Пол Боулз

Пусть льет

БЭНКУО. Ночью непремѣнно будетъ дождь.

1-й УБІЙЦА. Пусть будетъ!

(Бросаетси на него).

«Макбет», акт III, сцена 3[1]

* * *

Боулз не настолько прост, невзирая на свою кажущуюся простоту, человек, который постоянно как писатель ускользает. Но вот тот остаток, который всегда нельзя было схватить в нем при всей его кажущейся простоте, он и привлекал.

Аркадий Драгомощенко

Боулза справедливо называют единственным американским экзистенциалистом.

Дмитрий Волчек

В Поле присутствовала какая-то зловещая тьма, как в недопроявленной пленке.

Уильям Берроуз

Я думаю, что Пола Боулза хорошо характеризует такое его замечание: «Турист отличается от путешественника тем, что турист приезжает куда-то и тут же начинает собирать чемоданы, с нетерпением ожидая возвращения домой. А когда великий путешественник приезжает туда, куда хотел, он устремляет свой взор все дальше и дальше. Для великого путешественника не существует конечного пункта назначения». И Пол был таким великим путешественником, он не был туристом.

Бернардо Бертолуччи

Один из четырех-пяти лучших англоязычных авторов второй половины двадцатого века.

Эдмунд Уайт

Настоящий кудесник, способный двумя-тремя словами создать настроение, описать характер, всколыхнуть бурю эмоций.

New York Post

Боулз принадлежал к выдающемуся литературному поколению — Гертруда Стайн, Трумен Капоте, Теннесси Уильямс, Гор Видал, которые были его современниками, и затем писатели-битники — Гинзберг, Берроуз, Керуак. Все они приезжали к нему в Марокко, и он был для них своего рода крестным отцом.

Дженнифер Бейчвол

(постановщик «Пусть льет», документального фильма о Поле Боулзе)

Тридцать лет спустя

Предисловие

Лет с восьми или девяти меня завораживал тот краткий отрывок из «Макбета», где Банко выходит из замка с сыном и мимоходом роняет людям снаружи, что скоро будет дождь, а ему в ответ сверкает клинок и раздается достойная восхищения краткая фраза, сухая и жестокая: «Пусть льет».

Роман, которому я дал такое название, был впервые опубликован в начале 1952 года — как раз во время волнений, предвещавших конец Международной зоны Марокко. Тем самым уже при выходе в свет книга рассказывала об ушедшей эпохе: Танжер после 30 марта 1952 года так и не стал прежним. Город, воспетый на этих страницах, давно прекратил существовать, и события, на них описанные, теперь невообразимы. Как фотография, рассказ этот — документ, относящийся к определенному месту в заданный момент времени, подсвеченный этим конкретным моментом.

Началась книга, быть может, необычайно. В декабре 1949 года я сел в Антверпене на польский сухогруз, отходивший курсом на Коломбо. Ночью мы вошли в Гибралтарский пролив, и я стоял на палубе, наблюдая за вспышками маяка на мысе Спартель, в северо-восточном углу Африки. Мы плыли дальше к востоку, и я различал огоньки отдельных домов на Старой горе. Затем подошли ближе к Танжеру, на воду опустился тонкий туман, и виднелись только городские огни, отражавшиеся в небе. Тогда-то я и ощутил безрассудное и сильное желание быть в Танжере. До того мгновения мне даже не приходило в голову написать книгу о международном городе. Но я спустился в каюту, лег на жесткую койку и принялся за сцену, происходящую на утесах, под которыми мы только что прошли. То не было начало книги, но послужило точкой географического соприкосновения, от которой я смог отталкиваться, двигаясь назад и вперед во времени.

Наброски мне ни к чему, если нет куска законченного текста, к которым их можно приложить; я знал, что должен написать достаточно такого текста, чтобы он служил пуповиной между мной и романом, прежде чем окажусь в незнакомом месте, иначе я все неизбежно растеряю. Судно близилось к Цейлону, а я ловил себя на том, что вспоминаю известный афоризм Кафки: «Начиная с определенной точки возвращение невозможно. Это и есть та точка, которой надо достичь».[2] Сомневаюсь, что он имел это в виду, говоря о сочинении книги, но в моих обстоятельствах оно показалось значимым. Я тщился пройти эту точку; можно быть уверенным, что я не поверну обратно и не брошу книгу, когда попробую снова к ней подступиться.

Шри-Ланка (чье название «Цейлон» — неверное произношение недавних времен) нисколько не помогла в работе над романом, как я и предрекал; слишком многое нужно было увидеть и узнать, а пейзаж там слишком соблазнителен, чтобы надолго погружаться в созерцание. Я вел кочевую жизнь, редко оставался на одном месте больше нескольких дней. И лишь когда перебрался в Индию, я сумел вернуться к работе.

Дни в Индии посвящались исследованиям; писал я по ночам, и мой рабочий кабинет без окон был отнюдь не удовлетворителен. Воздух всегда оставался на несколько градусов теплее температуры крови, а масляная лампа ощущалась лицом как печь. (Более полезным местом для работы, конечно, была бы кровать в соседней комнате, вот только там не зажжешь света: немедленно явятся тысячи крылатых насекомых. В постель я ложился в темноте.) Но писателям известно: напрягающие неудобства часто вдохновляют на напряженную работу.

В конце 1950 года я вернулся в Танжер; стояла памятная бурная зима, а я жил в только что открывшемся «пансионе». Он и построен был только что (читайте — скверно), поэтому по стенам моей комнаты сбегал дождь, тек к двери и в коридор, а оттуда по лестнице в вестибюль. Коль скоро перемещаться по комнате означало плескаться в холодной воде, я почти все время проводил в постели — заканчивал «Убоину и розы». После этого я восемь месяцев ездил по Марокко, Алжиру и Испании, наскоками работая над третьей частью — «Эпохой чудовищ».

Осенью 1951 года, вернувшись в Танжер, я отправился в Шауен писать последнюю часть. Там, в совершенной тишине горных ночей, я и сделал то, что надеялся совершить, дойдя до этого места в книге. Отключил все средства управления и позволил «Другому виду тишины» направлять себя, не предоставляя никаких сознательных указаний. Текст дошел, докуда мог, затем остановился, и это был конец книги.

Герой — ничтожество, «жертва», как он себя описывает, личность его, определяемая исключительно в понятиях ситуации, вызывает сочувствие лишь до той степени, до которой он — жертва. Он — единственный полностью вымышленный персонаж; для всех остальных я брал образцами настоящих жителей Танжера. Некоторые разъехались, прочие умерли. Единственный персонаж, чей прототип по-прежнему здесь, — Ричард Холлэнд, и то лишь потому, что здесь остаюсь я, а он — карикатура на меня.

Кража денег, как она случилась на самом деле, была настолько невероятна, что мне пришлось ее видоизменить, чтобы выглядела достоверно. Года через три после окончания Второй мировой войны в Танжер со своей женой приехал сын одного знаменитого английского писателя и решил купить участок земли и построить дом. Тогда существовал запрет на вывоз валюты из Соединенного Королевства, поэтому, как множество других, он отправился к одному индийскому торговцу в Гибралтар, которому выдал чек своего лондонского банка. Индиец должен был отдать распоряжение своему сыну в Танжере, чтобы тот доставил сумму в песетах мистеру Х. Но мистер Х. был важный господин, у него такими делами занимался нанятый секретарь. Отправившись за деньгами к молодому индийцу, секретарь нашел ожидавшую его сумму наличными, но — в фунтах стерлингов, а не в песетах, а фунты в Международной зоне тратить было нельзя из-за финансовых ограничений. Индиец свел его с менялой за углом, который согласился купить фунты. Меняла сложил песеты в ящик и принес индийцу; и сказал, что идет обедать, а носить с собой не хочет — он заглянет днем по пути обратно в контору и заберет фунты.

Днем секретарь зашел в лавку к индийцу сообщить, что только что расстался с менялой в Соко-Чико, и тот попросил оказать ему услугу — сразу же отнести фунты за угол к нему в контору. Он вышел с ящиком и через пять минут вернулся. Всё, готово, сказал он. Забрал песеты, поблагодарил индийца и вышел в толпу, бурлившую на Сиагинах. Через час он уже сидел в самолете на Мадрид — и с песетами, и с фунтами. Последние сведения о нем, дошедшие до меня год или около того спустя, были из Буэнос-Айреса, где он играл на скачках.

П. Б.

1

Международная зона

1

Уже была ночь, когда маленький паром подтянулся к причалу. Даер сходил по трапу, и вдруг порыв ветра швырнул ему в лицо теплые капли дождя. Других пассажиров было немного, одеты скверно; вещи свои несли в дешевых картонных чемоданах и бумажных пакетах. Он смотрел на них, безропотно стоя перед таможней, ждал, чтобы открыли двери. Полдюжины сомнительных марокканцев уже заметили его из-за забора и кричали.

— Отель «Метрополь», мистер!

— Эй, Джонни! Давай!

— Гостиница надо?

— «Гранд-отель», эй!

Как будто он предъявил им свой американский паспорт. Даер не обращал внимания. На минуту или около того дождь зарядил всерьез. Когда чиновник открыл дверь, Даер уже был неуютно влажен.

Комнату внутри освещали три масляные лампы, выставленные на стойку, по одной на инспектора. Те Даера приберегли напоследок, и все втроем очень скрупулезно обшарили все его пожитки, без проблеска дружелюбия или юмора. Когда он снова сложил саквояжи так, чтобы застегнулись, их пометили лавандовым мелком и неохотно его пропустили. У окошка, над которым печатными буквами значилось «Policia», пришлось ждать в очереди. Пока Даер там стоял, его внимание привлек высокий мужчина в кепке с козырьком — он крикнул:

— Такси!

Человек был прилично одет, поэтому Даер кивнул ему: да. Тут же, шагнув забрать багаж, мужчина в кепке ввязался в потасовку с остальными. Даер в тот вечер был единственной добычей. Он с омерзением отвернулся, а вопящие фигуры вывалились за дверь вслед за таксистом. Даера все равно подташнивало.

И в такси, пока дождинки обстреливали ветровое стекло, а скрипучие дворники болезненно елозили по нему взад-вперед, Даеру по-прежнему было неважно. Вот он и впрямь тут; назад пути нет. Разумеется, о пути назад вопрос никогда и не стоял. Написав, что согласен на работу, и купив билет из Нью-Йорка, он знал, что это решение неотменимо. Человек не передумывает насчет такого, если у него осталось меньше пятисот долларов. Но теперь, тут, стараясь разглядеть тьму за стеклами, он впервые ощутил отчаяние и одиночество, которые, как ему казалось, остались позади. Даер закурил и предложил пачку водителю.

Он решил, что пусть таксист сам за него решит, где ему остановиться. Человек был марокканцем и очень мало понимал по-английски, но слова «дешево» и «чисто» знал. С мола они выехали на сушу, притормозили у ворот, где в машину через передние окна засунули головы два полицейских инспектора, а затем некоторое время не спеша катились по улице, на которой горело очень мало тусклых огоньков. Когда подъехали к гостинице, таксист не предложил ему помочь с багажом, а носильщика в поле зрения не оказалось. Даер еще раз оглядел вход: фасад был как у крупного современного отеля, но за парадной дверью горела одна свеча. Он вышел и принялся выгружать багаж. Затем вопросительно глянул на таксиста — тот наблюдал, как он освобождает такси от чемоданов; ему не терпелось поскорее уехать.

Выставив все свое имущество на тротуар и заплатив таксисту, Даер толкнул гостиничную дверь и увидел, что за маленькой конторкой сидит молодой человек с зализанными черными волосами и пижонскими усиками. Свет давала только свеча. Даер спросил, «Отель ли это де ла Плая», и не понял, рад он или нет, услышав, что так оно и есть. Затащить багаж в вестибюль заняло какое-то время. Потом, вслед за маленьким мальчиком, несшим свечу, он поднялся по лестнице в номер; лифт не работал, потому что не было электричества.

Взбирались три пролета. Вся гостиница была огромным бетонным резонатором; стук каждого шага усиливался, разносился во все стороны. В здании ощущалась некая напряженная и чистая убогость, что достигается лишь в дешевых новых сооружениях. В стенах уже возникли широкие трещины, куски декоративной гипсовой лепнины вокруг дверных проемов облупились, а там и тут в полу недоставало плиток.

В номер мальчик зашел первым и поднес спичку к новой свечке, воткнутой в бутылку из-под куантро. По стенам выстрелили тени. Даер недовольно принюхался. В комнате пахло смесью сырой штукатурки и немытых ног.

— Фу! Здесь воняет, — сказал он. С подозрением глянул на кровать, отвернул синее покрывало в пятнах — посмотреть на простыни.

Напротив двери было одно большое окно, которое мальчик поспешно распахнул. Из тьмы налетел порыв ветра. Слабо бился прибой. Мальчик сказал что-то по-испански, Даер предположил — сообщает, что номер хороший, потому что смотрит на пляж. Ему было довольно безразлично, куда выходит окно: он не в отпуск сюда приехал. Сейчас ему больше всего хотелось помыться. Мальчик захлопнул окно и поспешил вниз за багажом. В углу номера, отделенный от всей комнаты замызганной перегородкой, был душ с серым цементным полом и стенами. Даер крутнул кран, подписанный «caliente», и удивился — вода была сравнительно горяча.

Когда мальчик втащил чемоданы, навалил их не там, где нужно, получил на чай, с трудом закрыл дверь и ушел, оставив ее все-таки приотворенной, Даер отошел от окна, где стоял, щупая шторы, и выглядывал в черноту. Он захлопнул дверь, услышал, как выпавший ключ звякнул об пол в коридоре. Потом кинулся на кровать и сколько-то полежал, глядя в потолок. Надо немедленно позвонить Уилкоксу, сообщить, что приехал. Даер повернул голову и попробовал разглядеть, есть ли на низкой тумбочке у кровати телефон, но тумбочка стояла в тени изножья, и в таких потемках точно не скажешь.

Здесь точка опасности, чувствовал он. В этот миг его будто не существовало. Он отказался от всякой надежности в угоду, как все его уверяли, а сам он подозревал, тому, что было гусиной охотой вслепую. Старое пропало, не вернешь, новое пока не началось. А чтобы началось, надо позвонить Уилкоксу, однако Даер лежал недвижно. Друзья говорили ему, что он спятил, родня возражала и с негодованием, и с грустью, но почему-то — сам не очень понимал, почему именно, — он затыкал уши.

— Хватит с меня! — кричал он, немного истерично. — Я уже стою у этого чертова окошка в банке десять лет. До войны, во время войны и после войны. Я больше не могу, вот и все! — А когда высказали предположение, не полезнее ли будет сходить к врачу, он презрительно расхохотался, ответил: — Со мной ничего такого, чего не излечила бы перемена. Нет таких, кому полезно сидеть в клетке из года в год. Мне просто обрыдло, вот и все.

— Ладно, ладно, — сказал его отец. — Да вот только что, по-твоему, ты тут можешь поделать? — На это у Даера ответа не было.

Во время Депрессии, когда ему исполнилось двадцать, он был в восторге получить работу в транзитном отделе банка. Все друзья полагали, что ему чрезвычайно повезло; его приняли в такое время лишь из-за отцовой дружбы с одним из вице-президентов. Перед самой войной его повысили до кассира. В те дни, когда все пахло переменами, ничто не казалось постоянным, и хотя Даер знал, что у него шумы в сердце, ему смутно воображалось, что так или иначе это можно будет обойти и ему поручат какую-нибудь полезную военную работу. Что угодно стало бы переменой, а потому приветствовалось. Но ему просто отказали; пришлось и дальше стоять в клетке. Затем он пал добычей деморализующего ощущения бездвижности. Сама его жизнь была мертвым грузом — таким тяжелым, что ему никогда не удастся сдвинуть его оттуда, где лежал. Даер привык чувствовать крайнюю безнадежность и уныние, облекавшие его, и постоянно их ненавидел. Не в его натуре было унывать, и родня заметила.

— Ты просто делай все по мере того, как оно подходит, — говаривал отец. — Бери легче. Поймешь, что на каждый день тебе хватит с горкой. Что тебе даст волноваться о будущем? Само сложится. — И затем переходил к знакомым предупреждениям о неполадках с сердцем.

Даер скупо улыбался. Он был бы не прочь, чтобы каждый день складывался сам, — будущего мысли его не касались и близко. Будущему мешало настоящее; враждебны были сами минуты. Каждая пустая, непомерная минута, наставая, отталкивала его чуточку дальше от жизни.

— Ты мало из дому выходишь, — возражал отец. — Дай себе поблажку. Да я в твоем возрасте дождаться не мог, когда день закончится, чтоб на теннисный корт бежать, или на старую нашу реку рыбу удить, или домой штаны гладить на танцы. Ты нездоров. О, я не в смысле физическом. Это сердчишко твое — пустяк. Если станешь жить, как полагается, от него тебе никаких хлопот быть не должно. Я про твое отношение. Вот оно у тебя нездоровое. Сдается мне, все поколение нездорово. Либо одно, либо другое. Перепить и отключиться на тротуаре — или же ныть по углам, что жизнь-де жить не стоит. Что за чертовщина с вами со всеми?

Даер, бывало, улыбался и отвечал, что времена теперь другие. Времена всегда меняются, парировал отец, а природа человеческая — нет.

Даер был не читатель; даже кино ему не нравилось. От развлечений неподвижность существования только обострялась, не только когда увеселение заканчивалось, но и по ходу его. После войны он приложил определенное усилие примирить себя со своей жизнью. Время от времени выходил с парой-тройкой приятелей, каждый брал с собой девушку. Пили коктейли в квартире какой-нибудь из них, шли в кино на Бродвей, потом ели в каком-нибудь китайском заведении поблизости, где можно было танцевать. Затем начинался долгий процесс провожания девушек по домам, каждой по очереди, после чего они обычно шли в бар и сравнительно сильно напивались. Иногда — нечасто — подбирали в баре или на улице кого-нибудь подешевле, отводили в комнату к Биллу Хили и по очереди ее сношали. Обычай был общепринят; вместо него никакого другого, похоже, не предлагалось. Даер все думал: «Любая жизнь будет лучше такой», но никакой иной возможности не видел.

— Как только примешь тот факт, что жизнь — не веселье, станешь гораздо счастливее, — говорила ему мать.

Хоть Даер и жил с родителями, он с ними никогда не обсуждал, каково ему; это они, чуя, что он несчастлив, приходили к нему и невнятно-укоризненным тоном старались помочь. Он с ними был учтив, но внутри презирал. До чего же ясно, что им нипочем не понять той пустоты, что он ощущает, не осознать, до какой степени он ее чувствовал. То был прогрессирующий паралич, он наваливался на Даера неизменно, а с собой приносил страх, что когда дойдет до определенной точки — произойдет что-то ужасное.

До него доносился далекий шум волн, разбивавшихся на пляже снаружи: глухой накат, долгая тишина, еще накат. Кто-то вошел в номер над ним, хлопнул дверью и принялся деловито расхаживать от одного края комнаты к другому. Похоже на женщину, только тяжелую. Пустили воду, и раковина в номере у Даера забулькала как бы сочувственно. Даер закурил, то и дело стряхивая пепел на пол у кровати. Через несколько минут женщина — он был уверен, что это женщина, — вышла из номера, хлопнув дверью, и он услышал, как она идет по коридору в другой номер и закрывает другую дверь. Смыли в туалете. Затем шаги вернулись в комнату над ним.

«Надо позвонить Уилкоксу», — подумал он. Но медленно докурил, стараясь растянуть сигарету на дольше. Интересно, почему ему так лень звонить. Он сделал огромный шаг — и полагал, что поступил правильно. Весь переход с другой стороны до Гибралтара он твердил себе, что это здоровый поступок, что, когда он доберется, станет будто другим человеком, полным жизни, освобожденным от ощущения отчаяния, что так давно его тяготило. А теперь он понял, что чувствует себя точно так же. Он пытался вообразить, каково б ему было, к примеру, если бы перед ним была вся жизнь, живи как хочешь, а зарабатывать на нее совсем не нужно. В таком случае ему б не пришлось звонить Уилкоксу, не требовалось бы менять одну клетку на другую. Оторвавшись в первый раз, он бы затем оторвался и во второй — и был бы совершенно свободен. Даер поднял голову и медленно оглядел полутемный номер. Окно забрызгало дождем. Скоро ему придется выйти наружу. Ресторана в гостинице не было, а до города наверняка далеко. Он ощупал поверхность тумбочки — телефона нет. Затем встал, взял свечу и обыскал номер. Вышел в коридор, поднял с пола ключ и спустился, думая: «Он бы у меня уже был на проводе, будь у кровати телефон».

Человека за стойкой не было.

— Мне нужно позвонить, — сказал он мальчику, с ухмылкой стоявшему у пальмы в горшке. — Это очень важно… Телефон! Телефон! — закричал он, жестикулируя, потому что мальчик не подал виду, что понял.

Мальчик подошел к стойке, вытащил из-под нее старомодный аппарат и поставил сверху. Даер вынул из кармана письмо — посмотреть номер гостиницы Уилкокса. Мальчик попробовал письмо у него взять, но Даер списал номер на оборот конверта и отдал его. Вошел какой-то толстяк в черном плаще, попросил ключ. После чего постоял, просматривая газету, развернутую на стойке. Пока мальчик набирал номер, Даер думал: «Если он вышел ужинать, мне придется все это проделать заново». Мальчик сказал что-то в трубку и передал ее Даеру.

— Алло?

— Отель «Атлантида».

— Мистера Уилкокса, пожалуйста. — Имя он произнес очень отчетливо. Наступила тишина. «Ох, боже мой», — подумал Даер, злясь на себя за то, что ему так или иначе не безразлично, на месте Уилкокс или нет. Что-то щелкнуло.

— Да?

То был Уилкокс. Секунду Даер не знал, что сказать.

— Алло? — сказал он.

— Алло. Да?

— Джек?

— Да. Кто это?

— Это Нелсон. Нелсон Даер.

— Даер! Вот это да, господи боже мой! Так вы все-таки добрались. Где вы? Приезжайте сюда. Знаете, как добраться? Лучше возьмите такси. А то заблудитесь. Где вы остановились?

Даер сказал.

— Господи! Это же… — У Даера сложилось впечатление, что он сейчас скажет: помойка. Но тот сказал: — Это же практически за границей. Ладно, подъезжайте сюда, как только сможете. Вам содовой или воды?

Даер рассмеялся. Он и не знал, что будет так рад слышать голос Уилкокса.

— Содовой, — ответил он.

— Секундочку. Послушайте. У меня есть мысль. Я вам перезвоню через пять минут. Никуда не выходите. Дождитесь моего звонка. Просто сидите на месте. Мне надо только секундочку, кое-кому позвонить. Здорово, что вы здесь. Сейчас перезвоню. Лады?

— Хорошо.

Он повесил трубку и подошел к окну постоять. Дождь, бившийся о стекло, просочился внутрь и стекал по стене. Кто-то положил на пол тряпку, чтобы впитывала воду, но теперь она плавала в мелкой лужице. В двух-трех сотнях футов от гостиницы был фонарь. Под ним на ветру взад-вперед метались поблескивавшие острия пальмовой ветки. Даер принялся расхаживать с одного края маленького вестибюля на другой; мальчик, стоявший у стойки, пристально за ним наблюдал, заложив руки за спину. Даер немного злился на Уилкокса из-за того, что приходится ждать. Тот, конечно, считал, что он звонит из номера. Интересно, подумал Даер, много ли зарабатывает Уилкокс в своем бюро путешествий. В письмах говорил, что да, но Даер помнил, что по натуре своей Уилкокс многовато блефует. Его восторженность не обязательно значила больше того, что ему требовался помощник, и он предпочитал, чтобы им стал кто-нибудь знакомый (плата была достаточно низка, а за билет от Нью-Йорка Даер платил сам), или что его радовала возможность показать свою важность и великодушие; эта возможность сделать щедрый, по мнению Уилкокса, жест ему бы приглянулась. Даер считал, что, скорее всего, дело в последнем. Дружба их никогда не была особо тесной. Хоть они и знакомы с детства — отец Уилкокса служил семейным врачом Даеров, — ни тот ни другой никогда не проявляли к жизни друг друга ничего, кроме вежливого интереса. Между ними было мало общего — даже возраст, вообще-то, поскольку Уилкокс был на десять лет старше. Во время войны Уилкокса отправили в Алжир, а потом Даеру никогда не приходило в голову интересоваться, что с ним стало. Однажды отец вернулся домой и сказал:

— Похоже, Джек Уилкокс остался в Северной Африке. Устроил себе дельце и, судя по всему, преуспевает.

Даер спросил, что это за дельце, и лишь с вялым интересом услышал, что это туристическое агентство.

Однажды в ярких осенних сумерках он шел по Пятой авеню и остановился перед крупным бюро путешествий. В ветре, налетавшем из Центрального парка, похрустывал октябрьский вечер, он нес с собой обещание зимы, парализующего времени года; Даер предвкушал возрастание несчастья. С одной стороны в витрине стояла крупная модель судна, черно-белого, с блестящими бронзовыми деталями. Другая сторона представляла собой тропический пляж в миниатюре — море из бирюзового желатина и крохотные пальмы, криво торчавшие из настоящего пляжного песка. «ЗИМНИЕ КРУИЗЫ БРОНИРУЙТЕ СЕЙЧАС», — гласил плакат. Даеру пришла в голову мысль, до чего мучительно, должно быть, работать в таком месте — планировать маршруты, заказывать номера в гостиницах и бронировать билеты во всякие места, которых сам никогда не увидишь. Интересно, сколько мужчин, стоявших внутри и глядевших в свои папки, расписания, списки и карты, чувствуют себя в ловушке так же, как на их месте ощущал бы он; тут наверняка еще хуже, чем в банке. Затем он подумал о Уилкоксе. И вот снова тронулся с места, пошел очень быстро. Добравшись домой, написал письмо и тут же отнес его на почту. Сумасшедшая мысль. Ничего из нее не выйдет, разве что Уилкокс, быть может, сочтет его проклятым дураком, — такая перспектива его не тревожила.

Ответ его потряс, как ничто другое в жизни. Уилкокс говорил о совпадении. «Должно быть, в телепатии что-то есть», — писал он. Только тогда Даер сообщил об этом плане домашним — и начались упреки.

С сожалением отойдя от стойки, толстяк зашагал обратно к лифту. Когда он закрыл за собой дверь, зазвонил телефон. Мальчик кинулся к нему, но Даер его опередил. Мальчик зло на него посмотрел. Звонил Уилкокс — сказать, что будет в «Отеле де ла Плая» через двадцать минут.

— Хочу вас познакомить кое с кем из моих друзей, — сказал он. — Маркиза де Вальверде. Она замечательная. Хочет, чтоб и вы тоже на ужин пришли. — А поскольку Даер воспротивился было, он перебил: — Мы не одеваемся. Вот еще, господи! Тут так не принято. Я за вами заеду.

— Но, Джек, послушайте…

— До встречи.

Даер поднялся в номер, досадуя, что ему не дали возможности принять приглашение или отказаться от него. Спросил себя, подняло бы его в глазах Уилкокса, если б он явил независимость и отклонил, извинившись. Но очевидно, ничего подобного он делать не намеревался, поскольку, зайдя в номер, содрал с себя одежду, наскоро ополоснулся под душем, при этом все время насвистывая, открыл чемоданы, побрился насколько мог гладко при одинокой свече и надел свой лучший костюм. Закончив, задул свечу и поспешил вниз ждать у главного входа.

2

Дейзи де Вальверде сидела за туалетным столиком, лицо озаренное — на него под разными углами отбрасывали свои лучи шесть разных маленьких прожекторов. Если она удовлетворительно накрасится в безжалостном свете этих резких ламп, потом ей будет непринужденно при любом свете. Но требовались время и умение. Вилла «Геспериды» никогда не оставалась без электричества, даже если всему городу свет давали через вечер часа на два. Об этом позаботился Луис, когда они строили дом; перебои с питанием он предвидел. В этом среди прочего обаяние Международной зоны — можно получить все, что хочется, если за это заплатил. Да и делать, вообще-то, что угодно — неподкупных здесь нет. Вопрос только в цене.

Снаружи ревел ветер, а в кипарисах гремел водопадом. Грохот волн об утесы доносился далеко снизу. С отражениями огней в комнате мешались другие огоньки в черных листах оконного стекла, маленькие дальние точки: Испания за проливом, Тарифа и мыс Камариньяль.

Ей всегда нравилось принимать в доме американцев, потому что с ними она не чувствовала стеснения. Могла пить сколько влезет, и они пили с ней вместе, а вот ее английские гости растягивали виски на целый час — не говоря о французах, просивших мартини из вермута с капелькой джина, или испанцах с их единственным бокалом хереса.

— Американцы — нация будущего, — провозглашала она, как водится, энергично. — За них. Боже, благослови их устройства, великие и малые. Боже, благослови «Фриджидэр», «Тампэкс» и «Кока-Колу». Да, дорогуша, даже «Кока-Колу». — (Было общепризнано, что реклама кока-колы портит живописность Марокко.)

Маркиз ее восторгов насчет американцев не разделял, но не мешал ей приглашать их, когда ей хотелось; домом она правила, как ей угодно.

У нее были швейцарец-дворецкий и итальянец-лакей, но, если к ужину звали американцев, прислуживать за столом она позволяла старому Али — у него имелся роскошный мавританский костюм; хоть он и был не очень умел, она считала, что внешний вид его производит на них больше впечатления, чем великолепное обслуживание, которое могли предоставить два европейца.

Трудность заключалась в том, что и дворецкий, и лакей так рьяно не одобряли подобной договоренности, что, если она сама в последний момент не заходила в кухню и не повторяла свои распоряжения, они вечно отыскивали какой-нибудь предлог помешать бедному Али обслуживать стол, поэтому, подняв от тарелки голову и рассчитывая увидеть яркие парчи и золотой кушак из дворца султана Мулая Хафида,[3] она утыкалась взглядом в пресный черный мундир Хуго или Марио. Лица их были бесстрастны; она никогда не знала, что там произошло. Есть вероятность, что и сегодня случится то же самое, если она сейчас же не спустится и не даст им ясно понять, что прислуживать за столом должен Али. Она встала, вдела левую руку в тяжелый браслет и вышла через крохотный коридор, соединявший ее комнату с остальным домом. Кто-то оставил открытым окно в конце верхнего вестибюля, и несколько свечей перед крупным гобеленом задуло. Она не терпела такого анахронизма — электричества в тех комнатах, где висят гобелены. Позвонив в колокольчик, подождала, когда возникнет запыхавшаяся горничная, после чего несгибаемым пальцем показала на окно и свечи.

— Mire,[4] — неодобрительно произнесла она и пошла вниз по лестнице.

Тут же снаружи донесся звук мотора. Она поспешила вниз, чуть не пробежала по вестибюлю, чтобы успеть юркнуть в кухню, а когда вышла снова, Хуго снимал с гостей плащи. К двум мужчинам она подошла царственно.

— Милый Джек. Как славно, что вы пришли. Да еще в такую мерзкую погоду.

— Как любезно с вашей стороны нас принять. Дейзи, это мистер Даер. Маркиза де Вальверде.

Даер посмотрел на нее и увидел хорошо сохранившуюся сорокалетнюю женщину с копной черных кудрей, фарфорово-голубыми глазами, в черном атласном платье с низким вырезом — втискиваться в него наверняка было довольно болезненно.

— Как приятно вас видеть, мистер Даер. Кажется, у нас в гостиной зажжен камин. Бог весть. Давайте зайдем и посмотрим. Вы промокли? — Она пощупала рукав Даера. — Нет? Хорошо. Пойдемте. Джек, вы бармен. Желаю крепчайшего питья, какое вы сумеете смешать.

Сели перед жарко пылающими поленьями. Дейзи хотела от Уилкокса «колясок».[5] После первого же глотка Даер осознал, до чего на самом деле проголодался; он глянул украдкой на часы. Без двадцати десять. Наблюдая за Дейзи, он думал, что бессмысленнее женщины он еще не встречал. Но дом производил впечатление. Вошел Хуго. «Вот и ужин», — подумал Даер. Но это звонили Madame la Marquise.

— Налейте мне еще, голубчик, и я возьму с собой в утешение, — сказала она Уилкоксу.

Когда она ушла, Уилкокс повернулся к Даеру.

— Роскошная она деваха, — сказал он, качая головой.

— Да, — ответил Даер без убежденности и прибавил: — А она для вас не слишком потертая?

Уилкокс напустил на себя негодование, понизил голос:

— Вы о чем это, мальчик мой? У нее супруг в доме. Я сказал только, что бывать с нею роскошно. Что вам за чертовня вообще в голову взбрела? — (Марио вошел подложить полено в камин, и то, что могло за этим последовать, прервалось.) — Послушайте только, что за ветер, — произнес Уилкокс, откидываясь на спинку с бокалом.

Даер понимал, что Уилкокс его раздражает; любопытно было почему. «Какой-то он стал обидчивый в старости», — сказал он себе, оглядывая громадную комнату. Марио вышел. Уилкокс снова подался вперед и, по-прежнему не повышая голоса, сказал:

— Дейзи и Луис практически мои лучшие друзья здесь. — (Из вестибюля донеслись голоса. Вошла Дейзи с аккуратным смуглым человечком — у него, судя по виду, была язва желудка.) — Луис! — воскликнул Уилкокс, вскакивая.

Представили Даера, и четверо уселись, Дейзи рядом с Даером. «Вряд ли это надолго, — подумал он. — Уже почти десять». Живот его совершенно впал.

Все выпили еще. Уилкокс принялся обсуждать с маркизом транзакции местного банкира, попавшего в неприятности и внезапно уехавшего в Лиссабон, он так и не вернулся. Даер недолго послушал их.

— Простите, не расслышал, — сказал он Дейзи; та с ним разговаривала.

— Я сказала: как вам нравится наша маленькая Международная зона?

— Ну, я же ее совсем не видел пока. Однако… — он оценивающе обвел комнату взглядом, — отсюда смотрится прекрасно. — Он робко улыбнулся.

В голосе ее зазвучали материнские нотки.

— Конечно. Вы же только сегодня приехали, верно? Дорогой мой, вам столько всего предстоит! У вас столько всего еще впереди! Откуда же вам знать. Но вам понравится, это я вам обещаю. Сумасшедший дом, конечно. Совершенный, несусветный сумасшедший дом. Молю Бога только, чтоб он таким и остался.

— Вам здесь очень нравится? — Даер начинал ощущать в себе напитки.

— Обожаю, — ответила она, подавшись к нему. — Совершенно преклоняюсь перед этим местом.

Он аккуратно поставил пустой бокал на стол рядом с шейкером.

Из дверей Хуго объявил ужин.

— Джек, еще по капельке всем. — Она протянула бокал и получила в него то, что осталось. — Вы все мне вылили, чудовище. Я не хотела все выпивать. — Она встала и, неся бокал с собой, повела мужчин в столовую, где Марио стоял, откупоривая бутылку шампанского.

«Напьюсь», — подумал Даер, внезапно придя в ужас: вдруг какой-то недочет застольного этикета привлечет к нему внимание?

Медленно они приступали к трапезе, обещавшей быть нескончаемой.

Напротив него в стену был встроен зеленый прямоугольник — аквариум среди темных панелей; скрытые лампы освещали в нем камни, ракушки и сложные морские растения. Даер поймал себя на том, что за едой разглядывает его. Дейзи разговаривала не умолкая. В какой-то миг, едва она остановилась, он сказал:

— Я в нем не вижу никаких рыбок.

— Каракатицы, — пояснил маркиз. — Мы держим только каракатиц. — И, поскольку Даер, похоже, не понял: — Знаете — маленькие осьминоги. Видите? Вон одна, слева, прицепилась к камню. — Он показал; теперь Даер увидел ленточки бледной плоти, ее щупальца.

— Они гораздо симпатичнее золотых рыбок, — сказала Дейзи, но так, что Даер заподозрил: она их терпеть не может.

У него таких знакомых никогда не было; она производила впечатление незаинтересованности во всем, что бы ни говорила и ни делала. Будто бы играла в сложную игру, чьи правила придумывала сама.

Подали салат, и где-то в глубине дома поднялась суматоха: приглушенные женские голоса и торопливые шаги. Дейзи отложила вилку и оглядела трех мужчин за столом.

— Боже! Я знаю, что это. Просто уверена. Эта буря пригнала муравьев. — Она повернулась к Даеру. — Каждый год они приходят миллионами, крохотные. Когда видишь их на стене впервые, можно поклясться, что это огромная трещина. А подойдешь ближе — больше похоже на веревку. Так и кишат. Все они держатся вместе. Миллионы. Ужас просто. — Она встала. — Простите меня; нужно сходить посмотреть, что происходит.

Даер сказал:

— Я могу чем-то помочь? — и получил мимолетный неодобрительный взгляд от Уилкокса.

Она улыбнулась:

— Нет, дорогой мой. Ешьте салат.

Дейзи не было почти десять минут. Вернувшись, она смеялась.

— Ах, радости жизни в Марокко! — весело сказала она.

— Опять муравьи? — спросил маркиз.

— О да! На сей раз в швейной комнате горничных. В прошлом году было в кладовой. То было гораздо хуже. И трупы пришлось лопатой выгребать. — Она вновь принялась за салат, и лицо ее посерьезнело. — Луис, я опасаюсь, что бедный старый Тамбанг недолго на этом свете протянет. Я зашла на него взглянуть. Мне показалось, ему хуже.

Маркиз кивнул:

— Дай ему побольше пенициллину.

Дейзи провернулась к Даеру:

— Это старый сиамец, я стараюсь его спасти. Он ужасно болен. Проведаем его после ужина. Луис отказывается и близко к нему подходить. Терпеть не может котов. Я уверена, вы же к котам хорошо относитесь, правда, мистер Даер?

— О, мне всякие животные нравятся.

Он повернул голову и увидел осьминога. Тот не шевельнулся, но появился второй и вяло покачивался на дне аквариума. Как будто что-то плавало в банке с формальдегидом — желудок, быть может, или поджелудочная железа. От зрелища ему сделалось как-то нехорошо — или же от смеси «колясок» и шампанского.

— Тогда вы не будете против мне с ним помочь, да? — гнула свое Дейзи.

— Буду рад.

— Вы не знаете, на что напрашиваетесь, — произнес Уилкокс, неприятно хохотнув.

— Чепуха! — воскликнула Дейзи. — Наденет огромные толстые перчатки. Их даже Тамбанг когтями не продерет.

— Черта с два не продерет! Зубы у него тоже есть, правда?

— Именно поэтому, — сказал маркиз, — надо убедить Джека сходить и помочь.

— Нет, — твердо сказала Дейзи. — Со мной пойдет мистер Даер. Кто-нибудь хочет фруктов? Предлагаю пойти и сразу пить кофе. А бренди потом, когда мы спустимся. — Она поднялась из-за стола.

— Вам понадобится, — сказал Уилкокс.

Из гостиной они теперь слышали, что буря громче прежнего. Дейзи проглотила кофе, не садясь, закурила и направилась к двери.

— Скажи Марио, чтобы огонь поддерживал, Луис, а то начнет дымить. Уже начало, вообще-то. Поднимаемся, мистер Даер?

Она пошла впереди к лестнице. У каждого подсвечника отблески на ее атласе вспыхивали.

Из небольшой гардеробной в голове лестницы она достала две пары толстых садовых перчаток и одну протянула Даеру.

— Вообще-то, они нам не нужны, — сказала она, — но лучше защититься.

Стены комнатки были увешаны старыми французскими литографиями тропических птиц. На антикварной кровати с драным пологом лежал крупный сиамский кот. К голове его придвинули эмалированную миску с комьями сырой печенки, но кот утомленно смотрел в другую сторону. В комнате пахло зверинцем.

— Боже, ну и духота! — воскликнула Дейзи. — Но окно открывать нельзя.

Снаружи бушевала буря. Дом время от времени содрогался. В окно часто билась ветка, словно кто-то просился внутрь. Кот не обращал внимания, пока Дейзи спиливала кончики ампул, наполняла шприц и ощупывала ему ляжки, куда лучше колоть.

— Ему нужно делать четыре разных укола, — сказала она, — но первые два можно вместе. Теперь встаньте над ним и будьте готовы держать ему шею, но не давите, если не нужно. Почешите ему шейку.

Шерсть у старого кота вся свалялась, глаза были огромны и пусты. Один раз, когда игла сверкнула над кошачьей головой, Даеру показалось, что на морде у животного мелькнула настороженность, даже страх, но он чесал сильнее, обеими руками, под ушами и вдоль челюстей. Даже когда игла робко вошла, затем углубилась, кот не шевельнулся.

— Теперь всего два еще, — сказала Дейзи.

Даер смотрел, до чего уверенны ее жесты. Ни один ветеринар не мог быть умелее. Он так и сказал. Она фыркнула:

— Только любители — хорошие ветеринары. Я к своему животному ни одного профессионала не подпущу.

Запах эфира был очень силен.

— Это эфир? — спросил Даер; ему становилось тревожно-нехорошо.

— Да, для стерилизации. — Она снова наполнила шприц. — Так, подержите его. — (Ветер ревел; казалось, ветка сейчас разобьет стекло.) — Может жечь. Он наверняка почувствует.

Даер поднял взгляд к окну; его собственная голова смутно отражалась в ночи за стеклом. Показалось, что его вырвет, если он еще раз увидит, как игла входит в шерсть. Лишь когда Дейзи отступила от кровати, он осмелился посмотреть вниз. Глаза кота были полузакрыты. Даер нагнулся: кот урчал.

— Бедный зверь, — сказала Дейзи. — Теперь последний. Этот будет легкий. Тамбанг, миленький мальчик, что такое?

— Он урчит, — сказал Даер, надеясь, что она не станет смотреть в лицо ему самому. Губы у него заледенели, и он знал, что наверняка очень побледнел.

— Видите, как я была права, что привела вас? Вы ему нравитесь. Джек бы его как-то против себя настроил.

Дейзи все-таки посмотрела на него, и ему показалось, что ее взгляд задержался на миг дольше, чем нужно. Но она ничего не сказала.

«Не говорите мне только, что он упадет в обморок, — подумала она. — Бедняга совершенно без связи с жизнью». Но Даер очень старался.

— Кот, похоже, ничего не чувствует, — сказал он.

— Да, боюсь, он не жилец.

— Но урчит.

— Подержите его, пожалуйста? Это последний.

Ему хотелось поговорить, отвлечься от дурноты, от того, что происходило на кровати у него под самым носом. Что сказать, он придумать не мог, а потому молчал. Кот слегка шевельнулся. Дейзи выпрямилась, и в тот же миг откуда-то из тьмы снаружи донесся треск и тяжелый удар. Они посмотрели друг на друга. Дейзи положила шприц на стол.

— Я знаю, что это. Один из наших эвкалиптов. Боже, ну и ночь! — произнесла она восхищенно.

Они закрыли дверь и спустились. В гостиной никого не было.

— Предполагаю, они пошли посмотреть. Давайте зайдем в библиотеку. Там в камине тяга лучше. Этот дымит.

Библиотека была маленькой и приятной; потрескивал огонь. Дейзи нажала на кнопку в стене, и они сели на диван. Она посмотрела на него в раздумье:

— Джек мне говорил, что вы приезжаете, но я почему-то думала, что вы никогда не доберетесь.

— Отчего же? — Ему стало немного лучше.

— Ой, ну знаете. Такое обычно не удается. Ужасно хорошая мысль дает осечку. А еще, конечно, я не понимаю, вообще-то, зачем Джеку еще кто-то в этой его крохотной конторе.

— Хотите сказать, у него дела не ладятся? — Даер постарался, чтобы голос звучал ровно.

Она положила руку ему на плечо и рассмеялась. Словно поверяя довольно стыдный секрет, тихо произнесла:

— Дорогой мой, если вы считаете, что он там даже на обед себе зарабатывает, вы серьезно ошибаетесь.

Она всматривалась в Даера слишком уж пристально, стараясь разглядеть, как подействуют ее слова. Он откажется реагировать. Ему опять стало жарко, но он не заговорил. Вошел Хуго с подносом бутылок и бокалов. Они взяли себе по бренди, а дворецкий поставил поднос на столик у локтя Даера и вышел.

Дейзи по-прежнему смотрела на него.

— О, все идет не очень хорошо, — сказал Даер. Он не мог произнести того, чего, он был уверен, она от него ждала: как же Уилкокс справляется?

— Совсем нехорошо. И никогда не шло.

— Жаль это слышать, — сказал он.

— Не стоит жалеть. Если бы все шло хорошо, осмелюсь сказать, он бы за вами не посылал. У него было бы, считайте, все, с чем он и сам бы мог справиться. А так, мне кажется, вы ему нужны гораздо больше.

Даер скроил озадаченное лицо:

— Тут я не очень понимаю.

Дейзи, похоже, была довольна.

— Танжер, Танжер, — сказала она. — Скоро поймете, лапушка моя.

Из прихожей донеслись голоса.

— Уверена, вам захочется прочесть множество книг, — сказала она. — Не стесняйтесь, берите здесь все, что вас заинтересует. Есть, конечно, и библиотека с абонементом в американском представительстве, она гораздо лучше английской. Однако новые книги до них добираются веками.

— Я не очень много читаю, — сказал Даер.

— Но, бяша мой дорогой, что же вы собираетесь делать целыми днями? С ума сойдете от скуки.

— А, ну. Джек…

— Сомневаюсь, — сказала она. — Думаю, вы будете сидеть в одиночестве с утра до вечера, каждый день.

Голоса больше не доносились.

— В кухню ушли, — сказала она; Даер вытащил пачку сигарет, предложил ей. — Нет, спасибо. У меня остались. Но серьезно, даже представить себе не могу, чем вы станете заниматься целыми днями, понимаете. — Она порылась в сумочке и достала маленький золотой портсигар.

— Вероятно, меня будет занимать работа, — ответил он, поднося спичку к кончику ее сигареты, пока она не успела взять зажигалку.

Она коротко хохотнула, задула пламя и схватила его за руку — спичка так и осталась у него между пальцев.

— Дайте-ка посмотреть на руку, — сказала она, затягиваясь; Даер улыбнулся и чопорно протянул ей ладонь для осмотра. — Расслабьте, — сказала она, поднося его руку поближе к лицу. — Работа! — фыркнула она. — Я тут не вижу ни намека на нее, дорогой мой мистер Даер.

Он разозлился:

— Ну, значит, она лжет. Я всегда только и работал.

— А, стояли в банке, быть может, но это так легко, что даже не показывается. — Она присмотрелась, разглаживая пальцами мякоть ладони. — Нет. Никаких признаков работы не вижу. Вообще никаких признаков чего-то, если совсем честно. Никогда не видела такой пустой руки. Ужас просто. — Она подняла на него взгляд.

Он рассмеялся:

— Озадачены, а?

— Отнюдь. Я довольно долго прожила в Америке, видела достаточно американских рук. Могу сказать только, что у вас хуже прочих.

Он напустил на себя сильное негодование, резко забрал у нее руку.

— Что значит — хуже прочих? — воскликнул он.

Она посмотрела на него с бесконечным участием.

— Я имела в виду, — сказала она, — что у вас пустая жизнь. Никакого узора. И в вас нет ничего такого, что давало бы какую-то цель. Большинство людей не могут не следовать какому-то замыслу. Они это делают машинально, потому что их натура такова. Это их и спасает, одергивает. Они с этим ничего не могут поделать. А вам спастись не грозит.

— Уникальный образчик. Так?

— В некотором роде. — Миг она вопросительно вглядывалась ему в лицо. — Как странно, — пробормотала наконец она.

Эта пустота в нем была ей по душе. Совсем как будто он голый — не вполне беззащитный, просто неодетый, готовый реагировать, и вот это она сочла привлекательным; такими и должны быть мужчины. Но ее поразило: странно, что она так думает.

— Как странно что? — поинтересовался он. — Что я должен быть уникален?

Он видел — она верит во все, что говорит, а поскольку уделяемое ему внимание льстило, он готов был с ней спорить, если нужно, только чтобы его продлить.

— Да.

— Мне никогда не удавалось поверить во всю эту астрологию и хиромантию, — сказал он. — Не выдерживает критики.

Она не ответила, поэтому он продолжал:

— Давайте ненадолго отвлечемся от рук и приступим к личностям. — Бренди его согревал; он уже отнюдь не чувствовал себя больным. — Вы то есть считаете, что жизнь каждого отдельного человека отличается от прочих и следует своему узору, как вы его называете?

— Да, конечно.

— Но это же невозможно! — воскликнул он. — Очевидно же. Только посмотрите вокруг. Никогда не существовало такого массового производства, которое бы сравнилось с тем, что производит людей, — все одной модели, год за годом, век за веком, все похожи, вечно один и тот же человек. — Он несколько воодушевился, слыша собственный голос. — Можно сказать, что на свете вообще живет только один человек и мы все — он.

Мгновенье она помолчала, затем сказала:

— Чепуха. — От того, что́ он говорил, она неясно разозлилась. Подумала, не оттого ли, что она вообще противится тому, что он выражает свои мысли, но ей все же казалось, что нет. — Послушайте, лапушка моя, — примирительно сказала она. — А чего вы хотите в жизни?

— Трудный вопрос, — медленно ответил он. Из-за нее все паруса у него обвисли. — Наверное, чувствовать, что я от жизни что-то получаю.

Она произнесла нетерпеливо:

— Это ничего не значит.

— Хочу себя чувствовать живым, видимо. Вот и все, наверное.

— Боже всемогущий. Налейте-ка мне еще бренди.

Они оставили эту тему, заговорили о буре и климате вообще. Даер думал, что нужно было ответить тем, что пришло в голову: денег, счастья, здоровья, — и не пытаться говорить то, что он на самом деле имел в виду. Аккомпанементом этим мыслям постоянно возникала картинка — его номер в «Отеле де ла Плая» с заляпанным покрывалом, с клокочущим умывальником.

«У него ничего нет, он ничего не хочет, он сам ничто», — подумала Дейзи. Надо бы его пожалеть, чувствовала она, но он почему-то не будил в ней жалости — скорее легкую злобу, которая отменяла ее прочие эмоции. Наконец она встала.

— Надо посмотреть, что случилось с Луисом и Джеком.

Их они нашли в гостиной за беседой.

— Какой эвкалипт? — спросила Дейзи. — Я знаю, это один из них.

Маркиз нахмурился:

— Большой у ворот. Не все дерево. Только одна ветка, но крупная, что нависала над дорогой. Подъезд перекрыла.

— Почему они вечно умудряются падать на дорогу? — капризно спросила она.

— Не знаю, — ответил Уилкокс. — Но мне подгадило что надо. Как мне теперь отсюда выезжать?

Она весело рассмеялась.

— Вы с мистером Даером, — сказала она ясно и отчетливо, — останетесь ночевать, а утром вызовете такси. Все вот так просто.

— Не может быть и речи, — раздраженно ответил Уилкокс.

— Уверяю вас, сейчас ни одно такси не приедет, в такую-то погоду. Тут и говорить не о чем. А пешком идти — восемь километров.

На это у него ответа не нашлось.

— Как раз на такой крайний случай здесь вдоволь комнат. Ну, хватит уже волноваться, и сделайте мне виски с содовой. — Она повернулась к Даеру и широко улыбнулась.

Обслуживая ее, Уилкокс отрывисто произнес:

— А вам, Даер? Того же? — Даер быстро глянул на него, увидел, что он, похоже, недоволен.

— Пожалуйста. — Уилкокс протянул ему выпивку, не повернувшись.

«Все просто, — подумал Даер. — Он боится, что мы с нею уж очень хорошо ладим».

Поговорили о доме.

— Вам как-нибудь надо заехать днем и посмотреть розарий, — сказала Дейзи. — У нас розарий просто божественный.

— Но на самом деле нужно посмотреть ту стеклянную спальню, — произнес Уилкокс, откинувшись на спинку и зевнув в потолок. — Видели уже ее?

Маркиз стесненно хохотнул.

— Нет, не видел, — сказала Дейзи. Она встала, взялась за плечо Даера. — Пойдемте покажу. Идеальная возможность. Джек с Луисом пока обсудят банкротства этой недели.

Спальня Даеру напомнила большую круглую теплицу. Он пошаркал ногами по шкурам зебр, разбросанным по сияющему полу из черного мрамора. Кровать была очень широкой и низкой, тяжелое атласное покрывало частью стянуто, а простыни отвернуты. Все это было жестом вызова стихиям, буйствовавшим за стеклянными стенами; Даеру стало отчетливо не по себе.

— Заглянуть кто угодно может, я бы решил, — осмелился произнести он.

— Если только из Испании разглядят. — Она стояла и пристально смотрела вниз на невидимые волны, что разбивались о скалы. — Это моя самая любимая комната на свете, — провозгласила она. — Никогда не выносила быть вдалеке от моря. Я на самом деле — как моряк. Принимаю как данность, что соленая вода — естественный покров Земли. Значит, я должна ее видеть. Всегда. — Он глубоко вздохнула.

«А это еще что за спектакль?» — подумал он.

— Чудесная комната, — сказал он.

— Там в саду растут апельсины. Я все это место назвала «Гесперидами», потому что к этой вот горе Геракл должен был прийти украсть золотые яблоки.

— Неужели? — Он попытался задать вопрос с интересом и почтением.

Поскольку он уже принялся за виски, теперь ему было сонно. У него сложилось впечатление, что Уилкокс с маркизом поднимутся сюда в любую минуту; когда зайдут, чувствовал он, лучше им с Дейзи не стоять здесь в таких нерешительных, нелепых позах. Он заметил, как она подавила зевок; у нее вообще и не было желания показывать ему спальню. Это лишь досадить Уилкоксу, это их с ним общая игра. Ему пришло в голову, что немного позабавиться с нею, возможно, было бы весело — поглядеть, куда ветер дует. Он только не знал, с чего начать; она немного внушала робость. С чего-нибудь вроде: Большая кровать для одного маленького человека. Она, вероятно, ответит: Но здесь спим мы с Луисом, дорогой мой. Что бы он ни сказал и ни сделал, она, скорее всего, рассмеется.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказала она. Он чуть вздрогнул. — Вам спать уже хочется, бедняжка. Вам бы хотелось в постель.

— А, — ответил он. — Ну…

В комнату торопливо вошла моложавая женщина, крикнув:

— On peut entrer?[6]

Одежда у нее была вся мокрая, лицо блестело от дождя. Они с Дейзи принялись живо болтать по-французски, время от времени бросая Даеру обрывки фраз. Женщина была секретаршей Дейзи, только что вернулась с танцев, такси пришлось остановиться под упавшим деревом, но водитель был любезен проводить ее до дома и теперь пил внизу коньяк, она вымокла насквозь, а такси тут никому не нужно?

— Еще как нужно! — воскликнул Даер с большей живостью, чем было бы учтиво. И тут же смутился и принялся, заикаясь, бормотать благодарности и извинения.

— Тогда скорее вниз, дорогуша. Не заходите прощаться. Быстрей! Я позвоню вам завтра в контору. Мне с вами нужно кое о чем поговорить.

Он пожелал спокойной ночи, сбежал по лестнице, по пути встретив маркиза.

— Джек вас ждет снаружи. Спокойной ночи, старина, — сказал маркиз, поднимаясь.

Когда он дошел до верхней площадки, Дейзи задувала свечи вдоль стены.

— Estamos salvados, — произнесла она, не поднимая головы.

— Quégentuza más aburrida,[7] — вздохнул маркиз.

Она методично продолжала свое дело, тщательно заводя руку за пламя каждой свечи и дуя на него. У нее было ощущение, что вечер прошел как-то совсем не так, но в какой именно момент он начал это делать, определить она не могла.

Злобный ветер хлестал их, пока они пробирались к такси. Они проползли под одним концом огромной ветви, наискось лежавшей на дороге. Таксист с некоторым трудом разворачивал машину; в какой-то миг задним ходом въехал в стену и выругался. Когда все тронулись, медленно по темной горной дороге, Уилкокс сказал:

— Ну, посмотрели спальню?

— Да.

— Видели все. Можно возвращаться в Нью-Йорк. В Танжере для вас больше секретов нет.

Даер натянуто рассмеялся. Помолчав, он сказал:

— А что завтра? Мне прийти в агентство?

Уилкокс закуривал.

— Можете заглянуть где-нибудь под вечер, да.

Сердце у Даера упало. Затем он рассердился. «Он чертовски хорошо знает, что я хочу начать работу. В кошки-мышки играет». Он ничего не сказал.

Когда въехали в город, Уилкокс объявил:

— «Атлантида». — (Такси свернуло вправо, взобралось по извилистой улочке и остановилось у крупного парадного.) — Вот пятьдесят песет, — сказал Уилкокс, сунув ему в руку несколько купюр. — Моя доля.

— Отлично, — сказал Даер. — Спасибо.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Таксист выжидательно обернулся.

— Одну минуточку, — сказал Даер, поведя рукой. Он еще видел Уилкокса в вестибюле.

Когда тот скрылся из виду, Даер уплатил таксисту, вышел и двинулся вниз по склону, спиной к дождю. Улица была пустынна. Он чувствовал себя приятно пьяным, а спать не хотелось вовсе. Бредя вперед, он бормотал:

— Под вечер. Заглядывайте, не стесняйтесь. Приятно познакомиться. Славная погодка.

Он вышел на площадь, где ждала шеренга такси. Даже в бурю, в такой час, его заметили.

— Эй, пойдем! Такси, Джонни?

Он отмахнулся от них и свернул в узкий проход. Идти было как по руслу быстрого ручья; вода почти заливала верх его ботинок, иногда перехлестывала. Он нагнулся и закатал брюки, пошел дальше. Мысли его свернули на другой курс. Вскоре он уже хмыкал про себя, а однажды сказал вслух:

— Золотые яблоки, хрен там!

3

Тами очень злился на жену: у нее носом шла кровь и она закапала ею все патио. Он говорил ей взять мокрую тряпку и приложить, чтоб не текло, но она боялась и его, казалось, не слышала; просто расхаживала взад-вперед по патио, закинув голову. В дверном проеме мигала масляная лампа, оттуда, где он лежал на матрасе, видны были ее ноги, в хне, с тяжелыми браслетами, — шаркали перед ним то и дело. Дождь лил без перерыва, но она, похоже, его не замечала.

Вот что хуже всего в семейной жизни, если только у тебя нет денег, — мужчине нипочем не остаться одному в собственном доме; перед ним всегда женское тело, а когда оно надоедало, ему не хотелось, чтобы о нем постоянно напоминали.

— Yah latif![8] — заорал он. — Закрой хотя бы дверь!

В соседней комнате заплакал ребенок. Тами немного подождал: что станет делать Кинза? Она ни дверь не закрыла, ни сына не пошла утешать.

— Сходи посмотри, чего он хочет! — заревел Тами. И простонал: — Ал-лах! — и накрыл живот подушкой, сцепил на ней руки, надеясь все-таки вздремнуть после ужина.

Если б не сын, размышлял он, отправил бы ее восвояси, к родне в Риф. Это хотя бы вымостило ему путь обратно — братья снова приняли бы его к себе и разрешили с ними жить.

Он никогда не считал, что Абдельмалек и Хассан поступили по справедливости, сами решив выставить его из дома. Он моложе, а потому пришлось, конечно, повиноваться их постановлению. Но он, разумеется, не принял его покорно. Как за ним это водилось, он считал, что они поступили так из чистой злобы, и вел себя соответственно. Он нанес непростительное оскорбление — говорил против них с другими, подробно описывал их скаредность и похотливость; черта эта постепенно отвадила от него практически всех друзей детства. Все знали, что он пьет и пил с пятнадцати лет, и хотя одно это в высших слоях танжерского мусульманского общества не считалось достаточной причиной, чтобы его попросили вон из жилища Бейдауи, не оно настроило его друзей против него. Беда была вот в чем: Тами слыл гением в том, чтобы делать что-то не то; он словно бы получал извращенное и злобное удовольствие, отрезая себя от всего, что прежде знал, делая себя до крайности жалким. Его бессмысленная женитьба на неграмотной девушке с гор — наверняка же он так поступил лишь в отместку братьям. Разумеется, он насмехался над ними, сняв убогую лачугу в Эмсалле, где жили только чернорабочие и слуги. Он не просто пил спиртное — недавно он начал это делать на людях, на террасах кафе в Соко-Чико. Братья его слыхали даже, хоть и непонятно, сколько в этих слухах правды, что его неоднократно видели в поезде на Касабланку, а это, как правило, означало одно: ту или иную контрабанду.

Друзья Тами нынче из новокультурных, и у них с Тами отношения не очень глубоки. Двое преподавали в Lycée Français[9] — ярые националисты, они не упускали в разговоре возможности покритиковать Францию и бросались такими понятиями, как «империалистическое владычество», «панисламская культура» и «автономия». Их злость и неприятие злоупотреблений несправедливой власти отзывались в нем сочувствием; он себя ощущал одним из них, не очень, вообще-то, понимая, о чем они говорят. Это они внушили ему мысль часто ездить во Французскую зону и (— а это была совершенная правда: он и впрямь занимался мелкой контрабандой —) и возить с собой авторучки и наручные часы, продавать их там с хорошим наваром. Каждый франк, на который можно надуть французскую таможню, убеждали они, — еще один гвоздь в гроб французской экономики; в конце концов клевретам Лиотэя[10] придется покинуть Марокко. К тому же приятно иметь в бумажнике лишние тысячи франков под конец такой поездки.

Другой его друг был чиновником Municipalité.[11] Он тоже одобрял контрабанду, но из соображений нравственности — важно было утверждать единство Марокко, отказываться принимать три зоны, на которые страну произвольно разделили европейцы. Применительно к европейцам важно, утверждал он, сеять хаос в их учреждениях и морочить им головы иррациональным с виду поведением. Что касается мусульман, они должны сознавать свои позор и страдание. Он часто навещал родных в Рабате и всегда привозил с собой крупную гроздь бананов — в Танжере они были гораздо дешевле. Когда поезд останавливался в Сук-эль-Арбе, таможенники накидывались на фрукты, а он принимался орать как можно громче, что везет бананы своему больному ребенку. Офицеры, отметив растущий интерес к этой сцене со стороны других туземных пассажиров, понижали голоса и старались, чтобы свара осталась как можно более приватной и дружелюбной. Он же отлично говорил по-французски и вежливость блюл, но протест заявлял шумно, и, если в любой момент становилось понятно, что инспекторы могут его умилостивить и пропустить бананы, он вправлял в свою речь какое-нибудь крохотное дерзкое оскорбление, для других пассажиров неуловимое, но французы от него наверняка рассвирепеют. Они требовали сдать бананы, не сходя с места. В такой миг он делал вид, что принял внезапное решение; брал гроздь за черенок и начинал отламывать бананы один за другим, созывая пассажиров четвертого класса, по большинству простых берберов, подходить и есть фрукты, печально говоря, что раз уж его больному сыну не доведется поесть бананов, так пусть хоть землякам достанется. Так сорок или пятьдесят мужчин в белых одеждах рассаживались на корточках вдоль перрона и уминали бананы, качая головами от жалости к отцу больного мальчика и осуждающе поглядывая на французов. Загвоздка была лишь в том, что число таможенных инспекторов было довольно ограниченно. Все они попадались в ловушку снова и снова, но потом запомнили чиновника слишком уж хорошо и в последний раз, когда он ехал, стойко отказались замечать его бананы вообще. Когда про это услышал Тами, он сказал:

— Так ты проехал в Рабат с ними?

— Да, — несколько уныло ответил друг.

— Чудесно, — с воодушевлением сказал Тами. Чиновник поглядел на него. — Ну а как же! — воскликнул Тами. — Ты нарушил закон. Они это знали. И не осмелились ничего сделать. Ты победил.

— Наверное, так и есть, — ответил друг немного погодя, но без уверенности, что Тами понял, в чем суть.

* * *

Тами открыл глаза. Прошло пять минут, хотя он думал — час или больше. Лампу она забрала; в комнате было темно. Дверь в патио стояла открытой, за ней он видел, как на плитки брызгает дождь. Затем осознал, что ребенок плачет по-прежнему, устало, жалко.

— Inaal din…[12] — свирепо произнес он себе под нос. Вскочил в темноте, сунул ноги в тапочки и, спотыкаясь, выбрался во влагу.

Лампа стояла в соседней комнате. Кинза взяла ребенка на руки и неуклюже держала его, готовясь дать ему грудь. Кровь по-прежнему текла у нее по лицу и медленно, размеренно капала с подбородка. В нескольких местах уже измарала одежду ребенка. Тами подошел ближе. И тут увидел, как капля крови упала прямо на лицо младенцу, чуть выше губ. Высунулся опасливый язычок и слизнул ее. Тами вышел из себя.

— Hachouma![13] — заорал он и выхватил ребенка у нее, стараясь, чтоб она не достала, отчего младенец заорал уже всерьез.

Тами бережно положил его на пол, вытащил старый носовой платок, постоял немного в дверях, вытянув руку под дождь, а когда ткань намокла, швырнул платок ей. Кровью она закапала все: половики, подушки, пол, латунный поднос на чайном столике, и даже, как он, передернувшись в отвращении, заметил, попало в один чайный стакан. Он взял эту маленькую стекляшку и выкинул наружу, услышал, как стаканчик хрустнул и звякнул. Теперь ему хотелось прочь из дома. С каждым мигом, казалось, лило все сильней. Тем хуже, подумал он. Все равно уйдет. Он стянул плащ с гвоздя, на котором тот висел, надел ботинки и, не сказав ни слова, вышел на улицу. Лишь захлопнув за собой дверь, он заметил, что ливень сопровождается яростным ветром.

Было поздно. Время от времени ему встречался спешащий человек, лицо скрыто под капюшоном джеллабы, голова склонена, взгляд в землю. Улицы Эмсаллы не мостили; всю дорогу до бульвара грязная вода текла ему навстречу. Вот мимо проехала одинокая осторожная машина под натиском дождя, все время гудя клаксоном.

Он прошел вдоль Пляс де Франс под низкими ветвями виргинских дубов перед французским консульством. Ни «Кафе де Пари», ни «Брассери де Франс» не работали. Город опустел, бульвар Пастёр свелся к двум сходящимся рядам тусклых огоньков, уводящим в ночь. Типично для европейцев, подумал он, растерять мужество и отказаться от всех своих планов в ту же минуту, когда возникает вероятность промокнуть. Они скорее осмотрительны, нежели страстны; страхи у них сильнее желаний. У большинства подлинного желания-то и не было, только зарабатывать деньги, а это, в конце концов, просто привычка. Но едва деньги у них появлялись, казалось, они их никогда не пускают на какой-то конкретный предмет или цель. Вот что ему было трудно понять. Он точно знал, чего хотел, всегда, и его соотечественники тоже. Большинству хотелось лишь трех баранов, забить их на Аид эль-Кебир, да новую одежду для семьи на Мулуд и Аид эс-Сегир.[14] Немного, но определенно, и они все свои силы прилагали для достижения этого. Но все равно он не мог думать о массе марокканцев без презрения. Его бесили их невежество и отсталость; если он проклинал европейцев, то, не переводя дух, неизбежно проклинал и марокканцев. Никому не спускал, кроме себя самого, а это потому, что себя он ненавидел больше всех. Но, к счастью, этого не знал. Сам же мечтал об одном — о маленьком быстроходном катере; для человека, надеявшегося по-настоящему преуспеть в контрабанде, катер — совершенная необходимость.

Теперь же он хотел добраться до кафе «Тингис» в Соко-Чико и выпить кофе с коньяком в нем. Он свернул в Сиагины и быстро зашагал вниз по склону между ларьками менял, мимо испанской церкви и «Galeries Lafayette». Впереди лежала маленькая площадь, яркие огни керосиновых фонарей в кафе лились на нее со всех четырех сторон. Мог стоять любой час дня или ночи — кафе открыты и заполнены мужчинами, глухое монотонное бормотанье их бесед заполняло весь zoco.[15] Но сегодня всю площадь продувало ревущим ветром. Тами поднялся по ступенькам на пустую террасу, втолкнулся внутрь и сел у окна. «Тингис» главенствовал над площадью; отсюда можно было свысока поглядывать на другие кафе. На столике кто-то оставил почти полную пачку «Честерфилда». Тами хлопнул в ладоши, подзывая официанта, снял плащ. Под ним он был не очень сухой: довольно много воды затекло по шее, а ниже колен он промок насквозь.

Пришел официант. Тами сделал заказ. Показав на сигареты, спросил:

— Ваши?

Официант неуверенно оглядел кафе, лоб его наморщился в смятении, и ответил, что столик, кажется, занят. Тут же из уборной вышел мужчина и направился к Тами, который машинально поднялся, чтобы пересесть куда-нибудь еще. Дойдя до столика, человек сделал несколько жестов, давая Тами понять, что тот может остаться. Тами снова сел.

— Это ничего, ничего, — говорил мужчина. — Сидите, где сидите.

Тами учил английский в детстве, когда на этих занятиях настоял его отец, у которого дома часто останавливались высокопоставленные англичане. Теперь он говорил на нем сравнительно неплохо, разве что с сильным акцентом. Он поблагодарил мужчину и угостился сигаретой. Затем сказал:

— Вы англичанин? — Любопытно, что человек оказался в этой части города в такой час, а особенно — по такой погоде.

— Нет. Американец.

Тами поглядел на него оценивающе и спросил, не с парохода ли он: сам он немного опасался, что американец попросит его показать дорогу к борделю, и нервно огляделся, нет ли в кафе знакомых. Распространения одного слуха он терпеть никак не мог: что он стал гидом; в Танжере ниже падать некуда.

Мужчина сконфуженно рассмеялся, ответив:

— Ну да, наверное, можно сказать, что с парохода. Только что сошел, но если вы имеете в виду, не работаю ли я на нем, то нет.

Тами полегчало.

— В гостинице остановились? — спросил он.

Собеседник ответил, что да, чуть настороже, поэтому Тами не стал уточнять, в какой именно, как собирался.

— Танжер очень большой? — спросил мужчина; Тами не знал. — А много сейчас здесь туристов? — (Это он знал.)

— Очень плохо стало. Никто больше не приезжает после войны.

— Давайте выпьем, — неожиданно предложил мужчина. — Эй, там! — Он откинулся назад, взглядом ища за плечом официанта. — Вы же выпьете, правда?

Тами согласился.

Мужчина впервые посмотрел на Тами с некоторой теплотой.

— Что толку тут сидеть, как два сучка на бревне. Что будете? — Приблизился официант. Тами пока не решил, что за человек перед ним, что́ ему по карману.

— А вы? — спросил он.

— «Белую лошадь».

— Хорошо, — сказал Тами, понятия не имея, что это такое. — Мне тоже.

Два человека посмотрели друг на друга. То был миг, когда они готовы были проникнуться друг к другу симпатией, но традиционная формула недоверия требовала сперва найти причину.

— Вы когда приехали в Танжер? — спросил Тами.

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером, впервые?

— Вот именно.

Тами покачал головой.

— Как чудесно быть американцем! — пылко произнес он.

— Да, — машинально подтвердил Даер, никогда особо не задумывавшийся, каково не быть американцем. Отчего-то это казалось самым естественным.

Принесли виски; они его выпили, Тами скривился. Даер заказал еще по разу, Тами без энтузиазма предложил заплатить и быстро сунул деньги обратно в карман при первом «нет» Даера.

— Ну и место, ну и место, — произнес Даер, качая головой. Внутрь только что вошли двое чернобородых мужчин, головы обернуты в большие махровые полотенца; как и прочих, их полностью увлекала нескончаемая и шумная беседа. — Они тут сидят вот так всю ночь? О чем они говорят? О чем можно так долго разговаривать?

— О чем люди говорят в Америке? — сказал Тами, улыбнувшись ему.

— В баре — обычно о политике. Если вообще разговаривают. В основном просто пьют.

— Здесь — обо всем: дела, девушки, политика, соседи. О чем мы сейчас с вами говорим.

Даер допил.

— А о чем мы говорим? — резко спросил он. — Черт его знает.

— О них. — Тами рассмеялся и сделал широкий жест.

— В смысле, они о нас говорят?

— Некоторые — наверное.

— Приятного развлечения, братва! — громко выкрикнул Даер, повернув голову к остальным.

Посмотрел в свой стакан, с трудом поймал его в четкий фокус. На секунду он забыл, где он, — видел только пустой стакан, тот же, что вечно ждал, чтобы его наполнили снова. Пальцы у Даера на ногах сжимались и разжимались, а это означало, что он пьян. «Где тут ближайшая подземка?» — подумал он. Затем привольно вытянул перед собой ноги и рассмеялся.

— Господи! — воскликнул он. — Я рад, что я здесь! — Он оглядел замызганный бар, услышал бессмысленное болботанье и почувствовал, как о него разбивается волна сомненья, но держался твердо. — Бог знает, где это, но уж лучше тут, чем там! — упорствовал он. От звука слов, произнесенных вслух, ему стало увереннее; откинувшись назад, он взглянул на тени, двигавшиеся по высокому желтому потолку. Он не увидел скверно одетого юношу с хитрым лицом, который вошел в кафе и направился прямиком к столику. — И я не шучу, — сказал он, вдруг выпрямившись и зыркнув на Тами, который, похоже, испугался.

Впервые Даер осознал присутствие юноши, когда Тами неохотно ответил на его приветствие по-арабски. Он поднял взгляд, увидел, что сверху на него смутно, хищным манером смотрит молодой человек, и тут же его невзлюбил.

— Привет, мистер. — Юноша ухмыльнулся, достаточно широко, чтобы показать, какие зубы у него золотые, а какие нет.

— Привет, — безразлично ответил Даер.

Тами сказал что-то по-арабски; прозвучало язвительно. Юноша не обратил внимания, но схватил стул и подтащил его к столику, не спуская глаз с Даера.

— Гаврите англиски желяйте кляссный сулима да мистер? — сказал он.

Тами тревожно оглядел бар и несколько успокоился, увидев, что на их столик сейчас никто не смотрит.

— Так, — сказал Даер, — начните еще раз и не спешите. В чем дело?

Юноша зло глянул на него, сплюнул.

— Ты не гаврите англиски?

— На таком — нет, дружище.

— Он хочет, чтоб вы пошли смотреть фильм, — пояснил Тами. — Но не ходите.

— Что? В такое время? — воскликнул Даер. — Он чокнутый.

— Их показывают поздно, потому что они запрещены полицией, — сказал Тами с таким видом, словно вся эта мысль была ему в высшей степени отвратительна.

— Почему? Что это за кино тогда? — Даер заинтересовался.

— Очень плохое. Сами понимаете.

Поскольку Тами, как все марокканцы, совершенно не постигал смысла порнографии, он воображал, будто полиция наложила запрет на непристойные фильмы, потому что они в неких определенных точках нарушали христианскую доктрину, а в таком случае любой христианин, само собой, проявит интерес хотя бы для того, чтобы осудить. Он совсем не удивился тому, что Даеру захотелось про них узнать, хотя самому ему это было так же безразлично, как, он полагал, должно быть Даеру, обратись они к вопросу, следует ли паломнику в Мекке бегать вокруг Каабы по часовой стрелке или против. В то же время, оттого что их запретили, они стали позорными, и он не желал иметь с ними ничего общего.

— Они очень дорогие, и вы ничего не увидите, — сказал он.

Молодой человек не понял, что сказал Тами, но уловил общий смысл, и ему не понравилось. Заплевал яростнее и тщательно старался не поворачивать головы к Тами.

— Ну, что-то же наверняка увидишь, — логично возразил Даер. — Давайте разберемся, — сказал он юноше. — Сколько?

Ответа он не получил. Молодой человек вроде бы сконфузился; он пытался решить, сколько выше обычного тарифа можно безопасно запросить.

— Ch’hal? — упорствовал Тами. — Сколько? Человек спрашивает сколько. Скажи ему.

— Miehtsain.

— Achrine duro,[16] — строго ответил Тами, словно поправлял его. Они немного поспорили; наконец Тами торжествующе объявил: — Можете пойти за сто песет. — Затем оглядел бар, и лицо его потемнело. — Но это нехорошо. Советую вам, не ходите. Уже очень поздно. Легли бы спать? Я провожу вас до гостиницы.

Даер посмотрел на него и слегка рассмеялся:

— Послушайте, друг мой. Вам никуда идти не надо. Никто не говорил, что вам нужно идти. Не беспокойтесь за меня.

Тами секунду всматривался ему в лицо, не сердится ли, решил, что нет, и сказал:

— Ох, нет!

И речи быть не могло о том, чтобы бросить американца, — забредет в Бенидер с сутенером. Хоть ему в этот миг и хотелось больше всего на свете пойти домой и лечь спать, а попадаться кому-то на глаза в такой час на улице с иностранцем и этим вот молодым человеком — в последнюю очередь, он чувствовал, что отвечает за Даера, и решился не выпускать его из виду, пока не доведет до дверей гостиницы.

— Ох, нет! — повторил он. — Я пойду с вами.

— Как угодно.

