой, брат уже был там и чуть ли не нарезал круги по комнате от нетерпения.

— Ну, давай пошли быстрей, автобус скоро должен прийти! — сразу завопил он.

Закрыв дом, они отправились на автобусную остановку. Там уже стояла огромная толпа народа. Действительно автобус с выдающимся вперед капотом, на котором красовалась гордая надпись «ЗИС-16», подошел очень быстро. Вовка глядел на эту рухлядь и удивлялся, как она еще ездит.

У него мигом вспомнились наработанные инстинкты детства, когда он боролся за место в автобусе, и, схватив Мишку за руку, он рванулся туда, где по его расчетам должны были открыться задние двери. Расчет футболиста оказался точным, и их толпой сразу приперло к дверям, которые из-за этого открывались с огромным трудом. Но когда те все же открылись, можно было даже не перебирать ногами, их обоих просто занесли внутрь.

Большая часть ожидающих осталась на остановке, и только парочка мужиков пыталась с разгона пролезть между торчавшими из дверей задницами счастливцев. Но у них ничего не получилось, и автобус, тяжело переваливаясь на ухабах, двинулся дальше.

Вовке с Мишкой не удалось подняться, и они стояли на ступеньках, упираясь носами в спины впереди стоящих людей.

За перегородкой на высоком узком сиденье восседала кондукторша с большой кожаной сумкой, а на груди у нее висело устройство, на котором висело штук восемь рулонов с билетами разного цвета.

Она в это время, повернув голову в сторону водителя, диким голосом орала:

— Борька, сукин сын, больше до города не останавливайся, не видишь, что творится, опять двери выломают.

По мере того как автобус двигался дальше, давка в салоне стала менее заметна, и кондукторша приступила к обилечиванию пассажиров.

— Мальчики, вам куда? — спросила она у братьев.

— Нам до барахолки, — сразу закричал Мишка, — два билета.

Им тут же было оторвано два билета, за которые пришлось выложить два рубля.

Действительно, автобус до самого города больше не останавливался, проехав мимо двух остановок, заполненных людьми. И только в самом городе народ начал потихоньку рассасываться. Вовка смотрел на тротуары, заполненные людьми, редкие автомобили, на которые никто из пешеходов не обращал внимания, переходя улицы где придется. На деревянные трамваи, которые, похоже, ездили еще с дореволюционных времен. Он читал кумачовые лозунги, от которых уже давно успел отвыкнуть, и только сейчас, именно здесь до него по-настоящему, полностью дошло, что он в прошлом, и ему надо будет прожить его еще раз.

Когда они доехали до своей остановки, которая, конечно, называлась совсем не барахолка, из автобуса вышли почти все пассажиры и отправились в широко раскрытые ворота. Из репродуктора, висевшего на столбе, доносился голос диктора, читающего новости, на который никто не обращал внимания. Два милиционера, лениво лузгающие семечки, внимательными взглядами окидывали огромную толпу снующих туда-сюда людей. Вместе с потоком посетителей братья прошли дальше и начали разглядывать длинные ряды стоявших за прилавками продавцов. Вот кого здесь было много, так это инвалидов. Казалось, что почти половина из стоявших за прилавками была представлена именно ими. Одноногие — с грубыми деревянными протезами на ремнях, однорукие — с железным крючком вместо кисти, в поношенном солдатском обмундировании, с медалями и орденами на груди. А продавалось здесь всё, что только могло продаваться.

Между пришедшим на барахолку людом то и дело мелькали подозрительные лица с бланшами под глазом. В тупике за углом дома храпел безногий пьяный инвалид, с завернутыми и завязанными веревкой на бедрах штанинами. Его доска с подшипниками лежала у него прямо на животе, и во сне он крепко прижимал ее к себе обеими руками.

Вовка крепче взял за руку в испуге глазеющего на инвалида Мишку и пошел вдоль рядов, разыскивая, где могут продаваться футбольные мячи.

Они прошли уже прилично, разглядывая все, что лежало на прилавках. Но как всегда, когда нужно купить что-то конкретное, именно этого конкретного никогда не найти. Они прошли всю барахолку и уныло возвращались к выходу, мячей они так и не увидели.

Когда уже почти дошли до ворот, Вовка краем глаза заметил что-то знакомое в куче хлама, разложенного на куске старого брезента. Не веря в удачу, он подошел и увидел не надутый, а согнутый вдвое футбольный мяч. Рядом с этим хламом стояла толстая пожилая тетка, весьма подозрительно глядящая на братьев.

— Можно мяч посмотреть? — спросил Вовка.

Тетка явно оживилась.

— Посмотри, посмотри, — быстро зачастила она, — мячик новый, еще довоенный, в чемодане семь лет пролежал.

Вовка взял мяч, слежавшаяся плотная кожа разворачивалась с трудом. Разрез для камеры не был зашнурован, и он быстро вытащил ее из мяча. Та явно не была в деле, ни одной заплатки. Он сунул конец резиновой трубки в рот и надул, сколько мог. После чего оба с Мишкой сосредоточенно слушали, не сифонит ли где-нибудь воздух. Потом начали рассматривать сам мяч. Действительно, мяч было совсем не использованный.

«Намажу маслом подсолнечным, — подумал Вовка, — кожа отмякнет».

— А сколько вы хотите за него? — наконец спросил он у тетки.

Та внимательно посмотрела на мальчишек и назвала цену. Вовка внутренне присвистнул, это было немногим больше, чем расщедрился отец.

— Ладно, Мишка, пошли, — сказал он, обращаясь к брату, — видно, не судьба нам мяч купить.

Тетка явно забеспокоилась.

— Парнишки, так что, дорого это для вас?

— Это не для нас дорого, тетя, — наставительно сказал Вовка, — это за ваше утильсырье дорого. Ждите, может, какой дурак за эту цену и купит.

— А за сколько ты бы купил? — уже серьезно спросила торговка.

— Вот если бы у вас еще насос был, тогда за всё мог бы заплатить половину вашей цены.

Та язвительно улыбнулась.

— Ты, парень, нахал, однако насос тоже денег стоит. — Но нагнулась и вытащила старенький насос из-под груды железяк.

Вовка посмотрел насос и демонстративно им побренчал.

— Насос-то ваш нерабочий, тетя.

В итоге через пятнадцать минут торгов они шли с мячом и насосом, и в кармане у него оставалась еще пара бумажек, на которые Вовка хотел купить десяток хороших рыболовных крючков, примеченных у одного инвалида.

Сесть на автобус, идущий в поселок, удалось без труда, народа было совсем немного. Они сидели на дерматиновых сиденьях и всю дорогу глядели в окно. Мишка был в восторге и говорил не умолкая, как будет здорово, когда они придут на поле со своим мячом. А то Юрка Серов совсем задрал нос и выделывается, хотя мяч у него даже по земле катиться не может.

Домой они приехали часа в четыре. Родители были еще на работе, и можно было заняться своим приобретением. Первым делом Вовка густо намазал мяч подсолнечным маслом и убрал в сторону. Затем разобрал насос и начал думать, чем заменить совсем истрепавшийся поршень, но тут Мишка проявил инициативу и приволок откуда-то старую велосипедную камеру, из которой поршень и был вырезан. Солидола в хозяйстве Павла Александровича не было, поэтому пришлось использовать для герметизации мамин вазелин, за который еще придется ответить. Потом Вовка взял самую страшную отвертку и начал обтачивать ее напильником. Заинтригованный Мишка крутился вокруг и спрашивал, что это будет. На этот вопрос Вовка отвечал одно:

— Догадайся.

Но даже когда Вовка в обточенном конце просверлил отверстие и немного изогнул получившуюся петлю, Мишка ничего не мог понять. За час, который они возились, мяч, конечно, еще не отмяк, но Вовка все же надеялся, что при накачивании кожа не потрескается. Он вставил камеру в мяч и накачал его как следует, согнул резиновую трубку вдвое и завязал суровой ниткой. Запрятав завязанную трубку в разрез мяча, он предложил Мишке:

— Теперь попробуй зашнуровать мячик.

Тот жадно схватил мяч в руки и попробовал пропихнуть кожаный шнурок в дырочку, но у него ничего не получалось.

— А теперь гляди, — сказал старший брат, взял свой инструмент, провел его в дырку, вставил в петлю конец шнурка и спокойно продернул его.

— Ух ты! — восторженно завопил Мишка. — Как просто, а наши парни про такую штуку даже не знают. Ты, Вовка, даешь, не помнишь, кто с тобой за партой сидит, а такую хреновину сделал! Всё, давай бежим на пустырь, надо обновить, мы таким мячом еще никогда не играли!

Когда братья вышли из дома, то они увидели нескольких цыганок, с шумом и гамом идущих по улице, их длинные юбки вздымали пыль с земли. Они бесцеремонно заходили в калитки и стучали в двери. Там, где им кто-нибудь открывал, сразу начинался громкий разговор. Чаще всего он заканчивался тем, что им что-нибудь подавали, и они шли дальше. В дома их не пускал никто. На идущих мальчишек с мячом они даже не глядели. Но Вовка им предупредительно крикнул, когда они направились к их калитке.

— Эй, чавелы, дома нет никого, идите дальше, — потом он спросил у брата: — А эти попрошайки откуда взялись?

Тот растерянно пожал плечами.

— Не знаю, я их этим летом еще не видел.

Они по тропинке вышли к пустырю и тут поняли, что футбол на сегодня откладывается. Половину пустыря занимал огромный цыганский табор. Цыгане ставили палатки, жгли костры, на которых уже висели закопченные котлы. Между палатками и телегами бегали цыганята, малышня вся была голая. Ребята чуть постарше носили рубашонки. Обуви не было ни у кого. Женщин почти не было, видимо, все ушли попрошайничать, гадать и воровать. На телегах сидели совсем дряхлые старухи и громкими голосами обсуждали какие-то проблемы. Чуть подальше цыган-кузнец уже разводил огонь в горне и собирался перековывать лошадей. На Вовку и Мишку никто не обращал внимания, каким-то шестым чувством цыгане знали, что с братьев взять нечего. Только черный жеребец со спутанными передними ногами подскакал к ним и вытянул губы, ожидая лакомства.

— Что же я тебе дам, — пробормотал Вовка, — нет у меня ничего.

Жеребец постоял мгновение и, разочарованный, неуклюже запрыгал дальше.

— Эй, мальчишки, — раздался сзади звонкий голосок, — давай погадаю, судьбу вашу расскажу, что грядущее готовит, что завтра вас ждет.

Обернувшись, они увидели трех цыганских девчонок, одна из которых была так красива, что у Вовки перехватило дыхание.

Девчонка между тем продолжала говорить медленным протяжным голосом:

— У кого хотите спросите, все скажут, что Василиса всегда правду говорит, вижу я, что есть у вас чем мне за гадание заплатить, по три рубля давайте, всё расскажу.

Мишка «поплыл» почти сразу, его глаза начали стекленеть.

— Вовка, — шепнул он, — у нас же есть четыре рубля, пусть она нам погадает, ну пожалуйста.

Вовка смотрел на замызганную цыганскую красотку и думал: «Ох, и талантливая девка, сколько она народу еще обует».

Он толкнул Мишку в бок, и тот тревожно завертел головой. Девчонка поморщилась, но продолжала их убалтывать.

— Хорошо, — «сдался» Вовка, — за два рубля погадаешь?

Та сразу шагнула вперед и выхватила с его руки две бумажки, запихала их за лиф и вдруг опрометью бросилась бежать к табору. Ее товарки бежали вслед за ней. Около телег она остановилась.

— Ты что, думаешь, тебе бы гадать стала? — крикнула она. — Я за два рубля могу только это сделать!

Она повернулась задом, наклонилась и задрала юбку, на парней смотрела симпатичная круглая голая девичья попка, только слегка грязноватая. Девчонка похлопала себя рукой по заднице и крикнула:

— Вот вам и все гадание. — После чего скрылась в кибитках.

Мишка восторженно крикнул:

— Вовка, ты видел? Она нам жопу показала!

— Да видел, видел, — равнодушно ответил тот, — пошли-ка лучше домой, сегодня нам тут делать нечего.

Они отправились назад. Уже почти у дома Мишка встретился со своими приятелями, и оттуда можно было слышать его звонкий голос:

— Да точно, голую жопу показала, не верите, у Вовки спросите!

Видимо, авторитет старшего брата сработал, и сомневающихся голосов оттуда больше не поступало.

Вовка прошел в калитку и уже открывал дверь, когда откуда-то выскочили две цыганки и нахально начали просить милостыню, притом порываясь войти вместе с ним в коридор.

Он придерживал дверь, не давая им войти.

Наконец не выдержал и прямо им в лицо закричал:

— Джа по кар!

Цыганки опешили, переглянулись, резко замолчали и отправились восвояси.

— Уф! — сказал он сам себе, зайдя в коридор и сразу закрыв дверь на задвижку. — Ну всё, теперь будем жить на военном положении, неделю или больше. Хрен уйдешь, вынесут всё, что тут есть.

У него резко испортилось настроение, сидеть дома совсем не хотелось, надо было набирать информацию, общаться с парнями, а теперь придется остаться дома и ждать родителей.

Он уселся на кровать, снял со стены гитару и начал перебирать струны. Потренировался в аккордах, спел пару песен, и хотя кончики пальцев горели от струн, почувствовал себя немного лучше.

В дверь кто-то дернулся войти, потом раздался стук и возмущенный Мишкин голос:

— Вовка, ты чего закрылся?

— Закроешься тут, — ворчал тот, открывая дверь, — цыгане в момент всё вынесут.

Тут он заткнулся, за Мишкиной спиной стояла Лена.

— Вова, ты знаешь! — слишком оживленно заговорила она. — Я тут мимо проходила, а Миша пригласил зайти, сказал, что вы новый мяч купили.

Вовка показал кулак брату, когда Лена начала оглядываться по сторонам, но тот беззвучно одними губами произнес:

— Жених и невеста. — И ухмыльнувшись, опять удрал на улицу.

Лена, которая наверняка впервые была в их доме, стояла посреди комнаты и внимательно оглядывала всё. В ее глазах было очень странное выражение. Вовке неожиданно стало стыдно за то домашнее неустройство, которое у них было, хотя его личность к этому еще никакого отношения не имела.

Но тем не менее первым нарушил неловкое молчание и заговорил:

— Ой, Леночка, ну что ты стоишь, проходи, присядь, я сейчас чайник поставлю.

Он почти силой усадил молчавшую девчонку за стол и метнулся на кухню за чайником.

— Вова, я вроде не хочу ничего, — вдруг ожила его собеседница.

— Ну, конечно, — взмутился он шутливо, — я у вас чай пил, теперь ты тоже пей!

Лена продолжала оглядываться, и тут ее взгляд упал на гитару.

— Вова, а кто у вас на гитаре играет, наверно, папа? — тут же спросила она.

— Нет, это моя, — нехотя выдавил он, предполагая, что будет дальше.

Ленка посмотрела на него недоверчивым взглядом.

— Фомин, врать нехорошо, ты на уроках пения пел так, что Наталья Николаевна за уши хваталась.

Вместо ответа он взял гитару и сел на табуретку напротив Лены, осторожно тронул струны, и гитара мелодично откликнулась ему.

Прозвучал первый аккорд, и он начал петь своим негромким ломающимся голосом:

Очарована, околдована,

С ветром в поле когда-то повенчана,

Вся ты словно в оковы закована,

Драгоценная ты моя женщина.

Он пел и думал: «Что я делаю, дурак, дурю девочке голову, зачем?» Но тем не менее продолжал петь:

Я склонюсь над твоими коленями,

Обниму их с неистовой силою

И стихами и стихотвореньями

Обожгу тебя, добрую, милую.

С первых слов Лена превратилась в слух, даже приоткрыла рот от удивления. Когда Вовка закончил, она уже вовсю хлюпала носом, вытирала слезы и, пристально глядя на него, удивленно сказала:

— Никогда не думала, что ты меня так любишь. Признайся, ты ведь эту песню для меня сочинил?

«Ого, вот это называется спел! — подумал Вовка. — Вот давай теперь объясняйся».

— Ну что ты, Леночка, — уже вслух сказал он, — куда мне такие песни сочинять. Это поэт известный сочинил, Сергей Есенин. А песню я в больнице услышал, вот и запомнил. А сейчас просто решил для тебя спеть.

«Надеюсь, Заболоцкий меня простит, понятия не имею, написал он уже эти стихи или нет, — подумал он, — но пусть лучше будет Есенин, чем я».

— Понятно, — сказала девушка, но по ее виду было ясно, что она нисколько не поверила Вовкиным оправданиям и осталась при своем мнении. — Ты знаешь, Вова, мне очень понравилась песня. Напиши мне слова, пожалуйста, я потом в свой песенник перепишу.

Когда закипел чайник, в двери вошла Вовкина мама. Она при виде сидящей за столом Лены и сына, усердно что-то пишущего на тетрадном листке, широко распахнула глаза, но быстро пришла в себя и взяла процесс угощения в свои руки.

По ходу Вовка объяснил ей ситуацию, что из-за цыган боялся оставить дом. После чая, за которым обе особы оживленно разговаривали, забыв о нем, он проводил Лену и пошел обратно.

Когда пришел домой, отец уже сидел за столом, увидев сына, с серьезным видом произнес:

— Садись, поговорим. Послушай, Вовка, тебе не кажется, что ты слишком много девушкам внимания стал уделять? Мне тут мать столько наговорила.

— Батя, ну что ты, в самом деле, ничего я не уделяю, не переживай, все будет в порядке, лучше расскажи, что-нибудь получилось узнать у физорга? — попробовал тот перевести разговор на другую тему. И у него это получилось.

Отец оживился и начал рассказывать:

— А всё в порядке, Саныч сам пришел к нам на участок. Мы с ним поговорили, так что отдых у тебя заканчивается. Завтра идешь со мной на завод, будем тебя оформлять. Сам-то уже думал, кем бы хотел работать?

Вовка задумался, в прошлой жизни начинал он свою рабочую карьеру токарем, может, и сейчас пойти по той же специальности, хоть это и было в далекой юности, но все же не с нуля начинать, и быстрее можно нормальные деньги зарабатывать.

— Пап, а кем ты бы хотел, чтобы я работал? — на всякий случай спросил он.

Тот почесал голову.

— Ну, может, пойдешь ко мне в бригаду, учеником сварщика. Токарей у нас не хватает, фрезеровщиков.

— Тогда всё, буду токарем, — решительно сказал Вовка.

Батя хмыкнул, но согласно кивнул головой.

— Хорошо, токарем так токарем. По поводу тренировок Саныч сказал, что пока у вас тренера нет, он есть у основной команды, ну а за вами будет сам пока присматривать. Вроде есть у них кто-то на примете, но пока будете тренироваться сами. Эх, везет же тебе, форму футбольную, бутсы, все за счет завода! Ну, и доппитание в нашей столовой.

Тут к беседе присоединилась мама.

— Вова, все это хорошо, но скажи, пожалуйста, что ты за шуры-муры заводишь, не рано ли тебе, да еще и девочку такую хорошую с пути сбиваешь.

— Ты чего, мама, — удивился тот, — кого это я сбиваю с пути и зачем мне это нужно?

Мать посмотрела по сторонам и, не обнаружив Мишки, продолжила:

— Сам все знаешь, девочка на пятерки учится, в институт собирается, а ты тут со своей гитарой ей мозги компостируешь. Смотри, если что, башку оторву.

— Мама, ты думаешь, что говоришь? — возмущенно закричал сын. — Ничего я ей не компостирую, и вообще мы просто дружим.

— Знаю я дружбу такую, — сказала мать, — а потом дети появляются. Вон верзила какой становишься. А ты что улыбаешься, — накинулась она на отца, — доволен, что сынок в тебя пошел, такой же гулена становится.

Отец заговорщицки подмигнул сыну и сказал, обращаясь к жене:

— Да ладно, успокойся, этих девок у него еще воз и маленькая тележка будет, пока нагуляется, нечего тебе об этом раньше времени переживать.

— Ну ладно, — сказал Вовка, — вы уж тут решите все вопросы, а мы с Мишкой на Волгу сходим, хоть искупнемся вечерком.

— Идите, только долго не задерживайтесь, я ужин второй раз разогревать не буду, — сказала мама.

Утром заводской гудок разбудил все семейство Фоминых и даже создал некоторые неудобства по причине очереди к умывальнику.

Мишка был также поднят, и мама ему долго внушала, что сегодня ему придется сидеть дома и никуда не уходить, а если цыгане попытаются лезть в дом, то стучать в стенку бабке Насте, чтобы та их разогнала.

За завтраком все были молчаливы и сосредоточены, и даже Мишка, недовольный сегодняшним распорядком, сидел хмурый и злой.

Когда они вышли на улицу, гудок еще звучал. Повсюду из домов также выходил народ и направлялся в сторону завода. Неожиданно гудок замолчал, а люди на улице шли, по ходу движения сбиваясь в компании и что-то рассказывая друг другу. С Фомиными также здоровались, проходились по поводу нового представителя рабочего класса, некоторые рабочие дружески ерошили Вовкину голову.

Постепенно ближе к заводу рядом друг с другом уже шли сотни людей, раздавался смех, шутки. Из громкоговорителя, установленного на крыше заводоуправления, раздавались бодрые звуки маршей. Почти половина идущих сейчас на завод были фронтовиками, солдатами, и они невольно начинали идти в ногу под эту музыку. Вовка тоже поддался этому и начал идти в ногу со всеми.

Из динамика на крыше в это время раздались хорошо знакомая мелодия.

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Колонна прибавила шаг, и он поймал себя на том, что сейчас идет и про себя напевает:

Кипучая,

Могучая,

Никем не победимая,

Страна моя,

Москва моя,

Ты самая любимая.

Он шел рядом со своими родителями и размышлял, почему так светло и хорошо у него на душе, может, оттого, что он знал, что жизнь в его стране при всех недостатках, послевоенной разрухе будет становиться действительно все лучше и краше еще не один десяток лет. Сейчас, когда он шел среди тех, кто искренне верил в это, ему казалось, что он выплыл из тяжелой мутной трясины, в которой находился долгие годы. А впереди у него еще много лет для занятия любимым делом.

«А может, сдохнет Горбач да Борька заодно? — неожиданно пришла мысль ему в голову. — Кто его знает, и все будет в порядке? Да нет, — признался он сам себе, — тут дело не только в этих, и без них хватало уродов».

Тут его тронули за плечо.

— Эй, Вовка, ты где! О чем задумался? — сказал отец. — Нам в заводоуправление надо.

Они вышли из плотной колонны рабочих, идущих к проходной, и пошли к двухэтажному зданию заводоуправления.

В заводоуправлении было не шумно, изредка по коридору проходили озабоченные сотрудники. Отец с сыном подошли к кабинету с надписью «отдел кадров» и, постучавшись, зашли.

— Здравствуйте, Марья Петровна, как поживаете? — улыбаясь, сказал Павел Александрович полной женщине, строго смотрящей на него из-под очков. — Вот привел своего охламона старшего, будет династию продолжать.

Марья Петровна улыбнулась и сразу стала совсем нестрогой теткой, которой явно нравится Вовкин отец.

— Паша, так он тоже проходит по разнарядке, что вчера мне спустили? Юный футболист? — спросила она, роясь в бумагах на столе.

— Так точно, Марья Петровна, — доложил отец и добавил: — Ну вы тут его оформляйте, а я побежал, надо успеть номер табельщику кинуть, а то опоздание впаяют.

Он выскочил за дверь, и Марья Петровна снова стала строгой внимательной кадровичкой.

— Ну-с, молодой человек, давайте мне все ваши документы.

Вовка протянул свидетельство о рождении и свидетельство о семилетнем образовании. Мария Ивановна внимательно ознакомилась с ними и вновь подняла свой взгляд на него.

— И кем же юный футболист хотел бы работать, не скажешь? — спросила она, улыбаясь.

— Так мы с отцом уже все обсудили, я хочу токарем работать, — сказал в ответ Вовка.

— Погоди, парень, сейчас посмотрю заявки по цехам, кого они требуют. Ага, вот в цеху металлоконструкций на вспомогательном участке есть возможность тебя устроить учеником токаря, и работа там интересная, каждый день что-то новое. Да и отец твой в этом цеху работает, так что направит на путь истинный, если что не так. Вот тебе ручка, чернильница, пиши заявление, на столе образец лежит, или тебе продиктовать?

— Нет, спасибо, Мария Петровна, я разберусь, — ответил Фомин и уселся писать заявление. Как он ни старался, но первое заявление запорол, когда-то наработанные за много лет навыки письма перьевой ручкой исчезли, и он посадил кляксу прямо посреди листа. Мария Петровна, видимо, списала это на счет волнения и не обратила особого внимания, хотя укоризненно покачала головой.

Второе заявление он все же кое-как накорябал. Кадровичка, посмотрев на его писанину, горестно вздохнула, но ничего не сказала, достала из сейфа тонкую серую трудовую книжку, каллиграфическим почерком вписала туда его данные и вручила ему для росписи. Потом она достала еще какую-то карточку и что-то долго записывала в нее.

— Номер приказа впишу потом, когда Иван Васильевич подпишет заявление, — пояснила она. — А сейчас вот тебе бумага, иди на проходную в отдел пропусков, там тебя оформят, выдадут табельный номер, и можешь дуть на участок, грамотей.

Вовка сказал спасибо и отправился на проходную, там он предъявил вахтеру свою бумагу, и тот без слов махнул ему в сторону дверей, где было написано «отдел пропусков». На его двери висел старый плакат, где строгий военный подносил палец ко рту, а надпись гласила: «Берегись шпионов». В практически пустом кабинете сидел однорукий мужчина в военном кителе с широкой планкой орденов. Он вопросительно глянул на вошедшего.

— Добрый день, мне бы оформить пропуск и табельный номер получить, — сообщил Фомин.

Начальник отдела улыбнулся.

— Не спеши, не так все быстро, давай сюда свои бумаги.

Он от корки до корки прочитал все его бумажки, после чего достал огромный гроссбух и аккуратно вписал туда его данные, потом так же медленно и тщательно выписал пропуск и выдал табельный номер.

— Вот теперь уже всё, можешь идти на свой участок, я сейчас мастеру позвоню, чтобы тебя ожидал. Дорогу-то найдешь?

— Ну, если вы объясните, наверно, найду, — ответил Вовка и после непродолжительных объяснений отправился искать свое место работы.

Он шел по широкой дорожке, выложенной утрамбованным шлаком, к огромному цеху, откуда уже доносились звуки работающих механизмов. Зайдя внутрь, он был разочарован, ничто не напоминало ему те цеха, где ему довелось работать в прежней жизни. Довольно низкие потолки, с закопченными грязными стеклами окон, никакой приточно-вытяжной вентиляции. Широкие ворота были открыты настежь. Шум и лязг были со всех сторон. Он шел по широкому проходу и периодически спрашивал про вспомогательный участок цеха металлоконструкций. По дороге он сунулся в боковой проход, думая, что, может быть, ему надо пройти туда, но тут же был схвачен за шкирку пожилым охранником с винтовкой.

— Ты куда, пацан, намылился, ты вообще кто такой?

Пришлось доставать пропуск и объясняться. По-прежнему глядя на него с подозрением, охранник показал, куда ему идти, потом улыбнулся и сказал:

— Вот когда шестой разряд получишь, может, и в этом цеху будешь работать.

Но все же язык его, в конце концов, довел до цели. Он подошел к огражденному сеткой участку, где стояла небольшая бытовка, рядом с которой протянулись пара десятков станков, за которыми усердно трудились рабочие. За станками уже возвышалась кирпичная стена, в которой виднелись двери с надписью «столовая».

«Надо же, как повезло, — подумал он, — на обед далеко ходить не надо».

Он зашел в бытовку, в ней было немногим тише, чем снаружи, но все же можно было говорить нормальным голосом. За столом сидели двое мужчин, один уже пожилой толстяк с седыми усами усмехнулся:

— Гляди, Юра, молодое пополнение притопало. Футболист, мать его, небось, парень, о славе Пашки Бурмистрова мечтаешь? — спросил он у Вовки.

— А почему бы нет, он ведь тоже когда-то с этого начинал, — храбро ответил Фомин.

Мужики засмеялись.

— Ладно, — сказал пожилой, — шутим мы. Короче, меня зовут Василий Иванович, начальник участка, а это Юра Ковшов, сменный мастер, — кивнул он на молодого парня в спецовке. — Хотя для тебя он Юрий Сергеевич, уяснил?

— Так точно, уяснил, — ответил Вовка.

— Вот и молодец. Юра, не в службу, а дружбу, кликни Толю Семенова сюда.

Через минуту в бытовку зашел светловолосый молодой мужчина и вопросительно глянул на начальника.

— Ну что, Толик, пора тебе за ум браться, опыт передавать, вот видишь, паренек сидит, твоим учеником будет. Сынок Павла Фомина, знаешь ведь такого?

— Знаю, как не знать, — отвечал явно растерявшийся Семенов. — А как я его учить буду, работаю ведь на сделке, станок все время занят?

— А это, Толя, нас не волнует, как хочешь, а чтобы парень через полгода сдал на третий разряд и начал работать, уяснил? — с напором произнес Василий Иванович.

— Уяснил, — с тоской произнес токарь.

— Ну, вот и отлично. Юра, проведи с ним инструктаж, потом отправь к кладовщику, может, у того что-нибудь из спецухи найдется, парень пока не больно велик, не папаша, уяснил? — После этого Василий Иванович поднялся и, не дожидаясь ответа, покинул бытовку в неизвестном направлении.

После отбытия начальника Семенов дал волю языку и пару минут рассказывал, где и в каких позах он его имел. Ковшов слушал с равнодушным видом и рылся в журналах инструктажей. Затем он, взяв Вовку с собой, вышел из бытовки и устроил ему небольшую экскурсию по участку, объяснив, что он может делать и что нет. Потом вновь завел в бытовку, заставил расписаться в трех журналах и затем отправил к кладовщику, дверь к которому была в той же кирпичной стене, что и столовая.

Кладовщик долго его разглядывал, затем полез на практически пустые полки и сунул в руки Вовке черный комбинезон и ботинки.

— Вот, держи, повезло тебе, размер небольшой, как раз подойдет. Ну, а больше пока ничего нет, извиняй, брат, сам понимаешь, вот, думаю, годик-другой и получше с этим делом станет.

Вовка не стал переодеваться, он не рассчитывал и на это, поэтому был уже одет для работы, завернув выданную спецодежду в оберточную бумагу, он поблагодарил кладовщика и вернулся на участок. Его наставник был хорошо заметен своей шевелюрой, и он сразу прошел туда. Встав так, чтобы не мешать, он начал разглядывать станок, на котором ему придется работать. В прошлой жизни он работал на станке 1К62, на этом же станке виднелся шильдик с надписью ДИП-200. Но внешне станки были все же несколько похожи.

Семенов сосредоточенно работал, якобы не замечая стоявшего сзади ученика. Металлическая стружка завитками падала в поддон, а обработанные детали аккуратно укладывались одна за другой на тумбочке рядом со станком. Неожиданно грохот и гул начали стихать. Семенов тоже выключил станок и вытер руки тряпкой, висевшей на ручке тумбочки.

— Ну что, ученичок, звать-то тебя как? — широко улыбнулся он.

— Вовка меня зовут, — пробурчал Фомин.

— Отлично, а как меня звать, ты уже слышал. В общем, учеников у меня не было никогда, так что буду учить, как когда-то учили. А сейчас пойдем в столовую, видишь, уже все туда собираются.

В это время к ним подошел Ковшов.

— Фомин, вот возьми, я на тебя талоны получил на доппитание. Распишись только в получении, — сказал он и вручил Вовке похожий на хлебные карточки листок.

— Юра, вовремя надо все делать, — нравоучительно сказал Семенов и направился в сторону столовой. Двери туда были еще закрыты, и около них скопилась уже толпа желающих пообедать.

Когда двери наконец открылись, вся эта толпа ринулась к прилавку, за которым стояло несколько поварих. Привычных полок, холодильных камер здесь не было и следа. Да и аппетитных запахов особо не было. Пахло кислой капустой и комбижиром. Когда очередь дошла до них, подавальщица устало сказала:

— Обед три блюда — восемь рублей.

Вовка протянул ей деньги и карточки. Та удивленно на него посмотрела, вырезала один талон и на отдельное блюдце положила кусочек черного хлеба и кусок колбасы толщиной с сантиметр. После этого налила тарелку жидких щей, в другую кинула половник непонятной каши, по которой расплывался тающий комбижир, плюс положила еще один кусочек черного хлеба. Дальше стояли стаканы с непонятным зеленым содержимым. Фомин осторожно понюхал его, пахло мятой и еще чем-то.

— Бери, — сказал сзади Семенов, — это витаминный напиток, говорят, там мята, щавель и что-то еще, ревень какой-то вроде.

Они перенесли все это богатство на ближайший свободный стол.

— Слушай, Толя, — спросил Вовка, — а что все на руках носят тарелки, у вас подносов, что ли, нет?

— Да ты что, у нас вообще недавно так стало, еще в прошлом году мы за столами садились, а нам подавальщицы все носили. Ох, и морока была. Сейчас в два раза быстрее можно пожрать, — с энтузиазмом сказал Толя и тихо добавил: — Только вот пайка с войны нисколько не подросла. А про какие подносы ты говоришь?

— Ну как же, вот примерно такие штуки, — Вовка обрисовал руками, — видишь, примерно такого размера из жести, ну там, или фанеры, поставил все и отнес на стол, ничего нового.

— А-а, понял, — сказал Толя, — мне кто-то рассказывал, что в ресторанах на таких носят еду. Слушай, так ты дело сказал, не знаю, почему до сих пор у нас на руках всё таскают, ты Василию Ивановичу свою идею подкинь, он с заведующим столовой дружен.

После этого они принялись за еду.

Да, сейчас Вовка понял, как, оказывается, хорошо готовит его мать из тех же продуктов, что и здесь. Столовские щи были жидкими и безвкусными, привкус комбижира в каше отбивал аппетит вообще, колбаса, которая была выдана доппайком, мясом не пахла. Но тем не менее он съел все и корочкой хлеба подобрал остатки. Хотя он никогда особо хорошо не знал историю, но был осведомлен, что в ближайшие два года жизнь будет не очень сытная. И если так кормят рабочих оборонного завода, что делается в деревне, можно было себе представить. А вот витаминный напиток оказался вполне съедобным и даже вкусным, несмотря на то что в нем было море щавеля.

Встав из-за стола, он обнаружил, что обеда как бы и не заметил.

«Ну что же, будет легче работать», — решил он и вместе с наставником пошел обратно на участок.

Семенов шел назад очень быстро, хотя на больших часах до конца перерыва оставалось еще почти двадцать минут. Вовка подозревал, зачем он так торопится, и оказался прав. За большим столом рядом с бытовкой сидели несколько человек и с размаху шлепали на него самодельные костяшки домино. За ними стояли еще желающие сыграть и периодически тревожно посматривали на часы. Толик облегченно вздохнул и сразу влез на место проигравшего, раздались возмущенные возгласы, но он в ответ тоже возмущенно заорал:

— Вы чо, я еще до столовки занимал очередь!

Вовке были не интересно смотреть на игру, и он подошел к станку и стал его разглядывать. От стола периодически слышался дружный смех и вопли:

— Рыба!

Тут кто-то тронул его за плечо. Это был молодой парнишка, чуть постарше его, улыбчивый, с комсомольским значком на спецовке.

— Привет, ты наш новый ученик токаря? — утверждающе спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — А меня зовут Паша Чернавский, я фрезеровщик и комсорг участка. Рад, что молодежи у нас прибавилось, ты ведь комсомолец?

— Нет, — ответил Вовка, — меня весной не успели принять в школе, я думал, что осенью примут. Но видишь, пошел на работу.

Чернавский задумался на минуту.

— Нет, так дело не пойдет, ты теперь рабочий класс. И должен быть в комсомоле. Или ты не хочешь вступать? — спросил он вдруг с подозрением.

Вовка про себя вздохнул. «Так и знал, что без этого не обойдется. Ну что же, придется становиться комсомольцем», — подумал он. В его памяти сразу всплыли комсомольские собрания первой молодости, на которые было потрачено столько времени, — но что же делать, без этого не обойтись.

— Ты что говоришь, Паша, конечно, хочу, вроде бы я из пионерского возраста вышел, — обиженно ответил он.

— Ну мало ли, что вышел, — с серьезным видом сказал Чернавский, — у нас тут хватает людей, которые не хотят в комсомол вступать, взносов им, видите ли, жалко. Не хотят принимать участия в общественной работе. Хорошо, раз ты согласен, тогда принесешь мне характеристику из школы, и учи устав, чтобы цели и задачи нашего Союза у тебя от зубов отскакивали, понял?

Вовка еще раз мысленно вздохнул и бодро произнес:

— Все понял: характеристика, устав и чтобы всё от зубов отскакивало.

Пашка засмеялся, стукнул его по плечу.

— Молодец! Наш человек! Ну, давай, действуй, а я побежал к станку, мне пахать надо, деньги зарабатывать.

И он действительно почти побежал на другую сторону цехового пролета, где встал у фрезерного станка, хотя до конца перерыва оставалось еще десять минут.

Тут из-под стола с огорченным видом, под взрыв хохота прокукарекал Толик, вылез и подошел к Вовке.

— Опять продул, — пожаловался он, — уже третий день подряд вылетаю. К тебе чего Чернота приставал?

— Это Чернавский, что ли? — переспросил Вовка. Семенов кивнул.

— Ну, он по комсомольской линии, узнавал, комсомолец ли я, ну и всё такое. Послушай, Толя, что это он сразу работать побежал, может, стахановцем хочет стать?

Семенов махнул рукой:

— Да какой там стахановец, у него сын недавно родился, жена не работает, дома сидит. А у нас ползарплаты последний раз облигациями займа выдали. А Пашка комсорг, вот он на три четверти зарплаты и подписался. Теперь дома жрать нечего. Мы ему, дураку, уже собирали кое-что, чтобы семья с голоду не померла. А он теперь любую минуту на работу тратит. Ковш ему тут работу денежней нашел, так у него прынципы, — с легкой насмешкой сказал Толик. — Ведь отказался, сообщил, что ничем не лучше остальных и на поблажки не собирается рассчитывать. Так, ну, что мне с тобой делать, ты хоть какое понятие имеешь о токарном станке?

— Да, конечно, — ответил Вовка, — пожалуйста, вот станина, это суппорт. Вот это передняя бабка. Здесь ручка обороты переключать, здесь автоматическая подача суппорта.

— Хм, ты что, уже где-то видел такой станок? — заинтересованно спросил Толя. — Может, еще кое-что знаешь?

Вовка лихорадочно перебирал в своей памяти хоть что-то оставшееся там с времен юности.

— Ну, про посадки знаю; горячая, прессовая, скользящая.

— Понятно, — вздохнул токарь, — ладно, пошли со мной.

Они прошли к такому же станку, за которым сегодня никого не было.

— Тут у нас девушка работает, симпатичная, — подмигнул наставник, — Валя Силкина. Заболела она, так что сегодня и завтра станок простаивает. Сейчас мы обучение с тобой и начнем. Видишь, у меня лежат отливки болтов. Ты сейчас их будешь протачивать, а я нарезать резьбу, ну чего, не сдрейфишь?

— Постараюсь, — буркнул Вовка, — только ты мне уж расскажи и покажи на первый раз, что да как.

— Тогда тащи сюда несколько заготовок, — распорядился Семенов, — а я пока станок буду настраивать.

Пока Фомин таскал тяжелые болты, Толик быстро установил обороты и сейчас вертел в руках резец.

— Смотри сюда, пацан, видишь — это проходной резец для черновой обработки из специальной быстрорежущей стали, сейчас я его немного подправлю, и начнем.

Он подошел к наждаку и, включив его, слегка коснулся резцом наждачного круга, брызнул сноп искр. Глянул на свет и удовлетворенно кивнул головой.

После этого сам закрепил резец в креплении суппорта и скомандовал:

— Ну, давай закрепляй болт в кулачках.

Вовка схватил ключ и начал зажимать в кулачках передней бабки головку болта.

Семенов проверил, как закреплен болт, включил станок и, легонько постукивая молотком, убрал видимое на глаз осевое биение болта, после закрепил его другой конец коническим центром задней бабки.

— Понял, а теперь сними этот болт и повтори с другой заготовкой, — сказал он своему ученику.

Тот быстро снял болт, закрепил новый и повторил всю нехитрую процедуру центрования.

— Смотри, центруй лучше, — предостерег Семенов, — хоть тут и допуски большие на отливке, если промахнешься, всё в брак пойдет. А высчитают из нашего с тобой кармана.

Он еще раз проверил, как закреплена деталь, вновь включил станок и начал протачивать ее на ручной подаче.

— Пока рука не набита, автоматическую подачу включать не будешь, мне пятого класса чистоты не надо, как получится, так и хорошо, — сказал он, — главное, вот видишь деление, чтобы резец дальше ни на микрон не выходил.

— Прямо уж на микрон? — переспросил Вовка.

— Шучу, — коротко ответил Семенов, заканчивая проточку болта, который сейчас своей блестящей поверхностью уже ничем не напоминал ту ржавую отливку, которую они только что закрепляли в станке, — если в сотке удержишься для начала и то отлично. А теперь давай при мне повтори все, что я показал.

Когда он увидел, что у его ученика, несмотря на легкий мандраж, всё получилось, то сказал:

— Давай работай, а мне надо своим делом заниматься. — Пошел к своему станку. Вокруг все уже давно работали, забыв про домино.

Вовка старательно работал, у него с каждым болтом получалось все лучше. Все же навыки, где-то хранившиеся больше сорока лет, начали потихоньку подниматься из глубин памяти. Он уже подумывал, не увеличить ли скорость резания, которую Семенов сделал для него минимально возможной, когда его тронули за плечо.