Они встали, и юноша вышел за ними на террасу. Одежда у Даера еще не высохла, и он поморщился, когда его ударил порыв ветра. Он спросил, далеко ли; Тами справился у их спутника и сказал, что пешком идти две минуты. Дождь притих. Они пересекли zoco, несколько раз свернули в улочки, похожие на коридоры старой гостиницы, и остановились в сумраке у высокой решетчатой двери. Тами опасливо вглядывался в пустынный переулок, пока юноша колотил дверным кольцом, но к ним никто не выходил.

— «Я петь сейчас закончу, мне так тревожно здесь…» — пропел Даер, не очень громко.

Но Тами схватил его за руку, в ужасе.

— Нет, нет! — прошептал он. — Полиция!

Песенка отдалась эхом в тихой улочке.

— Господи боже мой! Ну идем мы смотреть грязную киношку. Что с того? — Но петь больше не стал.

Они ждали. В конце концов изнутри донеслись слабые звуки. Из-за двери заговорил приглушенный голос, и юноша ответил. Когда решетка открылась, внутри не было видно ничего, кроме черноты. Затем из-за двери выступила фигура — и в то же время разнесся запах, который был сочетанием одеколона, зубной пасты и пота. Фигура повернула фонарик на их лица, приказала молодому человеку с ними на ломаном испанском принести лампу, потом закрыла за ними решетку. Какой-то миг они постояли не двигаясь в полной темноте. Тами нервно кашлянул; резкий звук отскочил от стены к стене. Когда явился молодой человек с лампой, фигура в белом молча удалилась в боковую комнату, а троица начала подниматься по лестнице. Наверху в дверях стоял толстый человек с сероватым лицом; на нем была пижама, и перед лицом он держал руку, отягощенную кольцами, чтобы прикрыть зевки. Воздух здесь был сперт от запаха затхлых благовоний; коридор забивал мертвый дым.

Толстяк обратился к ним по-испански. Он хрипло сопел между словами. Обнаружив, что Даер говорит только по-английски, он умолк, поклонился и сказал:

— Добрый вечер, сэр. Заходите сюдой, пожалуйста.

В маленькой комнате стояло несколько стульев с прямыми спинками, повернутых к стене, на которой криво висел полотняный экран. С обеих сторон его было по высокой пальме в кадке.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал толстяк и встал за ними, тяжело дыша. Даеру он сказал: — У нас есть один со мужчинами и дамами, один от свищиных монашек, и один весь только мальчики, сэр. Очень красиво. Все не носят одежду. Вы полюбите, сэр. Вы можете видеть все три эти в одну комбинацию цены, да. Сэр желает три, сэр?

— Нет. Давайте посмотрим монашек.

— Есть, сэр. Испанский господин нравится монашки. Всегда берет монашек. Очень красиво. Извинить.

Он вышел, и тут же они услышали, как он разговаривает в соседней комнате. Даер закурил; Тами широко зевнул.

— Вам надо было спать лечь, — сказал Даер.

— О нет! Я пойду с вами к вам в гостиницу.

Даер взорвался:

— Черт возьми, да я не иду в гостиницу! Можете вы себе забрать это в голову? Не так уж трудно понять. Когда я тут закончу, пойду куда-нибудь еще выпить, может, развлечься немного, не знаю. Я не знаю, что буду делать. Но в гостиницу не пойду. Понятно?

— Не важно, — спокойно сказал Тами.

С минуту посидели тихо, затем Даер продолжил примирительно:

— Понимаете, я целую неделю провел на судне. Я не хочу спать. А вы хотите. Идите лучше домой, и на этом все.

Тами был тверд:

— О нет! Я так не могу. Это будет очень плохо. Я провожу вас в гостиницу. Когда пойдете.

Он, как мог, обмяк на жестком стуле и прикрыл глаза, дав голове медленно клониться вперед. Принесли проектор и пленку, которую вставил другой человек в пижаме, такой же толстый, но с пышными старомодными усами. Когда машина зажужжала, а экран осветился, бездвижность Тами и его молчание превратились в порывистое размеренное дыхание спящего.

4

На Канарах случилось мелкое извержение вулкана. Несколько дней испанцы о нем говорили; событию придали большое значение в газете «España», и многие, у кого там жили родственники, получали успокоительные телеграммы. На этот катаклизм все списывали жару, знойный воздух и серовато-желтый свет, висевший над городом два последних дня.

У Юнис Гуд была собственная горничная, которой она платила поденно, — эта неряшливая испанская девушка приходила в полдень и делала ту лишнюю работу, выполнения которой нельзя было ожидать от гостиничных слуг: например, следила, чтобы одежда была отглажена и сложена в порядке, бегала с мелкими поручениями и ежедневно мыла ванную. В то утро новости о вулкане ее переполняли и она болтала о нем — к вящей досаде Юнис, ибо та решила, что у нее настроение для работы.

— Silencio![17] — наконец воскликнула она; у нее был высокий тонкий голос, довольно-таки не вязавшийся с цветущей внешностью; девушка воззрилась на нее и хихикнула. — Я работаю, — пояснила Юнис, изо всех сил постаравшись выглядеть занятой; девушка хихикнула опять. — Как бы там ни было, — продолжала Юнис, — эта плохая погода просто оттого, что наступает маленькая зима.

— Говорят, это все вулкан, — стояла на своем девушка.

Первой приходила маленькая зима, называвшаяся так лишь потому, что была короче, а за ней — большая, долгий сезон дождей, месяца через два или около того. И та и другая означали тусклые дни, промокшие ноги и скуку; те, кто мог, сбегали на юг, но Юнис не нравилось никакое перемещение. Теперь, раз она вышла на связь со своей, как она ее называла, внутренней реальностью, ей редко бывало дело до того, сияет солнце или нет.

Девушка в ванной терла пол; возя взад-вперед тряпкой по плиткам, она пронзительно пела.

— Господи! — чуть погодя простонала Юнис. — Кончита! — окликнула она.

— Mande,[18] — сказала девушка.

— Я хочу, чтобы ты сходила на рынок и купила много цветов. Сейчас же.

Дала ей сто песет и отправила, чтобы на полчаса остаться в одиночестве. Сама она выходила теперь нечасто; почти все время лежала в постели. Та была широка, а комната просторна. Из крепости подушек она могла наблюдать деятельность мелких суденышек во внутренней гавани, и этого развлечения ее глазам хватало, когда она отрывалась от письма. День свой она начинала джином — и продолжала им, пока вечером не ложилась спать. Только приехав в Танжер, она пила меньше, а выходила больше. Днями, бывало, загорала у себя на балконе; по вечерам ходила от бара к бару, пила вперемешку, и в конце концов какому-нибудь сомнительному типу приходилось провожать ее до входа в отель, и он обычно пытался забрать из ее сумочки, которую она носила на плече, все деньги, сколь мало бы их там ни было. Но она никогда не брала с собой больше, чем намеревалась спустить. Солнечные ванны прекратила администрация гостиницы, потому что однажды некая испанская дама заглянула (не без труда) за бетонную перегородку, отделявшую ее балкон от соседнего, и увидела массивное розовое тело, раскинувшееся в шезлонге безо всякого прикрытия. Случилась неприятная сцена с управляющим, который ее бы выселил, не будь она единственным важнейшим источником дохода для гостиницы: всю еду ей подавали в постель, а дверь в номер никогда не запиралась, чтобы официанты могли приходить с выпивкой и ведерками льда. «Ну и ладно, — сказала она себе. — Солнце — антимысль. Лоренс был прав».[19] И теперь убедилась, что, лежа в постели, пьет равномернее; когда наступала ночь, у нее больше не было позыва метаться по улицам, стараться быть везде и сразу из страха, что упустит то, что там произойдет. Причиной этому, конечно, было то, что к вечеру она слишком напивалась, чтобы много перемещаться, но опьянение было приятным и не мешало ей заполнять страницы блокнотов словами — а иногда и мыслями.

Вулканы ее злили. Разговоры о них заставляли ее вспомнить сцену из собственного детства. Она ехала на судне с родителями из Александрии в Геную. Однажды рано утром отец постучался в дверь каюты, где жили они с матерью, и возбужденно позвал их сейчас же на палубу. Скорее сонные, нежели проснувшись, они явились туда и увидели, как он безудержно показывает на Стромболи. Гора изрыгала пламя, по бокам ее текла лава, уже алая от восходящего солнца. Мать ее посмотрела мгновенье, а потом голосом, хриплым от ярости, выкрикнула одно слово:

— От-вратно! — развернулась и увела Юнис в каюту.

Вспоминая это теперь, Юнис разделяла материно негодование, хоть и видела отцово удрученное лицо.

Она откинулась на спину, прикрыла глаза и немного подумала. Но вот опять открыла и записала: «В глупеньком человечьем умишке есть нечто, прекрасно реагирующее на представление о редкости — особенно редкости условий, способных породить то или иное явление. Чем с меньшей вероятностью что-то происходит, тем чудеснее оно кажется, сколь бесполезно или даже вредно оно бы ни было. Тот факт, что это случилось вопреки обстоятельствам, делает событие драгоценным. У него не было права происходить, однако оно произошло, и можно лишь слепо восхищаться цепью обстоятельств, ставших причиной происхождения невозможного».

Перечитав абзац, она с некоторым удовлетворением отметила, что, хотя здесь имелся в виду вулкан, написанное отчетливо имеет отношение и к ее личной жизни в данный момент. Ее до сих пор немного повергала в робость невероятная череда, как ей казалось, совпадений, которые вдруг дали ей возможность быть счастливой. Недели две назад с ней случилось странное. Однажды ярким утром она проснулась и решила приняться за некоторого рода ежедневные упражнения. (Она постоянно принимала те или иные решения, и каждое, она была уверена, должно было в корне изменить ее жизнь.) Упражнение стимулировало бы ум и помогло ей сократить вес. Соответственно, она надела старые брюки, слишком тесные в талии и не застегивавшиеся, и отправилась на верх Касбы. Прошла в большие ворота и, опираясь на палку, спустилась по крутой тропе на длинный грязный пляж под ней, где купались только марокканцы.

Оттуда она двинулась по береговой линии на запад, вдоль подножия нижних зданий Касбы, мимо того отрезка, на котором сливались все стоки, а вонь была твердым предметом в воздухе, дальше к скалистому берегу, более-менее безлюдному. И там ее остановил старый марокканский рыболов, протянул ей клочок бумаги и с большой серьезностью, запинаясь, по-испански попросил прочесть, что там написано.

Там говорилось: «Не будет ли нашедший это любезен списаться с Ч. Дж. Бёрнеттом, эск., 52, Эсхёрст-роуд, Норт-Финчли, Лондон, Англия. 12 апреля 1949 г.». Она перевела просьбу, особо отметив адрес, и не сдержалась — спросила, где он взял эту бумажку.

— Бутылка в воде, — ответил он, показав на маленькие волны, растекавшиеся у их ног. Потом спросил ее, что ему делать.

— Напишите ему, если хотите, — ответила она, намереваясь идти дальше.

Да, задумался старик, поглаживая бороду, надо ему написать, конечно. Но как? Писать же он не умеет.

— Друг, — сказала она; он искательно посмотрел на нее и неуверенно спросил, не сделает ли этого она. Она рассмеялась. — Я иду гулять, — сказала она, показывая дальше по пляжу, прочь от города. — Может, когда вернусь. — И она зашагала дальше, оставив старика стоять там же с клочком бумаги, глядя ей вслед.

Вернувшись на то же место, она совершенно забыла об этой встрече, но рыболов сидел на камне в своем тряпье и тревожно смотрел, как она подходит.

— Теперь напишете? — спросил он.

— Но у меня нет бумаги, — возразила она.

То было началом долгого похода, когда он шел за нею в нескольких шагах, всю дорогу вдоль берега, наверх по склону и через Касбу, от одного бакала к другому в поисках конверта и листка бумаги.

Когда они наконец отыскали лавочника, способного предоставить им эти два предмета, она попробовала за них заплатить, но старик гордо выложил на прилавок свои монеты, а ее деньги отдал ей. К тому времени она уже считала все это происшествие скорее развлечением; получится забавная история — знакомым рассказать. Но ей к тому же немедленно требовалось выпить, поэтому она отказалась от его приглашения зайти в соседнее марокканское кафе на чай, объяснив, что она должна сидеть в европейском, чтобы написать для него письмо как полагается.

— Вы здесь где-нибудь такое знаете? — спросила у него она; Юнис надеялась, что им не придется прибегнуть к какому-нибудь кафе в Соко-Чико — туда нужно спускаться по крутым улочкам и бессчетным ступеням.

Он провел ее несколькими крайне узкими переулками, где тень от дневного солнца была благословенна, к маленькому замызганному заведению под названием «Бар „Люцифер“». За стойкой сидела до крайности толстая женщина и читала французский журнал о кино. Юнис заказала джин, а старик взял gaseosa.[20] Она быстро написала письмо — от первого лица, сказав, что нашла бутылку у Рас-эль-Ихуда близ Танжера и пишет теперь, как прошено, а подписалась «Абделькадер бен Саид бен Мохтар» и добавила его адрес. Рыболов обильно ее поблагодарил и ушел отправлять письмо, сперва настояв, что за свою шипучку заплатит сам; она же задержалась и выпила еще несколько джинов.

Толстуха начала ею интересоваться. Очевидно, она не привыкла к тому, что к ней в бар ходят женщины, а эта крупная иностранка, носившая брюки и пившая как мужчина, возбудила ее любопытство. По-французски она задала Юнис несколько личных вопросов. Не склонная никому доверяться, Юнис отвечала, импровизируя неправды, как в подобных обстоятельствах поступала всегда. Затем перешла к собственным расспросам. Женщина только рада была отвечать: она гречанка, ее зовут мадам Папаконстанте, в Танжере она уже одиннадцать лет, бар — недавнее приобретение, а в глубине есть несколько комнат, которые в распоряжении клиентов, если те пожелают. Некоторое время спустя Юнис поблагодарила ее и заплатила, пообещав вернуться вечером. Место это она сочла открытием, поскольку была уверена, что никто из ее знакомых про него знает.

Ночью бар «Люцифер» был совершенно другое дело. Горели два ярких керосиновых фонаря, поэтому хорошо виднелись афиши, объявлявшие о боях быков в Сан-Роке и Мелилье, играло маленькое радио, а у стойки бара сидели три испанца в робах и пили пиво. Мадам Папаконстанте, сильно накрашенная и в оранжевом шифоновом платье, вышла к ней навстречу, в улыбке сияли ее золотые зубы. За стойкой бара стояли две испанские девушки в дешевых кудрях перманента. Делая вид, будто следят за мужским разговором, они жеманно улыбались, когда мужчины хохотали.

— Ваши дочери? — спросила Юнис.

Мадам Папаконстанте с некоторым напором ответила, что нет. Потом пояснила, что они обслуживают бар и развлекают клиентов в частных номерах. Из-за бисерной занавески в дверном проеме, уводившем внутрь, высунула голову третья девушка; она была очень молода и необычайно хороша собой. Какой-то миг она пристально смотрела на Юнис с некоторым удивлением, потом вышла и направилась к выходу на улицу.

— Это кто? — спросила Юнис.

— Fille indigène,[21] — ответила мадам Папаконстанте, — марокканка, которая у меня работает. Очень сообразительная. Она говорит по-английски, — добавила она.

Девушка повернулась и улыбнулась им — неожиданная улыбка, согревающая, как внезапный луч сильного солнца в пасмурный день.

— Она восхитительное существо, — сказала Юнис.

Она сделала шаг к бару и заказала джин. Мадам Папаконстанте с трудом прошла за ней и остановилась в конце стойки, сияя, мясистые руки плоско раскинуты так, что сверкали все ее многочисленные кольца.

— А вы ничего не выпьете? — предложила Юнис.

Мадам Папаконстанте вроде бы изумилась. Необычаен тот вечер в баре «Люцифер», когда кто-то предлагает ей выпить.

— Je prendrai bien un machaquito,[22] — сказала она, медленно прикрывая глаза и снова их открыв.

Они отнесли напитки к шаткому столику у стены и сели. Марокканская девушка стояла в дверях, выглядывая в темноту, то и дело обмениваясь словом с каким-нибудь прохожим.

— Hadija, ven acá,[23] — позвала мадам Папаконстанте.

Девушка повернулась и легко подошла к их столику, улыбаясь. Мадам Папаконстанте взяла ее за руку и велела поговорить с дамой по-английски.

— Вы гварить английский? — спросила девушка.

— Да, конечно. Хотите выпить?

— Я гварить. Что вы пьете?

— Джин. — Юнис подняла стакан, уже почти пустой. Девушка скорчила гримаску отвращения.

— Ах, не годится. Я одна кока-кола.

— Конечно. — Юнис перехватила взгляд девушки за стойкой и крикнула ей: — Una Coca-Cola, un machaquito y un gin!

Хадижа ушла к бару за выпивкой.

— Она изысканна, — быстро проговорила Юнис мадам Папаконстанте. — Где вы ее отыскали?

— О, много лет она играла тут на улице с другими детьми. Это бедная семья.

Когда она вернулась к столику со стаканами, Юнис предложила ей подсесть к ним, но девушка сделала вид, будто не слышит, и оперлась о стену, спокойно глядя на них сверху вниз. Бессвязная беседа длилась минут двадцать или полчаса, и в ее продолжение Юнис заказала себе еще несколько джинов. Она себя начала чувствовать очень хорошо; повернулась к мадам Папаконстанте:

— Вы сочтете меня невежливой, если я посижу немного с нею наедине? Мне бы хотелось с ней поговорить.

– Ça va,[24] — ответила мадам Папаконстанте. Просьба необычайная, но причин отказывать у нее не было.

— Она совершенно восхитительна, — добавила Юнис, метнув окурок через весь бар, чтобы он приземлился в переулке. Она встала, обхватила девушку рукой и сказала ей по-английски: — Возьми еще кока-колы и забери с собой, в одну из комнат. — Она показала. — Давай посидим там, где никого нет.

Это предложение, однако, возмутило мадам Папаконстанте.

— Ah, non! — яростно воскликнула она. — Те номера — для господ.

Юнис это не отвратило. Поскольку в ее глазах все ее намерения были всегда безупречны, она редко сомневалась, прежде чем их осуществить.

— Тогда пойдем, — сказала она девушке. — Ко мне в отель.

Она отпустила Хадижу и шагнула к стойке, роясь в сумочке и доставая деньги. Пока расплачивалась, мадам Папаконстанте медленно поднялась на ноги, болезненно сопя.

— Она работает здесь, vous savez![25] — крикнула она. — Она не может просто так приходить и уходить. — И запоздало добавила: — Она мне денег должна.

Юнис повернулась и положила ей в руку несколько купюр, мягко сомкнув на них ее пальцы. Девушки за стойкой наблюдали, глаза у них сияли.

— Au revoir, madame, — тепло произнесла она. Когда продолжила, по лицу ее расплылась великая серьезность. — Никогда не сумею отблагодарить вас как следует. Это был чарующий вечер. Загляну вас повидать завтра. У меня есть небольшой подарок, мне надо бы вам его отдать.

Крупный рот мадам Папаконстанте открылся, слова, намеревавшиеся из него выйти, остались внутри. Она позволила своему взгляду на секунду упасть на руку, увидела уголки двух купюр и медленно закрыла рот.

— А, — произнесла она.

— Вы должны меня простить за то, что я отняла у вас так много времени, — продолжала Юнис. — Я знаю, что вы заняты. Но вы были очень добры. Спасибо.

Теперь уже мадам Папаконстанте овладела собой.

— Не за что, — ответила она. — Мне было по-настоящему приятно.

Весь этот диалог Хадижа оставалась неподвижна у двери, взгляд ее метался с лица Юнис на лицо своей patronne[26] и обратно, стараясь уследить за смыслом их слов. Теперь, решив, что Юнис в этом столкновении выиграла, она робко ей улыбнулась.

— Доброй ночи, — снова сказала Юнис мадам Папаконстанте. Девушкам за стойкой она живо помахала.

Мужчины впервые огляделись, затем продолжили беседовать. Юнис взяла Хадижу за плечо, и они выбрались на темную улочку. Мадам Папаконстанте вышла к двери, высунулась наружу, тихо сказав:

— Если будет себя нехорошо вести, завтра мне скажете.

— О, будет хорошо, я уверена, — ответила Юнис, сжав девушке плечо. — Merci mille fois, madame. Bonne nuit.[27]

— Что он вас сказай? — желала знать Хадижа.

— Она сказала, что ты очень милая девушка.

— Ну да. Очень прекрасно. — Она скользнула вперед, потому что идти рядом там не было места.

— Слишком не спеши, — сказала Юнис, запыхавшись от стараний ее догнать. Когда вышли на гребень холма в Амре, она сказала: — Погоди, Хадижа, — и прислонилась к стене.

Этим мигом ей хотелось насладиться. Она вдруг осознала мир вне себя — не просто как вещь, которая здесь есть и принадлежит другим людям, но как нечто такое, почти чувствовала она, чем она могла поделиться. Впервые она обоняла в вечернем воздухе теплый аромат исполнения, услышала нервный бой барабанов на террасах не просто с безразличием, а с чем-то еще. Она отпустила взгляд бродить по-над городом и ясно увидела в лунном свете минарет на вершине Шарфа и маленькие черные кипарисы вокруг него. Она с удовольствием пристукнула палкой по мостовой несколько раз. «Я слишком упорствую в том, чтобы жить свою жизнь», — подумала она. Остальной мир вот, бери в любой миг, когда только пожелаешь, но она всегда его отвергала в пользу собственного знакомого маленького космоса. Лишь иногда, выходя из сна, он чувствовала себя действительно в жизни, но это просто потому, что у нее не было времени собрать вместе мысли, снова стать собой.

— Какая прекрасная ночь, — мечтательно произнесла она. — Подойди постой здесь минутку. — Хадижа неохотно подчинилась. Юнис снова схватила ее за плечо. — Послушай барабаны.

— Drbouka.[28] Женщины делают.

— Ага.

Она таинственно улыбнулась, ведя взглядом по слабой линии гор, хребет за хребтом, синей в ночной ясности. Она не надеялась, что Хадижа сумеет разделить ее ощущения; она просила только, чтобы девушка выступила для нее катализатором, чтобы она смогла пережить их в их чистоте. Побуждением к ее поведению всегда было ноющее сожаление о пропавшей невинности, ностальгия по ранним годам жизни. Когда бы ни представилась возможность к счастью, в ней она стремилась вновь достичь этого бесконечно далекого и нежного места, своего утраченного детства. А в простом смехе Хадижи она различила надежду на возвращение.

Чувство не отступало всю ночь. Она ликовала, обнаружив, что была права. На заре, когда Хадижа еще спала с нею рядом, она села и записала в блокнот: «Тихий миг рано поутру. Голуби только начали бормотать за окном. Ветра нет. Сексуальность в первую очередь дело воображения, я уверена. У людей, живущих в климате потеплей, ее очень немного, и поэтому общество там может позволить широкую нравственную гибкость в обычаях. Здесь самые здоровые личности. В умеренных широтах все совершенно иначе. Плодородную деятельность воображения следует пресекать строгим кодексом сексуального поведения, что приводит к преступности и порочности. Посмотрите на великие города мира. Почти все они — в умеренной зоне». Ненадолго она остановила взгляд на гавани внизу. Недвижная вода была как синее стекло. Осторожно двигаясь, чтобы не разбудить Хадижу, она из почти пустой бутылки на тумбочке налила себе немного джину и закурила. «Но разумеется, все города — точки инфекции, как гнилые зубы. Гиперчувствительность городской культуры (ее единственное достоинство) — по большей части реакция на боль. У Танжера нет городской культуры, нет боли. Я верю, что и не будет. Нерв никогда не обнажится».

Ей по-прежнему не давало покоя сожаление, что ей не разрешили пойти в заднюю комнату бара «Люцифер» с Хадижей. Ей это дало бы определенное удовлетворение; в глазах ее это было бы чистое деяние. Быть может, в следующий раз, когда они с мадам Папаконстанте лучше друг друга узнают, это станет возможным.

Лишь когда Хадижа проснулась, она позвонила вниз и заказала завтрак. С большим удовольствием она смотрела, как девушка, в ее пижаме, садится, скрестив ноги, на кровати и изящно ест с ножом и вилкой намазанный маслом тост — показать, что она знает, как управляться с этими западными приспособлениями. Юнис отправила ее домой незадолго до полудня, чтоб ее тут не оказалось, когда придет испанская горничная. После обеда она зашла в бар «Люцифер» с пузырьком духов для мадам Папаконстанте. С тех пор почти каждый второй вечер она приводила Хадижу с собой в отель. Старого рыболова она больше не видела — едва ли она могла рассчитывать увидеть его, если не вернуться на пляж, а это она вряд ли стала бы делать. Об упражнениях своих она забыла; жизнь ее сейчас слишком занимала Хадижа, чтобы давать обеты и принимать решения о том, как эту жизнь улучшить. Она напрягала силы своего воображения, придумывая, как ее развлечь, ища места, куда сводить, выбирая подарки, которые ей понравятся. Слабо она сознавала, пока занималась всем этим, что это ей все приносит удовольствие, что Хадижа просто сопровождает ее и получает подарки с чем-то сродни апатии. Но для нее никакой разницы не было.

Когда Юнис была счастлива, она неизменно изобретала причину такой не оставаться. И теперь, следуя своему шаблону, позволила прийти в голову мысли, противодействующей ее счастью. Она договорилась с мадам Папаконстанте о том, что обе они согласны: в те ночи, когда Хадижа не ходит с ней в «Метрополь», она должна оставаться дома с родителями. Мадам Папаконстанте заверила ее, что в такие вечера девушка даже не появляется в баре, и до сего момента Юнис не думала подвергать сомнению истинность ее утверждений. Но сегодня, когда Кончита вернулась с рынка с охапкой цветов, невзирая на тот факт, что Хадижа ушла из номера всего тремя часами ранее и не должна была вернуться до завтрашнего вечера, Юнис вдруг решила, что хочет ее здесь этим же вечером. Она добудет ей некий особый подарок на Рю дю Статют, и они лишний раз немного отпразднуют в окружении лилий и пуансеттий. Она пойдет в бар «Люцифер» и заставит мадам Папаконстанте кого-нибудь за ней послать.

Вот в этот миг ее и поразила ужасная возможность: а если она найдет Хадижу в баре? Если так, это могло значить только одно: она бывала там все это время, а история о родителях — ложь, она живет в какой-то из комнат за баром, быть может. (Юнис доводила себя до кульминации.) Значит, место это — настоящий бордель, а в этом случае — надо признать — есть вероятность, что Хадижа в другие ночи развлекала в постели клиентов-мужчин.

Мысль подвигла ее к действию: она швырнула блокнот на пол и спрыгнула с кровати с такой яростью, что комната содрогнулась, а Кончита испугалась. Одевшись, она хотела сразу же идти в бар «Люцифер», но поразмыслила о полезности этого действия. Нужно дождаться вечера и застать Хадижу in flagrante delicto.[29] Теперь уже у нее в уме не оставалось места сомнению. Она была убеждена, что мадам Папаконстанте ее обманывала. Под натиском воспоминаний о прежних случаях, когда она кому-то доверяла и была этим довольна, а затем обнаруживала, что ее счастье целиком покоилось на фальши, она и в этот раз была чересчур готова выследить обман и встретиться с ним лицом к лицу.

День продвигался к вечеру, и Юнис все больше поддавалась беспокойству, расхаживая взад и вперед по всей комнате, снова и снова выходя на балкон и глядя на гавань, но не видя ее. Она даже забыла сходить на Рю дю Статют за подарком Хадиже. Над гаванью собиралась черная туча, и сумерки быстро перешли в ночь. Через балкон в комнату задували порывы отягощенного дождем ветра. Она захлопнула дверь и решила, раз уже одета, спуститься поужинать, а не заказывать в постель. Оркестр и другие едоки помогут ей занять ум. Она не могла надеяться на то, что отыщет Хадижу в баре раньше половины десятого.

Когда Юнис спустилась, для ужина оказалось еще рано. Электричества сегодня не было; в коридорах горели свечи, а в публичных помещениях — масляные лампы. Она зашла в бар и ввязалась в беседу с престарелым отставным капитаном британской армии, который настоял на том, чтобы угостить ее выпивкой. Это ей значительно досадило, потому что она не чувствовала себя вольной заказывать столько, сколько хотелось. Пожилой господин пил медленно и пространно вспоминал о Дальнем Востоке. «О боже о боже о боже, — говорила она себе, — заткнется ли он когда-нибудь и наступит ли уже наконец половина девятого?»

Как обычно, еда была отвратной. Однако в зале ресторана Юнис, по крайней мере, обнаружила, что еда эта горяча: пока добиралась до ее постели, она в общем уже переставала быть даже теплой. Между оркестровыми номерами Юнис слышала, как снаружи ревет ветер, а по высоким застекленным дверям ресторана текли потоки дождя. «Я вымокну», — подумала она, но такая перспектива ее никак не удерживала. Напротив, буря скорее добавляла к драме, в которой она, по ее убеждению, собиралась участвовать. Она протащится по мокрым улицам, найдет Хадижу, последует ужасная сцена, быть может — и погоня под ливнем до глухого угла Касбы или какой-нибудь одинокой скалы в вышине над проливом. И затем настанет примирение во тьме на ветру, признания и обещания, а в итоге — улыбки. Но на сей раз она вернет ее в «Метрополь» насовсем.

Доев, она поднялась к себе в номер, переоделась в брюки и накинула плащ. Руки у нее дрожали от возбуждения. Воздух в комнате отягощался густой сладостью лилий. Она в спешке ходила по номеру, огоньки свечей махали взад-вперед, и тени цветов съеживались, подскакивали к потолку, возвращались. Из выдвижного ящика в одном своем дорожном сундуке она взяла большой фонарик. Вышла, закрыв за собой дверь. Свечи продолжали гореть.

5

Походило на яркий весенний день. Солнце сияло на лавр, высаженный вдоль садовой дорожки, по которой прогуливалась сестра Инес, сжимая молитвенник. Пока она не дошла до фонтана, длинные черные юбки скрывали тот факт, что она была боса. То был такой сад, в чьем воздухе ожидалась бы тяжесть от сладкого запаха жасмина, и хоть птицы здесь не появлялись, можно было вообразить, как они щебечут и шуршат крыльями от нервного восторга в тени кустов. Сестра Инес вытянула одну сияющую стопу и коснулась воды в чаше; небо бело замерцало. Из кустов наблюдал отец Хосе, глаза его сверкали, следя, как две маленькие ноги движутся одна за другой в прозрачной воде. Вдруг сестра Инес расстегнула сутану, которая крепилась на горле крючком с защелкой: ее черные локоны рассыпались по плечам. Вторым отрывистым жестом она расстегнула все свое одеянье донизу (это было примечательно легко), распахнула его и повернулась, являя пухлое юное белое тело. Мгновенье спустя она швырнула свой наряд на мраморную скамью и осталась вполне голой, по-прежнему держа черную книжицу и четки. Глаза отца Хосе распахнулись шире, и взор его обратился к небесам: он молился о силе бороться с соблазном. Фактически слова PIDIENDO EL AMPARO DIVINO[30] возникли печатными буквами на небе и остались там, слегка колеблясь, на несколько секунд. То, что последовало, не стало сюрпризом для Даера, поскольку он не ожидал оказания божественной помощи, да и не вздрогнул, когда мгновенье спустя три другие здоровые молодые монашки появились с такого же количества разных сторон и присоединились к увлеченной паре в фонтане, тем самым превратив pas de deux в ансамблевый номер.

Вслед за этим действие перенеслось к алтарю в церкви поблизости. Ощущая, что лихорадочность этого эпизода предвещала неизбежный конец фильма, Даер толкнул Тами и предложил ему сигарету, которую тот, вскинувшись от сна, машинально взял и позволил себе подкурить. Когда он на самом деле пришел в сознание, изображения резко закончились и экран стал ослепительным квадратом света. Даер заплатил первому толстяку, который стоял в коридоре, по-прежнему зевая, и они спустились.

— Если двум господам надо комната один час… — начал толстяк, окликая их сзади.

Тами что-то ему крикнул по-испански; молодой человек выпустил их на безлюдную улочку, где дул ветер.

* * *

Ступив в маленький бар, Юнис Гуд с разочарованием убедилась, что Хадижи нигде не видно. Она подошла к стойке, посмотрела в упор на девушку за ней и с удовольствием отметила беспокойство, которое в поведении той вызвало ее внезапное появление. Девушка предприняла нелепую попытку улыбнуться и медленно отступила к стене, не сводя пристального взгляда с лица Юнис Гуд. И впрямь, мина богатой иностранной дамы была довольно внушительна: пухлые щеки залиты красным, она отдувалась, а под тяжелыми бровями ее холодные глаза двигались с яростным блеском.

— Где все? — отрывисто потребовала она.

Девушка принялась заикаться по-испански, что она не знает, она, дескать, думала, они там. Затем дернулась к концу стойки и попробовала скользнуть вокруг нее, чтобы добраться до двери, ведшей в комнаты позади. Юнис Гуд толкнула ее палкой.

— Дай мне джин, — сказала она. Неохотно девушка вернулась туда, где были бутылки, и налила. Посетителей не было.

Она опустошила стакан одним глотком и, оставив девушку в смятении таращиться ей в спину, прошла за бисерный занавес, ощупывая перед собой кончиком палки, потому что в коридоре было темно.

— Мадам! — громко крикнула девушка у нее за спиной. — Мадам!

Справа открылась дверь. Мадам Папаконстанте в вышитом китайском кимоно ступила в коридор. Завидев Юнис Гуд, она невольно вздрогнула. Приходя в себя, слабо улыбнулась и двинулась ей навстречу, издавая череду обильных приветствий, которые, пока она их произносила, не помешали гостье заметить, что хозяйка не только заступает ей дальнейший путь по коридору, но, вообще-то, твердо выталкивает ее обратно к бару. И, уже стоя в баре, она продолжала говорить:

— Ну и погода! Ну и дождь! Я в ужин как раз попала. Вся одежда насквозь. — Она оглядела собственный наряд. — Пришлось переодеться. Мое платье сохнет перед обогревателем. Мария мне его погладит. Пойдемте выпьем со мной. Я вас сегодня вечером не ожидала. C’est un plaisir inattendu.[31] Ах да, мадам. — Она яростно нахмурилась девушке. — Садитесь здесь, — сказала мадам Папаконстанте, — и я вас сама обслужу. Так, что мы сегодня возьмем?

Убедившись, что Юнис наконец уселась за столик, она вздохнула с облегчением и нервно потерла огромные дряблые руки, так что звякнули, стукаясь, браслеты.

Юнис наблюдала за ее замешательством с мрачным наслаждением.

— Послушайте, как льет, — сказала мадам Папаконстанте, наклоняя голову к улице. Юнис по-прежнему не отвечала. «Дура, — думала она. — Бедная старая клятая дура».

— А вы что будете? — неожиданно спросила она с такой свирепостью, что мадам Папаконстанте в ужасе заглянула ей в глаза, усомнившись, не сказала ли та что-либо другое.

— О, я! — рассмеялась она. — Я буду махакито, как обычно.

— Сядьте, — сказала Юнис.

Девушка принесла выпивку, и мадам Папаконстанте, бросив краткий встревоженный взгляд на улицу, опустилась на стул напротив Юнис Гуд.

Обе выпили по две порции, пока невнятно беседовали о погоде. В двери вполз нищий — он перемещался, приподнимаясь на руках, — прислонился к стене и красноречивыми жестами показал на нижние конечности без стоп, изогнутые, как пеньки мангровых корней. Он весь вымок под дождем.

— Заставьте его уйти! — воскликнула Юнис. — Терпеть не могу смотреть на искалеченных людей. Дайте ему что-нибудь и избавьтесь от него. Ненавижу глядеть на страдания.

Поскольку мадам Папаконстанте не шевельнулась, она порылась в сумочке и швырнула человеку купюру, а тот рептильным движением двинул тело вперед и поймал ее. Она отлично знала, что нищим настолько крупные суммы не подают, но бар «Люцифер» был таким местом, где ощущение той власти, что ей давали деньги, усиливалось до того, что избавляться от них становилось актом непреодолимого сладострастия. Мадам Папаконстанте внутренне содрогнулась, видя, как рука-коготь схватила стоимость десяти выпивок. Смутно она признала в жесте Юнис враждебность к себе; она окинула презрительным взглядом странную женщину, развалившуюся напротив, думая, что Господь совершил ошибку, позволив иметь столько денег такой вот личности.

Вплоть до своего прихода Юнис полностью намеревалась прямо спросить, здесь Хадижа или нет, но теперь такой курс казался нецелесообразным. Если она в заведении, рано или поздно ей придется выйти в переднюю дверь, поскольку тылом дом упирался в нижнюю часть бастионов Касбы и другого выхода из него не было.

Не поворачивая головы, мадам Папаконстанте небрежно окликнула по-испански девушку за стойкой:

— Лолита! Ты не могла бы принести мне кофту? Она в розовой комнате на большом кресле. — И Юнис — по-французски: — С этим дождем и ветром мне холодно.

«Это сигнал, — подумала Юнис, когда девушка поднырнула под собранный наверх бисерный полог. — Она хочет предупредить Хадижу, чтобы не выходила и громко не разговаривала».

— А у вас много комнат? — спросила она.

— Четыре. — Мадам Папаконстанте слегка дрожала. — Розовая, голубая, зеленая и желтая.

— Обожаю желтый, — внезапно сказала Юнис. — Говорят, это цвет безумия, но меня не смущает. Он как цвет такой яркий и полный солнца. Vous ne trouvez pas?[32]

— Мне нравятся все цвета, — неопределенно ответила мадам Папаконстанте, опасливо глядя на улицу.

Девушка вернулась без свитера.

— Его там нет, — сообщила она.

Мадам Папаконстанте выразительно посмотрела на нее, но лицо девушки ничего не выражало. Та вернулась на свое место за стойкой. С улицы, пригнув головы, вошли два испанца в робах и заказали пива; очевидно, шли они откуда-то поблизости, потому что их одежду лишь слегка забрызгало дождинками. Мадам Папаконстанте поднялась.

— Сама схожу поищу, — объявила она. — Один момент. Je reviens àl’instant.[33] — Ковыляя вразвалку по коридору и ведя рукой по стене, она пробормотала вслух: — Quémujer! Quémujer![34]

Клиентов стало больше. Когда она вышла в огромной пурпурной кофте поверх кимоно, растянутой до полнейшей бесформенности, выглядела она немного счастливее. Не заговаривая с Юнис, она зашла за стойку и принялась перешучиваться с мужчинами. Для дела вечер в конце концов окажется вполне хорош. Быть может, если не обращать внимания на иностранку, она уйдет. Мужчины — ни одному не выпало раньше видеть здесь Юнис — спрашивали у нее вполголоса, что это за странная женщина, что это она делает, сидя в одиночестве в баре. Вопрос смутил мадам Папаконстанте.

— Туристка, — ответила она.

— Тут? — воскликнули они с изумлением.

— Она немного сумасшедшая, — ответила она вместо объяснения.

Но была недовольна присутствием Юнис; ей хотелось, чтобы та ушла. Наивно решила попробовать ее напоить и, не желая больше вступать с ней в разговоры, послала с Лолитой выпивку, двойной неразбавленный джин, к ее столику.

— Ahí tiene,[35] — сказала Лолита, ставя стакан.

Юнис злобно глянула на нее и, взяв стакан, осушила его двумя глотками. Непосредственность мадам Папаконстанте ее очень забавляла.

Через несколько минут Лолита возникла у столика с другим стаканом.

— Я этого не заказывала, — сказала Юнис — лишь посмотреть, что произойдет.

— Подарок от мадам.

— Ah, de veras![36] — сказала Юнис. — Постой! — резко окликнула она, когда девушка стала отходить. — Скажи мадам Папаконстанте, что я хочу с ней поговорить.

И вот уже мадам Папаконстанте склонялась над столиком.

— Вы хотели меня видеть, мадам?

— Да, — ответила Юнис, очевидно с усилием фокусируя взгляд на мясистой физиономии. — Мне не очень хорошо. По-моему, я немного перепила. — (Мадам Папаконстанте выразила беспокойство, но не очень убедительно.) — Думаю, — продолжала Юнис, — вам придется проводить меня в комнату и позволить мне прилечь.

Мадам Папаконстанте вздрогнула.

— О, невозможно, мадам! Дамам не разрешается быть в комнатах.

— А как же девушки?

— Ah, oui, mais ça c’est naturel![37] Они у меня работают, мадам.

— Как угодно, — беззаботно сказала Юнис и запела, поначалу тихо, но с быстро увеличивающимся напором; мадам Папаконстанте вернулась за стойку в сомнениях.

Юнис Гуд пела и пела, все громче. Она спела: «Мне нужно пройти мимо твоего дома, чтобы попасть в свой» и «Вон из города».[38] Когда она дошла до «Я всегда был как бы жено-ненавистник» и «Последнего сбора»,[39] звук, исходивший из ее обширных легких, больше всего напоминал протяженный визг.

Заметив возраставшее опасение на лице мадам Папаконстанте, она с удовлетворением сказала себе: «Я проучу старую суку раз и навсегда». Она с трудом поднялась на ноги, умудрившись при этом опрокинуть не только стул, но и столик. К ногам мужчин, стоявшим с одного конца стойки, полетели осколки стекла.

— Aaah, madame, quand-même![40] — в испуге воскликнула мадам Папаконстанте. — Прошу вас! Вы устраиваете скандал. У меня в баре нет скандалов. Это уважаемое заведение. Я не могу позволить приходить полиции и жаловаться.

Юнис кособоко двинулась к бару и, смущенно улыбаясь, оперлась рукой на плечо мадам Папаконстанте, похожее на подушку.

— Je suis navrée, — с запинкой начала она. — Je ne me sens pas bien. Ça ne va pas du tout.[41] Вы должны меня простить. Не знаю. Может, большой славный стакан джина…

Мадам Папаконстанте беспомощно огляделась. Остальные не поняли. Затем она подумала: может, теперь она уйдет, — и зашла за стойку налить ей самой. Юнис повернулась к мужчине рядом и с большим достоинством объяснила, что она вовсе не пьяна, а ей просто немного нездоровится. Мужчина не ответил.

При первом глотке она подняла голову, посмотрела испуганно на мадам Папаконстанте и поднесла руку ко лбу.

— Быстро! Мне плохо! Где туалет?

Мужчины немного отодвинулись прочь. Мадам Папаконстанте вцепилась ей в руку и поволокла за дверной проем по коридору. В дальнем конце она распахнула дверь и втолкнула ее в мерзко пахнущий чулан, совершенно темный. Юнис застонала.

— Принесу свет, — сказала мадам Папаконстанте, спеша прочь.

Юнис зажгла спичку, смыла, еще немного постонала и выглянула в коридор. Тот был пуст. Она быстро вышла и заглянула в соседнюю комнату, где тоже было темно. Зажгла еще одну спичку, увидела тахту у стены. Она легла и стала ждать. Минуту или две спустя в коридоре раздались голоса. Вот кто-то открыл дверь. Она лежала неподвижно, дыша медленно, глубоко. Ей в лицо посветили фонариком. Ее потрогали руками, потянули. Она не шевельнулась.

— No hay remedio,[42] — сказала одна из девушек.

Еще несколько вялых попыток ее растолкать, а потом компания отступила и закрыла дверь.

* * *

Взбираясь за Тами по улицам, что были наполовину лестницами, Даер ощущал, что его рвение касаемо их замысла быстро уменьшается. Влажный ветер спархивал на них сверху кругами, пах морем. Временами он забрызгивал их дождем, но в основном просто дул. Когда они свернули в улочку, шедшую ровно, Даер думал о своем номере в «Отеле де ла Плая» почти с томлением.

— Тут, — сказал Тами.

Они вошли в бар. Первой Даер увидел Хадижу, она стояла в задних дверях. На ней было простое фланелевое платье, которое Юнис купила ей на бульваре Пастёр, и оно ей шло. Еще она выучилась не так густо краситься и даже собирать волосы в узел на затылке, а не позволять им взъерошенно торчать в безнадежной подделке под американских кинозвезд. Она пристально смотрела на Даера, у которого вдоль позвоночника пробежала легкая дрожь.

— Ей-богу, вы поглядите-ка! — пробормотал он Тами.

— Вам нравится?

— Я б не отказался, ну да.

Один испанец поставил на стойку переносное радио; две девушки склонились над ним, слушая слабую гитарную музыку из-за плотной завесы помех. За столиком в углу трое мужчин вели серьезную пьяную дискуссию. Мадам Папаконстанте сидела у одного конца стойки, безразлично курила.

— Muy buenas,[43] — сказала она им, широко улыбнувшись, приняв их в сонливости своей за испанцев.

Тами тихо ответил, не глядя на нее. Даер подошел к бару и заказал выпивку, не спуская глаз с Хадижи, которая, заметив его внимание, перевела взгляд дальше него, на улицу. Услышав, что говорят по-английски, мадам Папаконстанте поднялась и подошла к ним двоим, покачиваясь чуть больше обычного.

— Привет, мальчики, — сказала она, взбивая одной рукой волосы, а другой оправляя кофту на животе. Помимо цифр и нескольких оскорбительных эпитетов эти слова составляли весь ее английский запас.

— Привет, — ответил Даер без восторга. Затем подошел к двери и, подняв стакан, сказал Хадиже: — Выпить не хочешь?

Но за свое короткое знакомство с Юнис Гуд Хадижа обучилась нескольким вещам, и, вероятно, самой важной из них: чем труднее всё, тем больше денег это сулит, когда придет время расплачиваться. Будь она дочерью английского консула и обратись к ней испанский рыбак посреди Пляс де Франс, она не могла бы смотреть холоднее. Она прошла по залу и остановилась у двери на улицу.

Даер кисло скривился.

— Ошибка вышла, — уныло крикнул он ей вслед.

Досада его, однако, несравнима была с тем, как вознегодовала на Хадижу мадам Папаконстанте. Уперев руки в бока, она подошла к девушке и принялась ее тихо, но яростно отчитывать.

— Она тут работает, нет? — спросил Даер у Тами; тот кивнул. — Смотрите, — продолжал Даер, — старая мадам устраивает ей взбучку за то, что она такая наглая с клиентами.

Тами совершенно ничего не понял, но улыбнулся. Они увидели, как лицо Хадижи постепенно мрачнеет. Но вот она неторопливо подошла к стойке и хмуро встала подле Даера. Он решил попробовать еще раз:

— Не обиделась?

Она дерзко взглянула на него.

— Привет, Джек, — сказала она и отвернулась.

— Что такое? Тебе не нравятся посторонние мужчины?

— Одна кока-кола. — Больше на него она не смотрела.

— Можешь со мной не пить, если не хочешь, знаешь, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе звучало сочувствие. — Если ты устала или еще что-то…

— Как тебе? — сказала она; мадам Папаконстанте наблюдала за ней от конца стойки.

Она подняла стакан кока-колы.

— Пей до дны, — сказала она и отхлебнула. Слабо ему улыбнулась. Он встал к ней поближе, чтобы чувствовать рядом ее тело. Потом слегка повернулся к ней и придвинулся еще ближе. Она не шевельнулась.

— Ты всегда такая сумасшедшая? — спросил он.

— Я не сумашедши, — ровно ответила она.

Они немного поговорили. Медленно он прижимал ее спиной к стойке; когда обхватил рукой, подумал, что она его оттолкнет, но она ничего не сделала. Со своего наблюдательного пункта мадам Папаконстанте рассудила, что настал нужный миг для вмешательства; она сползла с табурета и подошла к ним. Тами болтал с испанцем, хозяином радио; увидев, что мадам Папаконстанте пытается заговорить с Даером, он повернулся к ним и стал переводчиком.

— Хотите пойти с ней назад? — спросил он у Даера.

Тот ответил, что да, хочет.

— Скажи ему, пятьдесят песет за комнату, — поспешно сказала мадам Папаконстанте. (Испанцы прислушивались. Они обычно платили по двадцать пять.) — И девушке даст потом что захочет.

Хадижа смотрела в пол.

* * *

В комнате пахло плесенью. Юнис спала, но теперь проснулась и заметила этот запах. Так пахло в некоторых комнатах погреба у ее бабушки. Она вспомнила прохладу и таинственность огромного подвала тихим летним днем, сундуки, полки с пустыми банками и стопками старых журналов. Бабушка ее была человеком порядливым. Каждое издание складывалось отдельно: «Судья», «Модное общество», «Красная книга», «Для всех», «Международный Хёрста»…[44] Она села в темноте, напрягшись, толком не зная отчего. Затем поняла отчего. За дверью она услышала голос Хадижи. Вот он произнес:

— Эта комната о’кей. — И услышала, как мужчина что-то хмыкнул в ответ; открылась дверь в соседнюю комнату, потом закрылась.

Она встала и заходила взад-вперед перед тахтой, три шага в одну сторону и три в другую. «Невозможно вынести, — думала она. — Я ее убью. Я убью ее». Но то лишь слова звучали у нее в голове; никакие картинки насилия этот припев не сопровождали. Скорчившись на полу и выгнув шею под болезненным углом, она сумела приложить ухо вплотную к стене. И слушала. Поначалу не слышала ничего и подумала, что стена, должно быть, слишком толстая и звук не пропускает. Но затем донесся громкий вздох. Они ничего не говорили, и она сообразила, что, когда что-то произнесется, она услышит каждое слово.

Прошло долгое время, прежде чем это случилось. Затем Хадижа сказала:

— Нет.

Мужчина тут же заныл:

— Да что с тобой такое?

По голосу Юнис узнала собрата-американца; это еще хуже, чем она ожидала. На тахте задвигались, и снова Хадижа твердо произнесла:

— Нет.

— Но, детка… — взмолился мужчина.

Еще поерзали, и:

— Нет, — нерешительно произнес мужчина, словно бы слабо возмущаясь.

У Юнис болела шея; она напрягалась сильнее, вжимаясь в стену, как только могла. Какое-то время ничего не слышала. Затем раздался долгий, содрогающийся стон наслаждения мужчины. «Будто умирает», — подумала Юнис, стиснув зубы. Теперь она твердила себе: «Я его убью», — и в этот раз ее виденье было удовлетворительно кровавым, хотя воображаемое нападение на мужчину немного не дотягивало до убийства.

Вдруг она откинула голову и заколотила в стену кулаком. И закричала Хадиже по-испански:

— Давай! Haz lo que queres! Sigue![45] Развлекайся как следует!

Собственный стук испугал ее, а голос поразил еще больше; она б ни за что не признала его своим. Но теперь Юнис все сказала; она перевела дух и прислушалась. В соседней комнате на миг все стихло. Мужчина лениво произнес:

— Это что все такое?

Хадижа ответила шепотом:

— Быстро! Давай деньги! — Голос звучал возбужденно. — Один другой раз тебе хорошо обделаю. Не как сегодня. Не тут. Тут нехорошо. Слушай, мальчик… — И тут, очевидно, зашептала прямо ему в ухо, будто по опыту знала, насколько тонки здесь стены и как легко разносится звук.

Мужчина, похоже крайне утомленный, тем не менее заворчал:

— А? Когда? Где это? — между продолжительными неслышными объяснениями.

— Ладно? — наконец сказала Хадижа. — Ты прийти?

— Но в воскресенье, да? Не в пятницу… — Последнее слово отчасти заглушилось, Юнис предположила — рукой Хадижи.

Она мучительно поднялась на ноги. Глубоко вздохнула и села на край тахты в темноте. Все, что она подозревала, оказалось совершенной правдой: Хадижа постоянно работала в баре «Люцифер»; вероятно, часто приходила к ней прямо из объятий испанского трудяги или лавочника. Уговор с мадам Папаконстанте был явным фарсом. Ей все лгали. Однако вместо возмущения она чувствовала лишь смутно удовлетворительную боль — быть может, оттого, что узнала обо всем из первых рук и своими силами. Для нее то была старая история, и она не возражала. Теперь ей хотелось одного: остаться наедине с Хадижей. Она даже не станет обсуждать с ней этот вечер. «Бедная девочка, — думала она. — Я даю ей недостаточно для жизни. Она вынуждена приходить сюда». Она принялась раздумывать о местах, куда могла бы забрать ее, прочь от вредной среды, где они могут быть одни, без надоедливых слуг и осуждающих или забавляющихся знакомых. В Соспель, быть может, или в Капарику; куда-нибудь подальше от Марокко и испанцев, туда, где ей выпадет удовольствие ощущать, что Хадижа полностью от нее зависит.

— Но, детка, у меня больше нет, — возмущался мужчина. Теперь они говорили нормально; Юнис их слышала, не вставая с места.

— Нет, нет, — твердо отвечала Хадижа. — Больше. Дай.

— Тебе все равно, сколько ты с парня возьмешь, да? Говорю тебе, у меня больше нет. Смотри.

— Мой пойдем наврить твой друг в бар. Его есть.

— Нет. Тебе уже хватит. Это до чертиков денег за то, что ты сделала.

— Другой раз обделаю…

— Я знаю! Знаю!

Они спорили. Юнис поражалась, слыша, как американец отказывается расстаться с лишней полусотней песет в таких обстоятельствах. Типично, решила она, должно быть, он крайне порочный человек — истинное удовольствие получает от таких вот сцен, его приводит в восторг злое наслаждение, когда он отказывает беззащитной девушке в том, что ей причитается. Но ее развлекало, с каким напором Хадижа гнула свое. Она готова была поспорить на выпивку для всего бара — девушка лишнее получит. И после длительных бессмысленных переговоров мужчина согласился занять сколько-то у своего друга в баре. Когда они открыли дверь и вышли, Хадижа сказала:

— Ты хороший человек. Мне нравится.

Юнис прикусила губу и встала. Более всего прочего такое замечание убедило ее: она была права, подозревая, что этот мужчина особенно опасен. И теперь она осознала, что больше всего ее беспокоила не возможность профессиональных отношений со стороны Хадижи. А именно страх, что ничего не останется прежним. «Но я идиотка, — говорила она себе. — Почему этот мужчина? первый же, с кем я ее застала?» Главное было в том, чтобы он же стал и последним; она должна ее увезти. И мадам Папаконстанте не следует об этом знать, пока они не уберутся из Международной зоны.

Четверть часа спустя она вышла в коридор; там было серо от хилого света зари, пробивавшегося через бисерный полог из бара. Там она услышала, как ожесточенно спорят мадам Папаконстанте и Хадижа.

— Ты меня пустила в соседнюю же комнату! — орала Хадижа. — Ты знала, что она там! Ты хотела, чтоб она услышала!

— Я не виновата, что она проснулась! — яростно кричала мадам Папаконстанте. — Ты кто вообще такая, что на меня в моем собственном баре орешь!

Юнис подождала, рассчитывая, что мадам Папаконстанте пойдет дальше, скажет что-нибудь пожестче, но та держалась осторожно, очевидно не желая слишком провоцировать девушку: та приносила заведению деньги.

Юнис тихонько прошла по коридору и вышла в бар, помаргивая. Ее трость лежала на столике. Те двое умолкли и посмотрели на нее. Она взяла палку, повернулась к ним. «Выпивку всем», — вспомнила она.

— Три двойных джина, — сказала она мадам Папаконстанте, которая без единого слова зашла за стойку и налила. — Бери, — сказала она Хадиже, протягивая ей один стакан. Не отрывая взгляда от Юнис, та повиновалась. — Пей.

Хадижа выпила, в конце поперхнувшись.

Мадам Папаконстанте помедлила и выпила свой, по-прежнему ничего не говоря.

Юнис положила пятьсот песет на стойку и сказала:

— Bonne nuit, madame. — А Хадиже: — Ven.

Мадам Папаконстанте постояла, глядя им вслед, пока они медленно шли по улочке. Из дверного проема напротив выползла большая бурая крыса и стала пробираться вдоль канавы в другую сторону, по пути останавливаясь попробовать куски отходов. Дождь падал ровно и тихо.

6

Уилкокс сидел в одном халате на краю своей кровати. Мистер Эшком-Дэнверз сосредоточивал все свое внимание на открывании новой жестянки «Золотых хлопьев»; когда он пробил верх, слабо зашипело. Он быстро взрезал крышку по кругу и снял легкий жестяной диск, который бросил на пол у стола.

— Будете? — спросил он у Уилкокса, протягивая ему банку.

Аромат свежего табака был неотразим. Уилкокс взял сигарету. Мистер Эшком-Дэнверз сделал то же самое. Когда оба закурили, мистер Эшком-Дэнверз продолжил с тем, о чем говорил прежде.

— Мой дорогой мальчик, не хотел бы выглядеть так, будто прошу невозможного, и я думаю, если вы попытаетесь взглянуть с моей точки зрения, вы довольно скоро убедитесь, что прошу я лишь неизбежного. Полагаю, вы знали, что рано или поздно мне потребуется перевести фунты сюда.

Уилкокс по виду смутился. Провел пальцем по ободу пепельницы.

— Ну да. Я не удивлен, — сказал он. Не успел другой снова заговорить, он продолжил: — Но если вы простите мне это выражение, я не могу не считать, что способ их доставки сюда вы избрали довольно грубый.

Мистер Эшком-Дэнверз улыбнулся:

— Да. Если угодно, он груб. Мне кажется, это никак не препятствует его успешности.

— Поди знай, — сказал Уилкокс.

— С чего бы?

— Ну, сумма слишком крупна, чтобы так ее ввозить.

— Чепуха! — воскликнул мистер Эшком-Дэнверз. — Не привязывайтесь так к традиции, мальчик мой. С вашей стороны это просто суеверие. Если можно так поступить с небольшим количеством, точно так же это возможно проделать и с суммой крупнее. Неужели не видите, насколько это безопасно? На письме же ничего не зафиксировано, верно? Число агентов сокращено до минимума — мне нужно лишь быть уверенным в старом Рамлале, его сыне и вас.

— А мне нужно быть уверенным в том, что никто не узнает, когда я пойду к Рамлалу и возьму у него девять тысяч фунтов наличными. Сюда входят наши вынюхиватели британской налички, а также публика Ларби. И я бы решил, что это невозможно. Они обязаны знать. Кто-то наверняка разузнает.

— Чепуха, — снова сказал мистер Эшком-Дэнверз. — Если боитесь за свою шкуру, — он заискивающе улыбнулся, опасаясь, что может ступать здесь по тонкому льду, — а у вас есть на это все права, конечно же, что ж — пошлите кого-нибудь другого принести их. У вас наверняка есть под рукой тот, кому полчаса можно доверять.

— Ни души, — ответил Уилкокс. Он только что подумал про Даера. — Давайте пообедаем. Можно поесть прямо тут, в номере. У них внизу подают неплохой ростбиф — или вчера подавали. — Он потянулся к телефону.

— Боюсь, не могу.

Мистер Эшком-Дэнверз наполовину рассчитывал, что Уилкокс подымет свой процент, и ему не хотелось делать ничего такого, что помогло бы тому почувствовать себя достаточно непринужденно, чтобы к этому обратиться.

— Уверены? — спросил Уилкокс.

— Нет, не могу, — повторил мистер Эшком-Дэнверз.

Уилкокс взялся за телефон.

— Виски? — Он снял трубку.

— О, наверное, нет, спасибо.

— Конечно выпьете, — сказал Уилкокс. — Соедините меня с баром.

Мистер Эшком-Дэнверз поднялся и встал, глядя в окно. Влажный город внизу выглядел свежепостроенным; гавань и небо за нею были одинаково серы. Дождь шел безразлично. Уилкокс говорил:

— Маноло? «Хейг» и «Щипок Хейга», два «Перрье» и лед в два-четыре-шесть. — Он повесил трубку и, не переводя дух, продолжил: — Смогу, но мне нужно еще два процента.

— Ох, бросьте, — терпеливо произнес мистер Эшком-Дэнверз. — Я ждал, что вы задерете. Но должен сказать, двух процентов не ожидал. Это многовато. Рамлалу десять, а теперь и вам семь.

— Многовато? Не думаю, — сказал Уилкокс. — А также не думаю, что вы будете так считать, когда ваши девять тысяч надежно лягут в «Креди Фонсье».[46] Вам-то очень легко твердить мне, насколько все это легко. Вы будете в безопасности в Париже…

— Мой дорогой мальчик, вероятно, вы считаете, будто я преувеличиваю, когда говорю, что прямо сейчас могу перечислить шесть человек, которые будут в восторге это сделать за три процента.

Уилкокс рассмеялся:

— Истинная правда. Я тоже знаю множество людей, готовых это сделать и за один, если уж на то пошло. Но ими вы не воспользуетесь. — Себе самому он говорил, что Даер будет идеально применим в этой связи: он почти неизвестен в городе, его наивность касаемо природы сделки — большое преимущество, и поручение ему можно дать как обыденное рабочее задание, а потому не платить вообще никаких комиссионных; все семь процентов останутся в неприкосновенности. — Вам придется встретиться с человеком, которого я имею в виду, конечно, и самому проводить его к молодому Рамлалу. Он американец.

— Ага! — сказал мистер Эшком-Дэнверз, поразившись.

Уилкокс понял, что насчет процента все выйдет по-его.

— Сумма комиссионных — между нами, сами понимаете, — продолжил он.

— Очевидно, — ровно произнес мистер Эшком-Дэнверз, холодно глядя на него. Он предполагал, что Уилкокс намерен оставить себе пять и отдать этому человеку два, на что Уилкокс в точности и рассчитывал.

— Можете сегодня после обеда прийти ко мне в контору и сами его оценить, если хотите.

— Мой дорогой мальчик, не будьте нелепы. Я совершенно уверен в любом, кого вы предлагаете. Но мне все равно кажется, что семь процентов — крутовато.

— Ну так приходите и поговорите с ним, — мягко сказал Уилкокс, уверенный, что у его клиента нет желания обсуждать это ни с кем, — и если вам он на вид не понравится, мы попробуем придумать кого-нибудь еще. Но, боюсь, семь придется оставить.

В дверь постучали, и вошел официант с выпивкой.

* * *

Даер проснулся с ощущением, что вообще не спал. Он смутно припоминал, что утро разделилось на множество отрезков с разнообразными шумами. Урчали трубы, когда мылись те, кто встает раньше, а он пытался снова уснуть, взад-вперед по ветке, пролегавшей между его окном и пляжем, ездил поезд, в коридоре трещали уборщицы, француз в соседнем номере снова и снова пел «La Vie en Rose»,[47] пока брился, принимал душ и одевался. И все это время, как аритмичный аккомпанемент ударных, по всей гостинице металлом неутихаемо хлопали двери, и каждая сотрясала хлипкую постройку и разносилась по ней небольшим взрывом.

Он посмотрел на часы: двадцать пять минут первого. Он застонал; сердце его, казалось, переместилось в шею и билось там. Он не мог отдышаться, был изможден и напряжен. В ретроспективе ночь виделась ему неделей. Ложась при свете дня, он всегда спал плохо. И его беспокоили две заботы, две мысли, застрявшие под ложечкой, как нежеланная пища. За вечер он истратил двадцать долларов, а это значило, что сейчас у него осталось $460, и сто песет он занял у марокканца, что означало: с марокканцем ему придется увидеться опять.

— Идиот проклятый! — сказал он, слезая с кровати поискать в чемоданах аспирин. Принял три, быстро вымылся под душем и снова лег, чтобы расслабиться; услышав шум душа, горничная постучалась в дверь узнать, когда можно убраться. — Кто там? — заорал он и, не поняв, что она ответила, не встал и ее не впустил. Наконец он снова открыл глаза и обнаружил, что уже двадцать минут третьего.

По-прежнему чувствуя себя не очень, оделся и спустился в вестибюль. Мальчик за стойкой вручил ему бумажку, гласившую: «Llamar a la Sra. Debalberde 28–01».[48] Он безразлично посмотрел на клочок, уверенный, что это предназначено кому-то другому. Выйдя наружу, пошел по улице, не обращая внимания на то, куда идет. Хорошо быть на воздухе. С низкого неба бессвязным манером капал дождик, как будто стекал с невидимых свесов крыши над головой.

Вдруг Даер понял, что крайне голоден. Он поднял голову и огляделся, решил, что ресторана поблизости не окажется. В полумиле впереди по холму, выступающему в гавань, раскинулся местный поселок. Справа о пустынный пляж тихонько разбивались волны. Он свернул влево, вверх по одной из множества крутых улочек, уводивших за гребень холма. Как и прочие, ее застроили новыми крупными жилыми домами — некоторые еще возводились, но их уже тем не менее заселяли. У вершины холма он набрел на скромного вида гостиницу со словом «Ресторан» печатными буквами над дверью. В столовом зале, где ревело радио, ели несколько человек. Столики были маленькие. Он сел и посмотрел на карточку на столе, отпечатанную на машинке. Она была озаглавлена: «Menu à30 p.».[49] Даер сосчитал деньги и слегка ухмыльнулся — тридцать пять песет у него по-прежнему оставалось. Пока ел закуску, обнаружил, что голод его быстро нарастает; ему становилось намного лучше. За merlans frits[50] он вытащил клочок бумаги, который ему отдал мальчик за стойкой, и рассеянно оглядел его. Имя ему ничего не сообщало; внезапно он понял, что это записка от Дейзи де Вальверде.

— «Радио Интернасьональ», — громыхнул голос имбецильной девушки. Последовало глиссандо на арфе.

У Даера не было особого желания видеть свою вчерашнюю хозяйку — или вообще кого бы то ни было видеть, если уж на то пошло. Теперь ему хотелось побыть одному, использовать возможность познакомиться с непривычностью города. Но, опасаясь, что она может ждать его звонка, он вышел в вестибюль и попросил портье за стойкой набрать ему номер.

— Veinteyochocerouno, — прокричал тот несколько раз, и Даер задался вопросом, сумеет ли он когда-нибудь звонить тут по телефону самостоятельно. После того как человек отдал ему трубку, пришлось довольно долго ждать, чтобы она подошла к телефону.

— Дорогой мистер Даер! Как любезно с вашей стороны мне позвонить! Вы вчера вечером благополучно вернулись? Что за мерзкая погода! Вам это место открывается с худшей стороны. Но крепитесь. На днях тут выйдет солнце и просушит всю эту жуткую мокрядь. Жду не дождусь. Джек очень непослушный. Так мне и не позвонил. Вы там? Если увидите его, передайте, что я на него довольно-таки сержусь. О, я вам хотела сказать — Тамбангу лучше. Попил немного молока. Чудесное известие, правда? Вот видите, наша маленькая экскурсия к нему в комнату принесла какую-то пользу. — (Он попробовал не вспоминать душную комнату, иглы и запах эфира.) — Мистер Даер, я очень хочу вас увидеть. — Впервые она умолкла, чтобы он смог что-то ответить.

Он сказал:

— Сегодня? — и услышал, как она рассмеялась.

— Да, конечно же сегодня. Естественно. Я ненасытна, да? — Пока он бормотал возражения, она продолжала: — Но я не хочу идти к Джеку в контору по некой конкретной причине, о которой сообщу вам, когда мы увидимся. Я думала, мы могли бы встретиться в баре «Фаро» на Пляс де Франс. Он сразу за углом от туристического бюро. Милого старого сноба Джека туда и калачом не заманишь, поэтому риска столкнуться с ним там нет. Вы это место наверняка сразу найдете. Вам кто угодно подскажет. — Она продиктовала ему название по буквам. — Так мило, если сможете прийти. Скажем, часов в семь? Джек свое заведение закрывает в половине седьмого. Мне с вами о стольком нужно поговорить. И попросить об одной громаднейшей услуге, которую не обязательно оказывать, если не хотите. — Она рассмеялась. — В «Фаро» в семь.

И пока Даер решал, каким маслом намазать фразу о вчерашнем гостеприимстве, — понял, что она повесила трубку. Он почувствовал, как к щекам приливает кровь; нужно было как-то вставить это в начало разговора. Человек за стойкой взял с него песету пятьдесят. Даер вернулся к своему столику, досадуя на себя и не понимая, что Дейзи о нем подумает.

Счет принесли на тридцать три песеты, включая обслуживание. У него оставалось пятьдесят сентимо, которые, разумеется, он не мог оставить на чай. Он ничего не оставил и вышел, невинно насвистывая в лицо официанту, смотревшему на него осуждающе. Но, немного пройдя, остановился под маркизой табачной лавки и вытащил две маленькие папочки чеков «Америкэн экспресс». Одна книжка состояла из полусотенных, другая из двадцаток. На судне он пересчитывал чеки каждые несколько дней; от их вида и совокупности он чувствовал себя не таким бедным. Теперь нужно зайти в банк и взять немного денег, но осмотр состояния следует провести в уличной уединенности. Что бы ни желал сделать в банке, там всегда смотрит слишком много людей. В первой книжке останется шесть (он их пересчитал и щелкнул крышкой, закрывая), а, значит, в другой — восемь. Он пошуршал ими почти небрежно и тут же пересчитал снова, чтобы наверняка. Лицо его напряглось; теперь он пересчитывал чеки тщательно, нажимая большим пальцем на край каждого листочка, чтобы разделить возможные два. Все равно обнаружил только семь. Теперь он присмотрелся к серийным номерам: бесспорно, у него осталось семь двадцатидолларовых чеков — не восемь. $440. Лицо его стало озабоченным, пока он и дальше без толку пересчитывал чеки, машинально, как будто по-прежнему за миг до открытия, словно еще могло случиться что-то другое. В уме он старался припомнить место и время обналичивания каждого чека. И вот вспомнил: на судне ему понадобились лишние двадцать долларов, на чаевые. От вспоминания, однако, новая цифра не стала эмоционально приемлемее; он спрятал чеки, глубоко обеспокоившись, и пошел дальше, не сводя взгляда с мостовой.

Банков было много, и каждый, к которому он подходил, оказывался закрыт. «Слишком поздно, — мрачно думал он. — Само собой».

Он шел дальше, контору Уилкокса отыскал легко. Располагалась она над чайной, и все здание аппетитно пропахло выпечкой и кофе. Уилкокс был на месте, и Даеру стало получше, когда он с широким жестом произнес:

— Ну, вот ваша клетка.

Даер едва не ожидал, что он сделает какое-нибудь резкое заявление вроде: «Послушайте, старина, мне, наверное, следует признаться. Я не смогу вас тут применить. Сами видите, почему об этом не может быть и речи». И затем предложит оплатить ему возвращение в Нью-Йорк, а может, и этого не сделает. Даер уж точно сильно бы не удивился; такое поведение сочеталось бы с его собственными ощущениями от всего этого предприятия. Он был готов как раз к такому жестокому удару. Но Уилкокс сказал:

— Садитесь. Пусть ноги отдохнут. Сегодня никто не приходил, поэтому с чего бы думать, что кто-то зайдет и теперь.

Даер сел на стул лицом к Уилкоксу за столом и огляделся. Две комнатки были неуютно малы. В прихожей, где не было окна, стояли кушетка и низкий столик, заваленный туристическими брошюрами. В конторской комнате окно выходило в узкий дворик; кроме стола и двух стульев, здесь стоял зеленый конторский шкафчик. Неприветливая нагота комнаты смягчалась разноцветными картами на стенах — они притягивали взгляд к своим неправильным контурам.

Проговорили они час или около того. Когда Даер заметил:

— У вас, похоже, дела идут без суеты, а? — Уилкокс с отвращением фыркнул, но Даер не сумел истолковать его реакцию как искреннее недовольство. Маркиза, очевидно, была права: во всей этой ситуации имелось что-то таинственное.

— Мне нужно поменять денег, — в конце концов сказал он. Есть вероятность, что Уилкокс может предложить ему аванс.

— Что у вас? — спросил Уилкокс.

— Чеки «Экспресса».

— Я обналичу все, что хотите. Могу дать вам лучше курс, чем большинство банков, и намного лучше, чем в киосках у менял.

Даер дал ему чек на пятьдесят долларов. Набив бумажник стопесетовыми купюрами, он почувствовал себя в чуть меньшем унынии насчет финансов и сказал:

— Когда мне начинать работу?

— Вы уже начали, — ответил Уилкокс. — Вы сейчас работаете. Сегодня сюда зайдет один тип, мой клиент. Много ездит и всегда бронирует через меня. Он вас отведет к молодому Рамлалу и познакомит вас. Вам с ним все равно бы пришлось встретиться рано или поздно. Рамлалы — мои большие друзья. Я с ними до черта дел веду.

В этом монологе Даер не видел никакого смысла; более того, у него сложилось впечатление, что, произнося его, Уилкокс оправдывается, словно рассчитывает, что на него сейчас станут нападать. Совсем скоро, подумал он, станет известно, что все это значит.

— Понятно, — сказал он.

Уилкокс кратко глянул на него так, что ему совсем не понравилось: жестко, недружелюбно, подозрительно. Затем тот продолжил:

— Около пяти мне нужно быть кое у кого дома на выпивку, поэтому очень рассчитываю, что он придет скоро. Можете сходить с ним и сразу вернуться. Я вас дождусь. В половине седьмого просто выйдете и захлопнете за собой дверь. Комплект ключей для вас у меня будет завтра.

Зазвонил телефон. Последовал долгий разговор, в котором роль Уилкокса сводилась главным образом к слову «да», произносимому через неравные промежутки. Дверь открылась, и в прихожую вступил высокий сутуловатый господин в плотном твиде и плаще. Уилкокс прервал телефонную беседу, встал и сказал:

— Это мистер Даер. Это мистер Эшком-Дэнверз. Я продал ему билет в Каир на следующий день после того, как открыл эту контору, и он ко мне приходит с тех пор. Удовлетворенный клиент. Или, по крайней мере, мне нравится так думать.

Мистер Эшком-Дэнверз выглядел раздраженным.

— А, да. Вполне. — Руки он заложил за спину и развернулся осмотреть большую карту мира, висевшую над конторским шкафчиком. — Сдается мне, нам лучше пойти, — сказал он.

Уилкокс посмотрел на Даера со значением. Он собирался рассказать ему еще немного о мистере Эшкоме-Дэнверзе, превыше прочего — посоветовать не задавать никаких вопросов. Но возможно, даже лучше, что он не сказал ничего.

Даер натянул плащ, когда они спускались по лестнице.

— Можем пройтись, — сказал мистер Эшком-Дэнверз. — Дождь пока перестал, а лавка недалеко.

Они спустились по склону и вышли на широкую площадь — вчера вечером пустую, за исключением такси; теперь же здесь был целый город местных, занятых шумной торговлей.

— Хаос, — произнес мистер Эшком-Дэнверз с ноткой удовлетворения в голосе.

Пока они шли под голыми деревьями в центре площади, им на головы капала вода. Вдоль мостовой рядами хохлились женщины, закутанные в шерстяные одеяла, полосатые, как леденцы, — они протягивали большие охапки мокрых белых лилий и хрипло звали их покупать. День заканчивался; небо тускнело.

— Прозорливый народ эти горные берберы, — заметил мистер Эшком-Дэнверз. — Но не чета индийцам.

— Индейцам? — не понял Даер.

— О, не краснокожим. Нашим индийцам. Индусам, по большей части из Индии. В Танжере их полно. Вы разве не заметили? Молодой Рамлал — это к которому мы идем, — он такой. Очень прозорливый. И отец его, старый Рамлал, в Гибе. Поразительная деловая хватка. Весьма поразительная. Он бандит, конечно, однако — честный бандит. Никогда не берет ни шиллинга больше того, о чем условились. Да и не нужно ему, разумеется. Взимает огромные комиссионные. Знает, что взял вас, и городит, потому что уверен — оно того стоит.

Даер вежливо слушал; они шли между двумя рядами менял. Мужчины сидели за своими столиками прямо на улице. Некоторые, приметив, что два иностранца разговаривают по-английски, начали звать их:

— Да! Давай! Да! Меняй деньги!

— Пакость тут вся в том, — говорил мистер Эшком-Дэнверз, — что власти в курсе. Они чертовски хорошо знают, что Гиб — одна из важнейших точек протечки.

Даер неуверенно уточнил:

— Протечки?

— Протечки фунтов. Им известно, что каждый день оттуда вытекает, наверное, по двадцать тысяч фунтов. И некоторых ребят они ловят. Когда им удастся положить всему этому конец вообще — лишь вопрос времени. Время — вот сама суть. Естественно, человек будет нервничать. — Он сконфуженно хохотнул. — За такой шанс нужно хвататься. Мне нравится Марокко, и жене мой нравится. Мы тут строим себе небольшую виллу, и у нас должен быть какой-то капитал, есть в этом риск или нет риска.

— О, конечно же, — сказал Даер. Он начинал понимать.

Витрина Рамлала была завалена дешевыми наручными часами, авторучками и игрушками. Лавка оказалась крохотной и темной; в ней пахло пачулями. Как только глаза Даера привыкли к отсутствию света внутри, он понял, что весь товар выставлен в витрине. В лавке было совершенно пусто. За голым конторским столом сидел смуглый молодой человек и курил. Когда они вошли, он встал и раболепно поклонился.

— Добрый вечер, Рамлал, — произнес мистер Эшком-Дэнверз тоном врача на обходе в палате неизлечимых.

— Готовы к отплытию? — Рамлал говорил по-английски на удивление хорошо.

— Да. Завтра. Это мистер Даер, мой секретарь.

Даер протянул руку Рамлалу, глядя на мистера Эшкома-Дэнверза. «Что это за чертовщина?» — спросил он себя. Он кивнул, когда их представили.

— Он все устроит, — продолжал мистер Эшком-Дэнверз. — Пакет отдадите ему.

Все это время Рамлал внимательно рассматривал Даера. Обнажив очень белые зубы, он улыбнулся и сказал:

— Есть, сэр.

— Запомнил его? — спросил мистер Эшком-Дэнверз.

— Так точно, сэр.

— Ну, нам пора. С отцом хорошо, я надеюсь?

— О да, сэр. Очень хорошо, спасибо.

— Не слишком много хлопот, надеюсь?

Рамлал улыбнулся еще шире.

— О нет, сэр.

— Это хорошо, — буркнул мистер Эшком-Дэнверз. — Ну, смотрите тут осторожней, Рамлал. Увидимся, когда вернусь. — (Рамлал и Даер снова пожали друг другу руки, и они вышли.) — Теперь, если вы дойдете со мной до кафе «Эспанья», я вас представлю Бензекри.

Даер взглянул на часы:

— Боюсь, мне нужно вернуться в контору. — Настали сумерки, шел легкий дождь. Узкая улица была забита людьми в джеллабах, плащах, турецких полотенцах, рабочих робах, одеялах и тряпье.

— Чепуха, — резко сказал мистер Эшком-Дэнверз. — Вам надо встретиться с Бензекри. Пойдемте. Это важно.

— Ну, раз я ваш секретарь, — улыбнулся Даер.

— В этом деле — да. — Мистер Эшком-Дэнверз шел как мог близко к Даеру, говоря ему прямо на ухо. — Бензекри тут в «Креди Фонсье». Я сейчас покажу вам вход, когда будем идти мимо.

Они вышли на Соко-Чико, заполненную гулом тысячи мужских голосов. Этим вечером электричество здесь было и кафе сверкали.

Пробираясь между кучками мужчин, стоявших за беседами, они медленно переместились к нижнему краю площади.

— Вот вход, — сказал мистер Эшком-Дэнверз, показывая на высокие ворота с железной решеткой на вершине лестницы из нескольких ступеней в нише. — Это «Креди Фонсье», и сюда вы принесете пакет. Просто спросите мистера Бензекри и подниметесь к нему в кабинет. А вот и кафе «Эспанья».

Мистер Бензекри был там, сидел один в конце террасы. Голова у него была как яйцо — довольно лысая, — а лицо — как у озабоченного ястреба. Пожимая руку Даеру, он не улыбнулся; только морщины у него на лбу углубились.

— Выпьете пива? — осведомился он. Акцент у него был сильный.

— Присядем на минутку. Я ничего не буду, — сказал мистер Эшком-Дэнверз; они сели.

— Мне тоже не нужно, — сказал Даер. Ему было не очень хорошо и хотелось виски.

— Мистер Даер на днях принесет вам небольшой подарок, — сказал мистер Эшком-Дэнверз. — Он понимает, что отдать его должен только вам, и никому другому.

Мистер Бензекри серьезно кивнул, глядя в свой пивной стакан. Затем поднял голову и грустно посмотрел с минуту на Даера.

— Хорошо, — сказал он, как будто на этом дело и заканчивалось.

— Я знаю, вы спешите, — сказал Даеру мистер Эшком-Дэнверз. — Поэтому, если вам нужно по делам, идите. И большое спасибо. Я вернусь через несколько недель.

Даер пожелал доброго вечера. Через Соко-Чико и вверх по узкой улице он пробирался с трудом; все двигались ему навстречу. «Мое новое место в жизни: мальчик на побегушках», — думал он со скупой внутренней усмешкой. Мистер Эшком-Дэнверз ему не особо понравился: вел тот себя в точности так, будто платил ему за службу. Не то чтоб он ожидал уплаты, но все равно — главная причина, по которой человек не желает, чтобы ему за такое платили, в том, чтобы не оказываться в подчиненном положении. А он в нем оказался и так.

Уилкокс был нетерпелив, когда он вернулся в контору.

— Что-то вы долго, — сказал он.

— Знаю. Он меня заставил пойти с ним и познакомиться с каким-то другим парнем из банка.

— Бензекри.

— Да.

— Вам не нужно было с ним знакомиться. Эшком-Дэнверз — суетливый старый хрыч. Закроете хорошенько окно, запрете дверь, а свет погасите. Побудьте здесь до половины седьмого. — Уилкокс надел пальто. — Утром зайдете в «Атлантиду» часов в девять, и я дам вам адрес, где делают ключи. Если кто-то будет звонить, скажете, что мне пришлось отлучиться и я перезвоню завтра. До встречи.

7

Дверь закрылась. Даер сидел, оглядывая комнату. Он встал и немного порассматривал карты, поискал в прихожей журналы и не нашел, затем вернулся и снова сел за стол. Буйное нетерпение не давало ему чувствовать себя в комнате уединенно — ему хотелось лишь поскорее выйти отсюда. «Это не то», — машинально твердил он себе; на самом деле он не сидел один в комнате, потому что не верил, что когда-нибудь станет тут работать. Он не мог представить, как изо дня в день сидит в этой непроветриваемой коробке, делая вид, будто занимается несуществующими делами. В Нью-Йорке он воображал нечто настолько иное, что теперь совсем забыл, каким оно будет. Он спросил себя, хотел бы он, зная заранее, каким оно станет, приехать, и решил, что приехал бы все равно, несмотря на глубокую апатию, которую в нем вызывала мысль о работе. Кроме того, работа была слишком химерична и нелепа, это ненадолго. Когда она прекратится, он будет свободен. Он фыркнул, слабо. Свободен, вероятно — с сотней долларов между ним и голодом. Мысль не была приятной: от нее он весь напрягся. Даер прислушался. Поверх шума, издаваемого автомобильными гудками снаружи, тихо шелестел падающий дождь.

Он заглянул в верхний ящик, не будет ли там листка бумаги, нашел и принялся печатать письмо. Листок был с шапкой: «ТУРИСТСКИЕ УСЛУГИ. ЕВРОПА — АФРИКА». «Дорогая мама: Просто записка. Прибыл вчера вечером, жив-здоров». Ему захотелось прибавить: но ощущение такое, будто я тут уже месяц; однако она не поймет, решит, что он несчастен. «Переезд сюда прошел прекрасно. У нас была довольно ровная погода всю дорогу, и меня вовсе не укачивало, что бы ты ни говорила. Итальянцы оказались не так уж плохи». Родители пришли его проводить и расстроились, узнав, что ему придется жить в каюте с двумя итальянцами. «Как видишь, я пишу это из конторы. Джек Уилкокс уже ушел, и я остался за главного». Он миг подумал, не глупо ли выглядит выражение «за главного», и решил оставить. «Надеюсь, ты не будешь за меня волноваться, потому что причин этому нет. Климат здесь вообще не тропический. На самом деле тут довольно прохладно. Город вроде бы чистый, хоть и не очень современный». Он прекратил печатать и уставился на карту Африки перед собой, вспоминая сумасшедший подъем по темным переулкам с марокканцем по пути к бару. Затем он увидел лицо Хадижи и нахмурился. Он не мог позволить себе думать о ней, пока писал матери; в этом была чудовищная неверность. Но воспоминание, вместе с другими, поярче, упорствовало. Он откинулся на спинку и закурил сигарету, раздумывая, сможет ли найти ее бар самостоятельно, если ему захочется вернуться. Даже если б мог, Даер чувствовал, что мысль это скверная. У него с Хадижей назначено свидание в парке Эспинель утром в воскресенье, и лучше всего оставить все как есть; ей может не понравиться, если он попробует увидеться с ней раньше. Он бросил попытку закончить письмо, вытащил лист из машинки, сложил его и сунул в карман, чтобы дописать назавтра. Зазвонил телефон. Англичанку не интересовало, есть мистер Уилкокс на месте или нет, она хотела бронь, одноместный с ванной, в отеле «Балима» в Рабате с четырнадцатого по семнадцатое. Кроме того, ей нужен билет на самолет в оба конца, но это, она осмеливалась предполагать, может и подождать. Номер же следует забронировать немедля, и она на это рассчитывает. Когда она повесила трубку, он все записал и принялся изучать кипу бумаг, помеченных: «Отели — Французская зона». В шесть десять телефон зазвонил опять. То был Уилкокс. «Проверяет меня», — возмущенно подумал Даер, заслышав его голос. Уилкокс желал знать, не заходил ли кто.

— Нет, — ответил Даер.

— Ну, больше мне ничего и не нужно. — Сказал он это, похоже, с облегчением; Даер сообщил ему об англичанке. — Я этим завтра займусь. А вы можете уже и закрываться. Уже десять минут седьмого. — Он помолчал. — Вообще-то, лучше, если вы пойдете. Как только соберетесь. Только внимательней с дверной щеколдой.

— Хорошо.

— Доброй ночи.

— Что такое? Что такое? — бормотал Даер, надевая плащ. Он выключил свет и вышел в коридор, захлопнул дверь и с силой ее толкнул для проверки.

В кондитерской внизу он остановился уточнить, как дойти до бара «Фаро». Видя, как он подходит к стойке, хозяйка любезно приветствовала его.

— Guten Abend,[51] — сказала она и несколько опешила, когда он заговорил с ней по-английски. Но она все поняла и подробно описала, как дойти, добавив, что ходу отсюда всего минута.

Бар он нашел легко. То было очень маленькое заведение, запруженное людьми, по большей части, похоже, знавшими друг друга: между столиками часто перекрикивались. Поскольку места у самой стойки не было — даже тем, кто уже был в баре, — а все столики заняты, Даер сел на скамью в оконной нише и стал ждать, когда освободится столик. Две девушки-испанки, смущенные в своих парижских модельных платьях и с длинными серьгами, стиравшими все остатки шика с их одежды, вошли и подсели к нему на скамью. За столиком перед ним сидела французская пара, пила «Бакарди». Слева от него — две несколько суровые с виду английские дамы средних лет, а справа и немного дальше столик обсели американцы, которые то и дело вставали и ходили к стойке общаться с теми, кому удалось там зацепиться. В дальнем углу за крохотным пианино сидела маленькая очкастая женщина, пела по-немецки. Ее никто не слушал. Даеру место вполне понравилось; ему оно казалось определенно шикарным, но не чопорным, и стало интересно, почему маркиза сказала, что Уилкокса сюда и калачом не заманишь.

— Y pensábamos irnos a Sevilla para la Semana Santa…

— Ay, quéhermoso![52]

— Господи, Хэрри, ну ты его и выхлестал!

— Alors, tu ne te décides pas? Mais tu es marrante, toi![53]

— Полагаю, она до ужаса несчастна, что приходится возвращаться в Лондон в такое время года.

Женщина за пианино пела:

— Wunderschön muss deine Liebe sein.[54]

— Y por fin nos quedamos aquí.

— Ay, que lástima![55]

— Ne t’en fais pas pour moi.[56]

— Эй, официант! То же самое, всем.

Он подождал, заказал виски, выпил, ждал дальше. Женщина спела несколько старых песен Дитрих.[57] Их никто не услышал. Настала четверть восьмого; скорей бы она пришла, думал он. Американцы напивались. Кто-то заорал:

— Смотри у меня, ублюдок тупой! — И на плиточном полу хрястнул стакан.

Дамы-англичанки поднялись, расплатились и вышли. Даер решил, что они подгадали свой уход так, чтобы продемонстрировать неодобрение. Две девушки-испанки заметили пустой столик и, собрав вещи, двинулись к нему, но, когда добрались, за ним на одном из стульев уже сидел Даер.

— Я жду даму, — объяснил он, не добавив, что в бар он все равно пришел раньше них.

Они даже не потрудились на него взглянуть, всю свою энергию пустив на выражение крайнего отвращения. Вот разбился еще стакан. Женщина в углу заиграла «Боже, благослови Америку»,[58] без сомнений — с сатирическим намерением. Один американец услышал и очень громко принялся подпевать. Даер поднял голову: у столика стояла маркиза де Вальверде, в линялых синих брючках и замшевой куртке.

— Не вставайте, — распорядилась она, когда он торопливо вскочил. — Ça va?[59] — окликнула она кого-то за другим столиком.

Даер посмотрел на нее: она казалась не такой внушительной, как накануне ночью. Быть может, потому, что не накрашена, подумал он, но ошибся. Ее макияж для улицы был еще тщательнее, чем тот, что она накладывала по вечерам. Он просто не бросался в глаза. Теперь она была вся сплошь теплота и обаяние.

— Сказать вам не могу, до чего, по-моему, вы любезны, — сказала она, когда у нее в руке появился виски с содовой. — В наши дни так мало мужчин остались поистине добры. Помню своего отца — он говаривал, что понятие о благородстве быстро исчезает с лица земли. Я тогда не понимала, о чем он, конечно, но теперь знаю, и, боже мой, как же я с ним согласна от всей души! А благородство и доброта идут рука об руку. Вы можете быть не благородны — кто знает? — но определенно нельзя отрицать, что с вашей стороны было чертовски любезно все бросить и встретиться со мной, когда я предупредила вас заранее, что ожидаю от вас услуги.

Он не отрывал от нее взгляда. Она была слишком стара, вот и все. Время от времени в череде постоянно меняющихся выражений, принимаемых ее изменчивыми чертами, проскальзывало мертвое мгновенье, когда он видел под ними недвижное, застывшее разочарование возраста. У него мороз шел по коже. Он думал о соответствии тела и кожи у Хадижи, говоря себе, что это едва ли справедливо; девушке было не больше шестнадцати. И все же вот факты. Он рассматривал, чем это компенсируют натура и светская утонченность, но многого ли они стоят на самом деле? Он склонялся к тому, что нет — в таких случаях. «Тут не пройдет», — думал он. А может, и да, если вольет в себя много выпивки. Но к чему стараться? Ему было непонятно, с чего вообще такая мысль ему явилась. Нет причин думать, что ей в голову она тоже пришла, вообще-то, только он был уверен, что пришла.

Услуга оказалась до нелепости простой, решил он. Ему просто следовало заполнить от ее имени некий бланк; таких в конторе он найдет во множестве. Его требовалось отправить вместе с письмом на бумаге агентства секретарю отеля «Мамуниа» в Марракеше, и в нем бы говорилось, что бронь некой мадам Уэрт на двадцатое января отменена, а номер вместо нее следует забронировать на имя маркизы де Вальверде. После чего ему надлежало отправить ей копию заполненного бланка.

— Сможете все это запомнить? — сказала она, подаваясь к нему через стол. — Мне кажется, вы самый ангельский мужчина из моих знакомых. — (Он делал пометки в крохотном блокноте.) — В сезон в «Мамунию» попасть чуточку труднее, чем на небеса.

Все записав, он допил и наклонился к ней так, что их лбы оказались лишь в нескольких дюймах друг от друга.

— Я с радостью это для вас сделаю… — Он замялся и почувствовал, как краснеет. — Не знаю, как вас называть. Понимаете… титул. Не миссис же де Вальверде. Но я не знаю…

— Если умны, будете звать меня Дейзи.

Он чувствовал, что она развлекается за его счет.

— Ну, прекрасно, — сказал он. — Я вот что собирался сказать — буду очень рад это для вас сделать. Но разве не Джеку лучше этим заниматься? Я в конторе пока лишь невежда.

Она положила руку ему на предплечье:

— О боже мой! Ни слова об этом Джеку, глупый мальчишка! Почему, вы считаете, я вообще к вам обратилась? Ох боже праведный, нет! Он об этом знать не должен, само собой. Я думала, вы понимаете.

Даер встревожился. Он сказал очень медленно:

— Ох, черт, — подчеркнув второе слово. — Тогда я прямо не знаю.

— Джек в этих вещах такая старая кошелка. Поразительно, как он этой конторой управляет. Нет-нет. Я дам чек на залог, и вы его просто пошлете вместе с письмом и бланком. — Она порылась в сумочке и вытащила сложенный чек. — Он выписан на гостиницу. Там поймут, что это потому, что агентство уже получило свои комиссионные, когда мадам Уэрт бронировала в первый раз. Разве непонятно?

То, что она говорила, казалось логичным, но смысла в этом он никакого не видел. Если это нужно держать в секрете от Уилкокса, значит тут кроется больше, чем она признаёт. Она заметила, как он крутит все это в уме.

— Как я вам сегодня говорила, — сказала она, — вам никак не нужно из-за этого напрягаться. Это до ужаса неважно на самом деле, и я чудовище, что вообще об этом с вами заговорила. Если бронь достанется кому-то другому, я легко могу две недели отдохнуть и в «Агадире». Прошу вас, не считайте, будто я в этом деле рассчитываю на вашу галантность.

Он резко перебил ее:

— Я это сделаю завтра утром, как только окажусь в конторе, и скину со своих плеч.

Он вдруг понял, что очень устал. Такое ощущение, что он за несколько миллионов миль отсюда. Она не умолкала; это было неизбежно. Но в конце концов он перехватил взгляд официанта и расплатился по счету.

— У меня машина дальше по улице, — сказала она. — Вам куда бы хотелось поехать?

Он поблагодарил ее и сказал, что зайдет в ближайший ресторан пообедать. Когда она ушла наконец, он какое-то время незряче брел по улице, то и дело ругаясь себе под нос. После обеда ему удалось самому найти дорогу к «Отелю де ла Плая». Даже с работающим электричеством там было сумрачно и тенисто. Он лег в постель и уснул, слушая разбивавшиеся на пляже волны.

Наутро небо было водянистым; на гавани лежал отблеск цвета жести. Даер проснулся в половине девятого и спешно занимался утренним туалетом, рассчитывая не слишком опоздать в «Атлантиду». Просьба Дейзи де Вальверде его по-прежнему озадачивала — она была нелогична. Ему пришло в голову, что это, возможно, просто часть какой-то ее сложной интриги — поощрить воображаемый личный интерес к ней. А может, она думала, будто льстит его тщеславию, обращаясь к нему, а не к Уилкоксу. Но даже если так, механизм процедуры не давал ему покоя. Он решился об этом не думать, а просто сделать все как можно быстрее.

Уилкокс выглядел встревоженным, на его опоздание не обратил внимания.

— Кофе выпьете? — спросил он и показал на поднос с завтраком. Лишней чашки на нем не было.

— Выпью через несколько минут, спасибо, через дорогу.

Уилкокс не настаивал, а снова лег на кровать и закурил.

— У меня есть мысль, что лучше всего сейчас вам будет чему-нибудь научиться, — раздумчиво произнес он. — Как есть — вы мне в конторе без особой надобности. — (Даер застыл, подождал не дыша.) — У меня тут имеется много чего почитать, и вам будет крайне полезно выучить это практически наизусть. Возьмите домой и поизучайте — скажем, недельку или около того, — а потом возвращайтесь, и я вам устрою небольшой экзамен. — Он заметил, какое у Даера лицо, прочел вопрос. — За жалованье. Не беспокойтесь — вы на работе. Я же вам вчера сказал. Со вчерашнего дня.

У Даера немного отлегло, однако недостаточно. «Все это дурно пахнет», — подумал он и хотел сказать: «В этом городе хоть кто-нибудь говорит правду?» Но он решил для разнообразия сам применить немного хитроумия, посчитав, что иначе ему не удастся заказать гостиничную бронь для Дейзи де Вальверде.

— Я бы зашел в контору на несколько минут и допечатал письмо, которое начал вчера вечером. Мне сходить за теми ключами, что вы мне заказали?

Ему показалось, что Уилкокс замялся.

— По правде говоря, мне кажется, на это не будет времени, — ответил он. — Я сейчас сам туда иду и буду весь день довольно занят. Несколько дней фактически. Возникло много неожиданной работы. Еще одна веская причина вам взять отгулы и хорошенько все изучить. Моему графику соответствует идеально. Ключи эти все равно не будут готовы. Здесь никогда не делают, когда обещают.

Даер взял кипу бумаг и брошюр, которые ему подал Уилкокс, повернулся к выходу и, уже стоя в дверях, сказал:

— В какой день мне с вами связаться? — (Он надеялся, что слова эти несут в себе иронический оттенок; а также рассчитывал, что Уилкокс ответит: «Позванивайте каждый день, и я дам вам знать, как все идет».)

— Вы и дальше останетесь в «Плае»?

— Насколько мне известно.

— Значит, я вам позвоню. Так будет лучше всего.

Ответить на это было нечего.

— Понятно. Прощайте, — сказал он и закрыл дверь.

Он не доверял Уилкоксу, а потому чувствовал, что тот его обставил. С таким ощущением у него возникло естественное и всеподавляющее желание поверить кому-нибудь свое затруднение. Соответственно, позавтракав и прочтя номер парижского «Хералда» трехдневной давности, он решил позвонить Дейзи де Вальверде, полагая, будто истинной причиной его звонка будет сообщить, что ему в конечном итоге окажется невозможным оказать ей услугу. В раздражении на Уилкокса, которое он теперь ощущал, ему было взаправду жаль, что не сможет ей помочь, не в этот раз. Он позвонил на виллу «Геспериды». Дейзи завтракала. Он объяснил ей ситуацию и подчеркнул странное поведение Уилкокса. Она мгновение помолчала.

— Дорогой мой, этот человек полоумный маньяк! — наконец воскликнула она. — Я обязана с вами об этом поговорить. Когда вы свободны?

— В любое время, похоже.

— В воскресенье днем?

— Во сколько? — сказал он, думая о пикнике с Хадижей.

— Ох, около шести?

— Конечно. — Пикник закончится задолго до этого.

— Изумительно. Я отведу вас на небольшую вечеринку — уверена, вам понравится. У Бейдауи. Они марокканцы, и я им предана.

— Вечеринка? — Даер был не уверен.

— О, ну не совсем вечеринка, вообще-то. Сборище старых друзей во дворце Бейдауи.

— А я не буду как-то мешать?

— Чепуха. Они обожают новые лица. Хватит быть антиобщественным, мистер Даер. В Танжере так просто не годится. У меня бедное яйцо пашот остывает.

Условились, что она заедет за ним в гостиницу в шесть в воскресенье. Он снова извинился за свое бессилие ей помочь.

— Да и наплевать, — сказала она. — До свиданья, дорогой мой. До воскресенья.

А поскольку воскресенье было не за горами и погода оставалась непонятной, ему было все тревожнее. Вероятно, будет дождь. Если так, они не смогут устроить пикник и без толку ему идти в парк Эспинель на встречу с Хадижей. Однако Даер знал, что все равно пойдет, — вдруг она будет его ждать? Даже если погода прояснится, он должен быть готов к тому, что ее там не окажется. Он принялся мысленно готовиться к такому исходу и твердить себе, что ему совершенно не важно, придет она или нет. Она — не настоящий человек; не имеет значения, что делает игрушка. Но внутри у него не нашлось довода, который он мог бы выдвинуть, чтобы снять напряженное ожидание, которое испытывал насчет воскресного утра. Дни он проводил, уча материал, данный ему Уилкоксом, а когда наутро в воскресенье встал, дождя не было.

8

Там, где закончилась боковая улочка, они вышли на высокий утес. День был ветреный, в небе полно быстрых облаков. Время от времени пробивалось солнце, заплата его света пласталась по темной воде пролива под ними. На полпути вниз, где уклон был не так крут, а склон покрыт бриллиантовой зеленой травой, бродило стадо черных коз. От запаха йода и водорослей Даер проголодался.

— Вот это — жизнь, — сказал он.

— Что ты сказай? — поинтересовалась Хадижа.

— Мне нравится.

— О да! — Она улыбнулась.

В верхней скале по диагонали вытесали длинную череду зарубок, образовалась лестница. Медленно они спустились по ступенькам, он — первым, бережно держа пикниковую корзинку, чувствуя легкое головокружение и не понимая, действует ли на Хадижу крутизна и высота. «Вероятно, нет, — наконец подумал он. — Эти люди вынесут что угодно». Эта мысль раздражала его. Чем ниже они спускались, тем громче шумели волны.

По пути вниз справа от них оказался неожиданный грот, частично прикрытый небольшой порослью тростника. Там на корточках сидел мальчик, сквозь тряпье просвечивала темная кожа его тела. Хадижа показала:

— У него козы. Он guardia.[60]

— Довольно юн. — (На вид мальчику было лет шесть.)

Хадижа так не считала.

— Все такие, — сказала она без интереса.

Там и сям в проливе, на различных расстояниях от берега, вроде бы неподвижные суда смотрели носом на восток или запад. Даер приостановился сосчитать их: различить смог семь.

— Все сухогрузы, — сказал он, показав, но говорил наполовину сам себе.

— Что? — Хадижа остановилась у него за спиной; она осматривала пляж внизу, несомненно — искала местных, которые могли бы ее узнать. Ей не хотелось, чтобы ее видели.

— Суда! — воскликнул он; объяснять казалось безнадежным. Он подвигал руками взад-вперед.

— Америка, — сказала Хадижа.

Со скал рыбачили несколько марокканцев. На отдыхающих они не обратили внимания. Была полная вода. Обходить некоторые мысы было нелегко, поскольку очень часто между утесами и волнами оставалось очень мало места. Один раз они оба вымокли. Даер немного досадовал, потому что солнца, чтобы высушить их, не было, но Хадижа считала, что это забавное развлечение.

Обогнув острый угол скалы, они вдруг вышли на небольшой участок песка, где бегала дюжина или больше мальчишек, совершенно голых. Они были в том возрасте, когда рассчитываешь, что они захотят как-то прикрывать свою наготу при появлении девушки, но это, похоже, заботило их в последнюю очередь. Когда Даер и Хадижа подходили, они подняли радостный гвалт, некоторые принимали непристойные позы, окликая их, другие пускались в групповые действия, несомненно, эротической природы. Даер пришел в ужас и ярость. «Как мартышки», — подумал он и машинально поискал глазами камень — запустить им в середину. Он чувствовал, как пылает его лицо. Хадижа не обратила внимания на выходки. Интересно, подумал он, какие непристойности они ей орут, но спросить не осмелился. Была вероятность, что она считает это неистовое самооголение типичным мужским поведением, но ему было больно видеть, что такое хрупкое существо, как она, вынуждено видеть подобное, и он не готов был поверить, что она способна принимать их с невозмутимостью. Секунду он раздумывал, не погружена ли она в свои мысли настолько, что не заметила мальчишек. Он украдкой глянул на нее искоса и поначалу с облегчением заметил, что она смотрит вдаль через пролив, но затем поймал недвижность ее взгляда.

— Сука сын, — пробормотала она.

— Ну их к черту, — сказал он, поворачиваясь улыбнуться ей. — Не смотри на них.

Они вышли на длинный пляж, совершенно пустой. Впереди вставала низкая гора, покрытая кипарисом и эвкалиптом; среди деревьев, ближе к вершине, уютно расположились крупные виллы. Здесь ветер дул сильнее. Даер взял ее за руку, время от времени подносил ее к губам и легонько целовал пальцы.

Они обогнули еще один скальный выступ. Влажный ветер ударил с новой силой. Перед ними вдаль тянулся берег валунов. Даер повернулся к ней:

— Эй, а где эта пещера?

— Теперь устал?

— Ты знаешь, где она, или тебе просто кажется, что знаешь?

Она весело рассмеялась и показала вперед, на самый дальний утес, выступающий в море.

— Иди мимо там. — И она рукой обозначила поворот налево.

— Ох, да бога ради! У нас целый час займет. Ты это понимаешь?

— Один час. Может. Слишком много? — Она посмотрела на него снизу вверх насмешливо.

— Мне все равно, — неучтиво сказал он. Но был раздражен.

Несколько минут они шли не разговаривая, все свое внимание уделяя выбору наилегчайшего пути вокруг валунов. Когда они слезли в небольшую бухточку, где среди камней был ключ, он решил ее поцеловать. Заняло долго; отвечала она тепло, но спокойно. Наконец он отстранился и посмотрел на нее. Она улыбалась. Невозможно было сказать, каково ей.

— Ей-богу, я тебя еще растормошу! — сказал он и яростно рванул ее к себе.

Она попробовала что-то ответить, но ее голос залетел ему прямо в рот и умер там. Когда он ее отпустил, на месте была та же улыбка. Это несколько обескураживало. Он порылся в карманах и вытащил пачку сигарет, которую она у него забрала и постукала по донышку, пока не вылезла одна. Пачку она протянула к его рту и дала ему взять сигарету губами.

— Обслуживание, — сказал он. — Но теперь мне надо самому ее прикурить. Давай присядем на минутку.

— О’кей. — Хадижа выбрала ближайший камень, и он сел с ней рядом, левой рукой обхватил ее за талию; они смотрели вдаль через пролив.

Даер был рад, что она выбрала для их пикника побережье пролива, а не пляж вдоль бухты, хотя там, вообще-то, было больше гарантий уединенности, чем здесь, где нипочем не скажешь, что возникнет из-за следующего мыска или кто может прятаться в скалах. Но ему нравилось, что вдали видна Европа, когда он знает, что сам — в Африке.

Он показал на большой гребень песочного цвета прямо напротив:

— Испания.

Она кивнула, важно провела пальцем себе по горлу:

— Плохо. Они тебя убивай.

— Что ты об этом знаешь? — с добродушным смешком сказал он.

— Я знай. — Она несколько раз качнула головой вверх-вниз. — У меня друзья приезжай сюда никогда не езжай обратно. Нехорошее билять место.

— Хадижа! Мне не нравится слышать такие разговоры от девушек.

— А?

— Больше так не говори при мне, слышишь?

Она казалась невинной и подавленной.

— Что у тебя так?

Он отшвырнул сигарету и встал:

— Замнем. Пошли, а то никогда не дойдем дотуда.

Он поднял корзинку. Поддерживать разговор с Хадижей было совсем не просто. Ему бы хотелось рассказать ей о многом: что компания американских мальчишек ни за что не вела бы себя так, как юные марокканцы, которых они недавно миновали. (Но поверила б она ему? Ее опыт общения с американцами ограничивался моряками, которые случайно вваливались в бар «Люцифер», лица измазаны губной помадой, а поспешно надетые брюки держатся на одной пуговице. Он не знал.) Ему бы хотелось рассказать ей по-своему, насколько она, как ему кажется, мила и почему он так считает, и чтоб она поняла, насколько большего он от нее хочет, нежели, как она привыкла, хотят мужчины.

Они вышли на широкую плоскую полку суши, где на стороне, что ближе к утесам, некогда был карьер. Поверхность укрывал высохший чертополох, а прямо сквозь него вела узкая тропа. Он по-прежнему шел впереди, против ветра, чувствуя, как тот его толкает всего, от лица до ног, словно огромное, невидимое любвеобильное тело. Тропа, пересекши поле чертополоха, поднялась и завилась между скал. Внезапно они свернули за угол, и перед ними открылось гористое побережье к западу. Под ними из воды отвесно поднимались громадные каменные глыбы.

— Осторожней, — сказал Даер. — Иди вперед, чтобы я за тобой приглядывал.

Впереди слева он различал пещеру высоко в вертикальной скальной стене. Из маленьких расщелин над ней вылетали птицы и влетали в них; рев волн заглушал все звуки.

Он удивился, увидев, что в пещере не грязно. Кто-то разводил костер посередине, и неподалеку валялась пустая жестяная банка. Ближе к задней стене пещеры, в углу, располагалось ложе из эвкалиптовых ветвей, устроенное, вероятно, месяцы назад каким-нибудь берберским рыбаком. У выхода лежал один скомканный лист из старой французской газеты. Вот и все. Он поставил корзинку. Теперь, после всего этого, он робел.

— Ну вот и пришли, — сказал он с ложным воодушевлением, повернувшись к Хадиже.

Она улыбнулась, как обычно, и осторожно прошла в угол, где каменный пол покрывали листья.

— Тут хорошо, — сказала она, маня Даера.

Она села, раскинув ноги, опершись на стену пещеры. Он собирался закурить сигарету, чтобы скрыть смятение. Но вместо этого тремя широкими шагами достиг ее, бросился во весь рост на трескучие листья и веточки и подался к ней, чтобы притянуть ее лицо к своему. Она вскрикнула от удивления, потеряла равновесие. Взвизгивая от хохота, она тяжко рухнула поперек него. Даже еще хохоча, она умело расстегивала на нем рубашку, расцепляла пряжку его ремня. Он перекатился и удержал ее в долгом объятии, рассчитывая ощутить, что ее тело на миг окаменеет, а затем медленно смягчится в наслаждении сдачей. Но все произошло не так. Она приняла его объятие, вернула его нажим одной рукой, а другой и дальше распускала на нем одеянья, стараясь стянуть их вообще. Он отодвинулся. Сел.

— Я сам займусь, — сказал он мрачновато и тут же стащил с себя остатки одежды. — Вот. Ну как? — Голос его звучал неестественно; он думал: если она собирается вести себя как шлюха, так я и относиться к ней, черт возьми, стану так же. — Теперь ты, — сказал он. И обеими руками принялся стаскивать с нее платье через голову.

Она вскрикнула и, отбиваясь, села.

— Нет! Нет!

Он посмотрел на нее. Неловко было сидеть голым перед этой дикоглазой марокканской девчонкой, делающей вид, будто защищает свою честь.

— В чем дело? — резко спросил он.

Ее лицо смягчилось; она подалась вперед и поцеловала его в губы.

— Ты лягай, — сказала она. — Платье оставь.

Когда он в недоумении повиновался, она прибавила:

— Ты плохой такой мальчик, но я тебе хорошо обделаю.

И действительно, еще через минуту она ясно дала понять, что никак не пытается защитить свою добродетель; у нее просто не было намерения снимать платье. В то же время она, похоже, считала совершенно естественным, что Даер должен быть раздет; более того, ей доставляло очевидное удовольствие гладить руками его тело, похлопывать и пощипывать его. Однако он был убежден, что, невзирая на нежное воркование время от времени, для нее все это — игра. Она была недостижима даже в глубочайшей интимности. «И все же вот оно. Она у меня, — думал он. — Чего еще я ждал?» Снаружи пещеры, под утесами, море билось о скалы; воздух даже здесь, наверху, был полон тонкой соленой дымки.

«Сад гесперид. Золотое яблоко», — думал он, пробегая языком по ее гладким точеным зубкам. Вскоре все стало так, будто он парил чуть над водой, там, в проливе, и ветер ласкал ему лицо. Шум волн удалялся все дальше и дальше. Они уснули.

Первой мыслью Даера по пробуждении стала та, что наступили сумерки. Он чуть приподнялся и осмотрел Хадижу: та спала тихо, одна рука под щекой, другая покоилась на его плече. Так она выглядела невероятно юной — не больше двенадцати. Охваченный огромной нежностью, он потянулся к ней, разгладил ей лоб и дал руке мягко проскользить по ее волосам. Она открыла глаза. Возникла мягкая, милая улыбка; выражение ли дружбы или бессмысленная гримаса? Пошарив в ветках и листве, он собрал свою одежду, вскочил и вышел из пещеры одеться. Небо еще больше затянуло тучами, солнце совсем исчезло, свет пригас. На ветру перед ним балансировала чайка, то и дело поворачивая голову поглядеть на скалы внизу. Его окликнула Хадижа. Когда он вошел, она передвинулась к середине пещеры, где сидела, вынимая из корзины свертки еды.

— Нет радио? — спросила она. — Маленькое радио?

— Нет.

— Одна американская дама я знаю у нее маленькое радио. Маленько. Бери на пляж. Бери в комнату. Бери в кафе на Соко-Чико. Слушай музыку каждый раз.

— Я их терпеть не могу. Мне бы здесь не хотелось. Мне больше нравятся волны. Слышишь их? — Он показал наружу и мгновенье послушал.

Она тоже послушала и, похоже, задумалась над теми звуками, что слышит. Наконец кивнула и сказала:

— Хорошая музыка.

— Лучше не бывает, — ответил он, довольный, что она так хорошо поняла.

— Это красивое. Пришло от Бога. — Она как бы между прочим показала наверх.

Он несколько смутился, как с ним бывало всегда, если о Боге заговаривали всерьез. Теперь он не был уверен, поняла она его на самом деле или нет.

— Ну, давай есть. — Он откусил сэндвич.

— Bismil ‘lah,[61] — сказала Хадижа, сделав то же.

— Что это значит? Приятного аппетита?

— Это значит, мы ем для Бога.

— А.

— Ты скажи.

Она несколько раз повторила и заставила произнести его, пока он не сказал так, что она осталась довольна. Затем принялись за еду.

После обеда он вышел и несколько минут карабкался среди скал. Ему нравилось видеть, что в поле зрения — ни души, куда ни посмотри вдоль побережья; он отчасти ожидал, что банда молодежи пойдет за ними и, быть может, продолжит свои кунштюки на скалах внизу. Но никого не было. Вернувшись к пещере, он сел снаружи и позвал Хадижу.

— Выйди посиди тут. Внутри слишком темно.

Она подчинилась. Мгновение спустя они лежали, сцепившись в объятиях друг друга. Когда она пожаловалась, что скала под ней холодная, он вынес из пещеры пиджак, постелил ей и снова лег.

— Знаешь, чего я хочу? — сказал он, глядя на крохотную черную кнопку, которую на фоне неба рисовала его голова у нее в глазах.

— Ты хочешь?

— Да. Знаешь, чего я хочу? Я хочу жить с тобой. Все время, чтоб мы так могли каждый вечер, каждое утро. Знаешь? Понимаешь это?

— О да.

— Я сниму тебе комнатку, хорошую. Будешь в ней жить, а я стану приходить видеться с тобой каждый день. Как тебе это понравится?

— Я приходи каждый день?

— Нет! — Он вытащил из-под нее руку и показал ею. — Я плачу за комнату. Ты в ней живешь. Я прихожу и вижу тебя каждый вечер, да?

Она улыбнулась:

— Ладно. — Будто бы он сказал: «Что скажешь, если мы двинем обратно где-то через час?»

Как только это пришло ему в голову, он действительно сказал:

— Хочешь, скоро пойдем обратно?

— О’кей.

Сердце его немного упало. Он был прав: у нее тот же голос, та же улыбка. Он вздохнул. Все равно она согласилась.

— Но ты даешь слово?

— Что?

— Что будешь жить в комнате?

— О да. — Она взяла его голову в руки и поцеловала его в обе щеки. — Ты сегодня приходи?

— Приходить куда? В комнату? — Он уже собирался было начать снова, объяснить, что он пока не снял ей комнату.

— Нет. Не мне в комнату. Мисс Гуд. Ты прихди я тебя бери. Она очень хороший друг. У нее комната отель «Метрополь».

— Нет. Я не хочу туда идти. Зачем мне это делать? Ты иди, если хочешь.

— Она мне гвари ты неси ты пей виски.

Даер рассмеялся:

— По-моему, она так не говорила, Хадижа.

— Точно гварила.

— Она обо мне даже не слыхала, а я никогда не слышал о ней. Она вообще кто?

— У ней маленькое радио. Я тебе раньше гвари. Сам знай. Мисс Гуд. У нее комната отель «Метрополь». Ты прихди. Я тебя бери.

— Ты с ума сошла!

Хадижа попыталась сесть. Выглядела она очень расстроенной.

— Я с ума? Ты с ума! Ты думай я враки? — Она изо всех сил толкнула его в грудь, стараясь встать.

Он немного встревожился. Чтобы унять ее, сказал:

— Приду! Приду! Не горячись так, ради бога! Что с тобой такое? Если хочешь, чтоб я зашел с ней повидаться, я зайду и повидаюсь, мне все равно.

— Мне все равно. Она мне гвари ты неси ты пей виски. Ты люби виски?

— Да, да. Конечно. А теперь приляг-ка вот тут. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что? — невинно спросила она, откинувшись, огромные глаза широки.

— Вот это. — Он поцеловал ее. — Я тебя люблю. — Его раскрытые губы обхватили весь ее рот, когда он произнес эти слова.

Хадижа, похоже, не удивилась, услышав.

— Опять? — сказала она, улыбнувшись.

— А?

— Ты меня люби теперь опять? Этот раз быстро, да? Этот раз чуть минут. Не снимай штаны. Потом пойдем отель «Метрополь».

9

В субботу Хадижа сказала Юнис Гуд, что на весь следующий день она уйдет с другом. После некоторого количества расспросов Юнис вытянула из нее признание, что это американский господин и что они идут на пикник. Ей показалось, что высказывать какие-то возражения не стоит. Перво-наперво Хадижа уже ясно дала понять, что никак не считает свое пребывание в отеле «Метрополь» постоянной договоренностью и она будет уходить всякий раз, как пожелает. (А надеялась она, что со временем ей дадут собственную квартиру на бульваре.) И потом, Юнис сознавала, что в подобной ситуации она и сама неспособна предложить тихое разбирательство: она тут же низринется в неистовую сцену. Со своим иногда болезненно обостренным ощущением объективности она знала, что в любой подобной сцене проиграет: превыше прочего она сознавала, что сама — фигура комическая. Она знала, какие ее свойства работают против нее, а таких было несколько. Ее голос, хотя приятный и легко модулируемый, если применялся в низкой динамике, становился высоким визгом, как только от него требовалось чуть больше, нежели мягкая экспрессивность. Корпус ее бугрился скорее в той же манере, что у дородного пожилого господина, руки и ноги были гигантскими, а ее гиперчувствительная кожа всегда была раздражена и слегка багрова, поэтому лицо у нее часто выглядело так, будто она только что взобралась на вершину горы. Она твердила себе, что не прочь быть комическим персонажем; она принимала этот факт и пользовалась им, чтобы оградить себя от чересчур близкого, вечно угрожающего мира. Одеваясь так, чтобы подчеркивать недостатки своего тела, куда ни ходила, она была скорее вещью, а не личностью; она была полна решимости вовсю наслаждаться преимуществами этого исключения.

С самого начала на улицах Танжера она составляла предмет интереса; теперь, регулярно появляясь на людях с Хадижей, которую знало огромное количество местных обитателей низшего класса, а остальные с ней быстро познакомились, она стала в Соко-Чико поистине легендарной фигурой. Марокканцы в кафе были в восторге: то была новая разновидность человеческого поведения.

За эти четыре дня Хадижа вынудила ее вести гораздо более активную жизнь, нежели ей было потребно, таскала ее по всем барам и ночным клубам, которые девушке всегда хотелось посмотреть. Юнис встретила в этих местах нескольких знакомых. Им она представляла Хадижу как мисс Кумари из Никосии. Она считала маловероятным, что они наткнутся на того, кто говорит на современном греческом, а если б и наткнулись, она собиралась объяснить, что кипрский диалект — совершенно другой язык.

Невзирая на внешнее хладнокровие, Юнис была очень встревожена, когда Хадижа объявила о своей предполагаемой вылазке. Она откинулась на подушки, как обычно, глядя на гавань, очень твердо говоря себе, что следует предпринять действия. Против Хадижи их быть не может, значит — против американца. (Поскольку она терпеть не могла путешествовать, а мадам Папаконстанте пока не подала ни единого знака, что попытается вернуть Хадижу себе, она отказалась от мысли умыкнуть девушку в Европу.) Отталкиваясь от этого, ясно было, что следует знать, с чем сражаешься. Она думала задержаться на мысли, что у того человека нет средств, но затем решила, что в этом не будет никаких доводов, которые могли бы возыметь действие на Хадижу, и ей лучше помалкивать. А поди знай, может, у него есть средства, хотя она еще поразмыслила над подслушанным разговором в баре «Люцифер» и решила, что нежелание мужчины расставаться с деньгами не коренилось в его порочности. И ему все же пришлось занять лишнюю сумму у своего друга. Разумно было думать, что он не слишком состоятелен. Она надеялась, что это так; факт этот — сильно ей на руку. Чужая бедность обычно так и срабатывала.

— Я знаю твоего друга, — как бы между прочим сказала она.

— Ты знай? — Хадижа удивилась.

— О да. Я с ним встречалась.

— Где? — недоверчиво спросила Хадижа.

— О, в разных местах. У «Тейлора» на Маршане, разок в клубе «Сфинкс» и, мне кажется, в доме Эстрад на горе. Он очень мил.

Хадижа отреагировала уклончиво:

— О’кей.

— Если хочешь, можешь пригласить его сюда, когда вы закончите пикник.

— Он не люби сюда прихди.

— Ох, я не знаю, — задумчиво сказала Юнис. — Может и запросто понравиться. Могу себе представить, выпить бы ему хотелось. Американцы все таковы, знаешь. Я подумала, тебе стоило бы его пригласить, вот и все.

Хадижа подумала об этом. Мысль ей понравилась, потому что она считала отель «Метрополь» великолепным и роскошным и ее подмывало дать ему посмотреть, до чего стильно она живет. К парку Эспинель она отправилась с таким намерением, но по пути обратно с Даером ей пришло в голову (впервые), что, поскольку американец, похоже, к ней относится так же собственнически, как Юнис Гуд, ему, вероятно, не понравится открытие, что он ее делит с кем-то еще. Поэтому она поспешила объяснить, что мисс Гуд почти все время болеет и она ее часто навещает. Собственничество, которое он к ней проявлял, уже подвигло ее совершить попытку и заставить его купить ей некие наручные часы, которыми она очень восхищалась. Юнис недвусмысленно отказывалась их ей доставать, потому что это были мужские часы — чрезвычайно крупный золотой хронограф с календарем и фазами луны в придачу. Юнис в особенности тщательно следила за тем, чтобы девушка выглядела респектабельно и должным образом женственно. Пару раз Хадижа заговаривала о часах по пути в «Метрополь»; американец лишь улыбнулся и сказал:

— Посмотрим. Не выпрыгивай из штанов, а?

Она не совсем поняла, но он по крайней мере не сказал нет.

Когда Даер вошел в номер, Юнис Гуд взглянула на него и сказала себе, что даже девушкой она бы не сочла его привлекательным. Ей нравились импозантные мужчины, каким был ее отец. Этот вообще не выделялся внешностью. Он не походил ни на актера, ни на государственного мужа, ни на художника, ни даже на работягу, предпринимателя или спортсмена. Она с чего-то решила, что он, скорее всего, похож на жесткошерстного терьера — настороженный, рьяный, внушаемый. Такого рода мужчина, размышляла она с уколом злости, может водить девушек за нос, даже не стараясь ими командовать, он того сорта, чья мужская природа незаметна, однако настолько густа, что обволакивает, как мед, такого сорта, что мужчина не предпринимает усилий и, следовательно, вдвойне опасен. Вот только от привычки к витающему вокруг женскому обожанию они становятся уязвимы, и сокрушить их так же легко, как избалованных детей. Позволяешь им думать, будто и на тебя действует их обаяние, и можно заманивать их все дальше и дальше на эту сгнившую ветку. А потом выдергиваешь опору — и пусть падают.

Однако в своей внутренней горячке быть исключительно любезной Юнис начала довольно скверно. Она так долго пробыла вдали от большинства людей, что позабыла: многие на самом деле слушают, что говорится, и для них даже простая вежливая беседа — средство передачи конкретных мыслей. Она планировала начальные фразы с целью не дать Хадиже понять, что это их первая встреча с американским господином. В старом желтом атласном неглиже, отороченном норкой (которое Хадижа раньше никогда не видела и тут же решила выпросить себе), хорошенько укрытая постельным бельем, она выглядела как обычная дородная дама, сидящая в постели.

— Это запоздалая, но долгожданная встреча! — воскликнула она.

— Здравствуйте, мисс Гуд.

Даер стоял в дверях. Хадижа мягко втащила его в комнату и закрыла дверь. Он шагнул к кровати и принял протянутую ему руку.

— Я знала вашу мать в Таормине, — сказала Юнис. — Восхитительная была женщина. Хадижа, ты не позвонишь вниз, не попросишь большую вазу льда и полдюжины бутылок «Перрье»? Виски в ванной на полке. Сигареты — вон в той большой коробке. Подвиньте стул поближе.

Даер выглядел озадаченным.

— Где?

— Что? — любезно спросила она.

— Где, вы сказали, вы знали мою мать? — Ему еще не пришло в голову, что Юнис Гуд не знает, как его зовут.

— В Таормине, — сказала она, мягко глядя на него. — Или то был Жуа-ле-Пен?

— Не может быть, — сказал Даер, садясь. — Моя мать вообще никогда не бывала в Европе.

— Вот как?

Она собиралась сказать это как бы между прочим, но прозвучало едко. Для нее такое упрямое упорство в том, что касалось точности, было чистой невоспитанностью. Но времени показывать ему, что она не одобряет его поведения, не было, даже если ей и хотелось. Хадижа звонила. Она быстро произнесла:

— Ваша матушка разве не миссис Хэмблтон Миллз? Мне казалось, Хадижа так мне говорила.

— Что? — воскликнул Даер, скроив такую гримасу, которая показывала бы, до чего он по-прежнему в тупике. — Кто-то все перепутал. Моя фамилия Даер. Да-ер. По-моему, она вообще не похожа на Миллз. — Затем он добродушно рассмеялся, и она подхватила, едва-едва, как она сочла нужным, чтобы продемонстрировать, что за его грубость на него не сердится.

— Ну, с этим мы разобрались, — сказала она. Фамилию она выяснила; Хадижа поверила, что они с ним уже знакомы. Она гнула свое, чтобы выяснить как можно больше важных данных, пока Хадижа еще болтала по-испански с барменом. — Проездом в зимнем отпуске или вы тут задержитесь?

— Отпуск? Ничего подобного. Я побуду тут сколько-то. Я здесь работаю.

Такого она не ожидала.

— Ах вот как? Где?

Он ей сказал.

— Не вполне знаю, где это, — сказала она, прикрыв глаза, как будто старалась себе представить.

Хадижа положила трубку на рычаг и принесла из ванной бутылку виски. Даер вдруг смутился от того факта, что к подаче напитка делаются приготовления. Он полупривстал со стула и снова сел на краешек.

— Послушайте, я не могу долго. Я не сообразил — извините…

— Не можете надолго? — повторила Юнис, слабо всполошившись.

— У меня назначено в моей гостинице. Мне нужно вернуться. Хадижа мне сказала, что вы болеете, поэтому я и решил заглянуть. Она сказала, вам хотелось, чтобы я зашел.

— Мне хотелось. Но визитом я это назвать не могу.

Вошел официант, поставил на стол поднос и вышел.

— Я знаю. — Он не был уверен, что будет менее невежливо — разок выпить и потом уйти или уйти, ничего не приняв.

— Быстренько по одной, — побуждала его Юнис. Он согласился.

Хадижа заказала кока-колу. Она была вполне довольна, что два ее покровителя сидят перед ней в одной комнате, разговаривают вместе. Она не понимала, опасно ли это. В конце концов, Юнис знала про него, и ей, похоже, без разницы. Возможно, и его не сильно огорчит знать про Юнис. Но она бы точно предпочла, чтоб он не знал. Она стала робеть своих слов.

— Ты куда? — перебила она.

— Домой, — сказал он, не глядя на нее.

— Где живешь?

Юнис сама себе улыбнулась: Хадижа за нее выполняла ее работу. Но затем она досадливо цокнула языком. Девушка все испортила; ей дали от ворот поворот.

— Слишком далеко, — сухо ответил он.

— Почему ты туда ходи? — не унималась Хадижа.

Теперь он к ней повернулся.

— Любопытному на базаре нос прищемили, — сказал он с насмешливой суровостью. — Я иду на вечеринку, Носик. — Он рассмеялся. Юнис он сказал: — Что за девушка, что за девушка! Но она мила, невзирая на это.

— Про это мне неизвестно, — ответила Юнис, словно поразмыслила над этим. — Вообще-то, мне так совсем не кажется. Со временем я с вами об этом поговорю. Вы сказали — вечеринка? — Она вспомнила, что воскресными вечерами Бейдауи дома. — Не во дворце Бейдауи?

Он, похоже, удивился.

— Именно! — воскликнул он. — Вы их знаете?

Она ни разу не встречала никого из братьев Бейдауи; однако в разных случаях их ей показывали.

— Я их очень хорошо знаю, — сказала она. — Они самые что ни на есть танжерцы.

Она слыхала, что их отец занимал какой-то высокий официальный пост. — Старый Бейдауи, который несколько лет назад скончался, был великим визирем султана Мулая Хафида. Это он принимал кайзера, когда тот приезжал сюда в 1906-м.

— Вот оно что? — сказал Даер, стараясь, чтобы голос звучал учтиво.

Вот он встал и попрощался. Он надеется, что ей станет лучше.

— О, это у меня хроническое, — бодро сказала она. — Приходит и уходит. Я об этом никогда не думаю. Но как говаривала моя бабушка в Питтсбурге, «перед тем как станет лучше, будет намного хуже».

Он немного удивился, услышав, что она американка: он вообще не думал, что у нее есть какая-то национальность. И теперь его тревожило, как ему назначить еще одно рандеву с Хадижей в несколько грозном присутствии мисс Гуд. Тем не менее это требовалось сделать, если он намерен снова с ней увидеться; он нипочем не доберется до бара «Люцифер», где, он полагал, ее по-прежнему можно найти.

— Как насчет другого пикника в следующее воскресенье? — сказал он ей.

Он может быть свободен и всю неделю, но опять же Уилкокс может позвонить ему завтра. Воскресенье было единственным безопасным днем.

— Конечно, — сказала Хадижа.

— То же место? То же время?

— О’кей.

Как только он ушел, Юнис села на кровати прямо.

— Дай мне телефонный справочник, — сказала она.

— Что ты гвари?

— Телефонную книгу!

Она перелистала ее, нашла фамилию. «Jouvenon, Pierre, ing.». Ingénieur, инженер. По-французски звучало гораздо внушительнее, поскольку теснее связано с такими словами, как «гений», «хитроумие». «Инженер» же всегда заставлял ее думать о человеке в рабочем комбинезоне, стоящем где-то в паровозе. Она дала номер и категорично велела Хадиже:

— Быстро одевайся. Надень новое черное платье, которое мы вчера купили. Когда оденусь сама, сделаю тебе прическу. — Она повернулась к телефону. — Allô, allô? Qui est àl’appareil?[62] — То была испанская горничная: Юнис нетерпеливо пожала плечами. — Quisiera hablar con la Señora Jouvenon. Sí! La Señora![63] — Ожидая, она прикрыла трубку рукой и снова повернулась к Хадиже. — Помни. Ни слова не по-английски. — Хадижа ушла в ванную и там плескала водой в раковине.

— Я знаю, — отозвалась та. — Не гвари арабски. Не гвари эспански. Я знаю.

Они обе воспринимали как само собой разумеющееся, что, если Юнис куда-то шла, девушка шла с ней. В глубине Юнис смутно воображала, что натаскивает девушку для Парижа, куда в конечном итоге увезет ее жить, чтоб их успешный ménage[64] возбуждал зависть у всех ее друзей.

— Ah, chère Madame Jouvenon![65] — воскликнула она и далее сообщила лицу на другом конце провода, что она надеется, мадам не занята следующие несколько часов, поскольку ей нужно кое-что с нею обсудить.

Мадам Жувнон, казалось, вовсе не удивилась известию или тому, что на предполагаемое обсуждение уйдет несколько часов.

— Vous êtes tr-rès amiable,[66] — сказала она, проурчав «р» так, как не сделала бы ни одна француженка; уговорились встретиться через полчаса в «Ла Севильяне», небольшой чайной на вершине Сиагин.

Юнис повесила трубку, встала с кровати и поспешно надела старое, просторное «чайное» платье. Затем обратилась к одеванию Хадижи, нанесла ей макияж и привела в порядок волосы. Она была как мать, готовившая единственную дочь к первому танцу. И впрямь, когда они осторожно шли бок о бок по узким переулкам, срезая путь к «Ла Севильяне», иногда кратко держась за руки, когда проход бывал достаточно широк, они очень походили на заботливую мать и любящую дочь, и еврейки, смотревшие, как заканчивается день, из своих дверей и с балконов, их за таких и принимали.

Мадам Жувнон уже сидела в «Ла Севильяне» и ела меренгу. Она была яркоглазой маленькой женщиной, а волосы, преждевременно поседевшие, по ее недальновидности ей выкрасили в яркий серебристо-голубой цвет. Для завершения монохромной палитры она позволила мадемуазель Сильви покрасить брови и ресницы в оттенок синего потемнее и поинтенсивнее. Действовало в результате не без эффекта.

Очевидно, мадам Жувнон только что прибыла в чайную, поскольку головы еще украдкой поворачивались, чтобы получше ее разглядеть. Что характерно, Хадижа тут же решила, что эта дама страдает от какой-то странной болезни, и руку ей пожала с некоторой брезгливостью.

— У нас очень немного времени, — начала Юнис по-французски, надеясь, что мадам Жувнон не станет заказывать себе еще выпечки. — Эта малютка по-французски не говорит. Только по-гречески и немного по-английски. Выпечки не надо. Два кофе. Вы знаете Бейдауи?

Мадам Жувнон их не знала. Юнис досадовала лишь мгновенье.

— Не имеет значения, — продолжала она. — Я знаю их очень хорошо, и вы — моя гостья. Я хочу вас туда отвести потому, что думаю, вам надо кое с кем там познакомиться. Возможно, он будет вам очень полезен.

Мадам Жувнон отложила вилку. Пока Юнис продолжала говорить, теперь уже тише, сияющий взгляд маленькой женщины окаменел и стал напряженным. Все лицо у нее изменилось: стало умным и настороженным. Наконец, не доев меренгу, она деловито потянулась к сумочке и выложила на столик несколько монет.

— Tr-rès bien, — скупо произнесла она. — On va par-rtir.[67]

2

Убоина и розы

10

Воскресные вечера у Бейдауи были уникальны тем, что любой житель одной из разнообразных европейских колоний мог посещать их, не теряя тем самым лица, вероятно, из-за того, что хозяева были мусульмане и это машинально создавало у гостей ощущение солидарности, которому они радовались, не сознавая ее источника. Супруга французского посланника могла болтать с низменнейшей американской туристкой, и никто не усматривал в этом ничего необычайного. Это, конечно, не означало, что, если туристка назавтра заприметит где-то мадам д’Аркур и наберется бесстыдства ее узнать, в ответ она также будет узнана. Но все равно, пока это длилось, все было приятно и демократично, а длилось оно обычно часов до девяти. Приглашалось очень немного мусульман, но в мусульманском мире всегда бывало три-четыре важных человека: быть может, лидер Националистской партии из Испанской зоны, или редактор арабской ежедневной газеты из Касабланки, или зажиточный фабрикант из Туниса, или советник халифа из Тетуана. На самом деле встречи проводились к увеселению этих нескольких мусульманских гостей, для кого непостижимое поведение европейцев никогда не переставало служить чарующим зрелищем. Большинство европейцев, конечно, считали, что мусульманские господа приглашены для обеспечения местного колорита, и хвалили братьев Бейдауи за смышленость — они-де так хорошо знают, какого сорта марокканцы могут общаться с иностранцами как положено. Те же люди, что гордились степенью близости, которой им удалось достичь в отношениях с Бейдауи, вместе с тем совершенно не сознавали, что два брата женаты и ведут напряженную семейную жизнь со своими женами и детьми в той части дома, куда никогда не заходил ни один европеец. Бейдауи, разумеется, не скрыли бы этого, если б их спросили, но никому ни разу не пришло в голову расспрашивать их о таких вещах. Принималось само собой, что они — два обходительных холостяка, которые любят окружать себя европейцами.

В то утро на одной из своих частых прогулок по набережной, куда он стремился всякий раз с похмелья или если домашняя жизнь становилась на его вкус слишком тягостной, Тами повстречался с невероятной удачей. Он выбрел на волнолом во внутренней гавани, куда разгружали свой улов рыбаки, и смотрел, как те вытряхивают черные сети, заскорузлые от соли. К причалу подошла маленькая старая моторка. Мужчина в ней, которого Тами смутно узнал, швырнул конец мальчишке, стоявшему поблизости. Лодочник — в тюрбане, который означал, что он принадлежит к культу джилала, выбираясь по ступенькам на причал, кратко приветствовал Тами. Тами ответил, спросив, как лов. Человек взглянул на него пристальнее, словно бы хотел точно увидеть, с кем он так опрометчиво заговорил. Затем грустно улыбнулся и сказал, что с этой лодки никогда не рыбачил и надеется, что бедной старой посудине такая судьба не выпадет до того дня, когда она развалится на куски. Тами рассмеялся; он в точности понял, что́ человек имел в виду: эта лодка достаточно быстра, чтобы перевозить на ней контрабанду. Он прошел немного по причалу и заглянул в моторку. Ей, должно быть, исполнилось лет сорок; банки шли вдоль бортов и были покрыты ветшавшими холщовыми подушками. В центре располагался древний двухцилиндровый мотор «Фей-энд-Бауэн». Мужчина заметил его пристальное внимание и поинтересовался, не желает ли он купить лодку.

— Нет, — с презрением ответил Тами, но взгляда не отвел.

Мужчина заметил, что очень не хотел бы ее продавать, но приходится, потому что его отец в Аземмуре болеет и он возвращается туда жить. Тами слушал его с напускным терпением, ожидая, когда упомянут сумму. У него не было намерения выдавать свой интерес собственным предложением цены. В конце концов, когда он швырнул окурок в воду и сделал вид, что уходит, цифру назвали: десять тысяч песет.

— По-моему, ты за нее не получишь больше пяти, — ответил он, отворачиваясь.

— Пяти! — в негодовании крикнул человек.

— Посмотри на нее, — сказал Тами, показывая на лодку. — Кто даст тебе больше? — И он медленно пошел прочь, на ходу пиная куски отколотого бетона в воду. Мужчина окликнул его:

— Восемь тысяч!

Он развернулся, улыбнувшись, и пояснил, что самому ему это неинтересно, но, если джилали в самом деле хочет продать лодку, ему стоит назначить ей разумную цену, которую Тами сможет передать своим друзьям на тот случай, если кто-нибудь из них вдруг знает возможного покупателя. Они немного поспорили, и Тами в конце концов ушел с шестью тысячами в виде запрашиваемой цены. Он был вполне доволен собой, поскольку, хоть это и отдаленно не была та красивая гоночная лодка, которую он желал, посудина представляла собой по меньшей мере ощутимую и непосредственную возможность, чье осуществление не будет требовать ни лицензии на импорт, ни каких-либо серьезных манипуляций с его наследством. Он думал попросить американца, который ему понравился и, как он чувствовал, испытывал к нему некоторую симпатию, купить лодку на его имя. Так можно будет обойти лицензию. Но Тами думал, что он его не очень хорошо знает, да и, несомненно, такой поступок будет глупым: ему бы пришлось полагаться только на честность американца в доказательстве владения. Что же до цены, она была незначительна, даже в шесть тысяч, и он был уверен, что сумеет сбить ее до пяти. Имелась даже малая вероятность, хоть в этом он и сомневался, вообще-то, что он убедит Абдельмалека ссудить ему эти деньги. Как бы то ни было, в его собственности имелся двухкомнатный дом без света и воды на дне оврага за Маршаном, который должен принести как раз около пяти тысяч песет, если продавать его быстро.

Конец дня был великолепен: облака сдуло внезапным ветром с Атлантики. Воздух пах чисто, небо стало насыщенным и сияющим. Пока Даер ждал перед входом в гостиницу, по проспекту двигалась долгая процессия берберов на осликах по пути с гор на рынок. Лица мужчин были буры и обветрены, женщины — удивительно светлокожие, с яркими и круглыми красными щеками. Бесстрастно он наблюдал, как они трусят мимо, не соображая, до чего медленно они перемещаются, пока не осознал, что в конце их вереницы неистово жмет на клаксон нетерпеливый водитель большой американской машины с откидным верхом. «В чем спешка?» — подумал он. Маленькие волны тихо накатывали на пляж, холмы постепенно меняли окраску, пока за городом умирало солнце, несколько марокканцев нарочито шли по тротуару под шевелящимися на ветерке пальмовыми ветвями. Приятный час, чей естественный ритм был досугов; настойчивое гуденье трубного клаксона не имело смысла в этом ансамбле. Да и берберы на своих осликах не подавали никаких признаков того, что слышат его. Они мирно проходили мимо, некрупные животные делали размеренные шаги и кивали. Когда последний поравнялся с Даером, машина подъехала к обочине и остановилась. То была маркиза де Вальверде.

— Мистер Даер! — окликнула она. Пока он тряс ее руку, она сказала: — Я бы приехала и раньше, дорогуша, но последние десять минут замыкала ряды этого парада. Не вздумайте покупать здесь машину. Ездить тут изматывает нервы, как нигде на свете. Боже!

— Это уж точно, — сказал он; он обошел машину кругом и сел рядом с Дейзи.

Через современный город они проехали на большой скорости, мимо новых жилых домов из грубого бетона, мимо пустырей, под завязку набитых хижинами из ветхих дорожных знаков, упаковочных ящиков, тростниковых решеток и старых одеял, мимо новых кинотеатров и ночных клубов, чьи болезненные неоновые вывески уже тлели светом, который одновременно был слишком ярок и слишком тускл. Обогнули новый рынок, сегодня пахший убоиной и розами. К югу тянулись песчаная пустошь и зеленый кустарник предгорий. Кипарисы вдоль дороги согнуло годами ветра.

— Это воскресное движение ужасно. Жуть, — сказала Дейзи, глядя прямо перед собой.

Даер хохотнул; он подумал о милях забитых автотрасс под Нью-Йорком.

— Вы не знаете, что такое движение, — сказал он. Но о том, что говорил, он не думал, как не думал пока о садах и стенах вилл, мелькавших мимо.

Хотя ему не было свойственно анализировать состояния ума, поскольку он никогда не сознавал, что владеет каким-либо аппаратом, которым можно делать это, не так давно он начал ощущать, словно слабое тиканье в недоступном участке своего существа, неопределимую нужду позволять своему рассудку мыслить о себе. Никаких выраженных мыслей у него не было, он даже не грезил, да и не доводил себя до того, чтобы задаваться вопросами вроде: «Что я тут делаю?» или «Чего я хочу?». В то же время он смутно осознавал, что подступил к краю нового периода в своем существовании, к неисследованной территории себя, которую ему придется пересечь. Но такое его восприятие было ограничено знанием, что в последнее время он имеет обыкновение тихо сидеть у себя в комнате, твердя себе, что он тут. Этот факт напоминал ему о себе: «Вот он я». Из него ничего не возможно было вывести; повторение этого, казалось, связано с ощущением чуть ли не анестезии где-то у него внутри. Его не трогало это явление; даже самому себе он казался в высшей степени анонимным, а очень переживать из-за того, что делается внутри у человека, которого не знаешь, трудно. В то же время происходившее снаружи было отдалено и не имело к нему никакого отношения; с таким же успехом этого могло и вообще не происходить. Однако он не был безразличен — безразличие есть вопрос эмоций, а онемелость воздействовала на какую-то более глубинную его часть.

Они свернули в улицу несколько у́же, извилистей. Слева стояла белая стена без окон, по меньшей мере двадцати футов высотой, и тянулась вперед заподлицо с улицей, насколько хватало глаз.

— Вот он, — сказала Дейзи, показав на стену.

— Дворец? — спросил Даер, немного разочарованный.

— Дворец Бейдауи, — ответила она, уловив унылую нотку в его голосе. — Странное это старое место, — добавила она, решив, что пусть открытие обветшалой роскоши интерьера станет для него еще одним сюрпризом.

— Очень похоже на то, — с чувством сказал он. — Как туда въезжать?

— Ворота немного дальше, — ответила Дейзи и без перехода, посмотрев прямо на него, сказала: — Вы много чего пропустили, правда?

Его первой мыслью было: она жалеет его за нехватку светских преимуществ; гордость его была уязвлена.

— По-моему, нет, — быстро ответил он. Затем с некоторой горячностью осведомился: — Много — чего? Вы о чем это?

Она остановила машину у обочины за цепочкой других, уже запаркованных автомобилей. Вытаскивая ключи и кладя их в сумочку, она сказала:

— Вроде дружбы и любви. Я много жила в Америке. Мама была из Бостона, знаете, поэтому я частью американка. Я знаю, каково это, боже мой, слишком уж хорошо!

Они вышли.

— Полагаю, там столько же дружбы, сколько где угодно, — сказал он. Он досадовал — и надеялся, что голос его раздражения не выдает. — Или любви.

— Любви! — презрительно воскликнула она.

Решетчатые ворота распахнул пожилой суданец. Они вошли в темную комнату, где на ковриках в нише во всю стену возлежало несколько других бородатых мужчин. Дейзи они приветствовали торжественно, не шевельнувшись. Старый слуга открыл дверь, и они вышли в обширный сумеречный сад, где Даер с определенностью смог различить только очень темные высокие кипарисы — их верхушки остры в вечернем небе — да очень белые мраморные фонтаны, где с неровным шумом плескалась вода. Они прошли по гравийной дорожке молча, меж сладких и едких цветочных запахов. Впереди слышались жидкие звуки музыки.

— Полагаю, они танцуют под граммофон, — сказала Дейзи. — Сюда. — Она повела его по дорожке вправо, к широкой мраморной лестнице. — По вечерам они принимают гостей в европейском крыле. И в европейском стиле. Только сами, конечно, к выпивке не притрагиваются.

Музыку танго перекрывал щебет голосов. Когда они дошли до вершины лестницы, навстречу им выступил суроволицый человек в белой шелковой мантии.

— Дорогой Абдельмалек! — восторженно воскликнула Дейзи, хватая его за обе руки. — Что за милая вечеринка! Это мистер Даер из Нью-Йорка.

Он тепло пожал Даеру руку.

— Мадам ла маркиза очень любезно привела вас ко мне в дом, — сказал он.

Дейзи уже здоровалась с другими друзьями; месье Бейдауи, не выпуская руку Даера, завел его в ближайший угол, где представил его своему брату Хассану, высокому шоколаднокожему господину, также в белых одеяниях. С минуту они поговорили об Америке, и Даеру слуга вручил виски с содовой. Когда хозяева отвернулись уделить внимание вновь прибывшим, он принялся озираться. Комната была велика, удобна и темна, ее освещали только свечи, покоившиеся в массивных канделябрах, там и сям расставленных на полу. Формы она была неправильной, и музыка с танцами происходили в той части, что скрывалась от взгляда. Вдоль ближайших стен стояли широкие низкие диваны, занятые исключительно женщинами; все они выглядели за сорок, отметил он, а некоторым было наверняка лет семьдесят. Кроме братьев Бейдауи, на виду было только два других мусульманина. Один разговаривал с Дейзи у открытого окна, а другой перешучивался с толстым французом в углу. Несмотря на братьев Бейдауи, которые ему вполне понравились, Даер себя чувствовал придушенно и неуместно и жалел, что пришел.

Даер собрался было отойти и посмотреть, кто участвует в танцах, но тут по плечу его похлопал Хассан.

— Это мадам Уэрт, — сказал он. — Вы говорите по-французски? — Темноглазая женщина в черном, которой его представляли, улыбнулась.

— Нет, — сказал Даер, смутившись.

— Не имеет значения, — сказала она. — Я немного говорю по-английски.

— Вы говорите очень хорошо, — сказал Даер, предлагая ей сигарету.

У него было чувство, что кто-то ему про нее рассказывал, но он не мог вспомнить, кто это был или что говорилось. Они немного побеседовали, стоя со стаканами в руках, на том же месте, где их познакомили, и мысль не отпускала: он про нее знает что-то, но оно никак не приходит на ум. У него не было желания задерживаться с ней на весь вечер, но пока он не видел выхода. А она только что сообщила ему, что носит траур по своему мужу; выглядела она довольно уныло, и он ее пожалел. Вдруг он заметил мелькнувшее в дверях раскрасневшееся лицо Юнис Гуд.

— Как поживаете? — сказала та Хассану Бейдауи; за ней стояла Хадижа, выглядела она очень щеголевато.

— Как поживаете? — сказала Хадижа с той же интонацией, что и Юнис Гуд.

С ними вошла третья женщина, маленькая и мрачноликая, она едва ответила на приветствие, обращенное к ней, но тут же принялась осматривать гостей с тщанием, одного за другим, словно составляла опись качеств и важности каждого. Света было недостаточно, чтобы тут заметили цвет ее волос, поэтому, раз ее, похоже, никто не знал, никто пока и не обратил на них внимания. Даер настолько поразился, увидев Хадижу, что не смог продолжать беседу; он стоял и пялился на нее. Юнис Гуд держала ее за руку и очень быстро говорила Хассану:

— Вам будет интересно знать, что одним из моих дражайших друзей был кронпринц Руппрехт.[68] Мы часто вместе бывали в Карлсбаде. Полагаю, он знавал вашего отца.

Пока лился поток слов, лицо Хассана являло прибывавшую нехватку понимания; после нескольких следующих фраз он отодвигался на шаг дальше, повторяя:

— Да, да.

Но она от него не отставала, таща за собой Хадижу, пока не прижала его к стене, и Даер уже не слышал, что она говорит. Несколько стыдясь, он снова осознал, что рядом с ним мадам Уэрт.

— …и я надеюсь, вы сможете меня навестить, когда я вернусь из Марракеша, — говорила она.

— Благодарю вас, мне бы очень хотелось.

Тут-то он и припомнил, где слышал ее имя. Отмененная бронь тамошней гостиницы, которую он собирался передать Дейзи, первоначально была на имя мадам Уэрт.

— Вы знаете Марракеш? — спросила его она; он сказал, что нет. — Ах, вам надо поехать. Зимой он очень красив. Надо снять номер в «Мамунии», но комната должна быть с видом на горы, снег, понимаете, и терраса над садом. Я бы очень хотела поехать завтра, но «Мамуния» в это время всегда полна, а моя бронь начинается только двадцатого.

Даер посмотрел на нее очень пристально. Она отметила разницу в выражении его лица и слегка встревожилась.

— Вы едете в отель «Мамуния» в Марракеше двадцатого? — сказал он. Затем, видя изумление у нее на лице, перевел взгляд на ее стакан. — Вы почти допили, — заметил он. — Давайте я принесу вам еще. — Она была довольна; он извинился и пересек комнату со стаканом в каждой руке.

Теперь все стало совершенно ясно. Он наконец понял смысл просьбы Дейзи к нему и таинственность, которой та ее окружила. Мадам Уэрт просто бы сообщили, что произошло крайне прискорбное недоразумение, и вину возложили бы на контору Уилкокса, но маркиза де Вальверде уже поселилась бы в номере, и ее оттуда никак было бы не выселить. Он теперь понимал, до чего близко он подошел к тому, чтобы оказать ей эту услугу, и потому ощутил прилив ярости к ней.

— Сука! — произнес он сквозь зубы. Маленькое откровение было неприятным, и оно как-то распространилось на всю комнату и всех в ней.

Краем глаза он видел Дейзи, проходя мимо дивана, на котором та сидела; она беседовала с бледным молодым человеком в очках и девушкой с копной непослушных рыжих волос. Когда он возвращался, она его заметила и окликнула:

— Мистер Даер! Когда доставите груз, я хочу, чтобы вы сюда подошли.

Он поднял стаканы повыше и ухмыльнулся.

— Секундочку, — сказал он.

Интересно, подумал он, мадам Уэрт способна на такое же предательское поведение, как Дейзи, и решил, что это маловероятно. Она выглядела слишком беспомощной, — вне сомнений, именно поэтому Дейзи выбрала ее в вероятные будущие жертвы.

Вернувшись и встав рядом с мадам Уэрт, он сказал, пока та отпивала из нового стакана:

— Вы знаете маркизу де Вальверде?

Мадам Уэрт, похоже, оживилась:

— Ах, что за восхитительная женщина! Какая энергичная! И очень добрая. Я видела, как она подбирает на улице молодых собачек, бедных, худеньких, с костями, и берет их домой и заботится о них. Весь мир охвачен ее благотворительностью.

Даер отрывисто хохотнул; должно быть, прозвучало насмешливо, потому что мадам Уэрт укоризненно сказала:

— Думаете, доброта не имеет значения?

— Конечно же имеет. Это очень важно.

В тот момент он себя чувствовал несдержанным и отчасти безрассудным; наслаждением будет сидеть рядом с Дейзи и ее нервировать. С ее места ей не было видно, с кем он разговаривает, и ему хотелось увидеть ее реакцию, когда он об этом ей скажет. Но вот к ним подошел швейцарский господин и заговорил с мадам Уэрт по-французски. Даер ускользнул, быстро допил и взял себе другой стакан, после чего подошел к дивану, где сидела Дейзи.

— Двое ваших соотечественников, — сказала она, сдвинувшись, чтобы он мог втиснуться рядом. — Мистер Даер, миссис Холлэнд, мистер Ричард Холлэнд. — (Двое кратко кивнули в ответ на представление — казалось, скорее с безразличием, нежели с холодностью.) — Мы говорили о Нью-Йорке, — сказала Дейзи. — Мистер и миссис Холлэнд из Нью-Йорка и говорят, что здесь они чувствуют себя совсем как дома, как и там. Я им сказала, что едва ли это удивительно, ибо Танжер — больше Нью-Йорк, чем сам Нью-Йорк. Вы не согласны?