Сзади стоял мастер.

— Эй, салага, — сказал он, — уже три часа, деткам пора баиньки. Убираешь свое рабочее место и можешь дуть домой. Я смотрю, Семенову понравилось, вон рожа довольная какая, с твоей помощью почти в полтора раза больше сделал, чем вчера, если бы я не увидел, ты раньше пяти не ушел. Где раздевалка и душевые, знаешь?

Вовка мотнул головой.

— Хорошо, уберешь станок, потом я тебе покажу, и свободный шкафчик найдем. Вот только с мылом у нас проблемы. Может, кто поделится, а вообще батя у тебя должен был сообразить. Да, станок хорошо убирай, а то Валька придет, начитает вам с Толиком. Она сменщика своего так допекла с чистотой, что тот от нее прячется. Да, и самое главное, звонил физорг, завтра у вас собрание, сразу после работы, что уж там будет, я не в курсе, но он просил взять с собой форму для игры, потому что для вас еще ничего не приобретали.

Тщательно убрав станок и выбросив стружки в железный ящик, Вовка протер руки масляной тряпкой и пошел в бытовку.

Затем вместе с мастером они прошли в раздевалку, сейчас народа в ней не было. Она представляла собой странное длинное помещение, по углам которого была свалена куча топчанов. А дальше рядами стояли шкафчики, явно сваренные из всякого хлама.

Увидев удивленный Вовкин взгляд, Ковшов сказал:

— В войну тут рабочие спали, некогда им было по домам ходить. Это вам, поселковским, почти рядом. Зимой, когда снега полно, куда пойдешь. Так что с завода, считай, и не выходили. А шкафчики мы только в этом году начали делать, и душевые тоже теперь у нас есть, — добавил он горделиво.

Они прошли дальше и вскоре обнаружили свободный шкаф с торчавшим в замке ключом.

— Ну, вот тебе и шкафец подобрали, — сказал Ковшов, — давай там робу свою пристраивай и не забудь номер табельный у табельщика забрать. Знаю я вас, пацанов, один ветер да девки в голове.

«Конечно, можно подумать, что у тебя там что-то другое, — подумал Вовка, — сам еще пацан пацаном».

Но вслух, конечно, ничего такого не сказал. Он повесил спецовку на крючок и поставил ботинки. Больше у него ничего не было.

«Щелоку, что ли, дома наварить, сюда принести, — подумал он, — даже соды кальцинированной нет, грязь оттереть. Хм, а чем батя моется, что-то я и не приметил?»

В душ он не пошел, по причине отсутствия полотенца и мыла. Но ему повезло, на полу около умывальников валялось два небольших обмылка, которые он использовал, чтобы хоть чуть-чуть отмыть руки. Потом, насвистывая марш авиаторов, бодро направился к окошку табельщика.

В пятом часу он был уже дома, и радостный Мишка, спросив разрешения, тут же убежал на улицу. Ему, похоже, было до лампочки, что у родного брата был первый рабочий день.

Зато, когда через полтора часа появилась мама, то вопросам не было конца. Её интересовало всё, что сказала Марья Петровна, как его встретили на участке, и многое другое. Но больше всего её интересовало, какую он будет получать зарплату.

«Вот это да! — ахнул про себя Вовка. — Похоже, у меня в голове уже полная перестройка, ведь даже не вспомнил про неё, родимую».

— Ты знаешь, мама, — сказал он смущенно, — мне как-то неудобно было спрашивать про деньги, вот получу, тогда и узнаем.

Мать заулыбалась.

— Так и знала, что не спросишь, весь в отца, гордый. Я уже и без тебя узнала, двести пятьдесят рублей будешь получать, как ученик, как раз тебе на обеды хватит и, может, какая копейка в кармане останется.

«М-да, негусто, — скептически подумал Вовка, — через пятнадцать лет не в пример больше ученики будут получать». Тут он вспомнил свой костюм, купленный с первой зарплаты, после чего у него еще хватило денег проставиться своему наставнику и мастеру смены в какой-то забегаловке.

— Мама, я схожу на Волгу, искупаюсь до ужина? — спросил он.

— Иди, работничек, — улыбнулась та, — смотри только на ужин не опоздай, Мишку с собой возьми.

Вовка вышел из дома. Конец июля был жарким, солнце все еще пекло по-настоящему. Он быстро нашел брата, который в переулке болтал со своими друзьями, и уже вдвоем они отправились на реку. По дороге Мишка ругал цыган, которые сегодня несколько раз стучались в двери, и переживал, что из-за них все еще не обновлен новый мяч. На реке народа почти не было, но на берегу сидела стайка девчонок. Они, похоже, уже собирались домой. Увидев Фоминых, замолчали и ждали, когда они подойдут.

Мишка шепнул:

— Ну всё, Вовка, это девки из твоего класса, сейчас будут твою спину разглядывать. Может, смотаемся отсюда куда подальше?

— Ещё не хватало! — возмутился тот. — Будем еще от девчонок бегать.

Они расположились недалеко от девочек и начали раздеваться. Между тем две девчонки решительно направились к ним. Впереди шла Ирка Петрова, а сзади светила своими рыжими волосами Нинка Скобарева. Они подошли и глядели сверху вниз на сидящих на песке братьев.

— Вова, здравствуй, — громко сказала Ирка, — ты что, нас избегаешь, даже не подошел, как будто не учились столько лет вместе.

— И вам не хворать, — ответил Вовка. — Ира, ты же знаешь, что я память после молнии потерял, вот теперь и стесняюсь всего.

— Знаю, конечно, — ответила та, кидая взгляд на Вовкину спину, — так давай я тебя снова с девочками нашими познакомлю. — И, не дожидаясь его согласия, закричала: — Девочки, идите сюда!

Галдящие на берегу девчонки рванули к ним, как подстреленные. И вмиг вокруг братьев образовался круг из шести девчонок, с любопытством разглядывающих Вовку. Мишка затравленно озирался по сторонам.

— Вовка, я пошел купаться, а ты как хочешь, — сказал он и побежал к реке.

— Послушай, Вова, — необычайно ласковым голосом начала говорить Ирка, — я сейчас тебя познакомлю с девочками. Ну, Нину Скобареву ты уже видел.

Тут она начала перечислять имена, которые Фомин безуспешно старался запомнить.

«Интересно, к чему весь этот балаган?» — размышлял он. Девчонки в это время в открытую пялились на его спину со следом от молнии, но ничего не говорили. Но тут до его слуха кое-что донеслось.

— Оказывается, мы про тебя так много не знали, — говорила Ирка. — Ты хорошо играешь на гитаре и даже сочиняешь стихи, может, ты нам что-нибудь расскажешь об этом.

«А-а, вот откуда ветер дует, Климова уже рассказала, как я ей серенаду пел, — наконец догадался Вовка. — Ну всё, теперь эти любопытные сороки от меня не отстанут».

— Откуда вы взяли, — возмущенно заговорил он, — никаких стихов я не пишу.

— Ха! Не пишет он, рассказывай, — хихикнула Скобарева. — Мы вчера всего Есенина в библиотеке пересмотрели, нет у него таких стихов, как ты Ленке своей написал.

— А почему сразу и своей? — попытался он валять дурака.

Петрова скорчила презрительную гримасу.

— Фомин, не оправдывайся, мы всё знаем, и радуйся, что пока только хорошее.

Но тут Ирку кто-то ущипнул за бок, потому что она вздрогнула и замолчала. А Скобарева льстиво продолжила:

— Володя, ты знаешь, мы бы хотели тоже послушать, как ты играешь, может, ты нам что-нибудь споешь такое же, как Ленке. Вот, например, сегодня вечером мы в беседке у школы собираемся, ты бы пришел, а? Лена туда тоже придет.

Фомин про себя засмеялся: «Вот и пой песни девушке, на следующий день все будет рассказано и, по возможности, показано. Да ее же в качестве приманки выставят подруги. Ай, ладно, пойду прогуляюсь, вечер хороший, посижу, спою несколько песен. Со шпаной вроде пока разобрался, вряд ли кто пристанет».

— Хорошо, девочки, — сказал он вслух, — спасибо, обязательно приду. Скоро тренировки у меня начнутся, уже времени столько не будет свободного.

Одноклассницы загалдели и шумной компанией отправились в поселок.

«Наряжаться побежали», — подумал Вовка, вздохнул и отправился в воду.

За ужином отец сидел явно довольный.

— Слушай, мать, сегодня Василия Ивановича видел, так тот сказал, мол, Паша, хорошего хлопца вырастил, и руки к месту приставлены. О как! Смотри, Вовка, так держать! Чтобы мне ни одна падла ничего сказать не могла! — воскликнул он.

— Паша, ты опять ругаешься, ну сколько можно мне с тобой воевать, — рассердилась мама, — парни ведь с тебя пример берут.

— А что я сказал, — удивился батя, — падла, так это слово не ругательное, а просто обычное слово, нехороший человек и всё.

Мать слабо улыбнулась.

— Тебя не переспоришь, но больше не ругайся.

Ужин завершился в молчании, и тут Вовка сказал:

— Мама, я пройдусь немного, до школы, там наш класс собирается. Просили гитару взять.

— Ох, Вовка, недолго ты дома сидел, опять за свое, прогулки эти вечерние, а теперь еще и с гитарой. Поставят тебе фингал под глаз да гитару отберут, вот и вся прогулка, — занервничала мать.

— Люда, помолчи, пусть парень идет, ничего с ним не случится.

Отец подмигнул Вовке и показал глазами на дверь. Тот схватил гитару и выскочил на улицу. А из дома слышался раздраженный голос матери и бас отца.

Мишка, как ни странно, хорошо объяснил ему, как пройти к школе, поэтому он без труда обнаружил беседку, в которой уже сидели несколько девчонок, присутствовали и парни, троих из которых Вовка уже знал, познакомившись с ними во время игры на пустыре. Он вежливо поздоровался с девчонками, а парням солидно пожал руку. Лена Климова тоже сидела среди подруг, раскаяния на ее лице за длинный язык явно не наблюдалось.

«Женщина! — вздохнул про себя Вовка. — Что тут можно сказать».

После приветствий на некоторое время возникло неловкое молчание, во время которого парни завистливо глядели на гитару, а девчонки тихо шушукались между собой. Эту паузу нарушила Ирка Петрова.

— Вова, спасибо, что пришел, раз гитару взял, значит, споешь. Может, ты знаешь песни не только о любви, но о нашей стране, о том, как у нас будет хорошо. Если есть такая, пожалуйста, спой, а потом пой, что хочешь.

«Да, — подумал Вовка, — председатель совета отряда, комсорг — это навсегда».

— Хорошо, — сказал он вслух, — есть одна песня, не знаю, понравится она вам или нет, но она именно о будущем.

Он чуть подстроил гитару и, тронув струны, запел:

Жить и верить — это замечательно.

Перед нами небывалые пути.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести.

Он пел, а одноклассники молчали и слушали его голос.

Хорошо, когда с тобой товарищи,

Всю Вселенную проехать и пройти.

Звезды встретятся с Землею расцветающей,

И на Марсе будут яблони цвести.

Когда Вовка закончил петь, наступила тишина. Через какое-то время ее нарушил недоуменный голос одного из парней:

— Вовка, а космонавты — это кто?

— Ну ты, Саня, даешь, — ответил тот, — ты что, фантастику не читаешь, Беляева, например? Космонавты — это люди, которые полетят в космос на ракетах, на Луну и Марс.

— Здорово, — сказал кто-то, — неужели такое скоро будет? Я бы хотел на Марс слетать, да и на Луну тоже. Интересно, мы первей всех в космос полетим?

Разгорелась дискуссия, в которой принимали участие только парни. Девчонки слушали внимательно, но по их лицам было видно, что они послушали бы что-нибудь еще.

— Ну, хватит, ребята, думаю, что мы точно в космос первыми полетим, — закончил Вовка дискуссию, — а сейчас я спою песню, которую вы уже знаете.

И он запел вновь «Я склонюсь пред твоими коленями».

Девушки слушали не дыша, а некоторые периодически кидали завистливые взгляды на Ленку, которая сидела с таким видом, как будто все здесь происходит только ради нее.

Вовка спел еще пару песен, они были встречены таким же восторгом, как и предыдущие. Тут он взмолился, чтобы ему дали отдохнуть. И началась беседа, в которой он не мог принимать участия, потому что ничего не знал из того, о чем сейчас болтали его, теперь уже бывшие, одноклассники. Но тут кто-то вспомнил, что Фомин уже работает на заводе, и к нему сразу пристали с просьбой рассказать, как у него прошел первый рабочий день. Он вкратце поделился своими впечатлениями и похвастался, глядя на Ирку, что его уже в августе примут в комсомол. Ирка скорчила в ответ на это гримасу, но не такую сильную, как ожидал Вовка, видимо, его песни и на нее произвели впечатление.

После перерыва он пел и пел, пока подушечки пальцев, еще непривычные к струнам, уже не смогли их прижимать к грифу. Поняв, что песен больше не будет, все еще немного посидели и начали расходиться. И конечно, когда все разошлись, на скамейке с ним осталась сидеть одна Лена. Вовка смотрел на сидящую напротив девочку и мысленно улыбался. «Вот чего ты сидишь, глупышка болтливая, все равно ничего не высидишь», — думал он.

— Вова, ты меня прости, пожалуйста, я сама не понимаю, как рассказала всё Скобаревой, — неожиданно произнесла девушка, — ты, наверно, злишься?

— Ну, что ты, я совсем не злюсь. Пойдем, Лена, поздно уже, — сказал он в ответ.

— Нет, ты скажи, что простил меня, — настаивала та.

— Да, простил, простил, — сказал Вовка и, взяв Лену за руку, повел ее к выходу со школьного двора.

Разговор не клеился, и они молча дошли до ее калитки. Сухо попрощавшись, Лена убежала в дом.

Облегченно вздохнув, Фомин направился домой.

«Нет, — думал он, — пора с этим завязывать, на фиг мне это нужно, впереди столько дел, а тут такие проблемы».

Дошел до дома он спокойно, все уже собирались укладываться и ждали только его.

Утром все было, как обычно, и в восемь часов он уже стоял за станком пока еще отсутствующей Вали Силкиной, которую так боялся его наставник. Семенов был в отличном настроении и сообщил, что пока он работает с этим заказом, работа у Вовки будет прежняя — протачивать болты. Однако с утра работа не пошла, первый же болт был отцентрован плохо, и резец сломался. Пришлось бежать в инструменталку, брать новый резец, поскольку у Семенова второго не было. В такой суете и беготне прошло время до обеда. После обеда все вроде вошло в колею, и в три часа Вовка был свободен. Он взял свою спортивную форму и отправился в сторону заводского стадиона. Стадион располагался неподалеку от завода и представлял собой футбольное поле со шлаковыми беговыми дорожками. С двух сторон вокруг него возвышались деревянные трибуны, возведенные еще до войны и сейчас представлявшие довольно печальное зрелище. Около стадиона также имелось небольшое двухэтажное деревянное здание, в которое и надо было идти. Когда Вовка подходил к стадиону, то заметил несколько парней своего возраста, которые также шли в ту сторону, неся с собой свертки с формой. Когда он зашел в двери, сидевшая у входа бабка сразу отправила его на второй этаж.

— Иди, милок, наверх, вас там уже давно ожидают, — сказала она.

И действительно, на втором этаже в большой комнате за столом сидели двое мужчин. На стене за ними на полках стояло несколько кубков и висели грамоты.

Одного из сидящих Фомин уже знал — это был физорг завода Юрий Александрович, а вот второго он видел в первый раз, пожилой суховатый мужчина с быстрым взглядом.

«Тренер наш, наверно?» — подумал он и уселся рядом с уже сидящими на стульях ребятами.

Минут через десять после этого Юрий Александрович посмотрел на часы и сказал:

— Ну что же, у нас не пришли два человека, но семеро одного не ждут, так что начнем.

Он встал, откашлялся и без всякой бумажки начал свою речь.

— Дорогие товарищи, сегодня у нас знаменательный день. Согласно решениям партии и правительства и лично нашего вождя, вождя мирового пролетариата Иосифа Виссарионовича Сталина, на нашем заводе будет организована юношеская футбольная команда. Иосиф Виссарионович Сталин зорко смотрит вперед и всегда правильно определяет наши приоритеты. В числе этих приоритетов и воспитание нашей молодежи в спортивном духе. Товарищи, вы были приняты в состав этой команды на основании просмотра нескольких сотен подростков. И это накладывает на вас определенные обязательства. Наша страна еще не оправилась от ран, нанесенных ей фашистской Германией, и напрягает все силы, чтобы выстоять в схватке с мировым империализмом, и вам придется приложить все усилия, чтобы оправдать то доверие, которое вам оказано. Поэтому ваша задача — тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться, чтобы делом ответить на заботу нашего великого руководителя генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Сталина. Я не могу гарантировать, что вы останетесь в составе этой команды, все будет зависеть только от вас, вашего старания и усердия.

Сейчас я представлю вам второго тренера нашей футбольной команды, вы все ее знаете — это «Крылья Советов», Сергея Яковлевича Крылова, который, несмотря на занятость, все же согласился прийти сегодня и провести с вами первую тренировку. Сейчас мы срочно ищем тренера, который смог бы постоянно заниматься с вашей командой. Пока же вам придется тренироваться самостоятельно, ну может, я найду возможность с вами проводить общую физическую подготовку, но обещаю, что в крайнем случае через десять дней тренер у вас будет. А сейчас передаю слово Сергею Яковлевичу.

Крылов в это время сосредоточенно изучал конторскую книгу, которую держал в руках. После слов физорга он аккуратно ее закрыл и положил на стол.

Так же, как и Юрий Александрович, он встал и начал говорить.

— Ребята, вам очень повезло, вы попали в заводскую юношескую команду, практически ничего не сделав для этого. Но на этом везение закончилось, впереди вас ждет тяжелый труд, тренировки, чтобы доказать, что вы способны защищать честь вашего предприятия. Чтобы вы прониклись, я вам сейчас скажу, что в нашей области в августе и сентябре пройдут соревнования юношеских футбольных команд. Уже сейчас имеются не менее двух десятков заявок на участие. Руководство вашего завода несколько запоздало с созданием команды, — тут он неодобрительно посмотрел на Юрия Александровича, который сделал вид, что это высказывание к нему не относится, — и поэтому у вас нелегкая задача сделать так, чтобы вы не оказались последними в этом состязании. К сожалению, мы не имеем сейчас возможности выделить вам тренера, ну просто никак не получается! — тут он даже беспомощно развел руками. — Но надеюсь, что к двадцатому августа вы хоть немного сыграетесь и сможете достойно выступить на этом турнире. Сегодня я проведу небольшую тренировку, посмотрю, кто чего стоит. А сейчас проверим присутствующих.

Он вновь взял в руки книгу и начал выкликать фамилии. Проверив всех, он удовлетворенно захлопнул журнал и спросил:

— Может, у кого будут вопросы, задавайте сейчас, пока есть время.

Тут же вверх взлетел лес рук.

— А когда нам выдадут форму? — был вопрос большинства.

Тренер повернулся к физоргу.

— Не волнуйтесь, парни, сейчас запишите все свои размеры, и через пару дней всё у вас будет. Со снабженцем этот вопрос уже решен, — сразу ответил тот.

Было еще несколько вопросов, которые уже интересовали ребят значительно меньше. И тут Вовка тоже поднял руку:

— Сергей Яковлевич, за какие проступки будет проходить отчисление из команды?

Тот пристально посмотрел на Фомина, пожал плечами и ответил:

— Я бы мог вам говорить, что за плохую учебу, хулиганство, да, это тоже будет причина отчисления. Про запрет курения и питье вина даже не буду говорить, второе — это пропуск тренировок. И главное, к сожалению, я вам прямо скажу, если в спортивной школе мы должны учить всех, кто к нам приходит, то в нашей команде должны быть только талантливые ребята. Поэтому первые отчисления будут, скорее всего, по этой причине.

Лица пацанов стали серьезными и задумчивыми, никто не хотел быть отчисленным из команды из-за неумения играть.

— Собрание закончено! — скомандовал Крылов. — Выходи на улицу строиться.

Все встали, толкаясь и гремя стульями, вышли из тесной комнаты, спустились на первый этаж и прошли в раздевалку.

В раздевалке пахло, как во всех футбольных раздевалках, — неистребимый запах мужского пота, сопревших носков и смазанных бутс. Вдоль стен стояли вешалки и низкие длинные скамейки.

Вовка провел пальцем по одной. Ему сейчас казалось, что его детство и юность никуда не уходили, и он сейчас, как всегда, побежит на тренировку. А все его воспоминания — это просто сон, и ничего этого никогда не было.

Но пока он все это продумывал, его руки машинально делали свою работу, и вскоре он был в трусах и майке. На ноги были надеты рабочие ботинки, бутс пока что не предвиделось. Сергей Яковлевич нахмурился.

— Молодежь, пошевеливайтесь, мне с вами некогда возиться.

Он ключом открыл большой шкаф и достал оттуда несколько мячей. Пацаны, открыв рот, смотрели на это богатство.

— Так, кто переоделся, берите мячи и на поле.

Через несколько минут все двадцать мальчишек высыпали на стадион. Вовка уже успел его оценить, пока они шли сюда. Редкая трава, полностью выбитая у ворот, там же у ворот поле бугрилось от множества битв, кипевших в этом году.

Тренер свистнул, и все попытались выстроиться в одну шеренгу, кое-как это получилось.

Сергей Яковлевич стоял перед ними со свистком, висевшим на груди, и с усмешкой рассматривал юное пополнение.

— Так, для начала проведем небольшую разминку, — сообщил он шеренге. — Направо бегом марш! — скомандовал он. — Три круга вокруг стадиона, без ускорения.

Фомин бежал легко, под ногами привычно хрустел утрамбованный шлак, рядом пыхтели товарищи по команде, некоторые явно не поняли команды «без ускорения» и уже бежали далеко впереди, а некоторые после первого круга стали отставать. Но ни один не думал останавливаться. Пробежав три круга, они все сгрудились вокруг тренера, который с неудовольствием взирал на эту неразбериху.

— В одну шеренгу становись, — приказал он, и на этот раз построение было выполнено в два раза быстрее.

Крылов задумчиво посмотрел на тяжело дышащих парней.

— Да, с дыхалкой вам работать и работать. Парни, кто-нибудь знает комплекс физических упражнений для разминки? С завтрашнего дня вы остаетесь на десять дней без тренера, так что желательно иметь не только старосту, но и капитана, — сказал он наконец.

Фомин вздохнул и поднял руку:

— Сергей Яковлевич, я знаю пару комплексов.

Тот ободряюще улыбнулся и сказал:

— Ну что, давай выходи, командуй, посмотрим, что ты знаешь.

— На первый-второй рассчитайся, — была первая команда Вовки. — Первые номера два шага вперед. Начинаем комплекс упражнений. Первое: поставили ноги на ширину плеч…

Когда разминка закончилась, Сергей Яковлевич с интересом спросил:

— Слушай, а ты откуда взял восьмое и десятое упражнения? Я их не знаю.

Вовка махнул рукой.

— Да была у меня книжка какая-то, в ней много нарисовано упражнений, вот оттуда и научился.

— Интересно, а кто автор, не помнишь?

— Да что вы, Сергей Яковлевич, там даже половины страниц не было, понятия не имею, кто автор.

— Ну ладно, не знаешь так не знаешь, — махнул рукой тренер. — Так, сейчас проверю, как вы стометровку пробежите, потом часик поиграете, я хоть присмотрюсь к вам.

Он вытащил из кармана секундомер и направился к финишной черте. Через несколько минут испытание было завершено. Вовка, пробежав стометровку, почувствовал себя неуютно. Тяжеленные ботинки здорово убавляли скорость, и он знал, что пробежал не очень хорошо. Но видимо, были бегавшие и хуже его, потому что Сергей Яковлевич, записывавший результаты на клочок бумаги, повернулся к двух парням с худшими результатами.

— Сегодня стоите на воротах, посмотрю на вас в игре, а дальше видно будет, — сказал таким тоном, что опечалившиеся мальчишки даже не подумали с ним пререкаться.

После уже привычного построения шеренга была разделена на первых и вторых, и две команды начали игру.

Тренер в игру не вмешивался, а только свистел в свисток при нарушениях. На поле царил сумбур, не знающие друг друга ребята пытались показать все, что могли, из-за этого придерживали мяч у себя, стараясь в одиночку пройти до ворот, вовремя не отдавали пас.

Но постепенно в команде стали появляться явные фавориты. И одним из них был Фомин.

Ему несколько раз удалось то, что не удавалось другим, за счет дриблинга он в одиночку, проходил до ворот и забивал. Минут через двадцать его товарищи уже всерьез прислушивались к его крикам, и ему удалось организовывать что-то похожее на взаимодействие. В другой команде такого лидера не нашлось, и они продолжали действовать разрозненно. В итоге, когда Сергей Яковлевич засвистел, обозначая конец игры, счет был шесть два в пользу команды Фомина. Тренер, когда выстроил всех, долго стоял перед Вовкой, раскачиваясь с ноги на ногу, и наконец спросил:

— Где играл?

— Нигде, то есть не нигде, на пустыре в поселке.

— М-да, есть таланты в земле русской, — выдал Сергей Яковлевич, — эх, годков тебе маловато, я бы тебя в дубль-команду взял. Ладно, буду присматриваться. Как говоришь, тебя зовут?

— Фомин Володя.

— Ну что же, Фомин, назначаю тебя капитаном. Тренировки у вас будут четыре раза в неделю, расписание завтра будет вывешено. Ваш тренер, надеюсь, появится на днях. Послезавтра тренировка в это же время. Значит так, ваш капитан Фомин Владимир, будет руководить тренировкой, — обратился тренер к ребятам. — Всем понятно?!

В ответ раздались вялые выкрики.

— Не понял, так всем понятно? — вновь громко повторил Сергей Яковлевич.

На этот раз ответ прозвучал бодрее, и тренер скомандовал:

— Тренировка окончена. Фомин, ко мне, остальные разойдись!

— Ну что, Вова, справишься? — с улыбкой спросил он.

Вовка, глядя в глаза тренеру, серьезно сказал:

— Постараюсь.

Тот в ответ успокаивающе сказал:

— Не переживай, я видел, как ты проводил разминку, есть у тебя хватка, а уж про игру и не говорю, не у всякого взрослого так получится. Тебе, собственно, три раза надо будет провести занятия. Если Саныч не найдет тренера, я вам из своих игроков кого-нибудь подыщу. Так что не мандражируй. Ну ладно, давай иди, переодевайся, вон твои товарищи уже разбегаются. А у меня сейчас тренировка с дублерами предстоит. Так что извини, нет времени с тобой больше говорить.

Вовка оживился.

— Сергей Яковлевич, а можно я тренировку посмотрю? Интересно ведь, никогда не видел, как у вас она проходит.

Тот улыбнулся.

— Отчего же нет. Смотри, учись, если есть желание.

Когда Вовка зашел в раздевалку, его сверстников там уже не было. Она была полна молодых парней лет двадцати, которые негромко разговаривали, ругали какого-то Борьку. Один сидел, бинтовал голеностоп широким марлевым бинтом, рядом лежали самодельные щитки для защиты голеней, парень матерился, обещая подковать своего соседа в отместку за позавчерашнюю травму. Увидев Вовку, футболисты не обошлись без подколок.

— О, мужики, смотри, наша смена растет, пионеры не спят. Ты что, пацан, с нами сегодня играть собираешься, не забздишь?

— Да нет, — ответил Фомин, — с вами мне рановато, вот через годик весу наберу, тогда посмотрим.

— Ха-ха, — засмеялись футболисты, — да ты, парень, от скромности не умрешь.

Вовка переоделся, вышел, уселся на сиденье в первом ряду и приготовился смотреть. Когда на поле выбежали игроки, его опять посетило странное чувство, что ничего в его жизни не менялось, а все, что было в прошлом — просто приснилось.

Он без особого интереса просмотрел разминку, испытав чувство неудовлетворения от небольших нагрузок, которые давал тренер.

«Да с такой подготовкой на скоростях два тайма не отыграешь», — подумал он. Ну а когда футболисты начали играть, чувство дежавю окончательно исчезло. Его раздражала медлительность игроков, их увлеченность индивидуальной игрой.

«Странно, — думал он, — всегда вспоминал былое с ностальгией, ставил своим ученикам в пример футболистов прошлого, а оказывается, все было совсем не так хорошо, как казалось».

В небольшой перерыв к нему подошел Сергей Яковлевич.

— Ну, как тебе, Фомин, тренировка, нравится? Я тут пару раз глянул на тебя, так ты рожи недовольные корчил, что-то не так? — улыбаясь, спросил он.

Вовка задумался, совсем не хотелось выкладывать свои соображения и мысли по поводу тренировочного процесса, тренера, пожалуй, от его высказываний еще кондрашка хватит.

— Ну, мне, Сергей Яковлевич, показалось, что нагрузки у ребят слабоватые и скорости не хватает, — наконец высказался он.

— Хе-х, — усмехнулся тренер, — может, зря тебя назначил капитаном, похоже, ты своих друзей до смерти успеешь загонять. Смотри, не переусердствуй. А нагрузки у нас все по науке делаются, понял. Целый институт физкультуры в Советском Союзе имеется, к твоему сведению.

«Ага, институт имеется, потом их будет еще больше, а чемпионов мира мы так и не увидим», — подумал Вовка.

На вторую половину тренировки Фомин не остался, все же с непривычки рабочий день и тренировка были приличным испытанием для него. И когда он дошел до дома, то чувствовал усталость. Все уже были дома и ждали только его.

— Ну, как дела, труженик! — приветствовал его отец. — Не хочешь до кучи еще дровец поколоть?

Но мама, увидев усталое лицо сына, срочно пришла на помощь.

— Ты что несешь, Паша, ну точно с возрастом в детство начал впадать. Парень еле ноги домой приволок, а ты еще смеешься. Вовик, ты как, не сильно устал? — тут же спросила она.

— Да нет, мама, все нормально, надо втягиваться в работу и тренировки, — ответил ей сын и набросился на еду.

После ужина он прилег на кровать и, взяв гитару, начал напевать себе под нос любимые мелодии.

— Вова! — из кухни крикнула мама. — Пой громче, мне нравится, и откуда ты эти мелодии берешь, ведь не слыхала ни одной.

— Не знаю, мама, сами в голове всплывают, — спокойно сообщил сын.

«Все-таки хорошая штука молодость», — подумал он, когда понял, что усталость куда-то исчезла, оставив после себя немного побаливающие мышцы ног. Но сидеть дома уже не хотелось.

— Мама, я пойду, прогуляюсь часик-другой, — сказал он, когда собрался уходить.

— Иди, иди, — сказала мать, — небось, опять на свидание побежишь?

— Не побегу я никуда, — ответил Вовка, — схожу на Волгу, хочется искупаться после тренировки.

Он сходил, искупался в теплой, парной водичке, потом уселся на бревно, лежащее на берегу, и бездумно смотрел на проходящие буксиры с баржами и редкие колесные пароходы. Волны после них накатывали на берег, оставляя за собой на песке трепещущую рыбную молодь, солнце склонялось к закату и светило ему прямо в лицо. Редкие высокие облака обещали назавтра опять хорошую погоду. Было тихо, и только иногда громкие гудки буксиров нарушали эту тишину.

Пожалуй, в первый раз за эти дни он был предоставлен сам себе, и никто не нарушал его размышлений.

«Плохо, — думал он, — хотя я и в теле пацана, но, похоже, мне его радостей не испытать, хотя, может, со временем и смогу перебороть свою сформировавшуюся личность. Интересно, а дряхлеть раньше времени не начну, с таким серьезным отношением к окружающему. Вот же черт! Но все равно по-любому не получится быть проще. Не заслужить бы еще кликуху Старикан или что-нибудь типа этого».

Он еще сидел с час, пока солнце не скрылось за горизонтом, и затем потихоньку пошел домой.

Подойдя, он увидел брата. Тот сидел на крыльце и намывал ноги после футбола. Мишка сразу, с восторгом, начал рассказывать, какой фурор произвел мяч на парней, и что теперь благодаря этому он может играть, а не ждать, когда его согласятся взять в игру. Тут в дверях показалась мама и сообщила, что время позднее, а некоторым надо рано утром на работу. Вовка зашел домой, разделся, рухнул в кровать и мгновенно заснул.

Когда утром Фомин пришел на работу, Семенов его встретил с какой-то книжкой в руках.

— На вот, нашел я тебе старый учебник для фабзайцев, у приятеля выпросил. Он немного потрепанный, но читать можно. Держи, будешь изучать по вечерам вместо гульбы.

Вовка поблагодарил и взял учебник. Тот представлял собой весьма печальное зрелище. Он был весь в чернильных рисунках, которые должны были по задумке авторов означать обнаженных женщин с огромными грудями, потом эти рисунки зачеркивались, но понять, что хотел изобразить автор, все же было возможно. Фомин, пролистав несколько страниц, обнаружил еще рисунки лошадей, которые уже не зачеркивались. Он засмеялся. Семенов, который стоял рядом, заржал еще сильнее.

— Я тебе покажу потом этого художника, никогда не догадаешься, кто это был, — таинственно сказал он. — А сейчас послушай, у меня сегодня новая работа, она простая, нудная, а главное дешевая. Но есть оснасточка одна, с ней мы сегодня этих гаек накрутим до хрена. Вот смотри.

Он подвел Вовку к своему станку.

— Видишь шестигранник прокатанный, сейчас я отрезным резцом проточу несколько гаек до необходимого диаметра, а потом сверлом их высверлю, всё понятно?

— Вроде всё, — сказал ученик.

Семенов быстро поставил отрезной резец и приступил к работе, вскоре десяток будущих гаек был уже намечен. Остановив станок, Семенов поставил нужное сверло в заднюю бабку вместо конуса и начал высверливать гайки, и вскоре все они оказались на сверле.

Наставник быстро снял гайки с него и пустился в объяснения.

— Видишь, по технологической карте мы должны резцом снять внутреннюю фаску, а потом еще и резцом нарезать резьбу. Представляешь, сколько времени на это уйдет, если каждую гайку будем в кулачки зажимать. Короче, ты становись к станку, твоя забота крутить гайки, а я займусь фасками и резьбой, только аккуратней с резцом, чтобы гранями не ломало, потихоньку начинай протачивать, видел, как я работал?

Вовка молча кивнул и спросил:

— Толя, а ты что будешь делать?

Тот улыбнулся.

— Я буду на сверлильном станке работать, а ты гляди, если кто посторонний на участок придет, сразу меня предупреди.

Фомин спросил:

— Толя, я так понимаю, что это рационализация у тебя такая, может, лучше тебе рацпредложение сделать?

— Ты что, парень, мне за эту рацуху пятьсот рублей кинут, а норму выработки раз в пять поднимут, я что, враг себе? Поэтому и надо, чтобы технологи это дело не заметили. Вон Пашка Чернавский, у него котелок здорово варит, он уже несколько рацух придумал, а толку? Получил премию шиш с нишишом и всё. Конечно, если бы премия была приличная, тогда можно бы каждый день что-то придумывать, но эта оснасточка пока пусть на наш участок поработает.

— Понятно, — сказал Вовка и приступил к работе. А Семенов забрал будущие гайки, достал из тумбочки еще одно сверло, метчик, свою оснасточку и, посвистывая, пошел к сверлильному станку.

Вовка еще не закончил высверливать первую партию гаек, когда к нему подошел Семенов и высыпал на тумбочку пригоршню готовых гаек с внутренними фасками и резьбой.

Фомин протянул ему свой полуфабрикат и пошел посмотреть, как работает Толя.

Его оснасточкой оказалось приспособление, закрепляемое на станине сверлильного станка, в которое можно было вкладывать гайку. Оно центровалось точно под сверло, которым Толя снимал внутреннюю фаску. Сделал он это буквально за пару минут, после чего вставил вместо сверла метчик и так же быстро нарезал резьбу.

— Понял, пацан, — сказал он, улыбаясь, — если бы мы это на токарном станке резцом делали, как раз до обеда провозились. Одну гайку пришлось бы два раза закреплять в кулачках, а тут раз-два и готово.

После обеда Семенов чуть не писал кипятком от восторга.

— Слушай, Вовка, мы сегодня две нормы выполнили, понял! Завтра еще так отработаем, и гайки закончатся, терпеть их не могу. Это всё из-за Вали, она заболела, и её работу мне пихают. Хоть бы скорей она вышла на работу.

Вовка уныло спросил:

— Если она выйдет, я на чем работать буду?

Семенов махнул рукой.

— Всё нормалек, видишь, там станок стоит, его сегодня ремонтники начнут восстанавливать. Не ДИП, определенно, но тебе вполне пойдет. Так что Валька с выходных выйдет, а у тебя уже свой станок, ну не свой, конечно, во вторую смену на нем кто-нибудь будет пахать. Это ты у нас известный спортсмен, только в первую смену работаешь, — беззлобно поддел он ученика.

Тут к ним подошел Ковшов.

— Что, Толя, раскусил, что с учеником вполне можно работать, гляжу, у тебя гаек многовато лежит. Может, с технологами переговорить?

Семенов изменился в лице.

— Ты чего, Юра, какие технологи, мы вдвоем пахали как проклятые.

Мастер понимающе усмехнулся:

— Да пошутил я, пошутил, что, шуток не понимаешь. Главное, ты мне план делай и сильно не высовывайся.

Семенов вроде пришел в себя и тоже, как бы между прочим, сказал:

— Мы тут с Вовкой один учебник токарного дела разглядывали, а в нем куча рисунков похабных, одни сиськи да жопы лошадиные, интересно, кто рисовал, не знаешь случайно?

Ковшов слегка покраснел, но ничего не ответил и пошел в свою бытовку.

— О! — торжественно сказал Толя. — Видал, как правда глаза колет. Что написано пером, не вырубишь топором, — нравоучительно сообщил он Вовке. — Ладно, двигай на свою тренировку, пинай мячики.

— А ты что, Толя, футбол не уважаешь? — удивленно спросил Фомин.

— Уважаю, — ответил наставник, — особенно когда с собой на стадион два шкалика притащишь, очень неплохо посидеть. А самому мяч гонять, уволь, это не мое. Но за тебя болеть приду обязательно.

Через сорок минут Вовка уже сидел в раздевалке на стадионе, вокруг переодевались его товарищи по команде и искоса поглядывали на него. Волнения не было абсолютно, план тренировки был продуман вчера, оставалось только претворить его в жизнь, хотя составлять его было затруднительно, все же он практически никогда не имел дела с юношеским футболом, а сейчас тренировать надо было подростков четырнадцати-пятнадцати лет. В раздевалке между тем завязалась оживленная дискуссия. Оказывается, вчера, пока Вовка сидел на берегу, многие его товарищи по команде услышали сообщение об очередной встрече в чемпионате Союза, где «Крылья Советов» вничью, один — один, сыграли с киевским «Динамо», а дублеры, тренировку которых позавчера видел Фомин, продули три — ноль. И сейчас все парни дружно поливали своих земляков, из которых только один Соломатин, забивший гол киевлянам, удостоился похвалы.

«Ничего удивительного, — подумал Фомин, — с такой игрой странно, что они с большим счетом не проиграли».

Он оглядел раздевалку и скомандовал:

— Выходи строиться!

Ребята без энтузиазма поднялись и начали выходить на улицу.

Вскоре нестройная шеренга парней выстроилась вдоль бровки футбольного поля и с любопытством, а некоторые и с пренебрежением смотрели на своего нечаянного, временного тренера. И тут один крепкий паренек, Игорь Костин, не утерпел и высказал общую мысль:

— Ты что, Фома, выделываешься, думаешь, если тебя командовать назначили, так ты лучше нас стал? Смотри, как бы в лобешник не получить. Тут таких тренеров до… и больше.

Вовка улыбнулся.

— Отлично, очень здорово, ну что же, Игорь, я ухожу, а ты командуй, проводи тренировку, — и с этими словами встал в строй.

Только что уверенный в правоте своих слов парень сдулся и начал смотреть по сторонам, ища поддержки. Но одобрительных взоров не было.

— Ну чо, Игорек, давай начинай, проводи тренировку, раз такой умный! — раздались возгласы с обеих сторон.

— Да что вы, парни! — начал оправдываться Игорь. — Я просто хотел сказать, что Фома о себе возомнил до хрена, а так я ничего против него не имею. Слушай, Вовка, — обратился он к Фомину, — ты эта, не обижайся, давай командуй, честно, больше ничего не скажу.

Фомин вышел на поле и повернулся к парням:

— Ребята, вчера меня назначил капитаном тренер, а сегодня вы сами попросили меня вести тренировку, поэтому давайте сразу договоримся, я командую, вы делаете, если кто не согласен, пусть идет и занимается самостоятельно. Ну что, начинаем тренировку или будем базар разводить?

Строй озадаченно молчал, никто не ожидал от Вовки такой проникновенной речи.

— Ну, молчание знак согласия, — продолжил он свою речь. — Направо! Бегом вокруг стадиона три круга марш!

С этими словами он вместе со всеми побежал уже по знакомой беговой дорожке.

Сегодня он сам задал нужный темп, и через пару кругов сформировалась основная группа и несколько отстающих. Когда пробежка была закончена, он подозвал тех, кто не смог удержаться в основной группе.

— Ну что, поняли, что надо делать?

— Не, не знаем, — раздался общий ответ.

— А вот я знаю, сегодня в конце тренировки кросс три километра, — улыбаясь, сообщил Фомин.

Раздался общий вздох негодования, но сразу смолк, когда Вовка вопросительно посмотрел на вздыхавших.

— Так, сейчас у нас разминка, комплекс упражнений, потом будем отрабатывать удары по неподвижному мячу, — продолжил он говорить, — затем час игры в двухсторонке, ну и, как уже было сказано, закончим все небольшим кроссом.