Даер пристально посмотрел на нее; затем перевел взгляд на миссис Холлэнд, которая на краткий испуганный миг перехватила его взгляд и принялась изучать свои туфли. Мистер Холлэнд взирал на него с большой серьезностью, как врач, который вот-вот поставит диагноз, подумал Даер.

— Мне кажется, я не понимаю, о чем вы, — сказал он. — Танжер как Нью-Йорк? Это как?

— По духу, — нетерпеливо произнес мистер Холлэнд. — Не по виду, естественно. Вы сами из Нью-Йорка? Мне показалось, мадам де Вальверде говорила, что да. — (Даер кивнул.) — Тогда вам должно быть очевидно, насколько два эти места похожи. Жизнь целиком вращается вокруг делания денег. Практически все бесчестны. В Нью-Йорке у вас Уолл-стрит, здесь у вас Бурса. Не как биржи в других местах, а сама душа города, его raison d’être.[69] В Нью-Йорке у вас скользкие финансисты, тут — менялы. В Нью-Йорке у вас рэкетиры. Здесь у вас контрабандисты. И тут все национальности и никакой общественной гордости. А каждый стремится высосать кровь у соседа. На самом деле не очень натянутое сравнение, а?

— Не знаю, — сказал Даер.

Поначалу он думал, что согласен, но затем суть довода Холлэнда, похоже, от него ускользнула. Он сделал долгий глоток виски; фонограф играл «MamáInez».[70]

— Наверное, тут и впрямь много тех, кому нельзя верить, — сказал он.

— Нельзя верить! — воскликнул мистер Холлэнд. — Да это место — образец продажности!

— Но, дорогуша, — перебила его Дейзи, — Танжер — захолустье, которому выпало иметь собственное правительство. А вам чертовски хорошо известно, что все правительства живут взятками. Наплевать, какое оно — социалистическое, тоталитарное, демократическое, — они все одинаковы. Само собой, в таком маленьком месте у вас все время будет контакт с правительством. Бог судья, это неизбежно. И потому вы всегда сознаете продажность. Все просто.

Даер повернулся к ней:

— Я только что разговаривал вон там с мадам Уэрт.

Дейзи мгновение спокойно смотрела на него. Невозможно было понять, о чем она думает. Затем она рассмеялась:

— Раз я — это я, а вы — это вы, мне кажется, это можно пропустить. Скажите, миссис Холлэнд, вы читали «Тысячу и одну ночь»?

— В переводе Мардрюса,[71] — сказала миссис Холлэнд, не поднимая глаз.

— Целиком?

— Ну, не совсем. Но бо́льшую часть.

— И вы ее обожаете?

— Ну, она меня до ужаса восхищает. Но вот Дик любит ее по-настоящему. Для меня она немного в лоб, но опять же, полагаю, сама культура была без нюансов.

Даер допил и опять думал сходить туда, где продолжались танцы. Он сидел тихо, надеясь, что беседа как-то даст ему возможность изящно откланяться. Дейзи обращалась к мистеру Холлэнду:

— Вы когда-нибудь замечали, до чего совершенно нелогичен на самом деле конец каждой из тысячи и одной ночи? Мне любопытно знать.

— Нелогичен? — сказал мистер Холлэнд. — Не думаю.

— Ох, дорогой мой! Ну правда! Не говорится ли там в конце каждой ночи: «И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи»?[72]

— Да.

— А потом не говорится ли: «Потом они провели эту ночь до утра обнявшись»?

— Да.

— Не слишком ли это коротко? Особенно для арабов?

Миссис Холлэнд направила косвенный взгляд снизу вверх на Дейзи и вернулась к созерцанию своих ног.

— Мне кажется, вы неверно понимаете временну́ю последовательность, — сказал мистер Холлэнд, выпрямляясь неожиданным конвульсивным движением, как будто готовился к дискуссии.

Даер быстро поднялся на ноги. Он решил, что мистер Холлэнд ему не нравится, — тот, представлял себе он, мирился с людьми до той степени, до которой им было интересно выслушивать, как он развивает свои теории. Кроме того, его немного разочаровывало, что Дейзи приняла его вызов с таким мягким самодовольством. «Даже глазом не моргнула», — подумал он. Никакого удовольствия не было в том, чтобы предъявлять ей обвинение. А может, она даже не сочла его замечание обвинением. Мысль пришла ему в голову, когда он достиг той части комнаты, где стоял фонограф, но он ее отверг. Ее ответ мог значить лишь то, что она признавала — ее разоблачили, а ей все равно. Она даже наглее, чем он воображал. Нипочему в особенности знание это угнетало его, возвращало в серое настроение отчаяния, которое он чувствовал в тот вечер, когда прибыл на судне, обволакивало прежним беспокойством.

Несколько пар скромно перемещались по небольшому участку пола, больше разговаривали, чем танцевали. Пока Даер стоял и смотрел, как толстый француз покачивается на ногах взад-вперед, пытаясь вести пожилую англичанку в тюрбане, которая слишком много выпила, к нему подошел Абдельмалек Бейдауи, ведя с собой девушку-португалку, тощую, как труп, и косящую на один глаз. Очевидно было, что девушка хотела потанцевать, и она приняла приглашение с готовностью. Хотя своими бедрами она прижималась к его, пока они танцевали, корпусом от талии и выше она от него отстранялась и пристально вглядывалась в него, рассказывая сплетни о людях в другой части комнаты. Говоря, она поддергивала губы так, что полностью обнажались десны. «Господи, надо отсюда выбираться», — подумал Даер. Но они продолжали, пластинка за пластинкой. При завершении самбы он сказал ей, несколько преувеличенно задыхаясь:

— Устали?

— Нет, нет! — воскликнула она. — Вы превосходный танцор.

Там и сям начали гаснуть свечи; в комнате было промозгло, и влажный ветер влетал из сада в открытую дверь. Тот миг вечера, когда все уже прибыли и никто пока не думал идти домой; можно было сказать, что вечеринка в самом разгаре, вот только сборище отдавало причудливой мертвенностью, отчего трудно было верить, что вечеринка на самом деле происходит. Позднее, оглядываясь, возможно было говорить, что она имела место, но теперь, пока она еще не завершилась, это как-то не походило на правду.

Девушка-португалка рассказывала ему про Эштурил и что Монте-Карло даже в зените своем никогда не был так блистателен. Если бы в этот миг кто-то не схватил его за руку и свирепо не дернул за нее, он, вероятно, сказал бы что-нибудь довольно грубое. И вот он резко выпустил девушку из рук и обернулся лицом к Юнис Гуд, которая к тому времени уже хорошенько накачалась мартини. Она смотрела на хмурившуюся португалку, вежливо осклабившись.

— Боюсь, вы потеряли своего партнера, — сказала она, удерживаясь на ногах тем, что схватилась одной рукой за стену. — Он пойдет со мной в другую комнату.

В обычных обстоятельствах Даер сказал бы ей, что она ошиблась, но теперь мысль о том, чтобы присесть с выпивкой, даже в обществе Юнис Гуд, казалась предпочтительней — менее утомительной из двух равно неинтересных перспектив. Он неуклюже извинился, позволяя увести себя через всю комнату в небольшую, тускло освещенную библиотеку, чьи стены до потолка были заставлены сереющими энциклопедиями, справочниками и английскими романами. К камину без огня в нем были придвинуты три стула с прямыми спинками, и на одном сидела мадам Жувнон, глядя прямо перед собой в холодный пепел. Услышав, что они вошли в комнату, она не обернулась.

— Вот и мы, — бодро сказала Юнис и представила их друг другу, сама усевшись так, чтобы Даер занял стул между ними.

11

Несколько минут Юнис доблестно вела беседу; задавала им обоим вопросы и за обоих отвечала. Ответы, без сомнения, были не те, что дали бы и мадам Жувнон, и Даер, но, в ее смятении и его апатии, они говорили: «Ах да» и «Это верно», — когда она трудилась объяснить каждому, каково другому. Даеру было скучно, немного пьяно и слабо тревожно от выражения яростной озабоченности на лице мадам Жувнон, а та, отчаянно желая завладеть его интересом, лихорадочно шарила в уме, стараясь отыскать должный подход. С каждой минутой, что проходила, нелепая ситуация в холодной маленькой библиотеке становилась все неоправданнее. Даер ерзал на стуле и пытался разглядеть за собой в дверном проеме другую комнату; он надеялся поймать взглядом Хадижу. Кто-то поставил скорбную египетскую пластинку. Воздух огласился стенающим баритоном.

— Вы были в Каире? — внезапно спросила мадам Жувнон.

— Нет. — Похоже, для ответа этого было мало, но вдохновения на дальнейшее у него не нашлось.

— Вас и Ближний Восток не интер-р-ресует?

— Мадам Жувнон почти всю жизнь провела в Константинополе, Багдаде и Дамаске, а также в других чарующих местах, — сказала Юнис.

— Не в Багдаде, — строго поправила ее мадам Жувнон. — В Бухаре.

— Должно быть, интересно, — сказал Даер.

Египетскую пластинку на полустоне оборвали, и ее заменила французская мюзик-холльная песенка. Затем послышался звук опрокинутого тяжелого канделябра, сопровождаемый испуганными вскриками. Воспользовавшись моментом, который мог бы потом и не представиться, чувствовал Даер, он вскочил на ноги и кинулся к двери. Сразу же за ним бросилась мадам Жувнон, дергая его за рукав. Она решила быть дерзкой. Если, как уверяла Юнис Гуд, молодому человеку недостает средств, возможно, он примет ее приглашение, поэтому она споро предложила ему отобедать вместе завтра же, ясно дав понять, что он станет ее гостем.

— Великолепная мысль, — поспешно сказала Юнис. — Уверена, вам найдется много чего друг другу дать. Мистер Даер уже много лет на консульской службе, и у вас, вероятно, десятки общих знакомых.

Он даже не озаботился ее поправить: она слишком далеко зашла, счел он. Он только что приметил, как Хадижа танцует с одним из братьев Бейдауи, и повернулся к мадам Жувнон отклонить ее любезное приглашение. Но оказался недостаточно проворен.

— Завтра в два. В «Ампире». Вы знаете, где это. Кор-рмят довольно неплохо. Я возьму столик в конце, там, где бар. С огр-ромным удовольствием. Здесь мы не сможем поговорить.

Так и условились, и он сбежал к столику напитков и взял себе еще.

— Вы довольно-таки все испортили, — пробормотала Юнис Гуд.

Мадам Жувнон посмотрела на нее:

— Хотите сказать, он не придет?

— Я б на его месте не пришла. Ваше поведение…

Она умолкла при виде Хадижи, занявшейся румбой с Хассаном Бейдауи; извиваясь, они бессмысленно улыбались. «Маленькая идиотка, — подумала она. Зрелище слишком напоминало бар „Люцифер“. — Наверняка же говорит с ним по-арабски». В тревоге она направилась к танцевальному полу — и тут же была вознаграждена восклицанием Хадижи «о да!» по-английски в ответ на что-то сказанное Хассаном.

Уже теперь без приглашения Даер подошел и подсел к Дейзи. Комната казалась огромной и гораздо темнее. Он себя чувствовал довольно пьяным; раскинулся на диване и вытянул прямо перед собой ноги, а голову закинул так, чтобы глядеть в тусклый белый потолок в далекой вышине. На стуле напротив Дейзи сидел Ричард Холлэнд, что-то излагал, а его жена устроилась на полу у его ног, положив голову ему на колено. Английская старуха в тюрбане сидела на другом конце дивана, курила сигарету в очень длинном, тонком мундштуке. К группе подбрела Юнис Гуд, следом за ней — мадам Жувнон и встала за стулом Холлэнда, отпивая неразбавленный джин из стакана. Она посмотрела сверху вниз на его затылок и сказала тихо, но, без всяких сомнений, воинственно:

— Я не знаю, кто вы такой, но мне кажется, что это чистая херня.

Он выгнулся назад и посмотрел на нее снизу; решив, что она пьяна, пренебрег ею и продолжал говорить. Немного погодя мадам Жувнон прошептала Юнис, что ей пора, и они обе пошли к дверям, где стоял Абдельмалек, его одежды трепетали на сквозняке.

— Кто эта необычайная женщина с мисс Гуд? — спросила англичанка. — Не припоминаю, чтобы ее здесь раньше видела. — (Никто не ответил.) — Что, никто из вас не знает? — сварливо не отступалась она.

— Да, — наконец сказала Дейзи. Она миг поколебалась, а затем голос ее приобрел смутно таинственный оттенок: — Я знаю, кто она.

Но мадам Жувнон ушла быстро, а Юнис уже вернулась, таща за собой стул, который установила как можно ближе к Ричарду Холлэнду и куда она затем резко и тяжело уселась.

Время от времени Даер прикрывал глаза — но тут же быстро открывал их снова, когда чувствовал, что комната из-под него выскальзывает. Глядя на множество теней на потолке, он не думал, что алкоголь в нем сильно ощущается. Но держать глаза открытыми подолгу за раз становилось трудной работой. Он слышал, как вокруг него спорят голоса; казалось, они возбуждены, однако говорили ни о чем. Были громкими, однако слышались издалека. Он зафиксировал конкретный участок монументальной тени, тянувшейся в более темные области потолка, и тут у него вдруг возникло чувство, что он сидит в окружении мертвых — или, быть может, фигур из фильма, который сняли давным-давно. Они разговаривали, и он слышал их голоса, но на самом деле произнесение слов совершилось много лет назад. Ему не следует поддаваться обману и верить, что он может с ними общаться. Никто его не услышит, попытайся он заговорить. На ноге, где он держал стакан, ощущался холод его обода; стакан промочил ему брюки. Конвульсивным движением Даер сел и сделал большой глоток. Хоть бы кто-нибудь был здесь, кому он мог бы сказать: «Пошли отсюда». Но все тут сидели в ином мире, лихорадочно болтали ни о чем, одобряли и опротестовывали, всяк в восхищении от звуков, издаваемых его собственными мыслями, когда они обращались в слова. Алкоголь был словно вечно утолщавшийся занавес, которым закрывают рассудок, отгораживая тот от всего остального в комнате. Он блокировал даже собственное тело Даера, которое, как и лица вокруг него, как огоньки свечей и танцевальная музыка, становилось все отдаленнее и бессвязнее.

— Да, черт возьми! — вдруг воскликнул он.

Дейзи, поглощенная тем, что говорил Ричард Холлэнд, рассеянно потянулась к нему и взяла его за руку, сжав ее так, чтобы он не смог без усилий высвободиться. Он оставил свою руку в ее ладони; контакт немного помог ему сосредоточить внимание на беседе.

— О нет! — сказал Холлэнд. — Биологический вид отнюдь не намерен себя уничтожать. Это чепуха. Он нацелен стать тем, что неизбежно происходит и ведет к его уничтожению, только и всего.

В двери из сада вошел человек и быстро пересек комнату туда, где стоял Абдельмалек, беседуя с несколькими своими гостями. Даер был недостаточно бдителен и лица его не разглядел, пока он шел через центр комнаты по лоскутам света, но ему показалось, что фигура знакомая.

— Дай мне глотнуть, — сказал Холлэнд, опустив руку и беря у жены стакан. — С миром все в порядке, вот только человек убедил себя в том, что он разумное существо, а на самом деле он — существо нравственное. А у нравственности должна быть религиозная основа, а не рациональная. Иначе это сплошное притворство.

Старая англичанка закурила еще одну сигарету, спичку бросила на пол, на горку пепла, который уже там насыпала.

— Все это очень хорошо, — сказала она с некоторой вздорностью в надтреснутом голосе, — но в наши дни религия и рациональность не исключают друг друга. Мы не в Темные века живем.

Холлэнд нагло расхохотался; глаза у него были злые.

— Хотите увидеть, как стемнеет? — закричал он. — Потерпите еще несколько лет. — И снова захохотал; никто ничего не сказал. Стакан он опять отдал миссис Холлэнд. — Сдается мне, все здесь согласятся, если я скажу, что религия по всему миру уже при смерти.

— Я уж точно не соглашусь, — резко произнесла англичанка. — Но не имеет значения.

— Прошу прощения, но в большинстве частей света сегодня исповедовать какую-либо религию — вопрос чистой политики и к вере никакого отношения не имеет. Индусы нимало не стесняются, если кто-то видит, как они разъезжают на «кадиллаках», а не обмазывают себя пастой сандалового дерева и не бьют поклоны Ганапати.[73] Мусульмане скорее пропустят вечернюю молитву, чем новое кино Диснея. Буддисты считают, что важнее взять верх во имя Маркса и Прогресса, нежели медитировать на четыре главных страдания. О христианстве или иудаизме даже говорить не стоит. По крайней мере, я надеюсь, что не стоит. Но поделать с этим совершенно ничего нельзя. Невозможно решить быть неразумным. Человек теперь разумен, а человек разумный потерян.

— Полагаю, — едко сказала англичанка, — теперь вы нам скажете, что мы больше не можем выбирать между добром и злом? Мне кажется, в вашей повестке дня это следующий пункт.

«Боже, как этот человек претенциозен», — думала Дейзи. Ей становилось все скучней и беспокойней, и она играла пальцами Даера. А Даер говорил себе: «Не хочу я слушать эту белиберду». Он никогда не был из тех, кто считает, будто дискуссия об отвлеченностях способна привести к чему-то, кроме дальнейшей дискуссии. Однако же он слушал, быть может, потому, что в глубокой своей самовлюбленности ощущал, что Холлэнд неким манером говорит сейчас о нем.

— А, вот оно что! — сказал Холлэнд, изображая голосом бесконечное терпение. — Добро и зло — как белое и черное на листке бумаги. Чтобы их различать, вам нужен хотя бы отблеск света, иначе вы и бумаги не увидите. И сейчас оно все так. Слишком темно стало, не различишь. — Он хмыкнул. — Мне-то не надо рассказывать о Темных веках. В данный момент никто не может претендовать на то, что знает, где кончается белое и начинается черное. Нам известно, что и то и другое есть, вот и все.

— Ну, должна сказать, я рада слышать, что хотя бы это мы знаем, — раздраженно сказала англичанка. — А то я уже было собиралась заключить, что совсем никакой надежды нет. — Она рассмеялась насмешливо.

Холлэнд зевнул.

— О, все само уладится, не волнуйтесь. А до тех пор лучше тут не быть. Но если кто-то после еще останется, они все починят неразумно и мир снова станет счастлив.

Дейзи рассматривала ладонь Даера, но свет был слишком тускл. Она отпустила его руку и принялась поправлять себе прическу, готовясь встать.

— Enfin,[74] все это звучит не очень обнадеживающе, — заметила она, улыбаясь.

— А оно и есть безнадежно, — с жалостью сказал Холлэнд; ему очень нравилась роль диагноста болезней цивилизации, и он всегда выводил неутешительный прогноз. Перед восприимчивой аудиторией он был бы счастлив продолжать это всю ночь.

— Прошу прощения. Мне нужно еще выпить, — сказал Даер, вспрыгивая на ноги.

Он сделал несколько шагов вперед, полуобернулся и улыбнулся Дейзи, чтобы не показаться грубым, и увидел, что миссис Холлэнд поднялась из своего неудобного положения на полу и заняла то место на диване, которое он только что освободил. После чего Даер продолжил, выбрался в дверь, оказался на балконе, на влажном ночном ветру. Там, казалось, нет причины, по которой ему бы не спуститься по широкой лестнице, поэтому он мягко сошел вниз и двинулся по дорожке в темноте, пока не набрел на стену. Там стояла скамья; он сел в тишине и уставился перед собой на ближайшие силуэты движущихся ветвей и лоз. Ни музыки, ни голосов, даже фонтанов здесь не было слышно. Но раздавались звуки поближе: терлись друг о друга листья растений, стебли и стручки, затвердевшие от зимы, трещали и тряслись, а высоко на пальмировой пальме неподалеку сухие шлепки огромного веера ветки (она скрывала и раскрывала некую группу звезд, маша взад-вперед) хлопали, как старая сетчатая дверь вдали. Трудно было поверить, что дерево на ветру способно производить такой жесткий, невнятно механический шум.

Какое-то время он довольно тихо сидел в темноте, в уме — ничего, кроме осознания естественных звуков вокруг; он даже не отдавал себе отчета, что рад этим звукам, пока они промывают его, что он дает им себя очистить от ощущения горькой тщетности, наполнявшей его последние два часа. В кустарнике у подножия стены вихрился холодный ветер; Даер обхватил себя руками, но не шевельнулся. Вскоре ему придется встать и вернуться на свет, вверх по ступеням в комнату, чей хаос лишь яснее воспринимался из-за учтивых жестов людей, ее наполнявших. Теперь же он оставался сидеть на холоде. «Вот он я», — снова сказал он себе, но на сей раз мелодия, такая знакомая, когда из нее ушел смысл, слабо преобразилась призраком новой гармонии под ней, едва ощутимой и в то же время, просто потому, что она там есть, предполагающей направление, в котором нужно двинуться, отчего три эти несказанные слова были не просто бессмысленным повторением. Он мог бы говорить себе: «Вот он я, и что-то произойдет». Крохотное обещание возможной перемены подвигло его на физическое движение: он расплел руки и закурил.

12

А в комнате Юнис Гуд, постепенно напиваясь немного больше обычного (присутствие стольких людей вокруг нее часто приводило к таким излишествам), вся изнервничалась. Недавно пришедший гость, молодой человек, которого она не знала, а он, несмотря на свой европейский наряд, был, очевидно, мусульманин, подошел к Хадиже, когда они с Юнис стояли вместе у фонографа, и приветствовал ее, как знакомую, по-арабски. К счастью, Хадиже достало сообразительности ответить:

— Что ты гвари? — прежде чем повернуться к нему спиной, но инцидент на этом не исчерпался.

Мгновение спустя, пока Юнис в другой части комнаты восполняла себе выпивку, эти двое как-то начали вместе танцевать. Когда она вернулась и увидела их, ей ужасно захотелось вмешаться и разъединить их, но, конечно, она такого никак сделать не могла без какого-либо оправдания. «Если начну, устрою жуткую сцену», — сказала она себе, поэтому осталась маячить на краю танцевального пола, время от времени хватаясь за мебель, чтобы поддержать себя. По крайней мере, если она не будет отходить от Хадижи далеко, та вряд ли осмелится говорить по-арабски. В этом-то и была главная опасность.

Хадижа мучилась. Ей не хотелось танцевать (вообще-то, она считала, что ее дни вынужденной учтивости с посторонними мужчинами, а превыше прочего — с мусульманами, триумфально завершены), но он ее буквально схватил. Молодой человек, прижимавший ее к себе с такой силой, что ей было трудно дышать, соглашался говорить с ней только по-арабски, хоть она и держала на лице непреклонную маску высокомерия и непонимания.

— Всем известно, что ты Танжауйя, — говорил он.

Но она подавляла в себе страх, который рождали его слова. Лишь два ее покровителя, Юнис и американский господин, это знали. Несколько раз она пыталась его оттолкнуть и перестать танцевать, но он лишь держал ее со все большей твердостью, и она уныло осознала, что новые яростные попытки с ее стороны привлекут внимание других танцующих, из которых теперь осталось всего две пары. То и дело она громким голосом повторяла:

— О’кей! — или: — О да! — чтобы заверить Юнис, которая, как она видела, в отчаянии за ней наблюдает.

— Ch’âândek? Что с тобой такое? Ты что это такое удумала? — возмущенно говорил молодой человек. — Стыдно, что ты мусульманка? Это очень плохо — то, что ты делаешь. Думаешь, я тебя не помню по бару «Люцифер»? Ха! Hamqat, entina! Hamqat![75] — Изо рта у него сильно пахло бренди, который он пил весь день.

Хадижа яростно возмутилась.

— Ana hamqat?[76] — начала она и слишком поздно сообразила, что выдала себя. Молодой человек в восторге расхохотался и попробовал вынудить ее продолжать, но она окаменела в абсолютном молчании. Наконец она воскликнула по-арабски: — Вы мне больно делаете! — и, вырвавшись из его хватки, поспешила к Юнис и встала рядом, потирая плечо. — Вот билять сволоч, — сказала она тихонько Юнис, которая засвидетельствовала ее лингвистическую несдержанность и поняла, что для молодого человека игра окончена.

— Замолчи! — Она схватила Хадижу за руку и поволокла ее в пустой угол.

— Я хочу одна кока-кола, — возразила Хадижа. — Очень жарко. Этот паршивый парень танцевай не годится.

— Кто он вообще такой?

— Один маврыйски человек живать в Танжер.

— Я знаю, но кто он? Что он делает во дворце Бейдауи?

— Много пьяный.

Юнис на миг задумалась, отпустив руку Хадижи. Со всем достоинством, которое могла призвать, она прошагала через всю комнату к Хассану Бейдауи, который, видя, как она подходит, отвернулся и умудрился оживленно заговорить с мадам Уэрт к тому времени, как она приблизилась. Маневр оказался довольно бесцельным, потому что пронзительное Юнисово «скажите-ка» раздалось, когда она была еще в десятке шагов от них. Она постукала Хассана по руке, и он терпеливо повернулся к ней, готовясь выслушать еще одну серию невнятных воспоминаний о кронпринце Руппрехте.

— Скажите-ка! — Она показала на недавнего танцевального партнера Хадижи. — Скажите-ка, это не старший сын паши Феса? Я уверена, что помню его по Парижу.

— Нет, — спокойно ответил Хассан. — Это мой брат Тами. Желаете с ним познакомиться? — (Предложение это было вызвано не столько ощущением дружелюбия к Юнис Гуд, сколько неприязнью к Тами, чье нежданное появление и Хассан, и Абдельмалек сочли возмутительным. Они предложили ему уйти, но он, слегка напившись, только рассмеялся. Если кто-то из присутствующих и мог ускорить его уход, подумал Хассан, то лишь эта нелепая американка.) — Пойдемте? — Он предложил ей руку; Юнис быстро подумала и сказала, что она будет в восторге.

Она не удивилась, обнаружив, что Тами относится как раз к тому сорту марокканцев, который она больше всего не любит и обычно поносит: снаружи европеизированные, но втайне сознающие, что желаемая метаморфоза навсегда останется незавершенной, а стало быть — задиристые, вечно в наступлении, чтобы скрыть свое поражение, безответственные и наглые. Со своей стороны, Тами вел себя особенно отвратительно. Настроение у него было мерзкое — он не добился успеха ни в попытках раздобыть денег на лодку у братьев, ни убеждая их согласиться на продажу его дома в Маршане. И опять же эта противная женщина — такими он представлял себе типичных туристок, которые его расой восхищаются лишь постольку, поскольку представители ее колоритны.

— Вы желаете, чтобы все мы были заклинателями змей и поедателями скорпионов, — взревел он где-то посреди их беседы, которую она неизбежно свернула на такой курс, чтобы дать ему возможность бросить свои любимые обвинения.

— Естественно, — ответила Юнис самым провокационным манером. — Это будет гораздо предпочтительнее, нежели нация десятисортных псевдоцивилизованных торговцев коврами. — Она ядовито улыбнулась, после чего рыгнула прямо ему в лицо.

В тот момент вошел Даер. Огни свечей казались ему яркими, и он моргал. Увидев в центре комнаты Тами, он на мгновенье, похоже, удивился, а затем подошел к нему и тепло его приветствовал. Вроде бы не заметив Юнис, взял его за руку и отвел в сторону.

— Я хочу уладить с вами мой должок с того вечера.

— О, все в порядке, — ответил Тами, выжидающе глядя на него. А когда из рук в руки перешли деньги, Тами сказал: — Она здесь. Вы ее видели?

— Ну да, еще бы.

— Это вы ее привели?

— Нет, мисс Гуд, вон там. — Даер дернул подбородком в ее сторону, и Тами задумался.

Юнис разглядывала их, не сходя с места, видела, как Даер сунул в руку Тами какие-то купюры, и верно догадалась, что Тами и был тем другом, который ссудил его деньгами заплатить Хадиже в баре «Люцифер». Осуществлялись ее худшие страхи, и в нынешнем нестойком состоянии она их нагромоздила до кошмара. Двое мужчин держали в своих руках ее будущее счастье. Если бы кто-то пристально смотрел в этот миг на ее лицо, он, без сомнений, объявил бы ее безумной и, вероятно, быстро отошел подальше. Оно вдруг вспыхнуло в ней — осознание того, насколько непревзойденно счастлива она была в этот вечер у Бейдауи, по крайней мере, так ей теперь казалось. Хадижа принадлежала только ей, ее приняли как свою, она в этот миг даже наслаждалась небольшим успехом как мисс Кумари, односложно беседуя в углу с доктором Уотерменом. Однако ноги мисс Кумари располагались на краю обрыва, и требовался лишь толчок кого-то из двоих мужчин (она стиснула кулаки), чтобы она рухнула в пропасть. Американец был опаснее, тем не менее и она уже привела в действие механизм, которым суждено было от него избавиться. «Не может подвести», — отчаянно думала она. Но он, конечно же, мог. Не было никакой особенной причины верить, что он явится на свидание, так неуклюже назначенное мадам Жувнон на завтра, — да и оснований полагаться на ее способность устраивать дела так, как им полагалось устроиться. Она широко открыла рот и с некоторой трудностью снова рыгнула. Комната отступала от нее; она чувствовала, как та сливается во тьму. Совершив огромное усилие, она предотвратила собственное падение вбок на пол и сделала несколько шагов вперед, вероятно — с намерением поговорить с Даером. Но усилие оказалось чрезмерным. Последние остававшиеся силы ушли на то, чтобы достигнуть ближайшего свободного кресла; она скользнула в него и лишилась чувств.

Дейзи подошла к Даеру, не обратив, однако, ни малейшего внимания на Тами, который скромно отошел.

— Боже правый! — воскликнула она, видя, как рухнула Юнис. — Что за прелестное зрелище. Я не намерена принимать поручение доставить это домой, хотя именно так и произойдет, если я не уйду. — Она умолкла и, похоже, передумала. — Нет! Ее маленькая греческая подружка может просто вызвать такси, а погрузят ее слуги. Будь я проклята, если послужу шофером Дядьке Гуду, и проклята, если отправлюсь домой, чтобы этого избежать. Хассан — ну не милашки ли они оба? Вам же они нравятся, правда?.. — (Даер подтвердил.) — Он предложил показать нам большую залу, а такое не каждый день случается. Я ее видела раньше только раз, и прямо сил нет как хочу посмотреть еще раз. Тут, значит, не придется жертвовать собой, превращать машину в неотложку Красного Креста и влезать по этой адски узкой улочке к «Метрополю». Боже! — Она помолчала, затем продолжила: — Они пока не готовы нас туда взять. Хотят подождать, чтобы еще кто-нибудь ушел. Но я должна с вами поговорить, пока вы опять не исчезли. Я же видела, как вы убегали, дорогуша. Хватит вам уже вести себя как пария. Пойдемте сюда вот, присядем. Мне нужно сказать вам две вещи, и обе они важны — и не очень приятны.

— Вы о чем это?

— Вы меня не перебивайте, просто слушайте.

Они сели на тот же диван, где сидели полчаса назад. От свежего воздуха ему стало лучше, и он решил виски больше не пить. Она положила руку ему на предплечье; бриллианты на ее браслетах сияли в свечном свете.

— Я практически уверена, что Джек Уилкокс напрашивается на неприятности. Очень подозрительно это выглядит — что он не пускает вас к себе в контору. Как только вы мне это сказали, я тут же поняла — происходит что-то странное. В своих деловых отношениях он всегда был ослом и теперь — осел не меньше. Под ослом я имею в виду, что он глупо беспечен. Боже, каким идиотам и мерзавцам он доверялся! Знаете, у всех тут есть свои маленькие причуды, которые они стремятся скрыть. Понимаете, ça va sans dire.[77] Всем нужно жить, а тут никто не задает вопросов. Но Джек чуть ли не рекламирует свои деловые злоупотребления. Ни одного хода сделать не может, чтобы об этом не узнала вся мразь Зоны. Оно бы и ничего, будь здесь какая-нибудь защита, хотя очевидно, что в таких случаях не может быть никакой. Приходится просто рисковать.

Даер слушал, но в то же время тревожно следил за другой стороной комнаты, где, как он заметил, Хадижа и Тами были погружены в, судя по всему, напряженную и очень личную беседу.

— Вы о чем вообще? — грубо осведомился он, вдруг повернувшись и уставясь на нее.

Дейзи неверно поняла его вопрос.

— Дорогой мой, разумеется, только недоразвитому придет в голову в таких делах пытаться призвать на помощь полицию. Я люблю Джека; по-моему, он дорогуша. Но я определенно считаю, что вас нужно предупредить. Не ввязывайтесь ни в какие его аферы, чтоб быстро заработать. Они проваливаются. Здесь есть много способов прожить — и таких же легких, без риска, что вас пырнут ножом или пристрелят.

Теперь Даер посмотрел ей в глаза и расхохотался.

— Я знаю, я пьяна, — сказала она. — Но еще я знаю, о чем говорю. Я вижу, вы собираетесь еще сильнее посмеяться над другой вещью, которую я вам скажу.

Даер бросил озабоченный взгляд за плечо на Хадижу и Тами.

Голос Дейзи вдруг стал резковатым:

— Ой, хватит выкручивать себе шею. Он не сбежит с вашей подружкой.

Даер быстро повернулся к ней опять и посмотрел на нее, чуть приоткрыв рот от удивления.

— Что?

Она рассмеялась:

— Что вас так удивляет? Я вам говорила, здесь все всё знают. Зачем, по-вашему, мне в спальне хороший цейссовский полевой бинокль? Вы не думали, что у меня такое есть? А вот есть, и сегодня я им пользовалась. Из одного угла комнаты просматривается небольшой отрезок берега. Но я не это хотела вам сказать, — продолжала она, а Даер, стараясь представить себе, какие именно инциденты его похода она могла видеть, почувствовал, что его лицо заливает жаром. «Вот бы дать ей по этой наглой роже», — подумал он, но она уловила невысказанную фразу. — Вы на меня сердитесь, милый, правда? — (Он ничего не ответил.) — Я вас не виню. Это низкий поступок, но я сейчас за него оправдаюсь, дав вам один очень ценный совет. — Она заговорила медленнее и внушительнее: — Мадам Жувнон, эта кошмарная маленькая женщина, с которой вы уходили в другую комнату, — русский агент. Шпионка, если такое слово вам нравится больше. — Она откинулась на спинку и прищурилась, глядя на него, словно замеряя действие этого известия.

От него, похоже, настроение у Даера улучшилось, поскольку он хмыкнул, взял ее за руку и медленно погладил пальцы; она не попыталась отнять руку.

— По крайней мере, — продолжала она, — я это слышала из двух разных источников, и ни тому ни другому у меня нет оснований не доверять. Разумеется, это вполне достойный способ зарабатывать на жизнь, и у нас всех тут есть свои агенты, а я осмелюсь сказать, она даже не особо умела, но вот поди ж ты. Поэтому вот два моих маленьких предупреждения на сегодняшний вечер, мой дорогой юноша, и можете им внять или отказаться от них, как пожелаете. — Она убрала руку пригладить себе волосы. — Мне следовало вам на самом деле сказать. Но если вы на меня сошлетесь, я буду отрицать, что вообще рот открывала.

— Могу поспорить, что будете. То же относится и к номеру в Марракеше, верно?

Она зажала кончик одного его пальца между своими большим и указательным, крепко сжала его и мгновенье смотрела на него серьезно, а потом сказала:

— Полагаю, вы считаете, что это безнравственно.

Общество редело; люди уходили теперь группами. Абдельмалек и Хассан Бейдауи стояли по сторонам дверей, кланяясь и улыбаясь. Осталось не больше десятка гостей, включая Холлэндов, которые в кипе пластинок отыскали свинговую и теперь очень серьезно танцевали джиттербаг, одни. Один из двух марокканских господ стоял, наблюдая за ними, с выражением удовлетворения на лице, как будто наконец увидел то, зачем сюда пришел.

Тами и Хадижа по-прежнему разговаривали, но всех важных пунктов в беседе уже коснулись — с тем результатом, что Тами теперь подозревал: деньги ему на лодку, вполне вероятно, может пожертвовать Юнис Гуд. Многие представители нижних слоев общества в Танжере, естественно, прекрасно знали, кто такая Хадижа, но контактов между тем миром обносков, коньяка за пять песет и кафе, чьи посетители сидели на циновках, куря киф и играя в ронду,[78] и этим, более невинным миром, где всего один шаг от желания какой-то вещи до получения ее, почти не было. Тем не менее он знал оба мира; он был точкой их соприкосновения. То была привилегированная позиция, и он чувствовал, что ею можно серьезно пользоваться. Ни о чем этом Хадиже не говорилось; с его поддержкой она выложила все важные факты. Ни один марокканец не сглупит настолько, чтобы сообщить другому марокканцу, что они оба преследуют одну жертву, — в конце концов, на любом трупе мяса столько-то, не больше. И хотя предположительный максимум, установленный Тами, всего лишь ограничивался той ценой, которую в конечном счете запросят за лодку, все равно он знал, что Хадижа склонна будет каждую песету, отошедшую ему, считать своей законной собственностью. Как большинство девушек с ее подготовкой, Хадижа, по сути, мыслила лишь доставленными товарами и полученными платежами; ей не приходило в голову, что часто самые крупные суммы достаются тем, кто согласен всего-навсего не путаться под ногами. Это не к тому, что она не осознавала того властного положения, которое в нынешней ситуации занимал Тами.

— Ты ничего не скажешь? — встревоженно прошептала она.

— Мы друзья. Больше чем друзья, — заверил ее он, не отводя взгляда от ее глаз. — Как брат с сестрой. И мусульмане, оба. Как я могу предать свою сестру?

Ее это удовлетворило. Но он еще не закончил.

— А сегодня вечером ты что делаешь?

Она знала, что это означает. Если этому суждено быть, ничего не поделаешь, и сегодняшний вечер — самое вероятное время, раз Юнис в таком состоянии. Хадижа бросила взгляд на массивное тело, простертое в кресле.

— Вызови такси, — продолжал Тами. — Пусть слуги ее погрузят. Отвези ее домой и уложи в постель. Встретимся у кондитерской «Ведад» в темной части, у ступенек в садик. Я там буду раньше, чтобы тебе не пришлось ждать.

— Ouakha,[79] — согласилась она.

За это она ничего не получит, однако сделать это нужно. Чтобы остаться мисс Кумари, она должна вернуться и быть Хадижей в розовой комнате за баром «Люцифер». Она посмотрела на него с непритворной ненавистью. Он заметил и рассмеялся; от такого она была еще желаннее.

— Сестренка, — пробормотал он, губы его так близко к мочке ее уха, что, лепя слово, мягко коснулись ее.

Она встала. Помимо Юнис, в комнате они были одни. Остававшиеся гости вышли, их вели по синему двору, жасминовому двору, мраморному павильону, в огромную, частью обвалившуюся бальную залу, где некогда ужинало несколько султанов. Но Хадижа была слишком озабочена и не обратила внимания, что ее на экскурсию вместе с прочими не пригласили.

— Вызывай такси. Телефон там. — Он показал на маленькую библиотеку. — А ею я займусь.

Он вышел к сторожке и привел двух охранников, чтобы перенесли Юнис к воротам, где ее уложили на ковер в одной нише, пока не приехало такси. Он сел вперед с водителем и доехал до Бу-Аракии, где вышел и, сказав в открытое окно слово Хадиже, ушел в темноту, по направлению к Соко-де-Фуэре.

Европейских гостей обратно в европейское крыло не отвели; Абдельмалек и Хассан проводили их прямо к воротам на улицу, учтиво с ними попрощались и отступили за высокие двери, которые закрыли и шумно заперли. Немного походило на изгнание из рая, подумала Дейзи, повернулась и ухмыльнулась Холлэндам.

— Могу я довезти вас до гостиницы? — предложила она.

Они возразили, что та недалеко, но Дейзи нетерпеливо фыркнула. Она знала, что отвезет их домой, и ей уже не терпелось.

— Забирайтесь, — сварливо сказала она. — До пансиона «Акации» как минимум миля.

Пока остальные гости разъезжались, звучали последние пожелания спокойной ночи.

— Но вам же не по пути, — противился Ричард Холлэнд.

— Чушь и чепуха! Влезайте! Откуда вам знать, куда я еду? Мне нужно встретиться с Луисом более-менее в том районе.

— Чш! Что это? — Миссис Холлэнд воздела утишающий палец. Откуда-то из темноты на другой стороне улицы донесся слабый хор высокого, пронзительного мяуканья.

— О боже! Это семья брошенных котят, — простонала Дейзи. — Мавры всегда так делают. Когда рождаются, их просто выбрасывают в пакете на улицу, как мусор.

— Бедняжки! — воскликнула миссис Холлэнд и двинулась по мостовой на звук.

— Вернись сейчас же! — крикнул ее муж. — Ты куда это пошла, а?

Она помедлила. Дейзи села в машину и ждала за рулем.

— Боюсь, это безнадежно, дорогая моя, — сказала она миссис Холлэнд.

— Ну же! — крикнул Холлэнд.

Она неохотно вернулась и села. Когда жена устроилась рядом с ним на заднем сиденье, он сказал:

— Ты что собиралась сделать?

Она ответила неопределенно:

— Не знаю. Может, мы бы их куда-нибудь взяли и дали им молока.

Машина завелась, обогнула на миг стену и затем свернула в парк с высокими эвкалиптами.

Даер, сидя впереди с Дейзи, бесконечно благодарный за то, что выбрался из резиденции Бейдауи, чувствовал в себе приятную расслабленность. Эту небольшую сцену он слушал с отвлеченным интересом, как будто ее передавали по радио, и теперь рассчитывал услышать отповедь Холлэнда, основанную на соображениях практичности. Но вместо этого услышал:

— Зачем их, к черту, держать живыми? Все равно же скоро сдохнут, рано или поздно.

Даер повернул голову вбок и проорал деревьям, пролетавшим мимо:

— Вы тоже, Холлэнд. Но пока же вы едите, правда?

Ответа не последовало. Сзади Холлэнды, не защищенные от влажного морского ветра, дрожали.

13

Наутро было облачно и темно; дул неизбежный ветер, налетая с востока. В гавани безумно качало над барашками несколько сухогрузов на якоре, а неистовые волны накатывали на широкий пляж хаосом шума и пены. Даер встал рано и принял душ. Одеваясь, он стоял у окна, глядя на возбужденную бухту и серые холмы за ней, и с легким потрясением неожиданно понял, что ни разу после приезда не сходил и не осведомился о почте на его имя. Трудно поверить, но эта мысль просто не пришла ему в голову. Вот до чего полным и окончательным произошел у него в уме раскол с прошлым.

У конторки внизу он осведомился, как пройти в американское представительство, и отправился туда пешком по набережной, а через десять минут борьбы с ветром остановился в маленьком кафе позавтракать. Сев за шаткий столик, он заметил, что от соленых брызг в воздухе одежда у него липкая и влажная.

Представительство он отыскал без труда; оно располагалось в старом городе, за аркой, проделанной в старых бастионах. В приемной прилежный молодой человек в очках попросил его расписаться в журнале посетителей, после чего ему вручили одно письмо. Оно было от матери. Он немного побродил по извилистым улочкам, расталкивая толпы вопящих детишек и безотчетно ища место, где можно сесть и прочесть. Из путаницы внутренних улочек вышел на главную артерию для пешеходов и двинулся по ней вниз по склону. Наконец он выбрел на широкую плоскую террасу, окантованную бетонными скамьями, с видом на доки. Он сел, не заметив марокканцев, которые смотрели на него со своим вечным нахальным любопытством, и, уже в этом причудливо нереальном состоянии ума, которое в путешественнике может вызвать получение письма из дома, надорвал конверт и вытащил небольшие, убористо исписанные листки.

Дорогой Нелсон,

я позорно тобой пренебрегала. Со вторника почему-то откладывала письмо, а теперь уже суббота. Отчего-то после твоего отъезда во мне несколько дней не было «сметки»! Я просто сидела, читала и шила, занималась той легкой работой по дому, что не слишком бы меня утомила. Еще у меня раздирающе, до тошноты болела голова, что, как обычно, свалило меня на 24 часа. Тем не менее сейчас у меня все в порядке, вот уже несколько дней. Позволь сказать тебе, до чего ужасен был тот миг, когда втащили трап! Очень надеюсь, что у тебя от твоих соседей по каюте не было неприятных переживаний в пути. Мне они показались не очень хорошими. Твой отец и я опасались, что тебе что-то грозит, судя по их виду.

Мы собираемся съездить в Уилмингтон на день рождения тети Айды. Твой отец нынче очень занят и приходит домой усталый, поэтому, думаю, одного путешествия на зиму хватит. Не хочу, чтобы он снова заболел.

Но тебя, м. б., заинтересует прилагаемая вырезка. Та девчонка Уильямс уж точно не теряла времени в поисках нового жениха, правда же? Ну, похоже, практически все твои старые друзья переженились и уже остепенились.

Вчера вечером, после кино, которое рано закончилось, мы были у Мотта (д-ра). Он слег с почкой, и мы их несколько раз навещали. Твой отец ненадолго поднялся к нему, там с ним два санитара, и он очень болен. Луиз, которую, мне кажется, ты не видел лет двадцать, неожиданно приехала посмотреть, как все обстоит. Она очень привлекательная молодая женщина, уже двое детей. Ее очень интересует, как у тебя дела. Говорит, заезжала однажды в Танжер на день, с круизом по Средиземноморью, когда училась в колледже. Он ей не слишком понравился. Она вспоминала, как хорошо вы когда-то все проводили время, и спрашивала, по-прежнему ли я делаю кокосовые макаруны, которые делала раньше. Говорит, никогда не забывала ни их, ни печенье. Само собой, я забыла.

В общем, отправлю это сегодняшней почтой.

Пожалуйста, береги свое здоровье, хотя бы ради меня. Помни, если потеряешь его — потеряешь все. Я читала про Марокко в энциклопедии и должна сказать, мне это не очень нравится. У них там, кажется, практически все болезни. Если себя запустишь, напросишься на неприятности. Представляю себе, что и врачи там не слишком-то хороши, а больничные условия, должно быть, весьма примитивны.

Буду сама не своя, пока не получу от тебя весточку. Передавай, пожалуйста, Джеку Уилкоксу, от меня привет. Надеюсь, он способен преуспеть в своем предприятии. Если учесть все трудности, что сейчас стоят перед путешествиями, твой отец и я в этом очень сомневаемся. Однако он должен знать, зарабатывает он деньги или нет. Я не понимаю, как ему удается.

Как-то вечером заходили Мей и Уэзли Годфри, мы им рассказали про твою авантюру. Они просили пожелать тебе удачи, поскольку она тебе, вероятно, понадобится. Твой отец и я к ним присоединяемся в надежде, что все получается, как ты на это рассчитываешь.

Ну, вот у меня и закончилась бумага, поэтому остановлюсь.

С любовью к тебе от твоей

мамы.

P. S. Похоже, Луиз Мотт была в Алжире, не в Танжере. В последнем она ни разу не бывала. Твой отец мне только что сказал, придя домой на обед. Ему от меня противно. Говорит, вечно я все путаю!

Еще раз целую.

Дочитав, он медленно сложил письмо и сунул обратно в конверт. Поднял голову и огляделся. Маленький мальчишка-марокканец, лицо изъедено какой-то жуткой кожной болезнью, стоял неподалеку, безмолвно его рассматривая — его ботинки, плащ, лицо. Подошел мужчина в драном старомодном женском пальто, с завышенной талией, острыми плечами и подложенными рукавами, остановился подле мальчика — и тоже уставился. В одной руке он держал за крылья живую курицу; та шумно возмущалась. Досадуя на ее вяканье, Даер встал и вернулся на улицу. От чтения письма он остался на эмоциональной ничейной земле. Улица выглядела безумной — со своей базарной архитектурой, вывесками «Кока-Колы» арабской вязью, анархическим разнообразием людей в мокрых одеждах, что бродили туда и сюда. Пошел легкий дождик. Даер сунул руки в карманы плаща и двинулся вперед, глядя в мостовую, медленно взбираясь по склону. У него была какая-то мысль, он намеревался сегодня утром что-то сделать, но теперь, после материного письма, у него не осталось энергии даже остановиться и попробовать припомнить, что же это было. Да и не знал он твердо, явится ли на обед, условленный с неприятной женщиной, с которой он познакомился вчера вечером. Он не чувствовал никаких обязательств являться; она не дала ему возможности принять приглашение или отказаться, просто приказала быть в два часа в «Ампире». Когда настанет время, он либо пойдет, либо не пойдет. На самом деле он не очень поверил фантастической истории Дейзи о том, что она русский агент; вообще-то, он скорее надеялся, что она окажется кем-то вроде — кем-то чуть серьезнее, нежели прочие разношерстные персонажи, которых он здесь до сих пор встречал, — а шпион советского правительства таким уж точно будет.

Под деревьями Соко-де-Фуэры костерки торговцев каштанами испускали туман тяжелого, густого дыма. Время от времени налетал грубый порыв ветра и загребал верхний слой в воздух над деревьями, где дым и рассеивался. Даер с подозрением рассматривал предметы, выставленные на продажу, разложенные узорами и кучами на каменных плитах рынка. Там были маленькие усеченные бамбуковые трубки, наполненные кайалом, бесконечное множество кореньев, смол и порошков; бараньи рога и дикобразьи кожи, тяжелые от игл, а также впечатляющее разнообразие когтей, костей, клювов и перьев. Дождь падал с большей решимостью, а те женщины, чьи товары не защищались зонтиками, начали собирать их, готовясь передвинуться в более укрытые места. Даер по-прежнему не чувствовал в себе сердцевины — он был никто и стоял посреди никакой страны. Все это место было подделкой, залом ожидания между пересадками, переходом от одного способа быть к другому, который в данный момент был ни тем ни другим, никаким способом не был. Мимо в своей отремонтированной европейской обуви скакали местные, и она им не давала перемещаться естественно, они толкали его, пялились на него и пытались с ним заговорить, но он не обращал на них внимания. На площадь заехали новые муниципальные автобусы, выгрузились, загрузились, выехали — на края города. Немного дальше, за краями города, была граница Международной зоны, а за нею — горы. Он сказал себе, что похож на узника, который вырвался за первую решетку своей камеры, но по-прежнему в тюрьме. А свобода за $390 не продается.

Он решил, что вреда не будет, если зайти и повидаться с Уилкоксом. Неделя или около того, говорил он, а сегодня седьмой день. Он подходил ко входу в здание с быстро нагнетавшимся ощущением ужаса, хотя лишь мгновение назад вообще этого не сознавал. Вдруг он оказался в кондитерской — сидел за столиком, заказывая кофе. Затем спросил себя, что его мучит. Дело было не столько в том, что он понимал: Уилкокса будет раздражать, что он пришел, не дождавшись телефонного звонка, — сколько в том, что он знал: пришло время заговорить о деньгах. И еще он знал, что Уилкокс это знает, будет этого ожидать, и оттого тревожился. Под кофе он закурил сигарету; горячая жидкость укрепила вкус дыма. Допив кофе, Даер хлопнул себя по колену и решительно поднялся. «Надо раскрыть все карты», — подумал он. Но «Туристские услуги. Европа — Африка» с таким же успехом могли быть и зубоврачебным кабинетом — с такой неохотой он поднимался по лестнице и подходил к двери.

Он постучал.

— Sí, — крикнул Уилкокс. Даер повернул ручку; дверь была заперта. — Quién?[80] — окликнул Уилкокс с толикой раздражения или нервозности в голосе.

Даер помялся и уже собрался было сказать: «Джек?» — когда дверь распахнулась.

Заглянув в лицо Уилкокса, Даер увидел, что выражение глаз того быстро меняется на досаду. Но первое чувство, которое он в них уловил, было — беспримесного страха. Невольно Уилкокс громко и раздраженно прищелкнул языком. Затем чуть отступил.

— Входите.

Они остались стоять в прихожей, по разные стороны низенького стола.

— Чем мог служить?

— Я изучил все, что вы мне дали, вполне. Подумал вот зайти поздороваться.

— Ага. — Уилкокс умолк. — Мне казалось, мы договорились, что я позвоню. Мне кажется, вы это поняли.

— Я понял, но вы не позвонили.

— Есть возражения против того, чтобы несколько дней подождать? Мне по-прежнему нужно много с чем разобраться. Вам сейчас тут места нет.

Даер рассмеялся; Уилкокс прервал его смех, голос его на тон повысился:

— Я вас здесь не хочу. Неужели так трудно вбить себе это в голову? У меня на это есть особые причины.

Даер глубоко вздохнул:

— У меня особые причины на то, чтобы сюда прийти. Мне нужны наличные.

Уилкокс сощурился:

— А что с теми аккредитивами, которые у вас были на прошлой неделе? Черт возьми, я же сказал, что вы на меня работаете. Неужели контракт подписывать нужно? Я вам должен жалованье за неделю, правильно? Ну так я планировал вам платить помесячно, но, если хотите, могу выплачивать два раза в месяц. Я знаю, что вы на мели. Мне это неудобно, но я могу и так и эдак, если желаете.

— Но господи ты боже мой, мне нужно сейчас.

— Ну да, только я вам сейчас дать не могу. У меня нет.

— В каком это смысле — нет? Там не очень много. — Даер чуть осклабился, говоря это.

— Послушайте, Нелсон, — начал Уилкокс, и лицо его приняло страдальческое выражение («Липа», — подумал Даер), — я говорю вам правду. Мне вам дать нечего. В «Атлантиде» у меня такая задолженность, что на дно пойти можно. Все, что поступает, сейчас уходит к ним. Иначе я окажусь на улице. Сами видите, сколько у меня тут работы.

В коридоре раздались шаги. Уилкокс подошел к двери и попробовал ее; она была заперта, но отблеск тревоги снова промелькнул по его лицу. Даер ничего не сказал.

— Послушайте, — продолжал Уилкокс. — Не хочу, чтобы у вас сложилось мнение, будто я тяну время или как-то. Вы работаете на меня. Возможно, и безумие так думать, но, мне кажется, скоро все стронется с места, и я хочу, чтоб вы уже были в курсе и готовы к большому дню, когда он наступит.

— Я не говорил, что вы тянете время. Я просто сказал, что мне нужны деньги. Но если у вас сейчас нет моего недельного жалованья, как вы, к черту, рассчитываете через неделю иметь вдвое больше?

— Это риск, на который надо пойти нам обоим.

— Обоим! — Он насмешливо посмотрел на Уилкокса.

— Если только вы не больший дурень, чем я думаю, у вас осталось довольно аккредитивов, с которыми вы протянете по меньшей мере до следующей недели.

— Это здесь ни при чем. Их я стараюсь оставить на крайний случай.

— Ну так вот ваш крайний случай.

— Это вы так считаете. — Даер шагнул к двери, открыл ее и вышел в коридор.

— Идите сюда, — сказал Уилкокс, быстро выходя следом. Он стоял в дверях и протягивал купюру в пятьсот песет. — Вы меня совершенно неправильно поняли. Господи! Упрямей никого не сыщешь! Вы всерьез считаете, что я вас намерен надуть, правда? — Он нервно оглядел коридор.

— Ничего я не считаю, — сказал Даер. Он пытался решить, брать ему деньги или нет; первым его порывом было отказаться, но это, с другой стороны, выглядело бы жестом детского каприза. Он потянулся к купюре и сказал: — Спасибо. — И тут же разозлился на себя. Гнев этот не смягчился от следующих слов Уилкокса:

— А теперь, бога ради, держитесь отсюда подальше, пока я вас не вызову, будьте добры. Пожалуйста! — Последнее было скорее выкриком облегчения, а не просьбой.

И снова он окинул коридор встревоженным взглядом и, шагнув в контору, захлопнул дверь.

Медленно Даер спустился по лестнице, по-прежнему злясь на себя за неловкое поведение. Деньги ему дали так, словно он шантажист и пришел взимать больше оговоренного. Теперь труднее обычного будет вернуть все на нормальную деловую основу.

Выйдя на улицу, он понял, что дождь теперь хлещет. Тротуары были пусты; все попрятались под маркизами, в парадных и галереях. По воде хлюпал лишь случайный марокканец, явно не замечая бури. Кондитерскую переполняли люди, они выглядывали на улицу, большинство стояло у дверей, чтобы выйти наружу, если к ним подойдет официантка. Даер протолкался сквозь их ряды, снова сел и заказал еще кофе. Только теперь он начал задумываться над тем аспектом поведения Уилкокса, что не касался его самого, — гораздо более интересного факта, что он, похоже, ожидал грядущего неприятного визита. «Дейзи, вероятно, права», — подумал он. Джек навлек неудовольствие какого-то местного громилы и ждал санкций. Либо так, либо он пытается избежать кредитора-другого. Но ни одно предположение не объясняло полностью его нежелания впускать Даера в контору.

«Денег нет! — зло подумал он. — Тогда зачем он не съезжает из „Атлантиды“?» Но он знал ответ. Даже если правда, что Уилкокс банкрот, что представлялось маловероятным, он бы чувствовал себя обязанным — и ему бы удалось — и дальше проживать в лучшей гостинице, поскольку город согласился с его решением, что он — одна из крупных шишек, из тех, кто автоматически получает все лучшее, способен он за это заплатить или же нет. Но почему? Каждый день в Танжере образовывалось несколько новых компаний, большинство — с намерением избегать законов той или другой страны, — и каждый день примерно такое же число компаний проваливалось. И причины их неудачи или успеха имели очень мало общего с деловой хваткой тех, кто был с ними связан. Если вы на самом деле победитель, вы отыскивали способы перехватывать корреспонденцию своих конкурентов, даже их телеграммы; вы убеждали сотрудников французского почтамта пускать вас первыми просмотреть те письма, что вас интересовали, а из этого составляли свои списки рассылки. Вы нанимали местных вламываться в конторы компаний и красть вам их бланки и образцы подписей их директоров; а когда посылали свои подделанные ответы, сожалея, что не можете предоставить товар, вы благоразумно уезжали в Тетуан в Испанской зоне и отправляли их оттуда — только их у вас не отбирали таможенные чиновники на границе, потому что вас почему-то не раздевали догола, как других, и швы на вашей одежде не распарывали. Не то чтоб вы платили взятки за то, чтобы вас не трогали, но победителя все узнают по виду; он — уважаемый гражданин Международной зоны. Если кто-то не победитель, он жертва, и изменить это, судя по всему, никак не возможно. Делать вид — ни к чему не приведет. Это не вопрос того, чтобы выглядеть или действовать как победитель, — такое устроить всегда легко, хотя этим никого не обманете, — тут дело в убежденности, в том, что вы чувствуете себя победителем, знаете, что принадлежите к касте, признаете свою гениальность и уверены в ней. Он долго, путано размышлял обо всем этом; затем расплатился, встал и вышел под дождь, который лил уже не так плотно.

* * *

— Я знала, что вы придете, — сказала мадам Жувнон. То был ее способ выразить, что она вовсе не была в этом уверена.

Даер был правдивее.

— А я — нет, — сказал он со скупой улыбкой. И, произнося это, он не понимал, почему в самом деле пришел. Отчасти из вежливости, быть может, хоть признавать этого он бы не хотел. За все позднее утро он оказывался у этого ресторана три раза, но для свидания было еще рано. Однако он видел в окно яркие стойки с закусками, и, вероятно, они больше чего-либо другого вынудили его наконец прийти на встречу. В таком месте ему бы и в голову не пришло есть в одиночестве.

Мадам Жувнон сегодня была гораздо спокойнее — даже вполне приятна, решил он, и, само собой, отнюдь не дура. Поводья беседы она держала крепко, но направляла ее с такой мягкостью, что ощущения напряжения не возникало. Когда они приступили к салату, со всей естественностью на свете она пустилась обсуждать тему, которая ее интересовала, и он счел трудным видеть что-либо оскорбительное в том, что́ она говорила или как она это делала. Он понимает, предполагала она, что большинству людей в Танжере приходится жить, как могут, занимаясь и тем и этим, и именно потому, что в администрации представлено столько правительств, существует огромная необходимость в практической системе проверки и перепроверки между каждой державой и остальными. Такое следовало предварительно разработать официально, но не разработали, и все вынуждены держаться старой формулы частных взаиморасчетов. Он строго кивал, улыбаясь про себя, задавая вопрос, сколько еще она будет тянуть, прежде чем сделать ему свое предложение, и под какой личиной оно возникнет.

Он осознает, сказала она, что практически каждый англичанин в Зоне, даже с титулом, сдерживаем обязательством предоставлять своему правительству ту информацию, которую может собрать, и это отнюдь не постыдное занятие, напротив — такое считается совершенно почтенной деятельностью.

— Более большинства других, что можно здесь отыскать, полагаю, — рассмеялся Даер.

Про англичан ей неизвестно, сказала она, но многие ее знакомые ухитряются извлекать выгоду, предоставляя данные двум или больше конторам одновременно. В данный момент ее правительство (она не стала уточнять какое) не располагает собственным представителем в совете администраторов, отчего соответствующие отчеты становятся еще большей необходимостью. Ввиду того, что всем известно: незримая сила за администрацией — Соединенные Штаты, ее правительство желает документироваться, в особенности касаемо американской деятельности. Трудность здесь в том, что американская среда в Танжере до странного закрыта, не склонна смешиваться с другими дипломатическими группами. И потом, разумеется, американцы в высшей степени не подвержены финансовым предложениям просто потому, что трудно предлагать достаточно высокую цену, которая бы оправдывала для большинства из них такие хлопоты.

«…Но она делает предложение мне, — мрачно подумал он, — потому что я не крупная шишка».

И предложение прозвучало. Она наделена полномочиями предложить ему пятьсот долларов в месяц, начиная с месячного аванса тотчас, в обмен на клочки информации, которые он может почерпнуть в беседах со своими американскими друзьями, плюс один-два конкретных факта об устройстве «Голоса Америки» в Сиди-Касеме — такие, что самому Даеру и понимать не нужно, поспешила она его заверить, ибо ее муж очень хороший инженер-электрик и без труда эти данные интерпретирует.

— Но я никого и ничего не знаю в Танжере!

Они даже предоставят знакомства — косвенно, разумеется, — с необходимыми людьми, пояснила она. Будучи американцем, он располагает доступом к определенным местам (вроде «Голоса Америки», например), к которым представителей других национальностей не подпускают.

— Пр-р-равда же, мы просим немного, — улыбнулась она. — У вас не должно возникнуть р-р-романтических представлений, что это шпионаж. В Танжере не за чем шпионить. Танжер никого не интересует. Дипломатически, быть может, — да. С военной точки зрения — нет.

— На сколько месяцев вы меня хотите?

— А! Откуда нам знать, насколько хороши вы окажетесь для нас? — Она лукаво посмотрела на него через весь стол. — Быть может, инфор-р-рмация, которую вы станете нам давать, окажется невер-р-рна. Тогда нам не следует с вами продолжать.

— Или если я вам вообще никаких сведений не добуду?

— О, это меня как р-р-раз не беспокоит.

Из сумочки она вынула сложенный чек и вручила ему. Выписан он был в «Банко Сальвадор Хассан э Ихос» уже на имя Нелсона Даера и аккуратным почерком подписан Надей Жувнон. Его потряс вид собственного имени, без ошибок значившегося на этом листке бумаги, работы этой настойчивой маленькой женщины с синими волосами; нелепо, что она знала его имя, но на самом деле он не удивился, да и не осмелился спросить ее, как она это выяснила.

Заказали кофе.

— Завтра вечером вы ужинаете у нас, — сказала она. — Мой муж будет в восторге от встречи с вами.

Подошел официант, осведомился о мадам Жувнон, сказал, что ее желают к телефону. Она извинилась и ушла в маленькую дверь за стойкой бара. Даер остался сидеть один, играя кофейной ложечкой, удушаемый тягостным ощущением нереальности. Чек он положил в карман, однако в этот миг у него возникло сильное желание вытащить его и поднести к нему спичку в пепельнице перед ним, чтобы, когда она появится снова, его больше бы не существовало. Они выйдут на улицу, и он от нее освободится. Рассеянно он отхлебнул кофе и оглядел зал. За соседним столиком сидели четверо, треща по-испански: молодая пара, женщина постарше, очевидно мать девушки, и маленький мальчик, который, надувшись, развалился на стуле и отказывался есть. Девушка, сильно накрашенная и увешанная, похоже, несколькими фунтами дешевых украшений, все время украдкой смотрела в его сторону, сперва постоянно быстро поглядывая на мать и мужа и удостоверяясь, что они заняты. Это, должно быть, происходило с тех пор, как семейство там уселось, но он заметил только что. Он понаблюдал за ней, не сводя взгляда с ее лица; сомнений не было — она строила ему глазки. Он попробовал разглядеть, как выглядит ее муж, но он смотрел в другую сторону. Он был толст; больше Даер ничего не мог сказать.

Когда мадам Жувнон вернулась к столику, казалось, ее что-то расстраивало. Попросила счет и занялась надеванием лайковых перчаток, очень обтягивающих.

Звонила Юнис Гуд, которая, хоть и не упомянула этого факта мадам Жувнон, проснулась рано и, обнаружив, что Хадижи нет, немедленно заподозрила, что она с Даером. Таким образом она перво-наперво желала выяснить, явился ли Даер на встречу, на что мадам Жувнон кратко ответила, что да, и вознамерилась на этом разговор закончить. Но Юнис осталась не удовлетворена; далее ей хотелось узнать, договорились ли они. Мадам Жувнон заметила, что ценит ее интерес, но не чувствует себя никоим образом обязанной предоставлять мадемуазель Гуд отчет о результатах их собеседования за обедом. Голос Юнис опасно возвысился:

— Ecoutez, madame![81] Я вам рекомендую мне сообщить! — завопила она. — Je dois absolument savoir![82]

Мадам Жувнон ее проинформировала, что не намерена поддаваться чьим бы то ни было угрозам, но затем ей пришло в голову, что, поскольку Юнис познакомила их с мистером Даером, можно и сохранить ее доброе расположение, по крайней мере ненадолго. Поэтому она неуклюже рассмеялась и сказала, что да, взаимопонимание достигнуто.

— Но принял ли он деньги? — упорствовала Юнис.

— Mais enfin![83] — воскликнула мадам Жувнон в раздражении. — Вы невероятны! Да! Он взял деньги! Да! Да! Увидимся с вами через несколько дней. Oui. C’est ça! Au revoir![84] — И она добавила несколько слов по-русски себе под нос, кладя трубку обратно на рычаг.

Испанское семейство с трудом поднялось на ноги, громко скрежеща стульями по плиткам пола. Возясь с пальто и горжеткой, молодая жена умудрилась бросить в сторону Даера прощальный отчаянный взгляд. «Она не только нимфоманка, но и чокнутая», — сказал он себе, раздосадованный тем, что был бы не прочь остаться с ней на часок в гостиничном номере, а это, со всей очевидностью, невозможно. Он смотрел им вслед, когда они выходили за дверь, и девушка нетерпеливо подталкивала перед собой сына.

— Типичные испанские нувориши, — с отвращением сказала мадам Жувнон. — Из тех, кого Фр-р-ранко поставил упр-р-равлять страной.

Они остановились в дверях под брызгами задуваемого дождя.

— Что ж, благодарю вас за очень хороший обед, — сказал Даер. Ему хотелось никогда больше не видеть ее.

— Видите вон то высокое здание? — Она показала в конец короткой улицы перед ними; он увидел большое, белое, современное жилое здание. — Рядом с ним спр-р-рава небольшой дом, сер-р-рый, в четыре этажа. Это мой дом. Верхний этаж, номер сор-р-рок пять. Ждем вас завтра вечером, в восемь. Тепер-рь я побегу, чтобы не слишком вымокнуть. До свидания.

Они пожали друг другу руки, и она поспешила через дорогу. Мгновение он смотрел, как она быстро идет меж рядом недостроенных зданий и линией небольших пересаженных пальм, которые никогда не вырастут большими. Затем вздохнул и свернул вниз по склону на бульвар; тот вел к «Отелю де ла Плая». На дождливых улицах практически никого не было, а лавки закрыты, поскольку еще не было четырех. Но по пути ему попался «Банко Сальвадор Хассан э Ихос». Он был открыт. Даер вошел. В вестибюле ему отдал честь бородатый марокканец, сидевший на кожаном пуфе. Учреждение было новым, сияло мрамором и хромом. А также — очень пустым и выглядело вполне неиспользуемым. За стойкой стоял один молодой человек, писал. Даер подошел к нему и протянул чек, говоря:

— Я хочу открыть счет.

Молодой человек бросил взгляд на чек и, не глядя на него самого, протянул авторучку.

— Подпишите, пожалуйста, — сказал он.

Даер заверил и сказал, что хотел бы снять сто долларов наличными.

— Присядьте, пожалуйста, — сказал молодой человек. Он нажал на кнопку, и секунду спустя замигала огромная флуоресцентная люстра посередине потолка. На выписку всех необходимых бумаг ушло минут пять. Затем молодой человек подозвал его к стойке, вручил чековую книжку и пять тысяч двести песет и показал белую карточку, на которой значился его баланс. Даер прочел вслух, голос его отзывался эхом в большой голой комнате.

— Триста девяносто девять долларов и семьдесят пять центов. За что сняты двадцать пять центов?

— За чековую книжку, — невозмутимо ответил молодой человек, по-прежнему не глядя на него.

— Спасибо.

Даер подошел к двери и попросил марокканца вызвать ему такси. Сидя внутри, глядя, как мимо проплывают пустые мокрые улицы, он подумал, что ему немного лучше, но не был в этом уверен. По крайней мере, он не мокнет под дождем.

Добравшись до гостиницы, он попросил у стойки прислать ему в номер выпить, но ему сказали, что бармен приходит только в шесть вечера. Он поднялся в сырой номер и немного постоял у окна, щупая грязную штору, глядя на холодный пустынный пляж, такой мокрый, что в нем отражалось небо. Он вынул деньги и посмотрел на них; казалось, их много, и на пять тысяч двести песет точно можно было купить больше, чем на сто долларов. Все равно удовольствия, которого ему от них хотелось, они не принесли. Ощущение нереальности у него было слишком сильно, окружало со всех сторон. Острое, как зубная боль, ясное, как аммиачный запах, однако неощутимое, неопределимое, крупный мазок по линзе его сознания. И смазанные восприятия, получавшиеся от него, вызывали в нем головокружение. Он сел в кресло и закурил. От вкуса сигареты затошнило; он отбросил ее в угол и смотрел, как по стене от нее медленно ползет вверх дым, пока тот не добрался до подоконника, после чего его всосало сквозняком.

Он не думал, но на ум ему пришли слова; все они слеплялись в вопросы: «Что я здесь делаю? К чему двигаюсь? Что все это значит? Почему я это делаю? Что тут хорошего? Что произойдет?» Последний вопрос остановил его, и он не думая принялся закуривать другую сигарету, однако мгновение спустя отложил ее, незажженную, на подлокотник кресла. «Что произойдет?» Что-то, несомненно, должно произойти. Невозможно, чтобы все продолжалось как есть. Все это слишком маловероятно, его придавливает бессмысленным, неопределимым весом вещей во сне, в таком сне, где каждый простой предмет, каждое движение, даже свет в небе тяжелы от безмолвного значения. Должна быть передышка; внутрь должен попасть какой-то воздух. Но ничего не происходит, говорил он себе. Нужно заставить что-то происходить. Вот на чем он застрял. В нем нет того, что заставляет все происходить; никогда не было. Однако стоило дойти до этой точки, как он понял, что на миг, во всяком случае, это — дно; оттуда путь незаметно вел вверх. Там был крохотный отдаленный булавочный укол надежды. Ему придется пошарить, чтобы определить, откуда он. Торжествующе Даер выволок его и осмотрел: дело просто было в том, что у него — слепая, совершенно неразумная убежденность в том, что, когда настанет миг, если ничего не произойдет, какая-то часть его возьмется и заставит что-то произойти. Когда он о ней думал, она выглядела вполне бессмысленно; просто таяла, ослабевала, поэтому, чтобы ее спасти, он снова запрятал ее в темноту. Даер не мог в это поверить, но ему нравилось, что она там. Он встал и принялся беспокойно расхаживать по комнате. Наконец растянулся на кровати и, лежа неподвижно, попробовал спать. Через минуту выпутался из ботинок и брюк и натянул на себя покрывало. Но его мысли обращались к Хадиже, с этим ее совершенным личиком, с ее гибким телом, как у молодой кошки.

«Это было всего лишь вчера, — недоверчиво подумал он. — Господи, и до воскресенья?» Ждать еще шесть дней. Есть лишь один способ ее найти, и даже он может оказаться невозможен. Он сходит к этой толстухе мисс Гуд в «Метрополь», выяснит, знает ли та ее адрес. Немного погодя он успокоился. Волны, Хадижа, чайки. Когда он проснулся, уже стемнело.

14

У Юнис Гуд имелась одержимость: времени на свете осталось очень мало, и если хочешь что-то сделать, лучше делать это быстро, иначе будет слишком поздно. Ее представление об этом сегменте вечности, только ее, несколько озадачивающе выражалось фразой, которую она записала в блокнот вскоре после прибытия в Танжер: «Между грохотом, раздирающим воздух, и вспышкой той самой молнии, что поражает тебя, есть доля секунды, кажущаяся бесконечной, и в ней ты сознаешь, что конец настал. Доля секунды — это сейчас». Однако тот факт, что разум ее постоянно возвращается к этому идефиксу (как деревяшка, плавающая в заводи водопада, вновь и вновь возвращается, чтобы только нырнуть вглубь под падающей водой), а не побуждает ее ни к какому действию, обычно способствовал лишь параличу ее способностей. Быть может, часть неприятностей вызывалась просто ее габаритами: как большинство громоздких предметов, она трудно приводилась в движение. Но когда начинала действовать, набирала скорость. Связь с Хадижей подтолкнула ее в некоем направлении — к полному владению девушкой, — и пока у нее не возникнет иллюзии, что она этого достигла, будет ломиться вперед, не глядя ни вправо, ни влево.

Закончив звонить мадам Жувнон, она накарябала записку Хадиже: «Espérame aquí. Vuelvo antes de las cinco»[85] — и оставила ее криво свисать с края стола посередине, придавив вазой с хризантемами. Хадижа попросит горничную Лолу прочесть, если что.

Проснувшись и обнаружив, что она в комнате одна, Юнис не плакала. Тут все слишком серьезно, чувствовала она, чтобы так себе потворствовать. И без того ужасно проснуться в постели одной и без единого признака того, что Хадижа вообще заходила в комнату ночью, однако подлинные страдания начались, только когда она принялась строить домыслы, один за другим, касаемо того, что могло произойти. Хотя Даер и явился в «Ампир» на обед с мадам Жувнон, все равно совершенно возможно было, что девушка провела ночь с ним. Она едва ли не надеялась, что так оно и было; это бы значило, что вся опасность сосредоточена в одной точке — в точке, которую она, как ей казалось, по крайней мере отчасти, держит под контролем. «Крупный идиот в нее влюблен», — сказала она себе, и небольшим утешением было думать, что Хадижа в него вряд ли влюбится. Но никогда не стоит рассчитывать на то, как девушка отреагирует на мужчину. У мужчин дополнительный и таинственный магнетизм, который слишком уж часто оказывается действенным. Собираясь, она в ярости разбрасывала одежду. Завтракать не стала — лишь несколько стопок джина. Вот она подошла к высокому резному шкафу и сняла с полки половину зачерствевшего бисквита, который пролежал там несколько дней. Съела его она весь, злобно смяла бумагу и швырнула комок через всю комнату, ме́тя в мусорную корзину; ее мясистые губы слегка шевелились в тени угрюмой улыбочки мимолетного удовлетворения.

Трудно было понять, как сегодня одеться. Ей бывало хорошо лишь в двух мундирах: брюки и рубашка — или вечернее платье, но ни то ни другое даже не обсуждалось. Наконец она остановилась на черном костюме с накидкой, смутно похожем на военный под массой золотых галунов. Надеясь выглядеть как можно буржуазнее и приличнее, она вытащила тугое ожерелье из золотых бусин и застегнула его на шее. Она даже обеспокоилась найти пару чулок и в итоге втиснулась в туфли на почти двухдюймовых каблуках. Глядя в зеркало с крайним отвращением, неуклюже напудрила лицо, не сумевши обильно не засыпать этой дрянью перед костюма, и минимально накрасилась помадой нейтрального оттенка. От зрелища таким образом загримированного лица ее затошнило; она отвернулась от зеркала и принялась счищать пудру с черной фланелевой накидки. Все это было жуткой морокой, и ей до ужаса не хотелось выходить одной на мокрые улицы и тащиться через центр города. Но нет смысла бросать начатое на полпути. Нужно довести все до конца. Ей нравилось напоминать себе, что она — из породы первопроходцев; у ее бабушки было выражение, которое ей всегда нравилось слышать: «Пришел приказ о выступлении», — для нее оно означало, что, если нужно что-то сделать, лучше делать это без вопросов, не думая, нравится тебе это или нет. К счастью, жизнь ее складывалась так, что очень редко действительно требовалось что-то делать, поэтому, когда выпадал такой случай, она играла эту роль во всей полноте и старалась ею наслаждаться.

* * *

Юнис вышла из американского представительства около четырех часов. Они были весьма учтивы, размышляла она. (Она всегда рассчитывала ловить на себе насмешливые взгляды.) Ее выслушали, что-то записали и мрачно ее поблагодарили. Со своей стороны, она думала, что ей все удалось неплохо: слишком много она им не рассказала — ровно столько, чтобы разжечь в них интерес.

— Разумеется, я передаю вам эту информацию, не ручаясь за ее достоверность, — скромно сказала она. — Понятия не имею, насколько она правдива. Но у меня четкое ощущение, что вы сочтете нужным в ней разобраться. — (Когда она ушла, вице-консул мистер Доун преувеличенно глубоко вздохнул и тускло заметил:

— Смерть! где твое жало?[86] — И его секретарь понимающе ухмыльнулся ему.)

У стойки «Метрополя» управляющий вручил Юнис конверт, который она вскрыла по пути наверх. Там была очень короткая записка по-французски на гостиничной бумаге, в которой ей предлагалось встретиться с отправителем наедине в читальном зале гостиницы в семь часов сегодня вечером. Прибавлялось выражение надежды, что она согласится принять самые достойные чувства нижеподписавшегося, от чьего имени она, прочтя его, приятно вздрогнула.

— Тами Бейдауи, — произнесла она вслух с удовлетворением.

В тот миг она вспомнила лишь двух братьев, живших во дворце; появление третьего брата случилось тем вечером слишком поздно, чтобы произвести на нее крепкое впечатление. Вообще-то, в данный миг она даже не подозревала о его существовании. Если б ее так не угнетали заботы о Хадиже, записка привела бы ее в восторг.

Открыв дверь номера, она первым делом заметила, что оставленной записки нет, а ваза с хризантемами передвинута обратно на середину стола. Затем из ванной донеслись плеск и знакомая вокальная трель песнопения, которым Хадижа обычно сопровождала свои омовения.

— Слава богу, — выдохнула Юнис.

По крайней мере, эта стадия испытаний закончена. Осталось выжать из Хадижи признание вины и устроить сцену. Потому что сцена, конечно, неизбежна — об этом Юнис позаботится. Вот только устраивать сцену с участием Хадижи затруднительно; она обычно усаживалась как зритель и смотрела, а не включалась в нее.

Юнис села ждать, успокаиваться и стараться подготовить методу действий. Но, вынырнув в облачке пара, облаченная в неглиже из атласа с норкой, в наступление пошла Хадижа. Визжа по-испански, она обвинила Юнис в том, что та думает только о себе, привела ее во дворец Бейдауи и опозорила ее перед двумя десятками людей — сама отключилась, а ее вынудила не только выпутываться из невероятно унизительной ситуации, но и обустраивать наилучшим образом вывоз своего распростертого тела. Юнис и не пыталась возражать. Все это была истинная правда, только она об этом прежде не думала. Однако признать подобное — значит лить воду на мельницу Хадижи. Ей было любопытно узнать, как Хадиже удалось вывезти ее из дворца и вернуть в гостиницу, но она не спрашивала.

— Какой стыд для нас! — кричала Хадижа. — Какой позор ты навлекла на нашу голову! Как нам теперь встречаться с сеньорами Бейдауи после этого?

Несмотря на бальзам, пролитый на ее душу этим употреблением местоимения во множественном числе, Юнис вдруг посетила ужасная мысль: может, полученная записка имеет какое-то отношение к ее поведению во дворце Бейдауи; кто-нибудь из братьев придет деликатно ей сообщать, что гостеприимство его дома отныне не распространяется на нее и мисс Кумари.

Наконец очень тонким голосом она сказала:

— Где ты провела ночь?

— Мне еще повезло, у меня осталось несколько друзей, — сказала Хадижа. — Пошла и там переночевала. Я не желала иметь ничего общего с этой катавасией. — Она это назвала ese lio с крайним омерзением. Значит, в гостиницу ее привезла не она. Но Юнис слишком расстроилась, чтобы в это вдаваться; перед ней встало видение себя за какой-нибудь особо живописной проказой — поломкой мебели, рвотой посреди танцевального пола, оскорблением гостей непристойностями…

— Но что я делала? — жалко воскликнула она.

— Bastante![87] — ответила та, глядя на нее со значением.

Разговор тянулся сквозь убывающий свет, пока Хадижа, чувствуя, что теперь определенно одерживает верх, не зажгла свечи на каминной полке, не отошла и не встала перед зеркалом, где немного задержалась, любуясь собой в неглиже.

— Я красиво в этом выгляжу? — наугад спросила она.

— Да-да, — устало ответила Юнис и добавила: — Дай-ка мне вот эту бутылку и стаканчик с ней рядом.

Но прежде чем подчиниться, Хадижа была настроена не отходить от темы, которая ее занимала.

— Тогда я оставлю себе?

— Хадижа! Мне наплевать, что ты станешь с этим делать. Зачем ты вообще меня спрашиваешь? Ты же знаешь, что́ я тебе сказала насчет моих вещей.

Хадижа и впрямь знала, но ей хотелось услышать, как оно повторено насчет этого конкретного предмета одежды, — чтобы потом не возникло возможных недоразумений.

— Ага! — Она запахнулась в неглиже потуже и, по-прежнему глядя через плечо на свое отражение, принесла Юнис бутылку «Сухого Гордонова» и бокал. — Я очень счастливая, — доверительно сказала Хадижа, перейдя на английский, поскольку тот был языком их интимности.

— Да, я бы сказала, — сухо сказала Юнис. Она решила не переодеваться, чтобы принять месье Бейдауи. Семь часов — рано; формальнее одеваться не обязательно.

Чтобы устранить любую возможность того, что Хадижа увидит его в «Метрополе», Тами заставил ее дать ему слово, что она с ним встретится в семь в вестибюле кинотеатра «Мавритания», который был в добром получасе ходьбы от гостиницы. Поначалу она сопротивлялась, но кнут по-прежнему оставался у него в руке.

— Она тоже захочет пойти, — жаловалась она. — Она меня одну не пустит.

— Это очень важно, — предупредил ее он. — Если постараешься — найдешь способ.

Теперь ей предстояло объявить об этом Юнис, и она была в ужасе. Но странное дело: когда она сообщила, что перед ужином сходит прогуляться и вернется около восьми, Юнис с виду просто на миг удивилась и сказала:

— Значит, жду тебя к восьми. Не опаздывай.

Согласие Юнис в этот момент имело две стороны: она чувствовала, что наказана мыслью о своем поведении накануне вечером, и уже задавалась смутным вопросом, как не подпускать Хадижу к грядущему разговору с месье Бейдауи. Ей казалось неразумным давать ему возможность слишком близко ее рассматривать.

Спрятавшись между куривших киф, пивших чай и игравших в карты в маленьком марокканском кафе напротив входа в «Метрополь», Тами посмотрел, как Хадижа вышла и двинулась по улице в сторону Соко-Чико. Четверть часа спустя у Юнис зазвонил телефон. Некто месье Бейдауи желает видеть мадемуазель Гуд; он будет ждать в читальном зале.

— Je déscends tout de suite,[88] — нервно сказала Юнис. Проглотила еще стопку джина и, полная предчувствий, отправилась вниз на встречу с месье Бейдауи.

Заходя в тусклую комнату с ее фальшивой мавританской отделкой, она не увидела никого, только молодой испанец сидел в дальнем углу и курил сигарету. Она уже совсем было развернулась идти к стойке, как он поднялся и направился к ней, говоря по-английски:

— Добрый вечер.

Еще ничего не успело прийти ей в голову, а она уже мимолетно, однако неприятно предчувствовала, что знает этого молодого человека и беседовать с ним ей не хочется. Однако вот он, берет ее за руку, говорит:

— Как поживаете? — И, поскольку она выглядела все более смятенной, он сказал: — Я Тами Бейдауи. Знаете…

Не вспомнив его на самом деле, она мгновенно поняла, что это не только тот самый никудышный брат Бейдауи, но и что у нее с ним случилась неприятная сцена на коктейле. Были в его лице какие-то черты, казавшиеся знакомыми: странные брови, уходившие вверх под диким углом, и веселое, насмешливое выражение глаз под ними. Очевидно, увидев его теперь вблизи, она поняла, что такого лица не может быть ни у каких испанцев. Но она не рассчитывала обнаружить мрачную фигуру, облаченную в белые одежды. Ей стало легче, она озадачилась и насторожилась.

— Здравствуйте, — холодно сказала она. — Садитесь.

Тами был не из тех, кто ходит вокруг да около; кроме того, он списал только на тусклый свет, что она не узнала его сразу, а теперь вспомнила все подробности их обмена оскорблениями и более-менее догадалась о причине его визита.

— Вы вчера хорошо провели время в доме моих братьев?

— Да. Было очень приятно, — надменно сказала она, не вполне понимая, какие ужасы ее скверного поведения он в данный момент вспоминает.

— Моим братьям понравилась мисс Кумари, ваш друг. Они думают, что она очень славная девушка.

Она посмотрела на него:

— Да, она славная.

— Да. Они так считают. — Она услышала легкий нажим на слове «считают», но не поняла, что он намеренный. Тами продолжал: — На вечеринке мадам Вандертонк меня спрашивает: «Кто эта девушка?» — (Мадам Вандертонк была женой голландского посланника.) — Она, говорит, похожа на мавританскую девушку. — (Сердце Юнис перевернулось.) — Я ей сказал: это потому, что она гречанка.

— Киприотка, — без выражения поправила Юнис.

Он мгновенье смотрел на нее, не понимая. Потом закурил и продолжил:

— Я знаю, кто эта девушка, и вы тоже знаете. А мои братья не знают. Они думают, она славная девушка. Они хотят вас обеих пригласить на ужин на следующей неделе, ужин по-мароккански, с британским посланником, и доктором Уотерменом, и мадам де Сен-Совё, и многими другими людьми, но мне кажется, это плохая мысль.

— Вы им так и сказали? — спросила Юнис затаив дыхание.

— Конечно нет! — возмущенно сказал он. («По-прежнему в безопасности!» — подумала она; она была готова куда угодно отправиться отсюда, за любую цену, к любой опасности.) — Это было бы нехорошо по отношению к вам. Я бы так не поступил. — Теперь голос его полнился мягкой укоризной.

— Уверена, что вы бы не стали, — сказала она. Ей сделалось настолько лучше, что она одарила его скупой улыбкой.

В тот день он сходил в порт и сумел спустить цену лодки до пяти тысяч семисот песет. Когда настанет время расплачиваться, он надеялся сбить еще семьсот, просто отказавшись их платить.

Из соседней комнаты доносились взрывы хохота — там был бар.

— Вы сами будете на ужине? — спросила Юнис, не потому, что ей это было особенно любопытно.

— Я уеду, я думаю, — сказал он. — Мне хочется съездить в Сеуту на своей лодке, заняться делами.

— Делами? У вас есть лодка?

— Нет. Я хочу ее купить. Завтра. Она слишком много денег стоит. Я хочу уехать. — Он скроил отвратительную гримасу отвращения, типичную для деклассированных марокканцев; такому он научился точно не во дворце Бейдауи. — Танжер не годится. Но лодка стоит много денег.

Повисло молчание.

— Сколько? — спросила Юнис.

Он сказал ей.

Чуть больше сотни долларов, прикинула она. Оно того определенно стоило, даже если он не уедет из Танжера, в вероятности чего она сильно сомневалась.

— Мне бы очень хотелось вам помочь, — сказала она.

— Это очень любезно. Я не это имел в виду. — Он ухмылялся.

— Я знаю, но мне бы хотелось. Могу дать вам чек. — Она хотела покончить с этим делом и избавиться от него.

В баре кто-то заиграл на пианино популярные мелодии, отвратно. Несколько британских моряков, пивших там, заглянули в читальный зал с неприкрытым любопытством, один за другим, как дети.

— Я выпишу вам чек. Извините. Сейчас вернусь.

Она поднялась и вышла в вестибюль. Когда это местное чудовище будет под контролем, а американский идиот перестанет мешаться, сказала она себе, жизнь может оказаться сносной. Чековую книжку она принесла вниз с собой и выписала чек в его присутствии, уточнив, как пишется его имя.

— Предположим, выпишем на шесть тысяч, — сказала она. Можно и расщедриться.

— Это очень любезно. Благодарю вас, — сказал Тами.

— Не за что. Надеюсь, поездка будет удачной. — Она встала и пошла к бару. Не дойдя до двери, она помедлила и окликнула его: — Не утоните.

— Доброго вечера, мисс Гуд, — почтительно сказал он, а ее очень личная ирония и близко не попала в цель.

Она зашла в бар и заказала «джин-физз»: весь эпизод был крайне противен. «Что за мерзкие они люди!» — сказала она себе, сочтя более удовлетворительным осудить все племя, а не просто личность. Моряки чуть раздвинулись прочь от нее, когда она заказывала выпивку.

Через дорогу Тами вернулся в кафе, где намеревался скрываться, пока не увидит, как Хадижа возвращается со своей бесплодной вылазки в кинотеатр «Мавритания»; он хотел убедиться наверняка и не столкнуться с ней случайно на улице. С нетерпением маленького мальчика он ждал утра, когда сможет пойти в банк получить деньги — и бегом на пристань, еще раз торговаться за лодку. Наблюдая за входом в «Метрополь», он вдруг заметил американца, Даера, — тот собирался зайти в гостиницу. Этот несрани ему нравился. Причин для такой симпатии у него не было, но — нравился. С веселостью, порожденной возбуждением от победы, он встал и выскочил на узкую улочку, зовя:

— Эй! Эй!

Даер обернулся и увидел его — без воодушевления.

— Привет, — сказал он. Они пожали друг другу руки, но он не позволил уговорам другого увлечь себя в кафе. — Надо идти, — объяснил он.

— Хотите видеть мисс Гуд? — догадался Тами.

Даера это раздосадовало.

— Да, — кратко ответил он.

Тами не из тех, кому он станет поверять свои дела; зрелище его и Хадижи за напряженной и такой долгой беседой на вечеринке было слишком свежо в его памяти. Он тогда решил, что Тами пытается ее охомутать.

— Вы долго будете в отеле?

— Нет, несколько минут.

— Я вас подожду. Когда выйдете, заходите в это кафе. Вы меня увидите.

— Ладно, — неохотно сказал Даер. По пути он купил Хадиже браслет; шкатулку он покручивал на пальце за петельку банта, завязанного продавщицей. — Я вас найду.

То была нелепая на вид старая гостиница, безвкусный остаток тех дней, когда Англия в Танжере была значительной державой. Все равно Даер вынужден был признать, что она гораздо удобнее и приятнее новых вроде его «Отеля де ла Плая». У стойки ему сообщили, что, им кажется, он найдет мисс Гуд в баре. Это была удача: он не желал бы встретиться с нею наедине у нее в номере. Тут они выпьют по одной, и он пойдет своей дорогой. Когда он заходил в полный бар, один моряк колотил по клавишам «О, Сузэнну».[89] В комнате было битком моряков, но посреди них возвышалась Юнис Гуд, монументально одна, сидела на высоком табурете, глядя прямо перед собой.

— Добрый вечер, — сказал он.

Как будто шлепнул ее по лицу. Она дернула назад головой и воззрилась на него. Сначала мавр, теперь этот. Она была в ужасе; в ее воображении он уже не мешался, его не было. Однако вот же, восстал из мертвых, сам даже не осознает того, что он призрак.

— О! — наконец сказала она. — Здрасте.

«Снова пьяна», — подумал он.

— Что вы тут делаете? — спросила она. Она слезла с табурета и оперлась на стойку.

— Просто подумал зайти поздороваться.

— О?.. Ну а что вы пьете? Виски?

— А вы что пьете? Давайте со мной, пожалуйста.

— Ну вот еще! Бармен! Один виски-соду! — Она властно постучала по стойке бара. — Я как раз наверх иду, — объяснила она. — Взяла один только себе выпить. — Она чувствовала, что из кожи выпрыгнет, если еще хоть на минуту задержится и поговорит с ним.

Даера это немного уязвило.

— Ну, подождите хотя бы, пока мне принесут, а? Я хотел у вас кое-что спросить. — (Бармен дал ему стакан.)

— В чем дело? — ровно сказала она. Она была уверена, это как-то относится к Хадиже, и смотрела на него в ожидании, в уме бросая ему вызов, чтобы так оно и оказалось.

— Вы не знаете, где найти Хадижу, как мне с ней связаться? Я знаю, она время от времени сюда приходит повидаться с вами. У вас нет ее адреса или чего-нибудь вроде?

Это было чересчур. Лицо у нее покраснело сильнее обычного, и она замерла совершенно неподвижно, едва шевеля губами, пока говорила.

— Не знаю! Я не знаю, где она живет, и плевать хотела! Чего бы вам не поискать ее в том борделе, где вы с ней познакомились? Чего вы ко мне подкрадываетесь, чтоб ее найти? Думаете, я ее мадам? Так вот, я не она! Я не сдаю ее в почасовую аренду!

Даер ушам своим не верил.

— Эй, постойте-ка, — сказал он, чувствуя, как его всего заливает жаром. — Не стоит о ней так говорить. Хватило бы сказать: нет, я не знаю ее адреса. Я больше вас ни о чем не спрашивал. Мне не интересно, что вы имеете о ней сказать. По моим меркам, так она чертовски славная девушка.

Юнис фыркнула:

— По вашим меркам — и впрямь! Эк сказанули! Эта сучка и с жеребцом ляжет, если вы сделаете так, что ей это выгодно. И, осмелюсь сказать, ложилась, раз уж об этом речь зашла. Особое развлечение туристов. Они такое обожают. — Ей самой начало нравиться, когда она увидела, как по его лицу расплывается ярость. — Я не против наивности, — продолжала она, — но когда она уместна… Допивать что, не будете? — (Он отвернулся.)

— Себе засуньте, — сказал он и вышел.

Учитывая, сколько людей на улице, он подумал, можно будет пройти мимо кафе так, что Тами его не заметит, но то была тщетная надежда. Поравнявшись со входом, он услышал, как тот его зовет. Смирившись, он шагнул внутрь и сел, скрестив ноги, на коврик рядом с Тами, который выкурил с друзьями несколько трубок кифа и чувствовал себя очень хорошо. Они немного поговорили, Даер отказался от трубки, когда ему ее передали. Тами не спускал глаз с улицы, дожидаясь Хадижу. Наконец приметив, как она быстро и сердито шагает под моросью, он обратил внимание Даера на крупную хромолитографию на стене рядом с ними.

— Вы знаете, что это? — резко спросил он.

Даер посмотрел, увидел рисунок, изображавший город минаретов, куполов и балюстрад.

— Нет, — сказал он.

— Это Мекка.

Он заметил, как другие наблюдают за ним, дожидаясь, что он на это скажет.

— Очень мило.

Краем глаза Тами увидел, как Хадижа скрылась в «Метрополе».

— Пойдемте, — сказал он.

— Отлично, — согласился Даер.

Они вышли в сырость и побрели к Соко-Чико. Несмотря на погоду, на улицах было полно марокканцев, стоявших кучками, беседуя, или бесцельно прогуливавшихся взад и вперед.

— Хотите посмотреть красивых девушек? — вдруг сказал Тами.

— Не хватит ли уже продавать мне этот город? — рявкнул Даер. — Я не хочу идти и ничего смотреть. Я уже договорился с красивой девушкой, и этого достаточно. — Он не стал добавлять, что много бы отдал за то, чтобы ее отыскать.

— Что там? — Тами показал на сверток с браслетом.

— Новая бритва.

— Какая?

— «Голливудская», — сымпровизировал Даер.

Тами одобрил:

— Очень славная бритва. — Но думал он о другом.

— Вам нравится та девушка? Одна та? Хадижа?

— Вот именно.

— Хотите только ее? Я знаю еще одну очень славную.

— Ну вот себе ее и оставьте, приятель.

— Но какая разница, та или другая?

— Ладно, — сказал Даер. — Значит, не понимаете. А я понимаю. И говорю вам, я доволен.

Беда была в том, что Тами, еще зудя от воспоминаний предыдущего вечера, понимал. Он тут же впал в задумчивость. Ему представлялось совершенно разумным, что он, мусульманин, хочет Хадижу себе. Но никакого смысла в том, что выбирать может несрани, христианин. Христиане довольны чем угодно — христианин не видит разницы между одной девушкой и другой, если только обе они привлекательны, — он возьмет то, что остается после мусульман, не зная и вовсе не задумываясь, целиком она его или нет. Христиане таковы. Но не этот, который, очевидно, не только хотел Хадижу одному себе, но и не был заинтересован искать кого-то еще.

В его размышления вклинился Даер, сказал:

— Как вы думаете, она может оказаться в том месте, где мы видели ее в тот вечер? — Он подумал, что можно и признаться, что он хочет ее видеть.

— Конечно нет… — начал Тами, но осекся, когда ему в голову пришло, что, если Даер не знает, что она живет с Юнис Гуд, пускай сообщает ему об этом кто-нибудь другой. — Слишком рано, — сказал он.

«Даже лучше», — подумал Даер.

— Что ж, пойдемте туда все равно, выпьем.

Тами пришел в восторг:

— Отлично!

На сей раз Даер полнился решимостью следить за поворотами и лестницами, чтобы отыскать это место одному после ужина. По короткому переулку через толпу, налево по крутой улочке, уставленной бакалейными прилавками, на треугольную пласу с большой зеленой и белой аркой напротив, дальше вверх, свернуть направо по темной ровной улочке, снова первый поворот налево в очень узкий проход, который превращается в тоннель и круто поднимается, наверху наружу, снова направо, дальше прямо насквозь, не обращая внимания на изгибы и выступы, потому что никаких улиц оттуда не отходит, вниз по склону на большую пласу с толстым пожарным гидрантом в середине и кафе повсюду вокруг (вот только они позже могут быть закрыты, а с заложенными фасадами эти заведения похожи на любые другие лавки), через пласу, в переулок без уличного фонаря над головой, в конце свернуть влево в кромешно черную улицу… Он начал путаться. Слишком много подробностей нужно запомнить, а теперь они карабкались по бесконечному пролету каменных ступеней в темноте.

В баре «Люцифер» мадам Папаконстанте опиралась всем своим весом на стойку, сладострастно ковыряясь в зубах.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала она. Волосы она себе выкрасила хной.

В заведении воняло свежей краской. Вечер должен быть спокойным. Конечно, еще слишком рано. Они выпили по две порции, и Даер заплатил, сказав, что хочет вернуться к себе в гостиницу. Тами рассказывал о скупости своих братьев, как они не дают ему никаких денег — даже его собственных.

— Но завтра я куплю эту лодку! — торжествующе закончил он.

Даер не спросил, откуда у него деньги. Его мягко удивило, когда он услышал, что тот родился и вырос во дворце Бейдауи; он не знал, лучше или хуже, по его мнению, он стал о нем думать теперь, узнав о его происхождении. Когда они уходили, Тами дотянулся через стойку и, схватив мадам Папаконстанте за яркую голову, яростно расцеловал ее в обе пылающие щеки.

— Ay, hombre![90] — воскликнула она, смеясь в восторге и делая вид, будто поправляет непотревоженную прическу.

На улице Даеру удалось связать разорванную нить маршрута, но показалось, что они возвращаются другой дорогой, потому что он не узнал вообще никаких достопримечательностей, пока они вдруг не оказались прямо перед дымной Соко-де-Фуэрой.

— Знаете, Дэр… — (Даер поправил его.) — Как-нибудь вечером я возьму вас к себе домой и угощу настоящим маврским ужином. Кускус, бастила, всё. Как вам такое?

— Это будет прекрасно, Тами.

— Не забудьте, — предостерег его Тами, словно они уже об этом договорились.

— Не забуду.

У самих главных ворот на площадь Тами остановился и показал местное кафе сравнительно больше и вычурнее остальных, а внутри в нем ревело радио.

— Я иду сюда, — сказал он. — Когда только захотите меня увидеть, всегда сможете меня найти тут внутри. Через несколько дней поедем кататься на моей лодке. Прощайте.

Даер остался один на оживленной площади. С дальнего конца сквозь деревья несся бой барабанов, отбивавших сложный, хромой берберский ритм откуда-то с гор. Он нашел небольшой итальянский ресторан на улочке, отходившей от Соко, и безразлично поел. Несмотря на свое нетерпение вернуться на улицы и поискать бар «Люцифер», он расслабился с кофе эспрессо и выкурил две сигареты, прежде чем уйти. Являться туда слишком рано смысла не было.

Он смутно побрел вниз по склону, пока не наткнулся на улочку, которая, показалось ему, могла бы вести в нужную сторону. Мимо медленно гроздьями проходили девушки, сбившись вместе, словно бы для защиты, пялясь на него, но делая вид, что не смотрят. Легко было отличить евреек от испанок, хотя и те и другие выглядели и одевались одинаково: первые скакали, блуждали, ковыляли, чуть не падая на мостовую, словно никак себя не контролировали, и без всякого подобия изящества. А мусульманские женщины проталкивались мимо, как огромные белые тюки стирки, и откуда-то сверху у них выглядывал глаз. Впереди него под уличным фонарем собиралась толпа мужчин и мальчишек вокруг двух рассерженных юношей, каждый держал другого за лацканы на расстоянии вытянутой руки. Поза была формальна, будто замерзшая хореография. Они сверкали глазами, изрыгали оскорбления, рычали и делали угрожающие жесты свободными левыми руками. Он немного посмотрел; удара никто не нанес. Внезапно один дернулся прочь. Второй рванулся куда-то и, пока еще длилась последовавшая общая краткая беседа, вернулся откуда ни возьмись с полицейским — классический сценарий. Хранитель порядка раздвинул толпу и встал впереди Даера, очень мягко постукивая белой дубинкой по рукам и плечам. Даер рассмотрел его: на нем были форма американского солдата и металлическая каска, выкрашенная в белый. В белой кожаной кобуре он носил револьвер, тщательно обернутый в жатую бумагу, как подарок на Рождество. Словно фермер, понукающий своих лошадей, идущих за плугом, он тихо бормотал толпе:

— Э. Э. Э. Э.

И толпа медленно рассеялась, два противника уже растворились в ее глуби.

Медленно он пошел вперед, как ему показалось, в нужном направлении. Ему требовался всего один ориентир — и он на верном пути. Из индусских шелковых лавок лилось храмовое благоухание, целая берберская семья сидела на корточках в тени от небольшой горы апельсинов, механически выкрикивая цену за килограмм. А потом вдруг сразу начались темные улицы, и те немногие ларьки, что еще оставались открыты, были крохотными и освещались карбидными лампами или свечами. Один раз он остановил человека в европейской одежде и спросил:

— Бар «Люцифер»? — Шанс был невелик, и он, вообще-то, не ожидал полезного ответа.

Мужчина хрюкнул и показал в ту сторону, откуда Даер только что пришел. Он поблагодарил его и двинулся дальше. Довольно забавно так вот заблудиться; от этого у него возникло странное ощущение надежности — ощущение, что в это конкретное мгновение никто на свете никак не сумеет его найти. Ни его семья, ни Уилкокс, ни Дейзи де Вальверде, ни Тами, ни Юнис Гуд, ни мадам Жувнон и даже ни, наконец прикинул он, американское представительство. От мысли об этих двух последних он несколько упал духом. В этот миг он был дальше от свободы, чем вчера в это же время. Мысль привела его в ужас; она была неприемлема. Вчера в это время он выходил из дворца Бейдауи в хорошем настроении. Случился эпизод с котятами, который, как он сейчас прикидывал, похоже, на это хорошее настроение как-то повлиял. С ума сойти, но правда же. Он шел вперед, все меньше и меньше замечая, где он, и дальше прокручивал воспоминание о вчерашнем вечере, словно кинопленку, назад. Добравшись до холодного сада с каменной скамьей, где он сидел на ветру, он понял, что отыскал декорацию. Это случилось, пока он там сидел. Сказанное Холлэндом запустило его скорее в чувстве, не в мысли, но Холлэнд сказал недостаточно, не довел до конца. «Вот он я, и что-то произойдет». Никакой связи. Он сказал Холлэнду: «Вы тоже умрете, но пока же вы едите». Вообще никакой связи, однако все тут связано. Все это части одного и того же.

Сеялся мелкий дождик, холодный и пахнущий свежестью. Затем полило сильнее и решительней. У него был плащ. Если польет слишком сильно, он все равно промокнет, но это без разницы. Уже некоторое время улицы были почти пусты. «Трущобы, — подумал он. — Бедняки ложатся спать рано». Места, что он проходил, были как мучительные коридоры из снов. Невозможно считать их улицами и даже переулками. Там и сям между зданий имелись пространства, вот и все, и некоторые открывались в другие пространства, а некоторые нет. Если он отыскивал правильную череду связок, он мог переходить из одного места в следующее, но только сквозь сами здания. А здания, казалось, начинают существовать, как растения, хаотично, никуда не смотря, громоздкие сверху, одно вырастало из другого. Иногда он слышал отзвуки шагов, если кто-то проходил каким-нибудь склепообразным тоннелем, и звук зачастую замирал, а человек на глаза не показывался. Повсюду высились кучи мусора и отходов, кошки, чьи яростные вопли раздирали воздух, и эта вездесущая едкая вонь мочи: стены и мостовые все были в корке мочевого рассола. Он немного постоял тихо. Издалека, сквозь падающий дождь, подплыл перезвон колоколов. То часы на звоннице католической церкви в Сиагинах отбивали четверть. Впереди слабо ревело море, бившееся об утесы под бастионами. И пока стоял, он снова поймал себя на тех же вопросах, что задавал тем же днем раньше: «Что я тут делаю? Что произойдет?» Он даже не пытался найти бар «Люцифер»; это он уже бросил. Он пытался потеряться сам. Что означало, понял он, что прямо сейчас величайшая его задача — сбежать из клетки, обнаружить путь из ловушки для мух, взять в самом себе аккорд, который высвободит те качества, что способны преобразовать его из жертвы в победителя.

— Скверное это дело, — прошептал он себе.

Если он зашел так далеко, что, выйдя искать Хадижу, не стал прилагать все усилия к тому, чтобы найти место, а позволил себе час или около того спотыкаться в темноте по вонючим проходам вроде того, в котором сейчас стоял, значит пора брать себя в руки. А вот как именно? Мысль утешала — сказать, что возьмешь себя в руки. Она предполагала возможность вынудить перемену. Но между словами и делом лежала пропасть, от падения в которую тебя не удержат никакие твои знания, сила и мужество. Например, завтра вечером в это время он будет еще туже связан, сидя в квартире Жувнонов после ужина, с подготовленным для него каким-нибудь ничтожным планом действий. В каждый миг положение поражало его своей все большей нелепостью и несостоятельностью. У него не было желания заниматься такой работой, и его не интересовала помощь мадам Жувнон в ее деле.

Вместе с тем располагать деньгами было мило: удобно иметь возможность взять такси, когда идет дождь, а он устал и хочет домой; приятно зайти в ресторан и сперва посмотреть на левую сторону меню; забавно войти в лавку и купить Хадиже подарок. (Шкатулка с браслетом внутри выпирала в кармане его плаща.) Нужно сделать выбор. Но выбор уже сделан, и он чувствовал, что сделал его не он. Из-за этого ему было трудно поверить, что он морально с ним связан. Конечно, завтра вечером он может не появиться, но это ни к чему хорошему не приведет. Они его найдут, потребуют объяснений; вероятно, будут угрожать. Он мог бы даже вернуть деньги, обналичив аккредитивы, положив сто долларов обратно на счет и выписав чек на имя мадам Жувнон на пятьсот. Это сделать еще не поздно. Или же поздно — ей нужно только отказаться. Ее чек обналичили; это оставалось фактом, в банке записано.

Вдруг ему показалось, что он до какой-то степени может нейтрализовать причиненный им самим вред, сообщив о своих действиях в американское представительство. Он тихонько рассмеялся. Тогда у него возникнут неприятности, а к тому же не будет больше денег. Он знал, что таковы действия жертвы. Типично: жертва всегда сдается, если осмелиться мечтать об изменении своего состояния. Однако в этот миг перспектива была притягательна.

Прямо сейчас ему хотелось выбраться из этой мусорной кучи и оказаться дома в постели. Идя на шум моря, подозревал он, можно оказаться на какой-то определенной большой улице, которая поведет его внутри вдоль бастионов. Так он выйдет к морю. Оказалось, это сложнее, чем он думал, но в итоге ему удалось спуститься на улицы пошире. Здесь ходили люди; они всегда были не прочь показать, как выйти из марокканского квартала, даже под проливным дождем, а часто их и спрашивать не приходилось. В этом отношении их фундаментальная враждебность к немусульманам проявлялась ясно.

— Выход там, — окликали его дети на том языке, который знали. Таков был припев. Или, если он ломился внутрь: — Здесь не пройдете, — говорили они.

Он вышел на главную улицу напротив большой мечети. Немного за ней, на бастионах, высился клуб «Замок» (Открыто Всю Ночь… Подаются Лучшие Вина и Ликеры… Знаменитые Развлечения… Оркестр Гавайского Свинга Эрнесто), и из его открытых окон лился высокий тенор, вывший в микрофон.

Оттуда путь был прям и открыт для ветра с моря. Двадцать минут спустя он чертыхался перед входом в «Отель де ла Плая», звонил в колокольчик и колотил в стекло запертой двери, стараясь разбудить марокканца, спавшего в шезлонге по другую сторону. Когда тот наконец его впустил — укоризненно посмотрел на него, повторяя:

— Sí, sí, sí.

В его почтовом ящике вместе с ключом была записка. Он зашел к себе в номер, стянул мокрую одежду и шагнул в угол принять горячий душ. Горячей воды не было. Он растерся турецким полотенцем и влез в халат. Сидя на кровати, вскрыл записку. «Вы где это, к черту? — говорилось в ней. — Буду в девять завтра утром. Джек».

Даер отложил листок бумаги на ночную тумбочку и лег в постель, оставив окно закрытым. По звуку он мог сказать, что льет слишком сильно, открывать не стоит.

3

Эпоха чудовищ

15

За ночь ветер сменился, и погода улучшилась, принеся с собой сияющее небо и яркую луну. В постели у себя в «Атлантиде» Уилкокс винил в своей бессоннице несварение. Сны его были бурны и ломаны; ему приходилось шагать из дверей на улицу, кишевшую людьми, которые делали вид, что не обращают на него внимания, но он знал, что среди прохожих прячутся те, кто его ждал. Они схватят его сзади и втолкнут в темный переулок, а там ему никто не поможет. Всякий раз, просыпаясь, он оказывался на спине, дышать было трудно, сердце стучало сбивчиво. Наконец он зажег свет и закурил. Полулежа на кровати, оглядывая комнату, казалось освещенную слишком полно, он успокаивал себя, доказывая, что никто не видел Даера у него в конторе, а стало быть, никто и не узнает, что деньги были при нем, когда он выходил из лавки Рамлала. Чтобы ясно рассмотреть ситуацию, он заставил себя признать, что у банды Ларби и впрямь имелись способы все выведывать. С тех самых пор как он обнаружил, что кошмарный Эль-Кебир вернулся после своего короткого срока в тюрьме Порта-Лиотэй (он заметил его на улице в тот самый день, когда оставлял Даера в конторе одного), страх, что кто-то из них может как-то узнать о связи Даера с ним, не шел у него из головы. Но на сей раз он был поистине осмотрителен; он не считал, будто они что-то знают. Только все должно быть сделано немедленно. С каждым проходящим часом все вероятнее, что они прослышат об этом замысле. Он не понимал, разумно ли было ему ходить в «Отель де ла Плая» и оставлять там записку, не лучше ли было просто звонить всю ночь, пока не застанет Даера. Интересно, не возбудились ли еще, случайно, подозрения англичан. Он начал задаваться всяческими вопросами, с каждым мигом чувствуя все меньше и меньше сонливости. «Чертов дзабальоне, — думал он. — Слишком жирный». И он встал принять мятной соды. У шкафчика с аптечкой вытряс из тюбика заодно и таблетку гарденала, но затем подумал, что от нее может проспать, а звонку портье снизу он не доверял. Они иногда ошибались, а ему настоятельно требовалось проснуться в восемь. Он снова лег и принялся читать редакционную страницу парижского «Хералда».

Примерно в это же время Дейзи де Вальверде проснулась, чувствуя необъяснимую нервозность. Луис на несколько дней уехал в Касабланку по делам, и хотя в доме полно было слуг, одной ей никогда не спалось хорошо. Она прислушалась, не внезапный ли шум вытащил ее из сна: слышался лишь нескончаемый шум моря у скал, так далеко внизу, что к уху будто поднесли раковину. Она открыла глаза. Комнату омывал яркий свет луны. Лился он с запада, но со всех сторон она видела сияние чистого ночного неба над водой. Соскользнув с кровати, она подошла и попробовала дверь в коридор, просто убедиться, что та заперта. Так и оказалось, и она вернулась в постель и натянула на себя лишнее одеяло, изводя себя фантазией, что она могла оказаться незапертой, что приоткрылась бы, когда она на нее нажала, и она бы увидела стоящего снаружи прямо перед ней огромного оборванного мавра с бородой, он бы злобно смотрел на нее, сощурив глаза. Она бы захлопнула дверь, но тут же поняла бы, что в щель тот просунул одну громадную ногу. Она бы навалилась на дверь изо всех сил, но…

«Я что, никогда не повзрослею?» — подумала она. Неужели никто не достигает той стадии, когда полностью себя контролирует, чтобы можно было думать то, что хочешь думать, чувствовать то, что хочешь чувствовать?

Тами вернулся домой поздно. Значительное количество трубок кифа, что он разделил с друзьями в кафе за весь вечер, вызвало в нем некую беспечность, поэтому в процессе раздевания он довольно сильно шумел. Младенец проснулся и взвыл, а киф, вместо того чтобы вынести его через недолгую область видений в сон, придал ему бодрости и одышки. В ранние утренние часы он слышал все до единого зовы к молитве с минарета ближайшей мечети Эмсалла и получасовые распевы, убеждавшие, что у правоверных все спокойно; всякий раз, когда в недвижном воздухе раздавался стреловидный голос, случался всплеск петушиной переклички. Наконец птица отказалась снова засыпать, и гомон ее на крышах домов стал непрерывным. Инстинктивно, ложась, Тами положил чек Юнис под подушку. На рассвете он на час уснул. Когда открыл глаза, жена шлепала повсюду босиком, а младенец снова орал. Он посмотрел на часы и крикнул:

— Кофе! — В банке он хотел быть до того, как тот откроется.

Даер некоторое время поспал урывками, ум его отягощался полумыслями. Около четырех он сел, чувствуя, что окончательно проснулся, и заметил яркость снаружи. Воздух в комнате был сперт. Он подошел к окну, открыл его и высунулся, рассматривая залитые лунным светом черты холмов на другой стороне гавани: ряд черных кипарисов, дом, бывший крохотным кубиком сияющей белизны на полпути между узким пляжем и небом, посреди мягкой бурой пустоши склона. Все это было выписано со скрупулезным тщанием. Он вернулся в постель и забрался под теплые покрывала. «Никуда не годится», — сказал он себе, думая, что если и дальше будет себя так чувствовать, то уж лучше навсегда остаться жертвой. По крайней мере, он будет себя чувствовать собой, а вот в данный момент слишком уж сознает давление этого чуждого присутствия, требующего, чтобы его выпустили. «Не годится. Не годится». Изнывая, он перевернулся. Вскоре свежий воздух, поступавший в окно, усыпил его. Когда он снова открыл глаза, комната пульсировала светом. Вышло солнце, огромное и ясное в утреннем небе, и его сияние дополнялось водой, отбрасываемой на потолок, где она шевелилась пламенем. Он вскочил, встал у окна, потянулся, почесался, зевнул и улыбнулся. Если вставать достаточно рано, размыслил он, можно успеть на борт дня и ехать на нем легко, а иначе он обгонит тебя и придется по ходу толкать его самому перед собой. Но как ни сделаешь, вы с днем вместе сойдете во тьму, снова и снова. Перед открытым окном он принялся делать приседания. Много лет он жил незаметно, не замечая себя, сопровождая дни автоматически, преувеличивая усилия и скуку дня, чтобы ночью дать себе сон, а сон использовал для предоставления себе энергии пережить следующий день. Обычно он не утруждался говорить себе: «Тут только это, больше ничего; отчего же стоит это преодолевать?» — потому что чувствовал, что на такой вопрос ответить нельзя никак. Но в этот миг ему казалось, что он нашел простой ответ: удовлетворение оттого, что он может это преодолеть. Если посмотреть с одной стороны, это удовлетворение — ничто, а если с другой — оно было всем. По крайней мере, таково ему было тем утром; достаточно необычайно, чтобы он дивился решению.

От ясности воздуха и силы солнца он под душем засвистал, а когда брился — отметил, что очень проголодался. Уилкокс явился без пяти девять, тяжко забарабанил в дверь и сел, отдуваясь, на стул у окна.

— Ну, сегодня великий день, — сказал он, пытаясь выглядеть и небрежно, и жовиально. — Очень не хотелось поднимать вас в такую рань. Но лучше сделать все как можно быстрее.

— Что сделать? — сказал Даер в полотенце, вытирая лицо.

— Деньги Эшкома-Дэнверза тут. Вы их забираете у Рамлала в «Креди Фонсье». Помните?

— А! — Лишнее и неприятное усложнение дня. Недовольство просквозило у него в голосе, а Уилкокс заметил.

— Что такое? Дела мешают вашей светской жизни?

— Нет-нет. Ничего такого, — сказал Даер, причесываясь перед зеркалом. — Мне просто интересно, почему мальчиком на побегушках вы выбрали меня.

— В каком смысле? — Уилкокс выпрямился на стуле. — Уже десять дней назад мы вроде договорились, что разгрузите меня от этого поручения. Вы скандалили и требовали начать работу. А я вам даю первое конкретное задание — и вы меня спрашиваете, почему я вам его даю! Я попросил вас это сделать, потому что мне очень поможет, вот почему!

— Ладно, ладно, ладно. Я же не возражаю, правда?

Уилкокс заметно успокоился.

— Но боже ж ты мой, какое-то вывихнутое у вас ко всему этому отношение.

— Вы так считаете? — Даер встал на солнце, глядя на него сверху вниз, по-прежнему причесываясь. — А может, все это — вывихнутое.

Уилкокс собрался заговорить. Затем, передумав, решил дать Даеру высказаться до конца. Но что-то у него на лице, должно быть, предупредило Даера, потому что он не стал продолжать и упоминать британские валютные ограничения, как собирался, чтобы только позволить Уилкоксу понять, что под «вывихнутым» он имел в виду «незаконное» (поскольку Уилкокс, похоже, считал, будто он пребывает в невежестве относительно даже этой детали), сказал просто:

— Ну, много времени это не должно занять, во всяком случае.

— Пять минут, — сказал Уилкокс, вставая. — Кофе пили? — (Даер покачал головой.) — Тогда пойдемте.

— Господи, ну и солнце! — воскликнул Даер, когда они вышли из гостиницы. То было первое ясное утро, что он здесь видел, оно творило вокруг него новый мир, словно выходишь на дневной свет после нескончаемой ночи. — Принюхайтесь только, — сказал он, остановившись постоять, положив руку на ствол пальмы, лицом к пляжу, слышимо сопя носом.

— Да бога ради, пойдемте же! — вскричал Уилкокс, подчеркнуто продолжая идти как можно быстрее. Он поддался своему раздражению.

Даер догнал его, с любопытством глянул; он не знал, что Уилкокс такой нервный. А Уилкокс, в нетерпении делая широкие шаги, наступил в собачьи отходы и, поскользнувшись, грохнулся на мостовую в полный рост. Поднимаясь, еще даже не встав, он рявкнул Даеру:

— Валяйте, смейтесь, черт бы вас побрал! Смейтесь!

Но Даер лишь озабоченно смотрел на него. В такой ситуации не до смеха. (Внезапное зрелище человека, лишившегося достоинства, никак не казалось ему ни смехотворнее, ни нелепее тех постоянных усилий, что требовались для поддержания этого достоинства, как и само состояние человечности в этом, казалось, бесспорно бесчеловечном мире.) Однако нынешним утром, чтобы быть любезным, он улыбнулся, помогая отряхнуть пыль с пальто Уилкокса.

— Прилипло? — резко спросил Уилкокс.

— Не-а.

— Ну, пойдемте же, черт побери.

Они зашли выпить кофе в то место, где Даер накануне завтракал, но садиться Уилкокс не пожелал.

— У нас нет времени.

— У нас? А вы куда?

— Назад в «Атлантиду», как только пойму, что вы действительно идете к Рамлалу, а вовсе не на пляж загорать.

— Я уже туда иду. Не волнуйтесь за меня.

Они дошли до дверей.

— Ну, тут я вас оставлю, — сказал Уилкокс. — Вы все поняли?

— Не волнуйтесь за меня!

— Когда закончите, приходите в гостиницу. Тогда и позавтракаем.

— Прекрасно.

Уилкокс двинулся вверх по склону, чувствуя себя изможденным. Добравшись до «Атлантиды», он разделся и снова лег в постель. У него будет время подремать до прихода Даера.

Идя по Авениде де Эспанья вдоль пляжа к старой части города, Даер забавлялся мыслью заглянуть в американское представительство и выложить им всю историю мадам Жувнон. Но кем окажутся эти «они»? Какая-нибудь личность из «Светского альманаха»[91] с лоснящимися щеками, кто поначалу будет едва слушать его, а затем уставится на него неприязненно, холодно задаст несколько вопросов, запишет ответы. Он воображал, как входит в безукоризненный кабинет, ему сердечно жмут руку, предлагают присесть на стул перед конторским столом.

— Доброе утро. Чем я могу вам помочь?

Долгая заминка.

— Ну, как бы трудно сказать. Я не очень понимаю, как вам сообщить. По-моему, я впутался в неприятности.

Консул или вице-консул вопросительно на него посмотрит.

— По-вашему? — Пауза. — Быть может, вам лучше начать с того, что сообщить мне, как вас зовут. — После чего Даер сообщит ему не только, как его зовут, но и всю дурацкую историю о том, что случилось вчера в полдень в «Ампире». Человека это, похоже, заинтересует, он кашлянет, положит руку на стол, скажет: — Во-первых, давайте взглянем на чек.

— У меня его нет. Я положил его в банк.

— Это была блестящая мысль! — Сердито: — Так работы у нас раз в десять больше.

— Ну, мне нужны были деньги.

Голос человека станет неприятным.

— О, вам нужно были деньги, вот как? Вы открыли счет и что-то сняли с него, так?

— Верно.

Что он скажет тогда?

— А теперь струсили и хотите удостовериться, что у вас не будет неприятностей.

Даер вообразил, как его собственное лицо заливается жаром смущения, пока он говорит:

— Ну, тот факт, что я сюда пришел сообщить вам об этом, должен вроде бы доказывать, что я хочу поступить правильно.

Второй ему скажет:

— Мистер Даер, не смешите меня.

К чему приведет его такое вот собеседование? Помимо того что его сделают объектом подозрения на весь остаток его пребывания в Международной зоне, чего именно добьется представительство?

Начав подниматься по пандусу, ведшему к стоянке такси перед клубом «Замок», он миновал дверной проем, где на солнце лежали собака и кошка, обе взрослые, лениво заигрывая друг с другом. Он остановился и немного понаблюдал за ними в обществе нескольких прохожих — все они полунедоверчиво, довольно улыбались. Как будто без их ведома это зрелище служило доказательством, что враждебность не есть неизбежный закон, управляющий существованием, что прекращение боевых действий по крайней мере представимо. Он прошел вверх по улице под жарким утренним солнцем через Соко-Чико к лавке Рамлала. Дверь была заперта. Он вернулся на Соко, в кафе «Сентраль», и позвонил Уилкоксу, стоя у барной стойки возле кофейной машины, а все официанты его толкали.

— Еще не открыто! — воскликнул Уилкокс, после чего умолк. — Что ж, — наконец сказал он, — погуляйте там, покуда не откроется. Больше ничего не поделать. — Он снова умолк. — Но бога ради, не околачивайтесь перед лавкой! Просто проходите мимо каждые пятнадцать-двадцать минут и быстро поглядывайте.

— Хорошо. Хорошо.

Даер повесил трубку, заплатил бармену за звонок и вышел на площадь. Было без двадцати десять. Если Рамлал еще не открылся, чего ради ему открываться в половину одиннадцатого или в одиннадцать? «Ну его к черту», — подумал он, легким шагом направляясь еще раз в сторону лавки.

Она была по-прежнему закрыта. Это для него все и решило. Он спустится на пляж и какое-то время полежит на солнышке. Такую мысль ему в голову вложил Уилкокс. Нужно будет только снова подняться сюда незадолго до половины первого, когда закрывается «Креди Фонсье». Сначала он зашел и выпил кофе с несколькими ломтями тоста с маслом и клубничным конфитюром.

Пляж был плосок, широк и бел, изгибался идеальным полукругом к мысу впереди. Он пошел по полосе твердого песка, обнаженного отступившей водой; тот служил небу влажным и лестным зеркалом, усиливая его яркость. Оставив за спиной полмили или около того заколоченных купальных кабинок и баров, он снял ботинки и носки и закатал брючины. До сих пор пляж был совершенно пуст, но спереди приближались две фигуры с осликом. Когда они подошли ближе, он увидел, что это две старухи-берберки, одетые так, словно погода была нулевой, в красно-белую полосатую шерсть. На него они не обратили внимания. Здесь, где за береговой линией не было никаких холмов, дул пронизывающий ветерок, остужал все поверхности, не попавшие на солнце. Перед собой он теперь видел несколько крохотных рыбачьих лодок на берегу, лежавших бок о бок. Он подошел к ним. Их бросили тут давно: дерево сгнило, в корпуса набился песок. Ни признака человека ни в одну сторону. Две женщины и ослик ушли с пляжа, скрылись за дюнами в глубине суши и пропали. Он разделся и сел в лодку, полупогребенную. Песок заполнил весь нос и покато сходил к центру лодки, образуя идеальный топчан, обращенный к солнцу.

Снаружи мимо дул ветер; а здесь, внутри, не было ничего, кроме биения жаркого солнца о кожу. Даер немного полежал, остро сознавая долгожданную жару, в состоянии самонаведенной неги. Когда он смотрел на солнце, глаза его зажмуривались почти накрепко, он видел, как паутины кристаллического огня ползут по узкому зазору между прищуренными веками, а его ресницы заставляли мохнатые лучи света вытягиваться, сокращаться, вытягиваться. Давно не лежал он голым на солнце. Он вспомнил, что, если задержаться надолго, лучи выгонят из головы все мысли. Этого ему и хотелось, испечься насухо и жестко, ощутить, как парообразные заботы одна за другой улетучатся, наконец понять, что все влажные мелкие сомнения и раздумья, покрывавшие пол его существа, сморщиваются и издыхают в печном пекле солнца. Постепенно он забыл обо всем этом, мышцы его расслабились, и он слегка задремал, то и дело просыпаясь, чтобы приподнять голову над источенным червями планширем и оглядеть пляж. Никого не было. Наконец он прекратил делать и это. В какой-то момент перевернулся и улегся ниц на отвердевшем песке, чувствуя, как ему на спину опускается горящее покрывало солнца. Мягкий, размеренный лязг волн был как дальнее дыхание утра; звук просеивался сквозь мириады полостей воздуха и достигал его ушей с большим запозданием. Когда он снова повернулся и посмотрел прямо на небо, оно показалось дальше, чем он вообще раньше видел. Однако Даер чувствовал себя очень близко к себе, вероятно, потому, что, для того чтобы почувствовать себя живым, человек сперва должен прекратить думать о себе как об идущем куда-то. Должна совершиться полная остановка, все цели — забыты. Голос говорит: «Подожди», — но он обычно не слушает, потому что если станет ждать — может опоздать. Затем, опять-таки если впрямь станет ждать, может случиться так, что он поймет: когда снова тронется с места, окажется, что он идет в другом направлении, а эта мысль тоже пугает. Потому что жизнь — не движение к чему-то или от чего-то: даже не от прошлого к будущему, не от юности к старости, не от рождения к смерти. Вся жизнь не равняется сумме ее частей. Она не равняется никакой части; суммы не существует. Взрослый человек в жизнь вовлечен не больше новорожденного; его единственное преимущество в том, что ему иногда перепадает осознавать субстанцию этой жизни, и если он не дурак — причин или объяснений искать не станет. Жизни не требуется разъяснение, не требуется оправдание. С какой бы стороны ни осуществлялся подход, результат одинаков: жизнь ради жизни, запредельный факт отдельного живого человека. Тем временем — ешь. И вот он, лежа на солнце и чувствуя близость с самим собой, знал, что он там, и радовался этому знанию. Он мог притвориться, если бы понадобилось, американцем по имени Нелсон Даер, с четырьмя тысячами песет в кармане пиджака, брошенного на банку в корме лодки, но он знал бы, что это далекая и незначительная часть всей правды. Перво-наперво он был человеком, лежавшим на песке, покрывавшем дно развалившейся лодки, человеком, чья левая рука была в дюйме от нагретого солнцем корпуса, чье тело вытесняло данное количество теплого утреннего воздуха. Все, о чем он когда-либо думал или что делал, думалось и делалось не им, а членом огромной массы существ, которые действовали так лишь потому, что были на пути от рождения к смерти. Он членом больше не был: приняв решение, он не мог рассчитывать ни на чью помощь. Если человек никуда не направляется, если жизнь — что-то другое, совершенно отличное, если жизнь — вопрос бытия и на долгий продолжительный миг все это — одно, то лучшее для него — расслабиться и просто быть, а что бы ни случилось, он все равно есть. Что бы человек ни думал, ни говорил или ни делал, факт его бытия оставался неизменным. А смерть? Даер чувствовал, что однажды, если подумает достаточно далеко, он откроет, что и смерть ничего не меняет.

Приятной ванны смутных мыслей, в которой отмокал его разум, уже не хватало, чтобы поддерживать в нем дрему. С некоторым усилием он приподнял голову и повернул к себе запястье посмотреть, который час. Десять минут первого. Он вскочил, быстро оделся, кроме носков и ботинок, и двинулся обратно по пляжу, по-прежнему пустынному. Хоть и шел он так быстро, что болезненно запыхался, когда добрался до первых зданий, было уже без четверти час. «Креди Фонсье» уже закроется; задание придется выполнять после обеда. Он поравнялся с «Отелем де ла Плая», пересек пляж, взобрался по ступеням на улицу и вошел босиком. Мальчик за стойкой портье вручил ему записку. «Звонил Джек; он сходит с ума», — подумал он, глядя на клочок. Но там говорилось: «Sr. Doan, 25–16. Immediatemente».[92] По-прежнему полагая, что это, вероятно, Уилкокс неистово дозванивается до него, может из конторы, или из дому, или еще откуда-то, он дал мальчику номер и встал, постукивая пальцами по стойке, пока не соединили.

Он взял трубку и услышал мужской голос:

— Американское представительство.

Тихонько Даер повесил трубку и, не объясняя ничего мальчику, отошел и сел в углу, где надел носки и ботинки. Аккуратно завязав второй шнурок, он откинулся на спинку и закрыл глаза. Под пальцами обеих рук он ощущал гладкое скошенное дерево подлокотников. Мимо медленно проехал грузовик, треща выхлопом. В вестибюле слабо пахло хлоркой. Первые несколько минут он не чувствовал ни спокойствия, ни тревоги; его парализовало. Открыв глаза, он подумал едва ли не с торжеством: «Так вот оно, значит, как». И тут же вслед, уже вторично в тот день, осознал, что до крайности проголодался. У него не было плана действий; ему хотелось поесть, хотелось покончить с этим делом Рамлала и сообщить Уилкоксу, что все закончено. После, в зависимости от того, каково ему будет, он может позвонить мистеру Доуну в представительство и узнать, чего тому надо. (Его утешало думать: нет уверенности в том, что звонок связан с чепухой Жувнон; вообще-то, в какие-то моменты он был уверен, что дело тут вовсе не в этом.) Но что касается ужина в квартире мадам Жувнон…

Он вскочил и крикнул мальчика, скрытого стойкой.

— Такси! — воскликнул он, показывая на телефон.

Подошел к двери и встал, глядя вдоль проспекта, стараясь придать себе больше уверенности раздумьями о том, что, возьмись они разбираться с этим грубо, не начинали бы звонить. Но затем он вспомнил, что́ ему говорила среди прочего Дейзи: Зона настолько мала, что полиция вообще способна сцапать любого за несколько часов. Представительство может сидеть себе и быть учтивым, по крайней мере — пока не убедятся, как именно он намерен это разыграть.

По боковой улочке из города сверху подкатило такси, поравнялось со входом. Он поспешно сел и, нагнувшись с заднего сиденья, направил его по Авениде де Эспанья к подножию Медины.

* * *

День длился; город нежился в жарком ярком воздухе. Около полудня на горе, в розовом саду виллы «Геспериды», Дейзи де Вальверде занималась небольшой прополкой. Затем, когда усталость взяла свое, она велела разложить у бассейна резиновый матрас и легла на него в купальнике. Слишком редки были такие дни зимой в Танжере. Когда Луис вернется из Касабланки, она с ним снова серьезно поговорит насчет Египта. Каждый год после войны часть зимы они проводили в Каире, Луксоре или Вади-Хальфе, но в этом году почему-то не собрались с силами поехать. Потом она попробовала в последний миг раздобыть номер в «Мамунии» в Марракеше, а обнаружив, что это невозможно, задумала присвоить бронь мадам Уэрт, обосновывая тем, что в любом случае дама эта, вечно хворавшая, скорее всего, не сможет ею воспользоваться, когда придет время. Этот маленький план, конечно, оказался расстроен взбесившим ее поведением Джека Уилкокса.

«На самом деле он довольно мил», — сказала она себе, думая не о Уилкоксе, а о Даере. Вскоре поднялась, вошла в дом и позвонила Марио.

— Дозвонитесь мне до «Отеля де ла Плая», — сказала она.

Уилкокс ушел в «Атлантиду», разделся и лег в постель. Там, несмотря на тревогу из-за передачи фунтов Эшкома-Дэнверза, он глубоко заснул наконец, изможденный оставшейся позади бессонной ночью. Проснулся в двадцать пять минут второго (как раз когда Даер входил в лавку Рамлала), увидел, сколько времени, и в ярости позвонил вниз узнать, что произошло. Когда что-то шло не так, виноват обычно бывал какой-нибудь служащий за стойкой.

— Мне звонили? — резко спросил он; молодой человек не знал; он только в час заступил на смену. — Ну так посмотрите у меня в ячейке! — закричал Уилкокс; молодой человек засуетился; он начал читать ему записку человеку в номере этажом ниже. — Ох боже ты мой всемогущий! — завопил Уилкокс, оделся и спустился к портье проверить лично.

Его ячейка была пуста. Он ничего не мог поделать, поэтому юношу за стойкой просто отчитал и зашел в бар — мрачно сидеть с виски и время от времени кратко хмыкать в ответ на спорадическую болтовню бармена, думая, мог ли Даер прийти, представиться у стойки и получить ответ, что мистер Уилкокс вышел.

16

Несколько вспотев после быстрого подъема от порта, Даер шагнул с желтого зарева улицы во тьму лавки. Молодой Рамлал читал газету; он сидел, болтая ногами, на высоком столе, который был единственным предметом мебели в крохотной комнате. Когда он поднял взгляд, черты его гладкого лица не выразили никакого узнавания, но он соскочил и сказал:

— Доброе утро. Я рассчитывал, вы придете раньше.

— Ну, я заходил дважды, но вы были закрыты.

— А, слишком рано. Желаете сигарету?

— Спасибо.

Швырнув на стол зажигалку, индиец продолжил:

— Я ждал вас. Видите ли, я не мог оставить пакет здесь и не хотел носить его с собой, когда пойду обедать. Если бы вы не пришли, я бы ждал. Поэтому видите, я вам рад.

— Ох, — сказал Даер. — Простите, что заставил вас ждать.

— Ничего, ничего. — Рамлал, довольный, что выжал извинение, вытащил из брюк ключ и отпер ящик стола. Оттуда он вынул большую картонную коробку, помеченную: «Консул. Двадцать банок по пятьдесят. Смесь высококачественных выдержанных табаков, выращенных в Виргинии». — Я бы не советовал считать здесь, — сказал он. — Но вот они. — Он открыл коробку, и Даер увидел стопки тонкой белой бумаги. Затем Рамлал быстро закрыл крышку, как будто даже таким быстрым доступом воздуха можно было испортить ее нежное содержимое. Оберегающе возложив тонкую смуглую руку на коробку, он продолжал: — Их, конечно, сосчитал мой отец в Гибралтаре, и я пересчитал еще раз вчера вечером. Следовательно, могу вас заверить, что в коробке одна тысяча восемьсот пятифунтовых банкнот. Если желаете пересчитать сейчас, все в порядке. Но… — Он выразительно махнул в сторону уличной суеты, происходившей всего в нескольких шагах от них, и улыбнулся. — Нипочем не знаешь, понимаете.

— Ох, черт. Это не важно. — Даер пытался выглядеть дружелюбно. — Поверю вам на слово. Если какая-то ошибка, мы, наверное, знаем, где вас найти.

Второй, по виду слегка обидевшись, когда услышал последнюю фразу, отвернулся и вытащил большой лист сияющей сине-белой оберточной бумаги со словами «Галереи Лафайетт», напечатанной на ней через равные интервалы. С профессиональной сноровкой он сделал симпатичную упаковку и перевязал куском безупречной белой бечевки.

— Вот, прошу, — сказал он, отходя на шаг и слегка кланяясь. — И когда будете писать мистеру Эшкому-Дэнверзу, пожалуйста, не забудьте передать ему привет от моего отца и мое почтение.

Даер поблагодарил его и вышел на улицу, крепко держа сверток. Полдела, во всяком случае, сделано, подумал он. Когда он съест что-нибудь, «Креди Фонсье» откроется. Он прошагал по Соко-де-Фуэре к итальянскому ресторану, где ел накануне вечером. Связки больших замызганных белых купюр совсем не походили на деньги; цвет у денег — зеленый, и настоящие банковские билеты малы и удобны. Для него не было новым ощущение держать в руках крупную сумму банкнот, которые ему не принадлежали, так что мысль об ответственности не вызывала у него недолжной нервозности. В ресторане он положил сверток на пол у своей ноги и за едой время от времени поглядывал на него. Не когда-нибудь, а сегодня, думал он, ему хотелось бы стать свободным, взять напрокат небольшой автомобиль со складным верхом, быть может, и выехать на природу с Хадижей, а еще лучше — прыгнуть на поезд и просто ехать в Африку, до конца линии. (А оттуда? Африка — большая, она сама что-нибудь предложит.) Он даже удовольствовался бы еще одним паломничеством на пляж и на сей раз вошел бы в воду и немного размялся. Вместо этого лучшая часть дня будет занята визитами в «Креди Фонсье» и отель «Атлантиду», а Уилкокс найдет к чему придраться и наорет на него, как только узнает, что деньги благополучно в банке. Он решил сказать ему, что проходил мимо лавки Рамлала и видел, что она закрыта, три раза, а не два.

В несколько минут третьего он встал, взял сверток и расплатился по счету с коренастой patronne,[93] стоявшей за стойкой бара у двери. Выйдя на ослепительный солнечный свет, немного пожалел себя в такой день за взятые обязательства. Когда он дошел до «Креди Фонсье», двери его были открыты, и он вступил в затрапезный сумрак его публичного зала. За железной решеткой окошек виднелись счетоводы, сидевшие на высоких табуретах за своими хаотичными столами. Он двинулся вверх по щербатой мраморной лестнице; его позвал обратно марокканец в форме.

— Мистер Бензекри, — сказал он.

Марокканец пропустил его, но посмотрел вслед с подозрением.

Темно-желтые стены маленького кабинета были обезображены ржавыми пятнами, что чудовищно расползлись от потолка до пола. Мистер Бензекри сидел в громадном черном кресле и выглядел еще печальнее, чем при их встрече в кафе «Эспанья». Он очень медленно кивал, разворачивая коробку, словно говоря: «Ах да. Опять считать эти грязные бумажки и заниматься ими». Но, увидев тщательно перевязанные пачки внутри, он резко взглянул на Даера:

— Пятифунтовые? Мы не можем их принять.

— Что? — Громкость собственного голоса удивила Даера. — Не можете принять? — Он увидел, как пускается в нескончаемую череду походов между раздражительным Уилкоксом и улыбчивым Рамлалом.

Тем не менее мистер Бензекри был очень спокоен.

— Пятифунтовые купюры, как вам известно, здесь вне закона. — Даер собирался его перебить, возмущенно апеллируя к собственному незнанию, но мистер Бензекри, уже оборачивая коробку сине-белой бумагой, продолжил: — Шокрон вам это обменяет. Даст вам песеты, и мы купим их за фунты. Мистер Эшком-Дэнверз, конечно, желает фунтов на своих счетах. На обмене он потеряет в два раза больше, но уж простите. Эти купюры в Танжере нелегальны.

Даер по-прежнему не понимал.

— Но отчего вы решили, что этот человек… — замялся он.

— Шокрон?

— …С чего вы взяли, что он станет покупать нелегальные платежные средства?

Слабая краткая усмешка тронула меланхоличные губы мистера Бензекри.

— Он их возьмет, — тихо сказал он. И вновь откинулся на спинку, глядя прямо перед собой, точно посетитель уже вышел. Но затем, пока Даер забирал опять аккуратно перевязанный сверток, он сказал: — Постойте, — подался вперед и накарябал в блокноте несколько слов, вырвал листок и протянул ему. — Отдайте это Шокрону. Возвращайтесь до четырех. В четыре мы закрываемся. Адрес на верху листка.

«Много мне от этого пользы!» — подумал Даер. Он поблагодарил мистера Бензекри и спустился, вышел на Соко-Чико, где опускали полосатую маркизу над террасой кафе «Сентраль», чтобы защитить посетителей от жаркого дневного солнца. Там он подошел к местному полицейскому, важно стоявшему в центре пласы, и спросил, как ему пройти к калье Синагога. Та была поблизости: вверх по главной улице и налево, так он понял по жестам. Вся надежда сходить на пляж пропала. Следующий солнечный день, как этот, может случиться еще через две недели; нипочем не скажешь. Про себя он выругал Рамлала, Уилкокса, Эшкома-Дэнверза.

Контора Шокрона располагалась на вершине лестничного пролета, в захламленной комнатенке, выступавшей над узкой улочкой снизу, и седобородый Шокрон, смотревшийся очень солидно в длинном черном одеянье и ермолке, которые носили в здешнем обществе евреи постарше, просиял, прочтя записку Бензекри. По-английски вместе с тем он почти не говорил.

— Покажи, — сказал он, тыча в коробку, которую Даер открыл. — Сядь, — предложил Шокрон, снял с коробки упаковку и быстро принялся считать купюры, время от времени увлажняя палец кончиком языка.

«Они с Бензекри, вероятно, жулики», — тягостно подумал Даер. Но все равно ценность фунта в песетах объявлялась на грифельных досках каждые несколько шагов вдоль по улице; обменный курс не мог слишком отклоняться. А может, и мог, если фунты нелегальны. Даже если сами купюры имели силу, само их присутствие здесь было результатом нарушения закона; не было никакой возможности обратиться к властям, какие бы курсы обмена ни пришли в голову Шокрону и Бензекри. Внизу на улицах долгие крики медленно проходившего мимо торговца сластями звучали как религиозные распевы. Умелые пальцы мистера Шокрона продолжали перебирать уголки банкнот. Иногда он поднимал какую-нибудь к свету, поступавшему через окно, и, прищурившись, рассматривал. Покончив с пачкой, он скрупулезно вновь ее обвязывал, ни разу не посмотрев на Даера. Наконец сложил все пачки обратно в коробку и, взяв клочок бумаги, который ему прислал мистер Бензекри, перевернул его и написал на обратной стороне: 138 песет. Бумажку он подвинул Даеру и уставился на него. То было немного выше уличного курса, который колебался от 133 до 136 за фунт. По-прежнему подозревая, кривясь и жестикулируя, Даер сказал:

— Что вы делаете с такими деньгами? — (Похоже было, что Шокрон понимает по-английски больше, чем говорит.)

— Палестина, — лаконично ответил он, показав за окно.

Даер начал умножать 138 на 9000, просто развлечения ради. Затем выписал цифры: 1, 4, 2 — и передал бумажку обратно — посмотреть, какой будет реакция. Шокрон залопотал по-испански, и легко было видеть, что у него нет намерения так повышать. Где-то в потоке слов Даер уловил фамилию Бензекри; это, а также мысль, что сто сорок две — это слишком много песет на фунт, было единственным, что он ухватил из монолога. Тем не менее он разогревался для игры. Если сидеть спокойно, подумал он, Шокрон поднимет свое предложение. Заняло какое-то время. Шокрон вытащил записную книжку из ящика стола и принялся за серию сложных арифметических упражнений. В какой-то момент он извлек маленькую серебряную коробочку и сделал понюшку каждой ноздрей. Подчеркнуто убрал ее и продолжил работу. Даер пристукивал правым носком по красным плиткам пола, отбивая марш, ждал. Здесь можно менять цену чего угодно, утверждал Уилкокс, если умеешь это делать, и первейшие достоинства в деле — терпение и напускное безразличие. (Он вспомнил анекдот Уилкокса о марокканском селянине на почте, который пять минут пытался купить семидесятипятисентимовую марку за шестьдесят сентимо и отвернулся оскорбленный, когда почтовый служащий отказался с ним торговаться.) В этом случае безразличие было более чем притворным: он не был заинтересован в сбережении Эшкому-Дэнверзу нескольких тысяч песет. Это была игра, и только. Он попробовал вообразить, каково ему было бы в этот миг, будь деньги его собственные. Вероятно, вообще не хватило бы мужества на попытки торговаться. Есть разница между игрой с деньгами, которые не настоящие, и с настоящими. Но в данный момент ничто не было настоящим. Маленькая комната, загроможденная старой мебелью, бородатый человек в черном напротив него, механически пишущий цифры в тетрадке, золотой свет увядающего дня, уличные звуки чьей-то жизни за окном — все это было проникнуто необъяснимым свойством неуверенности, что отнимало у них знакомое ощущение спокойствия, содержавшегося в самой мысли о реальности. Превыше прочего он сознавал нелепость собственного положения. В уме у него не было сомнения, что звонок из американского представительства как-то связан с предполагаемым разбирательством насчет мадам Жувнон. Если он пренебрежет и звонком, и приглашением на ужин, к завтрашнему дню его начнут дергать с обеих сторон.

С каждым днем по мере его прохождения Даер чувствовал себя немного дальше от мира; неизбежно было, что в какой-то момент ему следует предпринять добровольное усилие и снова поместить себя в гущу его. Чтобы оказаться способным полностью поверить в реальность обстоятельств, в которых оказывается человек, он должен чувствовать, что они как-то соотносятся, пусть и отдаленно, с другими известными ему ситуациями. Если он не может отыскать эту связь, он отрезан от того, что снаружи. Но поскольку его внутреннее ощущение ориентированности зависит от точности в должном функционировании, по крайней мере — в его собственных глазах, — внешнего мира, он произведет любую подгонку, сознательно или же иначе, чтобы восстановить ощущение равновесия. Он — инструмент, стремящийся приспособиться к новой наружности; он должен вновь свести эти незнакомые контуры более-менее в фокус. А наружность теперь была очень далеко — так далеко, что ножка стола Шокрона могла оказаться чем-то, рассматриваемым в телескоп из обсерватории. У него было такое чувство, что, если сделает ужасное усилие, — сможет вызвать какую-то перемену: либо ножка стола исчезнет, либо, если останется, он сумеет понять, что означает ее присутствие. Он затаил дыхание. Сквозь последовавшую дурноту он услышал голос Шокрона, произносивший такое, в чем не было смысла.

— Cientocuarenta. Mire.[94] — Он показывал ему бумажку.

С ощущением, словно берет огромный вес, Даер поднял взгляд и увидел написанные на ней цифры, одновременно сознавая, что внутри у него происходит громадный и неодолимый переворот.

— А? — сказал он; Шокрон написал «140». — Ладно.

— Одна минута, — сказал Шокрон; он встал, взял коробку с деньгами и вышел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

Даер не шевелился. Он смотрел в окно на стену здания напротив. Сотрясение успокаивалось; основные слои сместились, и новые места их казались удобнее. Как будто бы убралось что-то на линии его зрения, нечто, бывшее препятствием для постижения того, как изменить наружную сцену. Но он не доверял всей этой серии личных переживаний, что навязались ему после того, как он сюда пришел. Он привык к долгим отрезкам невыносимой скуки, перемежавшимся небольшими кризисами отвращения; эти жестокие возмущения у него внутри не казались частью его жизни. Они скорее принадлежали этому бессмысленному месту, где он был. И все же, если это место намерено так на него влиять, лучше ему привыкнуть к воздействиям и научиться с ними справляться.

Вернувшись, Шокрон вынес с собой коробку, но теперь купюры были меньше, буровато-зеленые, фиолетовые, и их было не так много. Он поставил коробку на стол и, не садясь, написал в своем блокноте так, чтобы Даер видел: 1260 @ 1000п.

— Считай, — сказал он.

Заняло долго, хотя большинство купюр были новые и хрусткие.

Ну, это прекрасно, подумал он, когда закончил. Двадцать пять тысяч двести долларов или около того, и никто тебя не остановит. Просто выходишь. Он посмотрел в лицо Шокрону — с любопытством, секунду. Никто, кроме Уилкокса. Это правда. И Уилкокс один — не Уилкокс с полицией. Ей-богу, ну и положение, подумал он. Сыграть чуть ли не стоит, просто на слабо́.

Он не обратил большого внимания на рукопожатие Шокрона и крутую лестницу, ведшую вниз на улицу. Медленно бредя, толкаемый водоносами и пожилыми еврейками в платках с бахромой, он не сводил глаз с мостовой, не думая. Но он ощущал глянцевую бумагу на коробке и знал, что Шокрон завернул ее аккуратно, что она снова — сверток из «Галерей Лафайетт». Он прошел под высокой аркой, где марокканцы торговали бананами и посудой из толстого стекла; слева он узнал кафе Тами.

Когда он заглянул в двери, радио не играло. В кафе было темно, и у него создалось впечатление, что внутри практически никого нет.

— Quiere algo?[95] — сказал кауаджи.

— Нет-нет.

Воздух был ароматен от дыма кифа. Кто-то схватил его за руку, мягко сжал ее. Он повернулся.

— Здравствуйте, — сказал Тами.

— Привет! — Почти как встреча со старым другом; он не знал почему, если не считать того, что был один весь день, казавшийся нескончаемым. — Не думал, что вы здесь будете.

— Я вам говорил, я всегда здесь.

— Зачем же вам дом тогда?

Тами скривился и сплюнул.

— Спать, когда другого места нет.

— А жена? Зачем вам тогда жена?

— То же самое. Садитесь. Выпейте стакан хорошего чаю.

— Не могу. Мне надо идти. — Он посмотрел на часы: было без четверти четыре. — Нужно быстро идти. — Прогулка до «Креди Фонсье» заняла бы минуты три, но он хотел добраться наверняка, пока там не закроют эту железную решетку.

— Идете вверх или вниз?

— На Соко-Чико.

— Пойду с вами.

— Ладно. — Он не хотел, чтобы Тами шел с ним, но этого никак не избежать, и все равно, подумал он, после они выпьют вместе.

На ходу Тами пренебрежительно смотрел на свои брюки, которые очень сильно измялись и были заляпаны жиром.

— Моя старая одежда, — заметил он, показав. — Очень старая. Для работы на лодке.

— О, вы купили ту лодку?

— Конечно купил. Я же говорил вам, что куплю. — Он ухмыльнулся. — Теперь она у меня есть. Мистер Тами Бейдауи, proprietario[96] одной старой лодки. Одной очень старой лодки, но она быстро плавает.

— Быстро плавает? — повторил Даер, не вникая.

— Не знаю, как быстро, но быстрее здешних рыбачьих лодок. Знаете, это старая лодка. Она не может плавать как новая.

— Нет. Конечно.

Они миновали лавку Рамлала. Та была закрыта. К разложенным авторучкам, целлулоидным игрушкам и наручным часам Рамлал добавил шесть батареек для портативных радиоприемников. Они прошли мимо «Эль Гран Пари», в витринах — хаос плащей. Всегда трудно было перемещаться по Соко-Чико с его компаниями неподвижных говорунов, будто скалами в море, вокруг которых во все стороны плескались толпы. Подойдя, как решил Даер, ко входу в «Креди Фонсье», наверху каких-то ступеней между двумя кафе, он увидел, что даже вход в наружный двор преграждается высокими воротами, которые закрыты.