После тренировки Вовка шел домой покачиваясь, учитывая, что он наравне со всеми принимал участие во всех нагрузках, а во время игры еще и судил, успевал давать указания обеим соперничающим командам, что и как делать, сейчас его штормило и бросало по сторонам.

«Однако! — думал он. — Еще пара таких тренировок — и меня придется выносить на руках. Что-то я слишком резво взялся за дело. Но без этого не обойтись, — был холодный вывод. — Если хочу, чтобы меня заметили, а еще и слушали, что говорю, надо зарабатывать авторитет».

И, действительно, сегодня он уже заработал себе авторитет, по крайней мере среди своей команды, ведь к концу тренировки его слушались с полуслова. Сейчас с ним шли, оживленно болтая, несколько человек, которые уже считали его лидером, и не просто по должности, которую ему определил тренер, а именно по его сегодняшним заслугам.

А бабка, которая сидела при входе в здание, где располагалась раздевалка, и смотрела на тренировку, вообще его уважительно назвала Владимиром Павловичем.

— Слушай, Володя, а что мы будем завтра делать? — спросил его один из мальчишек, которые сейчас шли рядом с ним.

— Как что будем делать, тренироваться, вы же все слышали, что через три недели начнутся областные соревнования среди юношеских команд. И мы должны выиграть эти соревнования. Так что будем тренироваться столько, сколько потребуется.

Он сказал эти слова и задумался.

«Наверно, придется побеседовать на эту тему с физоргом, если руководство завода хочет, чтобы их команда побеждала, хотя бы на пару недель надо ей устроить что-то вроде сборов с усиленным питанием и тренировками. Вот только если это все действительно предоставят, придется побеждать».

Понемногу его спутники расходились, и вскоре он уже шел в одиночестве. Когда пришел домой, мама с сочувствием посмотрела на него и положила полную тарелку каши. Батя тоже сидел молча и разглядывал сына, как будто в первый раз увидел.

— Ну, и умотали тебя сегодня, ты что, вагоны разгружал, Вовка, на тебе лица нет?

Мама в свою очередь жалостливо спросила:

— Вовик, может, бросишь это дело, на тебя смотреть страшно, как умаялся.

— Мама, ну что ты говоришь, я теперь это дело не брошу, — ответил он.

— Правильно, — загрохотал отец, — это мужик сказал. Молодец, Вовка, так держать. Мы, Люда, еще за него поболеем на трибунах. А сейчас сюрприз, мы все в субботу едем на Кинель рыбу ловить. Нас на локомотиве дядя Петя отвезет.

Мишка, сидевший до этого, как мышь, тут же радостно заорал:

— Ура-а, рыбалка, а в Кинеле и вода теплущая!

Батя между тем, искоса взглянув на жену, продолжил:

— Мне тут один приятель удочку одну продал, спиннинг называется, говорит, рыбы на нее немерено можно наловить. Вот ее и испробуем.

Мама вкрадчиво спросила:

— Паша, а сколько твоя удочка новая стоит? Скажи, пожалуйста.

Отец смутился.

— Да ладно, Люда, разве дело в деньгах, а он мне еще катушку дал в придачу и леску.

Вовка воскликнул:

— Папа, покажи хоть, что там есть.

Отец скрылся в коридоре и вскоре появился со спиннингом в руках. Вовка взял в руки так хорошо ему знакомую снасть. Обычный клееный деревянный спиннинг, алюминиевая простая катушка, полумиллиметровая леска и все.

— Батя, а блесен твой друг тебе не предлагал? — тут же спросил он.

— Блесен? — растерянно переспросил отец. — Нет, а зачем они нужны, тут разве не на крючок рыбу надо ловить?

— Почему же, на крючок, — сказал сын, — вот только крючок должен быть на блесне.

— А где их взять? — последовал вопрос отца.

— Я завтра пяток штук сделаю на работе, — самонадеянно заявил Вовка, — надо бы еще стальные поводки, чтобы щука леску не откусывала, и тройники нужны.

Отец задумался.

— Я, кажется, знаю, где можно тонкой стальной проволоки взять. Ну а ты, коли обещал, то расстарайся. Из чего хоть делать собрался?

— Да я пуансоны выточу на наждаке и на прессе из медных обрезков выдавлю, хорошо бы пару штук отникелировать, да надо в гальванический цех идти, — вздохнул он.

Но батя, поверивший в реальность нового способа рыбной ловли, сказал:

— Я к тебе завтра зайду, посмотрю, что ты там намастрячишь, если что толковое, то сам к гальваникам схожу.

— Погоди, папа, тут еще карабинчики нужны, вот такие, — и Вовка на тетрадном листе нарисовал карабин, — они нужны, чтобы леска не закручивалась.

— Вот черт, — с досадой сказал отец, — знал бы, что столько хлопот, с этим спиннингом и не связывался.

Вовка улыбнулся.

— А ещё придется учиться блесну забрасывать, — с ехидством добавил он.

Мать тут же добавила:

— Вот видишь, надо было сначала хотя бы сына спросить, а потом деньги отдавать.

— Да ладно, мама, — тут же исправился Вовка, — спиннинг хорошая штука, все щуки на Кинеле наши будут.

Утром, когда он шел на работу, мышцы ног ощутимо побаливали, как и брюшной пресс.

«Интересно, как там ребята, все ли хоть придут сегодня на тренировку?» — в который раз мелькнула мысль.

На работе он сразу зашел в бытовку и попросил разрешения позвонить физоргу.

Василий Иванович недовольно шевельнул усами, но разрешил.

— Юрий Александрович, здравствуйте, это вас Фомин беспокоит, я бы хотел поговорить с вами о ближайших соревнованиях и как к ним готовиться, — произнес он в трубку, когда услышал голос физорга.

— А, Володя, это ты? Молодец, хорошо, что позвонил, а то я собирался сам тебя разыскивать. Тут такое дело, хе-хе, мне рассказали про твою вчерашнюю тренировку, ты не слишком резво взялся за дело?

— Юрий Александрович, вы же сами понимаете, что у нас абсолютно несыгранная команда, не имеющая представления о правильной игре, поэтому надо интенсивно заниматься, — с напором произнес Фомин.

— Ага, а ты, значит, имеешь представление? — язвительно спросил физорг.

— Да, имею, поэтому и звоню, как бы нам сегодня встретиться и поговорить?

— Ну давай ближе к перерыву я подойду к вам на участок. Мне все равно в ту сторону надо попадать, тогда и поговорим.

— Хорошо, Юр Саныч, — сказал Вовка и положил трубку.

Василий Иванович, удивленно подняв брови, внимательно смотрел на него.

— А ты, пацан, оказывается, непрост, непрост, — наконец сообщил он и вернулся к своим делам.

Вовка подошел к своему наставнику.

— Толя, послушай, мне кровь из носа надо сегодня несколько блесен сделать, ты как, поможешь?

Семенов улыбнулся.

— Помогу, если за эти блесны никуда не потащат.

— Да это мелочь, просто нужно небольшие обрезки медного листа, я видел, что его куда-то возили на раскрой, я сейчас пуансоны выточу, так, на глаз, а вот где обрезки медные взять, понятия не имею.

Толя почесал голову.

— Ну, положим, где эти обрезки взять, я тебе подскажу, а что еще-то надо?

Вовка улыбнулся.

— Да, собственно, больше ничего, просто дай мне пару часов на это дело, лады?

— Лады, — ответил Семенов и добавил: — Но после обеда обеспечиваешь ударный труд.

— Без проблем, — ответил Вовка и побежал искать в горе использованного металла пару стальных пластинок для пуансонов.

Около двенадцати на участке появился Павел Александрович, в робе сварщика он был еще массивнее. Рядом с ним мужики, работавшие на участке, казались мелкотой. А Вовке в голову пришла неприятная мысль. «А я ведь могу и в батю комплекцией пойти, какой же из меня тогда нападающий получится, дай бог в полузащите, и то не факт».

— Ну, давай, где там твои блесны? — нетерпеливо сказал отец. — Показывай.

Вовка достал довольно неряшливо выдавленные ложкообразные медные заготовки, которые уже были слегка обработаны на точиле. Батя посмотрел, покачал головой и сунул их к себе в карман.

— Ладно, я пошел сначала в гальванику, а потом в инструментальный цех, мне там карабинчики твои сделают, да и стальной проволоки найдут, — сказал он и быстро ушел.

Не успел он уйти, как на горизонте нарисовался физорг и сразу наехал на Василия Ивановича за то, что на его участке очень низок процент сдавших ГТО, и это надо немедленно исправлять. Потом он подошел к Вовке, который уже усиленно трудился над гайками.

— Володя, сейчас будет перерыв, давай в столовой за обедом переговорим, — предложил он Фомину.

— Хорошо, — ответил тот и, выключив станок, начал вытирать руки.

Через пятнадцать минут они уже сидели за столом и, подъедая неважнецкий обед, негромко разговаривали.

— Юрий Александрович, — начал Вовка, — как я понимаю, вы бы хотели, чтобы наша команда хорошо выступила на турнире. Я вчера вечером посмотрел тут кое-какие статьи в газетах по командам из районов и пришел к выводу, что это вряд ли получится. Хотя вы отобрали неплохих ребят, но тем не менее пока у нас команды нет.

Физорг посмотрел на Вовку с усмешкой.

— Ты что, думаешь, я этого не вижу, все это понятно, но если ты хотел со мной поговорить, наверняка у тебя есть предложения по этому поводу.

— Да, Юрий Александрович, предложение у меня есть. Оно заключается в том, чтобы команда до начала турнира провела что-то вроде сборов. У нас есть в запасе почти три недели, и я предлагаю, чтобы нас освободили от работы на это время, выделили дополнительное питание. Но зато тренировались бы мы не по два часа, как сейчас, и четыре раза в неделю, а два раза в день по три часа, а то и по четыре. Я уверен, что при таких условиях мы наверняка сможем на равных выступить с остальными участниками игр, — заявил Фомин.

— Однако, — протянул физорг, — ты и нахал, я такого еще не слышал. Конечно, в твоих словах резон есть, особенно если вам еще тренера найти приличного, послушай, это ведь ты сам, без ребят, придумал, а вдруг они не захотят так тренироваться, света белого не видеть?

— Кто хочет побеждать, тот должен трудиться, — безапелляционно сказал Вовка, — а кто не хочет, скатертью дорога.

— М-да, удивил ты меня, парень, рассуждаешь по-взрослому, — сказал физорг, — но я один ничего не могу решать. Завтра партком собирается, я там этот вопрос поставлю, и тебя приглашу, сможешь так же, как мне, всё рассказать? Ведь там и директор наш будет присутствовать.

— Расскажу, почему нет, — спокойно сказал Фомин.

— Ну, тогда завтра жди вызова, я позвоню, придешь в заводоуправление, надеюсь, партком найдешь?

— Найду, конечно, — был ответ парня.

Юрий Александрович окинул его взглядом.

— Интересное поколение вы, ребята, — дети войны, одним словом, — сказал он и, попрощавшись, пошел по своим физкультурным делам.

После обеденного перерыва пришлось, действительно, работать ударно. Семенов нервничал, работа над гайками его достала.

— Понимаешь, парень, — мечтательно говорил он, — душа интересного дела просит, а эти гайки, тьфу на них. Ну, ничего, к концу года сдам на шестой разряд и в инструментальный цех перейду, там леркой болты не придется нарезать.

Вовка к этому времени и сам заметил, что наставник у него очень неплохой специалист. Его периодически отвлекали от работы коллеги, чтобы что-то уяснить для себя. Вот только частенько от Толи по утрам попахивало перегаром. И опытный глаз старого тренера заставлял Вовку сомневаться, что его учитель сможет провести все свои планы в жизнь.

Но все же к трем часам работу они завершили, довольный Семенов побежал в бытовку выбивать себе у мастера более денежную работу, мотивируя это тем, что за гайки ему заплатят копейки.

Фомин уже привычно убрал за собой станок и отправился в раздевалку.

Так получилось, что на стадион он пришел чуть раньше остальных ребят. И сейчас наблюдал, как поодиночке или по двое-трое они заходят в двери раздевалки. Сегодня привычного шума и смеха не замечалось, было видно, что вчерашняя тренировка их утомила.

«Да, вчера я, пожалуй, перестарался», — решил Вовка и, встав, бодро спросил:

— Ну, как настроение, парни?

— Херово, ты нас, паразит, вчера загонял, — за всех ответил Костин. Но сам при этом улыбался. Было понятно, что именно его «загнать» не удалось. Но остальные нестройным гулом поддержали его слова.

Фомин положил к себе на колени журнал и сразу провел перекличку. На тренировке присутствовали все.

— Ребята, — начал он говорить, — вы знаете, что через три недели начинается турнир юношеских команд области, и нам надо срочно сыграться, чтобы не остаться последними. Я завтра иду вместе с физоргом к директору завода, если все получится, то нам на это время будет представлен отпуск для тренировок и, надеюсь, в одной из столовых нам будет организовано дополнительное питание.

Когда он сказал про питание, то вокруг раздались одобрительные возгласы.

— Ну ты, Фома, молоток! Шамовка — первое дело, — громко сказал кто-то из парней. И все вокруг явно повеселели.

— Ну а сейчас выходи строиться, — скомандовал юный тренер, и ребята гурьбой двинулись на стадион.

Тренировка проходила почти так же, как вчера, но сегодня в разминке больше уделялось внимания специальным упражнениям, направленным на координацию. Пока Фомин командовал и вместе со всеми выполнял все задания, в его голове неспешно текли мысли. «А ведь придется сегодня весь вечер сидеть, надо составить план сборов, расписание тренировок, что от них хочу получить, примерный рацион составить, а из чего его составлять? Ладно, составлю, как надо, а что уж там получится, будем посмотреть. А без плана разговор будет ни о чем».

После разминки народ повеселел, заулыбался.

Когда закончилась часовая отработка ударов по мячу и объявлено о том, что сейчас будет игра в двухсторонку, все довольно завопили. Фомин подошел к одному из игроков, высокому сухощавому пареньку, своему тезке Владимиру Третьякову.

— Слушай, Володя, сегодня постоишь на воротах, мне кажется, что вратарь из тебя получится классный, реакция есть, прыгучесть отличная.

Тот скорчил гримасу, но ничего не сказал и только согласно кивнул.

«Ха, похоже, авторитет начинаю зарабатывать», — обрадованно подумал Вовка.

Началась игра. Фомину пришлось для лучшего управления наблюдать за ней со стороны. Увлекшиеся игрой мальчишки послушно выполняли его указания, но вот неожиданно игра остановилась, на поле возникла ссора. Игорь Костин тряс за футболку Дениса Миронова, который в комплекции значительно ему уступал, оттуда слышались ругань и матерщина.

Фомин дунул в свисток и подбежал к ним.

— Что случилось? — спросил он командным тоном.

— Да пошел ты, тренер херов, — пренебрежительно ответил Игорь, — суешься во все дырки, сейчас без тебя разберемся.

— Так, Костин, ты больше не играешь, выходи и посиди на скамейке. Отдохнешь, подумаешь о своем неправильном поведении с товарищами, — резко сказал Вовка.

— Чего? — протянул Игорь и посмотрел Вовке в глаза.

Тот не отвел взгляд и пристально смотрел в глаза оппоненту. Стоявшие вокруг ребята молча следили за поединком взглядов. Все понимали, что сейчас решается вопрос, кто будет в команде не официальным, а настоящим лидером.

— Иди, ты сегодня больше не играешь, а до конца тренировки сидишь на скамейке запасных, — вновь жестко повторил Фомин. — Не хочешь, можешь собирать вещи, нам не нужны недисциплинированные игроки.

Кулаки Игоря, готовые к драке, неожиданно разжались, и он, резко выдохнув, почти жалобно сказал:

— Фома, ну прости, я погорячился, бывает.

— Нет, я своих решений не меняю, — сказал Вовка, — иди и смотри, как играют те, кто не устраивает драки со своими товарищами по команде.

Игорь, понурившись, пошел к краю поля, а Вовка вновь дунул в свисток, обозначая продолжение игры.

По окончанию тренировки Фомин подошел к Костину и присел рядом с ним.

Ребята, проходящие мимо, с любопытством смотрели на них, но ничего не говорили.

— Послушай, Игорь, — начал Вовка, — я не хочу разбираться, в чем вы не поладили с Денисом, но сам понимаешь, что так себя вести недопустимо. Нам нельзя допускать ссор в команде. Если бы сегодня на моем месте был взрослый тренер, ему было бы гораздо проще убрать тебя из команды и взять другого, более управляемого игрока, ты это хоть понимаешь? Я могу понять, что тебе не нравится, что твой сверстник проводит тренировку, но ты же сам позавчера с этим согласился, а раз согласился, будь, пожалуйста, любезен выполнять мои требования, договорились? — миролюбиво закончил он.

— Договорились, — после непродолжительного молчания нехотя буркнул тот.

— Ну и отлично, тогда без обид?

— Без обид, — сказал Игорь, и добавил: — Я постараюсь, но Мирон меня сегодня так толкнул, что просто сил не было сдержаться.

Фомин улыбнулся.

— Все понятно, там, где ты играл, тебя, наверно, тронуть боялись, зная, что сразу в ухо прилетит, но мы вскоре будем участвовать в настоящих соревнованиях, где никто тебя не знает, и не исключено, что и по ногам получишь, и за футболку тебя сзади защитник прихватит. Так что всех бить будешь? Судья удалит с поля, и все дела, а мы матч проиграем. Или в ответку плюху такую получишь, что играть не сможешь.

Игорь напыжился:

— Ну, насчет плюхи, это ты зря сказал, я здесь любого положу, у нас сосед боксер, он меня драться научил.

Фомин скептически хмыкнул:

— Не знаю, если это действительно боксер, он бы учил тебя боксировать, а не драться. Но, в принципе, это твое дело, только тренировки не пропускай и с парнями не ссорься. Ну давай, пошли переодеваться да по домам.

Когда они пришли в раздевалку, там уже никого не было. Переодевшись, они распрощались и отправились домой.

Когда Вовка пришел домой, там была только мама. Пустые тарелки стояли на столе.

— Мам, а где батя с Мишкой? — удивленно спросил он.

Та раздраженно сказала:

— Они тоже тренироваться пошли. Спиннинг свой кидают на пустыре. Если не сильно устал, сбегал бы хоть до них, а то ужин в помойное ведро вылью, так и передай.

— Да не, не надо выливать, сейчас сбегаю, — сказал сын и отправился на пустырь.

Когда он там появился, то первым делом увидел отца, который возвышался над десятком мальчишек, толпившихся вокруг него. Мишка сидел на земле, на коленях у него лежал спиннинг, и он распутывал огромную «бороду» на катушке.

— Ну, я себе и мороку купил, — сказал отец, увидев старшего сына, — никак не могу вовремя пальцем катушку остановить. Как ни кину, так борода получается.

Мишка поднял раскрасневшееся лицо и выпалил:

— Я его просил, чтобы мне дал кинуть, у меня бы все получилось, так не дает, а только леску заставляет распутывать, сейчас распутаю и уйду, Вовка дальше пусть всё делает.

— Батя, там мамка ругается, говорит, если не придете, ужин выбросит, — сообщил Вовка.

Батя засмеялся.

— Она такая, может и выкинуть. Мишка, хватит, пошли домой, там леску распутаем до конца.

Мишка со вздохом облегчения встал, и они, уже втроем, отправились на ужин. По пути отец рассказал, что блесны отполированы, а две еще и облужены, стальные поводки в наличии есть, как и свинцовые грузила, про которые Вовка совсем забыл, имея дело с безынерционными катушками последние сорок лет. Но слесаря про них не забыли и нашли готовые, как и карабинчики. Теперь осталось самое простое — наловить рыбы, чтобы оправдать все свои усилия по приготовлению снастей.

После ужина отец и Мишка начали готовиться к завтрашней рыбалке. Вовка отговорился тем, что ему завтра выступать на парткоме, надо готовиться, и сел за стол с карандашом и тетрадкой. С перьевой ручкой он все еще не мог справиться.

Отец, услышав о парткоме, сделал большие глаза.

— Володя, ты как туда попадешь и о чем хоть будешь говорить? — недоуменно спросил он. Он совершенно не понимал, о чем серьезные люди могут говорить с пятнадцатилетним подростком.

— Батя, мы сегодня с Санычем говорили, и я ему идею подкинул, чтобы перед соревнованиями нам предоставили отпуск для подготовки. Он сказал, что один ничего не решает, поэтому пригласил на партком. Вот сейчас буду составлять план занятий на эти три недели, чтобы на парткоме выступить.

Отец громко засмеялся:

— Люда, ты слышала, план он будет составлять, у вас что там, кроме тебя некому этим заняться? — сказал он.

— Ты, батя, зря смеешься, — серьезно сказал сын, — я уже вторую тренировку сам провожу, поэтому меня Юр Саныч выслушал, а иначе он, наверно, так же, как и ты, посмеялся бы.

Мать уселась рядом с ними за стол и взяла в руки тетрадь, в которой Вовка начал писать свои соображения.

— Паша, ты словно не дома живешь, разве не заметил, что после того, как Вову молния ударила, он словно другой человек стал. Ты сам-то вспомни, когда последний раз он что-нибудь натворил? — с укоризной сказала она. — Ты на его почерк посмотри, он раньше, как курица лапой корябал, а теперь глянь, — и она сунула под нос отцу тетрадку, в которой округлым четким почерком было несколько предложений.

Батя озадаченно глядел в тетрадку.

— Действительно, я за этот месяц тебя не лупил ни разу, такого, пожалуй, как я домой вернулся, не было никогда. Интересно, на самом деле это молния на тебя так повлияла или просто взрослеешь? — спросил он у сына.

— Не знаю, — засмеялся тот, — наверно, все сразу: и молния, и взрослею, но будем считать, что второе, а то еще меня, как лягушек, начнут изучать.

Мать нахмурилась.

— Каких еще лягушек?

— Ну, ученые, там, лягух режут, над собаками опыты ставят, может, и меня начнут рентгеном просвечивать…

Отец с матерью молча смотрели друг на друга.

— Во как, — наконец сказал батя, — даже не похвастаться теперь, что сын поумнел, сразу молнии всё припишут.

— А вы поменьше про нее говорите, — посоветовал Вовка, — и через полгода об этом никто и не вспомнит.

Мать встревоженно сказала:

— Ну, Вовка, ты меня до смерти напугал. Тебя же в больнице уже смотрели, чего еще надо, доктора ведь сказали, что всё хорошо.

— Да ладно, мама, что ты засуетилась, я же просто пошутил, — сообщил сын.

— Я тебе пошучу, сейчас дам половником по башке, сразу все шутки вылетят! — разошлась мать.

Отец поглядел на раскрасневшуюся жену, махнул рукой и вышел на кухню, где Мишка, сидя на полу, продолжал распутывать бороду на катушке.

Вовка снова приступил к составлению плана тренировок, а мама еще минут десять рассказывала, как её достали муж и дети, от которых ей одно расстройство.

Но потихоньку буря улеглась, и семейство Фоминых мирно готовилось к завтрашнему дню.

Когда утром Вовка появился на работе, не успел он осмотреться, как к нему подскочила симпатичная светловолосая девушка.

— Мальчик, — требовательно обратилась она к нему, — это ты работал на моем станке в дневную смену?

— Какой я тебе мальчик, — буркнул Фомин, — у меня имя есть и отчество, Владимир Павлович, понятно?

Мужики, которые с любопытством наблюдали за их беседой, дружно заржали. Девушка метнула в их сторону вопросительный взгляд, и те сразу замолкли.

— Хорошо, — с непонятной улыбкой сообщила блондинка, — а почему у меня станок такой грязный, Владимир Павлович? Я уже узнавала, на нем после тебя никто не работал.

— Какой грязный? — удивился Вовка. — Вчера я его убирал.

— А это что? — девушка ткнула пальцем в поддон. — Разве не грязь?

Мужики уже вновь заливались смехом, а один даже повизгивал. Вовка наклонился, на чисто выметенном поддоне, куда указывал палец, лежала крохотная стружка, наверно размером с миллиметр.

— Вот видишь, — победно заявила девчонка, — разве так убирают механизм? И потом, почему станок не протерт тряпкой? В общем, я у тебя станок не принимаю, пока ты его не приведешь в порядок. Всё понятно?

— Да всё, всё, успокойся, сейчас уберу, — сказал Вовка и, взяв тряпку, стал протирать станок.

После того, как он закончил, девушка сказала:

— Ну вот, так уже лучше, хотя грязи еще много, и больше за этот станок не вставай, я только сменщика приучила к аккуратности, как тут ребенка на работу взяли, мне на голову.

Тут к ним подошел Семенов, оказывается, это он повизгивал от смеха, он и сейчас еще держался за живот.

— Ой, Валька, ты с утра насмешишь, даже живот заболел, — сказал он, всё ещё посмеиваясь.

— А я ничего смешного здесь не вижу, — вновь завелась девица, — вы тут все грязью заросли, а ты, Семенов, чему своего ученика учишь? Лучше бы научил для начала, что рабочее место должно содержаться в чистоте.

— Ладно, ладно, Валюша, научу, иди, ради бога, к мастеру, он там тебе заказ на гайки оставил, — сказал Толя и потянул Вовку за рукав к станку, за которым тот должен был работать с сегодняшнего дня.

— Слушай, Вовка, извини, забыл тебе сказать, что Силкина сегодня выйдет на работу. Ха, давно мы её воплей не слышали, она обоих сменщиков так выучила, они в конце смены станок только что не вылизывают. Ладно, ближе к делу, вчера вечером наладчики оба станка проверили индикатором, так что сегодня будет работа интересней. Вон, видишь, бронзовые втулки с литейки привезли. Будешь снаружи по размеру протачивать и внутри, но внутри потом я буду доделывать, там скользящая посадка нужна, ты пока до такой работы не дорос. А чтобы времени не тратить, будем со станка на станок переходить, понял? Токари-многостаночники, хе-хе. Так, давай за дело, вот тебе чертеж, смотри, я пока сбегаю за нутрометром и калибром.

Фомин посмотрел чертеж и начал устанавливать отливку в кулачки. Несколько минут размышлял, дожидаться ему возвращения Семенова или нет. Еще раз глянул в чертеж, установил резец, режим резания и приступил к работе. Когда запыхавшийся наставник пришел, то в станке уже желтела проточенная втулка.

— Ого, — сказал Семенов, — не стал меня дожидаться? — Тут же схватил штангенциркуль и начал измерять диаметр.

— Хм, все нормально, — сказал он, и из его голоса явно ушло напряжение. — Слушай, Фомин, ты уж в следующий раз дождись меня, а потом приступай к работе, — сказал он раздраженно, — ты хоть знаешь, сколько эта калабаха стоит?

Вовка, удивленно глядя на взволнованного учителя, сказал:

— Толя, так ты сам сказал, посмотри чертеж и за дело, я и решил, что надо начинать работать.

— Смотри, парень, ты мне больше сюрпризов не устраивай, пока всё делаешь только под моим контролем и никак иначе. Ну, сейчас гляди, как надо растачивать втулку изнутри. Вот видишь, растачиваешь под такой размер, миллиметр туда-сюда значения не имеет. А я уже потом окончательно протачиваю и буду сотки ловить под посадку.

Вскоре оба с головой ушли в работу. Работа шла вроде неплохо, но как Толя ни старался, а две заготовки он запорол, и когда проверял испорченную втулку калибром, его маты разносились по всему участку и были хорошо слышны, несмотря на грохот и шум станков.

Силкина, стоявшая за соседним станком, молча крутила свои гайки и только ехидно улыбалась, слыша цветистые выражения Семенова.

Обед прошел под ругань Семенова, который все прикидывал, сколько у него вычтут из получки, ругал Ковшова, который якобы не дает ему сложной работы, из-за этого падает квалификация, а в результате он начинает гнать брак. Потом он все же успокоился и даже начал улыбаться.

— Видишь, хорошо, что калибры взял, а то повез бы втулки на ОТК, там бы это дело на весь цех разошлось, а так ладно, бронзу обратно в литейку увезут, на следующей неделе недостающие втулки сделаем, — сообщил он Вовке.

Когда они пришли на участок, там, как всегда, за столом хлопали костяшками домино. Но Фомин не успел даже посмотреть, кто там играет, как в дверях бытовки появился Ковшов.

— Володя, зайди, с тобой физорг хочет поговорить, — крикнул он.

Когда Вовка взял трубку и сообщил, что он слушает, в ней жизнерадостно раздался голос Юрия Александровича.

— Ну что, пацан, здравствуй, медвежья болезнь еще не началась? Да ладно, шучу, давай двигай в заводоуправление. Партком уже два часа как работает, скоро и до нас очередь дойдет. Я тебе с запасом позвонил, но ты, смотри, не задерживайся. В кабинет не заходи, я сам выйду, тебя приглашу, усек?

— Усек, — сказал Фомин, но в трубке уже были короткие гудки.

Он положил трубку и повернулся к мастеру.

— Да слышал я всё, — сказал тот, — ты, парень, растешь не по дням, а по часам, скоро будем гордиться, что с тобой на одном участке работали. Ладно, иди, переодевайся и шуруй на партком, все равно уже до трех не успеешь вернуться.

Через полчаса Вовка шагал по коридору заводоуправления, где после шумного цеха, казалось, царила полная тишина. Кабинет, где располагался партийный комитет, он обнаружил без труда и уселся на стул рядом с дверями, сжимая в руках клеенчатую тетрадку. Оттуда доносились голоса, тянуло махоркой, но разобрать, что говорилось там, не было никакой возможности.

А говорилось там следующее:

— Товарищи коммунисты, — начал парторг завода, сидевший во главе стола, справа от него сидел директор, а слева главный инженер, ну а дальше все члены комитета сидели в том порядке, в каком они удосужились сесть, — вроде все основные производственные вопросы мы обговорили, новые инструкции я довел до вашего сведения. А сейчас заслушаем нашего физорга Лукина Юрия Александровича. Пожалуйста, Юрий Александрович, докладывайте.

Юрий Александрович встал и начал деловито рассказывать о спортивной работе, проводимой на заводе. Слушали его довольно внимательно. Но вот он перешел к вопросу, который очень волновал Фомина.

— Товарищи, хочу вам доложить, что в этом году нам наконец удалось создать юношескую футбольную команду. Как вы знаете, наш завод идет в авангарде спортивных достижений области и заслуженно гордится участием в создании футбольной команды, которая сейчас принимает участие в чемпионате Советского Союза. Однако мы в своей работе забыли о главном, о привлечении молодежи к спорту. Но наша партия в лице ее вождя товарища Иосифа Виссарионовича Сталина четко и своевременно указала нам на недостатки в работе, и, руководствуясь этими указаниями, спортивная организация быстро исправила этот недостаток, и сейчас у нас на заводе трудятся двадцать два молодых человека в качестве учеников токарей, слесарей и других специальностей. С помощью дирекции удалось организовать их регулярные тренировки, снабжение формой и дополнительным питанием. К сожалению, сейчас остро стоит вопрос с тренером. Дело в том, что те два преподавателя, с которыми я имел разговор о принятии на работу, сейчас устроились тренерами в ДЮСШ, которая начала работу этим летом в городе. И таким образом, на данный момент ребята, собственно, тренируются самостоятельно. Но я обещаю, что в ближайшую неделю этот вопрос решу.

— Юрий Александрович, — прервал парторг физкультурника, — давай ближе к делу, я ведь тоже слышал, что у тебя появился паренек, который так тренировки проводит, что после них ребят лежа качает.

— Так я к этому и веду разговор, Андрей Николаевич. Очень перспективный парнишка, имеет явный организаторский талант. А вчера подал мне идею по подготовке к футбольному юношескому турниру Мы ведь уже отрапортовали о создании команды, придется выставлять ее на соревнования, но ведь не хочется упасть лицом в грязь, не последнее же место занимать, надо хотя бы в десятку попасть. Так вот он просит предоставить всем членам команды отпуск до начала турнира, с тем чтобы они могли тренироваться не только после работы, а в течение всего дня. От нас требуется на время этих сборов обеспечить им усиленное питание. Я пригласил его на партком, чтобы он здесь сам рассказал о своей идее.

Парторг крутнул колесико зажигалки и закурил очередную беломорину.

— Ну что же, пригласил, так выслушаем, — сказал он и усмехнулся. — Как говорится, молодым везде у нас дорога. А мы посмотрим, что за кадры ты нам в команду подобрал. Приглашай, пусть заходит!

Вовка мысленно проговаривал свою речь, когда дверь парткома открылась и высунувшийся физорг сказал:

— Володя, заходи.

Фомин спокойно зашел в кабинет, остановился около стола и поздоровался. На него с любопытством смотрели двенадцать человек. Кто-то кидал скептические взгляды. Кто-то доброжелательно улыбался. Перед ними стоял сухощавый, русый паренек с серьезным выражением лица, видимо, нисколько не переживавший, что попал в такую взрослую компанию.

— Ну, молодой человек, — сказал парторг, — рассказывай, какие у тебя есть мысли о дальнейших действиях по подготовке футболистов. Вот Юрий Александрович считает, что ты дело предлагаешь.

Вовка вздохнул, положил тетрадь на стол перед собой и начал говорить:

— Товарищи коммунисты, наверняка сегодня вы решали здесь многие вопросы производства, выполнения плана и многое другое. Хочу сказать, что вопросы спорта являются не менее важными для нас, чем план, потому что только здоровый и образованный рабочий и служащий может выполнять те задания, которые требуют от нас партия и правительство. Но чтобы привлечь людей в массовый спорт, нужны маяки, на которые могли бы равняться тысячи людей. И таким маяком для подростков могла бы стать наша команда, но при условии, если она будет побеждать. Но вот в ближайшем турнире, который состоится в августе, наша команда хорошо выступить не сможет, потому что ее по существу пока нет. Поэтому я прошу представить членам команды отпуска на время подготовки и проведения турнира и обеспечить нас дополнительным питанием. — Он взял в руки тетрадь. — Вот, товарищи, здесь у меня разработан план тренировок, режим дня и питания на это время. Можете с ним ознакомиться. Я же со своей стороны заверяю, что мы сделаем в играх все возможное, чтобы не подвести наш завод.

— Вот это да, — удивленно сказал парторг, — парень, ты в школе, наверно, комсоргом был, где речи толкать научился?

Пока Вовка собирался с мыслями для ответа, Юрий Александрович схватил тетрадку и начал ее просматривать.

— Нет, товарищ парторг, комсоргом я не был, в комсомол только собираюсь вступать. А насчет речей, так я газеты регулярно читаю, от корки до корки, — сообщил Вовка.

За столом зашумели, контраст между возрастом парня и его речью был разительным и не мог оставить никого равнодушным. И тут за столом послышались тихие слова:

— Молния, молния.

— Так это тебя недавно молния ударила? — внезапно заинтересовался директор завода. — А врачи тебе разрешили тренироваться?

— Так точно, Николай Михайлович, меня обследовали в больнице и не нашли никаких отклонений.

— Слушай, Фомин, — а кто тебе это все написал? — спросил физорг. — Ни за что не поверю, что ты сам этот план составил.

— Ну-ка дай сюда, я посмотрю, — сказал парторг. Он взял тетрадь, и они втроем, с директором и главным инженером, начали ее просматривать.

— Что скажешь? — через некоторое время спросил с ухмылкой парторг у физорга. — Ты ведь у нас тут один с высшим физкультурным образованием, а я от тебя ни одного такого документа не видел, может, нам есть смысл тебе помощника в лице Фомина взять, бумаги в твоей епархии разгребать? А ты, парень, теперь расскажи, как это расписание составлял, чем пользовался, какими справочниками, таблицами? Больно всё у тебя здесь гладко расписано.

Глядя в глаза пожилому опытному человеку, Вовка спокойно сказал:

— Никакими документами не пользовался, просто вспоминал, что читал в газетах, я ведь про футбол ни одной статьи не пропускаю. А потом сидел, думал, что и как можно улучшить.

Нахально говоря все это, Вовка думал: «И что вы сделаете, не пытать же меня будете? А если правду скажу, сразу поеду в психушку».

— Саныч, ты скажи, что сам по поводу всего этого думаешь? — потряс парторг тетрадкой.

Юрий Александрович взял у него тетрадь и, раскрыв, стал комментировать:

— Товарищи, если бы не знал, что это написал парень, закончивший семь классов, то подумал, что это работа кого-то из преподавателей. Наши тренеры такое обоснование вряд ли напишут. Да еще без ошибок. Мне тоже кажется, что без помощи хорошего специалиста он бы не смог это написать. Только вот специалистов таких нет.

— Ладно, товарищи, — вступил в беседу директор, — довольно парня пытать, нет в этом смысла, мы и так уже долго заседаем. Считаю, что Юрий Александрович и его подшефный правы, надо их просьбу выполнить, тем более что для двадцати человек мы такую возможность найдем. В нашем профилактории, где сейчас проживают немцы, с другой стороны есть глухое помещение, там вполне можно организовать место отдыха. А в столовой для немецких рабочих и так питание значительно лучше, чем в наших. Выдадим ребятам талоны, и пусть питаются там, только надо решить вопрос со временем приема пищи, чтобы никаких контактов с немцами. За этим проследит Валерий Павлович.

Один из мужчин, сидящих за столом, в военной форме без погон, молча кивнул головой и что-то пометил себе в записной книжке.

Директор посмотрел на физорга.

— Юрий Александрович, помощник у тебя, конечно, деловой и целеустремленный, но чтобы на следующей неделе у них был тренер, иначе бросишь все дела и сам будешь команду тренировать, всё понятно?

Лукин вскочил и отрапортовал:

— Так точно, Николай Михайлович, тренер на следующей неделе будет. В понедельник не обещаю, но во вторник появится обязательно.

— Хорошо, — устало сказал директор, привычно насыпая махру из кисета на газетный листочек, — можете быть оба свободны, а мы тут еще кое-что обсудим.

Когда физорг и Фомин вышли из кабинета, там с минуту царило молчание.

Потом парторг с улыбкой спросил:

— Как вам молодое поколение?

Валерий Павлович немедленно отреагировал на этот вопрос:

— Товарищи, все это очень странно, мальчишка в возрасте пятнадцати лет показывает знания, которых у него не должно быть. А вы заметили, как он себя вел? Как будто мы для него не старшие товарищи, а просто коллеги по работе. Очень подозрительно и нуждается в расследовании.

Директор улыбнулся:

— Интересно, если бы тебя, Палыч, молния долбанула, как бы ты себя вел. У парня месяц после травмы не прошел, он уже в футбол вовсю гоняет. И что ты расследовать собрался. Они тут в поселке все на виду, ничего ни от кого не скроешь. А что касается знаний, читал я где-то, что после удара молнии те, кто в живых остается, частенько совсем другими становятся, возможно, и здесь такой же случай. Ладно, товарищи, что там у нас осталось? Давайте обсудим, да по домам. Суббота все же. Мне бы хоть раз в баню как человек сходить, месяц кручусь, как белка в колесе, — пожаловался директор на тяжелую жизнь.

— Ты, Михалыч, на жалость не жми, — засмеялся парторг, — сейчас золотые деньки, ты вспомни, что пару лет назад было.

Директор махнул рукой:

— И не говори, тогда что суббота, что воскресенье, не до бани. Полночи ждешь, позвонит Сам или нет.

За столом опять на некоторое время воцарилось молчание. Окружение прекрасно знало, чем в те времена могло закончиться общение с Самим.

Между тем Вовка с физоргом шли по коридору. Когда они спустились на первый этаж, Юрий Александрович неожиданно сказал:

— Погоди, Володя, сейчас ко мне в хозяйство зайдем.

Они спустились в подвал, где физорг крутнул колесо на толстой стальной двери, и они вошли в бомбоубежище. Длинный зал с горящими в защитных колпаках лапами, побеленные стены и скамейки вдоль них. Больше ничего там не было. Но Юрий Александрович шел вперед и подошел уже к обычной деревянной двери, на которой висел замок. Когда они, открыв дверь, зашли в следующий зал, Вовка почуял давно знакомый запах спортивной амуниции, побывавшей деле, вдоль стен стояло десятка два старых велосипедов, на вешалках висела футбольная форма, мячи футбольные, волейбольные. Куча драных бутс была сложена почти посредине комнаты. В закутке у стены стоял стол и стул. Лукин уселся на стул и сказал:

— Ну, как тебе мое логово?

Вовка обвел глазами вокруг. Все было знакомо до боли. Почти в таком же подвале располагалась его первая ДСШ, в которой он постигал футбольные и боксерские азы.

— А что, Юр Саныч, у вас тут неплохо, вот только вокруг одно старье лежит.

— Да это так, насобирал тут за два года то там, то тут. Как говорится, с миру по нитке — голому рубашка. Я тебя чего сюда привел. Дело обстоит так. Слышал, что Николай Михайлович сказал, кровь из носу, а тренера ему выложи. А с начальством у нас не спорят. Короче, есть у меня на примете футболист бывший, Серегин его фамилия, до войны он играл неплохо и даже физкультурный техникум закончил. Вот только во время войны руку потерял. Ну, и сам понимаешь, за воротник слегка закладывает. Я про него особо не думал. А сейчас после того, как в твою тетрадь глянул, то решил, что предложу я ему эту работу. В понедельник ты с утра еще работаешь, приказ об отпуске на сборы будет только со вторника. Так что подойдешь сюда, когда я позвоню, мы втроем обсудим полномочия ваши, так сказать, разграничим. Он мужик нормальный, правда тренером не работал никогда, хоть и учился для этого. Но сам по себе пробивной, вы с ним не пропадете, и всю футбольную братию в городе знает. И к тому же в понедельник снабженец форму обещал привезти и обувь, так что будет теперь в чем тренироваться. А тетрадь свою оставь, я сейчас посижу, посмотрю внимательней, что ты там напланировал. Давай иди домой, отдыхай, как я понимаю, у тебя на ближайший месяц больше выходных не будет.