— Это не тут, — сказал он, смятенно оглядывая площадь.

— Вы чего хотите? — спросил Тами, быть может слегка раздраженный тем, что Даер еще не сказал ему, куда именно идет и с каким поручением.

Даер не ответил; сердце у него упало, потому что теперь он знал, что это «Креди Фонсье» и он уже закрыт. Он взбежал по ступенькам и потряс ворота, поколотил по ним, не понимая, донесется ли его грохот через обширный гомон голосов, плывший с соко.

Тами медленно поднялся по лестнице, хмурясь.

— Зачем вам внутрь? Хотите пойти в банк?

— Еще даже не без пяти четыре. Не должно быть закрыто.

Тами с жалостью улыбнулся:

— Ха! Вы думаете, это Америка, люди все время смотрят себе на часы, пока не увидят, что ровно четыре часа или ровно десять часов? Сегодня они могут быть открыты до двадцати минут пятого, завтра могут запереть дверь без десяти четыре. Как им захочется. Сами понимаете. Иногда много работы. Иногда не очень.

— Черт побери, мне надо туда попасть! — Даер еще немного постучал в ворота и покричал: — Эй!

Тами привык к такой настоятельности у иностранцев. Он улыбнулся:

— Можете попасть туда завтра утром.

— Черта с два завтра утром. Мне нужно сейчас.

Тами зевнул и потянулся.

— Ну, мне бы хотелось вам помочь, но я ничего не могу сделать.

Стучать и звать казалось довольно бесцельным. Даер продолжал и то и другое, пока из-за угла во дворе не появился очень худой марокканец с метлой в руке и не встал, глядя между прутьев.

— Ili firmi! — возмущенно сказал он.

— Мистер Бензекри! Мне надо его увидеть!

— Ili firmi, m’sio. — И Тами: — Qoullou rhadda f’s sbah.[97]

Но Тами не соизволил заметить дворника; он снова спустился по ступеням на соко и крикнул оттуда Даеру:

— Пойдемте!

Видя, что последний остается у ворот, пытаясь спорить с человеком, он сел на стул, стоявший поблизости на тротуаре, ждать, когда тот закончит. Наконец Даер спустился к нему, бормоча себе под нос:

— Сукин сын не хотел даже сходить и позвать мне мистера Бензекри.

Тами рассмеялся:

— Сядьте. Выпейте. Я угощаю.

Подошел официант. Даер бросился на стул.

— Принесите мне «Белой лошади». Без воды, — сказал он.

Тами заказал. Затем посмотрел на Даера и снова засмеялся. Дотянулся и похлопал Даера по колену:

— Не будьте такой серьезный. Никто не умрет оттого, что вы попали в банк не сегодня, а завтра. Придете завтра.

— Да, — сказал Даер. Произнося это, он думал: «По закону деньги принадлежат тому, у кого они. А они у меня».

— Нужны деньги? — вдруг спросил Тами. — Сколько? Я дам вам немного денег. Сколько?

— Нет, спасибо, Тами. Ценю. Вы хороший парень. Только можно я подумаю? Я лишь хочу минутку подумать.

Тами молчал, пока не принесли виски. Затем заговорил снова, об англичанине, с которым был когда-то знаком. Англичанин пригласил его поехать с ним в Шауен, но почему-то случились затруднения на границе. Никогда особо не проницательный, он не заметил, что Даер по-прежнему погружен в себя, выдвигает, отбрасывает возможности.

— A votre santé, monsieur,[98] — сказал Тами, в ожидании подняв стакан.

— Ага, — сказал Даер. — Ну. — И вдруг, подняв голову: — Точно. Prosit.[99] — И осушил стакан.

Он думал: если бы только Рамлал получил деньги вчера утром, а не вчера вечером, я был бы чист. Никакого представительства, ждущего, когда я перезвоню. Никакой мадам Жувнон. Он не понимал, до чего нелогичны его рассуждения в этой точке, как неотторжимо связано с его нынешним решением его знакомство с этой дамой.

— Пойдемте отсюда. — Он встал.

Внезапность замечания и тон, которым оно было произнесено, заставили Тами вопросительно взглянуть на него снизу вверх.

На улице, спускаясь к порту, он заговорил доверительно, приблизив рот к самому уху Тами.

— Вы этой лодкой можете управлять?

— Ну…

— Не можете. Ладно. Знаете того, кто может? Как насчет того парня, у которого вы ее купили? Он умеет, правда? Где он сейчас?

— Где он сейчас?

— Ну. Вот прямо сейчас.

— Он живет в Драдебе.

— Это где?

— Понимаете, — услужливо начал Тами. — С Соко-де-Фуэры идете в Бу-Аракию. Проходите мимо маврского кладбища и выходите к Куатро-Каминосу…

— На такси туда доехать можно?

— Такси? Нам не нужно такси. Можно пешком. Такси берет пятнадцать песет.

— Но на такси туда доехать можно?

Тами, по виду все более удивляясь, сказал, что можно.

— Пойдемте!

Даер кинулся вперед, к стоянке такси у подножия бастионов. Смеясь и возмущаясь, Тами последовал за ним. Наконец-то американец вел себя как американец. Они добрались до подножья холма. Даер посмотрел на часы. Десять минут пятого. Я рад, что вот это придумал, сказал он себе. — «Отель де ла Плая», — сказал он водителю. Если Уилкокс случайно будет ждать его в гостинице, у него по-прежнему остается алиби. Шокрон задержал его так долго, что «Креди Фонсье» закрылся, поэтому он немедленно вернулся запереть деньги до завтра. Уилкокс может либо забрать их с собой, либо оставить, как ему захочется. Но если он вернется в гостиницу позже и столкнется там с Уилкоксом, ему никак будет не объяснить, что́ он делал между четырьмя и тем временем, когда туда приедет. «Если будешь просто делать все по мере движения и хранить спокойствие, тебе сойдет это с рук. Начнешь дергаться — и тебе кранты навсегда», — говорил он себе.

Солнце зашло за высокие здания на холме, но по-прежнему сияло на сухогрузы в гавани на якоре; вся их белая краска в его свете становилась слабо-оранжевой. За ними на утесе стояла беленая башня маяка в Малабате.

В гостинице он велел Тами ждать в такси. Сам со свертком выскочил и вошел в вестибюль. Там не было ни признака Уилкокса. Это ничего, но самый опасный момент настанет, когда он спустится обратно. Даже тогда можно сказать, что думал запереть их в одном из чемоданов, потом решил отдать управляющим, чтобы положили в сейф гостиницы. Мальчик дал ему ключ и телефонную записку, которую он сунул в карман, не читая. Он взбежал наверх. Воздух в номере был мертвый, на несколько градусов холоднее, чем снаружи. Он раскрыл на кровати портфель, быстро сложил туда бритву, крем для бритья, лезвия, зубную щетку, зубную пасту, расческу и четыре носовых платка. Затем развернул коробку и уложил среди своих туалетных принадлежностей пачки денег. Место еще оставалось для пары трусов. Дверь была заперта; если Уилкокс сейчас постучится в нее, у него будет время вытащить деньги и швырнуть портфель в шкаф. Он ощупал карман убедиться, что паспорт, бумажник и аккредитивы все на месте. В карман пальто сунул шерстяной шарф и пару перчаток и перекинул пальто через руку, закрыл портфель, крутнул замочек «Сезами» на три нуля и еще раз оглядел номер. Затем с осторожностью, которая, как он чувствовал, была нелепа, хоть он ее и применял, отпер дверь и открыл ее. Коридор был пуст. В окне в его конце виднелись дальние дюны за пляжем; их тени тянулись по плоскому песку к гавани. Радио наверху играло музыку фламенко, но в коридорах или на лестнице не раздавалось ни звука.

— Пошли, — прошептал он и быстро спустился.

В вестибюле Уилкокса не было. Такси снаружи не двинулось с места. Он отдал ключ мальчику и вышел.

— Прощай, «Плая», — сказал он себе под нос. — Теперь скажите этот адрес таксисту.

— Джилали? — Тами был озадачен, но, зная, что грядет что-то, вознамерился играть до тех пор, пока не удовлетворит своего любопытства — как насчет того, что делает Даер, так и насчет того, не будет ли в этом каких-то денег и для него. Он наклонился вперед и принялся давать водителю сложные указания.

— Давайте же! Поехали! — воскликнул Даер, тревожно поглядывая вдоль Авениды де Эспанья. — Это можно и по пути сделать.

Такси сдало назад и свернуло на дорогу, ведшую через гребень холма. Теперь заходящее солнце светило им прямо в лица; Даер надел темные очки, повернулся к Тами:

— Сколько вы заплатили за лодку?

Тами сглотнул и заелозил, говоря:

— Кто, я? — что в подобных обстоятельствах сказал бы любой марокканец; затем, вспомнив, что такой ответ рассчитанно бесит любого американца, быстро сообщил единственную цену, которая пришла ему в голову, а именно — истинную.

— Как вам такое? — сказал Даер. — Вы сдаете мне лодку в аренду на сегодняшний вечер за двадцать пять сотен песет, а я вам даю еще двадцать пять сотен за то, что вы поедете со мной и проследите, чтобы я добрался туда, куда я хочу поехать. Вам останутся и ваша лодка, и пять тысяч песет.

Эмоции, зародившиеся у Тами от незнакомой ситуации, заставили его еще больше отбросить европейскую привычку думать. Удача, как и неудача, приходит получателю прямо от Аллаха; посредник здесь малозначителен, он разве что рычаг, помогающий извлечь максимальное благословение.

— У меня нет денег на gasolina, — возразил Тами.

Добравшись до людной главной улицы пригорода, которым был Драдеб, они достигли соглашения по всем главным финансовым вопросам; неопределенным фактором оставался джилали, но Тами был настроен оптимистично.

— Я ему скажу — семьсот пятьдесят, а там можем и до тысячи дойти, если придется, — сказал он, прикидывая поделить эту сумму пополам (чего достичь может оказаться и нелегко, размышлял он, считая, что с его пятью тысячами песет джилали быстрые деньги могут оказаться не нужны).

Такси подъехало к обочине и остановилось у бакалейной лавки. Тами выскочил, скрылся в одном из сумеречных переулков, вернулся что-то уточнить в лавке и поспешил вперед по главной улице. Таксист вышел и направился в другую сторону.

Оставшись один в такси, не замечая вопросительных взглядов прохожих, Даер сладостно расслабился, пожиная первые маленькие восторги победы. Уже приятно то, что Тами бегает, намереваясь ему помочь.

Затем он вспомнил о записке, которую ему дал мальчик в гостинице. Вынул ее из кармана и щелкнул выключателем на потолке. «Llame Vd. al 28–01», — говорилось в ней, и он понял, что это номер Дейзи де Вальверде. С портфелем в руке Даер вылез и зашел в бакалейную лавку. На улице уже достаточно стемнело, и тут горела только одна свеча, дополняя собой гаснущий синий свет дня, что еще поступал через дверь. За стойкой сидел безмятежный сусси, глаза почти закрыты. Даер увидел телефон на ящике за сломанным охладителем кока-колы. То был дисковый аппарат: и на том спасибо. Пришлось чиркнуть спичкой, чтобы разглядеть цифры.

Удивительно, но Дейзи ответила сама.

— Вы негодяй, — сказала она. — Вы только что получили мою записку? Я звонила много часов назад. Не могли бы вы прийти на ужин? Все очень неформально, очень частно, я бы даже могла добавить. Луис в Касе. Я в постели. Не вполне болею. Просто ишиас. Только мы с вами, и я просто обожала бы вас видеть. Около семи? Чтоб мы могли поговорить? Чудесно будет видеть вас, дорогуша.

Он положил деньги за звонок на стойку; сусси единожды кивнул. Когда он дошел до такси, водитель уже вернулся за руль, открывал пачку сигарет. Он сел, хлопнул дверцей и стал ждать. Это казалось идеальным решением проблемы ужина; он совершенно не окажется на улицах, не будет в городе.

Наконец он увидел, как к такси идет Тами. С ним кто-то был. Он подошел, открыл дверцу и наклонился внутрь.

— Я его нашел, — объявил он, довольный финансовыми договоренностями, которые только что заключил по пути от дома джилали.

— Прекрасно. Теперь едем к вам домой, — сказал Даер. — Засуньте его вперед и поехали.

Джилали звали Заки; это был мужчина тридцати пяти лет (а значит, выглядел он на пятьдесят), затрапезный в своем одеянии и очень небритый, поэтому Даеру его внешность напомнила человека из массовки в фильме о пиратах.

— Он понимает по-английски? — спросил он у Тами.

— Этот человек? Ха! Он даже по-испански не понимает! — Тами говорил торжествующе. — Verdad, amigo?[100] — окликнул он человека впереди.

— Chnou?[101] — сказал джилали не оборачиваясь.

Улица, на которой жил Тами, становилась все ухабистее и полнилась лужами, о чьей глубине невозможно было судить; таксист вдруг остановился и объявил, что дальше не поедет. За этим последовал спор, обещавший затянуться. Даер вышел и с отвращением оглядел улицу. Дома были ветхими, у некоторых вторые этажи еще строились, а парадные двери выходили прямо на грязный проулок, места для будущих тротуаров не оставалось. Нетерпеливо он крикнул Тами:

— Пусть тогда ждет здесь. Скорее! — Таксист, однако, заперев машину, настаивал на том, чтобы идти с ними.

— Он говорит, мы ему уже должны шестьдесят пять песет, — по секрету сообщил Тами. Даер крякнул.

Тами вошел первым, чтобы убрать с дороги жену, а остальные ждали снаружи в темноте.

— Ты будь здесь, — сказал Даер таксисту, который, похоже, успокоился, как только увидел, в какой дом они собираются зайти.

Вскоре Тами вышел к дверям и поманил их внутрь, затем повел через неосвещенное патио в узкую комнату, где играло радио. Матрас у стены был накрыт дешевой желто-зеленой парчой; над ним висела группа крупных фотографий в золоченых рамах: мужчины в гандурах и фесках. Три будильника — все тикали — стояли на настенном буфете в конце комнаты, но все показывали разное время. Вдоль нижней полки под ними выстроилась шеренга пыльных, но неиспользованных бумажных стаканчиков, которые тщательно разместили так, чтобы они чередовались с таким же числом маленьких красных статуэток из гипса, изображавших Санта-Клауса; ниже и по обе стороны стена была заклеена несколькими десятками цветных брошюр, все одинаковые, на каждой фотография огромной зубной щетки с ярко-синей пластмассовой ручкой. «DENTOLINE, LA BROSSE ÀDENTS PAR EXCELLENCE»,[102] — гласили они снова и снова. Радио на полу в углу было включено на полную громкость; Ом Калсум[103] пела мучительную жалобу, а за ее голосом гомонил и завывал оркестр.

— Садитесь! — крикнул Даеру Тами. Он встал на колени и немного уменьшил силу музыки.

Когда Даер сделал шаг к матрасу, электрическая лампочка, болтавшаяся на конце длинного шнура с середины потолка, ударила его по лбу.

— Извините, — сказал он, пока свет безумно метался взад-вперед. Джилали снял обувь у дверей и уже сидел на одном конце матраса, подоткнув ноги под себя, чуть покачиваясь из стороны в сторону под музыку.

Даер крикнул Тами через комнату:

— Эй! Прекращайте панихиду! Будьте добры? Нам нужно о многом поговорить, а времени в обрез.

В последовавшей тишине из соседней комнаты прилетели вопли младенца. Даер заговорил.

17

Что это значит, размышляла Дейзи, — быть, как тебя называют друзья, напористой женщиной? Хотя они как раз это и имели в виду, им удалось сделать так, что эпитет не звучал комплиментом; она это знала. То была враждебная критика. Если сказать, что женщина напориста, имеется в виду, что она получает желаемое слишком уж прямым манером, что она — недостаточно женщина, неизящная, пробивная. Почти такое же оскорбление, как сказать, что мужчина — бесхарактерный. Однако ее ближайшие друзья имели привычку открыто пользоваться этим словом для описания ее; даже мне в лицо, думала она со смесью возмущения и удовлетворенности. Как будто, принимая современное заблуждение — дескать, у женщин должны быть те же цели и способности, что и у мужчин, — они допускают, что любое качество, которое у мужчины добродетель, равно желанно и в женщине. Но когда она слышала слово «напористая» в свой адрес, хоть и знала, что это истинная правда и не намерено унизить ее, она тут же начинала себя чувствовать каким-то довольно неуклюжим хищным животным, и это ощущение ей не нравилось. В том, что тебя классифицируют подобным образом, были конкретные недостатки: в любой ситуации, где естественно было бы ждать выражения заботы о ее благополучии со стороны мужчин в группе, хлопотали они часто совсем о других женщинах. Общее мнение — часто выражавшееся вслух — сводилось к тому, что Дейзи сама о себе может позаботиться. И много ль других мужей уезжали и бросали жен дней на пять-шесть дома с челядью? Она-то не против оставаться одной, — наоборот, для нее это был скорее отдых, поскольку она никогда никого у себя не принимала, если Луис уезжал. Но тот факт, что он воспринимал скорее как данность то, что она не против, — это почему-то ее уязвляло, хоть она и не могла отыскать своему раздражению логического объяснения. «Наверное, нельзя и иметь пирог, и есть его», — говаривала она себе по меньшей мере раз при каждом его отсутствии. Если провела детство верхом на лошади, гарцуя со своими четырьмя братьями по пятидесяти тысячам акров эстансии, само собой, станешь такой женщиной, какой стала она, и едва ли будешь ожидать, что мужчины захотят брать тебя под крыло. Вообще-то, часто бывало ровно наоборот: иногда она видела, что друзья мужского пола обращаются к ней за моральной поддержкой, и всегда предоставляла ее без сомнений, хоть и сознавала при этом, что в каждый миг отдаляется от того привилегированного положения, которое надлежит занимать современной женщине vis-à-vis[104] ее знакомых мужчин.

Большинством друзей Дейзи были мужчины: она им нравилась и гордилась тем, что знает, как с ними обращаться. Однако два ее первых мужа умерли: один — оставив ее с ребенком, а другой — со значительным состоянием. Девочку-малютку она более-менее бросила на попечение родни ее отца в Буэнос-Айресе; а вот состояние забрала себе. Не сумев устроиться в Лондоне и за неимением занятия получше, она решила неспешно отправиться по всему миру. Путешествие заняло три года; в конце его она оказалась на юге Франции осенью 1938-го и сняла там домик в Сен-Поль-дю-Варе, напряженно сознавая свое одиночество и ощущая, что жизнь ее пока не началась.

Луиса она впервые встретила на Пальмовом берегу в Каннах — худой и драматично смуглый испанец, носивший оперную накидку, с которой обращался дерзко, как матадор с мулетой, грубил всем, но при этом умудрялся никого не оскорбить, непристойно сквернословил так, что не верилось, однако оставался в высшей степени джентльменом. Он владел несколькими крупными поместьями в Андалусии, которые уже почти потерял надежду вернуть — даже при условии, что Франко сумеет положить конец республиканскому сопротивлению.

— Они все иидиоот! — ревел он всем собравшимся в казино. — Все ииспаанцы жрут гавноо!

Дейзи стала понемногу ловить себя на том, что думает с восхищением об этом странном человеке, который похвалялся, что не прочел ни одной книги, а писать способен только свое имя в подписи. С лошадьми он управлялся как матерейший гаучо, стрелял так же хорошо, как она, и в натуре его не было ни черточки сентиментальности или снисходительности. Он был сух, жёсток и отчужден, как скала, и однажды она ему сказала, что он ей напоминает некоторые андалусские пейзажи. Она едва ли была готова вместе с тем к его реакции, которая последовала тут же и с поразительной силой. Повернувшись к ней с неистовством человека, которого только что оскорбили, он заорал:

— Это объяснение в любви! — схватил ее в объятия и занялся с ней любовью с такой жестокостью, что она закричала и ударила его по лицу.

Инцидент имел место в баре «Карлтона», в присутствии нескольких человек, и через несколько мгновений стыда и ярости в дамской комнате, куда она удалилась после того, как он ее освободил, она вышла и извинилась перед ним за свое поведение, рассчитывая, что и он, само собой, поступит так же. Но он рассмеялся, заплатил бармену и вышел.

После, всякий раз, когда они встречались (поскольку встречи в Каннах неизбежны), он интересовался, по-прежнему ли она восхищается пейзажами Андалусии так же сильно, как раньше. Ее кодекс чести был бы нарушен, признай она нечто иное, нежели то, что да. Ее ответы сообщали ему огромнейшее удовольствие.

— А-а-ах! — в восторге восклицал он. — Ya ves?[105] — потому что они заимели привычку разговаривать между собой по-испански.

У него была небольшая вилла в Ле-Канне, набитая мебелью и картинами, которые ему удалось вывезти из Испании, и Дейзи, бывало, приезжала туда под вечер и навещала его. Поскольку было широко известно, что время от времени он продает картины, чтобы жить дальше, она не сомневалась, когда однажды увидела Гойю, который ей нравился особенно, и спросила цену. Маркиз де Вальверде впал в редкую ярость.

— Андалусия не продается! — завопил он.

— Не говорите глупостей, — сказала Дейзи. — Я дам вам за нее хорошие деньги. Вам они нужны.

Но ее хозяин продолжал орать, утверждая, что скорее растопчет полотно, чем отдаст ей этого Гойю, какова бы ни была сумма, которую она была готова за него отдать. Понимая, что все это неистовство, будучи совершенно искренним, просто вызывалось ненормально развитой гордостью, которая управляет поведением испанского крестьянина или аристократа, Дейзи сделала дерзкое предложение.

— Мне нравится эта картина, — сказала она, — и если вы не хотите мне ее продавать, вы должны отдать мне ее просто так.

Маркиз в восторге улыбнулся.

— Все в этом доме — ваше, стоит только попросить, — ответил он.

В тот момент и началась их дружба. Человек этот великолепен, решила она, и неудивительно, что вскоре они из неразлучных друзей превратились в страстных любовников. Дейзи было чуть за тридцать, лицо ее светилось здоровой, резкой красотой, которая совершенно шла к ее величавой фигуре. Неизбежно было, чтобы такой мужчина, как Луис, влюбился в нее, а влюбившись — различил в ее натуре гораздо больше, нежели подозревал, и тем самым исполнился решимостью на ней жениться, чтобы владеть ею полностью. Также было неизбежно, что, прибавив ее к списку своих владений, он прекратит быть влюбленным в нее, но Дейзи знала это заранее, и ей было все равно, поскольку еще она понимала, что никогда не прекратит им восхищаться, что бы он ни сделал, и была уверена, что сумеет его удержать, что для нее, женщины в высшей степени практичной, было в конечном итоге главным соображением.

И поэтому первые супружеские неверности Луиса не стали для Дейзи сюрпризом. После очень скромной свадьбы в церкви Сен-Поль-дю-Вара они оба закрыли свои дома и отправили наиболее ценное из имущества Луиса морем в Рио, по совету банкира Дейзи.

— Еврейские банкиры всегда знают, когда будет война, — сказала Дейзи. — Им можно доверять безоговорочно.

Они отправились в Бразилию, пришла война, и они оставались там, пока та не кончилась. Луис начал с танцовщицей из ночного клуба, продолжал с горничными, а со временем переключился на одну из подруг Дейзи, некую сеньору да Кунья, и Дейзи ни разу не сказала ни слова о том, что ей это известно. Луис был достаточно чуток, чтобы понимать: она не может не знать о его неблагоразумных поступках, но против она или нет — ему суждено продолжать в том же духе, и они оба это знают, поэтому вопрос остался навсегда неупомянутым, словно по взаимной договоренности. Некоторое время, когда они только приехали в Танжер в конце войны, у него никого не было. Дейзи знала, что это просто затишье; вскоре оно закончится. Когда начались его деловые поездки в Касабланку, она поняла. Даже теперь у нее ни малейшего понятия не было, кто это, да и, твердила она себе, особого дела до этого — тоже. Все равно отчего-то она всегда ловила себя на том, что прилагает усилия, чтобы выяснить, кто эта женщина, а если возможно — и познакомиться с ней: она всякий раз чувствовала, что знание дает ей ключ еще от одной комнаты в таинственной личности Луиса. Чем больше она могла узнать о его любовнице, тем больше узнала бы о нем. Выросши в мире латиноамериканцев, Дейзи верила, что половая распущенность так же пристала мужчинам, как непристойна для женщин. Она бы сочла шокирующим для себя даже помыслить о том, чтобы завести любовника. Для порядочной женщины не было никакой возможности, кроме мужа, а поскольку она так твердо решила все в этом отношении, то позволяла себе следовать образцу поведения, которое женщинам меньшей решимости зачастую казалось в высшей степени сомнительным. Ее репутация среди женских членов английской колонии была не такова, какой бы могла быть, именно потому, что она знала свое место и могла позволять себе вольности, которые оказались бы гибельными в случае большинства остальных. Зная себя, она себя уважала; зная других, к ним уважения у нее не было ни грана, а потому ей было мало дела до того, как они там о ней перешептывались. Что, размышляла Дейзи, они могут подумать, кроме худшего, если услышат, что она пригласила этого молодого американца на виллу «Геспериды» в отсутствие Луиса? И теперь, лежа в постели и методично стараясь отыскать в себе мотивы, она ощутила крохотный озноб опаски. В полной ли безопасности она от самой себя в том, что касается этого молодого человека? Он-то достаточно безобиден (она улыбнулась, вспомнив его непосредственность, его очевидную наивность в мире, — у нее возникло впечатление, что он перед этим миром совершенно беспомощен). Но, даже безобиднейший сам по себе, он мог бы оказаться опасен при встрече с чем-то отличным от него. Она подумала об этом и ощутила, как пробуждаются маленькие сомнения. «Или я на самом деле надеюсь, что что-то произойдет, и таков вот мой способ себя наказывать?» Сказать было трудно. Она потянулась к кнопке колокольчика на столе в неразберихе пузырьков с духами и лекарств и нажала на нее. В дверь постучалась горничная.

— Позови мне Хуго, — сказала она ей. — А, Хуго, — сказала она, когда тот появился. — Если сегодня вечером будет звонить телефон, пока мистер Даер здесь, — я отправилась ужинать и вы не знаете ни куда, ни когда я вернусь.

После того как он закрыл дверь, она встала с кровати, слегка морщась скорее от предчувствия боли, нежели от того, что у нее болело, и прошла по комнате к окну. Было около шести, и почти стемнело, вода внизу была черна и бурлила, а от гаснувшего бесцветного неба казалась холодной. Испания исчезла, остались лишь скалы и море, а скоро и их не станет: лишь рев волн в темноте. Она аккуратно задвинула шторы на всех окнах и включила электрический обогреватель у своего туалетного столика. Зажглись маленькие прожектора. Она уселась перед зеркалом и принялась трудиться над лицом. Сегодня будет быстрее обычного, потому что она точно знала, при каком свете проведет весь вечер. За работой она поймала себя на размышлениях о том, что именно думает о ней этот весьма странный мистер Даер. «Стареющая нимфоманка, скорее всего», — предположила она, решившись относиться к себе как можно реалистичнее и безжалостнее. Но затем спросила себя, почему она так жестока; быть может, лишь для того, чтобы убить всякую надежду, которая могла бы таиться внутри, — надежду на то, что он, быть может, сочтет ее привлекательной. «Но это чепуха, — возразила себе она. — Чего я хочу от такого незрелого, скучного человека? Он же определенно зануда». Тем не менее убедить себя она не могла. Он не наскучивал ей; он походил на неразгаданную загадку, на картину, рассматриваемую в полутьме, когда о сюжете можно лишь догадываться, а он окажется несколько иным, если смотреть при свете. Когда она себе напомнила, что из него никак не выйдет ничего достойного или интересного, даже если ей удастся его понять, факт того, что он таинственен, оставался, и это для нее в нем было важным. Но с чего бы ей отыскивать какую-то тайну в таком человеке? Вновь она пережила ощущение опасения, приятное маленькое содрогание страха. «Я могу с ним справиться, — сказала она полузаконченному лицу в ослепляющем зеркале, — но могу ли справиться с тобой?»

Отдаленные множественные звуки домашней деятельности донеслись сквозь толстые стены дома скорее как череда приглушенных, едва слышимых ударов, чем как шумы, которые на самом деле можно отличить друг от друга; за годы она тем не менее научилась истолковывать их. Распахивается дверь кладовой, вечерний обход Марио по нижнему этажу, закрывает ставни и задергивает шторы, по лестнице взбирается Инес, Пако выходит на псарню с ужином для собак, она без вопросов знала, когда что происходит, как театральный капельдинер по репликам в диалоге в точности знает, как в любой данный миг выглядит сцена, а бросать на нее взгляд вовсе не нужно. Из тех приглушенных звуков теперь выбился еще один, слышимый из-за окна: по главной дороге подъезжал автомобиль, свернул в проезд, остановился где-то между воротами и парадным входом. Бессознательно она ждала, что он продлится, хлопнет дверца машины, слабо зажужжит звонок в кухне и Хуго двинется к дверям. Но ничего не произошло. Тишина снаружи длилась так долго, что Дейзи начала сомневаться, слышали ли она, как на дорожку заехала машина; может, та пошла дальше в гору.

Закончив, она выключила лампочки, скользнула в новое черно-белое неглиже, которое ей сделал Баленсиага[106] в Мадриде, поправила подушки и снова легла в постель, думая, что это, быть может, очень скверная мысль, в конце концов, — приглашать мистера Даера одного на ужин. Он легко может оробеть от отсутствия других гостей, а в особенности — от того факта, что здесь нет Луиса. «Если он лишится дара речи, о чем, ради господа бога, я тогда буду с ним говорить?» — думала она. Если хватит выпивки, он может держаться непринужденнее, но тем опаснее будет, если переберет. Подхлестываемая нервозностью в своих рассуждениях о бедствии, она стала жалеть, что так быстро отозвалась на свой порыв его пригласить. Но теперь он прибудет с минуты на минуту. Она зажмурилась и попробовала расслабиться, как ее учил один йог в Бенаресе. Удалось лишь отчасти; тем не менее в этом усилии прошло время.

Вдруг в дверь постучали. Вошел Хуго, объявляя мистера Даера.

18

Дейзи с усилием приподнялась и села, немного негодуя на то, что ее застали врасплох. Даер держал в руке портфель; выглядел он больше проснувшимся, нежели она помнила. Она мимоходом задалась вопросом, почему Хуго не взял у него портфель вместе с пальто, а еще мимолетнее не поняла, почему не слышала, как подъехало такси, но он уже приближался к кровати, а Хуго выходил и закрывал дверь.

— Здравствуйте! — сказал он, энергично тряся ее руку. — Надеюсь, вы болеете сильнее, чем видно, потому что выглядите вы отлично. — Он склонился и втолкнул портфель под стол у кровати.

— Я вообще не болею на самом деле. Это просто ишиас время от времени дает о себе знать. Сущие пустяки, дорогуша. Но я такая плакса, к черту, и терпеть не могу боли, поэтому просто себе потакаю. И вот, пожалуйста. Садитесь. — Она показала в изножье кровати.

Он повиновался, и она внимательно посмотрела на него. Ей показалось, что его глаза необычайно ярки, что все его лицо сияет необъяснимым физическим светом. Ничто не соответствовало тому, что она про него помнила; на вечеринке у Бейдауи он был беспокоен, но это беспокойство происходило из скуки или апатии, в то время как в данный момент он выглядел неуютно, напряженно, почти тревожно. Они немного поговорили; его реплики были не того сорта, которого она от него ожидала бы; не умнее и не глупее, они вместе с тем, казалось, исходили от иного человека. «Но опять-таки откуда мне знать, каков он? Я вообще с ним едва знакома», — размышляла она.

— Приятно зайти внутрь, где тепло, — сказал он. — Снаружи промозгло.

— Я так понимаю, ваше такси не отапливалось. Если машину не привезли сюда на прошлой неделе, обогреватель в ней уже будет сломан. Марокканцы абсолютно гениально все ломают. Если хотите от чего-то избавиться, просто дайте марокканцу потрогать, и оно развалится на куски, когда он вам это будет возвращать. Они просто фантастика! Что за деструктивный народ! Боже! Выпить сейчас принесут в любую минуту. А пока расскажите мне о себе. — Она передвинулась в глубину кургана из подушек у себя за спиной и вгляделась в него с выражением человека, которому сейчас расскажут длинную историю.

Даер резко глянул на нее.

— О себе, — сказал он, снова переведя взгляд вбок. — Особо нечего рассказывать. Все то же самое. Мне кажется, вы почти все и сами знаете.

Теперь, когда все было устроено — Тами ждал в зарослях мимозы под садом, а джилали отрядили за лодкой, чтобы привел ее на пляж в Уэд-эль-Ихуде у подножия утесов, — ему уже не терпелось отправиться, и его тревожило, как бы что-нибудь непредвиденное не расстроило его планы. Приход Уилкокса, к примеру, с неожиданным визитом после ужина — вот была мысль, чьи безграничные возможности бедствия его парализовали; он заставлял себя думать о чем-нибудь другом.

— Вы видели нашего глупого Джека с позавчерашнего вечера? — неожиданно спросила Дейзи, как будто была у Даера в уме.

Он ощутил такую острую тревогу, что потребовалось большое усилие, чтобы медленно повернуть голову и посмотреть на нее с тщательно напускным выражением озабоченности, обращающейся в небрежный интерес.

— Я за него тревожусь, — говорила она. — И меня, разумеется, не успокоило ваше описаньице его поведения.

Но он подумал: «Позавчера вечером? Почему позавчера вечером? Что тогда произошло?» У него в уме вечеринка во дворце Бейдауи случилась много недель назад; ему не пришло в голову, что Дейзи имеет в виду ее.

— Нет, я его не видел, — сказал он, забыв даже, что завтракал с ним нынче же утром.

Вошел Хуго, вкатывая столик, уставленный бутылками и стаканами.

— За свою жизнь я если чему и научилась, то одному, — сказала Дейзи. — А именно — что крайне бесполезно давать кому-нибудь советы. Иначе я бы попросила Луиса с ним поговорить. Он бы мог что-нибудь из него вытащить. Потому что у меня отчетливое ощущение, что он что-то задумал и, чем бы оно ни было, ему не выйти сухим из воды. Поспорим на десять фунтов, что не выйти? Десять фунтов! Почему вы принесли только несколько кусочков льда? Несите целую вазу, — окликнула она Хуго, когда он закрывал за собой дверь.

— Не знаю, — сказал Даер. «Чего не знаю?» — подумал он, подавляя в себе щекотку рассмеяться вслух. — Джек вполне осторожен. Его не так просто обвести вокруг пальца, знаете. Как-то не вижу, с чего бы он попадал в какие-то серьезные неприятности.

Он чувствовал, что должен положить конец этому разговору, иначе тот принесет ему несчастье. Простой факт, что он в данный момент находится в том положении, когда может относиться к теме безразлично, хотя равнодушие его — напускное, — казалось, указывает на вероятность бедствия. «Гордыня перед крахом», — подумал он. То был миг смирения, миг, когда нужно постучать по дереву. Его беспокоило выражение «выйти сухим из воды».

— Я не знаю, — повторил он.

— Десять фунтов! — подчеркнула Дейзи, передавая ему виски с содовой.

Он медленно отпил, говоря себе, что превыше прочего не должен напиваться. По истечении десяти минут или около того она заметила, что он не пьет.

— Что-то не так с вашей выпивкой! — воскликнула она. — Что я натворила? Дайте сюда. Чего добавить? — Она потянулась к стакану.

— Нет-нет-нет! — возразил он, не выпуская его из рук. — Все отлично. Меня просто отчего-то не тянет пить. Не знаю почему.

— Ага! — вскричала она, как будто совершила великое открытие. — Понимаю! У вас кислотность повышена, дорогуша. Как раз тот самый миг, когда нужно немного маджуна. Мне и самой сегодня виски не очень хочется. — Она освободила место для стакана среди пузырьков и тюбиков на ночном столике, выдвинула ящик и вытащила маленькую серебряную шкатулку, которую передала ему. — Попробуйте, — сказала она. — Только никому об этом не говорите. Все людишки в Танжере будут скандализованы — кроме марокканцев, само собой. Эти едят все время. Только это и позволяется бедняжкам, раз алкоголь запрещен. Но европеец, назареянин? Потрясающе! Непростительно! Ниже и падать некуда! Танжер — выгребная яма беззакония, как говорят ваши американские журналисты. «Вашему корреспонденту из достоверных источников сообщили, что некие члены английской колонии начинают свою вечернюю трапезу с блюда под названием маджун, также известного как гашиш». Боже праведный!

Он с интересом глядел на шесть кубиков зеленовато-черных конфет, которые заполняли собой всю шкатулку.

— Что это? — спросил он.

— Маджун, дорогуша. Маджун. — Она протянула руку, взяла кубик и раскусила его напополам. — Возьмите себе. Не очень вкусно, но лучше в Танжере нет. Мне его достает мой милый старина Али. — Она позвонила в колокольчик.

Конфета захрустела на зубах, по вкусу — смесь фиг, имбиря, корицы и лакрицы; кроме того, в ней чувствовался пикантный травяной привкус, который он не сумел определить.

— Как она должна действовать? — с любопытством спросил он.

Она вернула шкатулку обратно на полку.

— Слуги будут в ужасе. Жуть какая — жить в страхе перед своей челядью, а? Но я никогда не знала ни единого места, кроме Танжера, где бы так трепали языками. Боже! Да тут просто невероятно. — Она умолкла и посмотрела на него. — Как он действует? — сказала она. — Это чудо. Этого мы и ждали столько лет. Если никогда раньше не пробовали, не сумеете понять. Но я зову его ключом к запретному мышлению. — Она подалась вперед и похлопала его по руке. — Я не о мистике вам толкую, дорогуша, хотя легко бы могла, если б себе позволила. J’ai de quoi,[107] бог весть. В маджуне нет ничего мистического. Он очень земной и реальный. — Постучалась горничная. Дейзи что-то коротко сказала ей по-испански. — Я попросила чаю, — объяснила она, когда девушка покатила поднос с напитками к двери.

— Чай!

Она весело рассмеялась:

— Он абсолютно необходим.

Для Даера, который оттягивал левую манжету, чтобы украдкой то и дело поглядывать на часы, время ползло необычайно медленно. Дейзи говорила о черной магии, о представлениях хатха-йоги, которые видела в Траванкоре, о невозможности понять исламскую юриспруденцию в Марокко, если не принимать как данность повседневное использование чар и заклинаний. Наконец подали чай, и оба они выпили по три чашки. Даер слушал апатично; все это казалось ему декорацией, как пекинесы, курительницы для благовоний и испанские шали, которыми некоторые праздные женщины наполняли свои квартиры еще в Нью-Йорке. Какое-то время он давал ей выговориться. Затем сказал:

— Но что за история с конфетами? Что это? Какой-то наркотик, нет? Мне кажется, вас обманули. Я ничего не чувствую.

Она улыбнулась.

— Да, я знаю. Все так говорят. Но он очень коварный. Нужно знать, куда смотреть, чтобы обнаружить действие. Если рассчитываете чувствовать себя пьяным, вы не туда смотрите, это занимает вдвое больше времени, и вы пропустите половину удовольствия.

— Но в чем это удовольствие? Вот вы сейчас — что-нибудь чувствуете?

Она прикрыла глаза и мгновение помолчала, на ее запрокинутом лице появилось выражение наслаждения.

— Да, — наконец ответила она. — Определенно.

— Правда?

От неверия в его голосе она открыла глаза и секунду смотрела на него с упреком.

— Вы мне не верите? Я не просто воображаю себе всякое. Но я принимала его и раньше — и точно знаю, чего ожидать. Дорогуша, вам неудобно там на краешке кровати. Подвиньте это большое кресло и расслабьтесь.

Развалившись в кресле лицом к кровати, он сказал ей:

— Ну тогда предположим, вы попробуете мне сказать, каково оно. Я, может, и получу от этой штуки какую-то пользу, пусть из вторых рук.

— О, вот прямо сейчас ничего особо волнительного. Лишь легкий звон в ушах и участившийся пульс.

— Похоже, это весело, — фыркнул он.

На несколько минут Даер забыл, что сегодня вечером он больше всего ждал, чтобы прошло время. Теперь он слегка повернул руку — увидеть циферблат своих часов; они показывали восемь двадцать. Встречу с Тами он не назначал ни на какой конкретный час, в точности не зная, когда сможет отсюда уйти, но заверил его, что не позже полуночи. Условились, что джилали вернется в город, в порт, и приведет лодку к маленькому пляжу сразу к западу от Уэд-эль-Ихуды тоже не позднее двенадцати часов. Тем временем Тами должен сидеть и ждать чуть ниже дальнего конца сада, чтобы, когда Даер выйдет из дома, он бы провел его вниз по склону горы прямо к пляжу. Тами уверял, что ему не будет скучно ждать так долго: он поужинал, а с собой у него трубка кифа.

— Да, — говорила Дейзи. — Если я слишком позволю пройти времени — не смогу вам вообще ничего сказать. В определенный момент человек становится фантастически некрасноречив. Не всегда, но такое бывает. Думаешь, что излагаешь разумное, — и впрямь излагаешь, осмелюсь сказать, но только в совершенно ином мире мысли.

Ему казалось, что ветер снаружи немного поднялся либо минуту назад открылось окно и внутрь проник звук. Он повернул голову; задернутые шторы не колыхались.

— На что вы смотрите? — спросила она.

Даер не ответил. В то же время у него возникло бессмысленное желание повернуть голову в другую сторону и посмотреть на другую стену, потому что ему показалось, будто в той части комнаты он заметил легкое движение. Вместо этого он вытащил пачку сигарет и предложил одну ей.

— Нет, спасибо, дорогуша. Не могу. У вас дом. Видите?

— Что? — Он уставился на нее.

— Я объясняю, дорогуша, или хотя бы пытаюсь. У вас дом. Посреди какого-то скромного участка, где вы раньше, бывало, гуляли. — Она подождала, очевидно удостоверяясь, что он следит за ходом ее рассуждений. Поскольку он ничего не сказал, она продолжила: — Дом вам всегда видно. По крайней мере, почти со всей вашей собственности, но, как бы то ни было, вы знаете, что он есть. Это центр ваших владений. Назовите это объективным представлением о себе самом.

Он поиграл с пачкой сигарет, вынул одну и зажег ее, нахмурившись.

— Скажем, это представление о себе, которым вы мерите то, что реально. Вы должны ровно держать это в уме, поддерживать в рабочем состоянии. Как компас.

Он с трудом следовал за смыслом того, что она говорит, но следить мог только за словами.

— Как компас, — повторил он, как будто это могло помочь.

— И вот. Вы знаете все тропки, все растения, все камешки на участке. Но однажды гуляете — и вдруг обнаруживаете, похоже, дорожку в том месте, где раньше ее никогда не замечали, даже не подозревали о ней. — Ее голос медленно набирал драматического пыла. — Она, быть может, полускрыта кустом. Вы подходите, смотрите — и действительно отыскиваете тропу. Раздвигаете куст, делаете несколько шагов по ней и впереди видите рощу, о существовании которой прежде даже не знали. Вы ошеломлены! Вы проходите по роще, трогая стволы деревьев, чтобы убедиться, что они и впрямь там, потому что не можете поверить своим глазам…

На сей раз он быстро дернул головой влево — поймать то, что было у окон, — и недоверчиво уставился на пустой простор неподвижной белой шторы. «Просто успокойся, — сказал он себе, поворачиваясь обратно — посмотреть, заметила она или нет; она, похоже, не заметила. — Успокойся и будь осторожнее. Осторожней». Зачем прибавлять второе предостережение, он не знал, вот только сознавал превалирующее ощущение тягостности, словно бы над ним высилась гигантская враждебная фигура, склонялась над его плечом, и он верил, что единственный способ сразиться с этим чувством — оставаться совершенно спокойным, чтобы контролировать собственные движения.

— …Затем среди деревьев вы видите, что тропа ведет вверх по склону холма. «Но там нет холма!» — восклицаете вы, теперь уже, вероятно, вслух, до того возбуждены вы и смятены. И спешите дальше, лезете на холм, который довольно высок, а когда выходите на вершину — видите окружающую местность, со всех сторон совершенно вам знакомую. Вы можете определить все детали. И вон ваш дом внизу, ровно там, где и должен быть. Все в полном порядке. Это не сон и вы не сошли с ума. Если б вы не видели дома, тогда, конечно, понимали бы, что сошли с ума. Но он там. Все в порядке. — Она глубоко вздохнула, словно с облегчением. — Вас просто расстраивает эта находка рощи и странного холма посреди вашей земли. Потому что их там не может быть, однако они есть. Вы это вынуждены принять. Но то, ка́к вы думаете, приняв это, я и называю запретным образом мысли. Запрещен, конечно, он вашим собственным умом, до того момента, как вы примете факт существования холма. Вот вам маджун. Вы находите абсолютно новые места в себе, а они, вы просто чувствуете, не могут быть частью вас, однако они есть. Для вас хоть что-нибудь значит то, что я сказала, или я несу белиберду, как полоумная?

— О нет. Вовсе нет. — Все его усилия шли на то, чтобы придать словам искренности.

Последовало напряженное молчание, которое, чувствовал Даер, он же и производил, подобно тому как произносил слова, только оно длилось бесконечный отрезок времени, как телеграфные провода по милям бесплодной земли. Столб, столб, столб, столб, между ними натянуты провода, плоский горизонт лежит за границей поля зрения. Затем кто-то сказал:

— Вовсе нет, — снова, и произнес это он сам.

«Что это за чертовщина?» — спросил он себя, внезапно впав в ярость. Он обещал себе не напиваться; это было самое важное, что следовало помнить, пока он на вилле «Геспериды» сегодня вечером. «Я не пьян», — торжествующе подумал он и оказался на ногах, потягивался.

— Душно тут, — заметил он, не понимая, сочтет она, что он груб, или нет.

Она рассмеялась:

— Ладно вам, дорогуша. Признайте, что вы наконец чувствуете маджун.

— Почему? Потому что сказал, что душно? Не-а. Будь я проклят, если чувствую что-нибудь.

Он не упрямился; он уже забыл тот маленький вояж в сторону, который его рассудок совершил всего мгновение назад. Теперь, когда он стоял, воздух в комнате вовсе не казался спертым. Он подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы и выглянул во тьму.

— Вы не против оставаться здесь по ночам одной? — сказал он.

— Иногда, — туманно ответила она, спрашивая себя, не последуют ли за этим вопросом другие. «Хватит так думать», — раздраженно велела она себе.

Он по-прежнему стоял у окна.

— У вас тут довольно высоко.

— Около шестисот футов.

— А в самый низ вы когда-нибудь спускались?

— По этим скалам? Боже, нет! Я вам что, серна?

Он медленно пошел по комнате, руки за спиной, переступая с одной шкуры зебры на другую, как будто они были камнями в ручье. Не оставалось сомнений в том, что он себя чувствовал странно, но Даер совершенно не ожидал, что ему будет так, поэтому списывал все на собственное смятение. Вечер грозил быть мучительно долгим. «Мне бы хотелось прямо сейчас пожелать ей спокойной ночи», — думал он. Все, на что он давал себе труд внимательно взглянуть, казалось, щетинилось насыщенным, но нераспознаваемым намерением: лицо Дейзи в нимбе из белых подушек, свет, лившийся на строй пузырьков на столике, поблескивающий черный пол и неправильные черные и белые полосы на шкурах у его ног, более темные и отдаленные углы комнаты у окон, где бездвижные шторы почти касались пола. Всякая вещь испускала бессловесное, но жизненно важное послание, которое было ключом, символом, но никакой надежды уловить его или понять не было. И внутри теперь, когда он начал это осознавать, у него в груди более, чем где-либо еще, накапливалось громадное трепетное напряжение, как будто бы он готов был взорваться. Он разнообразно подышал — убедиться, что может его изменить, а потом понял, что сердце у него бьется слишком быстро.

— Ах, черт, — вслух сказал он, потому что неожиданно испугался.

— Подите сюда и сядьте, дорогуша. Что с вами такое? Вы беспокойны, как кошка. Проголодались? Или на вас маджун подействовал?

— Нет, — кратко ответил он. — Ничто на меня не подействовало. — Ему показалось, что прозвучало нелепо.

«Если я пойду и сяду, — подумал он, — я снова встану, и она поймет, что что-то не так». Он чувствовал, что всеми силами должен постараться, чтобы Дейзи не знала, что происходит у него внутри. Предметы в комнате, ее стены и мебель, воздух вокруг его головы, само представление о том, что он в комнате, что сейчас будет есть ужин, что утесы и море — внизу, — все это играло громадную неслышимую музыку, что с каждой секундой взмывала к пику, который, знал он, будет непереносим, когда она до него доберется. «Будет только хуже».

Он с трудом сглотнул. «Через минуту что-то произойдет. Что-то должно случиться». Он достиг кресла и встал за ним, руки на спинке. Дейзи озабоченно посмотрела на него. Она думала: «Почему я так и не осмелилась рассказать Луису о маджуне?» Она знала, что он не одобрит — хотя бы потому, что это местное снадобье. Но молчала она не поэтому. Она никогда никому не рассказывала о нем; прием его был в высшей степени ее частным обрядом. Переживание было таким личным, что ей никогда не хотелось ни с кем делиться им. И вот пожалуйста, проводит его с тем, кого едва знает. Ей тут же захотелось сказать ему, чтобы он знал — он первый, кого она пригласила в эти внутренние покои ее жизни. Она глубоко вдохнула и вместо этого сварливо сказала:

— Бога ради, сядьте. Вы похожи на кальвинистского пастора, который рассказывает своей пастве о преисподней.

Он рассмеялся и сел в кресло. Под столом в тени он заметил свой портфель. Дрожкое чувство у него внутри вдруг изъявило огромное воодушевление; то было то же самое ощущение, но оно поменяло цвет. От облегчения он вынужден был снова засмеяться.

— Ну впрямь! — воскликнула Дейзи. — С таким же успехом могли бы и признаться, что почувствовали маджун. Потому что я чертовски отлично знаю, что вы его почувствовали. Признайтесь хотя бы самому себе. С ним вам будет веселее. Последние десять минут вы с ним боролись. К нему нельзя так относиться. Просто сядьте поудобнее, и пусть он идет своим чередом. Он в вас, и вы от него не избавитесь, поэтому можно хоть удовольствие получить.

— А вы как? — Он не желал этого признавать.

— Я вам давно уже сказала, я его чувствую. В данный момент я готова отправиться в беспосадочный перелет на Арктур.

— Вот как, а? — Голос его прозвучал недружелюбно. — Лично я считаю, что эта дрянь — подделка. Не утверждаю, что она вообще никак не действует, но я не называю ощущение нервозности и сердцебиение, учащенное в два раза, это вот лично я не называю приходом.

Она сочувственно рассмеялась:

— Надо было пить виски, дорогуша. С ним вам было бы гораздо уютнее. Mais enfin…[108] — Она села ровнее и позвонила в колокольчик. — Сдается мне, вся кухня уже вверх дном, потому что мы так затянули с чаепитием.

19

Весь ужин Дейзи проговорила не умолкая; часто Даер ловил себя на том, что отвечает односложно — не потому, что ему было неинтересно, хотя временами он очень мало соображал, что она говорит, но потому, что половину времени он находился где-то еще, в своем собственном мире. Он не знал, о чем думает, но в его мозгу роились начала мыслей, пристегнутых к началам других мыслей. На то, чтобы принять их столько, требовалось все его внимание; даже не будь они непередаваемы, у него не возникло бы желания оделять ими Дейзи. Как будто разум его отступил в дальний темный угол его существа. Затем он снова выходил на свет, и Даер ловил себя на том, что в самом деле верит, будто сидит и ужинает за небольшим столом в тихой комнате, а женщина лежит неподалеку в постели и ест ту же самую пищу с подноса.

— Вы ужасно неразговорчивы, — в конце концов сказала Дейзи. — Никогда б не дала вам маджун, если б знала, что он вас обратит в статую.

От ее слов ему стало неудобно.

— Ох, — сказал он. И, как ему показалось, после долгой паузы: — Со мной все хорошо.

— Да, готова это подтвердить. Но из вас чертовски неудовлетворительный застольный компаньон.

Теперь он явился полностью, принялся сбивчиво бормотать извинения более цветистые, нежели того требовал случай.

— Мне не могло быть хуже, — наконец сказал он, — даже если б я вас пнул. Не знаю, что со мной такое. Должно быть, эта штука сделала со мной что-то сумасшедшее.

— Это я виновата. Не думайте больше об этом, бедняжка.

На такое он не согласился.

— Нет-нет-нет, — сказал он. — Это непростительно. — И в избытке покаяния он поднялся и тяжело пересел к ней на кровать. Поднос опасно покачнулся.

— Осторожнее, дорогуша! — воскликнула она. — Еще мгновение — и я вся буду в горошке и вине.

Но он уже схватил ее за руку и покрывал ее быстрыми поцелуями. Он парил в воздухе, подгоняемый жарким, сухим ветром, который обволакивал его, сладострастно ласкал его. На два долгих вдоха она умолкла, и Даер услышал собственное дыхание и перепутал его с шумом ветра, что дул им дальше, над широкой, голой, залитой солнцем долиной. Кожа у нее на руке была гладкая, плоть — мягкая. Он подтянул ее поближе к себе, над неуравновешенным подносом.

— Осторожней! — воскликнула она в тревоге, когда поднос наклонился в его сторону. — Нет-нет!

Винный бокал опрокинулся первым; от ледяного пятна у него на бедре Даер судорожно вскочил. Затем, очень медленно, как ему показалось, заскользили и посыпались на него тарелки, а поднос перевернулся и погреб нижнюю часть его тела в смятении фарфора, стекла и теплой пищи.

— Ох! — вскричала она.

Но он одной рукой схватил ее еще крепче, а другой смахнул поднос и некоторые тарелки на пол. И подобрался к ней так, чтобы быть совсем рядом, чтобы между ними оставались лишь несколько толщин влажной шерсти да вилка или ложка-другая, а затем, после непродолжительной борьбы с прилипающей одеждой, — и вообще ничего, кроме нескольких грибов в сметанном соусе.

«Бога ради, нет! Не так!» — чуть не выкрикнула она, но, словно бы ощутив, насколько незначителен тот импульс, что подвиг его на это, подумала: «В этот самый миг ты отчаянно надеешься, что не произойдет ничего такого, что остановило бы это. Значит, ты хотела, чтобы оно произошло. Так почему не признаешь? Почему не можешь быть искренней? Ты этого хотела; пусть и происходит, даже так. Даже вот так». И потому она ничего не сказала, а потянулась и выключила свет у кровати. Одно слово, говорила она себе, могло бы порвать нить, на которой он висел с неба; он бы с грохотом рухнул в комнату, яростно смущенный молодой человек безо всяких оправданий своему поведению, без единого выхода из своего сложного положения, без всякого бальзама для уязвленной гордости. «Он очень мил. И немного полоумен. Такой сжатый. Не как Луис. Но могла бы я на самом деле любить человека, которого не уважаю? Я же его совсем не уважаю. Как можно уважать что-то безличное? Он едва ли вообще человек. Он не сознает меня как меня. Как другую силу природы — может быть, да. Но этого мало. Я никогда б не смогла его полюбить. Но он милый. Боже праведный, как он мил».

Мягкая нескончаемая земля расстилалась под ним, пылая солнечным светом, не тронутая временем, принадлежа ему одному. Насколько далеко внизу она лежала, он сказать бы не мог, скользя беззвучно сквозь чистый сияющий воздух, не допускавший ни единой возможности расстояния или измерения. Однако он мог коснуться ее гладких упругих контуров, вдохнуть аромат солнца и даже попробовать на вкус соль, оставленную в ее порах морем в какую-то незапамятную эпоху. И этот полет — он всегда знал, что он должен состояться и что он в него отправится. То был угол существования, о наличии которого он знал, но до сих пор не мог достичь его; теперь же, открыв его, он также знал, что сможет отыскать в него путь и в другой раз. Что-то завершалось; меньше места останется для страха. Мысль наполняла его несказанным счастьем.

— Ах, господи, — пробормотал он вслух, не зная, что он это сделал.

За окнами вздымавшийся ветер дул сквозь кипарисы, неся с собой по временам более глубокий шум моря внизу. Задернутые белые шторы с одной стороны комнаты то и дело вспыхивали белым, когда по ним сверкал луч маяка. Дейзи кашлянула.

«Ты шлюха, — сказала она себе. — Как ты вообще могла позволить этому случиться? Но это ж жуть! дверь не заперта. Кто-нибудь из слуг может постучаться в любую минуту. Ну-ка соберись и сделай что-нибудь. Сделай что-нибудь!»

Она снова кашлянула.

— Дорогуша, это ужасно, — тихо сказала она, улыбаясь в темноте, стараясь, чтобы в голосе ее не звучал упрек. Он не ответил; мог и умереть. — Дорогуша, — снова неуверенно сказала она.

И по-прежнему он не подал ни знака, что услышал ее. На миг ее отнесло обратно в мысли. Если б только можно было отпустить, даже на несколько секунд, если б только можно было прекратить переживать из-за всего, ну вот буквально всего, как бы чудесно это было. Но это, вероятно, была бы смерть. Жизнь означает переживание, она есть одна долгая борьба за то, чтобы не распасться на куски. Если позволишь себе по-настоящему хорошо провести время, на куски распадается твое здоровье, а если уходит здоровье, уходит и внешность. Самое ужасное — что в конце, что б ты ни делала, как бы ни была осторожна, все равно все распадается. Распад просто наступает раньше — или позже, в зависимости от тебя. Распадаться на куски — неизбежно, а когда это случится, у тебя не будет даже кусков, показать. «Почему эта мысль должна угнетать? — поинтересовалась она. — Она же самая очевидная и фундаментальная из всех, что есть. Mann muss nur sterben.[109] Но это значит что-то совсем другое. Это означает, что мы должны располагать свободой воли…»

Где-то вдалеке, над Атлантикой, она услышала слабый гул самолета, когда темная гора и вилла «Геспериды» кратко оказались включены в радиус распространения его звука. На север — в Лиссабон, на юг — в Касабланку. Еще через час Луис мог бы услышать этот же звук, когда он станет кружить над аэропортом.

— Дорогуша, прошу вас!

Она немного поборолась, чтобы освободиться из его объятий. Поскольку он все равно держал ее, она с силой вывернулась и умудрилась сесть, вся в поту, вине и жире. Воздух в комнате вдруг показался обжигающе холодным. Она неуверенно провела рукой по животу и отдернула ее в отвращении. Быстро вскочила с постели, заперла дверь в коридор, запахнула на себе пеньюар и скрылась в ванной, не включая никакого света.

Под душем она простояла несколько дольше необходимого, надеясь, что, когда выйдет, он уже встанет, оденется и, быть может, приберет беспорядок вокруг кровати хотя бы отчасти. Затем она сможет позвонить, сказать: «У нас случилась маленькая авария» — и велит подавать кофе. Когда она открыла дверь ванной, комната по-прежнему была в темноте. Она подошла к ночному столику и зажгла свет. Он лежал и спал, отчасти укрытый простыней.

«Но это же конец всему!» — сказала она себе. И — с ноткой досады в голосе:

— Дорогуша, простите меня. Вы абсолютно должны немедленно одеться. — Он не пошелохнулся; она схватила его за плечо и нетерпеливо потрясла. — Давайте же! Подымайтесь! Эта маленькая оргия и так уже затянулась…

Он слышал ее слова с идеальной ясностью и понимал, что́ они значат, но они были как узор, нарисованный на стене, совершенно никак не относились к нему. Он лежал неподвижно. Самое важное на свете было продлить миг успокаивающей пустоты, посреди которого он жил.

Схватившись за простыню, она сдернула ее в изножье кровати. Затем склонилась и прокричала ему в ухо:

— Вы же голый! — Он тут же сел, тщетно вороша у себя в ногах в поисках пропавшего покрывала. Она повернулась и опять ушла в ванную, окликнув его через плечо: — Одевайтесь немедленно, дорогуша.

Глядя в зеркало, поправляя прическу, она сказала себе: «Ну, ты довольна или недовольна этим припадком?» — и обнаружила, что не способна ответить, скорее склонна размышлять о том чудесном факте, что Хуго не вошел и не застал их; вероятность того, что он так сделает, с каждой минутой казалась все ужаснее. «Должно быть, я совершенно лишилась рассудка». Она закрыла на миг глаза и содрогнулась.

Даер машинально натягивал на себя одежду, не полностью сознавая, что делает. Однако к тому моменту, когда он добрался до повязывания галстука, ум у него заработал. Он тоже стоял перед зеркалом, немного торжествующе улыбаясь, и отрывисто дирижировал полоской шелка. Он причесался и опустился на колени у кровати, где начал соскребать остатки пищи с пола и класть их на поднос. Из ванной вышла Дейзи.

— Вы ангел! — воскликнула она. — Я как раз собиралась просить вас, не окажетесь ли вы так любезны хоть немного привести этот хаос в порядок. — Она прилегла в шезлонг, стоявший в центре комнаты, и запахнула на себе меховое покрывало — и собиралась сказать: «Извините, что и вам не выпало возможности принять душ», — но тут подумала: «Превыше прочего я не должна его смущать». Она решила никак не поминать того, что произошло. — Будьте лапушкой, позвоните в колокольчик, а? И выпьем кофе. Я без сил.

Но ему, очевидно, ничуть не было неловко; он сделал все, что она предложила, и затем уселся, скрестив ноги, на полу у нее под боком. «Мне пора идти», — сказал он себе, и его даже не озаботила мысль о том, как он подступит к извещению о своем уходе; после кофе просто встанет, попрощается и уйдет. Это было приключение, но Дейзи имела мало отношения к нему, кроме того, что послужила детонирующим фактором; почти все имело место у него внутри. Однако, поскольку факт оставался в том, что он ею воспользовался, он обязан был вести себя в манере несколько более интимной, слегка даже снисходительной.

— Вам достаточно тепло? — Даер коснулся ее руки.

— Нет. В этой комнате ледник. Ледник. Боже! Не могу даже придумать, почему не установила камин, когда строили дом.

В дверь постучал Хуго. Десять минут или около того комната кипела деятельностью: Инес и еще одна девушка меняли простыни, Марио убирал еду с пола, Пако стирал пятна жира с ковра у кровати, Хуго подавал кофе. Дейзи сидела, рассматривая лицо Даера, пока пила кофе, с некой легкой обидой замечая, что он отнюдь не смущен, а, напротив, проявляет все признаки того, что ему сейчас покойнее больше, чем раньше сегодня вечером. «Но чего же я ожидала?» — подумала она, в то время как ей пришлось признать самой себе, что ей бы хотелось, чтобы на него произвело несколько большее впечатление то, что между ними случилось. Он прошел сквозь это незатронутым; у нее сложилось тягостное впечатление, что даже страсть его была беспредметна, механистична.

— Что творится у вас в голове? — сказал он, когда все слуги вышли и комната вновь погрузилась в свою тишину.

Даже это вызвало у нее раздражение. Она сочла вопрос дерзким. Он предполагал интимность, которая должна была между ними существовать, но ее почему-то не было. «Отчего ж нет?» — спросила себя она, пристально глядя на его удовлетворенное, серьезное выражение. Ответ возник готовый и нелепый из ее подсознания; прозвучал он чепухой. «Ее не существует, потому что не существует его». Это было, конечно, смехотворно, но затронуло струну где-то поблизости от правды. «Нереален. Что значит для человека быть нереальным? И почему я должна чувствовать, что он нереален?» Затем она рассмеялась и сказала:

— Боже мой! Ну конечно! Вы хотите чувствовать себя живым!

Он поставил чашку и блюдце на пол, сказав:

— А?

— Разве не это вы мне сказали в первый вечер, когда пришли сюда, а я у вас спросила, чего больше всего вы хотите в жизни?

— Правда?

— Уверяю вас, еще какая. Вы произнесли именно эти слова. И конечно, знаете, вы правы. Потому что на самом деле вы не живы, на некий странный манер. Вы мертвы. — С двумя последними словами ей показалось, что голос ее прозвучал немного огорченно.

Он быстро глянул на нее; она подумала — вид у него обиженный.

«Зачем я пытаюсь подманить несчастного? — подумала она. — Он не сделал ничего плохого». Беспричинно, идиотски, однако желание было, и очень сильное.

— Почему мертв? — Голос его был ровен; она вообразила, что его оттенки враждебны.

— О, не мертвы! — нетерпеливо сказала она. — Просто не живы. Не вполне. Но мы все таковы нынче, наверное. Не совсем так вопиюще, как вы, быть может, но все равно…

— А. — Он думал: «Надо выбираться отсюда. Мне нужно идти».

— Мы все чудовища, — с воодушевлением сказала Дейзи. — Это Эпоха Чудовищ. Почему история о женщине и волках так ужасна? Вы знаете эту сказку, где у нее сани, полные детей, а она едет по тундре и за ней бегут волки, а она швыряет одного ребенка за другим, чтобы умилостивить зверей. Сто лет назад все считали, что это жуть. А сегодня это еще ужаснее. Гораздо. Потому что тогда это было далеко и маловероятно, а сейчас оно в царстве возможного. История ужасна не потому, что женщина чудовище. Вовсе нет. Но потому, что мы бы все сделали в точности то, что делала она, чтобы спасти себя. Это ужасно, потому что так безысходно правдиво. Я бы так сделала, вы бы так сделали, все, кого мы знаем, сделали бы так. Разве нет?

За сияющими просторами пола, на дне колодца желтого света, Даер увидел, как его ждет портфель. Вид его, лежащего там, укрепил в нем позыв исчезнуть отсюда. Но важно было сделать так, чтобы уход не выглядел нарочитым. Если сейчас он о нем туманно упомянет, предположение станет легче осуществить еще через пять минут. Тогда уже будет половина двенадцатого.

— Ну, — начал он, глубоко вдохнув и потягиваясь, точно намеревался встать.

— Вы знаете тех, кто бы не стал?

Он вдруг понял, что она всерьез относится ко всему, что бы ни говорила. Что-то с ней было не так; ей полагалось лежать там довольно, быть может — держа его за руку или ероша ему волосы и произнося время от времени тихое слово. Вместо этого она вся напряжена и беспокойна, тревожно говорит о волках и чудовищах, стремится либо вложить ему что-то в голову, либо вынуть что-то из нее; он не знал, что именно.

— Знаете? — упорствовала она, слово было отчаянным вызовом.

Как будто, сумей он ответить: «Да», звук этого слова мог бы подарить ей немного покоя. Он мог бы ответить: «Да, кое-кого знаю» — или даже: «Да, такой человек существует», и ее, быть может, это бы успокоило. Мир, это далекое место, снова стал бы необитаем и возможен. Но он ничего не сказал. Вот она взяла его за руку, кокетливо повернула к нему лицо:

— Кстати, о чудовищах, раз я припоминаю ваш первый вечер здесь, я помню. Боже! Вы величайшее чудовище из всех. Конечно же! С этой огромной пустотой у вас в руке. Но боже мой! Неужели не помните? Не помните, что я вам сказала?

— Не очень много, — сказал он, досадуя, что его шанс на уход оттащили дальше. — Я не придаю такому серьезного значения, знаете.

— Значения, вот как! — фыркнула она. — Всем известно, что это совершенная правда и вполне научно. Но как бы то ни было, придаете вы этому значение или нет — ну и выражение! — просто помните: вы можете делать все, что захотите! — добавила она жестковато. — У вас пустая рука, а вакуум имеет склонность заполняться. Будьте осторожнее с тем, что входит в вашу жизнь.

— Я буду осторожен, — сказал он, вставая. — Боюсь, мне пора идти. Уже становится поздно.

— Ничего не поздно, дорогуша, — сказала она, но не сделала попытки убедить его остаться дальше. — Вызовите такси. — Она показала на телефон. — Номер двадцать четыре — восемьдесят.

Он не подумал об этой сложности.

— Пройдусь пешком, — сказал он. — Мне нужно разминаться.

— Чепуха! Здесь пять миль. Вы не сможете.

— Еще как смогу, — с улыбкой сказал он.

— Вы заблудитесь. Вы с ума сошли. — Она думала: «Вероятно, он хочет сэкономить деньги. Сказать ему, чтобы поехал за наш счет?» Она решила, что не стоит. — Как хотите, — сказала она, пожав плечами.

Когда он брал портфель, она сказала:

— Я провожу вас до дверей, — и, несмотря на его протесты, пошла впереди вниз по лестнице в вестибюль, где все еще горело несколько свечей. В доме было очень тихо.

— Все слуги уже спят, наверное, — сказал он.

— Разумеется, нет! Я еще не отпустила Хуго. — Она открыла дверь. Ветер задул внутрь, колыша ей пеньюар.

— Вам бы лучше лечь. Простудитесь.

Он взял руку, которую она ему протянула.

— Это был чудесный вечер, — объявил он.

— Луис вернется через несколько дней. Тогда вы должны прийти к нам на ужин. Я позвоню вам, дорогуша.

— Ну да. — Он отступил на несколько шагов по гравийной дорожке.

— Свернете налево вон там, у той бамбуковой заросли. Калитка открыта.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Зайдя за бамбук, Даер хотел услышать, как она закрывает дверь. Вместо этого услышал, как она говорит:

— А, Хуго. Вот вы где! Можете запереть калитку за мистером Даером.

«С этим нужно что-то делать», — подумал он, быстро идя вправо, за угол стены дома к террасе, где плавательный бассейн отражал в черной воде звезды. За этот случай следовало ухватиться, потому что она, вероятно, будет наблюдать, чтобы он вышел за калитку. Но она может подумать, что он уже выскользнул, пока она не смотрела; иначе все будет очень плохо. Мысль о том, насколько все будет плохо, ударила его изо всех сил, пока он медлил у бассейна, и, поспешив вперед, вниз по ступенькам в нижний сад, он понял, что совершил важную тактическую ошибку. «Но меня не пустили в сад, черт побери, — подумал он. — Я больше ничего не мог сделать».

Теперь он вышел из-за тени дома на открытый лунный свет. Впереди медленно поднялось что-то похожее на часть растительности у тропы и двинулось к нему.

— Пойдемте, — сказал Тами.

— Заткнитесь, — свирепо прошептал Даер. В тот миг они были на виду у всего дома.

И пока она напрягала зрение, чтобы определить второго человека, — вплоть до того, чтобы открыть одну дверь и безмолвно выйти на террасу и вглядеться в искажающий лунный свет, двое мужчин спешили по дорожке, ведшей к вершине утеса, и вскоре скрылись у нее из виду.

4

Другой вид тишины

20

Даер лежал на спине поперек сиденья на корме лодки, руки за головой, глядя на звезды, смутно жалея, что в то или иное время не научился ничему из астрономии. Гребная шлюпка, которую они взяли с собой, чтобы добираться до моторки и берега, неслась по темным волнам в нескольких футах за ними, привязанная истертым буксирным тросом, слишком коротким. Даер начал с того, что заспорил о тросе еще в Уэд-эль-Ихуде, когда они подскакивали в сотне футов от утесов или около того, стараясь связать вместе две посудины, но затем решил сберечь слова для чего-нибудь другого, поважнее. И в любом случае теперь, когда джилали оторвался от суши, он не обращал внимания на то, что ему говорят, чувствуя, без сомнения, что владеет непосредственной ситуацией и может себе позволить пренебрегать предложениями, которые высказывают две такие очевидные сухопутные крысы, как Тами и сумасшедший христианский господин с ним. Миг величайшей опасности от полиции миновал, когда джилали огибал волнолом, не успели остальные даже сесть в лодку. Теперь они отошли на добрые полторы мили от берега; маловероятно, что их заметили.

Время от времени моторка проходила по зыби, где более теплое средиземноморское течение не соглашалось с волнами, надвигавшимися с Атлантики. Барашки рассыпались и шипели в темноте у бортов, и лодка, вздымаясь, оставалась на миг в равновесии, содрогаясь, когда ее винт покидал воду, после чего снова ныряла вперед, как счастливый дельфин. Справа, вырезанные бритвой на фоне яркого неба, за ними высились черные горы Африки. «Этот паршивый мотор нам еще покажет», — думал Даер: бензиновый запах был слишком силен. Час назад самым главным было попасть на борт; теперь — сойти на берег. Когда ощутит под ногами почву Испанской зоны, предполагал он, ему станет известно, каким будет его следующий шаг; не было смысла планировать, пока не знаешь, каковы возможности. Он расслабил тело, как мог, без риска оказаться сброшенным на дно лодки.

— Покурим? — спросил Тами.

— Я же сказал, нет! — заорал Даер, в ярости садясь, маша руками. — Никаких сигарет, никаких спичек в лодке. Что с вами такое?

— Он хочет, — пояснил Тами, а джилали тем временем, сидевший на руле, чиркнул спичкой и попробовал прикрыть огонек от ветра. Попытка оказалась безуспешной, и Тами удалось его разубедить и следующую не зажигать.

— Скажите ему, что он чертов дурак, — крикнул Даер, надеясь тем самым перетянуть Тами на свою сторону. Но Тами ничего не ответил, остался сидеть, нахохлившись, на дне лодки у мотора.

О сне речи даже не было; он слишком для этого был настороже, но, лежа в состоянии навязанного бездействия, ни о чем в особенности не думая, он понял, что вступает в ту область своей памяти, которую, как он считал, утратил навсегда, пока не увидел снова. Началось с песни, возвращенной к нему, быть может, движением лодки, и только от песни той он был когда-либо по-настоящему счастлив. «Спи. Усни. Мой маленький дитенок. Мама тебя стукнет, коль не будешь спать. Баю-бай. Засыпай. Мамина детишка. Мамин алабамский негритенок». Слова там не могли быть такими, но именно их Даер теперь помнил. Он был укрыт лоскутным одеялом, надежно подоткнутым с обеих сторон, — пальцами он ощущал швы крестиком, где соединялись лоскуты, — а голова его лежала на стеганой подушке, которую ему сделала бабушка, мягче подушки он никогда не чувствовал. И, как небо, над ним распростерлась мать; не лицо ее, потому что в такие мгновения ему не хотелось видеть ее глаза, поскольку она была всего лишь человек, как любой другой, поэтому он держал глаза зажмуренными — так, чтобы она превратилась во что-то гораздо могущественнее. Если он их откроет, на него глянут ее глаза, а это повергало его в ужас. С закрытыми глазами же не было ничего, кроме его кровати и ее присутствия. Ее голос звучал сверху, и она была вокруг; так в мире не оставалось возможности для опасности.

«Как мне, к черту, пришло это в голову?» — не понимал он, садясь и глядя назад, не скрылись ли уже огни Танжера за мысом Малабата. Те по-прежнему были на месте, но черные драные скалы медленно вспарывали их, покрывая их тьмой пустынного побережья. На вершине утеса опять и опять вспыхивал маяк, автоматически, со временем становясь тем, чего уже не замечаешь. Он с досадой потер друг о друга пальцы: на них как-то налипла смола и не оттиралась.

А маленькая лодка все увереннее заходила в область затененной безопасности, дальше от огней и возможности обнаружения, и он поймал себя на том, что думает о воде как месте уединения. Казалось, лодка теперь шумит меньше. Ум его обратился к вопросу о том, что за человек сидит с ним рядом на дне, ничего не говоря. Он разговаривал с Тами, сидел и выпивал с ним, но все эти мгновения, что они провели в обществе друг друга, ему ни разу не приходило в голову спросить себя, что за мысли бродят за этими невыразительными чертами. Он посмотрел на Тами: его руки были сложены на туго подогнутых коленях, а голова, закинутая назад, опиралась на планширь. Казалось, он смотрит вверх, на небо, но Даер был уверен, что глаза его закрыты. Возможно, он даже спал. «Почему нет? — подумал он чуть огорченно. — Терять ему нечего. Он ничем не рискует. Для Тами легкие деньги — вероятно, легчайшие, что он когда-либо заработает своей лодчонкой. Ему наплевать, доберусь я туда или нет. Конечно, может спать. Надо было мне одному ехать». Так он безмолвно кипел, не понимая, что единственная причина, по которой ему не нравится этот гипотетический сон, — в том, что ему не с кем поговорить, ему более одиноко под этим зимним небом.

Стоя на носу, джилали запел — нелепую песню, которая, на слух Даера, звучала затянувшимся и настоятельным стоном. Шум, производимый ею, не имел никакого отношения ни к чему — ни к ночи, ни к лодке, ни к настроению Даера. Вдруг вся эта невероятная ситуация сверкнула перед ним до тошноты ясно, и он нервно хмыкнул. Мотыляет в ветхой старой лодке в три часа ночи по всему Гибралтарскому проливу с парочкой идиотов-варваров, по пути бог знает куда, с портфелем, набитым деньгами, — в этом никакого смысла. Иначе говоря, он не мог отыскать способа в это поверить. А поскольку Даер не мог в это поверить, он на самом деле в этом никак и не участвовал; тем самым его мог не очень глубоко заботить и какой бы то ни было исход, что предложила бы ситуация. То же самое ощущение невовлеченности, выключенности, нахождения не в реальности, а рядом с ней. Он встал и чуть не рухнул вперед на дно.

— Заткнись! — взревел он.

Джилали перестал петь и что-то вопросительно выкрикнул. Затем снова запел. Но, сев опять, Даер сообразил, что опасный момент миновал: видение бессмысленности его положения угасло, и он не мог в точности припомнить, почему оно казалось абсурдным. «Я сам хотел это сделать», — сказал себе он. То был его выбор. Он нес ответственность за тот факт, что в этот миг он — там, где был, и не мог быть нигде больше. В размышлениях о том, что он не мог бы делать ничего больше, только продолжать и смотреть, что произойдет, было даже некое свирепое наслаждение, а эта невозможность найти какое-то другое решение была прямым результатом его собственного решения. Даер принюхался к влажному воздуху и сказал себе, что он по крайней мере живет, что, какова бы ни была причина его сомнений мгновение назад, тот спазм, что сотряс его, был лишь сиюминутным возвращением его прежнего состояния ума, когда он был анонимен, был жертвой. Он сказал себе, хоть и не в стольких словах, что его новое и подлинное состояние таково, что позволяет ему легко поверить в реальность того, что воспринимают его чувства, — то есть принять участие в их существовании, поскольку вера есть участие. И теперь он рассчитывал вести процессию своей жизни, как локомотив ведет за собой поезд, а больше не быть беспомощным случайным предметом где-то посреди череды событий, притягиваемым то туда, то сюда, без всякой возможности или даже нужды знать направление, в котором движется.

Эти несомненности, о которых он размышлял, объясняют тот факт, что час или около того спустя, когда больше не мог переносить мысль о том, что Тами ни разу не сменил положения, Даер вскочил на ноги, перешагнул и легонько пнул его под ребра. Тами застонал и что-то пробормотал по-арабски.

— Что вы задумали? Спать и после можете.

Тами еще раз застонал, сказал:

— Вам чего?

Но слова заглушились упорным потоком выхлопов, издававшихся мотором. Даер нагнулся и заорал:

— Скоро светло будет, господи ты боже мой! Сядьте и глаз не спускайте. Мы, к черту, где?

Тами лениво показал на джилали:

— Он знает. Не беспокойтесь.

Но встал, перешел на нос и сел, а Даер опустился на корточки между мотором и планширем, более-менее там, где раньше сидел Тами. Здесь было теплее, не задувало ветром, но бензиновый запах был слишком силен. Он почувствовал острую пустоту в желудке; нельзя было сказать, голод это или тошнота, потому что пустота колебалась между этими двумя ощущениями. Через несколько минут он встал и неуверенно подошел к Тами. Джилали жестом показал, чтобы оба они ушли и сели на корме. Когда Даер возразил, потому что воздух у штурвала был свеж, Тами сказал:

— Слишком тяжело. Так она быстро не пойдет. — И они оба, спотыкаясь, ушли назад и сели там рядом на мокрые холщовые подушки.

Давно уже луна завалилась за гряду высящихся густых туч на западе. Сверху были звезды, а над головой небо постепенно приобретало бесцветный оттенок, вода, как дым, под ними таяла, вздымаясь, чтобы тут же слиться с бледным воздухом. Голова джилали в тюрбане стала резкой и черной против начинавшегося на востоке света.

— Вы уверены, что знаете, куда мы направляемся? — наконец сказал Даер.

Тами рассмеялся:

— Да. Уверен.

— Мне может, знаете, захотеться там на некоторое время остаться.

Мгновение Тами молчал.

— Можете остаться на всю жизнь, если хотите, — угрюмо сказал он, ясно давая понять, что мысль остаться его не привлекает вообще.

— А вы как? Каково это вам?

— Мне? Каково что?

— Остаться.

— Мне нужно вернуться с ним в Танжер. — Тами показал на джилали.

Даер яростно повернулся к нему лицом:

— Черта с два! Вы останетесь со мной. Как, по-вашему, я там сам по себе буду питаться?

Было еще недостаточно светло, чтобы видеть очертания лица Тами, но у Даера возникло ощущение, что он искренне удивился.

— Остаться с вами? — медленно повторил он. — Но на сколько? Остаться где? — Затем, с большей уверенностью: — Я так не могу. Мне нужно работать. Я потеряю деньги. Вы мне платите за лодку и чтоб я поехал с вами и показал вам дом, вот и все.

«Он знает, что у меня тут деньги, — свирепо подумал Даер. — Будь он проклят!»

— Считаете, я недостаточно вам даю? — Он услышал, как голос у него дрожит.

Тами был упрям.

— Вы сказали, только лодка. Если я не работаю — я теряю деньги. — Потом он жизнерадостно прибавил: — Вы думаете, я зачем купил эту лодку? Не зарабатывать деньги? Если я останусь с вами в Агле, я ничего не заработаю. Он отведет лодку в Танжер, в Танжере всё. Моя лодка, мой дом, моя семья. Я сижу в Агле и разговариваю с вами. Это очень хорошо, но я не зарабатываю денег.

Даер подумал: «Почему он не спросит, зачем я хочу там остаться? Потому что он знает. Простой обычный шантаж. Война нервов. Будь я проклят, если поддамся ему». Но, еще формируя в уме слова, он знал, что Тами говорит логично.

— Так чего вы от меня ждете? — медленно сказал он, пробираясь с осторожностью. — Платить вам столько же в день, чтоб вы остались?

Тами пожал плечами:

— Все равно без толку оставаться в Агле. Там нехорошо. Что вы там хотите делать? Там холодно и грязь везде. Мне нужно вернуться.

«Значит, придется сделать тебе предложение, — мрачно подумал Даер. — Чего ты у меня не спросишь, сколько у меня тут в портфеле?» Вслух он сказал:

— Ну хотя бы на несколько дней вы же можете остаться. Я прослежу, чтобы вы ничего на этом не потеряли.

Тами, похоже, удовлетворился. Но Даеру было не по себе. Невозможно было сказать, много ли он знает, даже сколько ему интересно знать, либо сформировать какое-либо представление о том, что он думает обо всем предприятии. Если б он только задал прямой вопрос, то, как он его формулирует, могло бы помочь определить, сколько он знает, и ответ мог бы вылепиться соответственно. Поскольку он ничего не сказал — оставался загадкой. В какой-то момент, когда они помолчали несколько минут, Даер вдруг сказал ему:

— О чем вы думаете?

И в белом свете зари гладкое лицо Тами выглядело по-детски невинным, когда он ответил:

— Я? Думаю? Зачем мне думать? Я счастлив. Мне не нужно думать.

Все равно Даеру его ответ показался хитрым и фальшивым, и он сказал себе: «Сволочь что-то замыслил, не одно, так другое».

С приходом дневного света воздух и вода успокоились. На испанской стороне пролива они увидели крупный сухогруз, медленно двигавшийся к западу, монументальный, невозмутимый. Ход моторки был так шумен и возбужден в движении, что казалось — сухогруз, должно быть, скользит вперед в абсолютной тишине. Даер беспокойно смотрел во все стороны, озирая африканское побережье с особым вниманием. Горы опрометью скатывались в море с пенным краем, но в нескольких местах, подумал он, можно различить небольшой отрезок песка в бухточке.

— На что похожа эта Испанская зона? — немного погодя спросил он.

Тами зевнул.

— Как все места. Как Америка.

Даер был нетерпелив.

— В каком это смысле, как Америка? Там в домах есть электрическое освещение? У них есть телефоны?

— У некоторых.

— Правда? — недоверчиво переспросил Даер.

В Танжере он невнятно слыхал, что Испанская зона — место примитивное, и он представлял ее себе как глухомань, чьи немногие обитатели живут в пещерах и разговаривают хрюками или на языке жестов.

— А в деревне? — не унимался он. — У них же там нет телефонов, правда?

Тами посмотрел на него, словно бы мягко удивившись его настойчивости в продолжении такого ребяческого разговора.

— Есть, конечно. Вы как думаете? Как правительство будет управлять без телефонов? Считаете, там — как в Сенегале? — Сенегал, по мысли Тами, был по-настоящему нецивилизованной страной.

— Чушь несете, — отрывисто сказал Даер. Он не желал такому верить.

Тем не менее еще тревожнее оглядел ближайшую береговую линию, говоря себе при этом, что беспокоиться глупо. Телефонные звонки могут начаться в течение дня; теперь они совершенно точно еще не начались. Кому там поднимать тревогу? Уилкокс не мог — по крайней мере, через полицию. Что же касается американского представительства, оно, вероятнее всего, несколько дней выждет, а потом спровоцирует поиски его, если вообще что-то станет делать. Как только решат, что он покинул Международную зону, представительство, по всей вероятности, отправит на полку все это дело Жувнон, дожидаясь вероятного возвращения, даже если допустить, что они ему звонили из-за этого. Так кому там беспокоиться? Очевидно, только Уилкоксу, но такому Уилкоксу, кто спутан своей неспособностью призвать официальную помощь. На миг вздохнув в уме с облегчением, он украдкой посмотрел на Тами, который глядел на него в упор, как человек, смотрящий фильм, как будто следил за всей панорамой мыслей, по мере того как они пробегали в уме Даера. «Перед ним даже думать нельзя», — сказал тот себе. Вот кого нужно опасаться, не Уилкокса или кого бы там Уилкокс ни нанял. Даер быстро посмотрел на него с вызовом. «В тебе дело», — заставил он сказать свои глаза, как бросил вызов. «Я слежу за тобой, — говорили они, как ему казалось. — Я просто хочу, чтоб ты это знал». Но Тами вернул его взгляд мягко, сморгнул, как кошка, поднял глаза к серому небу и удовлетворенно сказал:

— Дождя сегодня не будет.

Он ошибся; и получаса не прошло, из-за угла побережья со Средиземного моря налетел хлесткий ветер, мимо скалистых ляжек Джебель-Мусы, неся с собой мелкий холодный дождь.

Даер надел пальто, держа портфель на коленях, чтобы укрыть его от дождя. Тами съежился на носу рядом с джилали, который накрыл голову капюшоном своей джеллабы. Моторка начала описывать широкую кривую по волнам, вскоре развернувшись обратно, едва ли не в том же направлении, откуда пришла. Они находились с наветренной стороны длинного скалистого мыса, который тянулся в море от основания горы. Отвесные утесы возносились вверх и терялись в низко висевшей гряде туч. Никаких признаков других судов, но сквозь полог дождя невозможно было ничего разглядеть вдали. Даер сел ровно. Шум мотора теперь казался громче прежнего; в радиусе двух миль его наверняка услышит кто угодно. Он пожалел, что нет никакого способа выключить его и догрести до берега. Тами и джилали оживленно беседовали у штурвала. Дождь припустил сильнее, и время от времени ветер капризно сотрясал воздух. Даер немного посидел, глядя вниз на свое пальто, наблюдая, как в долинах габардина образуются ручейки. Вскоре лодка упокоилась на воде, что была глаже. Он предполагал, что они вошли в какую-то бухточку, но, когда поднял голову, виднелись по-прежнему лишь скалы справа. Теперь, когда они приблизились и он различал, как в них плещет и вихрится темная вода, он неприятно осознал их огромность и остроту. «Чем быстрее проскочим, тем лучше», — подумал он, радуясь, что не окликнул джилали и не устроил сцену насчет выключения мотора. Когда он бросил взгляд назад, у него возникло впечатление, что в любой момент из серости там вынырнет другая лодка и безмолвно их догонит. Что может случиться в результате, его не заботило; тревожила сама мысль о том, что за ними гонятся и ловят в бегах. Он сидел, изо всех сил вглядываясь дальше, чем можно было видеть, и чувствовал, что монотонный треск мотора — единственная тонкая веревка, которой его можно вытащить в безопасность. Но в любой миг она может порваться, и тогда останется лишь мягкий звук волн, касающихся лодки. Ощутив, как по его шее ползет холодная капля воды, он не был уверен, дождь это или пот. «С чего вдруг такое возбуждение?» — в отвращении спросил он себя.

Джилали быстро шагнул к мотору и выключил его; тот умер, задавленно чихнув, как будто завести его снова теперь уже будет нельзя никогда. Джилали вернулся к штурвалу, который держал Тами. Моторка по-прежнему скользила вперед. Даер встал.

— Приехали?

Ему никто не ответил. Затем джилали снова передвинулся на середину лодки и принялся отчаянно отгибать книзу тяжелый черный диск, который был маховым колесом. С каждым рывком раздавался новый чих, но мотор не заводился. Внутренне рассвирепев, Даер снова сел. Целых пять минут джилали не прекращал своих усилий, а лодка лениво дрейфовала к скалам. В конце мотор отозвался, джилали обрубил его до половины скорости, и они медленно тронулись вперед под дождем.

21

В бухточке был небольшой покатый пляж, окруженный кольцом огромных полуразвалившихся скал. Стены горы начинались сразу за ними, поднимались и исчезали в полном дождя небе. Они выпрыгнули из гребной шлюпки и миг постояли на пустой полоске песка не разговаривая. Моторка танцевала поблизости на глубине.

— Пошли, — сказал Даер. И это был опасный момент. — Скажите, что напишете ему, когда захотите, чтобы он приехал и забрал вас.

Тами и джилали пустились в долгую беседу, которая вскоре из дискуссии выродилась в спор. Пока Даер стоял и ждал, он увидел, что эти двое не приходят к пониманию, и стал нетерпелив.

— Уберите его отсюда, будьте добры! — крикнул он. — У вас есть его адрес?

— Минутку, — сказал Тами и возобновил ссору. Но, вспомнив о том, что он считал величайшей причудой Даера, — о его своеобразной неспособности ждать, пока все течет своим естественным путем, — он наконец повернулся и сказал: — Он хочет денег, — что, будучи правдой, отнюдь не было главной темой разговора.

Тами очень не хотелось, чтобы его лодка, за которую уже заплачено, возвращалась в Танжер в руках бывшего владельца, и он лихорадочно старался изобрести какую-то защитную меру, с которой был бы основательно уверен, что и джилали, и лодка не исчезнут.

— Сколько? — спросил Даер, суя руку под пальто в карман, меж тем держа портфель между колен. Воротник его промок; дождь тек по спине.

Тами договорился с джилали о цене в четыреста песет за его услуги; он намеревался сказать Даеру, что это восемьсот и уплатить джилали из них. Теперь, чувствуя, что все обращается против него со всех сторон, он воскликнул:

— Он хочет слишком много! В Драдебе он сказал семь пятьдесят. Теперь говорит — тысяча. — Затем, когда Даер вытащил из кармана купюру, он понял, что совершил роковую ошибку. — Не давайте ему! — умоляюще воскликнул он, вытягивая руку, словно чтобы прикрыть купюру от чужих глаз. — Он вор! Не давайте ему столько!

Даер грубо оттолкнул его в сторону.

— Не лезьте сюда, — сказал он. Он отдал тысячепесетовую банкноту ожидающему джилали. — Думаете, мне хочется стоять тут весь день? — Повернувшись к джилали, который стоял, держа купюру в руке, со смятенным видом, он требовательно спросил: — Вы довольны?

Тами, решившись не давать уйти никакой возможности, тут же перевел последнюю фразу на арабский как требование сдачи. Джилали медленно покачал головой, объявляя, что у него нету, и протянул купюру, чтобы Даер ее забрал.

— Говорит, мало, — сказал Тами. Но Даер отреагировал не так, как он надеялся.

— Он чертовски хорошо знает, что этого хватит, — пробормотал он, отворачиваясь. — У вас есть его адрес?

Тами стоял не двигаясь, терзаемый нерешительностью. И сделал совсем не то, что следовало. Он вытянул руку и попробовал выхватить банкноту из руки джилали. Последний же, решив, что христианский господин до крайности щедр, повел себя естественным манером, опрометью развернувшись и стремглав кинувшись к лодке, толкнул ее плыть перед собой и потом вскочил в нее. Тами заскакал у края воды в ярости, а тот с хохотом погреб от него прочь.

— Моя лодка! — завопил он, обернув умоляющее лицо к Даеру. — Видите, какой он грабитель! Он забирает мою лодку!

Даер посмотрел на него с неприязнью. «И сколько дней мне с этим мириться? — подумал он. — Парень даже не недоумок». Джилали греб все дальше, к моторке. Теперь он кричал разнообразные заверения и махал. Тами тряс кулаком и орал в ответ угрозы и проклятия рыдающим голосом, глядя, как удаляющийся джилали перебрался в моторку, привязал к корме гребную шлюпку и наконец сумел завести мотор. Затем, безутешный, он повернулся к Даеру:

— Нет его. Моей лодки нет. Ничего нет.

— Заткнитесь, — сказал Даер, не глядя на него.

Он чувствовал физическое отвращение, и ему хотелось уйти с пляжа как можно скорее, в особенности сейчас, когда вновь начался шум мотора.

Тами безразлично повел его вдоль пляжа к его западной оконечности, где они пошли среди высоких скал, стоявших торчком. Огибая основание горы, они следовали почти невидимой тропе наверх через огромную гряду красной земли, там и сям испещренную валунами. То был путь наверх, становившийся все круче. Дождь падал плотнее, более крупными каплями. Здесь не было ни деревьев, ни кустов, ни даже каких-то мелких растений. Утесы теперь громоздились по обе стороны, и тропа превратилась в овраг с потоком воды ржавого цвета, бежавшей против них. В какой-то момент Даер поскользнулся и упал на спину в грязь. Та чвакнула, когда Тами помог ему встать; он его не поблагодарил. Оба запыхались, слишком хмурым было настроение, чтобы разговаривать. Но никто и не ожидал, во всяком случае, что другой станет что-то говорить. Весь вопрос был в том, чтобы смотреть, куда, взбираясь, ставить ногу, не больше. Скальные стены по обеим сторонам были как шоры, не давали взгляду блуждать, а впереди — еще камни, еще грязь, и новые лужи, и ручейки красно-бурой воды. С наступлением утра небо темнело. Даер время от времени поглядывал на часы. «В половине десятого сяду, где б мы ни оказались», — думал он. Когда момент настал, однако, он немного подождал, пока не нашел удобный валун, только потом сел и закурил сигарету, которую, несмотря на все предосторожности, дождю удалось погасить после нескольких затяжек. Тами сделал вид, что не заметил его, и продолжал тащиться вперед. Даер позволил ему идти дальше, не окликал, чтобы он его подождал. У него осталось всего полпачки сигарет, а купить он забыл. «Сигарет больше не будет — и как долго?» Пейзаж его не удивлял; в точности такого он и ожидал, но отчего-то ему не удавалось вообразить, что может идти дождь, — мысленным взором он всегда видел это место продутым ветром, пустынным и пропеченным на ярком солнечном свету.

Та его одежда, которая еще не вымокла от дождя, промокла от пота, поскольку нескончаемый путь вверх был труден и ему было жарко. Но пальто снимать он не хотел, потому что под мышкой, под пальто держал портфель и был полон решимости там его и хранить, как можно дальше от дождя.

Он не переставал думать, что Тами, когда отойдет на расстояние, которое сочтет достойным, остановится и подождет его, но он ошибся в причине депрессии своего спутника, воображая, что та по преимуществу — в пику его поражению от рук джилали, хотя Тами поистине верил, что все потеряно, что душа его покуда лежит во тьме, без благословения Аллаха. Это значило, что все, связанное с путешествием, заранее обречено закончиться для него плохо. Он не сердился на Даера, которого считал простым посланником неудачи; его эмоция была более общей — унынием.

Тами не останавливался; он шел дальше, пока легкая перемена в направлении оврага не скрыла его от глаз Даера.

— Сукин сын! — крикнул Даер, внезапно вскочив, и побежал вверх по ущелью, по-прежнему держа в руке промокшую сигарету.

Когда он достиг места, где проход сворачивал, Тами был по-прежнему далеко впереди, машинально карабкался дальше, не поднимая головы. «Он хочет, чтоб я заорал ему, чтоб он остановился, — подумал Даер. — Да чтоб ему провалиться скорее».

Прошло еще полчаса, пока он не догнал спину Тами так, чтобы с ним можно было разговаривать, но не заговорил, довольствуясь тем, чтобы идти за ним в его темпе. Насколько он мог сказать, Тами так и не заметил его краткого исчезновения. Тами лез выше — и все.

Так они и продолжали. К полудню углубились в сушу, их уже не достигал звук или запах моря. Все равно Даер чувствовал, что, если б не мили дождливого воздуха у них за спиной, море лежало бы где-то под ними, видимое даже теперь. Небо тянулось серо и густо, дождь продолжал падать, ветер по-прежнему налетал с востока, а они медленно карабкались вверх, через обширный мир скал, воды и грязи.

Бутерброд с ветчиной, на такой мысли поймал себя Даер. Днем раньше он мог бы купить себе все, чего пожелает, пока ждал, чтобы зайти к Рамлалу. Вместо этого он пошел лежать на пляже. Пропеченный солнцем час или около того теперь казался невозможно далеким, мимолетная даль из сна либо воспоминание о том времени, когда он был другим человеком. Лишь когда размышлял, что никаким образом не мог бы купить тогда еды для этого похода, поскольку никак не подозревал, что в него отправится, тогда только он осознал, как поистине далек от него вчерашний день, насколько мир изменился с тех пор, как он зашел в душный кабинетик Шокрона и стал смотреть, как считаются деньги.

Внезапно проступив из дождя, направляясь к ним вниз по оврагу, появилась фигура. То был маленький серый ослик, шедший медленно, короба пусты, за шерсть на ногах и ушах цепляются капли дождя. Тами отступил в сторону, чтобы дать животному пройти, на лице — никакого удивления.

— Должно быть, мы уже близко, — сказал Даер. Он собирался помалкивать, пусть Тами сам нарушит молчание между ними, но заговорил, не подумав.

— Еще немного, — бесстрастно сказал Тами.

Из-за поворота выступил старик, одетый в драную шерсть, — он нес палку и то и дело гортанно покрикивал на осла впереди. «Еще немного», — подумал Даер, начиная чувствовать головокружение.

— Сколько? — требовательно спросил он.

Но Тами, со свойственными его роду неточными понятиями о пространстве и времени, сказать не мог. Вопрос для него ничего не значил.

— Немного, — ответил он.

Путь стал заметно круче; чтобы идти дальше, от них теперь требовались все внимание и силы, чтобы не соскользнуть обратно на каменной осыпи. Ветер поднялся и надувал вниз на их тропу, похоже, нескончаемую петлю туч из расщелин сверху. Наконец они оказались в самой гуще. Мир потемнел. «Это не смешно», — поймал себя на мысли Даер, а затем рассмеялся, поскольку нелепо же, что простая внезапная перемена в освещении так глубоко может повлиять на его настроение. «Нехватка пищи», — сказал он себе. Время от времени, карабкаясь наверх, он сталкивался с Тами намеренно. Если они слишком разойдутся — не смогут друг друга видеть.

— Надеюсь, у вас в этой вашей хижине будет что поесть, — сказал он.

— Не беспокойтесь. — Голос Тами звучал немного неприятно. — Сегодня вечером поедите. Я достану вам еды. Я вам ее принесу. Не волнуйтесь.

— Хотите сказать, что в доме нет пищи? Где же вы, к черту, собираетесь ее добывать?

— В доме нечего есть, потому что там давно никто не живет. Но недалеко есть дом родни моей жены. Я достану вам все, чего хотите. Они не станут об этом болтать. Они хорошие люди.

«Он думает, что будет держать меня взаперти, — сказал себе Даер. — Ну как подумал, так и раздумает». Затем, карабкаясь молча: «Но почему? Чего ради ему держать меня в тайне?» И поэтому вопрос еще раз свелся к своей основной форме: «Что он знает?» Он решился спросить у него сегодня вечером в упор, когда они будут спокойно сидеть лицом к лицу и он сможет наблюдать, какие перемены могут произойти с выражением лица Тами: «Что вы имели в виду, когда сказали, что родня вашей жены не станет болтать?»

По мере того как уклон увеличивался, восхождение их превратилось в изнурительные попытки не скатиться назад. Тяжелый туман был как дым, подгоняемый ветром; каждые несколько секунд они кратко являлись друг другу, и могла появиться даже боковая стена скалы. Затем вещество воздуха менялось вихрем, становилось белым и зримым и обертывало их лица и тела, вымарывая все. Они все шли и шли. Был день; Даеру казалось, что день уже длится вечно. Неожиданно чуть выше него Тами с удовлетворением крякнул, издал долгое:

— А-а-а! — Он сел. Даер еще миг покарабкался вперед и увидел его. Тот вытащил свою трубку для кифа и набивал ее из длинного кожаного моттоуи, развернутого на коленях. — Теперь легко, — сказал Тами, чуть передвинувшись по камню, чтобы дать место Даеру. — Теперь будем спускаться. Городок там. — Он показал прямо вниз. — Дом там. — Он показал немного вниз, но левее.

Даер устроился, принимая трубку. Между затяжками он принюхивался к воздуху, который ожил, теперь слабо пах соснами и крестьянскими дворами. Докурив трубку, он протянул ее обратно. Киф был крепок; он почувствовал приятное головокружение. Тами снова наполнил трубку, с любовью глядя на нее. Черенок был покрыт крохотными раскрашенными узорами из рыб, кувшинов для воды, птиц и сабель. — Я купил эту себси три года назад. В Марракеше, — сказал он.

Они сидели одни в белизне. Даер ждал, пока он покурит; киф сгорел за три долгие энергичные затяжки. Тами выдул шарик тлеющего пепла из маленькой чашки, обернул вокруг моттоуи кожаные ремешки и серьезно сложил все в карман.

Они встали и пошли дальше. Дорога была ровной лишь мгновение, почти сразу же став крутым спуском. Они сидели на вершине перевала. После долгих часов вдыхания воздуха, пахнувшего только дождем, приятно настораживало различать признаки растительной и животной жизни в дымке, что поднималась из невидимой долины внизу. Теперь их продвижение стало быстрее; они спешили пьяными рывками от одного валуна к другому, иногда приземляясь на них сильнее, чем было удобно. Дождь перестал; Даер вытащил портфель из-под пальто и нес его в левой руке, а свободной правой балансировал и смягчал удары, если это было можно.

Вскоре они опустились ниже уровня облаков, и в печальном гаснувшем свете Даер миг постоял, глядя на серую панораму гор, туч и тенистых глубин. Почти одновременно они оказались и вне досягаемости ветра. Единственный звук, поднимавшийся снизу, был мягким, неразнообразным, от ручья, следовавшего своим курсом по множеству камней. Да и никаких признаков человеческого жилья он различить не мог.

— Где же дом? — сварливо сказал он. Это была самая важная деталь.

— Пойдемте, — ответил Тами. Они продолжили погружение ниже и наконец подошли к развилке тропы. — Сюда, — сказал Тами, выбирая тропу, ведшую вдоль стороны горы; справа отвесный обрыв, а слева наверху череда утесов и крутых оврагов, заполненных мусором обвалов.

Затем Тами встал тихо, одна бровь воздета, рука возле уха. Он схватил запястье Даера, оттащил его на несколько шагов назад к огромной глыбе скалы чуть в стороне от тропы, пригнул его, чтобы тот сел за ней на корточки, и наклонился сам, озираясь каждые несколько секунд.

— Смотрите, — сказал он.

По тропе пошли с полсотни бурых и серых коз, их копыта суматошно стучали среди камней. Первые остановились у скалы, их янтарные глаза вопрошали. Затем давление тех, кто шел за ними, подтолкнуло их вперед, и они прошли мимо в беспорядке, случайные камни, вывернутые ими, отскакивали со скалы на скалу с причудливым металлическим лязгом. За стадом следовал юноша с посохом, в одной шерстяной накидке, перекинутой через плечи.

Когда они прошли, Тами прошептал:

— Если он вас увидит, друг мой, это будет очень плохо. Все в Агле узнают об этом завтра.

— А какая разница? — резко спросил Даер — не столько потому, что он верил в то, что это не важно, сколько потому, что ему было любопытно знать, каково в точности его положение здесь.

— Испанцы. Они придут в дом.

— Ну и пусть приходят. Какая разница-то? — Его переполняла решимость разобраться во всем до конца, и то была хорошая возможность. — Я ничего не сделал. Зачем им эти хлопоты — идти меня искать? — Он пристально следил за лицом Тами.

— Может, вас не тронут, когда вы им покажете свой американский паспорт. — Тами теперь говорил вслух. — А я — я сразу буду в тюрьме. Вам нужна виза, чтобы попасть сюда, друг мой. А потом они скажут: как вы сюда приехали? Вы не беспокойтесь. Они будут знать, что вы приехали на лодке. А потом они скажут: где эта лодка? И чья лодка? И хуже всего: зачем вы приехали на лодке? Почему не приехали по frontera,[110] как все остальные? Потом поговорят с Танжером по телефону и попробуют узнать зачем у полиции там… — Он умолк, вопросительно глядя на Даера, который сказал:

— И что? — по-прежнему не сводя взгляда с глаз Тами.

— И что? — слабо сказал Тами, улыбаясь. — Откуда я знаю — и что? Я знаю, вы сказали: вы мне дадите пять тысяч песет, чтоб я вас сюда привез, и поэтому я так делаю, потому что я знаю: американцы держат свое слово. И значит, вам сюда очень хочется приехать. Откуда мне знать почему? — Он снова улыбнулся — улыбка, несомненно, чувствовал он, была обезоруживающей, но для образа мыслей Даера она была самой сутью восточного коварства и хитрости.

Даер крякнул, встал, думая: «Отныне я буду следить за каждым твоим движением». Тами, поднявшись на ноги, по-прежнему объяснял про испанскую полицию и их упорство в добывании всех возможных сведений об иностранцах, что посещают протекторат. Слова его включали в себя предупреждение никогда не стоять днем возле дома и никогда — даже говорить об этом не стоило — не совать нос в деревню ни в какой час дня или ночи. Пока они шли, он цветисто распространялся о вероятных последствиях для Даера, если тот позволит вообще кому-либо себя увидеть, под конец заставив все звучать столь до нелепости опасно, что его слушателя окатило волной страха — страха не перед тем, что все, о чем говорил Тами, могло оказаться правдой, поскольку он ни секунды не верил во все эти вариации катастрофы, а страха, порожденного тем, что он лишь раз спросил себя: «Зачем он все это говорит? Почему его так возбуждает, чтобы меня никто не видел?» Для него ответ отыскивался, конечно, в пределах скандальной репутации Тами. То был просто вопрос знания, насколько далеко готов зайти человек или, скорее, раз он марокканец, насколько далеко он сможет зайти. И ответ в этой точке был, думал Даер, таков: он зайдет настолько далеко, насколько я позволю ему зайти. Поэтому я ему не предоставлю ни шанса. Бдительность — это довольно просто; трудность лежала в ее маскировке. Тот не должен подозревать, что его подозревают. Тами уже разыгрывал идиота; Даер тоже будет простодушен, он станет поощрять Тами считать себя умнее, чтобы его действия могли оказаться менее осторожными, его решения — менее скрытыми. Одной превосходной защитной мерой, казалось ему, будет сходить в деревню, а потом рассказать об этом Тами. Так тот поймет, что он не боится никому показываться, тем самым лишив Тами единственного преимущества, которое тот, похоже, чувствовал, будто над ним имеет. «И потом он дважды подумает, прежде чем откалывать что-то слишком грубое, если осознает, что людям известно о том, что я здесь с ним был», — рассуждал он.

— Ну, — неохотно сказал он, — я здесь прекрасно проведу время. Я это вижу. Вы все время внизу в городке, а я тут сижу на заднице на склоне горы.

— Что вы имеете в виду — все время? Сколько дней вы хотите остаться? Мне нужно ехать в Танжер. Моя лодка. Этот джилали нехороший. Я его знаю. Он продаст ее кому-нибудь еще. Вам все равно. Это не ваша лодка…

— Только не надо по-новой, — сказал Даер.

Но Тами пустился в длительный монолог, который завершился, когда ему и полагалось закончиться, на теме того, сколько песет в день Даер желает платить ему за его присутствие в Агле.

«Может, я его тут хочу, а может, и нет», — думал тот. Будет зависеть от того, что он найдет и узнает в городке. Планы следовало строить аккуратно, и они легко могут включать в себя необходимость для Тами вывезти его куда-нибудь еще. «Но чем быстрее я смогу от него избавиться, тем лучше». Хоть это было определенно.

Был ли этот торг, по видимости достаточно подлинный, лишь частью игры Тами с намерением притупить любые подозрения Даера, заменяя их ощущением надежности, от которого он бы стал беспечен? Он этого не знал; думал, что да. Как бы то ни было, должно казаться, что он принимает это очень всерьез.

— Думаете, я набит деньгами? — сказал он с напускным недовольством, но таким тоном, чтобы Тами мог почувствовать, что деньги со временем и появятся.

Другой не ответил.

Крутой холм сбоку покрывала оливковая роща, через которую нужно было пройти, перебраться через стремительный поток и подняться на небольшой пригорок, чтобы достигнуть дома. Тот был выстроен на плоском карнизе скалы, чье основание изгибалось книзу, упокоеваясь на горном склоне поразительно далеко внизу.

— Вон дом, — сказал Тами.

Это крепость, подумал Даер, видя, как небольшое строение присело на вершине своего сумасшедшего столпа. Толстые земляные стены некогда были частично побелены, а крутая крыша, крытая террасами, напоминала отделанные кружевами соломенные нижние юбки. Тропа вела вверх, вокруг и выводила на выступ, где земля была голой, не считая нескольких разросшихся кустов. Окон не было, но виднелась собранная из разных кусков дверь с самодельным замком, и Тами вытащил теперь из кармана тяжелый ключ к ней, длинный, как кисть его руки.

— Отсюда только прыгать, — сказал Даер, шагнув к краю и заглядывая вниз.

Под ним долина готовилась к ночи. У него было чувство, что никакому свету не пронзить глубокого сумрака, в котором был погребен низ горного склона, никакому звуку не изменить далекого, бесстрастного бормотанья воды, которое, хоть и едва слышимое, как-то умудрялось заполнять собой весь воздух. Поборовшись мгновенье с замком, Тами сумел открыть дверь. Идя к дому, Даер заметил глубокие канавы, прокопанные в земле дождем, стекавшим со свесов крыши; тут и там по-прежнему капало, задушевный звук посреди всеобъемлющего уединения — едва ли не с оттенком гостеприимства, словно бы одно существование дома предлагало возможность передышки от огромной меланхоличной серости умиравшего дня.

По крайней мере, подумал он, делая шаг в темную комнату, пахшую сеновалом, это даст мне перевести дух. Может, всего на день-другой, но здесь можно прилечь.

Тами открыл дверь на другой стороне комнаты, и из крохотного патио, заваленного сломанными ящиками и мусором, проник дневной свет.

— Там еще одна комната, — сказал он с видом удовлетворения. — И кухня тоже.

Удивительно, земляной пол был сух. Мебели не было, но почти все пространство пола покрывала чистая соломенная циновка. Даер бросился на нее и лег, упершись затылком о стену.

— Не говорите мне про кухню, если у вас в ней ничего нет. Когда мы будем есть? Больше я ничего не хочу знать.

Тами рассмеялся:

— Хотите спать? Я сейчас схожу в дом к родне моей жены и принесу свечи и еду. Вы спите.

— К черту свечи, приятель. Тащите еду.

Тами, похоже, слегка возмутился.

— О нет, — сказал он с огромной серьезностью и оттенком слабого упрека. — Нельзя есть без свечей. Так не годится.

— Несите что хотите. — Даер чувствовал, как засыпает, уже говоря это. — Только и еду принесите. — Он скользнул пальцами в ручку портфеля и положил его себе на грудь. Тами вышел наружу, закрыл дверь и запер ее за собой. Раздались его шаги, а потом — лишь случайное падение капель воды с крыши снаружи. Потом не стало ничего.

22

Даже когда он полностью осознал, что Тами вернулся и ходит по комнате, производя некоторое количество шума, что зажгли свечу и она светит ему на лицо, пробуждение его казалось неполным. Он поднялся с циновки, сказал:

— Привет! — и потянулся, но тяжесть сна придавливала его.

Он даже не помнил, что проголодался; хотя пустота в нем была более выраженная, чем до того, как он уснул, казалось, она преобразилась в простую неспособность думать или чувствовать. Он сделал несколько шагов на середину комнаты, покряхтывая и жестоко зевая, и тут же захотел лечь снова. С ощущением того, что полумертв, он ковылял туда и сюда по полу, спотыкаясь о большое одеяло, которое Тами, очевидно, принес из другого дома и теперь вынимал из него еду и тарелки. Затем вернулся к циновке и сел. Торжествующе Тами показал ему видавший виды чайник.

— Я все взял, — объявил он. — Даже мяту, класть в чай. Хотите еще спать? Давайте. Спите.

Из патио доносились треск и шипение, там в жаровне занимался огонь. Даер по-прежнему ничего не говорил; это стоило бы ему слишком больших усилий.

Наблюдая, как Тами занят подготовкой, он сознавал в ситуации элемент абсурдности. Если бы ужин ему готовила Хадижа, вероятно, он бы счел это более естественным. Теперь же он думал, что следует предложить помощь. Но сказал себе: «Я плачу ублюдку», не шелохнулся и следил за перемещениями Тами взад и вперед, не чувствуя ничего, кроме своей поглощающей пустоты внутри, которая теперь, когда он наконец медленно просыпался, недвусмысленно проявляла себя как голод.

— Боже, давайте есть! — немного погодя воскликнул он.

Тами рассмеялся.

— Погодите, погодите, — сказал он. — Вам еще долго ждать. — Он вытащил трубку для кифа, набил ее и зажег, протянул Даеру, который глубоко затянулся, как будто этим мог приобрести хотя бы немного того питания, которого ему в данный момент так хотелось.

Под конец второй трубки у него звенело в ушах, кружилась голова и им завладела необычайная мысль: уверенность, что где-то, тонко подмешанная в еду, которую ему даст Тами, будет прятаться отрава. Он видел, как просыпается в темноте ночи, по всему телу распространяется всевозрастающая боль, он видел, как Тами чиркает спичкой, а потом зажигает свечу, его лицо и губы выражают сочувствие и озабоченность, он видел, как сам ползет к двери и открывает ее, столкнувшись с полной невозможностью достичь подмоги, но все равно выходит наружу, чтобы сбежать из дома. Подробная ясность видений, их мгновенная связность возбудили его; он ощутил огромную потребность немедленно ими поделиться. Вместо этого он протянул трубку Тами, жестами немного неуверенными, закрыл глаза, прислонился к стене и из этого положения пробудился, лишь когда Тами несколько раз пнул его в подошву ботинка, говоря:

— Хотите есть?

Он и поел, и в большом количестве — не только суп с вермишелью и нарезанные помидоры с луком, но и рубленое мясо и яйцо, плававшие в кипящем ярко-зеленом оливковом масле, которое он, подражая Тами, вымакал хлебными корками. Затем они оба выпили по два стакана сладкого чая с мятой.

— Ну вот и все, — наконец сказал он, отваливаясь. — Тами, снимаю перед вами шляпу.

— Вашу шляпу? — Тами не понял.

— Шляпу, которой у меня нет. — Он сейчас чувствовал себя великодушно; Тами, на вид учтиво смущенный, предложил ему трубку, которую только что зажег, но Даер отказался. — Я на боковую, — сказал он. Если возможно, ему хотелось бы упаковать нынешнее ощущение покойности и унести с собой в сон, чтобы осталось с ним на всю ночь. Трубка кифа — и он бы легко застрял на кошмарах.

Украдкой он глянул на портфель, лежавший на циновке в углу возле него. Несмотря на тот факт, что он носил его под пальто всякий раз, когда шел дождь, тем самым привлекая к нему какое-то внимание, он думал, что в уме Тами это может оправдываться его новизной; тот бы понял, что он не хочет марать светлую воловью шкуру и сияющие никелированные замок и пряжки. Поэтому сейчас он решил не обращать внимания на портфель, бросить его как бы между прочим поблизости, как только швырнет в него обратно зубную щетку, достаточно близко на полу, чтобы достать, если протянет руку. Если класть его под голову или держать в руке, это наверняка возбудит любопытство Тами, рассуждал он. Как только погаснет свет, он сможет дотянуться и придвинуть его ближе к циновке.

Тами вытащил из одеяла, в котором принес еду, старую джеллабу, надел ее и протянул одеяло Даеру. Затем перетащил полураспустившуюся циновку из комнаты за патио и расстелил ее у противоположной стены, где и лег, не прекращая курить трубку. Несколько раз Даер отплывал в сон, но из-за того, что он знал, что второй бодрствует, а свеча горит, будильник, который он завел у себя внутри, возвращал его, и он открывал глаза широко и внезапно и видел тусклый потолок из тростника и мириады нежно трепещущих паутинок над головой. Наконец он повернул голову и посмотрел на другую сторону комнаты. Тами отложил трубку на пол и явно спал. Свеча догорела почти вся; еще через пять минут от нее ничего не останется. Он наблюдал за пламенем еще полчаса, как ему показалось. По крыше время от времени плескало дождем, если мимо пролетал шквал ветра, дверь немного дребезжала, но как-то категорически, словно кто-то в спешке пытался попасть внутрь. Даже так Даер не засвидетельствовал конца свечи; когда снова открыл глаза, было глубочайше темно, и у него сложилось впечатление, что так уже давно. Он лежал неподвижно, недовольный внезапным осознанием, что спать ему совсем не хочется. Снизу доносился неразборчивый зов воды, откуда-то из невозможной дали. Под порывистым ветром дверь сдержанно постукивала, затем тряслась с громким нетерпением. Он безмолвно проклял ее, решив к завтрашнему вечеру закрепить. Вполне проснувшись, он тем не менее позволил себе немного погрезить, обнаружив, что идет (или едет на машине — он не мог определить, что именно) по узкой горной дороге с крутым обрывом справа. Земля была так далеко внизу, что ничего не видать, кроме неба, когда он выглядывал за край. Дорога становилась у́же. «Нужно идти дальше», — думал он. Еще бы, однако просто идти дальше было недостаточно. Дорога могла тянуться, время могло тянуться, но он не был ни дорогой, ни временем. Он был лишним элементом между ними двумя, потому что его шаткое существование имело значение только для него самого, было известно только ему, но — важнее всего остального. Загвоздка была в том, чтобы удержаться там, крепко схватить сознанием всю структуру действительности вокруг и продвижение свое выстроить соответственно. Структура и сознание там были, равно как и знание того, что он должен сделать. Но чтобы перепрыгнуть провал от знания к деланию, требовалось усилие, которое он не мог приложить. «Держись. Держись», — говорил он себе, чувствуя, что его мышцы напрягаются, даже когда он лежит здесь в грезе. Затем его немного взбодрила дверь, и он улыбнулся в темноте собственной чепухе. Он уже прошел по горной дороге, сказал он себе, упорствуя в том, чтобы принимать свою фантазию буквально; то было в прошлом, а теперь он тут, в домике. Он вытянул руку во тьме к середине комнаты и наткнулся на руку Тами, теплую и расслабленную, лежавшую прямо на портфеле.

Если б он почувствовал под пальцами волосатые суставы тарантула, он бы вряд ли отдернул руку резче или открыл глаза в темноте шире. «Я застиг его за этим», — подумал он с неким отчаянным удовлетворением, чувствуя, как все его тело напрягается, словно бы само по себе готовится к борьбе, о которой он еще не успел подумать. Затем он поразмыслил над тем, как ощущалась рука. Тами перевернулся во сне, и его рука туда упала, вот и все. Но Даер не был уверен. Далеко пришлось бы ему перекатываться, да и немного слишком случайным казалось, что портфель окажется ровно под тем местом, куда упадет его рука. Вопрос теперь был в том, делать с этим что-то или нет. Даер немного полежал в темноте без движения, сознавая в комнате сильный запах плесневелой соломы, и решил, что, если не проявит инициативу и не изменит ситуацию, сна ему больше не будет; он должен убрать портфель из-под руки Тами. Он кашлянул, притворился, что немного шмыгает носом, мгновение поелозил, будто ищет платок, вытянул руку и потянул портфель за ручку. Частично сев, чиркнул спичкой, чтобы набрать код, и, пока пламя не погасло, глянул на середину комнаты. Тами лежал на своей циновке, но в какой-то момент он ее отодвинул подальше от стены; его рука по-прежнему была повернута ладонью вверх, пальцы согнуты в трогательной беспомощности сна. Даер задул спичку, взял из портфеля платок и энергично высморкался. Затем пошарил в портфеле; купюры были на месте. Одну за другой он стал вынимать пачки и запихивать их себе под нательную рубаху. Без пальто Даер мог бы смотреться пухлее на талии, но сомневался, что Тами окажется настолько наблюдателен. Откинулся на спину и прислушался к капризам ветра, игравшего с дверью, ненавидя каждый звук не столько из-за того, что тот не давал ему спать, сколько потому, что у него в уме незапертая дверь была равносильна открытой двери. Небольшая деревяшка, молоток и один гвоздь могли бы все решить: барьер между ним и миром снаружи стал бы гораздо реальнее. Спал он плохо.

Когда забрезжил первый свет, Тами поднялся и развел из угольев огонь в жаровне.

— Я иду в дом жениной родни, — сказал он, пока Даер взирал на него, моргая, со своей циновки.

Был чай и осталось немного хлеба, но это все, что было. Пока он пил горячий зеленый чай, который Тами принес ему на циновку, он заметил, что второй придвинул свою циновку обратно к стене, где та была в начале ночи. «Ну и вот, — подумал он. — Никаких объяснений. Ничего».

— Вернусь позже, — сказал Тами, собирая одеяло с ног Даера. — Это мне надо забрать, чтоб все носить. Вы оставайтесь в доме. Не выходите. Не забудьте.

— Да-да, — ответил Даер, досадуя, что остается один, что плохо спал, что у него забирают одеяло на случай, если ему теперь захочется спать, а больше всего — на ситуацию полнейшей зависимости от Тами, в которой он в данный момент оказался.

Когда Тами вышел, чувство одиночества, сменившее его присутствие в доме, вопреки его ожиданиям, оказалось вполне приятным. Первым делом Даер встал и осмотрел дверь. Как он и думал, делу поможет маленькая щепка, прибитая к косяку. Когда дверь закрыта, просто сдвигаешь деревяшку вниз, как щеколду. Затем он отправился в исследовательскую экспедицию по домику, искать молоток и гвоздь. Местность быстро истощилась, потому что здесь было пусто. Не было ничего, даже традиционного огарка, пустой жестянки из-под сардин или древних газет, в Америке оставляемых бродягами в заброшенных домах. Здесь все приходится покупать, напомнил он себе; ничего не выбрасывается, а это означает, что ничего и не оставляют валяться. Старая жестяная банка, разбитая чашка, пустой пузырек из-под пилюль — все это выставляется на продажу. Он вспомнил, как шел через Джотею в Танжере и видел тысячи выставленных вещей, безнадежно бесполезных предметов, но людям, должно быть, удавалось отыскивать им применение. Единственное его интересное открытие было сделано в углу между циновкой Тами и дверью, ведущей в патио, где за кучей соломенных циновок, частично съеденных сухой гнилью, он обнаружил небольшой очаг, пережиток тех дней, когда дом служил кому-то жилищем. «Будь мы прокляты, если вечером не разожжем огонь», — подумал он. Он вернулся ко входной двери, открыл ее и встал, купаясь в свежем воздухе и ощущении свободы, лежавшем в обширном пространстве перед ним. Затем осознал, что небо ясно и сине. Солнце встало из-за гор еще недостаточно высоко, чтобы коснуться долины, но день танцевал от света. Тут же необычайное счастье завладело Даером. Будто какая-то часть его уже заподозрила прибытие мысли, которая со временем должна прийти ему в голову и которая была в том, чтобы сделать день таким долгим, чтобы весь его прожить, он сказал себе:

— Слава богу, — когда увидел синеву в вышине.

А далеко внизу, на хребте там, в овраге сям, двигалась крошечная фигура, обряженная в одежды цвета само́й розоватой земли. Ему даже показалось, что в неимоверной тишине он способен то и дело слышать слабый хрупкий звук человеческого голоса, зовущий от одной далекой точки к другой, но то были словно крики крохотных насекомых, и спутанный фон падающей воды размазывал тонкие линии звука, отчего он секунду спустя задался вопросом, не подводят ли его уши.

Он сел на дверной порог. Бред какой-то — так зависеть от идиота, к тому же — идиота, который тем более проявил все признаки того, что ему нельзя доверять. К примеру, он сказал, что идет домой к родственникам. Но что может не дать ему пойти вместо этого в городок и договориться с бандой тамошних головорезов подняться сюда затемно? Или даже среди дня, если уж на то пошло? Что Тами не осмеливался сделать сам, он мог устроить чужими руками; тогда он сыграет свою роль, притворяясь, что в ужасе, негодует, даст им себя ударить раз-другой и связать… Сцены, которые Даер выдумывал, до абсурда напоминали все фильмы о Западе, что он смотрел ребенком. Он сознавал искажающую вероятность, однако, подстрекаемый ошеломляющим желанием вывести что-то определенное из того, что теперь было двусмысленно (забрать себе всю власть, иными словами), он позволил своему воображению забавляться вовсю, лепя преувеличенные варианты того, что может предложить этот день. «Зачем только я выпустил его из виду?» — думал он, хотя отлично знал, что это было неизбежно. Его пребывание здесь основывалось на частых отлучках Тами если не в деревню, то, по крайней мере, в жилье родни. «Как крыса в западне», — сказал он себе, томительно глядя на самые дальние пики, которые солнце теперь заливало своим ранним светом. Но сейчас он знал, что будет иначе, потому что он вырвется из западни. То было утро, чей самый воздух, будучи вдохнут, давал жизнь, и была тропа, ее камни — по-прежнему чисты и не затенены, поскольку лежали в большей тени утесов сверху. Ему нужно только подняться и пуститься в путь. Никаких препятствий — если он не спросит себя «куда?», а Даер тщательно не позволял этому вопросу прийти ему на ум; он хотел верить, что не должен мешкать. Однако, чтобы удостовериться, что он будет действовать, а не думать, он встал и зашел внутрь, где, как он знал, Тами оставил две свои маленькие кожаные шкатулки, — одна содержала в себе детали разобранной трубки для кифа, другая — собственно киф. Он взял обе и положил их в карман. Поскольку он решил уйти из дома, тот казался теперь враждебным местом, уходить отсюда надо быстро. И вот, схватив свой портфель, втянув на прощание неодобрительно плесневелый воздух в комнате, Даер вышел под открытое небо.

Один раз прежде, два дня назад, его опьянило, когда он вынырнул в мир солнца и воздуха. Сегодня утром воздух был еще страннее. Когда он ощутил его у себя в легких, у него возникло впечатление, что лететь будет легко, дело в одной лишь сноровке. Два дня назад его подмывало трогать стволы пальм у «Отеля де ла Плая», по-собачьи задирать голову к ветерку, что прилетал из-за гавани, радоваться тому факту, что он жив прекрасным утром. Но тогда, вспомнил Даер, он по-прежнему оставался в клетке причины и следствия, в клетке, ключи от которой держали другие. Там был Уилкокс, подгонял его, стоя между ним и солнцем в небе. Теперь, в этот миг, не было никого. Возможно, что он до сих пор в клетке — этого он знать не мог, — но по меньшей мере ключей ни у кого другого нет. Если и были ключи, их хранил он сам. Вопрос состоял лишь в том, чтобы начать идти и продолжать идти. Медленно, по мере того как он шел, смещались очертания долин внизу. Он не обращал внимания на тропу, если не считать того, что отмечал: это уже не та тропа, по которой он пришел вчера. Он не встретил никого, ничего. Через час или около того сел и выкурил две трубки кифа. Солнце взобралось еще недостаточно высоко, чтобы падать на эту сторону горы, но невдалеке внизу имелись возвышенности, которые уже поймали его лучи. Донья долин были зелеными змеями растительности; они лежали, греясь в теплом утреннем солнце, их головы показывали вниз, к другой стране, их хвосты сворачивались в глубоко прорезанные впадины скалы.

Он шел дальше с меньшей энергией, потому что перекур как-то подрезал ему дух, а сердце забилось немного чаще. Взамен, однако, он чувствовал неуклонно возрастающее ощущение благополучия. Вскоре он уже не замечал, что запыхался. Ходьба стала изумительно изобретательной чередой гармоничных движений, чье выполнение во всех их подробностях идеально соответствовало громадной прекрасной машине, чьими деталями были воздух и горный склон. К тому времени, когда солнце достигло точки в небе, где Даер мог его видеть, он вообще уже не сознавал того, что делает шаги; пейзаж просто безмолвно разворачивался у него перед глазами. Торжествующая мысль все время взбредала ему на ум: он еще раз избежал того, чтобы стать жертвой. И немного погодя, сам не зная, как сюда добрался, он понял, что оказался в какой-то новой местности. В некий миг перевалил через небольшой гребень и начал неощутимо спускаться, а теперь вот был на этом нагорье, покатой равнине, так отличавшейся от того района, который он покинул. Давно уже он перестал обращать внимание на то, куда идет. Солнце было высоко над головой; было так тепло, что он подумывал снять пальто. Затем сложил его и сел на него сверху. Его часы говорили, что сейчас половина первого. «Я проголодался», — позволил Даер себе подумать, но лишь раз. Решительно вытащил детали трубки, приладил их одну к другой и погрузил маленькую терракотовую чашку в массу душистого влажного кифа, наполнявшего моттоуи. Яростно затягиваясь трубкой, задерживая дым в себе, пока не начинала кружиться голова, а глаза оказывались неспособны сдвинуться от созерцания маленького кривобокого кустика, росшего перед ним.

— С этим тебе не нужна еда, — сказал он.

Вскоре он забыл о своем голоде; вокруг остались только многочисленные черты яркого пейзажа. Он внимательно изучал их; как будто каждый холм, камень, расщелина и дерево хранили собственный секрет, который ему предстояло раскрыть. Больше того — сама конфигурация земли казалась выражением скрытой драматической ситуации, чью загадку ему настоятельно требовалось понять. Словно фотография сцены из какой-то пьесы, где позы и выражения лиц играющих, будучи с первого взгляда вроде бы нормальными, мгновение спустя поражают своей двусмысленностью. И чем дольше Даер размышлял над таинственным ансамблем, тем непостижимее становилось значение целого. Он продолжал курить и пристально смотреть. «Мне нужно в этом разобраться», — думал он. Если бы он мог уловить важность того, что видел перед собой в данный миг, он бы понял гораздо больше того, что обозначалось этими несколькими кустами и камнями. Голова его была ясна; и все же он себя чувствовал примечательно тягостно. То был старый страх перед тем, что он не уверен, там ли он на самом деле. Даер схватил камень и оттуда, где сидел, швырнул его как можно дальше. «Ладно, — сказал он себе, — ты тут или ты не тут. Никакой, к черту, разницы. Брось. Не важно. Двигайся отсюда. Куда ты попадешь?» Он внезапно поднялся, взял пальто и начал идти. Быть может, ответ лежал в продолжении движения. Природные объекты вокруг него определенно и дальше разыгрывали свою безмолвную пантомиму, задавали свою зловещую загадку; он осознавал это, идя дальше. Но, размышлял он, если ему в этот миг странно и нереально, тому есть веская причина: он полон кифа.

— Улетел, как шарик, — хмыкнул он.

Это утешало, и мало того — имелась дальнейшая возможность, что он прав, что совершенно не важно, тут ты или нет. Но не важно для кого? Он принялся насвистывать на ходу, увлекся звуками, которые издавал, прекратил свою игру в умственный солитер.

Понемногу неопределенная тропа сводила вниз по участкам заросших пастбищ и каменистых пустошей. С изумлением Даер увидел на склоне холма группу пасущихся коров. За все утро он привык думать о себе как о единственном живом существе под этим конкретным небом. Если он шел в деревню, тем хуже; он все равно будет идти. Голод его, давно уже принявший мамонтовы пропорции, больше себя таковым не выражал, скорее — ощущением общей нервной прожорливости, которую, чувствовал он, утолить можно лишь еще кифом. Поэтому он сел и снова покурил, чувствуя, как горло его чуть более неизбежно обращается в железо, которым собиралось стать. Если его удивили коровы, вид дюжины или больше местных теперь, работавших на дальнем поле, — ничуть. Его изумила лишь их мелкота; пейзаж был настолько больше того, чем выглядел. Даер сел на камень и уставился вверх. Небо, казалось, достигло пароксизма сверканья. Он никогда не знал, что возможно испытывать такой глубокий восторг только от яркости. Удовольствие состояло просто в том, чтобы отпустить взгляд бродить по чистым глубинам небес, чем он и занимался, пока предельный свет не вынудил его отвернуться.

Местность была здесь многоголосьем нагих красно-серых долин, мягко спускавшихся от высокого горизонта. Пучки шипастых пальметто, зеленых вблизи, становились черными вдали. Но трудно было определить, насколько далеко все в этом обманчивом ландшафте. То, что выглядело близким, было в отдалении; крохотные точки, бывшие скотом на переднем плане, это доказывали — и, если его глаз следовал по контурам земли к самому дальнему пределу, этот край был вылеплен так грубо и в таком грандиозном масштабе, что казалось: до них камнем добросишь.

Он дал голове поникнуть и, чувствуя жар солнца на загривке, наблюдал, как старательно пробирается среди камешков маленький черный жук. С ним столкнулся муравей, спешивший в другую сторону; очевидно, встреча была нежелательна, поскольку муравей сменил курс и рассеянно ринулся в сторону в еще большей спешке. «В песчинке видеть бесконечность».[111] Строка явилась ему из-за пустых лет, из школьного класса. Снаружи зимние сумерки, на пустырях лежал грязный снег; за ними уличное движение. А в душной комнате, перетопленной так, что лопнет, все ждали звонка — именно чтобы сбежать от предчувствия бесконечности, что так зловеще висело там в воздухе. Чувство, которое он связывал со словом «бесконечность», — физический ужас. Если бы только существование можно было срезать до булавочной точки здесь и сейчас, чтобы никакое эхо из прошлого не отзывалось, не зудели ожидания от времени, еще не наступившего! Он жестче пялился в землю, теряя фокус так, что видел только яркий размыв. Но потом мгновение — взмах века, как песчинка, — не будет ли все равно непредсказуемо отягощено тем же парализующим свойством? Всё — часть того же самого. В нем не было ни единой части, которая не вышла бы из земли, ничего такого, что не вернется в нее. Он был одушевленным продолжением самой земли, пропеченной солнцем. Но это не вполне правда. Он поднял голову, поерзал, зажег еще одну трубку. Есть одно отличие, сказал он себе, выдувая дым долгой белой колонной, которая тут же распалась и распустилась. Есть маленькая разница, самоочевидная и нелепая, однако, поскольку это единственное отличие, что пришло ему тогда в голову, оно было и единственным намеком на смысл, который он мог бы найти в том, чтоб быть живым. Земля не знает, что она тут; она просто есть. Следовательно, жить означает перво-наперво знать, что жив, а жизнь без такой уверенности равна не-жизни вообще. Именно поэтому, надо полагать, он все время и спрашивал себя: тут ли я на самом деле? Очень естественно же хотеть такого заверенья, отчаянно в нем нуждаться. Краеугольный камень любой жизни — во всякое время мочь ответить без колебания: «Да». Никогда не должно быть ни йоты сомнения. У жизни должны быть все свойства земли, из которой она произрастает, плюс осознание того, что они есть. Это он увидел с совершенной ясностью в бессловесном толковании — череде мыслей, что развертывались у него в уме с непринужденностью музыки, с точностью геометрии. В некоем дальнем внутреннем покое себя он глядел на свою жизнь с другого конца подзорной трубы, видя ее там в мельчайших деталях, вдали, но с ужасающей ясностью, и пока он смотрел, ему казалось, что теперь все обстоятельства видятся ему в окончательной перспективе. Прежде он всегда верил, что, хотя детство осталось далеко позади, все равно как-то настанет такой день и явится возможность закончить его посреди собственных мучительных восторгов. Однажды он проснулся и обнаружил, что детство пропало, — оно подошло к концу, пока он отвлекся, и составные части его остались неопределимы, замысел туманен, гармонии его — все не разрешены. Однако Даер тем не менее чувствовал свою связь со всеми его частями, десятком тысяч невидимых нитей; он думал, что ему достанет власти призвать его и изменить, просто коснувшись этих скрытых волокон памяти.

Свет солнца просачивался сквозь его закрытые веки, творя слепой мир пылающего оранжевого тепла; с ним явился соответствующий луч понимания, что, как прожектор, вдруг направленный с неожиданной стороны, омыл знакомую панораму преображающим сиянием окончательности. Годы, что он провел в банке, стоя в клетке кассира, были, в конце концов, реальны; он бы не мог их назвать случайностью или заглушкой. Они миновали, с ними покончено, и теперь он их видел как неизменяемую часть узора. Теперь до всех дальних нерешительностей, откладываний и нерешенных вопросов не дотянуться. Слишком поздно, только вот до сего момента он этого не знал. Жизнь его не была пробной, как он смутно ее ощущал, — она была лишь одной возможной, единственной представимой.

И так все оказалось уже завершенным, ее форма — решенной и бесповоротной. Даера охватило глубокое удовлетворение. Череда мыслей испарилась, оставив его лишь с сиянием благополучия, сопровождавшего их уход. Он поискал взглядом жука среди камешков; тот исчез на дорожке. Но он теперь слышал голоса — поблизости. Мимо прошла группа берберов в тюрбанах и, глядя на него без удивления, удалилась, по-прежнему беседуя. Их появление послужило тому, что он вернулся из того внутреннего места, где был. Даер разъял трубку, убрал ее. Чувствуя опьянение и легкость в голове, поднялся и двинулся за ними на приличном расстоянии. Тропа, которую они выбрали немного погодя, вела через холм и вниз — вниз, по глухомани кактусов, сквозь тенистые оливковые рощи (трухлявые стволы часто были просто широкими узловатыми остовами), по-над каскадами гладких скал, через луга, усеянные олеандровыми кустами, — и наконец стала узкой дорожкой, по обеим сторонам ограниченной высоким падубом. Здесь она изгибалась так часто, что несколько раз Даер терял людей из виду, а в конце концов они исчезли совсем. Почти в тот же миг, когда он понял, что их нет, он неожиданно вышел на бельведер, утыканный валунами, непосредственно над крышами, террасами и минаретами городка.

23

Иногда по утрам в пятницу Хадж Мохаммед Бейдауи отправлял одного из своих старших сыновей за самым младшим, Тами, привести его оттуда, где тот играл в саду, и малыша приносили на руках, а он выкручивался, чтобы брат по пути не покрывал его щеки шумными поцелуями. После чего его помещали отцу на колено, лицо его моментально зарывалось в жесткую белую бороду, и он задерживал дыхание, пока отцово лицо вновь не поднималось и старик не начинал щипать его младенческие щеки и приглаживать ему волосы. Он ясно помнил отцову кожу цвета слоновой кости, и до чего прекрасным и величественным казалось ему это гладкое древнее лицо в оправе белой шелковой джеллабы. Думая об этом сейчас, он, вероятно, имел в виду воспоминание об одном конкретном утре, о дне сияющем, каким может быть только день весны в детстве, когда отец, опрыскав его водой с апельсиновым цветом, пока он весь почти совсем не вымок и его чуть не стошнило от сладкого запаха, взял его за руку и повел по улицам и паркам солнечного света и цветов в мечеть на Маршане, по улицам, не таясь, где все, кого они встречали, и все мужчины, целовавшие край рукава Хаджа Мохаммеда, и те, кто не целовал, могли видеть, что Тами — его сын. А Абдельфту, и Абдельмалека, и Хассана, и Абдаллу — всех оставили дома! Это было самое важное. Сознательная кампания стремления к тому, чтобы заполучить больше своей доли отцова расположения, уходила корнями в то утро; он вел ее непрестанно с тех пор и до самой смерти старика. Затем, конечно, все прекратилось. Остальные были старше него, и к тому времени он им не нравился, а он возвращал им эту антипатию. Он начал подкупать слуг, чтобы те выпускали его из дому, и у нескольких были неприятности с Абдельфтой, в то время хозяином поместья, который был вспыльчив и легко впадал в ярость всякий раз, узнав, что Тами сбежал на улицу. Но именно улица с ее запретными наслаждениями соблазняла мальчика больше чего угодно, как только мир перестал быть тем местом, где высочайшая благодать — забраться на колени к отцу и слушать поток легенд и поговорок, песен и стихов, и так не хотелось, чтобы он когда-либо заканчивался. Одну песню до сих пор помнил целиком. Там говорилось: «Ya ouled al harrata, Al mallem Bouzekri…»[112] Отец рассказывал ему, что все мальчишки Феса бегали по улицам, распевая ее, когда нужен был дождь. И была одна пословица, которую он тесно связывал с воспоминанием об отцовом лице и ощущением того, что его, окруженного горами покрытых парчой подушек, держат на руках, а над ним огромные лампы и высокие, подобранные петлями занавеси, и, сколько бы отец ни уступал его мольбам повторить, в ней всегда звучала таинственная, волшебная истина, когда он ее слышал.

— Расскажи про день.

— Про день? — Старый Хадж Мохаммед повторял с видом намеренно хитро-неопределенным и потягивал себя за нижнюю губу, а сам закатывал глаза с выражением непонимания. — День? Какой день?

— Про день, — стоял на своем Тами.

— А-а-а! — И старик начинал и одновременно с этим делал молитвенное движение, сопровождавшее произнесение любых слов, которые не были импровизированными. — Утро — маленький мальчик. — Глаза он делал большими и круглыми. — Полдень — мужчина. — Он садился очень прямо и выглядел неистовым. — Сумерки — старик. — Он расслаблялся и смотрел в лицо Тами с нежностью. — Что я делаю? — (Тами знал, но хранил молчание, ожидая затаив дыхание, завороженный на тот миг, когда сам примет участие в ритуале, взгляд не отрывается от лица слоновой кости.) — Я улыбаюсь первому. Я восхищаюсь вторым. Я почитаю третье.

И когда он заканчивал произносить слова, Тами хватался за хилую белую руку, наклонял вперед голову и со страстью прижимался губами к пальцам. Потом, с обновленной любовью в глазах, старик откидывался на спинку и смотрел на своего сына. Абдалла однажды подглядел эту игру (из братьев он был ближе всего к Тами по возрасту, всего на год старше), а потом поймал его одного и подверг череде мучений, которые мальчик стерпел молча, едва оказывая сопротивление. Это ему казалось невеликой ценой за отцово расположение.

— А если скажешь отцу, я скажу Абдельфте, — предупредил его Абдалла.

Абдельфта изобретет что-нибудь бесконечно хуже — в этом оба они были уверены, — но Тами презрительно расхохотался сквозь слезы. У него не было намерений жаловаться; обращать отцово внимание на то, что другие могут завидовать его участию в этой священной игре, означало бы риск потерять привилегию в нее играть.

Позднее были улицы, сокрытые кафе в Сиди-Букнаделе, которые закрывали двери, а мальчики внутри оставались играть в ронду, курить киф и пить коньяк до утра; был пляж, где они играли в футбол и, скинувшись все, снимали на сезон касету,[113] которой пользовались для питейных состязаний и устройства маленьких частных оргий, чей этикет предполагал, что мальчики помоложе предоставлялись в полное распоряжение тех, кто постарше. А превыше прочего были бордели. К тому времени, когда Тами исполнилось восемнадцать, он отымел не только всех девушек во всех заведениях, но многих с улицы. Он пристрастился не возвращаться домой по нескольку дней, а когда все же приходил, то в таком растрепанном состоянии, что приводил братьев в ярость. После его шестого ареста за пьянство Абдельмалек, который был теперь главой семьи, поскольку Абдельфта переехал в Касабланку, отдал приказ домашней охране не впускать его, если он не в состоянии полнейшей трезвости и не прилично одет. Это более, чем что-либо еще, означало, что он больше не будет получать ежедневных карманных денег.

— Это его изменит, — уверенно говорил Абдельмалек Хассану. — Совсем скоро ты сам увидишь разницу.

Но Тами был упрямее и изобретательней, чем они подозревали. Он нашел способы жить — такие, о которых они и не знали, — без нужды не возвращаться домой, не отказываясь от независимости, так ему необходимой. И с тех пор не поворачивал назад, только изредка с минуту разговаривал с братьями в дверях, обычно — просил о какой-нибудь услуге, которую они редко оказывали. В Тами, по сути, не было ничего антиобщественного; враждебность была ему чужда. Он просто израсходовал почти все свои способности к уважению и преданности на своего отца, поэтому традиционного количества того и другого братьям уделить не мог. К тому же он не соглашался притворяться. Но не уважал их и слишком много общался с европейской культурой, чтобы верить, будто совершает грех, отказываясь притворно уважать, чего требовал обычай, а он этого не чувствовал.

Кинзу Тами встретил на ежегодном муссеме Мулая Абдеслама,[114] куда серьезные люди ходили очиститься душой, — среди шатров, ослов и фанатичных паломников. Ситуация была из тех, к которым мусульманская традиция совершенно не готова. Молодые люди и девушки не могут знать друг друга, а если по некой позорной случайности им удалось друг друга увидеть наедине хоть на минуту, мысль об этом так стыдна, что все о ней немедленно забывают. Но продолжить встречу, увидеться с девушкой снова, предложить жениться на ней — трудно представить более возмутительное поведение. Тами все это проделал. Он вернулся в Аглу тогда же, когда и она, познакомился с ее родственниками, которые, само собой, остались под очень большим впечатлением от его городских манер и эрудиции, и написал Абдельмалеку, что собирается жениться и считает, что теперь самое время получить наследство. Братниным ответом была телеграмма, призывающая его немедленно в Танжер все обсудить. Тогда-то эти двое рассорились всерьез, поскольку Абдельмалек наотрез отказался позволить ему прикасаться к деньгами или собственности.

— Я пойду к кади, — пригрозил Тами.

Абдельмалек только рассмеялся.

— Иди, — сказал он, — если считаешь, что он про тебя чего-то не знает.

В конце, после длительных дискуссий с Хассаном, полагавшим, что женитьба даже на позорно низкородной крестьянской девушке, вероятно, сможет стать средством изменить образ жизни Тами, Абдельмалек дал ему несколько тысяч песет. Тами перевез всю семью из Аглы, и свадьбу справили в Эмсалле, скромнейшем квартале Танжера, хотя Кинзе и ее племени все казалось великолепным. Со временем все, кроме молодой жены, вернулись в крестьянский дом на горе над Аглой, где жили, возделывали поля, собирали плоды со своих деревьев и посылали детей пасти коз на высотах над домом.

Для них Тами был блистательной, важной фигурой, и они были вне себя от радости, когда он постучался к ним накануне вечером. Однако радости поубавилось, когда они узнали, что с ним назареянин, в другом доме, и хотя прошлым вечером Тами умудрился замазать это, говоря о чем-то другом, а потом резко ушел, он видел, что его тесть не закончил выражать свои взгляды по этому вопросу.

В доме ему сказали, что мужчины внизу, в саду. Он прошел вдоль изгороди из высоких кактусов, пока не достиг калитки, сделанной из листовой жести. Когда постучал, звук был очень громок, и он ждал, пока ему кто-нибудь откроет с некоторой долей мягкой опаски. Впустил его один из сыновей. Через сад тек искусственный ручей, часть системы, орошавшей всю долину родниковой водой, бившей из скал над городком. Отец Кинзы поливал розовые кусты. Он сновал взад-вперед, мешковатые штаны поддернуты выше колен, нагибался у края канавы, чтобы наполнить старую банку из-под масла, со всех углов которой била вода, и всякий раз бежал с ней обратно, чтобы успеть, пока банка не опустеет. Увидев Тами, он прекратил свои труды, и они вместе сели в тени огромного фигового дерева. Почти сразу он поднял тему назареянина. Оттого что он в доме, будут неприятности, предсказывал он. Никто никогда не слыхал, чтобы испанец жил под одной крышей с мусульманином, а кроме того, какова цель, какова причина такого?

— Почему не поселится на фонде в Агле, как все остальные? — резко спросил он.

Тами попробовал объяснить.

— Он не испанец, — начал он, но уже предвидел трудности, с которыми столкнется, стараясь, чтобы второй его понял. — Он американец.

— Меликан? — воскликнул отец Кинзы. — А где эта Мелика? Где? В Испании! А! Вот видишь? — (Старший сын робко предположил, что назареянин, быть может, француз. Французы — не испанцы, сказал он.) — Не испанцы? — вскричал его отец. — А где, по-твоему, эта Франция, если не в Испании? Зови его меликаном, зови французом, зови англичанином, как хочешь, так и зови. Он все равно испанец, все равно назареянин, и дома его держать — плохо.

— Вы правы, — сказал Тами, решив, что уступка — самый легкий способ выйти из разговора, поскольку его единственным аргументом на этой стадии было бы сообщить им, что Даер платит ему за привилегию пожить в доме, а он не хотел, чтобы они знали эту подробность.

Старик был умиротворен.

— А чего он вообще на фонде не живет? Ты мне скажи, — подозрительно осведомился он. Тами пожал плечами, ответил, что не знает. — А! Вот видишь? — торжествующе воскликнул старик. — У него есть причина, и это причина скверная. А когда назареяне и мусульмане сходятся вместе, жди только плохого.

С ними сидел сын-полудурок; он беспрестанно кивал, ошеломленный мудростью отцовых изречений. Остальные сыновья смотрели на Тами, слега стесняясь оттого, что слышат такое, что должны, как предполагается, считать смехотворно старомодным. Потом заговорили о другом, и старик через некоторое время вернулся к поливке цветов. Тами и сыновья удалились в уединенную часть сада, где он бы их не видел, и покурили, а Тами чувствовал, что в данных обстоятельствах он не в состоянии оскорбить родню, вернувшись в дом на горе только для того, чтобы доставить пищу христианину. День они провели за едой, сном и игрой в карты, и откланялся Тами лишь в сумерках, не осмелившись снова попросить у них еды, даже не найдя в себе мужества спросить, нельзя ли ему попользоваться одеялом. Но вернуться в дом без еды он не мог, потому что Даер уже проголодается, а это значило, что нужно идти в Аглу и покупать припасы на ужин.

— Yah latif, yah latif, — сказал он себе под нос, идя по тропе, уводившей вниз к деревне.

* * *

В уме у Даера было мало сомнений, пока он ковылял по мощеной дороге, шедшей через городские ворота, что это место — Агла. Он просто спустился, заложив очень широкий крюк, обойдя гору, а затем еще раз вернувшись на крутой склон. Тем самым имелась реальная возможность столкнуться с Тами, который, как ему пришло в голову, будет убежден: он сбежал, чтобы увернуться от необходимости платить ему то, что должен. Или нет, подумал он, вовсе нет. Если Тами стремился заполучить все, такая деталь, естественно, не будет иметь значения. В этом случае встреча обострит их дела очень быстро. Люди, которых он выбрал себе в помощь, будут поблизости; каким-нибудь небрежным жестом, когда они пойдут вместе по улице, он и Тами, на виду у всего населения будет подан сигнал. Или они вообще могут быть с ним. Единственная надежда — оборонять портфель так, словно в нем заперта вся его жизнь. Затем, когда они его откроют и обнаружат, что внутри пусто, он, вероятно, окажется достаточно далеко и сумеет от них сбежать.