— Это точно, — вздохнул Вовка, — теперь до двадцать первого августа тренировки каждый день, а с двадцать первого турнир на две недели. Ну ничего, мы сегодня с батей на рыбалку рванем, так что отдохну.

— Да, рыбалка — это неплохо, — согласился физорг, — но я больше охоту уважаю, ну тогда ни хвоста, ни чешуи, бате привет передавай. Напомни, что скоро начнем тренировки, у меня на него большие планы, надеюсь, что кубок города по классике будет наш.

Вовка впервые услышал, что отец занимается борьбой, но что-либо уточнять не стал, надоело всем объяснять, что ничего не помнит из своей жизни.

Когда Вовка пришел домой, сборы заканчивались. Снасти уже стояли в углу, собранные в самодельный чехол, на полу лежали три упакованных вещмешка.

— Наконец явился, — недовольно пробурчал Павел Александрович, — знаешь ведь, что едем, мог пораньше прибежать. Давай переодевайся, и выдвигаемся к автобусу на товарную станцию.

Мать укоризненно сказала:

— Хоть бы дал парню перекусить, дорога-то дальняя.

— Ничего, — ответил муж, — потерпит до деда. У того найдется чего пожевать, сама знаешь.

Но мама упрямо сунула сыну в руки кусок черного хлеба, посыпанный солью, и стакан с чаем.

— До автобуса еще долго, успеете, — сказала она.

— Вовка, давай быстрей, — заныл Мишка, — вдруг автобус раньше придет. Мы пешком до станции полтора часа идти будем. Дядя Петя без нас уедет.

Через пятнадцать минут они шли по направлению к автобусной остановке.

На товарной станции они долго шли по путям, мимо них несколько раз громыхали составы, влекомые пыхтящими паровозами, резкие паровозные гудки били по ушам. С маневровой «кукушки» Павла Александровича приветствовал приятель и быстро объяснил, где найти дядю Петю.

— Повезло, — сказал довольный отец, — поедем сегодня не на локомотиве, а на дрезине, с удобствами.

Они прошли до депо и подошли к дрезине, вокруг которой ходил пожилой железнодорожник.

— Ну что, явился, не запылился, — приветствовал он племянника, — вишь, как подвезло вам. Мне срочно в Толкай надо дрезину отогнать, а завтра вечером обратно, так что прямо как по заказу. Орлов своих тоже взял, правильно, пусть к рыбацкому делу приучаются. Давай, пацаны, залезайте в дрезину, сзади садитесь и не лезьте никуда.

Батя с дядькой еще постояли, покурили и тоже залезли в кабину. Мерно заработал двигатель, дрезина быстро выскользнула из депо и, набирая скорость, помчалась по рельсам.

«А ведь я в первый раз в жизни еду на дрезине, — подумал Вовка, — да и видел их нечасто».

Из-за шума и стука колес разговаривать было затруднительно. Мишка прилип к окну, разглядывая мелькавшие мимо окраины города. Вовке делать было нечего, и он неожиданно для себя заснул.

Проснулся он от того, что его трясли за плечо.

— Эй, засоня, вставай, приехали, — сказал отец, — да пошевеливайся.

Когда они выпрыгнули на насыпь, оказалось, что до самой станции дрезина не доехала, Вовка повернул голову в сторону брата, но тот сам ему сообщил:

— Так до деда ближе идти.

Они поудобней устроили вещмешки на спине и вслед за отцом двинулись по тропинке в сторону поселка. Когда добрались до дедовского дома, уже совсем стемнело. На улицах не было ни одного фонаря. В доме деда в окошке светился желтоватый огонек. Даже в темноте домик оставлял жалкое впечатление: четырехскатная крыша, отваливающаяся штукатурка, два окна, забитые фанерой, вокруг двора покосившийся плетень с парой горшков.

Дверь была на задвижке, но после стука сразу распахнулась и на улицу вышел небритый пожилой мужчина, весьма смахивающий на Павла Александровича, но значительно уступающий ему в комплекции.

— Пашка, ты, что ли, заявился на ночь глядя! — радостно воскликнул он. — И внучата здесь! Ну всё, гуляем! — с этими словами он широко открыл дверь.

Внутри дом представлял одну-единственную комнату, посреди которой возвышалась русская печка. На утрамбованном земляном полу почти вплотную лежали самодельные половики. Освещалось все это великолепие керосиновой лампой, стоявшей на столе. Но из горшка, стоявшего в печке, доносились очень аппетитные запахи.

— Ну, молодцы, наконец решили деда навестить, — суетился хозяин, — и прямо к ужину поспели. Я ведь недавно с работы пришел. У нас сегодня на бойне аврал, целое стадо пропустили. Так руки уже топор не держат. Зато сейчас свежей убоинки отведаете.

— Батя, так что, вам разрешили мясо покупать? — полюбопытствовал сын.

Дед усмехнулся.

— Да когда такое было? Легкое с печенкой чуток, да картошечку поставил, сейчас уже потушится. А ты пока, Пашка, доставай, неужто к отцу без поллитровки приехал?

Отец полез в вещмешок и извлек бутылку. Дед опытной рукой крутнул ее на столе и глянул на пузырьки.

— Ништо, пить можно, — сказал он сам себе.

— Деда, — крикнул Мишка, — мы ведь на рыбалку приехали, завтра будем рыбу на спиннинг ловить.

— На какой, на какой хер ловить будете, Мишаня? Извини, не понял, — переспросил дед.

— На спиннинг, дедушка. Удочка такая, на нее щук ловят, — объяснил внук.

— Ага, ну если вам щук надобно, тогда завтра вам к старой плотине надо топать. Я там каждый день самоловки ставлю, без рыбы не ухожу, — сообщил дед.

— Мишка, а как деда зовут? — тихо на ухо спросил Вовка.

Тот, нисколько не удивляясь, в ответ также прошептал:

— Александр Михайлович.

Между тем дед прибавил света в лампе, и в доме можно было разглядеть друг друга.

— Вот, на станции электричество есть, а когда у нас появится, толком сказать не могут, — сообщил он, ставя чугунок с тушенкой на стол. С полки достал жестяные миски и большим половником положил в них варева до краев.

Никто из младших Фоминых от такого предложения не отказался, и все интенсивно заработали ложками.

Видимо, от усталости деда развезло уже со второй рюмки, и он начал жаловаться на свою жизнь. Дескать, как померла жена, нет ему ни в чем радости. Вот и внуки могли бы целое лето у него жить, все было бы веселей. Сын начал его утешать, объяснять, что не хочет его еще и внуками нагружать. Они выпили еще по паре стопок, и повеселевший Александр Михайлович сказал:

— Пашка, а давай мою любимую споем, а парни пусть подпевают. — Сразу и затянул песню на мотив известной народной песни:

Из-за острова летит стрелою

Мотор вечернею порой.

Шофер с поникшей головою

руль держит твердою рукой.

— Какая на сердце кручина? —

седок приветливо спросил.

— Или сломал свою машину,

Или кого ты задавил?

Ох, барин милый, добрый барин,

уж десять лет как служу.

На белом тракторном моторе

людей исправно развожу,

однажды ночью возвращался

по Петроградской стороне.

Все фонари мои горели

но что-то было смурно мне.

И вот тут мне повстречался

да полицейский градовой, он

стал ругаться, выражаться и

записал он номер мой.

Ох, не стерпело мое сердце, на

регулятор я нажал и с

дикой скоростью мотора

на паразита направлял.

Прощайте, братцы мотористы,

Прощай, веселый мой гараж,

не быть мне больше мотористом,

тебя, красотка, не катать.

Дед допел песню, разлил остатки водки в стопку и лихо кинул ее в рот. После этого он быстро показал, где кому улечься и куда бежать, если прижмет, прикрутил фитиль лампы и, сказав, что завтра идет с ними на речку, сам улегся спать.

Вовка лежал на широкой лавке, рядом с печкой, от нее несло теплом, и было душно. Он потихоньку встал и вышел на улицу. На улице было темно и тихо. Только со стороны станции изредка доносился шум проходящих составов. В траве трещали цикады. А на черном небе светили яркие звезды, среди которых не пролетал еще не один спутник. Он уселся на скамейку, стоявшую около дверей, и размышлял о том, как жить дальше. Пока все складывается так, как ему бы хотелось.

«А ведь я помню результаты десятков футбольных матчей, — неожиданно пришло ему в голову. — Очень интересно, это можно использовать в дальнейшем. Хотя, может, теперь, когда я здесь появился, результаты будут совсем другими. Да, а какие еще события я помню? Так, будет война в Корее, потом, когда Сталин умрет, Хрущев что-то замутит. Ага, еще Карибский кризис, черт, а когда он был? Вроде в 1961 году, нет, в 1961 году полетит в космос Гагарин. М-да, хреновато что-то вспоминается, как там было в истории. И записывать нигде не получится, вдруг найдут».

С такими мыслями он просидел около часа. Потом с реки потянул прохладный ветерок, и Вовка, поежившись, ушел спать в дом.

Утром он проснулся от шума самовара. Мишка еще спал, разметавшись на топчане. А отец с дедом уже сидели за столом и что-то тихонько обсуждали.

— О, гляди, вот и старший проснулся, — сказал дед. — Давай, Вовка, подымайся, сейчас чайку попьем и в путь.

Батя встал из-за стола и начал будить Мишку, тот сопел, отмахивался, но ему отец сказал в ухо:

— На рыбалку не пойдешь!

Тот моментально вскочил и начал быстро одеваться. После чая все, взяв снасти, дружно пошли на улицу. С утра было свежо, на траве лежала обильная роса, и вскоре ноги у всех были напрочь мокрые. Но когда Фомины вышли на берег Кинеля, они были мокрыми уже от пота, дед тихо ходить не умел. Выше по течению была видна старая, заросшая травой плотина, из-под которой шумела вода, сразу за плотиной это течение терялось в небольшом плесе, за которым речка сужалась и исчезала в ивовых зарослях. С воды поднялась в воздух огромная стая уток — крякв и чирков. Дед проводил их взглядом и сказал:

— Видал, Пашка, уже все на крыле. На следующий выходной на охоту приезжай.

Сын, тоже с тоской проводивший взлетевшую дичь, сказал:

— Не, батя, не получится ничего. Вот к концу августа обязательно приеду. Да и Вовку возьму, он в прошлом году неплохо стрелял.

Вовка вступил в беседу:

— Папа, вряд ли я с тобой поеду, у нас же турнир будет проходить в это время.

В это время Мишка уже деловито привязал леску к длинному ореховому удилищу, достал консервную банку с червями и, насадив червя, пошлепал вдоль берега, искать место для заброса.

— Всё, хватит болтать, — скомандовал дед и сам начал разматывать леску на своей удочке. — Сейчас мелочи наловлю и самоловки переставлю.

Отец, глядя на них, сказал старшему сыну:

— Вовка, может, ты попробуешь спиннинг в деле, а я пока к плотине с удочкой сбегаю, там место есть, где язь крупный выходит.

Тот кивнул головой и достал из чехла спиннинг, присоединил катушку и начал привязывать стальной поводок с блесной. Пока он возился, уже взошло солнце и начало слегка пригревать спину. По воде начали стлаться клубы тумана, исчезая под солнечными лучами. Вовка привязал, как ему показалось, самую удачную блесну и сделал первый заброс. Блесна упала в том месте, где он и планировал, рядом с листьями кувшинок, метрах в пятнадцати от берега. Катушка неприятно обожгла большой палец при торможении.

«То ли еще будет», — подумал он, подматывая блесну. Первый заброс удачи не принес, второй тоже. Через полчаса не выдержал сидевший неподалеку дед, который уже наловил с десяток пескарей и собирался ставить самоловки.

— Вовка, хватит тебе воду зря хлестать, бери лучше удочку да лови плотву, вон у Мишки цельный кукан уже висит, — проворчал он.

Вовка подумал и решительно снял блесну, взял в коробке тройник, примотал к нему несколько мелких утиных перышек, в изобилии валявшихся на берегу. Затем привязал его впереди грузила, решительно сделал заброс на середину плеса. И только он начал подматывать леску, как последовал рывок и на спиннинге появилась приятная тяжесть.

«Щука? — думал он. — Вроде не похоже».

Когда подтащил рыбину к берегу, та сверкнула серебристой чешуей. Он осторожно вытащил ее на илистый берег.

— Жерех! Ничего себе, — раздался сзади голос деда, а прибежавший Мишка уже судорожно отцеплял добычу от тройника.

Дед опытной рукой перенял у него рыбу и сказал:

— Да, килограмма на полтора, не меньше, на что ты ее хоть поймал? Что, на эту хренотень?! Быть того не может!

Вовка улыбнулся:

— Дед, так ты же сам видел.

Тот, забыв про свои самоловки, скомандовал:

— Давай кидай снова.

И очередной заброс опять принес жереха. Когда от плотины прибежал отец, на берегу уже лежало с десяток рыбин.

Без разговоров спиннинг был изъят из Вовкиных рук, и первый же заброс Павла Александровича принес очередную бороду.

Дед, понаблюдав минут пять за ее распутыванием, пробормотал что-то вроде:

— Не к рукам… так хуже лаптя. — И ушел ставить самоловки.

Мишка, понимая, чем грозит лично ему эта борода, сразу исчез из пределов видимости. Какое-то время гордость не позволяла отцу привлечь к распутыванию сына, но, в конце концов, он сунул ему спиннинг в руки, снова взял удочку и побрел искать своих язей. Между тем на берегу появились еще несколько рыбаков, они приходили, узнавали, как клев, и разбегались по своим местам. Вовка все же распутал бороду и снова стал пробовать ловить на свою самодельную муху. Но то ли он выловил всех жерехов, то ли они перестали клевать, больше не взял ни один. А два окуня граммов по триста после жерехов уже не впечатляли.

Он вновь поставил блесну и перешел ближе к плотине. Первый заброс — и крупная щука схватила блесну. Через час вернувшийся дед посмотрел на толпу рыбаков, собравшихся вокруг его внука, на большую груду рыбы, лежавшую на траве, и крикнул:

— Сейчас тачку привезу. — Он почти побежал по направлению к дому.

Только во второй половине дня в доме у деда закончилась суета. Когда удачливые рыбаки пришли домой, начались суровые будни, стояла задача сохранить улов. Поэтому вскоре в огромной кастрюле на плите варилась уха, рядом стояла сковородка, в которой жарилась рыба. А четверо мужиков разного возраста продолжали готовить рыбу к засолке и сушке. В течение двух часов к ним забегала то одна, то другая соседка…

— Михалыч, слышь, ты, говорят, порыбалил удачно, может, рыбки подкинешь немного, — все в основном начинали разговоры с этого.

Дед делился добычей, успевая выторговать себе что-нибудь из овощей, потому что у него на дворе росла только трава.

Несколько рыбин отец тщательно вычистил, переложил крапивой и завернул в тряпку.

— Хочу свежей до дому довезти, — пояснил он детям.

К четырем часам все было сделано, распластанная рыба лежала на противнях в русской печке для сушки. Часть солилась в бочке. А наевшиеся от пуза рыбаки осоловело сидели вокруг стола.

Еще через полтора часа они катились в мерно постукивающей по рельсам дрезине обратно в город. А дед, уже где-то раздобывший шкалик, засунул его в карман и пошел домой, спрыснуть удачно проведенный день.

Ужинали они уже дома, довольная мать нажарила полные сковородки рыбы, чтобы хватило на завтра, и, пожалуй, в первый раз за все время пребывания в новом мире Вовка понял, что он не испытывает легкого чувства голода. Мишка был в своем репертуаре и в подробностях рассказывал всем за столом, как проходила рыбалка.

После такого дня никуда уже идти не хотелось, и через час все семейство мирно улеглось спать.

На следующий день физорг позвонил на участок после обеда и предложил Фомину прийти к нему. Узнав об этом, Семенов скорчил недовольную гримасу. Ему очень понравилось использовать своего ученика для выполнения черновых работ, которые ему были не по нутру, а сейчас снова придется браться за них.

Когда Вовка зашел в бомбоубежище, Юрий Александрович был не один, рядом с ним у стола сидел молодой мужчина в спортивном костюме. Вот только левый рукав у него был аккуратно подвернут и закреплен резинкой.

— А, вот и твой помощник, — сказал физорг, обращаясь к своему собеседнику, — это его сочинение ты сейчас читал.

Мужчина встал и, улыбаясь, протянул руку.

— Ну, здравствуй, герой. Я, признаться, думал, что старше выглядишь. Будем знакомы, меня зовут Серегин Анатолий Иванович. Юрий Александрович уговорил поработать с вашей командой. Давай присаживайся, поговорим. Мы тут уже многие вопросы обсудили. Саныч рассказал, как ты тренировки проводишь. Скажи, пожалуйста, вот ты тут много умных вещей понаписал, может, прикинул уже, кто на какой позиции играть будет.

— Конечно, — сказал Вовка, — сейчас в момент накидаю список.

Он взял карандаш из стоявшей на столе банки, начал писать. Когда он закончил, Серегин молча прочитал список пока еще ничего не говорящих ему фамилий.

— Володя, а себя забыл написать, ты сам-то в каком качестве на поле себя видишь? — спросил он.

— Я себя вижу в качестве центрального нападающего, — спокойно ответил тот.

Мужчины переглянулись.

— А ты, я смотрю, нахал, — с ноткой удовлетворения сказал Серегин, — себя не обидишь. Что такое чеканка, знаешь?

— Конечно.

— Тогда покажи, что умеешь, — тут же предложил новый тренер.

— Пожалуйста, — пожал плечами Фомин, — только тут потолок низковат, головой не получится работать.

— Да ладно, пока без головы покажи.

Вовка выбрал мяч, отошел на свободное место, подкинул мяч и начал его подбивать. Вначале он делал это только правой ногой. Потом попеременно левой, правой, использовал колено. Через несколько минут, не переставая чеканку, он сел на скамейку и продолжил чеканить мяч уже сидя.

— Ну как, потянет? — спросил он, поймав мяч и вставая со скамьи.

— Однако орел! — улыбнулся Серегин. — Честно признаться, такого не ожидал. Хорошо, давай о деле. Я все же уже семь лет не играю, а тренером не работал вообще. У тебя вроде неплохо получается с тренировками, сегодня-завтра понаблюдаю за тобой, что за упражнения даешь, какие нагрузки. Посмотрю, как у вас с игрой. Сразу расставим всех игроков, как ты предложил. А дальше уже будем посмотреть. Я кое-какую литературу почитаю, с ребятами пообщаюсь, в ДСШ схожу, гляну, как там дела идут, у них наверняка одна из сильнейших команд будет. Тогда и скажу, есть у нас шансы или нет.

— Ты чего, Толя, ты что говоришь? — возмутился физорг. — Какие шансы, нам нужно призовое место, ну на крайняк в пятерку войти. Мне твое пораженческое настроение не нравится.

— Юра, ты тоже не напирай так, сам же только что сказал, команда с бору по сосенке набрана, три тренировки всего было. Считай, команды у тебя нет, — с ходу ответил Серегин.

— Товарищи тренеры, хватит пререкаться, давайте лучше подумаем, как сделать так, чтобы появилась у нас настоящая команда, — влез в разговор Фомин.

— О, устами младенца истина глаголет, — сказал Лукин. — Давайте-ка обсудим, Володя, твои предложения по сборам втроем.

Уже через пять минут обсуждений оба взрослых поняли, что разговор идет на равных и их собеседник нисколько не тушуется и готов отстаивать свою точку зрения.

В конце разговора Серегин то ли в шутку, то ли действительно ему было любопытно, спросил у физорга:

— Юра, не очень понимаю, зачем я тебе вообще нужен. У тебя такой специалист есть, все тебе расскажет и покажет, откуда только что берет?

— Вот-вот, — сказал Юрий Александрович, — если бы он был тренер дворовой команды, никто бы ничего спросил, получается и ладно. У нас, Толя, команда официальная, заводская, здесь такой номер не пройдет. Так что приступай. Гляжу на вас и думаю, что сработаетесь. А сейчас давайте двигайте, у вас тренировка скоро. Завтра с утра можете подходить за формой, ее сюда привезут. Талоны на питание тоже завтра выдам. Да, Фомин, послушай, кормить вас будут два раза в день, обед и ужин. Разносолов там особых не будет, но питание значительно лучше, чем обычно в наших столовых. Что хочу сказать, дома у большинства твоих товарищей с едой негусто. Так вот, завод тратит деньги не для того, чтобы вы носили ее домой. Если такие факты вскроются, придется делать далеко идущие выводы по этим ребятам, вплоть до отчисления из команды. Всё ясно?

— Всё, — вздохнул Вовка, — я проведу беседу по этому вопросу, но будет лучше, если питание, что нам будут давать, просто нельзя было унести в карманах.

Юрий Александрович засмеялся.

— Хорошо, я поговорю с завстоловой, там у вас по пятьдесят граммов шоколада через день было предусмотрено, придется лучше в виде какао наливать, а то все домой утащите.

На такой обнадеживающей ноте разговор был закончен, и Вовка с тренером отправились на стадион.

Пока они шли, Вовка видел, что Серегин мандражирует.

«Конечно, я бы тоже дергался, первый раз идти тренировать мальчишек, притом не младших школьников, а подростков, для которых надо стать авторитетом», — сочувственно думал он.

— Послушай, Иваныч, — тихо сказал он Серегину, — когда придем, я ребят построю, доложу, тебя представлю. Ты, главное, уверенней себя веди. Всё будет нормально.

Тот принужденно засмеялся.

— Во, дожил, пацан успокаивает. Да ты не волнуйся, я в порядке. Просто четыре года ничем не занимался, куда без руки пойдешь. Это у Саныча положение безвыходное, вот он меня и взял. Сейчас, как договаривались, ты разминку проведи, я посмотрю, может, чего по ходу подскажу. У меня дома конспекты лежат еще с техникума, только там специально по футболу ничего нет.

Вовка улыбнулся.

— Зато у меня, — он постучал по голове, — кое-что имеется.

— Имеется, так хорошо, — сказал Серегин, — мы тут с Юрой уже по этому поводу беседовали, есть такие мысли, что от удара молнии с тобой такая петрушка приключилась. Меня бы такая молния ударила.

— Ты что говоришь, — удивленно посмотрел Вовка на тренера, — я чудом жив остался. Сейчас в раздевалке посмотришь, что у меня на спине творится, да и на шее тоже.

За такими интересными разговорами они дошли до здания, где располагались все стадионные службы.

Бабка, которая сидела на входе, вперила свой взгляд в Серегина.

— А я ведь, милок, помню, тебя Толик зовут, ты до войны тут тренировался.

— Точно, бабуля, — весело ответил тот, — а теперь вот тренером у этих обормотов буду.

— А это хорошо, хорошо, а то Владимир Павлович устает, ему самому надо тренироваться, а ему приходится еще и этими башибузуками командовать.

Серегин глазами спросил Вовку: «Это она тебя так тебя зовет?»

И Вовка согласно кивнул.

Анатолий Иванович ухмыльнулся и покачал головой.

— Ну, уж если тебя Лукерья за взрослого держит, нам и подавно надо это сделать, — прошептал он, когда они поднимались наверх, в тренерскую комнату.

Когда Вовка зашел в раздевалку, там уже было несколько человек, которые сразу накинулись на него с расспросами.

— Слушай, Фома, а что это за мужик с тобой пришел, это тренер наш будет? А чего он однорукий, что ли? А откуда он?

— Тихо, парни, не все сразу, — громко сказал Фомин, — да, это наш тренер, зовут его Анатолий Иванович. Ну а руку он потерял на войне, где же еще.

— Ха-ха, — засмеялся кто-то из парней. — Всё, Фома, кончилось твое время, над нами не будешь измываться, теперь мы будем в футбол играть, а не бегать, как лошади по беговой дорожке.

— А вот и нет, — с удовольствием произнес Вовка, — мы уже договорились, разминку провожу я.

Наступило молчание.

— А что этот будет делать? — спросил Денис Миронов.

— Не этот, а Анатолий Иванович, — наставительно сказал Вовка, — думаю, он хочет посмотреть, как мы тренируемся. Потом сбегаем стометровку, а по результатам уже распределит, кто кем будет играть.

Денис скорчил гримасу, парень был выносливый, но вот скоростных качеств ему не хватало, а защитником он быть не хотел.

Вскоре подошли уже все ребята, и Фомин привычно подал команду:

— Выходи строиться.

Построив ребят, он доложил Серегину, который стоял с журналом в руке, что команда для тренировки построена. Тот в свою очередь скомандовал вольно и сказал:

— Ребята, я буду вашим тренером, надеюсь, что мы с вами сработаемся и сделаем совместными усилиями команду, которая сможет побеждать. Зовут меня Анатолий Иванович. Так же, как и вы, не так уж много лет назад я начинал играть в футбол. К сожалению, ранение не дало возможности продолжить спортивную карьеру, поэтому постараюсь, чтобы смогли ее продолжить вы, мои будущие воспитанники. Сейчас я проведу перекличку, чтобы хоть немного познакомиться с вами, сразу, конечно, всех не запомню, но думаю, через день-два буду знать большинство.

По окончанию переклички он сказал:

— Парни, вам, кстати, очень повезло, у вас неплохой капитан, и сейчас он проведет первую половину тренировки, разминку и работу с мячом. Я же понаблюдаю, кто чего стоит. А во вторую половину мы проведем игру, притом уже распределим всех игроков в защите и в нападении. Сегодня в игру я вмешиваться не собираюсь, потому что номеров у вас нет, фамилий я ваших еще не запомнил. Но выводы для себя по ее ходу буду делать. Вопросы есть у кого?

Вопросы были, и не один, ребят интересовало, за какую команду их тренер играл, сколько ему лет и тому подобное. Поэтому Фомину пришлось это дело прекратить, и они приступили к тренировке. К своему удивлению, он сам под взглядом Серегина в какой-то момент почувствовал неуверенность, но в ходе занятий это ощущение прошло. После отработки ведения мяча двумя игроками передачами со сменой мест он объявил небольшой перерыв перед стометровкой. Во время него тренер тихо сказал:

— Слушай, Фомин, короче, придется тебе для меня писать план на каждую тренировку подробно, я половины этих упражнений не знаю.

По итогам пробежки стометровки Серегин распределил игроков и ухмыльнулся, практически всё совпало со списком, который ему был написан. После чего началась игра.

Когда Вовка первый раз получил пас и повел мяч, он вдруг понял, что может это делать почти как в прежней жизни. Когда он играл на пустыре, такого ощущения еще не было. Видимо, его новому сознанию и телу было необходимо время, чтобы синхронизироваться друг с другом, а сейчас чувство свободы и почти полета переполняло его. Он неожиданно для себя засмеялся и ловко обошел казавшегося почти неподвижным соперника, следующий защитник ворот упал, когда попался на его финт. И только когда закрученный мяч улетел в верхний угол ворот, он понял, что прошел без проблем почти от своих ворот до ворот противника.

Серегин стоял у края поля, открыв рот от удивления. Выпавший оттуда свисток болтался на шнурке.

Когда разыгрывали мяч с середины поля, Игорь Костин, криво улыбаясь, сказал:

— Ну всё, Фома, это твой последний мяч сегодня, втроем тебя будем держать.

И действительно, был мяч у Фомина или нет, его все время сопровождали защитники, и он, забыв о своем желании забивать, попытался организовывать командную игру. В какой-то мере у него это получилось, и длинные передачи вразрез начали растаскивать защиту противника, и тогда он, получив мяч, ловко избежал положения вне игры, о котором, скорее всего, знал только сам, забил второй гол.

После второго гола соперники, забыв о других игроках, на своей половине поля начали преследовать его еще сильней, чем собственно разрушали свою оборону. Этим воспользовался Денис Миронов и, пройдя по левому краю, забил третий гол.

На этом игра завершилась, и начался ее разбор. В своих характеристиках тренер не щадил никого, указал на явные ошибки в игре, указал на массу технических погрешностей, над исправлением которых придется работать и работать.

Единственно, кому он ничего не сказал — это Фомину.

Когда ребята пошли в раздевалку, Вовка, воспользовавшись этим обстоятельством, спросил:

— Иваныч, а чего ты мне ничего не сказал?

Серегин вздохнул, посмотрел ему в глаза и сообщил:

— А что прикажешь тебе говорить, ты их на голову перерос. По-хорошему тебя надо в дубль взрослой команды брать, да кто тебя в пятнадцать лет возьмет. Я глазам своим не верил, когда на игру смотрел. А скажи, этот пас пяткой ты где подсмотрел?

— Да нигде не подсмотрел, — сказал Вовка, мысленно попросив прощения у Стрельцова, кумира своей юности, — сам придумал.

— Вот видишь, ты, парень, прирожденный футболист, — как бы подтверждая свои мысли, кивнул Анатолий Иванович, — я еще не видел, чтобы получилось сразу и распасовщиком быть и нападающим. Это, конечно, у тебя получилось из-за неопытности остальных ребят.

— Это точно, — подтвердил Вовка, — так ты же видел, что мне пацаны играть совсем не давали, толпой вокруг бегали, приходилось сразу мяч распасовывать, зато Денис сыграл как надо и гол забил.

— Вот видишь, смог организовать свою команду, и показали хоть что-то похожее на игру. Только мне не очень ясно построение, я пытался понять, но до меня не очень дошло, что ты там хотел изобразить?

Вовка в ответ сказал:

— Иваныч, пошли в тренерскую, там постараюсь объяснить, что, как ты говоришь, я хотел изобразить.

Они поднялись на второй этаж и уселись за стол. Фомин выдрал из журнала пару страниц и приступил к объяснениям.

Первым делом он нарисовал схему «дубль вэ» из двух перевернутых английских букв W и начал объяснять.

— Видишь, мы все сейчас играем по этой схеме и считаем, что другого быть не может. Но время не стоит на месте, и мне кажется, что эта тактика устарела. Поэтому нам сейчас надо действовать по-другому, — и он нарисовал другую схему, четыре два четыре.

— Вот смотри, в этой схеме четыре игрока у ворот, следовательно, мы усиливаем свою оборону и облегчаем отбор мяча у нападающих, а два хавбека могут легче подключаться к атакам, видел, как Денис сегодня прошел по краю и забил гол. И им не надо так тщательно, как раньше, контролировать инсайдов. А при обороне все четыре нападающих возвращаются на середину поля.

— Ну ты даешь, — скептически сказал Серегин, — ишь, тактик нашелся, там люди думали не нам чета, ничего у тебя с этим не получится.

— А почему не получится, — с энтузиазмом заговорил Вовка, — ты видел, когда я оттягивался к середине поля, защитники за мной бежали, а за ними дыра в обороне получалась, если бы ребята были пошустрей, мы бы еще не один гол забили. А давай завтра проведем эксперимент, одна команда будет по этой схеме играть, а вторая по старой, и посмотрим со стороны.

— Ха, — по-прежнему скептически произнес Серегин, — выиграет та команда, в которой ты будешь играть, да и ребята вряд ли смогут выполнить эти требования. Сам понимаешь, дворовые привычки игры быстро не пройдут.

— Ну и что, у нас впереди три недели, вот за эти три недели придется отучать от этих привычек, — решительно ответил Фомин.

Серегин неуверенно сказал:

— Ну ладно, давай попробуем, может, что и получится. Я сегодня зайду к своим приятелям, посоветуюсь, что они скажут.

— Не надо никуда ходить, Анатолий Иванович, ты сам посуди, для них это будет так же ново, как и для тебя, — начал убеждать его Вовка.

«Надо же, как повезло, — думал он в это время, — если бы Саныч нам нормального тренера нашел, тот бы меня сразу послал в известном направлении и сказал: или делай, как я говорю, или вали на все четыре стороны».

Но свои мысли он благоразумно держал при себе и продолжал усиленно вешать лапшу на уши совсем ничего не соображающему под его натиском Серегину. В конце концов, они, наговорившись досыта, разошлись по домам.

Раннее августовское утро помощника командующего ВВС МВО Василия Иосифовича Сталина было омрачено головной болью. Во рту было мерзко, и в целом не очень хорошо.

«Интересно, чем вчера закончился вечер, ни черта не помню», — подумал он.

— Катя, ты где? — крикнул он жене. — Дружок, будь добра, принеси воды попить.

— Что, голова болит, — язвительно спросила Екатерина Семеновна, — меньше водки надо употреблять, дорогой.

— Ох, хоть ты ничего не говори, — поморщился Василий, — и так некоторые товарищи указывают, как надо жить.

Он жадно выпил большую кружку воды и неожиданно притянул к себе жену и повалил в кровать.

— Ну ты и паразит, — смеясь, сопротивлялась та, — то у него голова болит, то что-то другое встает.

В это время раздался звонок. Жена, воспользовавшись моментом, встала с кровати и, запахнув халат, отправилась к дверям. Василий на всякий случай глянул на календарь, на нем краснело двадцать четвертое августа.

«Если бы что по службе, позвонили бы домой», — подумал он.

— Вася, — послышался голос жены, — иди, распишись, тебе телеграмма.

Он привычно быстро оделся и вышел в коридор. Молодая женщина-почтальон с восторгом в глазах смотрела на него.

— Товарищ Сталин, вам телеграмма, пожалуйста, распишитесь, — пролепетала она и дрожащей рукой подала ему бланк для росписи и телеграмму.

«Новенькая, — равнодушно подумал он, — не привыкла еще».

Он расписался и отдал бланк почтальону, поблагодарил и закрыл за ней дверь. После чего начал внимательно читать немаленький текст, который гласил:

Товарищ генерал, Вам обращаются летчики полка ВВС, расквартированного городе Куйбышеве. Мы знаем Вас как человека неравнодушного спорту, частности футболу. В августе Куйбышеве начался футбольный турнир молодежных команд, котором принимает участие юношеская команда детей военнослужащих N-ской части. Эта команда успешно начала турнир, и мы надеемся, что она будет числе призеров. Нашей части служит много ваших бывших однополчан, и они просят, если вас есть такая возможность, приехать и поболеть за нашу команду, а если бы Вами приехали один-два известных игрока, было бы вообще замечательно.

Ваша поддержка даст нашей команде еще больший стимул к победе.

Командир N-ской части

полковник Герасименко.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Екатерина Семеновна. — Опять уезжаешь?

— На, погляди, — сказал Сталин и подал телеграмму жене.

— И что, поедешь? — спросила та.

— Не знаю еще, — задумчиво сказал муж, — все-таки однополчане просят, не хухры-мухры. Сам Колька Герасименко просит. Если командующий добро даст, полечу обязательно. Надо расписание игр посмотреть, кого из футболистов с собой взять.

Он оживился и пошел бриться в ванную комнату, на ходу говоря:

— Катюша, давай позавтракаем, а потом я начну отзваниваться и рапорт сяду писать.

Жена печально вздохнула:

— Так и знала, ранние звонки ни к чему хорошему. Опять на неделю укатишь.

— Катя, ну что как не родная, ты же с детства к такому привычна, — весело крикнул из ванной Василий, правя бритву.

— Привычна-то привычна, так ведь ты, Васька, без тормозов. А там все твои друзья боевые, смотри, получишь от отца нагоняй.

— А волков бояться, в лес не ходить, — ответил муж и добавил: — Там у нас в заначке коньяк имеется, сейчас побреюсь, и давай нальем по пятьдесят граммов за успех команды ВВС.

Прошло еще два дня. Моросил мелкий дождик, но из-за сильного ветра он как иголками колол лица летчиков, стоявших на летном поле. Небольшой транспортный самолет только что приземлился и сейчас разворачивался, чтобы подъехать к встречающим.

Вот заглох мотор, открылась дверь, и по скинутому трапу вниз спустился молодой человек в генеральской форме. К нему сразу подошел седоватый полковник и, отдав честь, принялся докладывать. Но генерал, засмеявшись, сказал:

— Коля, брось тянуться, я рад тебя видеть, ведь в сорок пятом последний раз встречались. Ну, давай рассказывай, как тут у вас дела?

Пока они оживленно беседовали, из самолета вышел гражданский, мужчина около пятидесяти лет в плаще и шляпе, и принялся с любопытством оглядываться по сторонам.

Генерал повернулся к нему и сказал:

— Борис Андреевич, знакомься, это мой фронтовой товарищ Николай Герасименко, а ныне командир летной части. Коля, прости, но не получилось с игроками, сам понимаешь, сейчас некогда им. Но вот Борис Андреевич Аркадьев, главный тренер ЦДКА, любезно согласился слетать со мной сюда на несколько дней. Хочет он посмотреть, как у вас дела с подготовкой молодежи обстоят. Так что знакомьтесь.

Фамилия произвела впечатление на летчиков, и они начали переглядываться.

— Коля, ну давай докладывай, какие планы на сегодня. Зная тебя, не сомневаюсь, что все проработано до мелочей.

— Так точно, товарищ генерал, — лаконично ответил полковник.

— Николай Петрович, ты что, поссориться со мной хочешь? — с нажимом произнес Сталин. — Когда-то я для тебя Васей был.

— Ну, тогда Василий Сталин был еще не генерал, — улыбаясь, сказал Герасименко. — Ладно, слушай, через два часа мы едем на стадион. Сегодня наша команда играет с заводскими ребятами. Там команда одно название, ее, по моим сведениям, кое-как слепили месяц назад. Но вот каким-то чудом они прорвались через отборочные игры, и сегодня первая игра, вышло в финал восемь команд, и теперь будем играть по круговой системе. Наш тренер сказал, что сегодня проблем победить не будет.

— Это что же, — неожиданно спросил Аркадьев, — он и команду так настраивал?

— А что? — удивился полковник. — Он чистую правду сказал.

— Ну-ну, — сказал тренер, — мне кажется, что надо настраивать команду на победу, но не уважать противника нельзя ни в коем случае.

— Это все хорошо, — прервал разговор Сталин, — а какие дальнейшие планы на сегодняшний день?

Герасименко улыбнулся.

— Что же, для начала сейчас едем в городок, в офицерской столовой пообедаем, потом зайдем в спортклуб, покажу, как мы всё обустроили. Ну, а затем на футбол. Организаторы, как узнали о твоем приезде, сразу этот матч на центральный стадион «Локомотив» перенесли, по идее-то он должен был на запасном поле проходить.

Когда они зашли в столовую, там все сверкало и блестело. Старшина — главный повар в белоснежной куртке и колпаке, стоял впереди официанток, которые были в симпатичных платьишках и не менее белоснежных передниках и кокошниках.

Когда повар начал рапортовать, Василий Иосифович махнул рукой.

— Все в порядке, старшина, чем сегодня угощаешь?

— Рыбный день, товарищ генерал, — бодро ответил тот и показал рукой на столы, на которых лежали осетры, стерлядка, в кастрюлях дымилась уха, и среди этого рыбного изобилия стояли многочисленные вазочки с черной и красной икрой. Несколько бутылок с прозрачным содержимым дополняли эту композицию.

— Опять икра, — тоскливо произнес генерал, — у вас что, даже холодца нет?

Полковник улыбнулся.

— Да будет тебе холодец и огурчики малосольные тоже.

Василий Иосифович плотоядно посмотрел на стол и предвкушающе потер руки.

— Товарищ генерал, — спокойно сказал Аркадьев, стоявший рядом, — вы только, пожалуйста, не забудьте, что нам еще на футбол.

— Да помню я все, Борис Андреевич, не волнуйся. Сейчас перекусим и вперед, — ответил Сталин.

Обед прошел в теплой и дружеской обстановке. Но все же увлекшемуся гостю пришлось напомнить о времени, и он в сопровождении командного состава части внимательно осмотрел помещения спортклуба, футбольное поле и хоккейную коробку. Осмотром он остался доволен и сообщил, что обязательно отметит полезные инициативы командования. После чего все отбыли на стадион.

К удивлению гостя, около стадиона было довольно много народа, большая часть которого была подростками. Они, приехав из разных районов города, стояли кучками, о чем-то переговариваясь, и потихоньку двигались к входу.

— Однако, — удивленно сказал генерал, — я не думал, что этот турнир так посещается.

Герасименко пожал плечами.

— Я вообще-то в первый раз пришел, мне говорили, что на отборочные игры не очень много зрителей приходило. Но сегодня первая игра второго круга, и она уже привлекла внимание.

Когда они пробирались к своим местам, бодрая музыка, льющаяся из громкоговорителя, внезапно прекратилась и взволнованный женский голос произнес:

— Товарищи, сегодня на футбольном матче присутствуют гости из Москвы. К нам приехал поболеть за своих летчиков сам Василий Иосифович Сталин. Поприветствуем нашего гостя!

И стадион взорвался приветственными криками.

Недовольный генерал помахал рукой, чем вызвал новый шквал приветствий.

— Не могли по-тихому все это сделать, — пробурчал он в сторону Герасименко.

Тот виновато пожал плечами.

— Не получилось по-тихому, — ответил он.

Устроившись на неудобных деревянных скамейках, гости начали разглядывать стадион, который, собственно, ничем не отличался от десятков других виденных ими. Так как он не был заполнен полностью, то болельщики без подсказок распределились по трибунам. С одной стороны сконцентрировались летчики, родители, родственники, друзья игроков.

С другой стороны сидели такие же родственники и друзья заводских игроков. Но все же молодежь города большей частью уселась туда.

— Я смотрю, у вас болельщиков меньше, чем у заводчан, — намекнул Сталин.

— Ну так, что же сделаешь, — со вздохом сказал Герасименко, — они за своих болеют. Если бы наша команда сейчас с иногородними играла, тогда все бы за нас болели.

Но в это время раздались звуки известного марша, и под него на поле выбежали игроки обеих команд.

— Слушай, Коля, откуда ты такую форму ребятам раздобыл, да еще с номерами, — спросил генерал у своего приятеля, — я думал, у вас без номеров еще играют.

И действительно форма у игроков была красивой, яркие желтые футболки с номерами, темно-коричневые футбольные трусы и гетры.

— Обижаешь, мы в курсе, а по форме пришлось потрудиться, — шепнул тот в ответ, — из Германии привезли, на самолете.

— Понятно, — коротко ответил Сталин и вновь начал смотреть на поле.

В это время команды, выстроившись, приветствовали друг друга, после чего подошедший судья пообщался с капитанами и подкинул монетку. Начинать довелось команде летчиков.

Они медленно разыгрывали мяч в середине поля, как бы ожидая, что будут делать соперники. А те, оттянувшись полностью на свою половину, в свою очередь внимательно следили за ними. На трибунах пока криков болельщиков особо не было слышно. Но вот пас получил центральный нападающий летчиков и пошел напролом через защитников к воротам. И трибуны сразу зашумели. Но рывок не удался, и мяч у нападающего был отобран. И сразу игра обострилась. Защитник, отобравший мяч, сразу ловко отпасовал его одному из двух нападающих, которые уже начали выдвигаться в сторону ворот летчиков. Нападающий с номером девять, крепкий плотный парень, спокойно обвел хавбека летчиков и сделал пас набегающему в штрафную площадку нападающему с десяткой на спине. Тот не глядя принял мяч и сразу пробил по воротам. Мяч прошел низом почти рядом со штангой и закатился в сетку. Вратарь даже не успел среагировать. Он стоял и растерянно смотрел в угол ворот на лежащий там мяч.

На стадионе на долю секунды воцарилась тишина, которая взорвалась радостными криками болельщиков заводской команды. Если бы этот матч комментировал Вадим Синявский, то сейчас он бы радостно кричал в микрофон про гол на первой минуте игры. Но Синявского здесь не было. И комментировали все на трибунах. На щеках Герасименко появились красные пятна. Василий Иосифович коротко глянул на него, но ничего не сказал.

Зато Аркадьев толкнул своего спутника в бок и сказал:

— Видал, явно домашняя заготовка. Интересно, что там дальше будет.

И вновь мяч был разыгран с середины поля, и летчики пошли вперед всей командой. Хотя было видно, что неожиданный гол их потряс и они начали нервничать. Но тренер команды заводчан, видимо, дал своим воспитанникам четкие установки, игрока с мячом встречали сразу два защитника, а двое оставшихся и полузащитники держали под контролем свободных игроков. Нападающий летчиков решил не рисковать и издалека пробил по воротам. Мяч ушел в аут. Вратарь заводчан тут же пробил от ворот прямо на своего защитника. Тот без промедления переадресовал хавбеку. Как только мяч оказался у полузащитника заводчан, игра вновь обострилась, ребята действовали абсолютно нешаблонно и опять на удар вывели игрока под номером десять. Тот резко пробил по воротам, и мяч, пролетев красивую дугу, ушел в девятку справа. Рослый вратарь авиаторов пытался в прыжке достать этот мяч, но ему удалось только коснуться его кончиками пальцев.

Трибуна, где сидели летчики, угрюмо молчала. Зато с другой стороны послышались крики:

— Вовка-центровой, давай вперед!

Эти крики становились все дружней, и скоро вся трибуна распевала:

Вовка, Вовка-центровой, центровой!

Забей гол им головой!

После второго гола игра несколько выровнялась, воспитанники воинской части наконец поняли, что сегодня они играют всерьез, и начали уделять внимание не только нападению, но и защите. Но атаки, которые они пытались организовать, безуспешно разбивались о защитников, с которыми они ничего не могли сделать. А те несколько дальних ударов, которые им удались, были без труда отбиты вратарем.

— Очень грамотно играют пацаны, — опять прокомментировал Аркадьев ход матча, — надо будет с тренером встретиться после игры.

Герасименко молча глянул на него и отвернулся, по его скулам ходили желваки. К концу первого тайма было видно, что летчики устали, а вот заводчане казались свежее. До свистка оставалось минуты две, когда мяч снова получил игрок с десятым номером. И тут весь стадион охнул. Парень прошел через защиту противника, как будто те стояли на месте, двое из них даже упали в безуспешных попытках его остановить. А тот вышел в штрафной один на один с вратарем и спокойно забил очередной гол. Он стоял и смотрел на мяч, когда сзади на него налетел защитник и ударом по ноге сбил его на землю.

И тут трибуны взорвались возмущенными криками.

Нападающий заводчан лежал на земле и держался за голень. Вокруг него столпились свои игроки. А судья подбежал к защитнику и что-то ему объяснял.

Наконец упавшего футболиста подняли и под руки повели с поля. Когда он очутился на гаревой дорожке, то, уже прихрамывая, пошел сам.

Аркадьев с интересом смотрел, как тот остановился у скамейки запасных и что-то начал говорить своему тренеру. Оба они размахивали руками, что-то доказывая друг другу, вот только тренер делал это одной рукой.

— Смотри, Василий, — толкнул он соседа, — а тренер-то у них инвалид.

Но Сталин, расстроенный неудачей команды, не обратил на его слова никакого внимания.

Между тем тренер заводчан что-то сказал судье, и тот, поняв, что замены делать команда заводчан не будет, продолжил игру.

И тут сразу команда летчиков пошла в атаку, и в штрафной площадке заводчан даже поднялась пыль от столпившихся там игроков, неожиданно оттуда вылетел мяч и, пролетев мимо вратаря, вкатился в ворота. И теперь уже трибуна летчиков взорвалась радостными криками.

Василий Иосифович вместе с сидящими рядом офицерами, удивляясь сам себе, кричал слова поддержки.

В это время Борис Андреевич, держа в руках старый потертый бинокль, разглядывал лицо травмированного нападающего заводчан. Тот не спеша спустил гетру и аккуратно перематывал ногу бинтом. Улыбаясь, он что-то говорил тренеру.

Тут раздался свисток судьи, означающий окончание первого тайма. Игроки медленно потянулись с поля.

Герасименко резко встал и хотел куда-то пойти.

— Коля, ты куда собрался? — удивленно спросил генерал.

— Да хочу с нашим тренером поговорить, с мудаком этим, — и тут из уст полковника посыпались одни маты.

— Сядь, — резко приказал Сталин, — что сейчас идти, все равно уже ничего не исправишь. Только ему остатки настроения собьешь, не мешай, он сейчас команде указания дает, как во втором тайме играть.

Аркадьев между тем тоже встал и собрался куда-то пойти.

— Борис Андреевич, а ты куда пошел? — спросил Василий Иосифович.

— Да вот хочется поговорить с тренером заводской команды, поближе парнишек разглядеть, — туманно ответил тренер.

— Ну-ну, давай сходи, — буркнул Сталин и принял из рук Герасименко стопку, налитую до краев, и кусок черного хлеба, посыпанный солью, — а мы тут пока выпьем за победу нашей команды.

Когда Аркадьев зашел в раздевалку, к его удивлению, привычного гомона в ней не было. Футболисты сидели на скамейке и увлеченно слушали игрока с грубо нашитым на спине десятым номером. А тот не менее увлеченно что-то им объяснял, размахивая руками. Но больше всего поразило Бориса Андреевича то, что тренер, стоявший рядом с этим парнишкой, также внимательно внимал его рассказу.

Увидев его, паренек замолчал, нахмурил брови и вежливо спросил:

— Борис Андреевич Аркадьев, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — улыбнулся последний. — Откуда меня знаешь? — сразу последовал вопрос от него.

— Да видел как-то в газете ваш портрет, — объяснился игрок.

— Ну, у тебя и глаз, по снимку в газете сложно узнать человека, молодец. Ребята, извините, что оторвал вас от обсуждения, можете продолжать, а я тут постою, в сторонке, послушаю, — сказал Аркадьев.

Десятый номер начал было говорить, что они уже вроде все обсудили, как двери раздевалки вновь открылись и туда ворвался старший тренер команды «Крылья Советов» Александр Абрамов. Он прошел и встал напротив Аркадьева.

— Ну, здравствуй, Боря, какими судьбами к нам в город? — спросил он, напряженно улыбаясь. — Я смотрю, сразу быка за рога берешь.

Аркадьев слегка смутился и сказал:

— Да вот, Александр Кузьмич, по просьбе Василия Иосифовича прилетел посмотреть на ваших ребят.

— Да уж вижу, как ты смотришь. Так вот, здесь тебе делать нечего, наши парни будут играть в этой команде и нигде больше, уяснил?

— Да уяснил, уяснил, — миролюбиво ответил Борис Андреевич, — я зашел, в общем-то, больше с тренером поговорить.

— Знаю, знаю, о чем ты с ним говорить будешь, — почти закричал Абрамов.

Он, не обращая внимания на ребят, сидевших с открытыми ртами, повернулся к Серегину и сказал:

— Толик, не слушай, что тебе этот товарищ будет обещать. А у меня ты после этого турнира будешь в штате, я тебе работу с молодежью на откуп отдам.

После этих слов рот от удивления открылся уже у Серегина.

— Александр Кузьмич, так вы же меня год назад сами не взяли, — удивленно воскликнул он.

— Не взял, а сейчас беру, — сердито ответил тот, — мне такие люди нужны. — Он горделиво посмотрел на Аркадьева. — Видал, какие у нас кадры есть, за месяц из говна конфетку делают.

После этого он пошел к десятому номеру, оглядел его со всех сторон и хмыкнул:

— Ишь ты, Вовка-центровой, забей гол головой, и откуда ты такой только взялся?

Тут Аркадьев прервал разговорившегося тренера:

— Александр Кузьмич, так вы не против, если я запишу данные этого примечательного молодого человека.

— Да, пиши, что с тобой сделаешь, — махнул тот рукой, — только учти, в следующем году парень будет у меня в основном составе играть, всё ясно?

При этих словах парни, не пропустившие ни слова из разговора, резко оживились и зашушукались. А тренеры, только после этого осознавшие, что ссорятся в присутствии ребят, резко замолчали.

Аркадьев вытащил из кармана записную книжку, ручку-самописку и тщательно записал все Вовкины данные.

После этого он тихо предложил:

— Отойдем в сторонку на минутку.

Они отошли в конец комнаты под подозрительным взглядом Абрамова.

— Сдается мне, — сказал тихо Аркадьев, — что на поле во время игры руководишь ты, а не тренер.

— Ничего подобного, — возмутился парень, — мы выполняем установки Анатолия Ивановича, ну, а я все же капитан, конечно, приходится немного руководить.

Аркадьев улыбнулся.

— Хотел улететь через два дня, а сейчас передумал. Посмотрю все ваши игры, так и знай, и разберусь, кто у вас чем командует.

Он громко попрощался со всеми и, пожелав удачи, вышел из раздевалки.

— Ты только посмотри, — возмущенно сказал Абрамов, обращаясь к Серегину, — столичные тренеры на ходу подметки рвут. Что он тут вам наговорить успел?

— Да, собственно, ничего, Александр Кузьмич, он и слова не успел сказать, как вы появились, — сказал Анатолий Иванович.

— Ладно, — оценил обстановку Абрамов, — скоро второй тайм, не буду вам мешать, но после игры мы поговорим обязательно. Я ведь сегодня случайно здесь оказался. Крылов, когда рассказал про вашу команду, у меня и в мыслях не было, что вы реально на что-то будете претендовать. А вы тут такое устроили! Молодцы, парни! — обратился он к игрокам. — Желаю вам сегодня победы.

После этих слов он тоже ушел.

Когда задумчивый Аркадьев прошел на закрытую гостевую трибуну, то увидел, что рядом с Василием Иосифовичем сидят несколько гражданских лиц, а офицеры расположились поодаль. Выражение у Сталина было страдальческое.

«Понятно, — вздохнул про себя Борис Андреевич, — видимо, обком и горком пожаловали, а может и МГБ».

Генерал, увидев его, радостно закричал:

— Ну что, прогулялся, садись рядом, расскажешь, что узнал.

После чего предложил подвинуться сидевшему с ним рядом мужчине в кожаном пальто.

— Понимаете, Василий Иосифович, — начал говорить тренер, когда устроился на скамейке, — меня привлекли тактические построения в игре у этой команды. Тренер у них, видимо, нестандартно мыслит, и паренек у него Вовка, очень перспективный. Недаром Абрамов как подстреленный сразу вслед за мной прибежал. Он почему-то подумал, что я тренера буду к себе сманивать. Не дал ведь даже поговорить по-человечески. Не знаю, чего он разошелся, я вроде и повода не давал.

В это время оттиснутый генералом мужчина влез в разговор:

— Товарищ Сталин, так что насчет поездки сегодня в загородный пансионат?

Василий Иосифович вздохнул и сказал:

— Фрол Романович, ну будьте человеком. В кои веки из Москвы выбрался, чтобы однополчан увидеть, я здесь еще два-три дня буду, давайте созвонимся, и тогда я буду в вашем распоряжении. Так и Пузанову передайте.

Второй секретарь обкома встал и, попрощавшись, покинул трибуну, вслед за ним ушли и его сопровождающие.

— Фу-у — выдохнул Сталин, — так и знал, что везде найдут. Слушай, полковник, сразу после матча садимся в машину и в часть, а то еще и ребята Лаврентия Павловича нарисуются. А ты, Борис Андреевич, не переживай, уж очень нервно всегда к таким разговорам относишься. Будь проще.

Тут на поле начали выбегать игроки, и внимание сидящих на трибуне зрителей было вновь приковано к ним.

За время перерыва болельщики уже успели обсудить все перипетии прошедшего тайма и сейчас гулом встретили игроков.

На этот раз разыгрывали мяч заводчане. Они непривычно быстро перемещались по полю и не держали мяч у себя больше нескольких секунд. И вот мяч опять у «десятки», но тот, вместе того чтобы идти к воротам, откуда к нему уже устремились два защитника, начал смещаться назад и к левому краю поля. А в тот момент, когда защитники уже настигли его, он фантастически точно выложил мяч своему полусреднему нападающему правого края. Между тем и воротами, где суетился вратарь, никого не было. Он пробежал еще метров десять и ударил по воротам. Мяч резко понесся вперед и отлетел в сторону.

— Штанга!!! — разочарованно выдохнули трибуны.

— Товарищ генерал, вы видели, что пацаны творят! — восторженно зашептал Аркадьев, косясь на Герасименко. — Они защиту летчиков на раз сделали. Опять домашние заготовки.

Сталин кивнул, довольно равнодушно глядя на игру. Он, похоже, как и все, уже считал, что в ней вряд ли что можно изменить.

Мяч от штанги улетел в аут, и его выбрасывала команда летчиков. Они явно продолжали нервничать, потому что, когда защитник выкинул мяч одному из нападающих, тот, не решаясь идти вперед, замялся и отпасовал его своему левому крайнему И тут же, воспользовавшись этой секундной заминкой, мяч у него отобрал полузащитник заводчан и навесил его на штрафную площадку, где уже крутилось человек восемь и пыль стояла столбом. Из этой кучи навстречу мячу выскочил десятый номер и, боднув его головой, отправил в дальний угол ворот.

— Го-о-ол!!! — заревела трибуна заводчан. — Вовка, давай еще. Давай дожимайте вояк.

Но сразу после этого гола игра успокоилась. И это явно была работа заводской команды, ребята старались теперь подержать мяч подольше, разыгрывали сложные комбинации, а когда мяч попадал к авиаторам, резко откатывались к своим воротам и не давали тем никаких шансов на удар.

Тренер летчиков что-то кричал своим воспитанникам, размахивал руками, а когда его команда собралась разыгрывать угловой, прибежал туда и сам начал руководить игроками. Судья равнодушно глядел на его действия.

Удар — и мяч, точно навешенный на штрафную, отлетает сторону, и сразу раздается свисток арбитра.

— Игра рукой, — вздыхают трибуны.

Воодушевленные авиаторы недолго спорят, кто будет пробивать одиннадцатиметровый удар. К мячу выходит один из защитников и бьет по воротам. Вратарь заводчан, купившийся на финт, только разводит руками, глядя на мяч, спокойно лежащий в сетке.

После второго гола авиаторов как подменили, похоже, второй гол придал им уверенности, и они все чаще стали беспокоить ворота заводских, поэтому вратарю пришлось не раз выручать свою команду, и пока делал он это удачно.

В ответ на такую игру заводчане в который раз сменили тактику и на постоянное давление авиаторов отвечали редкими, но опасными контратаками. В результате к последним десяти минутам матча летчики еле шевелили ногами. А вот заводские в эти минуты буквально взорвались чередой атак на их ворота. И результат не замедлил себя ждать, в одну из таких атак мяч попал вновь к десятому номеру, стоявшему спиной к воротам противника, и тот с лету ударом через себя отправил мяч в ворота абсолютно не ожидающего этого удара вратаря. И тут же сделал подряд два кульбита.

Не ожидавшие такого финта трибуны уже разошлись по-настоящему, и даже со стороны болельщиков авиаторов послышались одобрительные крики.

Аркадьев, внимательно следивший за игрой, достал свою записную книжку и жирно подчеркнул в ней фамилию Фомин.

Несколько оставшихся минут игра протекала без особых эмоций, и только на трибунах продолжали обсуждать сегодняшние события.

Когда прозвучал финальный свисток, под шум трибун Василий Сталин спросил у своего соседа:

— Ну, что скажешь, Борис Андреевич, про сегодняшнюю игру?

Тот, пожав плечами, сказал:

— Понимаете, товарищ Сталин, очень странное впечатление. Ребятишки играют не по-детски, очень рационально, как будто маленькие взрослые. Конечно, техники у них почти никакой, но вот тактика и нападающий у них отличные. И руководит он на поле грамотно.

— Так что, товарищ Аркадьев, может быть, парня пора к нам брать? Как ты считаешь?

Тренер замялся.

— Товарищ генерал, мне кажется, что этого не стоит делать. Абрамов его собирается в следующем году в основной состав на пробу ввести. Зачем вам эти скандалы. Хватает у нас своих кандидатов. А если он в следующем году будет в чемпионате участвовать, посмотрим на его прогресс. А там, через три года ему в армии придется служить.

— Хорошо, ход ваших мыслей понятен, товарищ Аркадьев, — сказал Сталин.

Он повернулся к своему другу.

— Ну что, товарищ полковник, просрали твои пацаны игру. Ладно, не переживай. Насколько я понял, впереди у них еще шесть. Пусть выигрывают остальные. А сейчас давай поехали, а то меня опять кто-нибудь перехватит.

После окончания игры у входа в раздевалку было не протолкнуться от желающих поздравить игроков, поэтому Серегин и Вовка, правильно оценив ситуацию, решили оставить разбор игры на сегодняшний вечер.

— Ну, орлы, спасибо за игру, — сказал Анатолий Иванович, — у вас три часа личного времени, потом сбор на нашем стадионе. Сегодня у нас еще легкая тренировка, разбор игры и ужин.

Привыкшие за последний месяц к большим нагрузкам ребята не протестовали и, переодевшись, довольные собой, выходили на улицу, где их уже ожидали друзья и знакомые. Когда на улицу вышел Фомин, то его ожидала не менее торжественная встреча. Похоже, в поселке сегодня в футбол никто не играл, все разновозрастные мальчишки стояли здесь, желая хоть одним словом выразить свое восхищение своим кумиром. Брат тоже был среди встречающих.

— Вовка, а ты слышал, как мы тебе кричали, — первым делом сказал он, — сегодня все наши на стадионе собрались.

— Слышал, конечно, — соврал брат не моргнув глазом, — молодцы, ладно, давай пошли, нам еще до дома добираться.

Они с трудом прошли через толпу поздравляющих их парней. По дороге Вовке пришлось пожать множество рук, но все же они наконец добрались до выхода со стадиона и отправились на автобусную остановку.

В автобусе Фомин с радостью увидел пустое место и немедленно плюхнулся туда. Усевшись, он с удовольствием вытянул ноги, потом наклонился и тронул через брюки ушибленную голень.

«Вот же скотина, — вспомнил нехорошим словом он защитника летчиков, — хорошо еще вскользь попало, а так мог бы на неделю из строя вывести».

До поселка ехать было долго. И Вовка, отключившись от окружающего, сидел, вспоминая прошедший месяц, который промелькнул как один день, в то же время успевая изредка односложно комментировать Мишкин словесный понос.

На следующий день после беседы у физорга команда в полном составе явилась к тому в подвал для получения формы.

Ничего выдающегося в этой форме не было, но все же темно-синие футболки и настоящие футбольные трусы произвели на мальчишек огромное впечатление. Они разбрелись по всему бомбоубежищу для примерки, и потом их пришлось собирать, чтобы раздать желтые ленточки, которые надо было пришить в качестве номеров. Вопросов сразу появилось море, и пришлось много всего объяснять. Но все же через полтора часа футболисты с довольными лицами, талонами на питание в карманах и свертками под мышками вышли на белый свет и отправились на стадион.

Первая трехчасовая тренировка закончилась благополучно, никто от нагрузок не стонал. Парни без слов выполняли все требования тренера, настолько их вдохновило получение формы.

После тренировки все толпой отправились в столовую. Серегин, правда, все порывался вести их строем, вспомнив свое военное прошлое, но потом отказался от этой мысли.

Гомонящей толпой футболисты зашли в столовую, где еще никогда не бывали, и гомон неожиданно утих.

Они находились в довольно большом зале, в котором рядами стояли столики, накрытые белыми скатертями, на столах в тарелках свободно лежал нарезанный черный хлеб и стояли бутылочки с перцем, солью и горчицей.

Все робко прошли вперед и, стараясь не шуметь стульями, уселись за столы.

Так они сидели, с любопытством оглядываясь по сторонам, а кое-кто посмелей уже прихватил по куску хлеба. В это время к ним вышла пожилая женщина в белом халате.

— Ну-ну, — не очень приветливо сказала она, — спортсмены, значит, пришли, давайте сюда ваши талоны.

Она собрала выложенные на стол бумажки и ушла, а минут через десять две официантки начали разносить тарелки.

— Ни хрена себе как немцев кормят! — в удивлении сказал кто-то из парней, когда увидел содержимое.

— Не немцев, а вас, — наставительно поправил его тренер. — Завод денег не пожалел на питание, так что сами понимать должны, чем надо на заботу отвечать.

— Победами! — сказал кто-то.

— Вот именно, только победами, — подтвердил Анатолий Иванович.

Оголодавшие после тренировки ребята смолотили все, что стояло на столах, за несколько минут. Хлеб, свободно лежавший в хлебницах, также полностью исчез из них.

Когда, закончив трапезу, юные футболисты вышли на улицу, двое из них достали из кармана по самокрутке и собирались закурить.

Вышедший вслед за ними тренер с удивлением посмотрел на наглецов.

— А вам, ребята, что, закон не писан? — жестко спросил он. — По-моему, предупреждение уже было, все вы знаете: или курим, или играем, иного не дано. Так что выбросить дрянь немедленно, и чтобы я больше этого не видел!

Парни нехотя выкинули самокрутки в урну, стоявшую у входа, а один тихо пробурчал другому, но с явным расчетом, чтобы тренеру было слышно:

— Конечно, нам нельзя, а половина мужиков в основном составе махру смолит.

— Они взрослые и сами решают, что делать, — категорично сказал Анатолий Иванович, — если хотят играть долго и результативно, курить не будут. А у нас в команде, пока я тренер, чтобы ни одного с папиросой не видел. И больше предупреждений не будет, всё понятно? — спросил он, обращаясь ко всем.

— Понятно, — нестройно сообщили пацаны.

«А молодец Серегин, — подумал Вовка, — пожалуй, будет из него толк, ведь мог бы и отвернуться, но нет, мимо не прошел».

— Итак, — продолжил Анатолий Иванович, — у нас сейчас перерыв и отдых. По домам не расходимся, идем в заводской пансионат. Нам выделено там помещение. Два часа — спокойный здоровый сон, потом теоретические занятия, будем разбирать обязанности футболистов на поле, а потом вторая тренировка, все, что разбирали на занятиях, будем закреплять практикой. Сегодняшнее занятие проведет Фомин, а вы мотайте на ус, потому что каждый из вас должен будет провести такое же занятие.

Парни заволновались.

— Мы что, еще и здесь школу устроим. На фиг эти занятия нужны, — раздались возмущенные возгласы. — Надо играть больше, там и научимся.

— Спокойно, — сказал тренер, — мне виднее, чем вам заниматься. Разговорчики закончены, выдвигаемся в пансионат.

Вовка шел рядом с Серегиным и думал, что ему не удается найти с парнями такой контакт, как с тренером. Тот, видимо, инстинктивно чувствовал в нем взрослого и общался на равных. А вот ребята, хоть его и слушались во время тренировок, но вот некое отчуждение все же было, эта его «взрослость» мешала им принять его как сверстника.

А тренер молодец, быстро осадил ретивых парней. Не зря в войну был командиром стрелкового взвода, ему справиться после такой практики с мальчишками нет проблем.

В пансионате, увидев кровати, заправленные белоснежными простынями, ребята нерешительно смотрели на свои далеко не чистые ноги и одежду.

— Ну, что встали, — опять вмешался Анатолий Иванович, — хватайте полотенца, быстро в душ и в кровать.

С радостными воплями все помчались в душевые кабины. Большинство только слышало о таком способе мытья.

Но после душа опять появились возмущенные выкрики, не всем хотелось ложиться отдыхать.

На это тренер равнодушно сказал:

— Мне все равно, спите вы там или что еще делаете. Но чтобы в кроватях лежали все. Хотите с завтрашнего дня книжки берите или вязание, можете крестиком вышивать.

Мальчишки засмеялись и начали расходиться.

Как ни странно, через пятнадцать минут спали уже все, в том числе кричавшие, что они в жизни днем не заснут.

А вот Вовке не спалось, но он все же вылежал для приличия около сорока минут. Потом тихо оделся и зашел в небольшую комнатку, выделенную для тренера. Тот сидел за столом и внимательно читал какой-то журнал. Увидев Фомина, он улыбнулся и сказал:

— Так и думал, что ты придешь. Присаживайся, видишь эту тетрадку? — и он показал на новую клеенчатую тетрадь, лежавшую на столе.

— Володя, не знаю, как в твоей голове оказалось столько знаний про футбол, — продолжил он, — может, это действительно из-за удара молнии, я тут нашел литературу, так там говорится, что вроде даже на других языках начинали после этого говорить, врут, наверно. Но я в такие дебри не буду углубляться. А просто попрошу, все, что сможешь вспомнить, записывай сюда, лады? — обратился он к своему ученику.

— Лады, — легко согласился тот, — нет проблем. У меня только будет пара просьб в связи с этим.

— Слушаю, — насторожился Серегин, — чего ты хочешь?

— Анатолий Иванович, я ведь сам не понимаю, откуда всё берется, хоть и уверен, что идеи правильные, но лучше по этому поводу не распространяться и самим их вначале обкатывать. И про меня, чем меньше будут говорить, тем лучше, сам понимаешь почему. Меньше знают, крепче спят.

Серегин хмыкнул.

— По-хорошему тебе надо бы с учеными связаться, а не в футбол играть. Мне ведь Саныч рассказывал, что тебя видел до удара молнии, так говорит, там смотреть не на что было. Нет, конечно, ты и тогда был парень крепкий, скоростной, но вот в игре ни ума, ни фантазии, — сообщил он юному собеседнику.

— Послушай, Иваныч, — проникновенно сказал Вовка, — а оно тебе надо, эту волну гнать. Ты подумай, мы вдвоем команду нашу наверх поднимем. Я не знаю, получится ли за это время так сыграться, чтобы выиграть турнир, но заметят нас точно, обещаю. А тогда ты уже будешь не просто инвалид Серегин Анатолий Иванович, прости за такие слова, а тренер перспективной команды, которого будут знать в городе. Вот признайся честно, когда тебя Саныч на работу уговаривал, что тебе обещал?

— Ну, — замялся Серегин, — сказал, мол, до осени потренируй, а там посмотрим, как себя покажешь.

— Вот видишь, так что будем себя показывать, ты в создании команды, а я в игре. Надо нам за эти теперь уже неполные три недели сделать рабочий коллектив, в котором каждый игрок знает свой маневр.

— Ишь, — восхитился Серегин, — как заговорил, Суворов ты наш. А вообще, Володя, когда тебя слушаю, если бы не голос, так подумал бы, что мой комбат говорит, а ему было за пятьдесят.

«Если бы ты знал, сколько мне на самом деле, — подумал Вовка, — так ведь не скажешь. Точно в психушку поеду».

— Иваныч, — вновь обратился он к тренеру, — наш единственный выход, чтобы победить, необходимо интенсивней проводить занятия, чтобы, когда мы подойдем к турниру, наши парни на голову превосходили соперников по физической подготовке и в командной игре. Как ни крути, а за это время хорошим технарем не станешь. Я так понимаю, что другие команды таких сборов не проводят?

— Ну, насколько я знаю, нет. Вот обычно в ДСШ, к примеру, три тренировки в неделю по два часа. Про летчиков, правда, ничего не знаю, они у себя в городке тренируются, ну а у районных команд кто на большие расходы пойдет, нет у них таких шефов. Это вы с физоргом так удачно на партком сходили, и твои подсчеты на них подействовали.

— Да нет, — задумчиво сказал Вовка, — здесь наверняка другое. Они же тоже понимают, что команда была организована поздно и на турнире не вышла бы из отборочных игр. А мы дали надежду, что этого не случится, вот они и ухватились. И поэтому нам нельзя проигрывать, точно ведь припомнят все это. — Вовка широким жестом обвел комнату.

— Это да, — кивнул головой резко ставший серьезным Серегин, — я с этой точки зрения на это дело не смотрел. Ведь, действительно, скажут, что же вы, ребята? Мы вам все условия создали, а вы в полной жопе. Послушай, Фомин, а мы парней не загоняем? Никто ведь таких тренировок не проводит. Я когда учился, о таких нагрузках нам ни один преподаватель не рассказывал, — подумав, спросил тренер.

Вовка улыбнулся.

— Так для этого есть известные методы контроля, разве вам в техникуме об этом не говорили.

— Ну да, что-то было, — наморщил лоб Серегин, — вроде пульс считать надо, а больше ничего не припомню.

— А я помню, — категорично заверил Вовка и встал. — Ну что, тихий час закончился, пора будить наших будущих чемпионов.

Вторая тренировка далась трудно. К ее концу ребята на поле еле переставляли ноги. Но оба «кровопийцы» — Серегин и Фомин — оставались недовольны.

Игроки, уже получившие свое амплуа, никак в него не вписывались и в пылу пытались то и дело влезть куда не надо. Игра тут же останавливалась, и начинался разбор ошибок. Виновники каялись, говорили, что все поняли, и через несколько минут все начиналось сначала. Но все же ошибок становилось меньше, и ребята, увидев преимущество командной игры в пас, внимательней вслушивались в слова тренера.

Когда прозвучал финальный свисток, все явно обрадовались и, сразу сбавив темп, медленно потянулись к раздевалке.

Вовка, переодеваясь, не чувствовал ни рук ни ног.

«Капитально упахался, — подумал он, — как завтра буду вставать?»

Серегин тоже выглядел неважно, ему тоже пришлось побегать немало, хотя и не как Фомину.

Но все же юность имеет свои преимущества, когда парни подходили к столовой, то уже смеялись и обсуждали эпизоды игры и разыгрываемых комбинаций.

После ужина Серегин отпустил всех, кто жил неподалеку, по домам. Он заметил, как несколько парней все-таки сунули в карман по куску хлеба, но ничего не сказал, а только погрозил пальцем.

Вовка тоже попрощался с тренером и направился в сторону дома.

Дома его не ждали.

— А мы думали, ты будешь в пансионате ночевать, — удивилась мать, — у нас и поесть нечего, чаю пустого выпьешь?

— Да нет, мама, я поужинал, ничего не хочу, — и Вовка присел на край застеленной кровати.

— Бог ты мой! — вскликнула мама. — Да на тебе лица нет. Умаялся ведь до смерти.

— Ничего, Люда, пусть тренируется, — сказал отец, — без тренировок никуда.

Пересиливая себя, Вовка встал, прошел на крыльцо и начал мыть ноги, шипя от боли, когда пальцы касались полученных сегодня ушибов.

— Может, возьмешь гитару, сыграешь, сынок? — спросил отец, когда Вовка, приведя себя в порядок, зашел в комнату. — Давно я тебя не слушал.

— Не, батя, — улыбнулся сын, — сегодня не могу, правда, вот через пару дней войду в норму, тогда без проблем сыграю и спою.

— Вовка, — влез в разговор младший брат, — а сегодня Ленка Климова про тебя спрашивала, что делаешь и куда пропал.

— Ну, а ты что сказал? — спросил Вовка.

Мишка гордо напыжился.

— Я ей сказал, что брат тренируется целый день и ему некогда со всякими девками по улице бродить.

— Ха-ха, — засмеялся батя, — ну ты, Мишаня, даешь, разве с девчонками так надо разговаривать?

— А чего с ними делать, — возмутился младший, — от них одни неприятности. Вовка должен тренироваться, а не по улице шататься, наша команда должна первое место занять на турнире.

— Это точно, — со вздохом сказал тот, разделся и рухнул в постель.

Он уже не видел, как к нему подошла мать, вгляделась в его осунувшееся лицо и, вздохнув, подоткнула одеяло.

— Я смотрю, что тренер резко за дело взялся, насмерть парней загоняет, — сказала она отцу, курившему у открытого окна.

— Не загоняет, — махнул тот рукой, — правильно делает, пусть целый день будут заняты, как в армии. Через несколько дней все будет нормально.

— Твои слова да богу в уши, — вздохнула жена.

Утром как всегда зазвенел будильник, и Вовка вскочил, собираясь идти на работу, и только через пару минут вспомнил, что ему сегодня туда не нужно.

Родители ушли, и он не торопясь позавтракал, разбудил брата и отправился на стадион. Пока шел туда, из мышц медленно уходила ноющая боль, и ноги стали сгибаться в коленях гораздо легче. Пришел он почти первым и наблюдал, как в дверях раздевалки один за другим возникают недовольные товарищи, их плющило после вчерашних нагрузок не меньше, чем его.

Вскоре появился Серегин, окинул всех понимающим взглядом и приказал выходить на построение.

После пробежки и разминки все повеселели и с энтузиазмом начали работать с мячом.

Сегодняшние нагрузки были, в принципе, не больше вчерашних, но «спеклись» ребята сегодня гораздо быстрее. Озабоченный Серегин хотел сократить нагрузки второй половины дня, но Фомин убедил их не снижать.

— Иваныч, это не дело, ничего страшного не происходит, тяжело в ученье, легко в бою.

— Ну ты, Володя, скажешь, вы же не стайеры, на длинные дистанции не бегаете, — начал было возражать тот.

— Как это не стайеры, а кто же мы, спринтеры, что ли? Два часа надо отбегать в игре. И вообще надо забыть, что кто-то на поле может стоять. В этом будет наша сила. Конечно, со временем мы все компоненты подтянем, а сейчас физо, физо и тактика. Задача состоит в том, чтобы к концу сборов вечерняя тренировка проходила у нас так же интенсивно, как и первая. И чтобы после нее мы шли домой не как беременные бегемоты.

— Как ты сказал, как беременные бегемоты? — засмеялся Анатолий Иванович. — Ха, надо запомнить. Ладно, согласен, работаем, как вчера, нагрузки не снижаем.

Прошло несколько дней, и тренировки уже не казались такими страшными, парни повеселели и по утрам не появлялись на тренировке с кислыми лицами. Серегин тоже взбодрился и больше не высказывал сомнений по поводу якобы больших нагрузок. Но вот Фомину было сложно. Все-таки много лет он не занимался юношеским футболом и позабыл многое, ведь к нему в команду приходили футболисты, прошедшие сложный отбор, и их не надо было начинать учить с азов. А сейчас приходилось тренироваться самому, пытаясь вспомнить всё, что когда-то умел, и научить этому свое новое тело. И тащить за собой остальных ребят, которые сейчас беспрекословно выполняли его распоряжения. Что же касается тренера, то Вовка благодарил судьбу, что Лукин нашел именно его. Сейчас у них сложился отличный тандем, в котором младший играл роль генератора идей, а старший воплощал их в жизнь. Пару раз к ним на тренировки забегал физорг, спрашивал, как идут дела, и, быстро глянув на работающих с мячами игроков, убегал дальше по своим делам.

А Вовка, когда видел его, каждый раз думал, что у Юрия Александровича неплохое чутье, ведь в команду он набрал неплохих кандидатов, и, скорее всего, человек пять-шесть из них имеют неплохие шансы продолжить свою карьеру. Особенно ему пришелся по душе тезка Вовка Третьяков, Когда он смотрел на этого почти двухметрового жилистого парня с отличной прыгучестью, то думал, что если все пойдет, как надо, то у Хомича и Льва Яшина появится неплохой напарник в будущих баталиях. Второй вратарь, Олег Артамонов, звезд с неба, конечно, не хватал, но ворота ему вполне можно было доверить. И еще один паренек — Сашка Талья, сухой, тощий, но невероятно скоростной и талантливый. Он схватывал на лету всё, что ему объясняли, и очень неплохо чувствовал себя в роли нападающего, а в чеканке он и так обошел всех, в том числе и Фомина.

Вовкин соперник по лидерству в команде Игорь Костин явно считал себя его заместителем, но на место лидера больше не претендовал, хотя и второе место отдавать никому не собирался. Он чувствовал себя в роли полузащитника очень уверенно и, похоже, обладал талантом распасовщика. Еще один полузащитник, Денис Миронов, был практически ничем не хуже Игоря, может, просто не такой нахальный.

Было еще два-три неплохих паренька, ну а остальные ребята старательно тренировались и играли, но опытный глаз старого тренера за это небольшое время четко определил их потолок.

— Эй, Вовка, ты что, заснул? — раздался у него в ухе Мишкин голос. — Наша остановка, давай просыпайся!

Фомин, ушедший в свои мысли, вскочил и вместе с братом побежал к дверям, под неодобрительное ворчание кондукторши.

«Вот черт, надо же, чуть не задремал», — думал он, тронув ушибленную ногу, которую вновь стукнул в автобусе.

Они вышли на залитую солнцем остановку. Несколько парней, сидевших на скамейке, увидев их, вскочили и, подбежав, начали поздравлять его с победой.

— Эй, парни, вы откуда узнали, вроде не так давно игра закончилась? — удивленно спросил он.

Те засмеялись.

— Так по заводскому радиоузлу уже два раза передавали, что наша команда победила пять — два. А, оказывается, ты им все пять штук законопатил. Молоток!

Мишка стоял рядом с таким гордым и счастливым видом, как будто это он лично забил все эти голы.

— Спасибо, ребята, за поздравления, — сказал Вовка, — но надо идти, сами понимаете, времени почти нет, впереди тренировка.

Мальчишки с важный видом кивнули головой, мол, мы все понимаем, голы так просто не даются.

Пока они дошли, их останавливали, наверно, еще раз десять, но все же до дома они добрались. Отец еще был на работе, но мать уже была дома, тоже поздравила его с очередной победой и достала из духовки огромный рыбник.

— Вот видишь, — сказала она, обращаясь к старшему, — пока ты там мяч гоняешь, отец с Мишкой рыбу ловят. Давайте садитесь, и пока не съедите, из-за стола не выйдете.

Но что об этом говорить двум молодым парням, пирог был приговорен в считанные минуты, и ей пришлось достать еще один. А вот со вторым пирогом так быстро уже не получилось. Но через полчаса они все же, согнувшись, вышли из-за стола и брякнулись на кровати.

Фомин лежал, перебирал струны на гитаре и периодически поглядывал на будильник. До следующей тренировки оставалось уже совсем немного времени, и скоро надо будет вставать и шлепать на стадион.

Мать, заметив эти взгляды, всплеснула руками:

— Да что же это творится, и сегодня пойдешь на свою тренировку?

Вовка, кряхтя, встал и сказал:

— Есть, мама, такое слово — надо, так что придется идти.

Когда он появился на стадионе, почти вся команда была уже в сборе. У входа в раздевалку несколько человек окружили Серегина и о чем-то с ним переговаривались.

Когда Вовка подошел к ним, разговор прекратился и все уставились на него.

— А вот и наш герой, — ласковым голосом произнес Сергей Яковлевич Крылов, тренер второго состава «Крыльев Советов», — а мы тут одну проблему решаем, интересную, — сообщил он Фомину.

Тот выжидающе молчал, ожидая продолжения.

Серегин, стоявший с озабоченным видом, сказал:

— Володя, тут такое дело. Мне предлагают по окончанию турнира тренировать молодежный состав «Крыльев Советов», я, в общем, согласен, вот только хотел бы взять тебя игроком в команду и в качестве моего помощника.

Один из мужчин, стоявших рядом с Крыловым, произнес:

— Я все же не понимаю вас, Анатолий Иванович. Фомин — парень, конечно, талантливый и может претендовать на место в команде, но что означает помощник тренера, до меня не доходит?

Серегин, набычившись, упрямо сказал:

— Понимайте как хотите, это мое условие, не согласны, и ладно, продолжу тренировать пацанов. А что означает, вполне понятно, если парень будет работать со мной, ему должны платить зарплату.

— Подумайте, Анатолий Иванович, — продолжил мужчина, — вы человек со средним специальным образованием, вас можно без проблем принять на работу в качестве тренера. Но объясните нам, пожалуйста, кем мы примем парня, у которого образование семь классов.

В это время к ним подошел еще один нежданный гость.

Увидев его, Крылов недовольно наморщил лоб, но тут же расплылся в улыбке.

— Добрый вечер, Борис Андреевич, вот уж кого не ждали, так это вас.

— Добрый вечер, товарищи, — поздоровался в ответ Аркадьев, — зацепила меня сегодня игра, решил познакомиться с командой поближе, глянуть на тренировку. Надеюсь, вы не против? — он вопросительно глянул на Серегина.

Тот смущенно забормотал:

— Что вы, Борис Андреевич, конечно, смотрите, сколько хотите, хотя после Москвы что вы тут увидите. Ничего у нас особенного нет.

Аркадьев улыбнулся.