Крохотные улочки и дома были все покрыты побелкой, которая сияла так, словно весь день впитывала солнечный свет, а они теперь, в сумерках, медленно отдавали его гаснущему воздуху. Все походило, думал Даер, на то, как будто его приготовил пекарь-кондитер, но, вероятно, лишь потому, что в этот момент ему не требовалось большого воображения, чтобы все выглядело съедобным. С непогрешимой интуицией он выбирал те улицы, что вели к центру городка, и там увидел небольшой местный ресторанчик, где все готовилось прямо в дверях. Повар одну за другой поднял перед ним крышки разных медных котелков; Даер заглянул в них и заказал суп, нут, тушенный с кусочками ягнятины, и ливер на вертеле. За кухней располагалась небольшая тусклая комната с двумя столиками, а за ней, в приподнятой нише, застеленной ковриками, сидело на корточках несколько селян с огромными булками хлеба, которые они разламывали на куски и клали в суп. Для Даера утоление аппетита было актом сладострастия; он тянулся и тянулся. Того, что он заказал вначале, совершенно не хватило. Тами говорил ему, что желание пищи после курения кифа не сравнимо ни с каким другим аппетитом. Даер тревожно вздохнул. Тами с его кифом. Каково будет ему, когда он осознает, что пленник сбежал, прихватив с собой даже собственную трубку Тами и его моттоуи? Интересно, подумал он, не будет ли это считаться наивысшей обидой, непростительным деянием. Он понятия не имел; он ничего не знал об этой стране, кроме того, что все ее обитатели ведут себя как полоумные. Может, он боится, как отреагирует не сам Тами, раздумывал он, — может, все дело просто в том, что Тами — часть этого места, а следовательно, место его поддерживало, так сказать. Тами в Нью-Йорке — он чуть не рассмеялся, представив себе то, что вызвала перед глазами эта мысль, — он был того сорта, на который никто и не обеспокоится глянуть на улице, когда он попросит дайм. Тут же совсем иначе. Он выступал от имени этого места; как у Антея, какая бы сила ни была у него, происходила она от земли, и его ноги прочно стояли на ней. «Значит, ты его боишься», — заметил он самому себе с отвращением. Даер поглядел сквозь яркую кухню на черную улицу за ней. «Боишься, что он может зайти в эту дверь». Он сидел совершенно тихо, как-то рассчитывая, что эта мысль сгустится в действительности. Вместо этого в дверях возник громадный бербер, его джеллаба вольно перекинута через плечо, и заказал стакан чаю. Пока ждал пять минут, которые всегда требовались на приготовление чая (потому что вода, хоть и горячая, никогда не закипала, а листочки мяты нужно было срывать со стебля по одному), он стоял и глядел на Даера в манере, которую тот поначалу счел обескураживающей, затем возмутительной и наконец, поскольку уже начал спрашивать себя, какова может быть причина такого наглого разглядывания, прямо-таки пугающей. «Зачем он так перегородил дверь?» — подумал Даер, а сердце забилось слишком быстро от внезапной волны отчаянных домыслов. На какой-то миг был лишь один ответ: один из прихвостней Тами явился сторожить, чтобы он не удрал. Они, вероятно, разместились во всех кафе и харчевнях в городке. Впервые ему пришло в голову, что они могут отделать его и в отсутствие Тами, пока тот будет удобно сидеть в каком-нибудь почтенном доме, смеяться, пить чай, тренькать на уде. И эта возможность казалась в некотором смысле гораздо хуже, вероятно, потому, что он так никогда и не смог представить Тами в роли жестокого мучителя, а невысказанная договоренность с его собственным воображением заключалась в том, что все будет так или иначе делаться с относительной мягкостью, безболезненно. Он еще раз поднял взгляд на неандертальскую голову, на глубокие борозды покатого лба и брови, что образовывали единую драную линию поперек всего лица, и понял, что такому человеку полумеры неведомы. Однако в этом лице он не мог распознать никакой подлости, даже какой-то особой хитрости — просто первобытная, древняя слепота, невыразимая, несфокусированная меланхолия крупных обезьян, когда они пялятся между прутьев своих клеток.

«Не надо мне всего этого», — сказал он себе. Таких существ не пытаешься перехитрить; просто убираешься подальше, если можешь. Он встал и подошел к печи.

— Сколько? — сказал он по-английски.

Человек понял, воздел две руки, растопырив пальцы, затем поднял один отставленный указательный. Повернувшись спиной к исполину в дверях, чтобы как можно лучше спрятать горсть купюр в кулаке, которые вытащил из кармана, Даер протянул повару стопесетовую банкноту. Человек поразился, показал, что у него нет сдачи. Даер поискал еще, нашел двадцать пять песет. Повар с сомнением принял купюру и, оттолкнув бербера в дверях, вышел на улицу за сдачей. «Но боже праведный», — подумал Даер, видя перспективу на целый новый горизонт трудностей, расстилавшуюся перед ним. Нет сдачи со ста песет. Значит, от тысячи песет избавиться будет попросту в десять раз труднее. Он немного повел плечом, чтобы почувствовать кожей тысячу двести шестьдесят тысячепесетовых купюр, вокруг талии. Он стоял, сознавая пристальный взгляд громадного бербера, но ни секунды не отвечая на него, пока повар не вернулся и не отдал ему четырнадцать песет. Выйдя на улицу, он свернул вправо, где, казалось, больше прохожих, и быстро пошел прочь, оглянувшись лишь однажды — перед тем, как вторгнуться в середину шагающей компании, — и совсем не удивившись тому, что бербер вышел из ресторана и медленно двинулся в том же направлении. Но Даер шел быстро; в следующий раз, оглянувшись посмотреть, он с удовлетворением обнаружил, что оторвался от него.

Беленая булыжная улица была полна прогуливающихся в джеллабах, шедших в обе стороны; компании беспрестанно приветствовали друг друга, проходя мимо. Даер пробирался между ними как можно незаметнее для человека в спешке. Иногда улица превращалась в длинный, широкий лестничный пролет, на каждой ступени по торговой лавке не шире лотка, и он легко сбегал по ней вниз, тщательно замеряя расстояния, чтобы не нырнуть в группу пешеходов, не осмеливаясь поднять взгляд и увидеть, как его продвижение воздействует на местных. Выбравшись на простор, с одной стороны уставленный новыми одноэтажными европейскими зданиями, он замер, не уверенный, идти дальше или повернуть обратно. Там было кафе со столиками и стульями, выставленными вдоль узкой полосы тротуара, и за столиками — испанцы, некоторые — в белых мундирах офицеров марокканской армии. Инстинкт подсказывал ему оставаться в тени, вернуться в марокканский город. Вопрос: где окажется безопаснее? Не было сомнений, что большей опасностью была возможность оказаться остановленным и допрошенным испанцами. Однако страх, который он испытывал, был не перед ними, а перед тем, что могло произойти на тех улицах, из которых он только что вышел. И теперь, пока он там стоял, сжимая портфель, а люди проталкивались мимо него со всех сторон и разум его был по-прежнему расплывчат от кифа, Даер с ужасом увидел, что безнадежно запутался. Он воображал, что городок окажется каким-нибудь другим, что где-то здесь будет такое место, куда можно зайти и попросить информацию; он рассчитывал на то, что город ему поможет, как человек обеспокоенный полагается на то, что друг ему даст совет, заранее зная, что последует любому полученному, потому что самое важное — сделать что-то, двинуться в любую сторону, прочь из этого тупика. Как только он побывает в Агле, думал Даер, он что-то узнает о своем положении. Но он не понимал до сих пор, как сильно рассчитывал на это, отчасти потому, что весь день размышлял лишь о том, чтобы сбежать от Тами. Вместе с тем в данный момент он сознавал, что подпорки, державшие его будущее, пребывают в рассыпании: у него никогда не было никакого плана действий, он теперь не мог вообразить, что именно собирался «выяснить» тут, в городе, каких людей предполагал увидеть, чтобы получить у них свою информацию, да и что за информацию он намеревался получать. На миг он глянул вверх, в небо. Там были звезды; они не сказали ему, что делать. Он повернулся, он начал идти, обратно через входные ворота в город, на кривую улочку, однако ноги у него дрожали, и он лишь неотчетливо сознавал, что происходит вокруг. На этот раз, поскольку часть механизма, скреплявшего вместе его существо, похоже, подалась, он как-то свернул с главной улицы, круто ведшей наверх, и позволил ногам нести его вдоль улочки меньшей и плоской, где было меньше огней и людей, а лавок и вовсе никаких.

24

Иногда раздавался плеск фонтанов в чаши, иногда — лишь звук быстро текущей родниковой воды под камнями, за стенами. Временами одинокая крупная ночная птица ныряла к земле у фонаря, ее сумасшедшая тень прытко пробегала по белым стенам; всякий раз Даер нервно вздрагивал, безмолвно костеря себя за то, что не способен вытеснить изнутри страх. Теперь он шел медленно, никого не обгонял. Впереди, когда дорога была достаточно прямой, он иногда видел двух мужчин в темном, шедших взявшись за руки. Они пели песню с коротким энергичным рефреном, который возникал с коротким интервалом; а между звучала ленивая вариация припева, следовавшая за ним слабым, неуверенным ответом. Это само по себе Даер бы не заметил, если бы не тот факт, что всякий раз, когда начиналась извилистая часть, всего первые несколько нот, у него возникало отчетливое впечатление, что звук шел откуда-то из-за его спины. К тому мигу, когда он останавливался прислушаться (интерес его возбуждался не музыкой, а его собственным страхом), двое впереди всегда запевали снова. Наконец, чтобы окончательно удостовериться, он постоял тихо несколько припевов, а голоса двоих впереди мало-помалу слабели. В уме у него уже не было никаких сомнений; идя позади него, ту же песню пел капризный фальцет. Теперь Даер ее слышал более отчетливо, словно насмешливую тень музыки, продолжавшейся впереди. Но по стратегическим отрезкам, оставляемым в устройстве мелодии и ритма двумя мужчинами впереди на заполнение одиноким голосом позади, он сразу же понял, что они сознавали участие в песне третьего. Он шагнул в углубление между домами, где был небольшой квадратный резервуар с лившейся в него водой, и подождал, когда мимо пройдет одинокий голос. Отсюда он мог слышать лишь полое падение воды в чашу рядом и напрягся, вслушиваясь, — убедиться, не перестанет ли другой петь, заметив его исчезновение, не изменит ли звук своего голоса либо каким-то иным манером не пошлет ли сигнал тем, кто шел впереди. Если б только был фонарик побольше, думал Даер, или разводной ключ, он мог бы стукнуть певца по затылку, когда тот пройдет мимо, затащить его сюда в темноту и быстро пойти в другую сторону. Но когда одинокий вокалист появился, оказалось, что его сопровождает друг. Оба были юношами, еще двадцати не исполнилось, и ковыляли вперед явно без всякой мысли в головах, кроме одной: не терять нить песни, что плыла к ним спереди по улице. Даер дождался, когда они пройдут мимо, досчитал до двадцати и выглянул из-за угла: они по-прежнему шли вперед той же самой беззаботной шаткой походкой. Когда они скрылись, он повернулся и пошел назад, все равно ничуть не убежденный, что, заметив его отсутствие впереди себя, они не поспешат сговориться с другой парой и не отправятся с ними искать его.

Из-за того что страх не имел никакого истинного отношения к реальности, всякий раз, когда он покидал освещенный клочок улицы и вступал в темноту, он теперь ожидал, что певцы и их друзья будут где-то ждать, срезав дорогу и обогнав его. Из невидимого дверного проема высунется железная рука и дернет его внутрь, не успеет он сообразить, что происходит, его свалит сокрушительный удар сзади, и он придет в себя в каком-нибудь пустынном переулке, лежа на куче мусора, без денег, без паспорта, без часов и одежды, и никто не поможет ему ни здесь, ни в Танжере, ни где бы то ни было еще. Никто не укроет его наготу и не предоставит ему еды завтра утром. Из тюрьмы, где его разместят, позвонят в американское представительство, и он вскоре вновь увидит Танжер, в тысячу раз более жертва, чем всегда.

Проходя мимо каждой боковой улочки и прохода, он раскрывал глаза шире и вглядывался, словно бы это могло ему помочь прозревать тьму. Опять на главной улице, вскарабкавшись по длинной лестнице, где на ступени лился свет из лавчонок, ему стало немного лучше, хотя ноги были полы и, казалось, не желали идти туда, куда он их направляет. Было какое-то утешение в том, что он вернулся к людям; нужно только идти дальше, не поднимая головы и не глядя им в лица. Почти вернувшись к тому месту, где ел, он вдруг услышал барабаны, отбивавшие причудливый задышливый ритм. Здесь улица делала несколько резких поворотов, становясь чередой проходов, ведших сквозь здания. Он бросил взгляд на окно второго этажа, смотревшее на вход в один такой тоннель, и увидел за железной решеткой затылки ряда голов в тюрбанах. В тот же миг категоричный голос окликнул с улицы у него за спиной:

— Hola, señor! Oiga![115]

Он быстро повернул голову и увидел в пятидесяти футах позади себя местного, похоже — в полицейском мундире и каске, и не было сомнений, что этот человек пытается привлечь его внимание. Он ринулся вперед во тьму, первый поворот сделал вместе с улицей и, увидев приоткрытую дверь справа, сунулся в нее.

Сверху спускался свет. Крутая лестница вела наверх. Там были барабаны, а также слабая, сиплая музыка. Он стоял у подножия лестницы за дверью, не толкая ее дальше, чем она открылась. Он ждал; ничего не происходило. Затем наверху лестницы появился человек, намереваясь спуститься, увидел его, жестом позвал другого, который тут же возник тоже. Вместе они поманили его.

— Tlah. Tlah. Agi,[116] — сказали они.

Поскольку лица их выглядели безошибочно дружелюбно, он медленно принялся всходить по ступенькам.

То было маленькое переполненное кафе со скамьями вдоль стен. Тусклый свет шел от лампочки, висевшей над высоким медным самоваром, стоявшим на полке в углу. Все мужчины были в белых тюрбанах, и они с интересом поглядели на Даера, когда он вошел, подвинувшись, чтобы ему освободилось место на конце лавки у барабанщиков, сидевших кру́гом на полу в дальнем конце комнаты. Там было действительно очень темно, и у него сложилось впечатление, что на полу прямо у его ног происходит что-то необъяснимое. Мужчины смотрели вниз сквозь дым на бесформенную массу, которая подрагивала, подергивалась, содрогалась и вздымалась, и, хотя вся комната тряслась от грохота барабанов, в воздухе будто бы висел другой вид тишины, властное молчание, что тянулось от глаз смотревших мужчин к предмету, движущемуся у их ног. Когда глаза привыкли к смятенному свету, Даер увидел, что там — мужчина, руки его крепко сцеплены за спиной, точно скованы. До этого мига он извивался и корчился на полу, но теперь медленно поднимался на колени, отчаянно поворачивая голову из стороны в сторону, с выражением агонии на измученном лице. Даже когда пять минут спустя он наконец встал на ноги, положение рук не сменил, и судороги, выгибавшие его тело туда и сюда, идеально в ритме с возрастающей истерией барабанов и низким надтреснутым голосом флейты, казалось, неизменно происходят из некоей тайной сердцевины у него глубоко внутри. Даер наблюдал бесстрастно. Его совершенно скрывали за собой ряды мужчин, стоявших рядом, глядя на зрелище, а толпилось вокруг их еще больше; от двери он был невидим, и осознание этого дало ему мгновенное облегчение. Кто-то передал ему стакан чая с другого конца длинного стола. Поднеся его к носу, Даер ощутил, как острые пары горячей курчавой мяты прочистили ему голову, и он признал в воздухе другой аромат, пряный смолистый запах, чей источник приписал жаровне, стоявшей за одним барабанщиком; от нее неизменно поднимался тяжкий мазок сладкого дыма. Мужчина принялся выкрикивать, поначалу тихо, затем буйно; крикам его отвечали ритмичные выкрики «Ал-лах!» барабанщиков. Даер украдкой глянул на лица зрителей. Выражение, увиденное им, было одинаковым со всех сторон: полнейшая увлеченность танцем, едва ли не обожание человека, его исполнявшего. Под нос ему сунули зажженную трубку кифа. Он взял ее и выкурил, не глядя и не зная, кто ее предложил. Его сердце, бившееся неистово, когда он пришел, прекратило так сильно стучать; теперь ему было спокойнее.

После целого дня, проведенного по большей части в созерцании того далекого и маловероятного места, которым была внутренность его самого, Даер не считал теперь трудным наотрез отказаться от реальности того, что видел. Он просто сидел и смотрел, довольствуясь убеждением, что зримое им не происходит в мире, который существует реально. Это было слишком уж за гранью возможного. Трубка наполнялась для него кифом еще несколько раз, и дым, поднимаясь ему в голову, помогал ему сидеть там и смотреть на то, во что он не верил.

Согласно глазам Даера, человек теперь наконец двинул руками, сунул их себе в одеяние и вытащил крупный нож, которым помахал широкими жестами. Тот немощно поблескивал в слабом свете. Не глядя себе за спину, один барабанщик швырнул горсть чего-то через плечо и продолжил бить, идеально вступив в сложный ритм: дым от курильницы поднимался более густыми клубами. Выпеваемые строфы были теперь антифонны, а «Ал-лах!» перекидывался взад и вперед, как раскаленный докрасна камень, с одной стороны круга на другую. В то же время звук как бы стал двумя высокими стенами, между которых кружился и подпрыгивал танцор, биясь об их невидимые поверхности головой в тщетной попытке убежать за их пределы.

Человек простер голую руку. Лезвие блеснуло, напоровшись на нее на слабой доле ритмического рисунка барабанов. И еще раз. И снова, и снова, пока рука и предплечье не стали сияющими и черными. Затем стала распарываться другая рука, а темп нарастал, и тела барабанщиков гнулись дальше вперед, к центру круга. Во внезапной вспышке спички неподалеку Даер увидел, что лоснящаяся чернота рук и ладоней кратко покраснела, словно мужчина обмакнул руки в яркую красную краску; к тому же он увидел лицо в экстазе, когда человек поднял руку ко рту и быстрый язык его принялся ритмично слизывать кровь. Фразы укорачивались, и с ними музыка превратилась в сплошную одышку. Все подробности синкоп оставались нетронутыми, даже на нынешней огромной скорости, тем самым успешно уничтожая у слушателей ощущение времени, вынуждая их рассудки принимать произвольное, навязанное вместо него. Этим гипнотическим приемом оно завоевало полное господство. Но что касается танцора, трудно было сказать, повелевают они им или он ими. Он согнулся и с широким махом руки принялся полосовать себе ноги; громкость музыки в аккомпанементе возросла.

Даер там едва дышал. Невозможно было сказать, что он сейчас смотрел, потому что в уме он продвинулся вперед от смотрения к чему-то вроде участия. С каждым жестом, который человек в этот миг совершал, он ощущал сочувственное желание торжествующе выкрикивать. Увечье наносилось ради него, ему; на барабаны брызгала его собственная кровь, и от нее пол становился скользким. В мире, который еще не измарало открытием мысли, была эта уверенность, крепкая, как валун, реальная, как биение его сердца, что этот человек танцевал для того, чтобы очистить всех, кто смотрел. Когда танцор кинулся на пол с криком отчаяния, Даер понял, что в реальности то был крик победы, что дух восторжествовал; это подтвердили выражения на лицах окружающих. Музыканты миг помедлили, но по сигналу людей, заботливо склонившихся над корчащимся телом танцора, возобновили ту же музыку, поначалу — медленно. Даер сидел совершенно неподвижно, не думая ни о чем, смакуя непривычные ощущения, что высвободились в нем. Завязалась беседа; поскольку трубку ему никто не передал, он вытащил трубку Тами и выкурил ее. Вскоре танцор поднялся с того места, где лежал на полу, немного шатко встал и, обойдя всех музыкантов по очереди, взял каждую голову обеими руками, с которых еще капала кровь, и запечатлел торжественный поцелуй на лбу. Затем протолкался через толпу, заплатил за чай и вышел.

Даер задержался еще на несколько минут и, допив оставшийся чай, который давно остыл, дал кауаджи песету, которую чай стоил, и медленно спустился по ступенькам. Перед дверью он помедлил; ему казалось, что он принимает серьезное решение, осмеливаясь снова выйти на улицу. Но что бы ни ожидало его там, с ним нужно встретиться, говорил он себе, и лучше уж сейчас, чем несколько минут или часов спустя. Даер открыл дверь. Крытая улица была пуста и черна, но за дальней аркой, где она выходила на открытое место, стены и брусчатка светились там, где на них лился свет луны. Он вышел на широкую пласу, над которой господствовал высокий минарет, ощущая лишь острое удивление от того, что обнаружил, — ничего от его страха не осталось. Все высвободилось последним часом в кафе; как — он бы никогда не понял, да и безразлично это. Но теперь, какие бы обстоятельства ни представились ему, он отыщет способ с ними справиться. Уверенность его настроения дополнялась несколькими трубками кифа, которые он постепенно выкурил, сидя на краю фонтана в середине пласы.

В сотне футов от него, в кафе, выходившем на ту же пласу, Тами сокрушался, что оставил трубку и моттоуи в доме. Пришлось принять щедрость кауаджи, а это его смущало. С тем количеством пакетов, что у него были, он объяснимо не желал выдвигаться в гору, а кроме того, он только что плотно поел. Ему очень хотелось купить бутылку хорошего коньяка «Терри», чтобы выпить вечером, но денег у него оказалось недостаточно для такой роскоши. Вместо этого он получил крупный ком маджуна, в то же время приняв твердое решение потребовать свои пять тысяч песет, как только вернется в дом. Лишние деньги, которые ему обещали, могут подождать, а вот эта начальная сумма — нет. У Даера не будет настроения ему их давать, это он знал, но, в конце концов, у него расклад на руках получше: он просто пригрозит завтра же уйти. Это его образумит.

Даер сидел, наблюдая, как сильный лунный свет затопляет белую поверхность пласы, позволяя своему разуму проясниться и затвердеть, как предметы и их тени вокруг. (В полдень киф оказывал рассеивающее воздействие, смягчая и растапливая его мысль, распространяя ее у него внутри, но теперь он его туго сжал; Даер чувствовал себя настороженным и полностью на связи с миром.) Поскольку ситуация была хуже, чем он себе представлял, из-за явной невозможности получить сдачу с его купюр где бы то ни было в Агле, оставалось единственное — потратить немного денег на то, чтобы эту ситуацию улучшить. Это будет значить, что придется посвятить Тами, но то было просто, и, если ему удастся внушить тому мысль, что, как только человек согласился быть сообщником, он так же виновен, как его компаньон, он думал, что риск окажется не так велик. Тот факт, что он уже отказался от страха — как детского и невротичного, — который выгнал его из дому и весь день торопил вдоль горного склона, не казался ему подозрительным или достойным какого-то конкретного рассмотрения. Важно, думал он, перейти границу во Французское Марокко, которое во много раз больше Испанской зоны, где он будет не так заметен (поскольку за француза-то его могут принять, а вот за испанца он сойдет вряд ли) и где полиция не так настороженна к чужакам. Но прежде им придется разменять банкноты. Испытывая необходимость двигаться, пока он составляет планы, Даер поднялся и перешел на темную сторону пласы, где вдоль дорожки росли деревца. Не обращая внимания на то, куда идет, он свернул в боковую улицу.

Каждый день всю следующую неделю он будет отправлять Тами сюда в Аглу за провизией и всякий раз будет давать ему купюру в тысячу песет, на которую тот будет ее покупать. Он был уверен, что Тами сможет получать сдачу. Так в конце недели у них окажется, по крайней мере, достаточно, чтобы двинуться на юг. Также он будет давать Тами по пятьсот песет в день, пока они не перейдут границу, пообещав премию в дополнительные пять тысяч, когда окажется на французской территории, и по сотне за каждую тысячепесетовую купюру, которую Тами сумеет разменять ему на франки, пока они там. Допустим, он сможет разменять все, тогда этот проект будет ему стоить больше двух тысяч долларов — но невелика цена за то, чтобы выйти из-под подозрений.

Спереди донесся шум голосов, повышенных в злом споре. Хотя пласа там была пуста, городок вовсе не весь спал. Свернув за поворот улицы, Даер вышел на небольшую площадь, затемненную сверху шпалерами лоз. Вокруг двух маленьких мальчиков, которые, очевидно, дрались, собралась группа возбужденных мужчин; начали они как зеваки, а затем неизбежно вступили в свару со всей страстью первоначальных участников. Лежавшие на мостовой прямоугольники желтого света падали из лавок, что были открыты; по контрасту крапины лунного света в темных углах были голубыми. Он не стал останавливаться и смотреть на ссору: проходить по белой улице в точном свете луны было полезно для его развертывающихся планов. Суматоха была такова, что никто не заметил его, пока он шел по затененной площади. Лавки, казалось принадлежавшие в первую очередь портным и столярам, были в этот миг пусты — их оставили при первом намеке на уличное отвлечение. Путь немного изгибался; тут оставалась открытой еще одна лавчонка, а за ней — только лунный свет. То была лавка столяра, и человек прежде работал в дверях, строил высокий деревянный комод в форме пароходного кофра. Молоток лежал там, где он его оставил. Даер увидел его, толком не видя; затем посмотрел на него пристально, невольно поискал глазами гвозди. Они тоже тут были, длинноватые, но прямые и новые, лежали на небольшой квадратной табуретке поблизости. Лишь снова пройдя мимо кричавшей группы и удалившись настолько, что уже не слышал хриплых криков, с молотком и одним длинным гвоздем в кармане пальто, он осознал, что, несмотря на всю свою великую ясность ума, пока сидел у фонтана и курил киф, он был невероятно глуп. Зачем ему молоток и гвоздь? Починить дверь. Какую дверь? Дверь в домике, стучащую, которая не давала ему спать. А где этот домик, как он до него доберется?

Он встал неподвижно, больше ужаснувшись откровению этого невероятного провала в своих мыслительных процессах, чем собственно тому факту, что он не сможет добраться до дома и что ему негде ночевать. Киф — штука подлая, подумал он, медленно двинувшись дальше.

Вернувшись на пустынную пласу, он снова уселся на край фонтана и вытащил трубку. Подлая штука или нет, но, как и алкоголь, она хотя бы делала нынешний миг сносным. Куря, он заметил, как из теней на темной стороне пласы возникла фигура и неспешно двинулась в его сторону. Когда она была еще сравнительно далеко, но достаточно близко, чтобы он разглядел в ней мужчину, несущего крупную корзину, фигура сказала:

— Salam. — (Даер хмыкнул.) — Andek es sebsi?[117]

Он поднял взгляд, не веря себе. Это невозможно. Штука была подлой, поэтому он не шевельнулся, а выжидал.

Человек подошел ближе, воскликнул. Тут Даер вскочил.

— Сукин ты сын! — воскликнул он, смеясь от удовольствия, похлопав несколько раз Тами по плечу.

Тами тоже был в восторге. Даер поел, был в хорошем настроении. Возвращение в дом, где его ждали яростные упреки, больше не ужасало. Он мог коснуться темы денег. И вот его собственная трубка для кифа, чье отсутствие он недавно так оплакивал, в руке у Даера. Но он нервничал оттого, что они стоят посреди пласы.

— У вас тут будут неприятности, — сказал он. — Это очень скверно. Я говорил вам не приходить. Если один моккадим вас увидит — «Oiga, señor, пройдемте в comisaría, поглядим на ваши бумаги, друг мой». Пошли.

Лунный свет был очень ярок, когда они оставили городок позади и шли среди оливковых деревьев. На полпути в гору, между зазубренных скал, сели, и Тами вытащил маджун.

— Вы знаете, что это? — спросил он.

— Конечно знаю. Я уже пробовал.

— Этот вас не опьянит еще час. Или больше. Когда дойдем до дома, я сделаю чай. Тогда увидите, как пьянит.

— Я знаю. Я уже пробовал, я же сказал.

Тами посмотрел на него недоверчиво и разделил комок на две неравные части, бо́льшую протянул Даеру.

— Мягкий, — с некоторым удивлением заметил Даер. — Тот, что я пробовал, был твердый.

— То же самое, — безразлично сказал Тами. — Этот лучше.

Даер был склонен с ним согласиться в том, что касалось вкуса. Они сели, тихо жуя, каждый на свой манер сознавая, что, глотая волшебное вещество, он необратимо вручает себя незримым силам, которые примут на себя командование его жизнью на много грядущих часов.

Они не разговаривали, а сидели и слушали, как вода движется вниз по заливу лунного света и тени, раскрытому прямо у их ног.

25

— Снова дома! — живо сказал Даер, заходя в домик, где его приветствовал спертый запах плесени, с которым он так давно попрощался. — Давайте разведем огонь, пока нам крышки не сдуло, каждому свою. — Он бросил портфель в угол, радуясь, что избавляется от него.

Тами захлопнул дверь, запер ее и уставился на него, не понимая.

— Вы уже м’хашиш, — сказал он. — Я знаю, когда смотрю на вас. О чем вы говорите?

— Огонь. Костер. Принесите дров. Быстро!

— Дров много, — безмятежно сказал Тами, показывая на патио с ящиками.

Даер вышел и принялся буйно швырять их на середину комнаты.

— Ломайте давайте! — крикнул он. — Бейте их! Тут будет дьявольски холодно без одеяла. Надо поддерживать огонь, сколько сможем.

Тами повиновался, дивясь поразительному преображению, которое немного маджуна могло вызывать в христианине. Он никогда прежде не видел Даера в добром расположении духа. Наломав огромную кучу дощечек, он сдвинул ее в сторону и расстелил две циновки, одну поверх другой, перед очагом. Затем вышел в кухню и занялся разведением огня из угольев в глиняной жаровне, чтобы приготовить чай.

— А! — услышал он торжествующий крик Даера из патио. — Как раз то, что мы хотели! — Он отыскал несколько небольших поленьев в одном углу, которые внес и свалил перед очагом. Потом зашел к Тами в кухню. — Дайте мне спичку, — сказал он. — У меня свеча погасла.

Тами сидел на корточках над жаровней и посмотрел вверх с улыбкой.

— Как вы теперь себя чувствуете? — спросил он.

— Я отлично себя чувствую. А что? Как вы себя чувствуете?

Тами передал ему спичечный коробок.

— Мне хорошо, — ответил он.

Он не был уверен, с чего начать. Вероятно, будет лучше подождать, когда они улягутся перед огнем. Но к тому времени настроение у Даера может измениться.

— Я хотел сегодня купить большую бутылку коньяка, знаете. — Он умолк.

— Ну и чего не купили? Я б сейчас не отказался выпить.

Тами потер указательный палец о большой, взад-вперед, выразительно.

— А, — трезво сказал Даер, — понимаю.

Он вернулся в другую комнату, запихал в очаг немного бумаги, сверху положил деревяшек от ящиков и поджег. Затем ушел в самый темный угол комнаты и, поглядывая на дверь в патио, вытащил из-под рубашки пять купюр. «Так он увидит, что я с ним играю честно», — сказал он себе. Вернулся в кухню и протянул деньги Тами, сказав:

— Вот.

— Спасибо, — сказал Тами. Он встал и легонько похлопал его по спине, тремя хлопками.

— Когда зайдете, я поговорю с вами об остальном.

Даер вышел в патио и постоял, глядя вверх на громадный шар полной луны; никогда не видел он его так близко или таким сильным. В воздухе над головой кратко завопила ночная птица — причудливый пронзительный звук, не очень похоже ни на что слышанное раньше. Он стоял, снова и снова слушая этот звук у себя в голове, долгую цепочку внутренних отголосков, что чертили незримую лестницу через черное небо. Потрескиванье огня внутри пробудило его. Он зашел и подбросил еще полено. Присел на корточки, глядя в огонь, следя глазами за формами пламени. В очаге тянуло хорошо; дым в комнату не шел.

Они аккуратно ставили ноги на квадратные серые плитняковые камни, что вели по траве через сад, но пришлось в одном месте сойти на промокшую почву, чтобы не наступить на шланг с насадкой разбрызгивателя. Тот вращался круг за кругом, неравномерно. Миссис Шилдз спустила все жалюзи в большой комнате, потому что солнце светило внутрь и «драпировки» выгорали, сказала она. Как только окна закрыли, гроза могла начинаться, когда ей вздумается, — она собиралась весь день. За рекой все казалось очень темным. Возможно, там уже шел дождь, но рокотание грома звучало еще дальше. Выше по долине, к проему, он стонал. Там была дикая местность, и люди не выказывали того дружелюбия, что здесь, где земля была хороша. Миссис Шилдз позволила шлангу посадить ей на платье пятна. Жалко, подумал он, приглядываясь к узору «огурцов».

Ему не хотелось быть в доме, когда они ушли. Повернувшись к пустым комнатам, где воздух до сих пор шевелился от потоков, взмутненных их спешкой в последнюю минуту, чувствуя подушку кресла, в котором сидел один из них, а потому немного теплее остальных, но теплота еще ощутима после того, как они ушли, видя, как еще почти незаметно покачивается шнур оконных жалюзи, — он не мог стерпеть ничего этого. Лучше было остаться в саду, попрощаться с ними там и подождать, а войти потом, когда дом будет совершенно мертв. И буря либо начнется, либо до вечера станет рычать по окрестностям. Виноград созревает, сказала она, когда они проходили под зеленым навесом. И парусные лодки возвращаются в гавань. Он стоял у вишневого дерева и смотрел, как вверх и вниз по грубой коре ствола бегают муравьи, очень близко от его лица. То лето было в затерянном краю, и все дороги в него отрезало.

Вошел Тами, неся горящую жаровню. Поставил ее на середину комнаты, сходил за чайником и стаканами. Пока ждал, когда закипит вода, время от времени дуя на тлеющие угли, Даер рассказал ему о своих планах. Но когда добрался до того момента, когда требовалось упомянуть сумму, что у него есть, он понял, что не может этого сделать. Тами выслушал, скептически покачал головой, когда Даер закончил.

— Песеты не годятся во Французской зоне, — сказал он. — Их нельзя обменять. Вам придется нести их к евреям, если так сделаете.

— Ну, значит, отнесем к евреям. Почему нет?

Тами посмотрел на него с жалостью.

— Евреи? — воскликнул он. — Они вам ничего за них не дадут. Дадут пять франков за одну песету. Может, шесть.

Даер знал, что текущий курс был чуть больше восьми. Он вздохнул:

— Я не знаю. Поживем увидим. — Но втайне он был полон решимости поступить так, пусть получит и всего по пять.

Тами разлил кипящий чай по стаканам.

— Сейчас мяты нет, — сказал он.

— Не важно. Главное, что горячий.

— Да.

Он задул свечу, и они остались сидеть при свете пламени. Даер откинулся назад, опершись о стену, но Тами тут же возразил.

— Заболеете, — пояснил он. — Стена очень мокрая. Вчера ночью я постель себе передвинул, так мокро там было.

— А.

Даер выпрямился, не вставая, подобрал под себя ноги и продолжал пить чай. Только ли поэтому рука лежала на портфеле все время? Чего бы и нет, спросил себя он. Верить или сомневаться — вопрос того, хочешь верить или сомневаться; в этот миг он склонялся к тому, чтобы верить, потому что это совпадало с его настроением.

— Так вы со мной? — сказал он.

— Что?

— Останемся на неделю, и вы будете каждый день ходить и менять тысячу песет?

— Как скажете, — сказал Тами, потянувшись к его стакану, чтобы подлить чаю.

Комната вокруг него становилась натянутой и настороженной; Даер вспомнил ощущение от вечера на вилле «Геспериды». Но теперь было не так, поскольку сам он чувствовал себя совсем иначе. Птица снаружи опять закричала. Тами вроде бы удивился:

— Я не знаю, как вы зовете эту птицу по-английски. Мы ее называем youca.

Даер закрыл глаза. В затылке у него запульсировал ужасный мотор. Было не больно, но страшно. С закрытыми глазами у него было впечатление, что он лежит на спине, а если откроет их — увидит потолок. Открывать их не было необходимости, Даер все равно мог его видеть, потому что его веки стали прозрачны. То был гигантский экран, на который начали проецироваться изображения — громадные рои бусин из цветного стекла послушно укладывались в узоры, сплывались воедино и расплывались врозь, образуя мозаики, что растворялись, едва собравшись. Перья, снежные кристаллы, кружева и церковные окна последовательно толпились на экране, а свет проектора становился все мощнее. Вскоре края экрана загорятся и огнем займутся обе стороны его головы.

— Господи, меня же это ослепит, — вдруг сказал он; он открыл глаза и понял, что не сказал ничего.

— Знаете, на что они похожи? — спросил Тами.

— Что похоже?

— Юки.

— Я не знаю, на что все похоже. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Тами, похоже, огорчился:

— Вы м’хашиш, друг мой. M’hashish bezef![118]

Каждый раз, когда Тами с ним заговаривал, он поднимал голову и слегка тряс ею, открывал глаза и издавал бессмысленный ответ. Тами запел тихим, далеким голосом. То был звук, по которому можно было пройти, мягкий ковер, простиравшийся перед ним через всю плоскую слепящую пустыню. «Ijbed selkha men rasou…»[119] Но он подступил к каменным стенам пустого дома у горы. Рядом бушевал огонь, горел дико и безмолвно, дверь была открыта, а внутри темно. Стены занавешены паутиной, тут были солдаты, а по пустым комнатам разбросано женское шелковое белье. Он знал, что в некий день, в некий момент дом развалится и не останется ничего, кроме пыли и щебня, неотличимых от гравийных осыпей, лежавших под утесами. Оно произойдет абсолютно безмолвно, это падение дома, как в фильме, который продолжают показывать после того, как сломался звуковой аппарат. «Bache idaoui sebbatou…»[120] Ковер тоже занялся огнем. Кто-то обвинит в этом его.

— Будь я проклят, если стану за него платить, — сказал он.

Фиксированный рабочий день, распоряжения всегда отдают начальники, никакой надежности, никакой свободы, никакой свободы, никакой свободы.

Тами сказал:

— Hak.[121] Пейте чай.

Даер потянулся вперед и поплыл против течения к протянутому стакану, в котором сиял отраженный свет огня.

— Поймал. Muchas gracias, amigo.[122] — Он помедлил, похоже прислушиваясь, затем с подчеркнутым тщанием поставил стакан на циновку рядом. — Ставлю его сюда, потому что горячий, видите? — (Но Тами не обращал внимания; он уже вернулся в свою беседку наслаждений, смотревшую на мили зеленеющих садов, а вода прозрачно текла там по синим эмалевым каналам. «Chta! Chta! Sebbatou aând al qadi!»[123]) — Тами, я в другом мире. Понимаете? Вы меня слышите?

Тами, закрыв глаза, медленно покачиваясь телом взад и вперед, пел и не ответил. Вид с его башни стал шире, вода бурлила из земли со всех сторон. Он повелел всему этому быть много лет назад. (Ночь — женщина, облаченная в одеяние горящих звезд…) «Ya, Leïla, Lia…»

— Я вижу, как вы там сидите, — упорствовал Даер, — но я в другом мире. — Он тихо засмеялся в восторге. — Не знаю, — задумчиво сказал он. — Иногда я думаю наоборот. Я думаю… — Он говорил медленнее: — Нам… будет лучше… Я думаю… если можно пробиться… если можете пробиться… Почему никто не может пробиться? — Голос его стал до того громок и резок, что Тами открыл глаза и прекратил петь.

— Chkoun entina?[124] — сказал он. — Друг мой, я так же м’хашиш, как и вы.

— Вы добираетесь дотуда, снова уплываете, добираетесь до того чокнутого места! О боже мой! — Он говорил очень быстро, и его скрутило небольшой судорогой хохота, затем он осекся. — Мне-то не над чем смеяться. Это не смешно.

Ухнув, он перекатился на пол и весь отдался долгому приступу веселья. Тами слушал не шевелясь.

Много времени спустя смех прекратился так же внезапно, как начался; он лежал вполне тихо. Голосок второго выполз опять:

— Ijbed selkha men rasou… — и все не смолкал и не смолкал.

Время от времени шевелилось пламя, когда свое положение менял уголек. Каждый мелкий звук был бритвенно-остер, но внутри висело плотное молчание. Он пытался не дышать, он хотел быть совершенно бездвижен, поскольку чувствовал, что воздух, который так совершенно облекал его, был желатиновым веществом, его вылепили, чтобы в бесконечной точности совпадало со всеми очертаниями его личности. Если он даже чуточку шевельнется — почувствует, как оно его толкает, и это будет непереносимо. Чудовищное распухание и сдутие себя, вызываемое каждым вдохом и выдохом, — вот настоящая опасность. Но та волна рассыпалась, отступила, и он на миг остался на мели в пейзаже жидкого стеклянистого света, зелено-золотого и мерцающего. Полированного, густого, маслянистого, затем — стремительного, как пылающая вода. Погляди на него! Погляди на него! Пей его глазами. Только эту воду ты и увидишь. Вскоре накатит еще одна волна; они теперь накатывали чаще.

«Ya, Leïla, Lia…» На миг он вполне пришел в чувство. Он лежал удобно и слушал долгую, меланхоличную мелодическую линию песни, думая: «Как давно я в последний раз смеялся?» Вероятно, прошла целая ночь, и воздействие уже рассеялось.

— Тами? — сказал он.

Затем осознал, что почти невозможно вытолкнуть слово наружу, потому что рот у него из картона. Он чуть ахнул и подумал о том, чтобы шевельнуться. (Надо не забыть сказать себе сдвинуть левую руку, чтоб можно было приподняться на локте. Она должна сдвинуться дальше прежде, чем я смогу начать подтягивать наверх колени. Но я не хочу шевелить коленями. Только рукой. Чтобы смог приподняться на локте. Если шевельну коленями, я смогу сесть…)

Он садился.

(Я сажусь.) Я этого хотел? Зачем я хотел сесть?

Он подождал.

(Я не хотел. Мне только хотелось приподняться на локте.) Зачем? (Я хотел лечь лицом в другую сторону. Так будет удобнее.)

Он ложился.

(…из-за провала бесконечности Аллах смотрит оком золотым…) «Alef leïlat ou leïla, ya leïla, lia!»[125]

Не успел подлететь ветер, он его услышал — тот украдкой шуршал вокруг острых пиков скал в вышине, скатываясь по оврагам, шептал, перемещаясь вдоль поверхностей утесов, подлетал обернуться вокруг дома. Он пролежал год, мертвый, слушая, как тот приближается.

В комнате раздался взрыв. Тами швырнул в огонь еще одно полено.

— От этого у меня стали орнаменты. Красные, пурпурные, — сказал Даер, ничего не говоря, снова садясь.

Комната была красным гротом, театром, громадной конюшней с балконом, висевшим в тенях. Там, наверху, стоял город маленьких комнат, город внутри кармана тьмы, но были там и окна в стенах, которые нельзя было увидеть, а за ними солнце сияло на внешний город, выстроенный из льда.

— Боже мой, Тами, вода! — вязко вскричал он. Тами стоял над ним.

— До свидания, — сказал Тами. Тяжко сел и перекатился на бок, больше не пел.

— Вода, — попробовал он сказать еще раз очень тихим голосом и с трепетом предпринял гигантское усилие встать на ноги.

«Боже мой, мне нужно воды», — прошептал он себе; шептать было легче. Поскольку он смотрел на свои ноги с высоты в десять тысяч футов, идти пришлось с изощренной осторожностью, но он перешагнул Тами и вышел в патио к ведру. Вздыхая от натуги, опустился на колени, макнул лицо в пламя холодной воды и втянул его в горло.

Закончив, Даер встал, закинул голову и посмотрел на луну. Прилетел ветер, но он тут был и прежде. Теперь необходимо вернуться в комнату, перебраться через всю нее и выйти. Снаружи ветер будет холоден, но он все равно должен пойти.

Экспедиция сквозь волшебную комнату была опасной. Там висела хрупкая тишина, которую ни за что нельзя было расколоть. Огню, сбрасывавшему свою красноту на лицо Тами, похожее на маску, нельзя было знать, что он крадется мимо. При каждом шаге Даер поднимал стопы высоко от пола в воздух, как человек, идущий через поле высокой мокрой травы. Перед собой он видел дверь, но внезапно между ним и ею вторгся мучительный коридор, выстроенный из чистого времени. Чтобы дойти до конца, потребовались бы нескончаемые часы. И орда невидимых людей выстроилась вдоль его стен, но на другой стороне стен, немо ожидая, пока он пройдет мимо, — бесстрастный хор, безмолвный и безжалостный. «Ждут меня», — подумал он. Стороны его ума, неотличимые от стен коридора, были отделаны посланиями арабской вязью. Все это время прямо у него перед глазами дверь без ручки посылала ему свое зловещее сообщение. Не было уверенности, ей нельзя доверять. Если она откроется, когда он не захочет, чтобы она открывалась, сама собой, весь ужас существования сможет навалиться на него толпой. Он вытянул руку и коснулся крупного холодного ключа. Ключ объяснил тяжесть в кармане его пальто. Он сунул туда левую руку и нащупал молоток, и шляпку, и острие гвоздя. Эту работу следовало сделать, но позже, когда он войдет. Он повернул ключ, потянул, открывая дверь, ощутил, как ошеломленный ветер коснулся его лица.

— Держись подальше от обрыва, — прошептал себе он, делая шаг наружу.

Вокруг него тянулась бесформенная улыбка ночи. Луна была теперь вдали над пустыми краями. Облегчаясь у стены дома, он слышал, как ветер в вышине пытается скрыть собой долгую единственную ноту воды в долине внизу. Внутри, у огня, время медленно растворялось, распадаясь на куски. Но даже в конце ночи все равно останется уголек времени, тонкого, горького вкуса, мягкий на ощупь, тлеющий из своего углубления в пепле, пока не побледнеет и не умрет и сердце древней ночи не прекратит биться.

Он повернулся к двери, шаги его коротки и запинчивы, как у старика. Понадобится громадное усилие вернуться к циновке, но, поскольку в это мгновение он мог помыслить только одно — как на нее садится и плоско растягивается у огня, — он был уверен, что способен на это усилие. Закрывая за собой дверь, Даер пробормотал ей:

— Ты же знаешь, я тут, правда? — Мысль была ему ненавистна, но что-то с ней он мог бы сделать. Чем это было, он припомнить не мог, однако знал, что положение не безнадежно: он может исправить его позже.

Тами не шевельнулся. Пока Даер глядел вниз со своей огромной высоты на расслабленное тело, к нему подкралась знакомая тягостность, только он не мог ее связать ни с какой причиной. Отчасти он знал: то, что он видит перед собой, — Тами, голова Тами, туловище, руки и ноги. Отчасти он знал, что там лежит неопределяемый предмет, неизмеримо тяжелый от собственной бессмысленности, громадная непостижимая тяжесть, которую ничто не облегчит. Пока он стоял, затерявшись в статичном созерцании вещи, ветер немощно толкнул дверь, издав слабый треск. Но правда ли ничто не могло ее облегчить? Если внутрь впустить воздух, тяжесть могла бы по своей воле сбежать, в тени комнаты и темноту ночи. Он медленно посмотрел себе за спину. Дверь была безмолвна, пялилась злобно. «Да, ты и впрямь знаешь, что я тут, — подумал он, — но знать тебе недолго». Он усилием воли вызвал к существованию молоток и гвоздь, и они были там, у него в кармане. Думая об их тяжести, он почувствовал, как тело клонится на сторону. Пришлось сменить положение, чтобы их вес не утянул его вниз. Снова донесся треск, череда незначительных ударов, знающая и намекающая. Но теперь послышались ли они от циновки под ним? «Если откроется», — подумал он, глядя на плотную инертную массу перед собой в умирающем свете огня, глаза его смотрели пристально, собирая страх у него изнутри. «Если она откроется». Нужно было кое-что сделать, он должен сделать это, и он знал, что это было, но не мог подумать, чем было оно.

Внутри у него начала бродить масса слов, и вот они вскипели и запузырились наружу.

— Мигом Мэбел каши. Молли бати бяша. Лолли молоток на кол. Долли мелкий Пол, — прошептал он, после чего хихикнул.

Молоток был у него в правой руке, гвоздь в левой. Он склонился, покачнулся и тяжко упал на колени на циновку у распростертой двери. Та не шелохнулась. Горный ветер свистел сквозь его голову, голова его была одинокой морской раковиной, полной гротов; ее бесконечно гладкие розовые стены, тонкие, как бумага, ловили свет углей, пока он двигался по галереям.

— Мелли только дым, — сказал он довольно громко, вставляя острие гвоздя как можно глубже в ухо Тами.

Он поднял правую руку и ударил по шляпке из всех сил. Предмет неощутимо расслабился, как будто кто-то ему сказал: «Все хорошо». Даер положил молоток и ощупал шляпку гвоздя, вровень с мочкой уха. На ней было два маленьких рубца; он потер ногтем большого пальца по несовершенствам стали. Гвоздь засел крепко, как будто его вогнали в кокос.

— Много Мэбел дюн.

Дети будут шуметь, когда вернутся с переменки. Огонь грохотал, та же упорная музыка, которой никак не заглушить, те же шутихи, что не спешили взрываться. И пол рухнул на него сверху. Его рука под ним согнулась, он ее чувствовал, он хотел шевельнуться. «Я должен помнить, что я жив», — сказал он себе; это было ясно, как огромная скала, что высилась из воды вокруг нее. «Я должен помнить, что жив».

Он не знал, лежал ли он спокойно, или руки и ноги его болезненно тряслись от усилий заставить себя поверить, что он там и хочет шевельнуть рукой. Он знал, что кожа его нежнее кожицы перезревшей сливы; сколь нежно бы он ее ни касался, она прорвется и измажет его липкостью, что под ней. Кто-то захлопнул ящик бюро, в котором он лежал, и ушел, забыл его. Великая истома. Великая медлительность. У ночи были отделы, наполненные покоем, и были места во времени, которые следовало посетить, лица, которые забыть, слова, которые понять, тишины, которые изучить.

Огонь погас; в комнату вошла нечеловеческая ночь. Он снова хотел воды. «Я вернулся», — подумал он; его рот, глотка, желудок ныли от сухости. «Тами остался позади. Один я выжил. Так я и хотел». Этот теплый, душный, опасный рассадник мыслей уничтожен. «Слава богу, что он не вернулся со мной, — сказал он себе. — Я никогда не хотел, чтобы он знал, что я жив». Он снова ускользнул прочь; вода была слишком далека.

Маниакальный свет упал в комнату и прыгал повсюду. Он сел и нахмурился. Ухо в голове рядом с ним. Маленький стальной диск с неправильными бороздками в нем. Он знал, что тот там будет. Он вздохнул, прополз на четвереньках вокруг концов подтянутых ног, прибыл в холодное ослепительное патио и погрузил лицо в ведро. Он был не реален, но знал, что жив. Подняв голову, он дал ей упасть назад до самой стены и остался так надолго, а утренний свет гор жестоко давил ему на веки.

Позднее он поднялся, зашел в комнату, втащил Тами за ноги через патио в кухню и захлопнул дверь. Пересиленный слабостью, лег на циновку и, по-прежнему дрожа, рухнул в бездонный сон. День наступал, а ветер усиливался, голубое небо побелело, затем посерело. Дверь стучала непрестанно, но он ничего не слышал.

26

Грохот в дверь раздавался уже долго, Даер, осознавая его, принялся выкарабкиваться по скользким стенкам раковины сна, в которой себя обнаружил, в неистовой попытке сбежать в сознание. Когда наконец он открыл глаза и вернулся в комнату, странная истома оставалась, словно огромная мягкая подушка под ним; ему не хотелось шевелиться. Все равно кулак настойчиво бил в дверь, то и дело останавливаясь, поэтому, когда принимался снова, стук был громче после тишины, настававшей в промежутке.

Под ним были подушки и над ним были подушки; он не мог шевельнуться. Но выкрикнул:

— Кто там? — несколько раз, каждый — умудряясь вложить в свой непокорный голос немного больше силы.

Стук прекратился. Вскоре он ощутил слабое любопытство — узнать, кто же там. Он сел, затем встал и прошел к двери, снова сказал, прижав рот близко к дереву:

— Кто это?

Снаружи доносилось лишь нерегулярное капанье воды со свесов на голую землю. «Значит, опять дождь шел», — подумал он, одновременно пугаясь: он поднес руку к лицу и обнаружил на нем трехдневную щетину.

Он отпер дверь, открыл ее и выглянул наружу. День стоял темный, и, как он и ожидал, в поле зрения никого не было. Да и теперь ему было всего лишь смутно любопытно знать, кто стучал. То не было безразличие; он знал, что это касается его непосредственно, — знал, что его должно жизненно волновать, кто стоял за дверью мгновение назад. Но теперь в нем осталось недостаточно его, чтобы как-то переживать о чем-то; все истратилось прошлой ночью. Сегодня он был, как старая потертая кинопленка, сорвавшаяся с катушки, — тусклый, дерганый, мерцающий, исцарапанный и с сюжетом, который он не мог ухватить. Трудно было обращать на это внимание.

Когда он повернулся, чтобы зайти обратно, потому что ему снова хотелось спать, его окликнул голос:

— Hola! — со стороны ручья.

И хотя трудно было сосредоточиться (долина была мрачной серой неразберихой), он увидел человека, который секунду назад стоял неподвижно, глядя на дом, а теперь пошел к нему. Даер не шевельнулся; он наблюдал; на макушке он то и дело ощущал холодные капли, падавшие по одиночке, не спеша с неба.

Человек был бербером в сельской одежде. Приближаясь к дому, он пошел медленнее и стал оглядываться на дорожку. Вскоре остановился совсем и встал, очевидно дожидаясь кого-то за ним. Между скал немного погодя возникли две фигуры и перебрались через ручей, по изгибу тропы. Даер, оставаясь в дверях и глядя на это нежданное появление, чувствуя, что оно наверняка означает что-то крайне важное для него, не сумел собрать в себе достаточно сил, чтобы сделать вывод; он наблюдал. Когда две фигуры достигли того места, где стояла одна, они остановились и посовещались с ним; он помахал рукой в сторону дома, после чего сел, а они двинулись по тропе дальше. Но теперь Даер начал смотреть пристально, потому что на одной фигуре был мундир с джодпурами и сапогами, а на другой, которой, похоже, требовалась помощь при восхождении, был плащ и ярко-пурпурный тюрбан. Когда двое прошли примерно половину пути от сидевшего бербера до дома, он потрясенно осознал, что второй фигурой была женщина в брюках. И мгновение спустя рот его слегка приоткрылся, потому что он узнал Дейзи. Себе под нос он сказал:

— Боже праведный!

Когда они подошли ближе и увидели, что он не сводит с них глаз, она помахала, но ничего не сказала. Даер, ведя себя как маленький ребенок, стоял и смотрел, как она приближается, — даже не ответил на ее приветствие.

— О! — воскликнула она, чуть запыхавшись, когда вышла на ровный участок земли, где стоял дом. Она подошла к двери и протянула руку.

Он взял ее, по-прежнему глядя на Дейзи, не веря.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Послушайте. Будьте так добры, не считайте, что я лезу не в свое дело. Вы как? — Она отпустила его руку и нацелила на его лицо пронзительный взгляд; не думая, он поднес руку к подбородку. — Все в порядке? — Не дожидаясь ответа, она повернулась к человеку в шоферском мундире. — Me puedes espapar ahí abajo.[126] — Она показала на туземца, ждавшего ниже; мужчина апатично отсалютовал и отошел. — О! — снова сказала Дейзи, оглядываясь, куда можно сесть, и не видя ничего, кроме влажной земли. — Я должна присесть. Не могли бы мы зайти туда, где сухо?

— Ой, конечно. — Даер ожил. — Я просто удивился, увидев вас. Проходите. — (Она перешла через всю комнату и села на циновку перед мертвым очагом.) — Что вы здесь делаете? — спросил он голосом невыразительным.

Она склонила сведенные колени на сторону и сложила на них руки.

— Очевидно, приехала повидать вас. — Она посмотрела на него снизу вверх. — Но вы, конечно, хотите знать зачем. Если наберетесь терпения, пока я переведу дыхание, я вам расскажу. — Она умолкла и вздохнула. — Выложу вам все, а вы можете поступить как знаете. — Теперь она дотянулась и схватила его за руку. — Дорогуша, — звук ее голоса изменился, стал настойчивее, — вы должны вернуться. Сядьте. Нет, сюда, рядом со мной. Вам нужно вернуться в Танжер. Поэтому я и здесь. Помочь вам вернуться.

Она почувствовала, как его тело напряглось, когда он быстро повернул голову посмотреть на нее.

— Не разговаривайте, — сказала она. — Позвольте мне вам все изложить. Уже поздно, будет дождь, а мы должны выехать из Аглы еще засветло. До carretera[127] двадцать семь километров троп. Вы ничего не знаете о дорогах, потому что приехали сюда не так.

— Откуда вам известно, как я сюда приехал?

— Вы взаправду считаете меня полной дурой, правда? — Она предложила ему сигарету из своего портсигара, и они немного покурили молча. — Я как-то вечером видела делишки в саду и, мне показалось, узнала этого пьяного брата Бейдауи. И у меня не было причин сомневаться в словах его жены. Согласно ей, он привез вас сюда. Вот так-то. Но все это не имеет значения.

Он думал: «Как мне узнать, сколько ей известно?» Лучше всего, казалось, просто у нее спросить; поэтому он перебил ее, сказав:

— Что они вам сообщили?

— Кто? — сухо сказала она. — Джек Уилкокс и Ронни Эшком-Дэнверз?

Он не ответил.

— Если вы о них, — продолжала она, — то они мне рассказали всё, естественно. Вы все чертовы дурни, все втроем, но вы — самый большой чертов дурень. Чем, во имя Господа нашего, вы думали? Конечно, я не знаю, чем думал Джек для начала, когда позволил вам забрать деньги Ронни, а он так скрытен, что я не смогла ничего понять из его глупых россказней. И лишь когда я вчера встретила Ронни в аэропорту, мне как-то удалось все связать воедино. Ронни мой старинный друг, и могу вам сказать, он более чем недоволен этим всем, как и следовало ожидать.

— Да, — сказал он, совершенно не понимая, что тут можно сказать еще.

— Я спорила с ним до хрипоты, стараясь убедить его, чтобы он позволил мне сюда приехать. Конечно, он был целиком и полностью за то, чтобы приехать самому с бандой подонков из порта и рискнуть забрать деньги силой. Потому что, очевидно, легальными способами он сделать этого не может. Но я думаю, теперь он понимает, насколько детская это была мысль. Я его убедила в том, насколько лучше будет, если я уговорю вас вернуться по собственной воле.

Даер подумал: значит, Эшком-Дэнверз — ее старинный друг. Он ей пообещал долю от всего, что она ему вернет. И вспомнил гостиничную бронь мадам Уэрт в Марракеше; с таким же успехом Дейзи могла бы говорить ему: «Вернитесь, пожалуйста, и опять станьте жертвой ради меня».

— Это не обсуждается, — коротко сказал он.

— О, вот как? — воскликнула она, сверкнув глазами. — Потому что маленький мистер Даер так сказал, я полагаю?

Он вспыхнул:

— Вот именно, черт возьми!

Она подалась к нему:

— Из-за чего, по-вашему, я сюда приперлась, чертов, чертов вы дурень, самодовольный вы идиот? Боже!

— Не знаю. Сам этим вопросом задаюсь, — сказал он, швыряя окурок в очаг.

— Я приехала… — она помедлила, — потому что нет дуры больше меня, потому что по какому-то отвратительному дефекту моего характера, я… потому что я отчего-то… позволила вам мне понравиться. Бог знает почему! Бог знает! Как вы считаете, я приперлась в такую даль только для того, чтобы помочь Ронни вернуть его деньги? — («Да запросто», — подумал он.) — Он лучше приспособлен для облав, чем я, у него банда головорезов с Марсы. — («Ничему из этого сама она не верит. Она считает, что может это провернуть лучше», — сказал он себе.) — Я здесь потому, что Ронни мой друг, да, и потому, что мне стоило бы помочь ему вернуть то, что ему принадлежит, что вы у него украли. — (Ее голос немного дрогнул на слове украли.) — Да, разумеется. Все это. И еще я здесь потому, что единственное, что поможет ему, так уж вышло, поможет и вам.

— Принесет пользу моей душе, я знаю. Прийти и во всем признаться как на духу.

— Вашей душе! — рявкнула она. — Нахер вашу душу! Я сказала — поможет вам. Вы вляпались. И чертовски хорошо знаете, до чего глубоко вы вляпались. И без помощи отсюда не выберетесь. Я очень хочу вас из этого вывести. И если уж надо быть до конца откровенной, не думаю, что это сможет или захочет кто-то другой.

— О, я знаю, — сказал он. — Я и не рассчитываю, что кто-то станет на меня деньги собирать. Мне никто не поможет. Прекрасно. Как же вы сможете?

— Вы не думаете, что Луис в Танжере кое-кого знает? Вопрос в том, чтобы перевезти вас и деньги через границу. Как бы там ни было, я позаимствовала дипломатическую машину. С номерами дипкорпуса они обычно просто проезжают. Но даже если мы не проедем, обо всем уже позаботились. Риска для вас не будет.

— Не будет риска! — повторил он, коротко хохотнув. — А в Танжере?

— Ронни? Что он может сделать? Уверяю вас, он будет в таком восторге, что снова видит свои деньги, что он…

Он перебил ее.

— Не то, — сказал он. — Это меня не беспокоит. Я просто думаю.

На миг она показалась озадаченной.

— Вы не о чеке ли, который приняли от этой отвратительной русской бабенки?

— Ох господи, — простонал он. — Есть ли такое, чего вы не знаете?

— В смысле, танжерских сплетен — нет, дорогуша. Но про это все знают. Ей приказали покинуть Международную зону. Позавчера. Вероятно, она уже уехала. Единственная польза, которую принес Дядька Гуд со времени своего приезда в Танжер. Не знаю, каково будет официальное американское отношение к вашей разновидности глупого поведения. Но на этот риск вам придется пойти. Мне кажется, мы уже достаточно наговорились, нет?

— Полагаю, да, — сказал он.

Это решение, подумал он, но неверное, потому что отменит все, что он создал. Все должно быть, как он сделал, сказал он себе. Он знал, каков другой путь.

— Мы не могли бы выпить чаю перед отъездом? — внезапно осведомилась Дейзи. — Было бы полезно. — («Она не понимает», — подумал он.)

— Я не еду, — сказал он.

— Ох, дорогуша, не упрямьтесь. — (Он никогда не видел у нее таких больших и серьезных глаз.) — Уже поздно. Вы чертовски отлично знаете, что едете. Вам больше ничего не остается. Беда в том, что вы просто не можете решиться на встречу с Джеком и Ронни. Но вам придется с ними встретиться, только и всего.

— Говорю вам, я никуда не еду.

— Чушь! Чепуха! Ну перестаньте! А то меня будет тошнить от вашего страха. Нет ничего отвратительнее мужчины, который боится.

Он неприятно рассмеялся.

— Ну давайте же, — сказала она успокаивающе, как будто каждая фраза, произнесенная ею, немного преуспевала в его убеждении. — Сделайте хорошего горячего чаю, мы с вами выпьем по чашечке. А потом вернемся. Вот так вот все просто. — Ей пришла в голову новая мысль, она впервые оглядела комнату. — А где мальчик Бейдауи? Нет, его я взять с собой не могу; ему придется добираться самостоятельно, но, осмелюсь сказать, это невелика загвоздка.

Из-за того что происходившее последние полчаса имело место в мире, настолько абсолютно отличном от того, в котором он жил (где горный ветер дул и гремел дверью), этот мир тут, как нечто им же изобретенное, отступил, стал маловероятен, мгновенно изгладил себя. Он перевел дух, ничего не сказал. В то же время быстро глянул через плечо в сторону кухонной двери и почувствовал, как болезненно шевельнулось сердце в груди. На миг глаза его открылись очень широко. Затем он посмотрел ей в лицо, нахмурившись и не позволяя векам слишком быстро принять естественное для них положение.

— Не знаю, — сказал он, надеясь, что выражение его лица будет истолковано не иначе как обыкновенной заботой; от ветра дверь немного распахнулась наружу, и в щели показалась беспомощная рука. — Я его весь день не видел. Его не было, когда я проснулся.

Теперь его сердце неистово билось, а внутренность головы толкалась в череп, словно пробиваясь сквозь хрупкую стену. Он попробовал сыграть с собой в прежнюю игру. «Это неправда. Он там не лежит». Не получалось. Он твердо это знал, даже не глядя повторно; с играми все кончено. Он сидел в комнате, он был центром ситуации, все подробности которой осознавал; само присутствие руки сообщало ему неколебимую уверенность, убежденность, что его существование вместе со всем, что в нем есть, реально, прочно, неопровержимо. Позднее ему удастся смотреть на это знание прямо, без невыносимой, разрывающей муки, но теперь, в начале, сидя рядом с Дейзи в комнате, где зародилось это знание, оно было чрезмерно. Он вскочил на ноги.

— Чай? — безумно вскричал он. — Ага, еще бы. Конечно. — Он шагнул ко входной двери и выглянул наружу; шофер и проводник по-прежнему сидели в сгущавшемся сумраке по разные стороны дорожки. — Я не знаю, где он, — сказал он. — Его не было весь день.

По-прежнему немного дождило, но еще миг — и польет сильнее. С невидимых вершин над головой сползала густая туча. В сырых серых сумерках все было бесцветно. Он услышал что-то за спиной, обернулся и замер, глядя, как Дейзи медленно, осторожно поднялась, вошла в патио, не отрывая взгляда от низа кухонной двери. Распахнула ее совсем и склонилась, спиной к нему. Он не был уверен, но ему показалось, что он услышал секунду спустя легкий, почти неразличимый вскрик. И она осталась так, присев, надолго. Понемногу мертвый плоский звук падающего дождя растекся, возрос. Он пошел через комнату к патио, думая: «Вот он, миг, когда надо показать ей, что я не боюсь. Не боюсь того, что она думает». Из-за дождя, плескавшего со свесов крыши в патио, она не услышала, как он подходит, пока он не оказался чуть ли не в самом проеме. Она быстро глянула вверх; в глазах у нее были слезы, и при виде их его резко кольнуло болью внутри.

Он стоял тихо.

— Вы?.. — Она не пыталась сказать ничего больше.

Он знал причину: она посмотрела на его лицо, и вопрос заканчивать не требовалось. Перед ним она стояла всего секунду, однако даже в этот миг на ум ей должно было прийти много разного, потому что, пока не сводил взгляда с ее глаз, он сознавал немедленный подъем огромного барьера, которого не было мгновение назад, а теперь он вдруг оказался здесь, непроницаемый и безжалостный. Только сделав шаг наружу, под дождь, она повернулась и сказала придавленно:

— Я скажу Ронни, что не смогла вас найти. — Затем она скрылась с глаз; там, где она помедлила, был только прямоугольник серости.

Он с минуту постоял в патио, холодный дождь мочил его. (Место в мире, определенный статус, точные отношения с остальными людьми. Даже если отношения открытой враждебности, они были его, созданы им.) Вдруг он толкнул кухонную дверь, чтобы закрылась, и зашел в комнату. Он устал, ему хотелось сесть, но циновка была только одна, поэтому он остался стоять посреди комнаты. Скоро стемнеет; к полу прилип маленький огарок свечи, задутый другим вчера ночью, когда еще горел огонь. Он не знал, есть ли в кухне еще свеча, да и искать ее не стал бы. Больше для того, чтобы чем-то заняться, нежели потому, что ему был нужен свет, он опустился на колени, чтобы поджечь огарок, пошарил в кармане, во всех карманах в поисках спички. Не найдя ни одной, он снова встал и подошел к двери. Снаружи, во мраке, долины не было, не было гор. Дождь падал тяжко, и снова подул ветер. Он сел в дверях и принялся ждать. Еще не совсем стемнело.

Амра, Танжер

Примечания

1

Пер. П. Каншина. В названии романа вторая реплика приведена в пер. В. Рапопорта.

2

Пер. А. Скидана. — Здесь и далее прим. пер.

3

Амир-уль-Моминин Мулай Абд аль-Хафид ибн аль-Хасан Абд аль-Хафиз (1875–1937) — султан Марокко (Королевства Фес) с 1908 по 1912 г. из династии Алауитов.

4

Глядите (исп.).

5

«Коляска» — классический коктейль, традиционно смешивается из коньяка, апельсинового ликера и лимонного сока. Считается, что он изобретен в Лондоне или Париже в конце Первой мировой войны, а назван в честь мотоциклетной коляски.

6

Можно войти? (фр.)

7

— Спасены.

— Что за скучный сброд (исп.).

8

Проницательный, Понимающий (араб.) — 31-е имя Аллаха: добрый по отношению к своим рабам, милостивый по отношению к ним, облегчающий им жизнь, содержащий, милующий их.

9

Французский лицей (фр.).

10

Луи Юбер Гонзальв Лиотэй (1854–1934) — французский генерал и управляющий колониями, в 1912–1925 гг. первый губернатор Марокко. Прозван Творцом Марокко.

11

Муниципалитет, ратуша (фр.).

12

Зд.: Проклятье (араб.).

13

Стыд, позор (араб.).

14

Аид эль-Кебир (Курбан-байрам или Ид аль-Адха, араб., праздник жертвоприношения) — исламский праздник окончания хаджа, отмечаемый через 70 дней после праздника Ураза-байрам, в 10-й день месяца Зуль-хиджа, в память жертвоприношения пророка Ибрахима. Мулуд (Мавлид) — празднование дня рождения пророка Мухаммада. Проводится 12-го числа третьего месяца мусульманского лунного календаря. Аид эс-Сегир (Ураза-байрам, Ид аль-Фитр, араб., праздник разговения) — исламский праздник, отмечаемый в честь окончания поста в месяц Рамадан, отмечается первые три дня месяца Шавваль.

15

Маленькая площадь (исп.).

16

— Сколько?..

— Двести.

— Двадцать дуро (араб.). 1 дуро = 5 песет.

17

Тихо! (исп.)

18

Зд.: Слушаюсь (исп.).

19

Фраза из эссе английского писателя Дэвида Херберта Лоренса (1885–1930) «Цветистая Тоскана», не вошедшего в его сборник «Наброски об этрусских местах и другие итальянские очерки» (1932).

20

Шипучка (исп.).

21

Туземная девушка (фр.).

22

Выпью махакито (фр.). Махакито — сухой анисовый ликер, типичный для Кордовы.

23

Хадижа, иди сюда (исп.).

24

Зд.: Валяйте (фр.).

25

Понимаете (фр.).

26

Хозяйка (фр.).

27

Тысячу раз спасибо, мадам. Спокойной ночи (фр.).

28

Дарбука (тарбука, дарабука, тарамбука, думбек) — старинный ударный музыкальный инструмент неопределенной высоты звучания, небольшой барабан, широко распространенный на Ближнем Востоке, в Египте, странах Магриба, в Закавказье и на Балканах.

29

В горячке преступления (лат.).

30

Зд.: Просит божественной защиты (исп.).

31

Это нежданное удовольствие (фр.).

32

Вы не находите? (фр.)

33

Вернусь мигом (фр.).

34

Ну и баба! (исп.)

35

Зд.: Вот вам (исп.).

36

А, и впрямь! (исп.)

37

Ах да, но это же само собой! (фр.)

38

«I’ve Got to Pass Your House to Get to My House» (1933) — популярная песня американского поэта-песенника Лью Брауна (Луис Браунштейн, 1893–1958). «Get Out of Town» (1938) — популярная песня американского композитора и автора песен Коула Алберта Портера (1891–1964) из его оперетты «Оставьте это мне!».

39

«The Last Round-Up» (1933) — популярная песня американского скрипача, пианиста и автора песен Уильяма Джозефа Хилла (1899–1940).

40

Ах, мадам, и все-таки! (фр.)

41

Мне жаль. Мне нехорошо. Совсем нехорошо (фр.).

42

Не лечится (исп.).

43

Очень хорошо (исп.).

44

«Judge» — еженедельный сатирический журнал, издавался в США с 1881 по 1947 г. «The Smart Set» — американский литературный журнал, издавался в 1900–1930 гг. «Redbook» — американский ежемесячный женский журнал, основан в 1903 г. «Everybody’s Magazine» — американский общественно-художественный журнал, издавался в 1899–1929 гг. «Hearst’s International» — название американского журнала «Cosmopolitan» (осн. 1886) в 1925–1952 гг.

45

Делай что хочешь! Валяй! (исп.)

46

«Crédit Foncier de France» — национальный ипотечный банк Франции, основан в 1852 г.

47

«Жизнь в розовом» (фр.) — популярная песня (1945) французского композитора Маргерит Монно (1903–1961) и каталонского музыканта Луиса Гульельми (1916–1991) на текст французской певицы Эдит Пиаф (1915–1963).

48

Позвонить сеньоре Дебальберде… (исп.)

49

Обед за 30 песет (фр.).

50

Жареный мерлан (фр.).

51

Добрый вечер (нем.).

52

А мы думали поехать в Севилью на Святой неделе… — Ах, как прекрасно! (исп.)

53

Значит, еще не решил, а? Ну ты и юморист! (фр.)

54

Твоя любовь должна быть красива (нем.).

55

И вот мы тут наконец… — Ах, какая жалость! (исп.)

56

Ты за меня не переживай (фр.).

57

Марлен (Мария Магдалина) Дитрих (1901–1992) — немецкая актриса и певица.

58

«God Bless America» (1918) — американская патриотическая песня композитора и поэта-песенника Ирвинга Берлина (Израиль Моисеевич Бейлин, 1888–1989).

59

Как дела? (фр.)

60

Охрана (исп.).

61

Во имя Аллаха (араб.).

62

Алло, алло? Кто у аппарата? (фр.)

63

Я хотела бы поговорить с сеньорой Жувнон. Да! С сеньорой! (исп.)

64

Зд.: чета (фр.).

65

Ах, дорогая мадам Жувнон! (фр.)

66

Вы оч-чень любезны (фр.).

67

Оч-чень хорошо… Ид-демте (фр.).

68

Руппрехт Мария Луитпольд Фердинанд Виттельсбах (1869–1955) — кронпринц Баварии, баварский генерал-фельдмаршал, прусский генерал-фельдмаршал.

69

Смысл существования (фр.).

70

«Ay, Mamá Inéz» (1931) — популярное танго кубинского пианиста и композитора Элисео Грене Санчеса (1893–1950) и русско-американского автора песен Луиса Вулфа Гилберта (1886–1970).

71

Жозеф Шарль (Жан-Шарль) Мардрюс (1868–1949) — французский врач и переводчик. Его вольный перевод «Тысячи и одной ночи» на французский выходил с 1898 по 1904 г., был популярен, но крайне неточен (например, Мардрюс вставлял в текст сочиненные им романтические эпизоды гомоэротического характера).

72

Здесь и далее пер. М. А. Салье.

73

Ганапати — одно из имен индуистского бога мудрости и благополучия Ганеши.

74

Зд.: Словом (фр.).

75

Зд.: Дура! Какая же ты дура! (араб.)

76

Зд.: Это я дура? (араб.)

77

Само собой разумеется (фр.).

78

Ронда — азартная игра, популярная в Марокко, играется испанской колодой из 40 карт. Цель — набрать как можно больше карт.

79

Зд.: Ладно (араб.).

80

Да… Кто? (исп.)

81

Послушайте, мадам! (фр.)

82

Я должна непременно знать! (искаж. фр.)

83

Зд.: Ну знаете! (фр.)

84

Да. Это все. До свиданья! (фр.)

85

Жди меня тут. Вернусь к пяти (исп.).

86

Ос. 13: 14; 1 Кор. 15: 55.

87

Довольно! (исп.)

88

Сейчас спущусь (фр.).

89

«Oh! Susanna» (1848) — популярная песня американского композитора и поэта-песенника Стивена Коллинза Фостера (1826–1864), прозванного «отцом американской музыки».

90

Ах, мужчина! (исп.)

91

«Social Register» — справочник имен и адресов представителей видных американских семейств, образующих элиту общества и подпадающих под определение «старые деньги», в том или ином виде издается с 1880 г.

92

Немедленно (искаж. фр.).

93

Хозяйка (фр.).

94

Сто сорок. Смотрите (исп.).

95

Ищете что-то? (исп.)

96

Собственник, владелец (искаж. португ).

97

Закрыто, господин… Скажите ему, пусть завтра приходит (араб.).

98

Ваше здоровье, месье (фр.).

99

На здоровье (нем.).

100

Правда, дружище? (исп.)

101

Что? (араб.)

102

«„Дентолайн“, несравненная зубная щетка» (фр.).

103

Омме Кэлсум (Фатима Ибрахим Сайед эль-Бельтэги, 1898 или 1904–1975) — египетская певица, киноактриса, автор песен.

104

Зд.: по отношению (фр.).

105

Вот видите? (исп.)

106

Кристобаль Баленсиага Эйсагирре (1895–1972) — испанский модельер.

107

Мне есть что [сказать] (фр.).

108

Зд.: А теперь… (фр.)

109

Человеку нужно только умереть (нем.).

110

Граница (исп.).

111

Контаминация первой и третьей строк поэмы английского поэта, художника и мистика Уильяма Блейка (1757–1827) «Прорицания неведенья» (1803, опубл. 1863).

112

«О, сыновья крестьян, о хозяин Бузекри» (араб.).

113

От исп. caseta — пляжная кабинка, домик.

114

Абд аль-Салам ибн Машиш аль-Алами (1140–1227) — суфийский святой, почитаемый в Марокко.

115

Эй, сеньор! Слышьте! (исп.)

116

Зд.: Сюда. Сюда, наверх (араб.).

117

Зд.: Здравствуйте… У вас моя трубка? (араб.)

118

Зд.: Очень полны гашиша! (араб.)

119

«Ударь его, отруби ему голову…» (араб.)

120

«Чтобы вылечить башмак…» (араб.)

121

Зд.: Точно (араб.).

122

Большое спасибо, дружище (исп.).

123

«Дождь! Дождь! Его башмаки у судьи!» (араб.)

124

Вы кто вообще? (араб.)

125

«Тысяча и тысяча ночей, о Лейла моя!» (араб.)

126

Можете подождать меня внизу (исп.).

127

Шоссе (исп.).

Content

Пол Боулз
Пусть льет

Тридцать лет спустя Предисловие

1 Международная зона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

2 Убоина и розы

10

11

12

13

14

3 Эпоха чудовищ

15

16

17

18

19

4 Другой вид тишины

20

21

22

23

24

25

26

Примечания