— Если бы нечего было смотреть, то я бы и не появился. Но игра вашей команды меня приятно удивила. Вы, наверно, давно с ней работаете?

Серегин смутился еще больше.

— Да нет, я всего лишь около месяца как приступил к тренировкам. А команда создана в конце июля.

У Аркадьева от удивления чуть не вылезли на лоб глаза.

— Да что вы говорите, не может быть! Я думал, что ребята играют вместе не первый сезон. Вы, наверно, шутите.

Серегин слабо улыбнулся.

— Не верите, спросите у Сергея Яковлевича, он проводил с ними первую тренировку.

Аркадьев повернулся к Крылову.

Тот, принужденно засмеявшись, сказал:

— Все так и есть, в конце июля я этих пацанов первый раз увидел. Парнишки, конечно, неплохие собраны, но команда была никакая.

По виду Бориса Андреевича было видно, что этим утверждениям он верит с большим трудом.

Однако после появления тренера команды ЦДКА разговор о приеме на работу был скомкан.

— Хорошо, — сказал все тот же мужчина, — мы подумаем над вашей просьбой, Анатолий Иванович, может, что-нибудь сможем вам предложить. Не будем вас больше отвлекать от тренировочного процесса.

После чего он в компании еще одного товарища покинул стадион.

Но оба тренера, Крылов и Аркадьев, немного поговорив, уселись вместе на трибуну с явным желанием посмотреть тренировку.

Серегин вопросительно посмотрел на Фомина, а тот в ответ пожал плечами, как бы говоря: «Ну что тут поделаешь, надо начинать».

После построения, как обычно, тренировка началась пробежкой. Потом разминочным комплексом. Оба тренера, сидевшие на трибуне, почта одновременно достали записные книжки и начали делать в них пометки, с любопытством разглядывая незнакомые упражнения.

Они также с живым интересом наблюдали за всем, что происходит на поле, за отработкой работы с мячом, отработкой наигранных комбинаций и прочим.

Когда тренировка закончилась и ребята побежали в раздевалку, оба тренера вновь подошли к Серегину.

— Анатолий Иванович, — спросил Аркадьев, — а вам не кажется, что проводить такую интенсивную тренировку сразу после матча и в преддверии завтрашней игры несколько неосторожно.

Серегин улыбнулся и придержал за руку проходившего мимо Вовку Третьякова:

— Борис Андреевич, а вы спросите у нашего вратаря, как ему нагрузки.

Аркадьев повторил свой вопрос, глядя снизу вверх на долговязого подростка.

Тот озадаченно почесал затылок.

— Так мы сегодня вроде почти и не тренировались, так, размялись да мячик попинали чуть-чуть, — ответил он удивленно.

Крылов засмеялся.

— Анатолий Иванович у нас новатор, мы с ним сколько по этому поводу беседовали, но что тут скажешь, победы сами за себя говорят. Команда пока без поражений идет. Парней загонял так, что они сегодняшнюю тренировку за отдых считают. А с ним, как ни начнешь разговаривать, он все тетрадкой своей машет. «Не мешайте, у меня все по плану идет».

По заблестевшим глазам Аркадьева было видно, что он совсем не против внимательно ознакомиться с тетрадкой Серегина.

— Анатолий Иванович, — тут же спросил он, — так, может, вы сможете подробней рассказать о ваших методах и требованиях.

Серегин уже раскрыл рот, чтобы ответить согласием. Но Фомин, стоявший за спинами тренеров и внимательно слушавший разговор, отрицательно покачал головой.

Смутившийся тренер резко закрыл рот, а потом неопределенно сказал:

— Ну, не знаю, Борис Андреевич, я еще только начал все обдумывать, может, как-нибудь позднее, а сейчас очень сырой материал, так что пока поделиться просто нечем, вы извините, но у команды ужин впереди, а потом еще обсуждение плана завтрашней игры. Так, что я вынужден вас оставить.

Оба тренера стояли и смотрели, как Серегин и Фомин идут вместе в раздевалку. И последний что-то настойчиво внушает старшему товарищу.

— Однако, — сказал Аркадьев, — интересно девки пляшут, завтра обязательно приду на игру. С кем они завтра встречаются? — спросил он у Крылова.

Тот наморщил лоб.

— Так сразу и не скажу, я, честно признаться, не планировал следить за этим турниром, у меня своих проблем хватает. — Но все же, подумав, сказал: — Завтра у них игра вроде бы с командой городской ДЮСШ. Та пока тоже без поражений движется. Я с самого начала, кстати, не сомневался, что она займет первое место. А вот теперь даже не знаю, что сказать. Ну, завтрашняя игра покажет. Ладно, пойдемте, Борис Андреевич, а то вам еще в военный городок попадать. Я вам сейчас объясню, как туда лучше проехать.

И оба тренера чуть ли не как лучшие друзья, выйдя со стадиона, направились в сторону автобусной остановки.

После ужина разговор тренера и Фомина с командой изрядно затянулся, вновь обсуждали ошибки сегодняшней игры, решали, как и что делать завтра. Как обычно вел эти разборы Фомин, а Серегин в это время слушал его не менее внимательно, чем ребята, и строчил и строчил в своей тетрадке.

Когда Вовка уже собрался домой, на улице стемнело.

— Слушай, может, сегодня останешься в пансионате, — предложил Серегин, — завтра игра в десять часов, чего тебе лишнего бегать.

— Да не, Иваныч, — сказал Фомин, — дома думают, что я ночевать приду, знаешь, какой шум мать поднимет?

Он шел по вечернему поселку. Как обычно на улице в это время почти никого не было. Когда до дома оставалось всего ничего, навстречу ему вышло два парня, лет восемнадцати.

По виду явно они косили под урок.

— Ну чо, пацан, — сказал один из них, — давай выворачивай карманы.

Вовка, глянув назад, увидел, что из темноты появляются еще два силуэта, и спокойно спросил:

— Мужики, я вас не знаю, вы ведь не из поселка? Знаете, что с вами будет?

Один из парней сплюнул и, матерно выругавшись, сказал:

— Кранты тебе, футболист, просил один человек с тобой серьезно поговорить. Приветы передать от Гены Жбанова.

В это время Вовка, уловив движение за собой, резко отпрыгнул в сторону и в место, где он только что стоял, ударила тяжелая арматурина. И тут же ему пришлось дернуть головой, мимо нее пролетел кулак, сильно зацепив ухо, от боли Вовка зашипел, но, не потеряв присутствия духа, прыгнул вперед и ударом головой в грудь сбил разговорчивого парня. Он уже собирался удрать в открывшееся окно, как на плечо обрушился мощный удар, и он от боли потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то услышал стоны и сосредоточенное хеканье. Правое плечо жутко ломило.

Открыв глаза, он увидел, как несколько парней увлеченно пинают два валяющихся тела, от которых и слышались стоны.

Он попытался пошевелиться, и плечо пронзила такая боль, что он сам непроизвольно застонал.

— Эй, Фома, ты как, живой? — спросил знакомый голос.

Открыв зажмуренные от боли глаза, Вовка увидел лицо Витьки Графова, склонившегося над ним.

— Живой, — хрипло сказал Фомин и с помощью Витьки встал на ноги, опять не удержавшись от стона. Услышав этот стон, пинающие начали бить лежачих еще яростней, приговаривая: — Совсем падлы городские рамсы попутали, в поселок, как к себе домой ходят.

Увидев, что Вовка, хоть покачиваясь, но стоит, Графов отошел от него и подошел еще к двум своим приятелям, которые, заломив руки городскому парню, уткнули его чуть ли не в землю носом.

— Ну-ка, дайте взгляну, кто тут у нас беспредел устроил. Ба, да это Сережа Мальцев нарисовался! — радостно воскликнул он. — Так ты чо, Серега, думаешь, если центр под собой держишь, то и к нам в поселок можешь заходить?

Мальцев, скрипя зубами, выдавил:

— Граф, мы тут по нужде одной. Надо было пацана этого наказать. Больше ничего не собирались делать.

Графов ощерился и с правой ударил Мальцева в нос, у того оттуда струйкой брызнула кровь.

Но тот не испугался, а, брызгая кровью, начал кричать:

— Ну все, вы тут все покойники. Завтра ждите мою кодлу, весь город приедет вас п…ть.

Граф еще ударил его в ухо, и Мальцев замолчал.

Витька подошел к двум валяющимся парням, чьи лица уже напоминали отбивные.

— Ну чо, мужики, давайте колитесь, чего до нашего Фомы докопались, кто просил, зачем? Если не скажете, сами знаете, что будет.

Пока Граф разговаривал с избитыми напрочь хулиганами, Вовка пытался понять, что с ним. При попытках пошевелить рукой, боль в плече становилась невыносимой. Он попробовал прощупать ключицу, та вроде была цела, но из-за болей и уже начинающегося отека было трудно сказать, нет ли там перелома.

«Ну, вот и отыгрался, — пришла унылая мысль, — хрен знает, надолго ли затянется выздоровление. Уж точно до конца турнира такая травма не пройдет».

Тут к нему снова подошел Витька Графов.

— Ну что, Фома, повезло тебе, мы этих козлов еще с остановки пасли, все думали, зачем братва городская сюда подвалила. А они, суки, тебя поджидали. Ты вот тогда пожалел Генку, даже пару раз по роже не дал, а он, паскуда, все про тебя своему брату двоюродному выложил. А у того Мальцев в приятелях, вот они решили тебя отмудохать. Генка им обещал за это жратвы да бухла подогнать. Ну, теперь пусть только здесь появится! — Витька выругался и сообщил, что будет со Жбаном, если его увидят в поселке.

— Ты сам как? — наконец поинтересовался Граф здоровьем спасенного. — Играть сможешь? Мы ведь завтра сто пудов на игру собирались. А тут у тебя такая непруха.

Вовка, скривившись от боли, сказал:

— Спасибо, Граф, если бы не вы, на этот раз я бы точно забыл про футбол. А так не знаю еще. Но завтра играть наверняка не смогу.

В это время двое избитых парней, держа под руки третьего, под шуточки и свист поселковой шпаны, пошатываясь, уходили в сторону автобусной остановке, а вдалеке маячила фигура одного из городских, которому посчастливилось удрать раньше. И теперь он ожидал своих товарищей, благоразумно держась подальше.

Парни, слушавшие разговор, разочарованно зашумели:

— Ты чо, Вовка, не подводи наших, может, там тебе какой укол сделают. Ты сегодня пять штук летунам накидал, мы думали, завтра столько же будет. А без тебя игры не получится.

Вовка слабо улыбнулся.

— Ну прямо, не получится, что, мы зря тренировались. Сыграют и без меня. Но завтра будет видно, может, сам смогу выйти на поле.

Он распрощался с галдящими парнями, которые были довольны, что отпинали городских, и направился домой.

Когда он зашел домой, на него был сразу устремлен мамин подозрительный взгляд.

— Вовик, ты почему грязный такой, ты что, по дороге еще в футбол играл, а что у тебя с правой рукой? Что стряслось? Говори!

— Да там, мама, ничего страшного, подрался по пути домой.

Отец, как всегда сидевший у стола с папиросой, встал и подошел к сыну, внимательно посмотрел на него.

— У тебя ссадина на виске, что, в ухо прилетело? — спросил он.

— Да ухо ерунда, — скривился Вовка, — мне, похоже, колом по плечу попало. Батя, помоги снять рубашку.

Когда та была снята, раздался восхищенный Мишкин возглас, а мать охнула и заплакала.

— Говорила ведь тебе не ходи по ночам, вот и доходился, — обвиняюще закричала она.

Вовка посмотрел на правое плечо, на нем сейчас была большая багровая опухоль.

— Дай руку, — сказал отец, и взяв ее в свои ладони, начал двигать, несмотря на Вовкин скрежет зубов. Затем он прощупал плечо и удовлетворенно сказал: — Ни вывихов, ни переломов нет, зуб даю. А вот трещина в ключице или лопатке запросто может быть, придется тебе с фиксирующей повязкой пару недель походить.

— Да ты что, батя! — воскликнул Вовка. — У меня же соревнования, турнир!

— Ну и что, — хмыкнул отец, — все равно ведь играть не сможешь.

В это время мать, вытерев слезы, предложила:

— Вовик, давай намажем йодом и забинтуем, все быстрее пройдет.

Отец с сыном посмотрели друг на друга и оба засмеялись.

— Эх, если бы от йода все заживало, — с грустью сказал батя, — а вот зафиксировать руку придется, а то и спать не сможешь. Давай садись, горе ты наше, сейчас повязку тебе сделаю, еще не забыл это дело.

Вскоре повязка была наложена, и семейство село за вечерний чай.

Брать чашку левой рукой было очень неудобно, но пришлось.

Вовка, фыркая, пил горячую жидкость и представлял, сколько ласковых слов завтра ему скажет Серегин.

Борис Аркадьевич проснулся рано. Он ночевал один в небольшом номере офицерской гостиницы. В коридоре стояла тишина. Когда вчера вечером он пришел в номер, Василия Иосифовича, естественно, не было. Дежурная на входе с улыбкой сообщила, что товарищ Сталин вместе с охраной убыл на банкет, который устраивают в его честь.

— А вас, товарищ Аркадьев, тоже приглашали. Вы ведь знаете, где офицерская столовая? — сказала она, продолжая улыбаться.

Но тренер, находившийся досыта за день, только отрицательно помотал головой.

— Нет, спасибо, я лучше отдохну, — сказал он и пошел к себе.

Дежурная пожала плечами и вернулась к своей книге. Ее не интересовали гражданские мужчины в возрасте.

Заснул он сразу, но ближе к двум часам его разбудил шум в коридоре.

«Понятно, — подумал он в полусне, — Васю привели», — перевернулся на другой бок и заснул.

Он быстро привел себя в порядок, у дежурной стрельнул кипятку и, выпив чаю, на всякий случай хотел заглянуть к своему спутнику, которому, собственно, был обязан этой поездкой. Но к телу сына вождя его не допустили.

Борис Андреевич попросил охрану передать тому, что он уехал смотреть игру заводской команды, и направился на остановку.

Сегодняшняя игра проходила на заводском стадионе, которому было далеко до «Локомотива», где проходила вчерашняя игра. Но зато трибуны были заполнены до отказа. И большинство болельщиков, как понял Аркадьев, болело за заводскую команду. Городские ребята, приехавшие поддержать своих, были в явном меньшинстве.

Он посмотрел на часы, на них было уже минут пять одиннадцатого, однако начало игры задерживалось. Судья и тренеры команд что-то обсуждали. А когда к ним подошел паренек с белеющей на правой руке повязкой, на трибунах послышались разочарованные возгласы.

«Да это же Фомин! — узнал наконец тренер лучшего игрока заводской команды. — Что, интересно, с ним произошло?»

Он склонился через перегородку, отделяющую его небольшую ложу от основных трибун, и спросил у нескольких парней, которые увлеченно что-то обсуждали.

— Ребята, не знаете, что произошло, почему Фомин сегодня не играет?

Те закричали все сразу, перебивая друг друга:

— Фому вчера городские подловили и отпинали. Он из-за этого сегодня не играет. Но наши все равно выиграют. А всем городским после матча будет кирдык.

— Вы чего, ребята, из-за нескольких поганцев будете бить всех, кто здесь находится? Так же нельзя, — попытался внести свою лепту в успокоение пацанов Аркадьев.

В ответ раздались громкие голоса убежденных в своей правоте мальчишек, которые не сомневались, что городские не должны уехать из поселка невредимыми.

В это время прозвучал свисток и из раздевалки выбежали обе команды.

Их встретили возмущенные крики с трибун. Поддерживающие возгласы городских ребят за этими криками были не слышны. Выстроившиеся посреди поля игроки ДЮСШ недоуменно переглядывались, не понимая, почему их появление вызвало столько отрицательных эмоций.

К судье подошли капитаны, от заводской команды подошел игрок с девяткой на спине.

Подкинута монетка, и игру, под крики болельщиков, начали воспитанники ДЮСШ.

Быстро разыгран мяч в центре поля, и гости перешли в наступление, но защита заводской команды на высоте, мяч отобран, и вот уже нападающий заводчан идет вперед.

Борис Андреевич внимательно наблюдал за игрой. Команда ДЮСШ явно играла лучше, чем летчики, ребята были техничней и старались играть комбинационно. Но вот игру заводской команды он не узнавал. Она была совершенно другой. Когда игроки гостей забегали на половину поля заводчан, они как будто вязли в трясине. Играть им не давали совершенно, притом заводчане старались прессинговать их и на чужой половине поля.

«Интересно, — думал Аркадьев, — сколько они так продержатся, ко второму тайму, скорее всего, играть не смогут. Но все же это надо же так перестроиться, и как Серегин их так натаскал за это время?»

Однако пока игра была ровная, но прессинг свое дело делал, городские начали нервничать, допускать ошибки, торопиться с передачей мяча, и в один из таких моментов мяч попал к «девятке» заводчан, он обвел защитника и вышел один на один с вратарем, качнувшись вправо, забил мяч в левый угол.

От визга сидевших рядом мальчишек у Бориса Андреевича заложило ухо.

— Го-о-ол!!! — кричали они. — Костян, молодец! Вдуй еще городским!

Команда ДЮСШ после гола не растерялась и прибавила в скорости, у них стали понемногу получаться проходы ближе к штрафной площадке, и несколько раз они били издалека по воротам. Но вратарь легко брал эти мячи, и игра продолжалась.

Но все же класс команды брал свое, и в один момент нападающий гостей удачно вышел на удар и метров с двадцати четко пробил в девятку. Прыжок вратаря, и он, не успевая поймать мяч, отбивает его обратно в поле, прямо под ноги набегающему полузащитнику гостей. Второй удар — и мяч вкатывается в сетку ворот команды заводчан.

По трибунам пронесся горестный вздох.

Но свою тактику заводская команда не изменила, по-прежнему она встречала нападавших на своей половине. И все ухищрения гостей и их техническое превосходство разбивалось о каменную стену защиты заводчан.

К перерыву обе команды явно подустали, и темп игры снизился. Она велась в основном в центре поля, потому что заводчане практически не пытались идти вперед, а лишь перекидывали мяч друг другу, растягивая защиту гостей. А те в свою очередь никак не могли вывести своих нападающих на ударную позицию.

Но тем не менее команда ДЮСШ явно расслабилась, и ее защитники почти не обращали внимания на периодически набегающих на их половину полузащитников заводчан. Вот в такой ситуации неожиданный пас полузащитнику по левому краю резко обострил игру. А тот, выйдя вперед, почти от линии ворот выложил мяч прямо на ногу своему нападающему. Удар — и мяч влетел в ворота команды ДЮСШ.

С трибун раздались мальчишеские вопли. Поселковые ребята радовались за своих игроков.

Аркадьев сидел в раздумье.

«Откуда только этот Серегин взялся? Ведь явно у него команда ниже классом, и тем не менее играет на равных и даже ведет в счете. Чертовски талантливый тренер! Похоже, „Крылышкам“ повезло. Если он возьмется за молодежь, мало всем не покажется.

Пожалуй, вот с кем надо поговорить. Насколько понимаю, его здесь ничего особо не держит. Если предложу в Москву перебраться, наверняка согласится. Странно только, что он так за своего Фомина ратует, чтобы к себе забрать, может, тот ему действительно советы ценные дает», — подумал он и сам засмеялся над своим предположением.

Тем временем прозвучал свисток, и на перерыв команды ушли с поля со счетом два — один в пользу заводской команды.

Борис Андреевич встал и заколебался, идти ли ему в раздевалку, или не смущать тренера, когда тот будет давать ценные указания команде. Но любопытство пересилило.

Он спустился с трибуны и прошел в здание, где находились раздевалки. Двери в раздевалку команды ДЮСШ были открыты, и он увидел ребят, устало сидящих на скамейках. Они перешнуровывали бутсы, поправляли гетры и не особо внимательно слушали тренера, который громко перечислял все их промахи и неудачи.

А вот дверь в раздевалку заводской команды была закрыта, но тут один из парней, видимо ходивший за водой, прошел туда и оставил дверь неплотно прикрытой.

Ругая себя за неприличное любопытство, Аркадьев заглянул туда и обомлел. Все игроки внимательно слушали своего товарища, Вовку Фомина. А тот, встрепанный, с синяком на левом виске и с прибинтованной к телу правой рукой, что-то говорил им и неуклюже левой рукой рисовал мелом на небольшой доске типа школьной. Серегин, сидя рядом с ним, что-то тем временем писал в своей тетрадке.

Борис Андреевич, не веря своим глазам, глянул еще раз на небывалую картину и вышел на улицу.

«Ну и дела, — подумал он, — куда это я попал? В жизни такого не видел. Яйца курицу учат! Вот, оказывается, почему он так парня за собой тянет. Нет, надо мне с ним поговорить, что, собственно, я теряю, прямо спрошу у него, что все это значит. Вот матч закончится и спрошу».

С этими мыслями он пошел обратно на трибуну.

Еще какое-то время он слушал, как сидевшие за перегородкой парни обсуждают игру и радуются забитым голам, но вот прозвучал свисток, и игроки выбежали на поле. Начался второй тайм.

Как и первый, он начался атаками команды ДЮСШ, а заводская команда больше находилась в обороне и по-прежнему внимательно опекала всех нападающих противника.

В такой игре прошло минут двадцать. И за это время нападавшим ДЮСШ так и не удалось распечатать ворота противника. Болельщики заводской команды презрительно свистели, когда те пытались зайти на половину хозяев и почти сразу теряли мяч.

Но вот Серегин, наблюдающий за игрой с бровки поля, посмотрел на секундомер и что-то крикнул своим игрокам. И тут стадион ахнул. Заводская команда резко ускорилась, парни начали перемещаться по полю, как в начале игры. А противник явно не успевал за ними.

«Неужели они смогут в таком темпе доиграть? — думал Аркадьев. — Ведь еще минут пятнадцать до конца».

Но ребята играли. И сейчас вся техника и комбинационная игра ДЮСШ проигрывала физической подготовке противника. Нападающие реально убегали от защитников, и вот уже по воротам был нанесен первый удар. Воодушевленные трибуны требовали гола, напрочь заглушив слабые голоса городских болельщиков.

Промах — мяч пролетел выше ворот. Мяч в игру вводит вратарь, отпасовывая его своему защитнику. Но у него подкатом мяч тут же был выбит набежавшим игроком, и его уже перехватил нападающий заводчан, он легко ушел от еле двигающихся защитников. Удар!

— Го-о-ол!!! — закричали трибуны. — Заводские, вперед! Давай четвертый!

Но команда Фомина уже резко сбавила темп и практически полностью перешла на свою половину поля и вновь вернулась к прежней тактике прессинга. Только теперь ей было гораздо легче, игроки противника вымотались полностью за эти несколько минут и сейчас приходили в себя, чтобы вновь организовать атаку на ворота заводчан. Однако до этого не дошло, пока они собирались с силами, свисток рефери положил конец игре.

Парни, сидевшие по соседству с Аркадьевым, орали, подкидывали вверх кепки. А потом резко засобирались к выходу.

— Давайте быстрее! — крикнул один из них еще остающимся на трибунах ребятам. — Граф говорил, чтобы сразу после игры все подходили к остановке. Сейчас там уделаем городских!

И начал вытаскивать из кармана сложенную велосипедную цепь.

Борис Андреевич окинул взглядом трибуны. Но ни одного милиционера в пределах видимости не наблюдалось.

Он встал и пошел в раздевалку. Когда туда зашел, ребята стягивали с себя промокшие от пота майки и трусы. По их осунувшимся лицам было видно, что последний спурт дался нелегко. Но все же здесь раздавались смех и шутки, в отличие от другой раздевалки, в которой царило гробовое молчание.

«Да, — сочувственно подумал Борис Андреевич, — после такого проигрыша не до шуток».

Он посмотрел на Серегина, тот сам был не лучше своих воспитанников. Уставший и потный, он стоял посреди комнаты и раздавал указания. Фомин сидел на скамейке и, морщась, потирал забинтованную руку. Аркадьев подошел к нему и спросил:

— Что случилось, тебя действительно специально хотели вывести из строя?

Фомин, глядя честными глазами, сказал:

— Да что вы, Борис Андреевич, это наши местные дела и к футболу отношения не имеют.

— Ну и как с рукой-то, серьезно?

Вовка махнул здоровой левой рукой.

— Да нет, просто ушиб, думаю, что послезавтра на следующую игру уже выйду как штык.

— Это хорошо, — согласился Аркадьев, — хотя, я смотрю, команда и без тебя неплохо справляется.

Вовка замялся, видимо думая, что сказать, но сидящий рядом игрок радостно сообщил:

— Конечно, мы этот вариант игры уже сто раз обсуждали и тренировали.

Под укоризненным взглядом Фомина парень заткнулся, но слово не воробей, вылетело, не поймаешь.

— Сдается мне, — задумчиво сказал пожилой тренер, — что у вас тут не так всё просто. — Он посмотрел на Серегина, который в свою очередь недоброжелательно косился на него.

— Борис Аркадьевич! — не выдержал наконец Анатолий Иванович. — Давайте сейчас я закончу, и мы с вами поговорим, а пока не отвлекайте ребят, пожалуйста.

Аркадьев коротко извинился и вышел из раздевалки. Из открытой двери с другой стороны неожиданно послышались тревожные голоса игроков ДЮСШ.

— Слышь, парни, я сейчас тут узнал! — закричал один. — Поселок нас бить хочет. За стадионом уже толпа собирается. Говорят, за то, что мы подговорили своих Фому отпинать.

Снова воцарилось молчание, на этот раз тревожное. Все знали, что в заводском поселке ребята серьезные и шутить не любят.

Из дверей вышел тренер команды и зашел в раздевалку заводчан.

— Толя, — обратился он к Серегину, — ты в курсе, что за стадионом сейчас драка будет?

Анатолий Иванович удивленно посмотрел на своего конкурента.

— Женя, ты что говоришь, из-за чего парням драку устраивать?

— А вот из-за него, — кивнул тот на Фомина, — местные считают, что его избили по просьбе или наводке наших парней. Как хочешь, так и понимай.

Серегин тревожно посмотрел на Вовку.

— Ты же мне сказал, что из-за девчонки всё случилось?

— Так и есть, — в ответ сказал Фомин, лихорадочно соображая, что делать.

Парни зашумели.

— А что, — сказал Игорь Костин, — правильно и сделают, не хрен к нам приезжать и по ночам с колами по улице бегать.

Вовка сразу ему ответил:

— Игорь, ты думай, что говоришь. Во-первых, сам знаешь, из-за чего ко мне пристали, и если бы не Жбан, то ничего бы не было. А во-вторых, мы из-за этого дела можем запросто из турнира вылететь. А команда здесь вообще ни при чем.

Он повернулся к тренеру ДЮСШ и твердо сказал:

— Не переживайте, всё будет в порядке. Мы все пойдем вместе с вами и поговорим с народом. Думаю, что всё обойдется.

Тренер, с сомнением глядя на него, сказал:

— Что-то, паренек, с трудом верится, там, я слышал, уже за сотню человек собралось. Послушаются ли вас?

Фомин сам был далеко не уверен в этом, но вновь твердо заявил:

— Конечно, послушаются. Мы же все здешние, и нас двадцать человек, так что всё будет нормально.

— Вот же у вас тут деревня! — со злостью произнес тренер. — Даже телефона нет, хотя бы милицию можно было вызвать.

Внимательно слушающие разговор ребята скептически заулыбались, а Костин пояснил причину:

— Да к нам пока мусора приедут, можно десять раз подраться и разбежаться. Они всегда к шапочному разбору приезжают.

Серегин слушал эти разговоры и смотрел то на своего коллегу, то на ребят. Хотя сам он жил в городе, но прекрасно знал, какие иногда бушуют страсти между городом и поселком.

— Володя, а почему ты думаешь, что тебя послушают? — спросил он наконец.

— Ну, просто думаю, что знаю некоторых заводил этого дела, — уклончиво ответил тот.

— Ладно, — вздохнул тренер, — все равно надо отсюда выбираться, пойдем вместе.

Когда ребята вышли на улицу, там их ожидали немногие приятели и друзья. К Фомину сразу подбежал Мишка и начал выкладывать новости.

— Вовка, ты представляешь, что творится! Сейчас кучу городских отметелили у остановки, а остальные огородами удрали. Народу тьма собралось и не расходятся. Хотят за тебя городскую команду побить.

Городские пацаны, услышав эти слова, начали тоскливо озираться по сторонам.

Но выхода не было, и обе команды двинулись вперед. Когда они подошли ближе к остановке, то оказалось, что там народа осталось немного, гораздо меньше, чем говорила молва. Видимо, большая часть парней, набегавшись по огородам за улепетывавшими городскими, успокоилась на достигнутом и отправилась домой. Но человек пятьдесят на дороге стояло. Ребята вооружились досками, кольями, кое-где крутили велосипедными цепями, насаженными на деревянные рукоятки.

Когда они увидели идущих к ним игроков обеих команд, среди них на какое-то время воцарилось недоуменное молчание. Не дожидаясь, когда это молчание перейдет в крики: «Бей городских», Вовка шагнул вперед.

Он уже заметил, что одним из первых в рядах драчунов стоит Витька Графов. Подойдя к нему вплотную, он тихо сказал:

— Слушай, Граф, ты понимаешь, что если сейчас начнется драка, то нашу команду просто снимут с соревнований, и хрен что мы выиграем. Прошу, угомони парней, чтобы разошлись. Ты ведь, сто пудов, знаешь, что команда ДЮСШ не при делах.

Окружающие внимательно прислушивались к его словам. А Графов скривился и сплюнул.

— Ну, Фома, мать твою, не дашь даже повеселиться, ладно, черт с ними, пусть валят, — выдавил он наконец.

Потом повернулся к толпе и громко крикнул:

— Ша! Мужики, футболистов не пинать! Разбегаемся.

Видимо, пыл у ребят уже прошел, так как они, выслушав речь своего вожака, понемногу начали расходиться, бросая по сторонам дороги ненужные больше деревянные орудия. Некоторые, впрочем, были не очень довольны этим обстоятельством и выкрикивали угрозы, проходя мимо стоявших на дороге игроков.

Фомин вздохнул облегченно, он сам не очень верил в то, что ему удастся договориться, но все же это получилось.

Повеселевший тренер ДЮСШ громко спросил у своей команды:

— Ну что, ребята, пехом пойдем или будем ждать автобуса?

— Пошли пешком, — раздались возгласы в ответ. Ребята предпочли не рисковать и быстрей покинуть поселок.

«Вот и славненько», — подумал Вовка.

Команды распрощались, пожав друг другу руки. А Вовке была пожата левая здоровая рука тренером Евгением Альбертовичем.

Тот серьезно глядя ему в глаза, сказал:

— Спасибо, парень, честно говоря, не ожидал такого финала.

Потом он подошел к Серегину и, также пожав руку, сказал:

— Молодец, Толя, хороших ребят воспитываешь.

Подмигнул ему и сообщил:

— Астафьев-то волосы на заднице рвет, что весной тебя к нам не взял, вчера еще на совете плакался, говорил, кто же знал, что у человека такой тренерский талант откроется.

— А то, — важно сообщил Серегин, — он еще меня не один раз вспомнит.

Аркадьев, шедший вместе с ними, также стал прощаться.

— Однако, — сказал он, — у вас тут футбольные страсти вовсю кипят. Не ожидал, что в такую передрягу с вами вместе попаду, — озабоченно улыбнулся он. — Анатолий Иванович, хотелось бы в ближайшее время с вами встретиться и переговорить, — обратился он к Серегину.

Тот пожал плечами.

— Борис Андреевич, пока не закончится турнир, я как на казарменном положении. Поверите ли, дома за месяц всего несколько раз был, — сообщил он московскому тренеру, — так что не знаю даже, когда смогу уделить вам время.

— Вы что, с ребятами целый день проводите? — удивился Аркадьев.

— Борис Андреевич, вы же сами не так давно удивлялись, что за месяц команда сделана. Так ведь это не просто получилось, — ответил Серегин, — второй месяц, что я, что ребята, только футболом и живем.

Аркадьев замялся. Было заметно, что ему до смерти хочется поговорить с тренером заводской команды, но, видимо, его поджимало время, потому что он несколько раз глядел на часы.

— Хорошо, — сказал он, подумав, — перед отъездом постараюсь с вами встретиться.

Он попрощался и побежал к остановке, к которой как раз подъехал рейсовый автобус.

Когда тренер и команда остались на опустевшей грунтовке, Серегин нахмурился:

— Ну, парни, не знаю, что завтра судейская коллегия решит. Будем надеяться, что останемся в соревнованиях.

Василий Иосифович вспомнил о своем спутнике, которого он почти насильно привез в Куйбышев, только к вечеру. Он сегодня вновь поехал со своим фронтовым приятелем на соревнования. Но смотреть там было не на что. Их команда с разгромным счетом обыграла одну из районных команд, и поэтому они уехали, не дожидаясь конца матча. Генерал очень не хотел, чтобы его вновь успели поймать местные партийные руководители, поэтому все время торопил Герасименко. Тому тоже не было возможности рассиживаться на юношеском футболе, поэтому они вернулись в часть, где после того, как полковник разобрался с неотложными делами, они продолжили вчерашний банкет.

Когда в зале столовой появился Аркадьев, Василий Иосифович был уже на кочерге.

— А-а-а, вот и тренер появился. Садись, Борис Андреевич, доложи, как у тебя день прошел. А мы с Колей празднуем, его мальчишки тринадцать — три выигрывали, когда мы уезжали. Понял, как дети летчиков играть должны?! — почти закричал он своему спутнику.

За столом кроме него сидели несколько человек из командного состава части. Все также были изрядно подшофе.

Борис Андреевич сел за стол, и ему немедленно налили штрафную. Будучи в жизни вежливым, скромным человеком, он не смог отказаться и выпил налитый небольшой стакан и решительно отставил его в сторону.

— Андреевич, — удивленно сказал Сталин, — ты что, меня не уважаешь, ладно, не уважаешь меня, так выпей за друзей моих боевых, за победу.

Изрядно набравшийся Герасименко повернулся к Василию и сказал уже без всякой субординации:

— Ну чего ты к мужику пристал. У нас свобода, кто хочет, пьет, кто не хочет, не пьет.

— Верно, Люда? — спросил он у пышной официантки, разносившей еду.

— Как скажете, товарищ полковник, — дипломатично ответила та и ловко убрала свой зад в сторону от настырной руки Герасименко.

Видевшие этот момент засмеялись, а полковник сделал вид, что он просто хотел подвинуть стул.

— Ладно, — вздохнул Василий Иосифович, — давай пожуй чего да расскажи, как там твои вчерашние любимчики отыграли.

— Товарищ Сталин, очень интересная игра была, мне понравилась. Честно сказать, я вам благодарен, что меня сюда вытащили, — сообщил Аркадьев, накладывая себе картошки с тушенкой, — познакомился здесь с интересными людьми. Особенно команда заводская внимание привлекла и ее тренер.

— А наша команда, значит, вас совсем не заинтересовала, товарищ Аркадьев? — ревниво спросил полковник.

— Понимаете, Константин Николаевич, — пустился в объяснения Борис Андреевич, — ваша команда обычная юношеская команда, играет, как и должна играть. По вашим местным меркам вполне неплохая. А вот заводская команда, она играет совсем в другой футбол, и мне кажется, что если бы они тренировались месяца на два-три больше, то споров о том, кто займет первое место, не было бы вообще.

Сталин, заинтересовавшись словами Аркадьева, спросил:

— А ты сам как думаешь, почему они так играют?

Тот с сомнением в голосе ответил:

— Тандем у них у команде интересный, тренер и паренек один, ну, тот, что вчера вашим пять штук навалял, похоже, они вдвоем команду тренируют, как это ни смешно звучит.

Тем не менее сидящие за столом офицеры дружно засмеялись.

— Наверно, у завода все силы ушли, чтобы взрослую команду в чемпионате Союза держать, вот детей и берут тренировать юношеский состав, — сказал кто-то из присутствующих.

Борис Андреевич спорить ни о чем не стал и приступил к еде.

Ребята из заводской команды шли нестройной толпой, громко обсуждая едва не случившуюся драку. А Вовка и Серегин следовали сзади, негромко переговариваясь.

— Ну как? — спросил тренер у Фомина. — Сильно рука болит, играть завтра сможешь?

— Не знаю еще, — ответил тот, — пока повязка руку фиксирует, вроде и не больно. Завтра утром будет видно. Может, ребята без меня еще раз сыграют? А то один лидер в команде — не очень хорошо.

— Нет, — сказал Серегин, подумав, — не будем рисковать. Если сможешь, сыграешь.

— Хорошо, — покладисто согласился Вовка, — сегодня на вечерней тренировке разомнусь немного, посмотрю, как дела пойдут.

— Так ты сегодня домой не идешь? — спросил Серегин.

— Не пойду, я брату уже сказал, чтобы тот родителей предупредил, — останусь ночевать в пансионате.

— Отлично! — воскликнул Анатолий Иванович. — Мне тоже надо кое-что уточнить. Так что посидим пару часиков, поговорим?

— Без проблем, — сказал Фомин, улыбаясь.

Когда они подошли к столовой, у ее дверей топтался физорг завода.

Он, улыбнувшись, пожал руку Серегину и громко сказал:

— Товарищи футболисты, руководство завода, партийная и профсоюзная организации довольны игрой команды в прошедших матчах. Поэтому для вашей команды заказана форма, которая будет не хуже, чем у летчиков. Поздравляю вас с победой. Так держать и дальше.

Ребята радостно завопили и с гамом начали заходить в столовую. Там их встретили улыбающиеся официантки. Если в начале сборов персонал столовой довольно настороженно отнесся к ребятам, то сейчас после очередного выигранного матча их встречали уже как настоящих победителей.

Юрий Александрович уселся за стол к Серегину и, пока тот расправлялся с первым блюдом, начал говорить:

— Анатолий Иванович, послушай, у меня есть одна идея. Я в курсе, что тебе предлагают место тренера в дублерах наших «Крылышек». Но сейчас уже сентябрь, после окончания турнира соревнований у нас больше не предвидится. Вот скажи, зачем тебе на зиму уходить от нас? Я слышал, ты еще и Фомина за собой тянешь. Так ведь нельзя поступать.

Серегин перестал есть и молча смотрел на физорга, ожидая, что тот скажет дальше.

— Ну, так вот, — продолжил свою речь Юрий Александрович, — я понимаю тебя и не отговариваю от перехода. Но пойми и меня. Через три месяца уже хоккейный сезон. Мне что, вновь тренера искать? Я ведь помню, ты неплохим нападающим был. Давай договоримся, ты остаешься до марта у нас, ну а дальше, как решишь.

— Послушай, Саныч, — сказал Серегин, — ты что, хочешь, чтобы я еще и хоккейную команду тренировал?

— А чего такого? — удивился тот. — Я теперь точно знаю, что ты справишься.

Анатолий Иванович задумался, потом посмотрел по сторонам и крикнул Фомину:

— Володя, бери свои тарелки пересаживайся к нам.

Вовка в это время уже доедал второе — тушеную капусту с сарделькой. Его соседи за столом также почти расправились со своей едой. Собственно, ничего собой не представляющее питание для них казалось верхом роскоши, и хотя они уже больше месяца столовались за счет завода, привыкнуть к такой кормежке они не могли до сих пор.

Он взял тарелку с остатками капусты и стакан компота из щавеля и мяты, пересел за стол к взрослым и вопросительно глянул на Серегина.

— Тут такие дела, — сказал тренер, — предлагает мне Юрий Александрович пока не уходить и зимой заняться хоккейной командой. Может, ты мне что присоветуешь?

Вовка заулыбался.

— Ну, Анатолий Иванович, и нашел советчика. Наверняка Юрий Александрович лучше, чем я, может это сделать.

— Нет, Володя, ты на Лукина не кивай. Сам-то что по этому поводу думаешь? — вновь спросил Серегин.

И тренер, и физорг без улыбок смотрели на него и ждали, что скажет им пятнадцатилетний пацан.

«А ведь они вполне серьезно ждут, что я скажу, — подумал Фомин, — надо же, заработал авторитет!»

— Хорошо, скажу, только для начала спрошу кое-что, — ответил он.

— Ну давай, спрашивай, — сказал Юрий Александрович.

— Я так понимаю, что в хоккейной команде вы думаете сохранить основной костяк нашей футбольной команды?

— Конечно, чего тут решать, — было сказано ему в ответ.

— Хорошо, тогда нам следует подумать над такими проблемами; начнем с игроков, как они бегают на коньках, мы понятия не имеем, поэтому сразу придется думать о пополнении команды. Потом, если мы до сборов работали в первую смену и успевали еще и тренироваться вечером, то как мы будем тренироваться зимой на неосвещенных площадках, большой вопрос. И, наверно, главный вопрос, в какой хоккей мы будем играть — русский или канадский?

— Однако ты сразу столько наговорил, — сказал физорг, — а сам ты как с клюшкой управляешься?

— Хм, — произнес Вовка и непроизвольно дотронулся до затылка, где у Федора Челенкова был большой уродливый шрам, скрытый волосами. Но сейчас его рука коснулась кожи, на которой не было и следа от травмы, полученной в юности, когда шайба, пущенная сильным броском, попала ему в голову, и его, обливающегося кровью, унесли со льда. Медсестра, дежурившая на матче, забинтовала ему голову, и он через пятнадцать минут, еще не очень соображая, вновь рвался в игру. И только категорический запрет тренера остановил эти попытки.

— Нормально я управляюсь, — сказал он, — не хуже, чем мячом.

Юрий Александрович между тем продолжил:

— Я все понимаю, ведь многие ребята захотят продолжить учиться в вечерней школе, вот посмотри, вы заканчиваете работу в три часа и вполне можете тренироваться, допустим, с четырех до шести. С освещением катка мы вопрос решим. Так что после тренировки успеете еще заниматься в вечерней школе. Тем более что тренировки будут ведь не каждый день?

Вовка улыбнулся.

— Ну, наверно, не каждый, сейчас же у нас не стоит задача с ходу выиграть турнир. Надеюсь, до первых соревнований мы успеем сыграться. А вот, в какой хоккей мы будем играть, вы так и не сказали.

— Ты знаешь, — обратился к нему физорг, — честно говоря, я и сам не знаю. До войны я шарик вовсю гонял. Вот с твоим тренером не раз друг против друга бились. Я бы лично для себя только в хоккей с мячом и играл. Но вот сейчас что-то много стали внимания канадскому хоккею уделять. Не знаю, чего в нем такого уж привлекательного. Бегай в этой коробке тесной, ни ума, ни фантазии. То ли дело в русском хоккее. Но вот приходят указания о необходимости развития канадского хоккея. Думаю, что надо будет в тренировках сделать уклон в его сторону.

— Понятно, — вздохнул Фомин. — Юрий Александрович, я ведь не так просто спрашивал про хоккей. Вот скажите, много команд этой зимой будут участвовать в соревнованиях по хоккею с шайбой?

Тот почесал затылок.

— Ну, две-три команды, наверно, будет.

— А в хоккей с мячом?

— Наверно, десятка полтора команд.

— Ну, вот видите, наверно, пока лучше играть нам в хоккей с мячом. Ну а если вдруг возникнет вопрос о проведении соревнований по хоккею с шайбой, думаю, что если неплохо будем играть с мячом, то и с шайбой не отстанем.

Фомин посмотрел на Серегина и добавил:

— Анатолий Иванович, давай соглашайся. Все равно для футбола осталось нам меньше трех месяцев. Соревнований впереди не предвидится, если только сами не устроим игры, к примеру, на заводской кубок. А потом плавно перейдем на коньки.

— Тьфу на тебя, — ругнулся Серегин, — мы еще в этом турнире пять игр должны сыграть, а ты уже о заводском кубке речь завел. Не ясно еще ничего. Ладно, понял я твои резоны. Юрий Александрович, — обратился он вновь к физоргу, — ты прости, но я еще подумаю. С Крыловым переговорю, как они на это смотрят.

Вовка, улыбаясь, его перебил:

— Анатолий Иванович, если у нас еще и хоккейная команда неплохо будет играть, думаю, что шансы работать в «Крылышках» будут еще больше.

Юрий Александрович вздохнул:

— Нашел тренера себе на голову, не успел начать работать, как уже переманивают.

— Послушай, Владимир Павлович, — обратился он к Вовке по отчеству, — у меня и к тебе есть предложение. Я так понимаю, что ты видишь свое будущее в спорте, ведь так?

— Допустим, — осторожно сказал тот.

— Ну, так вот, я взять тренером тебя не могу, сам понимаешь. Но вот есть у меня должность кладовщика. Сам видел, сколько у меня спортинвентаря, а будет еще больше. Я тебя взял бы к себе на эту работу. Думаю, что вполне справишься с ней. И времени для учебы и тренировок будет больше. Ну как, подходит тебе моя задумка?

Фомин задумался.

— Вы сегодня, Юр Саныч, идеями так и сыплете, — сказал он, — разрешите, я тоже подумаю, как и Анатолий Иванович. Завтра-послезавтра дам ответ. Ведь это не к спеху?

— Хорошо, Володя, подумай, может, тебе и не подойдет этот вариант, все же ты наверняка токарем будешь зарабатывать гораздо больше. Дома посоветуйся. Но все же у токаря на заводе будет намного меньше свободного времени. К тому же у тебя неплохо получается тренерская работа, и если станешь работать у меня, для нее также найдется время, — приступил к дальнейшим уговорам физорг.

— Да я все понимаю, — досадливо сказал Вовка, — не знаю, правда, как дома на это отец посмотрит.

— А что отец, — обрадованно воскликнул Юрий Александрович, — я с ним поговорю, думаю, он поймет. А тебе по окончании вечерней школы такие рекомендации дам, что ты в институт физкультуры без проблем сможешь поступить.

На этом разговор завершился, и заводской физорг умчался по своим неотложным физкультурным проблемам.

— Ну и дела пошли, — сказал Серегин, выбирая из стакана остатки щавеля, — смотри, на нас с тобой какая охота началась. Как волков флажками обложили.

— А если займем в турнире одно из призовых мест, — усмехнулся Фомин, — думаю, что тебя, Иваныч, придут еще куда-нибудь приглашать.

Они засмеялись, на этот смех сидящие рядом ребята заинтересовано поворачивали головы, стараясь понять, о чем таком смешном говорят тренер и Вовка.

На вечерней тренировке Фомин попытался начать разминку, но ничего не получилось, при движении руки в правом плече так стреляло, что он с трудом удержался, чтобы не закричать. Увидев его перекошенную физиономию, Анатолий Иванович махнул рукой.

— Ладно, все тобой ясно, на завтра тоже не игрок.

Он отошел с ним в сторону от разминающихся игроков и спросил:

— Ну, что с тобой делать будем?

— Ну, что делать, что делать, — буркнул Вовка, — буду плечо лечить, повязку согревающую на ночь сделаю, лопух привяжу. Надеюсь, что еще пару дней и смогу выйти на игру. А так сегодня после ужина надо опять завтрашнюю игру обговорить, а то ребята услышали уже, что Сызрань летчикам тринадцать — три продула, так думают, что завтра и мы так же их обыграем. Этот настрой надо сбивать.

— Это ты правильно говоришь, — согласился Серегин и начал рассказывать, как когда-то его команда также в пух и прах проиграла один матч, хотя собирались без проблем выигрывать.

Вовка сделал вид, что внимательно слушает воспоминания тренера, а сам вновь размышлял, как поступить с предложением физорга.

Уж очень оно ему пришлось по душе. Работа кладовщиком предполагала практически свободный график работы и возможность когда надо заняться своими делами, но вот зарплата оставляла желать лучшего.

«Да ладно, — подумал он, — делов-то на полгода, если все пойдет, как надо, в следующем году я уже буду играть в дубле, а там посмотрим, не так много мне и надо пока для жизни».

Он ушел в свои мысли и, только когда его тронули за плечо, вернулся в действительность.

— Эй, Фомин, ты где? — спросил недовольный тренер. — Ты что, меня не слушал совсем?

— Да слушал, Анатолий Иванович, слушал, просто отвлекся, извини, — пробормотал он.

— Ну, тогда давай, дуй в пансионат, раз сегодня не можешь тренироваться. Найди фельдшера, может, он тебе мазь какую посоветует, получше лопуха, — усмехнулся Серегин, — лечи свою руку и готовься, вечером надо настраивать команду на завтрашнюю игру.

— Лады, — ответил Вовка и побрел в раздевалку.

На следующее утро заводской стадион вновь был заполнен поселковыми ребятами и кое-где сидели взрослые, желающие поглядеть игру своей команды.

У команды из Сызрани своих болельщиков не было, и со всех сторон слышались только крики и свист, поддерживающие заводчан.

Но, увы, с самого начала игра не задалась. Сызранские парни, проиграв с разгромным счетом вчера, сегодня начали матч крайне осторожно, практически не атаковали и самоотверженно защищали свои ворота. Заводчане, начавшие игру с непрерывных атак, играли крайне небрежно, защита больше глядела, что происходит у ворот противника, а не у себя под носом. А робкие действия нападающих Сызрани еще больше заставляли их расслабиться. Несмотря на указания тренера, игра никак не могла выйти в конструктивное русло. На перерыв команды ушли с нулевым счетом под откровенный свист трибун, недовольных таким итогом.

В раздевалке Серегин почти кричал, требовал от ребят собраться и начать играть по-настоящему. Вовка тоже пытался внести свою лепту, но возбужденные парни его почти не слушали.

— Да что вы переживаете, Анатолий Иванович, — лениво процедил Костин, — сейчас соберемся и сделаем этих ребят, они и мяч толком не могут отпасовать. Играть ни хрена не умеют, только у ворот толкутся. А ты, Вовка, не играешь и вообще помолчи, нечего было по ночам бродить да на плюхи нарываться.

Фомин от злости заскрипел зубами.

«Вот черт, — переживал он, — не работал с юношами никогда, так огрехи и получаются, не смогли настроить вчера ребят на серьезную игру. А сейчас ни хрена не получится, заменить бы Игоря, с таким настроением делать ему нечего на поле, да на кого?»

Он посмотрел на Серегина, тот по-прежнему убеждал ребят более ответственно подойти к игре, но, похоже, это было бесполезно.

Вскоре раздался свисток, и заводская команда, презрительно поглядывая на бегущих рядом сызранцев, выбежала на поле.

Второй тайм начался так же, как и первый, сызранцы «окопались» у своих ворот, и нападающие заводчан буквально вязли в их обороне. Минут через пятнадцать игра полностью перешла на ту сторону. Вовка Третьяков надвинул кепку на лоб, стоял, опершись о штангу, и демонстративно плевался семечками. Трибуны шумели и требовали гола. И тут из суматохи, которая царила в штрафной площадке гостей, неожиданно кто-то из них отдал удачный пас своему полузащитнику, тот, не видя перед собой препятствия, храбро понесся в сторону ворот заводчан, около штрафной довольно неуклюже обвел защитника и вышел один на один с вратарем. Третьяков, забыв про семечки, пытался выскочить ему навстречу в попытке перехватить удар. Полузащитник явно заволновался и ударил по мячу, не пытаясь обвести вратаря, при этом еще умудрился попасть бутсой по земле. Но тем не менее мяч пролетел буквально в сантиметрах от пальцев бросившегося на него вратаря и медленно вкатился в ворота, остановившись сразу за белой линией.

Трибуны на долю секунды ошеломленно замолчали и затем взорвались негодующими криками.

— Позорники! Тупари! Сызрань — молодцы.

После пропущенного гола игра у заводчан не заладилась еще больше, они начали нервничать, попытки начать атаки не удавались. А у сызранцев, воодушевленных удачей, начало получаться всё. Уже дважды их нападающие били по воротам, и только благодаря собравшемуся вратарю, счет в игре не стал больше.

Вовка смотрел на его легкие прыжки и думал, что если надежды оправдаются, то сделает всё, чтобы Третьяков не оставил футбол и играл вместе с ним в одной команде.

Но вот то, что эта игра сдана, сомнений уже не было. Он прекрасно сам помнил такие моменты, когда вдруг всё перестает получаться и все попытки что-то изменить ни к чему не приводят.

Хотя заводчане по-прежнему значительно превосходили противника в физической подготовке и в последние минуты встречи все пытались пробить его оборону, но командной игры не было абсолютно.

Костин рвался вперед, пытался обвести сразу нескольких защитников и, в конце концов, терял мяч. Единственно, что после пропущенного мяча защита перестала ловить мышей и внимательно следила за действиями сызранцев. Но те, поняв, что не успевают за быстрым противником, вновь ушли в глухую оборону, даже и не думая атаковать.

Концовка матча прошла в постоянных атаках заводчан. Но гола так и не было. Раздался финальный свисток, и под оглушительный свист трибун игроки заводской команды, не глядя друг на друга, уныло побрели с поля.

В раздевалке впервые за последние две недели было тихо, ребята молча, без обычных шуток и подколок переодевались. Серегин стоял в углу, глядел на угрюмых пацанов и тоже ничего не говорил. Но когда тот или другой парень ловил на себе его изучающий взгляд, то сразу вспыхивал краской, думая, что именно его тренер считает виновником сегодняшнего проигрыша.

Зато в соседней раздевалке стоял неимоверный шум, сызранцы до сих пор не могли поверить, что они выиграли у заводской команды, которая до сих пор шла без поражений. Они кричали, смеялись, делились впечатлениями.

Когда оттуда в очередной раз донеслись слова:

— Оказывается, у заводских только понты и были, — кто-то из ребят не выдержал и плотно закрыл дверь.

— Что, правда уши колет? — жестко спросил Фомин и снова приоткрыл дверь. — Вы слушайте, слушайте, может, что полезное узнаете.

— Володя, закрой дверь, — сказал Серегин, — ребята и так переживают, они всё поняли. Поговорим о сегодняшней игре вечером и обсудим все ошибки. Пока же скажу, что еще не всё потеряно, и мы вполне можем побороться за первое место, если только больше не будем проигрывать. Давайте переодевайтесь и двигаем в пансионат.

Когда ребята вышли из здания, обычной сутолоки вокруг не наблюдалось, с трибун уже ушли все зрители.

Вовка шел, внутренне улыбаясь, глядя на унылые лица товарищей по команде.

Пожалуй, сегодняшний проигрыш пришелся очень кстати, а то у мальчишек уже звездная болезнь начиналась. Но вообще-то надо быстрей поправляться и выходить на поле, а то, не дай бог, продуем пару игр — и привет трудящимся. В поселке возьмут да еще кому-нибудь наваляют вечерком за хреновую игру.

В классе было тихо, и раздавалось только тихое шуршание перьев по бумаге. Сидеть за партой было неудобно. Вовка в который раз оторвался от писанины и задумчиво прикусил зубами кончик ручки, который и так уже представлял собой сплошной огрызок. За окном было темно, мела метель, порывами ветра в стекло бросало тучу снежинок, которые, шурша по стеклу, падали вниз. Декабрь выдался на удивление снежным.

— Фомин, Володя, ты чего не работаешь? — спросила его учительница литературы Варвара Николаевна, встав около него и разглядывая каракули в тетрадке. — Время уходит, скоро урок заканчивается, а у тебя сочинение почти не написано.

Вовка тяжко вздохнул.

«Господи! Как было бы хорошо, если бы в вечерней школе не было литературы. И кто ее только придумал. Мало я мучился в прошлой жизни, так теперь и здесь пришлось писать сочинение. Ёлы-палы! Целую вечность про Печорина не вспоминал, а теперь хочешь не хочешь, а пиши», — опять подумал он.

Варвара Николаевна проследовала к столу и, закутавшись в шаль, уселась на стул. В это время Вовка почувствовал, как ему на колени что-то положили, он глянул и увидел там пару тетрадных листков, исписанных аккуратным округлым девичьим почерком. Он глянул на свою соседку Лена Климова усердно писала что-то в своей тетрадке. Заметив его взгляд, она прошептала, не поворачивая головы:

— Вова, это тебе, я вчера для тебя приготовила. Только аккуратней списывай.

— Спасибо, — чуть слышно прошептал он в ответ и, храбро вложив листы в свою тетрадь, приступил к списыванию.

Рука, которой он сегодня со всего маху ударился о бортик, распухла и посинела, но ручку держать могла. Он автоматически переписывал то, что ему подсунула Климова, и даже не пытался вдуматься в смысл текста. Ленка всегда писала сочинения на пятерки. Фомин в который раз подумал: «Повезло, что Климова сама села ко мне за парту».

И сам смутился от этих мыслей. «Чего радуюсь, девчонке пришлось из-за болезни матери идти работать, школу бросить, а я доволен: есть кому подсказать».

Он усердно списывал дальше и вспоминал прошедшие месяцы, которые пролетели в трудах и заботах. Их команда все же выиграла осенний турнир, в дополнительной игре обыграв команду ДЮСШ. Приходил Аркадьев и еще раз пытался уговорить Серегина уехать в Москву, с Вовкой он не разговаривал, но Анатолий Иванович рассказал, что настырный москвич выспросил всё про лучшего игрока команды. После турнира всё вошло в свою колею, вновь начались трудовые будни в качестве ученика токаря, тренировки и учеба в вечерней школе. Но физорг своей задумки не оставил и все же уговорил Павла Александровича не противиться переходу его сына на работу кладовщиком. Как потом признавался Вовке, он изрядно струхнул, когда тот при первом разговоре побагровел и послал его подальше.

— Я, Володя, подумал, что быть мне битым сегодня, — признавался Юрий Александрович впоследствии своему юному кладовщику.

— Да не, Юр Саныч, у меня батя отходчивый! — махнул рукой Вовка.

— Ага, отходчивый, — согласился физорг, — вот только когда над тобой такая махина нависает, поневоле задергаешься.

Так что вскоре пришлось Вовке прощаться со своим участком и наставником. Толик ему намекнул, что на сухую прощание не пройдет, поэтому пришлось идти с ним в рюмочную, где после двух стаканов вермута Семенов на удивление быстро опьянел, после чего Вовке пришлось вести его домой. Ковшов уже на следующий день узнал о таком событии, но особо по этому поводу не выступал. И на прощание пожелал отличной спортивной карьеры.

Тренировки команды продолжались до снега, а после того, как была залита коробка, ребята приступили к тренировкам на льду. И сразу выяснилось, что почти треть команды на коньках стоит неважно, что совсем не прибавляло оптимизма ни Вовке, ни тренеру.

А тут еще возникли проблемы с вечерней школой. Когда он собирался идти туда, казалось, что никаких затруднений у него не будет. И действительно, обширные знания и жизненный опыт сразу выделили его из массы рабочих, приходящих на занятия. Но оказалось, что в его памяти осталось далеко не всё, что нужно для хорошей учебы. Поэтому в первый месяц он удивлял учителей, которые его отлично помнили.

— Вова, — как-то сказала ему учительница химии Светлана Михайловна, которая в прошлом году была у него классным руководителем, — я тебя совершенно не узнаю, в том году ты, конечно, не блистал знаниями, но все же кое-что в твоей голове было. А сейчас такое впечатление, что ты всё напрочь забыл.

— Так и есть, — охотно согласился Фомин, — Светлана Михайловна, а вы помните, что со мной летом случилось?

— Ой, Вова, прости меня, пожалуйста, — заволновалась учительница, — у меня совсем из головы вылетело, что у тебя была амнезия. Тебе теперь придется потрудиться, чтобы наверстать все, что ты когда-то выучил.

Светлана Михайловна в учительской, наверно, обсудила это со всеми преподавателями, и они старались во всем помочь Фомину. Однако учительница литературы, наверно, шестым чувством чуяла отношение своего ученика к ее предмету. Поэтому в классном журнале напротив его фамилии по литературе стояли двойки вперемежку с редкими тройками. А первое его сочинение она с удовольствием прочитала вслух под смешки одноклассников.

Но все же ему повезло. В один прекрасный вечер, когда почти все уже сидели за партами, двери класса отворились и в них вошла Лена Климова. По рядам пронесся гул, разновозрастный контингент класса с интересом разглядывал красивую девочку. Она в свою очередь окинула взглядом парней и решительно направилась к парте Фомина.

— Вова, здравствуй, ты здесь один сидишь? — тихо спросила она.

— Один, — выдавил тот.

— Ну, вот и хорошо, я сяду с тобой, — заявила она и решительно уселась за парту.

Сзади послышался завистливый шепот.

— Конечно, вся школа знает, что Ленка по Фомину сохнет.

Вовка повернулся, и шепоток сразу прекратился.

Лена сидела молча, смотрела на доску, и только ее покрасневшие щеки выдавали волнение.

Когда Фомин немного пришел в себя, то сразу спросил:

— Лена, что случилось, почему ты пошла в вечернюю школу?

Та укоризненно посмотрела на него.

— Послушай, Вова, как ты живешь? Вообще не знаешь, что в поселке делается, — сердито сказала она, — я думала, что все слышали про нас.

— Леночка, — прошептал ей в ухо Фомин, — ты знаешь, мне так некогда, что прихожу домой и сразу вырубаюсь. Нет времени ни на что, а на сплетни и тем более.

В это время в класс вошла учительница, они встали, загремев крышками парт, и разговор пришлось прекратить.

После уроков они пошли домой вместе, получилось это вроде само собой. По дороге говорила в основном Лена, она рассказала печальную историю, что ее маме не так давно сильно не повезло, на ногу свалилась тяжелая чугунная отливка, перелом был сложный, и в больнице хотели вообще ампутировать конечность, но все же поставили гипс, а доктор сказал, что работать, как прежде, она не сможет. И теперь они с тревогой ждут снятия гипсовой повязки.

— Ты знаешь, Вова, — говорила Лена, — я сразу после этого пошла в заводоуправление, и меня взяли на мамино место, та, конечно, была против, но сделать ничего не могла.

Пока Климова выкладывала ему эту историю, Вовка вспомнил, что уже слышал дома об этом случае, вот только ему было в то время не до этого события, а потом оно и вовсе вылетело из головы.

…Резко зазвенел звонок. Учительница пошла вдоль рядов, собирая тетради. С вздохом облегчения Фомин дописал несколько слов, незаметно вытащил листки и сунул их в ящик под парту.

— Ну как, Володя, ты успел закончить работу? — ехидно спросила Варвара Николаевна. — Надеюсь, на этот раз ты смог раскрыть образ Печорина? Удивительно все же, с грамотностью у тебя дело обстоит неплохо, хотя над синтаксисом работать и работать, а вот писать сочинение совсем не можешь. Бери пример со своей соседки. Лена, взяла бы ты над ним шефство, что ли? Попробуй его подтянуть немного, скоро четверть заканчивается, а у него по литературе двойка намечается.

— Хорошо, Варвара Николаевна, — примерно ответила Климова и согласно кивнула головой.

Когда спускались по лестнице, мимо них, громыхая по ступенькам, с хохотом промчались несколько парней из Вовкиной команды. Они уже давно не предлагали ему ходить вместе домой. Все знали, что у него есть для этого спутница. Но когда Вовка подавал Лене пальто, один из парней, уже выбегая в двери, крикнул:

— Вовка, завтра приходи на работу пораньше, ты обещал, что с утра доделаем щитки для вратаря и ловушку.

Фомин поморщился, травмированная рука болела все сильней.

«Ладно, намажу на ночь растиркой, — подумал он, — с утра еще поработаем над доспехами. К тренировке разойдется».

Когда физорг звал его на работу, то, конечно, обещал почти золотые горы и манну небесную. Ничего, конечно, такого Вовка не ожидал, но на него вдобавок свалилась забота по экипировке своей команды. Он, когда начал работать кладовщиком, не знал никого и ничего. Работать было неимоверно трудно. Для начала никто из тех, с кем ему приходилось общаться, не воспринимал его всерьез. Только сейчас, через три месяца, он потихоньку начал обрастать нужными связями и налаживать снабжение, и даже пользоваться определенной известностью в специфических кругах. Нигде ничего просто так достать было нельзя. А формы для хоккеистов не было вообще. Поэтому почти всё пришлось делать самим. Он привлек к этому несколько человек, у которых росли руки из нужного места, но все равно свободного времени у него не оставалось совсем. Но все же он, вспоминая свою первую юность, понимал, что быть кладовщиком спортивной базы большого завода гораздо лучше, чем кладовщиком, который когда-то был у них в спортивной школе. Иметь большой завод за своими плечами совсем не то, что какое-то роно. Всегда находились варианты для нужных обменов и прочего. Поэтому сейчас ребята катались на вполне приличных коньках, а не на тех страшилищах, которые валялись в куче хлама, которую он давно разобрал и списал. Хотя Юрий Александрович горестно кричал, что это хорошие коньки, только немного ржавые, и отличные ботинки, ну а то, что в носах у них дырки, в которые вылезают пальцы — это ничего страшного. Все в таких играют.

Да что говорить, даже изоленту для клюшек так просто было не найти.

Очень помог Серегин, он знал всю физкультурную мафию города и быстро свел его с нужными людьми. Так что к Новому году и первым соревнованиям в январе их команда подходила прилично экипированная, хотя и не очень сыгранная.

Когда они вышли на улицу, ветер стих, но снег начал валить еще сильнее. За полгода Фомин заметно подрос и сейчас был почти на голову выше своей спутницы. По пути домой Лена, смеясь, рассказывала, как он писал сочинение.

— Ты, Вовка, сразу можешь делать два дела. Я же видела, что ты списываешь, но витаешь где-то в облаках. Ошибки, наверно, не успел проверить?

— А ты что, с ошибками писала? — тут же спросил Фомин. — Я списывал все, как есть.

Лена глубокомысленно сказала:

— Все равно, надо было проверить, может, я где-нибудь и ошиблась.

Вовка махнул рукой:

— Ай, да ладно, там и без меня будет, кому двойки ставить.

— Нет, Вова, тебе получать двойки стыдно, смотри, у нас даже два фронтовика учатся, они столько лет пропустили, и то стараются, а у тебя только три месяца каникул и всё, — ответила Лена на эти слова. И тут же начала извиняться, вспомнив про амнезию.

— Да ладно, — спокойно сказал Фомин, — я уже вроде как привык, вот только очень много надо учить, а времени не хватает.

— Может, я смогу тебе помочь? — с надеждой в голосе спросила его спутница. — И Варвара Николаевна меня попросила об этом.

— Нет, — категорично отрезал Вовка.

Некоторое время они шли молча. Через какое-то время он глянул на обиженное лицо Климовой и решил объясниться.

— Леночка, понимаешь, у меня никакой возможности толком заниматься. Я постоянно занят, и просто нет свободного времени для таких занятий. Обещаю, что учебу подтяну сам.

Несмотря на его старания, до дома девушки они дошли в молчании. Она сухо попрощалась и пошла к себе.

Фомин тяжело вздохнул и отправился дальше.

«Черт, вот ведь нескладуха получается, — думал он, — точно девка неровно дышит ко мне. Эх, плюнуть бы на всё, да роман закрутить, и на хрен нужна вся карьера, в прошлой жизни в этом возрасте на меня такие красавицы не западали».

Он шел и сам смеялся над этими мыслями, ему было совершенно ясно, что роман не состоится. Не до романов, весной его ждет большой футбол.

Когда он пришел домой, там аппетитно пахло пирогами. Мать суетилась у печки, а отец методично выжимал две двухпудовые гири. Мишка, лежа на кровати, с завистью смотрел на его вздувающиеся бицепсы и грустно поглядывал на свои тощие плечи.

Павел Александрович, увидев старшего сына, не прекращая упражнений, сообщил:

— А вот и наш махинатор явился, кладовщик недоделанный, скажи, когда про тебя в «Крокодиле» статью будем читать?

Очень не по нраву ему была новая Вовкина работа. Утешало его лишь одно, что с весны она закончится, но язвил он по ее поводу постоянно.

Мать немедленно ответила на его слова:

— Паша, ну что ты третий месяц парню покоя не даешь, тот работает, зарплату домой носит, пусть и небольшую, начальство довольно. Не цепляйся к нему больше.

Последние две недели мама была счастлива. Когда в конце ноября она пришла домой и начала говорить, что вроде бы реформа денежная скоро грядет, старший сын тут же сообщил, что тоже слышал об этом. И настойчиво посоветовал положить все деньги, которые у них были, на сберкнижку. Денег в загашнике у мамы было всего полторы тысячи, и нести их в сберкассу она категорически не хотела. Однако настойчивость сына сделала свое дело, и она унесла все сбережения в сберкассу Очередь из желающих сдать туда свои деньги несколько убедила ее в правоте сына. А когда в декабре по радио зачитали новость о денежной реформе и о том, что деньги, хранящиеся на дому, обмениваются в расчете один новый рубль на десять старых, она гордо ходила мимо соседей, которые не догадались сделать так же и сразу обеднели в десять раз. Поэтому старший сын у нее стал непререкаемым авторитетом в денежно-кредитной политике страны, и не только в ней.

Вот и сейчас она крутилась вокруг него.

— Вовик, ну давай умывайся и к столу, я ужин разогрела. Паша, ты тоже садись, небось проголодался после своих гирь.

Батя доделал свою сотню выжиманий и аккуратно поставил гири в угол. Умылся вслед за сыном и уселся за стол.

— Ну давай рассказывай, как дела, — сказал он, — как учеба?

Вовка замялся, не очень желая говорить о своих неудачах.

— Да ты не менжуйся, — добродушно прогудел отец, — ты теперь вроде мужик самостоятельный, если двойки получаешь, так я за них спрашивать с тебя вроде не должен.

— Да ничего, батя, — сообщил он отцу, — понемногу втягиваюсь, сам понимаешь, не помню ни хрена, надо читать и читать, а времени нет. Вот завтра опять с утра с парнями формой займемся. Потом по работе надо съездить в пару мест. А там уже и тренировка.

Тут мама заметила его опухшую, посиневшую кисть.

— Вовик, да что же это делается! Вы там на своем хоккее все убьетесь. Ни дня без болячек и ушибов не проходит, — запричитала она.

— Ладно, мам, не переживай, вот скоро доспехи сделаем, как надо, перчатки, и все будет в порядке.

— Вовка, а мне когда доспехи будешь делать! — закричал Мишка. — У нас каждый день такая заруба идет! И ты мне коньки обещал, на снегурках надоело кататься. Ребята смеются, говорят, что брат всей команде доспехи сделал, а брату не может.

— Действительно, Вовка, что ты Мишке до сих пор доспехи не сделал? — спросил отец.

— Ну ты, батя, даешь, — улыбнулся Вовка, — то ты меня статьями в «Крокодиле» подкалываешь, то про левые доспехи и клюшки говоришь.

— А почему про левые? — возмутился тот. — Я на заводе работаю, ты работаешь, мать тоже мимо не прошла. Так что в выходной идите в ваш подвал и подгони на брата. Что-нибудь из того, что вы там наваяли. Я днем вчера заходил к Санычу, так видел, сколько всего ты натаскал. Никогда не думал, что у меня сын таким жучилой вырастет.

— Паша, ты перестанешь или нет, — вновь вступилась мама, — смотри, договоришься, без ужина останешься. Такими словами кидаешься. Будто не знаешь, что кладовщик запасливым должен быть. Если у него на складе пусто, зачем он тогда нужен. А ты, Вова, молодец, я до сей поры в тебе этой жилки не видела, а вишь, как получилось, чужой человек ее углядел.

На этом временно разговоры закончились. В семье Фоминых свято соблюдался закон «Когда я ем, я глух и нем». А нарушителю запросто могло прилететь ложкой в лоб.

После ужина Мишка опять завел разговор про коньки.

— Вовка, так ты найдешь для меня коньки? — начал он ныть, поглядывая на отца.

— Ну ты, Мишка, и нахал, — ответил старший брат, — твои друзья почти все на снегурках в валенках катаются, а тебе уже снегурки с ботинками не в нос. Может, тебе еще канадки дать?

— Да не, не надо, — заскромничал Мишка, — мне и гаги сойдут.

— Ладно, — вздохнул Вовка, — будут тебе коньки, вот только ботинки у них совсем хреновые.

Но по заблестевшим Мишкиным глазам было ясно, что тому и хреновые ботинки будут в радость.

Шла вторая половина января. Несмотря на мороз, юношеская заводская команда проводила очередную тренировку.

Настроение у ребят и тренера было отличным, в только что закончившемся турнире по русскому хоккею среди городских команд они уверенно заняли второе место, уступив лишь команде ДЮСШ, и сейчас готовились к очередным соревнованиям уже по хоккею с шайбой.

На льду еще шла разминка, когда к Серегину, который стоял у борта и что-то кричал ребятам, подошли двое мужчин. Один из них несильно хлопнул по плечу увлекшегося тренера.

Тот повернулся и расплылся в улыбке:

— О, кого я вижу, Костя, Основин! Какими судьбами в наши края? Володя, и ты здесь! Рад вас, ребята, видеть, — обрадовался он.

Они поздоровались, крепко пожав руки и глядя на тренирующихся ребят, продолжили разговор.

— Слышал про вашу первую игру, — сочувственно сказал Серегин главному тренеру хоккейной команды «Динамо». — Что же вы так несерьезно? Проиграть пятнадцать — один одноклубникам в Свердловске — это надо суметь.

Насупившийся Основин буркнул что-то в ответ и продолжил разглядывать парней, носящихся по льду.

Второй мужчина, которого Серегин назвал Володей, как бы извиняясь сказал:

— Что же делать, класс у нас с ними разный. Ничего не могли сделать, как ни старались.

— Ну, а к нам сюда каким ветром вас занесло? — уже с подозрением спросил Анатолий Иванович, пытаясь понять, с чего это динамовцы явились к нему.

Основин смущенно кашлянул и сказал:

— Послушай, Толя, ты не серчай, пришли глянуть на твоих ребят. Тут наши парни побывали на турнире и разве что сказки не рассказывают про вас.

— Шли бы вы, мужики, отсюда, — насупился Серегин, — понял я, чего вам надо. И так в декабре весь город обчистили. Всех приличных игроков себе забрали, да еще в «Локомотив».

В это время Володя толкнул Основина в бок:

— Ты погляди, что парень делает!

Основин вместе с Серегиным взглянули на площадку. Там один из игроков ловко ударил по шайбе, и та, пролетев выше перекладины, ударилась в грубо сбитый из досок щит, стоявший за воротами.

— У вас что, все так могут? — спросил Основин у Серегина.

Тот, не поняв вопроса, молча смотрел на динамовского тренера.

Грустно усмехнувшись, Основин пояснил:

— У нас только Костя Семенов может шайбу поднять в воздух.

Серегин удивленно посмотрел на собеседников.

— Не знаю, как-то даже не задумывался над этим, у нас почти все так могут с шайбой работать, — сказал он.

— А у вратарей твоих откуда щитки такие классные? — вновь пристал к нему Основин.

— Сами сделали, — спокойно ответил Серегин.

Оба пришедших тренера посмотрели друг на друга, и Основин наконец приступил к делу.

— Короче, Толя, наше руководство вышло на заводское начальство и партийную организацию, от них получено добро на перевод к нам двоих игроков, Фомина и Третьякова. Парни будут защищать честь области в чемпионате Союза.

— Мужики, — вздохнул Серегин, — вы меня без ножа режете. Лучших игроков забираете!

Основин ухмыльнулся:

— Это ты так считаешь, а парни до потолка будут прыгать, что во взрослую команду попали.

Серегин от души выругался матом, не забыв упомянуть при этом всех начальников.

Потом уныло сказал:

— Понятно, как вас увидел, сразу понял, что ни с чем хорошим не придете. Что же, с начальством не поспоришь. Забирайте парней, хоть научат вас, как играть надо.

— Но-но, ты говори, да не заговаривайся, играть они нас научат, как же! — пробурчал Основин. — Я еще погляжу на них в тренировках, может, они у нас и не приживутся, все же с взрослыми парнями дело будут иметь.

Серегин усмехнулся:

— Погляди, погляди, поймешь, как тренировать хоккеистов надо.

Он остановил разминку и подозвал Третьякова и Фомина к себе. Оба динамовских тренера с любопытством смотрели на молодых игроков. Высоченный вратарь в самодельной проволочной маске сразу приковал их внимание.

— Ну, Серегин! — с оттенком восхищения сказал Основин, глядя на маску. — Голь на выдумки хитра, ты, что ли, придумал? У нас вратарь вышел из строя, в последней игре шайба в лицо попала. Так теперь из-за этого месяц не сможет играть. Из-за чего у вас и побираемся.

— Нет, — сказал Серегин, — это не я придумал, есть у нас генератор идей, — и показал на Фомина.

— Понятно, — сказал Основин. — Щит за воротами тоже твоя идея? — неожиданно спросил он у Вовки.

— Моя, — ответил тот односложно и вопросительно глянул на Серегина.

Анатолий Иванович вспылил:

— Ну, что уставился, вот, пришли тут, черт бы их побрал, покупатели, мать вашу! Забирают вас, ребята, в «Динамо», играть у них, видите ли, некому!

— Простите, — вежливо обратился Фомин к незнакомцам, — я так понимаю, что достигнута договоренность о переводе в общество «Динамо» с нашим заводским начальством? Может, расскажете, на каких условиях это будет происходить. Насколько я в курсе, весной мы с Третьяковым должны были уже тренироваться во втором составе нашей футбольной команды.

— Однако, парень, ты наглец, — с усмешкой сказал Основин, — я считал, вы прыгать будете от восторга, а тут куча вопросов, что да как.

— Конечно, — сказал Фомин, — мы оба работаем на заводе, получаем зарплату, тренируемся в заводской команде. А как будут дела обстоять у вас, я понятия не имею, вот и интересуюсь.

Тренер смотрел на него открыв рот.

— Парень, ты в своем уме? — воскликнул он. — Да любой на твоем месте сейчас бы от радости прыгал! Тебя берут в динамовскую команду, будешь за область играть! А ты про зарплату тут разговор заводишь. Не волнуйся, все уже решено без сопливых. На время соревнований будут талоны на дополнительное питание, как у всех, и стипендия будет не меньше, чем твоя зарплата кладовщика. А ваш Саныч до тебя со всем сам справлялся, не переломится, поработает один до весны. Но пока губу особо не раскатывай, я еще посмотрю на вас обоих на тренировках. Не придетесь ко двору, будем искать других игроков. Всё понятно!

— Понятно, — хором сказали парни, поглядев друг на друга.

Вовка тяжело вздохнул и спросил:

— И что нам дальше делать?

Основин уже спокойно начал объяснять:

— Где тренируется команда, вы знаете, где общество «Динамо» находится, — тоже. Так что завтра в десять утра на тренировку, а потом в общество с документами, чтобы все формальности утрясти. Насколько я знаю, вам уже по шестнадцать лет? — утверждающе спросил он.

— Да, — за себя ответил Вовка, — неделю назад исполнилось.

Третьяков мрачно сказал:

— А мне через три месяца уже семнадцать будет.

— Ну и отлично! — непонятно чему обрадовался Основин. — Тогда завтра жду вас на тренировке.

Тут он сделал смущенный вид.

— Вот только было бы неплохо, если вы пришли со своей экипировкой, у нас пока трудности с этим, — выдавил он, не глядя на Серегина.

Тот живо встрепенулся и сказал:

— Костя, я все понимаю, первая хоккейная команда области и всё такое, но так, по нахаловке, обдирать своих мальчишек не позволю. Мы всю осень форму и клюшки искали, ребята по вечерам трудились. Так, парни, чтобы ничего с собой не забирали, — жестко сказал он. — Особенно к тебе относится, — повернулся Анатолий Иванович к Третьякову, — чтобы маска, щитки, ловушка и обе клюшки вратарские остались здесь. Ладно, — после недолгого раздумья вздохнул он, — коньки оставьте себе, да и доспехи можешь забрать, — сообщил он вратарю, — все равно у нас таких здоровых, как ты, больше нет.

Досадливое выражение, появившееся на миг на лице Основина, исчезло, и он бодро сказал:

— Нет так нет, поищем сами.

Он попрощался с ребятами, тренером и, еще раз напомнив про завтрашнюю тренировку, ушел вместе с товарищем.

— Анатолий Иванович, — спросил Фомин, — а кто был второй мужчина? Он что-то молчал всю дорогу.

— Да это твой тезка, Володя Белоусов. Пока единственный игрок в команде, который шайбу забил свердловчанам, — рассеянно ответил Серегин. Он явно был расстроен от свалившейся ему на голову новости.

— Ну что, молодцы, — обратился он к двум Вовкам, — можете быть свободными, это мне надо думать, как теперь быть.

— Послушай, Иваныч, — тронул Вовка тренера за рукав, когда Третьяков покатил в раздевалку, — как думаешь, Саныч в курсе?

— Конечно, — без раздумья ответил тот, — как будто ты его не знаешь, он мужик неплохой, вот только если начальство прикажет, у него возражений не будет никогда.

— Тогда я побежал, — озабоченно сообщил Вовка, — попробую его застать, договориться о ревизии на складе.

Серегин засмеялся.

— Слушай, Вовка, тебе всего шестнадцать лет исполнилось, а ведешь себя, как старик какой-то. Другой бы пацан сейчас домой несся, рассказать, какое счастье выпало. А ты о ревизии думаешь. Ладно, не бери в голову, давай двигай. А вообще, от души тебя поздравляю! Надеюсь, не подведешь наш коллектив, удачи тебе, будет время, забегай, расскажешь, как дела идут. Думаю, что в апреле все будет, как планировали.

Вовка попрощался и покатил к выходу, у которого уже собралась толпа вокруг Третьякова. Когда Фомин подъехал туда, тоже получил свою долю восторгов от товарищей по команде. Быстро распрощавшись со всеми, он переоделся и, собрав в огромный рюкзак свою амуницию, отправился в заводоуправление, где надеялся успеть встретиться с физоргом.

Когда он зашел в ставший почти родным подвал, то ему пришлось несколько раз стукнуть в закрытую металлическую дверь. На осторожный вопрос физорга: «Кто там?» — Вовка закричал:

— Да я это, я, Юрий Александрович, открывайте!

Дверь, заскрипев, открылась. За ней стоял раскрасневшийся Саныч.

— Заходи быстрей, — шепнул он Вовке и, когда тот шагнул внутрь, сразу щелкнул замком.

Вовка шел за своим непосредственным начальником и размышлял, с кем сегодня Юрий Александрович так секретничает.

В принципе, он догадывался, кто это мог быть. Последнее время к ним на базу частенько заходила молоденькая бухгалтерша Тамара Николаевна, которая вела бухучет по физкультурной деятельности. Но Фомин чуял, что здесь имеют место не только деловые отношения. И действительно, когда он прошел в следующую комнату, навстречу поднялась из-за стола Тамара Николаевна. Выглядела она не менее раскрасневшейся, чем Юрий Александрович, и сейчас судорожно пыталась застегнуть непослушную пуговицу на блузке.

«Ха, на ловца и зверь бежит», — подумал Вовка, но вслух лишь вежливо поздоровался с бухгалтером, затем повернулся к физоргу и спросил его о каком-то пустяке. Через пару минут он вновь глянул в сторону смущенной девушки и обрадованно сказал:

— Тамара Николаевна, вы так кстати зашли! Не ожидал, что так повезет.

Та уже пришла в себя и сейчас с деловым видом слушала его предложение о внеплановой ревизии.

Договорились провести это мероприятие в ближайшие дни, и тут Саныч начал поздравлять Вовку с переходом в команду «Динамо» на зимний сезон. Сам он был не очень доволен этим обстоятельством, но намекнул, что вопрос с переходом решался в таких сферах, где его мнение никого не волновало.

Пока он разливался соловьем, Тамара Николаевна из-за его плеча с интересом поглядывала на Вовку.

«Ну вот, — подумал тот, увидев ее заблестевшие глаза, — все начинается снова, как когда-то, только в этой жизни на пару лет раньше, помню хорошо такие женские взгляды. Нет, мои дорогие, в этот раз у вас ничего не получится», — решительно сказал он сам себе, припомнив бурные бракоразводные процессы прошлой жизни.

— Юрий Александрович, — сказал он, обращаясь к физоргу, — я пойду, не буду вас задерживать.

И хотя сладкая парочка начала уверять его, что он нисколько им не мешает, Вовка, собрав кое-какие свои вещички, отправился домой.

— Что-то ты сегодня рановато приперся, — ласково приветствовал его отец, — ничего не случилось?

— Случилось, батя, — честно ответил сын, — с завтрашнего дня я играю в динамовской команде, в чемпионате Союза.

У матери, мывшей в тазу посуду, зазвенели тарелки.

— Господи, что творится! — в сердцах воскликнула она. — Неужто играть в хоккей ваш больше некому, что мальчишек в команду берут?

— Видимо, так, мама, — сказал Вовка.

Зато брат, читавший на кровати учебник, вскочил и забегал по комнате.

— Ха! Ты, Вовка, даешь! Ну всё, теперь пацаны меня точно зауважают по-настоящему. А ты не врешь случайно?

— Ша, тихо, замолчали! — стукнул отец ладонью по столу. — Давай, сын, рассказывай подробно, что, чего и как.

После Вовкиного рассказа он покачал головой.

— Ну что же, весь расклад понятен. Набрали со всего города игроков, а команды не получилось, будут теперь эксперименты проводить, — сказал он осуждающе. — А ты, мать, не волнуйся, на нашего молодца погляди, это он рядом со мной хлипким кажется, а так для шестнадцати лет вполне крепкий парень, думаю, что со взрослыми в команде вполне играть сможет.

Мишка между тем разочарованно спросил:

— Вовка, так что, мне канадок не будет, раз ты с работы уходишь?

Тот вместо ответа начал развязывать свой вещмешок с амуницией, поглядывая в сторону брата, долго копался в нем и, наконец, за шнурки вытащил коньки с ботинками. Мишка взвизгнул, выхватил из Вовкиных рук и немедленно уселся натягивать их на ноги. Ботинки и переточенные под канадки коньки были далеко не новые и видавшие виды, но Мишка светился от счастья.

— Это мне насовсем? — дрожащим голосом спросил он.

Вовка улыбнулся.

— Нет, только на эту зиму, откатаешься, и я их сдам обратно. Да не переживай, они все равно тебе на следующий год будут малы, — успокоил он напрягшегося брата.

Мишка продолжал разглядывать свое приобретение, а Вовка достал еще один сверток и подал отцу.

— Батя, а это тебе, у тебя ведь тоже скоро соревнования, вот я для тебя нашел по случаю вещички.

Отец, нахмурившись, начал разворачивать газету и обнаружил в свертке новое борцовское трико и борцовки.

— Ну ты, Вовка, и жук, — сказал он огорченно, — откуда в тебе такая черта появилась, что-то достать, выменять? Не было у Фоминых такого никогда.

— Да ладно тебе, батя, — успокаивающе сказал сын, — у нас для всей команды форма приготовлена, не только тебе, так что не переживай, белой вороной не будешь.

— Вот это другое дело! — воскликнул повеселевший Павел Александрович. — Теперь вижу, что ты за общее дело болеешь, не только за своих.

После чего он решил, что ему тоже необходимо примерить новое трико, и скрылся за занавеской. Немного погодя оттуда раздалось довольное ворчание.

Через некоторое время он вновь вышел в комнату и уселся за стол.

— Да, — задумчиво сказал он, глядя на Вовку, который уже собирался в вечернюю школу. — Ну, и каша заварилась! Если бы кто год назад сказал, что ты будешь в чемпионате Советского Союза играть, я бы тому точно в лоб дал. Ты хоть понимаешь, какая это ответственность? Смотри, если не будешь справляться, лучше сам уйди. Как мне людям в глаза смотреть, если вы проигрывать будете? А ведь ваша команда не шибко хорошо играет. Я совсем недавно прочитал, что они свердловчанам пятнадцать — один продули. Так что, если так будете и дальше играть, домой лучше не приходи — пришибу.

— Паша! Ты что несешь! — ахнула мать. — Разве можно сыну такое ляпнуть? Как будто он один за всю команду отвечает.

Павел Александрович слегка сдулся, понимая, что сказал лишнего. Но тем не менее спросил у жены:

— Люда, ты вот скажи, я хоть раз соревнования проиграл?

Та махнула рукой:

— Ой, опять ты, Паша, за старое, ну не проиграл, так что? Ты на себя-то посмотри. Я когда за тебя ходила болеть, мне твоих соперников всегда жалко было. И чего ты всегда мелких таких выбираешь.

Отец раздраженно сказал:

— Ничего они не мелкие, нормальные мужики, и я их не выбираю, к тому же я не виноват, что здоровей меня в городе никого нет, а победы не так легко доставались, как ты считаешь. Ладно, Вовка, не переживай, — ободряюще сказал он старшему сыну, — это я так, для острастки выдал, чтобы не расслаблялся. Раз взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Послушай, — добавил он немного погодя, — я смотрю, ты мясом начал обрастать, плечи вон какие появляются. Может, ты по моим стопам пойдешь, борьбой займешься? Классика — это вещь! Не то что мячи гонять да шайбу.

— Нет, батя, — улыбнулся Вовка, — классической борьбой точно заниматься не буду, а вот если бы время было, боксом бы занялся с удовольствием. Только вот нет для этого времени совсем.

На следующее утро Вовка отправился к динамовскому стадиону, расположенному в одном из районов Куйбышева. Когда он подошел к хоккейной коробке, расположенной рядом с катком, залитым на месте футбольного поля, там уже готовились к тренировке несколько игроков. Фомин вежливо поздоровался с ними и представился, в ответ послышалось несколько приветственных возгласов. Он заметил несколько удивленно-любопытных взглядов. Раздевалки у хоккеистов не было, и они переодевались в открытой всем ветрам фанерной будке. Места там было впритык, хватало только чтобы не задевать друг друга задницами. Не особо рослому Фомину внимания уделялось мало, зато появившийся Вовка Третьяков вызвал почти фурор. Особенно восторгались все его габаритами.

Когда же оба Вовки приступили к переодеванию, вокруг воцарилось озадаченное молчание. Столпившись вокруг них, хоккеисты во все глаза рассматривали никогда до этого не виданные доспехи.

— Эй, молодежь! — обратился к новичкам один из стоявших. — Где это вы такие штуки раздобыли и на какой хрен они вам нужны?

— Где раздобыли, там уже нет, — уклончиво сообщил Фомин, — а для чего нужны, узнаете, когда будем играть.

Когда на горизонте появился тренер, почти вся команда была готова к тренировке.

Основин, чем-то капитально озабоченный, сразу приступил к разминке. Разминка продолжалась недолго. По ее окончанию тренер построил команду и, оглядев своих воспитанников, заметил недовольное выражение на лице Фомина.

— Чем недоволен, Володя? — спросил он. — Какие проблемы?

— Да нет, все нормально, Константин Андреевич, — миролюбиво ответил тот.

Основин повысил голос:

— Давай говори, я же вижу, ты чем-то недоволен, может, разминка не устраивает?

Фомин вздохнул и сказал:

— Да всем недоволен, разминка ладно, так себе, а вон от этих парней перегаром несет, вратарь уже три беломорины до начала тренировки засмолил. Мы куда попали? Это что, команда? Неудивительно, что чемпионат начали с проигрыша.

Игроки зашумели, а вратарь, криво улыбнувшись, подкатил к Вовке и, нависая над ним, сказал:

— Пацан, ты вообще кто? Тебе слова здесь никто не давал, ты что, мой папа, чтобы про курево разговор заводить.

Два подгулявших игрока не вступали в пререкания, но периодически бросали на Вовку злобные взгляды.

Тот не стушевался и спокойно стоял, игнорируя грубые выкрики в ожидании ответа тренера.

Основин уже пришел без настроения, а тут еще молодой пацан вздумал указывать ему на огрехи в работе, и он окончательно взбеленился. В хоккейной коробке раздались его громкие маты и крики, досталось на орехи всем: и выпивохам, и курильщикам, а заодно и Вовке, которому было сказано:

— Сначала авторитет заработай, а пока ты никто и звать тебя никак!

Только минут через десять взбудораженные неожиданной перепалкой игроки были разбиты на две команды и начали игру.

Вовку ехидно улыбнувшийся Основин поставил центральным нападающим, а двух игроков, от которых действительно прилично несло перегаром, тоже определил в его пятерку.

Игра началась нервно, разозлившиеся хоккеисты решили устроить «веселую жизнь» малолетнему наглецу. Но Фомин, не обращая особого внимания на эти неприятности, действовал спокойно и уверенно и уже через пару минут сделал сольный проход и забил шайбу в левый верхний угол ворот. Игра была остановлена, взрослые мужики удивленно переглядывались, а Основин молча поднял большой палец вверх. Через полчаса он остановил игру и сказал:

— Ну что, ветераны, мать вашу, как вас сынок сделал! Смотреть стыдно, ни хрена за ним не успеваете, скорости не хватает. А ты, Фомин, молодец, особенно последнюю шайбу ловко забил, вратарь даже среагировать не успел.

— Меньше курить надо, — буркнул Вовка.

Основин, довольный новым пополнением, сделал вид, что ничего не услышал, а когда вратарь начал вновь возмущаться нахальным салагой, сказал:

— Мужики, про это уже сто раз сказано, не курить во время игр и сборов. Короче, мне надоело, увижу еще кого с папиросой, из команды вылетаете со всеми вытекающими последствиями. И до конца чемпионата чтобы про вино все забыли.

«Да уж, — подумал Фомин, — вот чем любительский спорт всегда будет отличаться от профессионального. Был бы контракт в несколько лимонов баксов, посмотрел бы я, как игроки режим нарушали. Штрафец приличный прилетел, сразу бы вся выпивка из головы вылетела. А тут уговоры, то да се. А я-то чего, интересно, сегодня сам раздухарился? Мне ведь в этой команде недолго играть».

Но в глубине души он прекрасно знал ответ на вопрос к самому себе.

Тренер, отдавший спорту большую часть жизни, не мог остаться равнодушным к команде, в которой он будет играть, пусть даже это всего лишь короткий эпизод в его новой жизни.

Основин же продолжал свой монолог.

— Короче, парни, как вы знаете, через два дня мы играем на своем поле с челябинским «Дзержинцем». Команда, насколько я знаю, сильная, сыгранная, у нас же пока в этом плане конь не валялся. За оставшиеся два дня мы, конечно, все не сделаем, но сегодня займемся составлением вариантов троек нападения, надо прикинуть, как лучше использовать потенциал нашего юного дарования.

Он на мгновение замолчал, и Фомин тут же влез снова.

— Константин Андреевич, мне кажется, что лучше бы было сразу наигрывать вариант стабильных пятерок.

Среди игроков вновь послышались возмущенные возгласы.

Тренер криво усмехнулся и глянул на возвышавшегося среди игроков Вовку Третьякова.

— Слушай, твой приятель у вас тоже командовал или так не наглел? — спросил он у вратаря.

Третьяков сумрачно посмотрел на тренера и, сплюнув на лед, сказал:

— Вы бы, Константин Андреевич, послушали, что вам Фомин говорит. Он зря языком не треплет. Наш тренер всю дорогу с ним советуется. А команда ваша хреново играет, даже мы бы, наверно, у нее выиграли.

На слова нового вратаря команда отреагировала еще большим шумом.

Основин несколько секунд беззвучно открывал рот, глядя на наглую молодежь.

— Костя, да что ты с ними вообще разговариваешь! — крикнул один из игроков. — Гони ты их отсюда нах! Набрал детей, а они тут права качать начали!

Однако тренер молчал, понемногу багровея. Вовка даже слегка испугался, не хватит ли того удар.

Но постепенно багровый цвет лица у Основина исчез, он выдохнул и предложил всем продолжить тренировку. А Фомина подозвал к себе.

— Значит, считаешь себя умнее всех, не так ли? Ну давай, выкладывай, чего ты там напридумывал.

Фомин, спокойно глядя в глаза тренеру, сказал:

— Умнее всех себя не считаю, а вот насчет тренировочного процесса мнение своё имею. Вы же сами видели нашу тренировку вчера.

— Постой, постой, — прервал его Основин, — ты хочешь сказать, что всё, что я вчера видел, придумал ты?

— Ну конечно, не всё, — пожал плечами Вовка. — Но Анатолий Иванович талантливый тренер, он сразу видит, будет толк от моих идей или нет. Мы с ним хорошо сработались.

— Понятно, — протянул Основин, — а я, значит, бестолочь, раз не хочу выслушать такого великого специалиста, как ты.

Вовка придвинулся ближе к тренеру и, пристально глядя на него, сообщил:

— Послушай, Андреевич, я ведь к вам в команду не набивался. Ты сам нас приметил и сделал всё, чтобы забрать к себе. Но раз уж я здесь, то просто проигрывать игру за игрой не собираюсь. Я тебе прямо скажу, будешь прислушиваться к моим советам, может быть, и вылезем в середину турнирной таблицы, а может, и выше. Хотя, конечно, взрослых мужиков научить играть по-новому так быстро, как пацанов, не получится.

Возмущенный этими словами Основин усмехнулся и хотел послать надоедливого, строптивого парня подальше. Но когда глянул в глаза собеседника, посылки так и остались у него на языке. В этот момент ему показалось, что на него смотрит его командир батальона, отдающий боевой приказ. По спине у разозлившегося тренера пробежали мурашки.

«А парень-то непрост, ох непрост, взгляд, как у снайпера, а говорит так, как будто жизнь прожил, — подумал он. — И как только с ним Серегин справлялся? Да и идей у него полно, одна маска вратаря чего стоит».

— Ладно, — сказал он, — давай выкладывай всё, что хотел.

— Хорошо, — кивнул головой Фомин, — только этот разговор не на пять минут и не на тренировке. Может, сегодня попозже встретимся?

Они быстро обговорили время и место встречи, после чего Фомин присоединился к игре, а тренер стоял у борта и глядел, как его новый игрок без труда разбирается с защитниками, отлетавшими в стороны от самодельных доспехов, и загоняет одну за другой шайбы в ворота.

«Ну и дела, скажи кому, засмеют, как меня пацан построил! — в который раз подумал он. — А построил и ладно, — мелькнула холодная рассудочная мысль, — вдруг его советы будут так же хороши, как игра, а это совсем неплохо. Все равно окружающие будут считать, что это моя заслуга. Зря я его пригласил прийти в общество, пожалуй, лучше домой к себе позвать. Ай, ладно, тренировка закончится и скажу. Вот же черт! Неужели пацан вчерашний что-то толковое сможет посоветовать?»

Субботним январским вечером на стадионе «Динамо» было необычно людно. Над хорошо освещенным большим катком разносились звуки маршей и военных песен. Но вот людей на льду почти не было, что для субботы было невероятно. Зато неподалеку, около хоккейной коробки, на деревянных трибунах, буквально за несколько дней сколоченных, расположились сотни людей. Мороз стоял под тридцать градусов, однако народ все прибывал. Даже на ветках тополей, растущих поодаль, как вороны, сидели десятки мальчишек. Сегодня в Куйбышеве происходило знаменательное событие — первый матч по хоккею с шайбой среди команд группы «Б» Советского Союза. Каждый болельщик знал, что первое или второе место, занятое в этом турнире, обеспечит их команде выход в следующем году в первую группу и даст возможность бороться уже за звание чемпиона Советского Союза. Собравшиеся здесь прекрасно знали, что первый матч динамовцы позорно проиграли своим свердловским одноклубникам, но сейчас это было забыто, все надеялись на победу.

Но вот хоккеисты начали выезжать на лед, а из громкоговорителя диктор начал называть фамилии игроков. Пока назывались фамилии гостей — челябинского «Дзержинца», по трибунам проходил лишь легкий гул. Зато когда началось перечисление динамовцев Куйбышева, каждого игрока встречали громкими криками. Больше всего одобрительных возгласов досталось Белоусову — лучшему снайперу команды. Когда прозвучала фамилия Фомина, трибуны озадаченно замолкли, но через полминуты вновь пришли к жизни.

На одной из трибун сидели отец и сын Фомины, которые пришли поболеть за команду и за Вовку. Мишка оживленно объяснял сидевшим рядом мужикам, какой отличный игрок его брат и что сейчас он начнет заколачивать шайбы одну за другой.

— Да брось, пацан, заливать, — снисходительно сказал пожилой мужик в тулупе и солдатской шапке-ушанке, — я давно слежу за всеми событиями в хоккее, газеты каждый день читаю, а про твоего брата впервые слышу.

Мишка насупился:

— Зря вы так, дяденька, говорите, вот увидите, сейчас Вовка шайб челябинцам накидает.

Тут Мишку дернул за рукав отец:

— Ты что несешь! Смотри, сглазишь еще, ох и получишь тогда.

После этих слов Мишка испуганно замолчал и опять уставился на лед. А там уже разворачивалась спортивная баталия.

Как только шайба, подкинутая судьей, упала на лед, динамовцы ринулись вперед. Шайба оказалась у Вовки, и он, почти от средней линии, мощным щелчком отправил шайбу в ворота.

Основин, стоявший рядом с запасными игроками, аж задохнулся от радостного предчувствия победы. Трибуны ответили на гол радостным ревом.

— Кто, кто забил? — болельщики спрашивали друг друга.

Мишка, ошалевший от неожиданности, громко заорал:

— Это брат мой забил! Я же говорил, что забьет! Во-о-овка, давай еще, молодец!

Прошла только минута первого тайма, а игра вновь начиналась с розыгрыша шайбы.

Челябинские хоккеисты, выиграв вбрасывание, в свою очередь пошли в атаку. Их тренер, размахивая руками, что-то объяснял стоявшим около него игрокам. Защитники динамовцев без труда отобрали шайбу и вновь отпасовали Фомину. Тот опять, как стоячих, обошел пытающихся его остановить игроков, вышел один на один с вратарем, ловко обманув его финтом, резко заколотил шайбу.

Трибуны взорвались криками, многие повскакивали с мест и махали шапками.

Но тут, неожиданно для болельщиков, да и для тренера и игроков «Дзержинца», вся пятерка «Динамо» перемахнула через борт, и на лед выбежали свежие игроки.

Игра сразу выровнялась и даже склонялась в сторону гостей. Было явно видно, что вышедшие на замену динамовцы уступают в классе. Челябинцы все чаще гостили на их половине. И вот прошел первый бросок по воротам Вовки Третьякова. Вратарь динамовцев спокойно махнул ловушкой, поймал промелькнувшую в воздухе шайбу и легко вытряхнул ее в руку подъехавшему судье. Второй удар по его воротам не заставил себя ждать, и Вовка, практически сев на шпагат, опять поймал, казалось, неотразимую шайбу. Трибуны ахнули.

Вновь прошла смена игроков у «Динамо», а челябинцы все играли первой пятеркой. Только минут через десять, когда они уже не могли угнаться за отдохнувшим противником, тренер произвел замену, но только нападающих. И тут на льду вновь появилась пятерка Фомина. Челябинцы, настропаленные тренером, вмиг забыли о нападении и принялись пасти юркого нападающего. Когда Вовка попытался пройти левым краем, ему наперехват кинулись сразу трое. Фомин, прижатый к борту, все же успел отдать шайбу напарнику, и трибуны ревом приветствовали третью шайбу в воротах гостей. Воспользовавшись моментом, защитник челябинцев с силой ударил клюшкой по Вовкиным крагам и как ни в чем не бывало отъехал в сторону.

«Вот сучонок, — подумал Фомин, — хорошо, что сшил краги по уму, сейчас бы пальцам песец пришел. Ну погоди, я тебя еще подловлю, поганец!»

На перерыв команды ушли при счете четыре — ноль в пользу «Динамо», и три шайбы были забиты Фоминым. Игроки уселись на промерзшие скамейки и оживленно начали обмениваться впечатлениями. Некоторые с тоской принюхивались к запаху табачного дыма, обильно плывущего с трибун.

Основин, довольный первым таймом, бодро расхаживал перед хоккеистами.

— Товарищи игроки, пока все нормально, отыграли, как планировали. Но во втором тайме так уже не получится. На тебя, Фомин, — обратился он к Вовке, — будет обращено все внимание защитников. Так что, ребята, придется тактику немного сменить. Ну, вратарь, не оплошай, — обратился он уже к Третьякову, — чувствую, работы у тебя сейчас прибавится. А так держался молодцом.

В это время в соседней будке, также продуваемой всеми ветрами, шел разбор первого тайма тренерами и игроками челябинской команды. Собравшись в кружок и дымя папиросами, они обменивались впечатлениями от игры.

— Да, Николай Федорович, — оправдывался один из нападающих, — вы же сами видели, у них в основном команда так себе, как мы и считали. Но вот пацан этот юркий, с ним ничего сделать нельзя, как мышь мимо нас проскакивает. И вратарь непробиваемый, я тут прикинул, мы раз пятнадцать, если не больше, по воротам били, и ни хрена.

— И надето у этого Фомина под курткой черт знает что, — вступил в беседу один из защитников, — попытался его придержать, так он меня плечом так двинул, я думал, у него там железо вместо мышц, и весу центнер, наверно. А маска какая у вратаря, видели?

— Да видели мы, как ты от него отлетел, — угрюмо сказал тренер. — Ты осторожней действуй, нам еще не хватало в меньшинстве играть, они в момент выпустят орла своего. Ребята, вы заметили, как они часто смены проводят, и притом сразу всю пятерку меняют?

— Конечно, — загомонили игроки, — зато носятся потом по льду, как подстреленные. Не угнаться за ними.

— Однако, — задумчиво сказал тренер, — не ожидал, не ожидал от «Динамо» такой игры. Уж очень их свердловчане хорошо обули. Видимо, после проигрыша сделали соответствующие выводы. Ладно, ребята, об этом поговорим позже, а сейчас о деле, итак, задача стоит перед нами следующая…

На трибунах, несмотря на мороз, царило праздничное настроение. Болельщики были уверены, что их команда и во втором тайме покажет противникам кузькину мать.

В небольшой кабинке наверху одной из трибун сидели трое мужчин. Они, как и остальные зрители, кричали и переживали все перипетии игры, а сейчас громко обсуждали свои проблемы.

Председатель ЦС ДСО «Динамо» генерал-полковник Аполлонов Аркадий Николаевич сегодня не собирался идти на этот матч и вообще приехал в Куйбышев совсем по другому поводу. Но его спутник уговорил пойти поглядеть, как будут играть их провинциальные одноклубники.

И сейчас они бурно обсуждали эту игру и ее главного героя.

— Слушай, Федя, — первым делом обратился генерал к председателю общества «Динамо» Куйбышева, — ну что жмешься, давай колись, кто этот парень, откуда взялся?

— Товарищ генерал-полковник, — хмурился тот, — может, не надо, мне этот паренек и так непросто достался. Пришлось на обком выходить, не хотели его «Крылышки» отдавать, согласились только на зимний сезон.

— Ого! Так вот ты каким макаром его к себе прибрал! Молодец, молодец, ничего не скажешь! Своих-то что, не удается воспитывать? — засмеялся одобрительно генерал.

— Обижаете, товарищ генерал-полковник, пополнение готовим. Но от хороших игроков грех отказываться.

Тут в беседу вступил спутник генерала:

— Федор Игнатьевич, мне бы хотелось после матча встретиться с этим пареньком, да и с вратарем было бы неплохо пообщаться.

Лицо председателя куйбышевского общества «Динамо» приняло чуть ли не плачущее выражение.

— Товарищи, ну что вы в самом деле. Турнир в самом разгаре, а вы у меня игроков уводить собрались.

Аполлонов покровительственно сказал:

— Не понимаешь ты, Федя, настоящего момента, нет в тебе масштабного мышления. Ты не только о своем, о местном, должен думать, надо шире смотреть. Всё решается в Москве.

Прозвучал свисток, прервавший этот увлекательный разговор, и собеседники всё внимание обратили вновь на ледовую арену.

Второй тайм начался с бурных атак гостей, они накатывались волнами, действуя очень быстро и изобретательно, и только когда на лед выходила пятерка Фомина, преимущество в игре сразу переходило к динамовцам. Но все равно тактика тренера «Дзержинца» свои плоды принесла, и под ропот трибун Вовка Третьяков клюшкой выбил из сетки ворот запутавшуюся там шайбу.

Воспрянувшие духом челябинские хоккеисты с новыми силами принялись атаковать ворота противника. Однако надолго их не хватило.

Еще через несколько минут игра понемногу выровнялась, видимо, спурт, который устроили челябинцы, изрядно их ослабил. И тут один из нападающих «Динамо», выйдя на ударную позицию, отправил шайбу в сторону ворот. Вратарь гостей буквально прыгнул на шайбу, накрыв ее телом. Очередное вбрасывание у ворот гостей выиграли куйбышевцы. Фомин, получив шайбу, набежал на ворота, дернувшись влево, легко ушел от защитника, быстро проехал за воротами и, резко остановившись, легонько втолкнул шайбу между правой штангой и щитком вратаря, опоздавшего повернуться в эту сторону.

Трибуны взревели.

До этого момента Павел Александрович сидел молча, стараясь ничем не выдавать свои эмоции. Лишь изредка поглядывал на младшего сына, у которого этих эмоций было за двоих.

Однако после этого гола он не выдержал и заорал вместе со всеми:

— Вовка, молодец, давай еще. Ур-ра! Наши вперед!

В кабинке наверху генерал Аполлонов пристально глядел на бегающего, как метеор, Фомина и размышлял вслух.

— Однако у вас тут и самородки появляются. Нет, этот парнишка должен быть у меня. Второй Бобров подрастает — это вам не шутки.

На поле между тем напряжение нарастало, динамовцы, окрыленные забитыми шайбами, начали давить все сильней. А у гостей нарастал разброд. Не получались даже самые наигранные комбинации. Крик тренера, который пытался руководить игрой, ни к чему хорошему не приводил, и на пятнадцатой, последней минуте тайма Фомин мощным щелчком отправил шайбу в ворота.

«Жаль, Толя не увидит, — подумал он, — наверно, похвалил бы».

Раздался свисток арбитра, и под крик трибун игроки отправились на перерыв в свои промороженные будки.

Вовка сидел на скамейке, почти у входа, и краем глаза замечал взгляды, которые на него кидают его товарищи. В них было всё: от восхищения до зависти, и Фомин знал, что теперь его мнение будет игроками учитываться в полной мере. Он усмехнулся про себя, когда заметил, что Основин, давая установку на последний тайм, тоже периодически посматривает в его сторону, как бы ища у него подтверждения правильности своих слов.

В соседней будке тренер челябинской команды спокойно разговаривать уже не мог. Для начала отчитал всех игроков, а потом обратился с прочувствованной речью:

— Мужики, ну вы чего раскисли, соберитесь! Мать вашу! У них один пацан всю игру сделал, неужели вы его держать не можете. Так, у нас имеется пятнадцать минут, есть небольшой шанс вытянуть игру. Парни, что мне вас учить надо? Сделайте что-нибудь с пацаном. По крайней мере, может, на ничью выйдем.

— Николай Федорович, — осторожно прервал тренера один из игроков, — так у них еще вратарь стоит классный. Вы видели, как он этой штукой машет, шайбы ловит. Может, к судье обратиться, сказать, что не по правилам это.

Тренер безнадежно махнул рукой.

— Ничего не получится, они уже с судейской коллегией обговорили этот вопрос, — сказал он, — так что не снимут его с игры. А вот нам бы такая ловушка тоже не помешала. Ладно, все это потом, сейчас надо выиграть концовку матча. Сережа Серов, ты у нас специалист, — обратился он к одному из защитников, — постарайся. Я тебя буду выпускать на лед против этого Фомина, и смотри, он не должен больше забить ни одной шайбы. И чтобы он от тебя больше не убегал. Ты понял?

— Да понял, чего там непонятного, — буркнул здоровый плотный мужик, весом пудов под семь, — только убежит он от меня по-любому, не успеваю я за ним.

— Значит, встречай так, чтобы больше не бегал! — разозлился на тугодума тренер. — Что тут непонятного?

Лицо Серова озарило понимание:

— А-а, вот оно что, ясно.

Окружающие засмеялись.

— Ну, Серега, до тебя всегда, как до утки, на третьи сутки, доходит, — сказал защитник, который исподтишка ударил Фомина клюшкой по руке. — Слышь, мужики, я тут нечаянно заехал пацану клюшкой по руке, думал, что пальцы перебил, а ему хоть бы что.

— Ага, знаем мы твое нечаянно, — засмеялись остальные.

Тренер озабоченно сказал:

— Парни, смотрите, играйте жестко, но без таких дел. Если дисквалифицируют, что потом делать будем?

Третий тайм вновь начался атаками гостей. Они полностью доминировали на льду, и если бы не вратарь, то две-три шайбы точно побывали бы в воротах динамовцев.

Когда же выходила пятерка Фомина, ему просто не давали играть, прессингуя по всей площадке. Несколько раз он падал на лед, столкнувшись с массивным защитником. Но судья не находил причин для удаления. И опять, как и во втором тайме, такая тактика принесла челябинцам успех. Они забили вторую шайбу. Но последние пять минут игры все же остались за «Динамо», и всё благодаря Фомину, который, казалось, совсем не устал. Когда же защитник гостей, хотевший прижать Вовку к борту, в результате сам врезался в неструганые доски и, прихрамывая, уехал со льда, трибуны разразились смехом и презрительными криками. Тот, болезненно морщась, прошел к скамейке запасных и сказал тренеру:

— Видел, как он меня нае…л, я плечом здорово треснулся, да еще, похоже, заноз нацеплял, щиплет что-то руку, извини, Федорыч, играть больше не смогу.

С уходом защитника игра гостей совсем разладилась. И еще две шайбы побывали в их воротах. Вовка заметил, что вратарь гостей вообще не может брать летящие шайбы, старался при броске поднимать их как можно выше, и те влетали прямо под перекладину под победный рев трибун.

И вот прозвучал финальный свисток, и понурые челябинцы направились к своей раздевалке. В это время на лед выбежала огромная толпа. Фомин пытался удрать, но безуспешно. Его подхватил десяток мощных рук, и он взлетел в воздух.

Сверху за этим наблюдало руководство «Динамо».

— Пожалуй, мы отложим беседу на завтра, — улыбаясь, сказал довольный генерал-полковник, — пусть народ порадуется, да и не будем портить настроение команде. Но завтра, чтобы оба игрока и тренер были в клубе, я сам поговорю с ними. А сейчас поехали ко мне, в гостиницу МВД, надо отметить такое событие.

Качали Фомина долго, так что у него закружилась голова. Поэтому, когда он наконец встал на ноги, его повело в сторону. Вот только людей вокруг собралось столько, что падать было просто некуда.

Когда он отправился в раздевалку, перед ним шел Мишка, держа клюшку брата, рядом с ним еще один мальчишка, гордо глядя по сторонам, тащил краги. В раздевалке было не протолкнуться, со всех сторон летели поздравления. Раскрасневшийся Основин не успевал пожимать тянущиеся к нему руки.

Но тут в раздевалку зашел директор завода. Он без слов крепко обнял Вовку и гордо огляделся по сторонам.

— Видали, — громко заявил он, — каких орлов растим. Молодцы, ребята, не посрамили наш завод. Надеюсь, что весной вы вернетесь в свой родной клуб, — с этими словами он пристально посмотрел на помрачневшего тренера.

Директор долго не задержался, крепко пожал всем игрокам руки и, пообещав помочь с инвентарем, ушел.

Понемногу толпа болельщиков расходилась. Но когда Вовка вышел из будки, то обнаружил, что его дожидается десяток мальчишек, среди которых сразу разгорелась борьба за право нести его амуницию.

Вовка шел рядом с отцом, парни во главе с Мишкой неслись впереди, оживленно обсуждая прошедшую игру.

Под ногами скрипел снег, на душе у Фомина было легко и светло.

— Знаешь, сын, — неожиданно сказал отец, — честно скажу, никогда не ожидал от тебя таких талантов. Да что говорить, год назад ты совсем другим человеком был. Я же тебя драть не успевал, лупцевал как Сидорову козу. Неужели это молния так твою жизнь повернула? Не понравилось мне, что работу токаря ты бросил. Все же это надежный кусок хлеба. Но теперь ясно вижу, талант у тебя имеется. Смотри только не пропей и не прогуляй его.

— Ты что, батя, — оскорбился Вовка, — я что, повод дал тебе так думать?

Павел Александрович покрутил головой.

— Ну, если бы ты повод дал, то я бы не посмотрел, что ты нынче известный спортсмен, жопу бы заголил и ремнем вразумил.

Вовка засмеялся.

— И не стыдно тебе было бы взрослого сына, которому директор завода руку жмет, ремнем стегать?

Батя в ответ также усмехнулся:

— Да ладно, это так, для порядка сказал. Если ты заметил, то и Мишке с лета ни разу еще не перепадало. Даже странно, что вы оба за ум взялись.

Дома уже в коридоре аппетитно пахло пирогами.

Мишка с грохотом бросил всю Вовкину амуницию и побежал делиться с мамой всеми событиями сегодняшней игры. Та с улыбкой слушала его слова и пыталась сказать, что уже все это знает из сообщения по репродуктору. Когда Вовка разделся до пояса, чтобы умыться, она подошла к нему и провела пальцем по свежим кровоподтекам.

— Тяжело, Вовик, победа далась? — тихо спросила она.

— Да ты что, мама, это разве синяки? — воскликнул сын. — Это ерунда, вот на спине у меня действительно отметина так отметина, на всю жизнь!

Ужин не затянулся, Вовка устал так, что лежа качало, и как только добрался до койки, его сморил сон.

Воскресным утром все еще спали, когда Фомин встал и начал собираться на тренировку.

Мать, услышав сборы, выглянула из-за занавески и шепотом сказала, где лежат оставленные для него пироги.

Вовка перекусил, оделся и, нагрузившись рюкзаком, отправился на тренировку.

Пеший путь занял у него почти полтора часа. Когда он подошел к хоккейной коробке, уже рассвело, и он сразу заметил фигуру Основина, стоявшего около нее.

Фомину сразу не понравилось угрюмое выражение его лица.

— Что случилось, Константин Андреевич? — тут же спросил он.

Тренер вздохнул.

— Не переодевайся, сейчас дождемся Третьякова и поедем в клуб. Руководство с нами желает поговорить.

В пустом, продуваемом ветром автобусе было холодно, почти как на улице. Кроме тренера и двух его учеников, в нем сидело всего несколько пассажиров. В воскресное морозное утро большинство горожан предпочитали подольше поспать. Основин всю дорогу ничего не говорил, сидел с мрачным видом. Вовка, уже примерно понявший, чего ему ждать от сегодняшнего события, размышлял, как ему построить разговор в клубе, и только Третьяков то и дело выдувал небольшие дырочки на замороженном стекле и одним глазом наблюдал за тем, что происходит на улице.

В помещениях общества также никого не было, только у входа сидела тепло одетая бабка-вахтерша и вязала носки.

Внимательно оглядев вошедших, она узнала Основина и шепотом сообщила:

— Костя, вас уже ждут, поднимайтесь на второй этаж. С нашими московский генерал пришел, важный такой, чего это вас к нему позвали, али провинились в чем? — полюбопытствовала она.

Основин промолчал, зашел в пустой гардероб, разделся сам и аккуратно повесил одежду ребят. У зеркала он оглядел себя, зачесал назад волосы и решительно пошел к лестнице.

Когда они зашли в кабинет председателя, там попахивало свежаком, хотя на столе было пусто. Но по виду присутствующих было заметно, что они уже изрядно клюнули. За председательским столом сидел кряжистый генерал в расстегнутой шинели и задумчиво дымил папиросой.

— Ага, — сказал он, — вот и наши герои, что-то вы долго до нас добирались.

— Извините, товарищ генерал, — сказал Основин, — мне пришлось ждать, пока ребята подойдут.

— Ты чего, тренер, я тебя что, спрашивал? — изумился Аполлонов. — Сиди и слушай, что тебе старшие говорят. Короче, товарищи хоккеисты, сообщаю вам следующее, вы нужны нашей московской команде. У нас сейчас решается вопрос ребром, кто будет чемпионом Советского Союза. С вашим местным руководством я уже всё утряс, так что сегодня вы собираетесь и уезжаете вместе со мной. Билеты на поезд у меня уже в кармане.

Основин уныло сказал:

— Товарищ генерал-полковник, а как же мы? Нам без этих игроков придется нелегко.

— А ты как думал? Легко только в бане ссать, дорогой товарищ, — грубо сказал Аполлонов, — работай, тренируй команду, что вы, без двух игроков пропадете?

— Интересно, — шепнул Вовка на ухо Третьякову, — а нас здесь хоть о чем-то спросят?

Сказал он это в расчете, что генерал услышит его слова.

И действительно, лицо Аркадия Николаевича побагровело, он пронзительно глянул на Фомина.

— А тебе, парень, слова не давали. Молод еще старшим указывать. Сиди и молчи в тряпочку.

Фомин встал и сообщил:

— Ну что же, раз с нами никто не хочет разговаривать, значит, делать нам тут больше нечего.

Он повернулся к своему товарищу и сказал:

— Пошли, Володя, отсюда, на хрен все игры, завтра на работу пойдем.

Аполлонов повернулся к председателю общества:

— Ничего себе вы тут молодежь воспитали, старшим дерзит, пререкается, что за дела, я вас спрашиваю?

Председатель общества побледнел, потом покраснел и дрожащим голосом произнес:

— Товарищ генерал, парней этих мы, можно сказать, напрокат взяли, на сезон, они до этого играли в юношеской команде «Крылышек».

Вовка между тем уже дошел до дверей и ждал, пока то же самое решится сделать Третьяков.

Аполлонов озадаченно спросил:

— Так они что, молокососы еще, им сколько хоть лет?

— Мне шестнадцать, — от дверей уточнил Вовка, — а вот ему семнадцать скоро будет, — показал он на Третьякова.

Генерал кинул смущенный взгляд на своих подчиненных и уже другим тоном обратился к Вовке:

— Погодите, парни, не уходите, садитесь ко мне поближе. Что вы хотите узнать?

— Товарищ генерал, в первую очередь хотелось бы знать, в качестве кого вы нас берете с собой, — начал Вовка, — сомневаюсь, хоть вы и председатель общества, что тренер вашей команды, даже если вы ему прикажете, сразу возьмет нас в игру Чтобы с вами не ссориться, он нас не выгонит, но играть не даст, и будем мы сидеть до конца сезона на скамейке запасных, вместо того чтобы играть за свою команду. Следующий вопрос: где мы будем жить и на что? Потом, мы оба ходим в вечернюю школу. Я, конечно, люблю спорт, но образование получить тоже нужно. Вот вкратце то, что я хотел бы узнать от вас.

— И это всё, — удивился Аполлонов, — парни, послушайте меня, всё будет нормалек. Жить будете в общежитии МВД, для хороших игроков найдем места без проблем. К сожалению, возраст у вас подкачал, так что получать пока можно только будет стипендию от общества. Но если все пойдет, как надо, через год-два возьмем в милицию, дадим звание, и зарплата прибавится. Кроме того, не забывайте, что на сборах и на соревнованиях будете получать талоны на усиленное питание. Ну а вечернюю школу выберете любую — это без проблем.

Вовка слегка усмехнулся.

— Вы знаете, товарищ генерал-полковник, летом к нам Аркадьев Борис Андреевич на тренировку приходил, интересовался, не хотим ли мы в Москву податься.

Аполлонов нахмурился.

— Это он сюда вроде с Василием Иосифовичем приезжал?

— Так точно, — подтвердили ему сзади.

— Ну и что, — воодушевился он снова, — видали, какой у меня глаз, не хуже, чем у тренера ЦДКА. Так что, ребята, долго думать я вам не дам, надо всё решить сейчас. Поезд у нас отходит в восемнадцать ноль — ноль, времени на сборы в обрез.

Третьяков умоляющими глазами смотрел на Фомина.

Как Вовка его понимал. Такой шанс бывает только раз в жизни, играть в известной московской команде, что может быть более ценным в жизни?

Он вздохнул и сказал:

— Хорошо, Аркадий Николаевич, мы согласны на ваше предложение. Но есть одна трудность, не знаю, как у моего друга, а мне надо получить согласие родителей, так что я сейчас еду домой и после разговора с ними вам сразу отзвонюсь с заводской проходной. Напишите мне только номер телефона, пожалуйста.

Генерал вырвал листок из записной книжки, вытащил из кармана немецкую авторучку и быстро написал номер.

— Держи, — протянул он листок Фомину, — думаю, что твои родители умнее, чем ты думаешь, и много вопросов задавать не будут. Если что, пусть твой батя сам мне позвонит. Он, кстати, фронтовик?

— Конечно, — сказал Вовка, пряча листок в карман.

— Ну а ты что скажешь? — повернулся генерал к Третьякову.

Тот задергался, глянул в Вовкину сторону.

— Да я, да как скажете, я только домой сбегаю, документы соберу, мне никого спрашивать не нужно. Я уже полгода один живу, — быстро заговорил он.

Глядя на его суету, окружающие засмеялись. И даже угрюмый Основин слегка улыбнулся.

Парни попрощались со своим руководством, выслушали последние наставления генерала и отправились по домам.

Вовка шел по поселку, прикидывая, чем может кончиться разговор с отцом. Он считал, что не расстроится в любом случае. Ведь впереди у него была новая, неизведанная жизнь, к превратностям которой он полностью готов.

Content

Александр Санфиров
ВОВКА-ЦЕНТРОВОЙ