Игорь Васильков

Тайна двух сфинксов

или Повествование о необычайных событиях, где действительность тесно переплетается с вымыслом и фантастикой

ВСТУПЛЕНИЕ,

в котором автор доверяет читателю одну маленькую тайну

Все, о чем здесь рассказано, случилось в наши дни, когда и в фантастических романах нередко не остается ничего фантастического, ибо жизнь все чаще обгоняет фантазию. И все же эта история не совсем обычна. Началась она в одном большом городе. Нужно ли называть его? Быть может, это тот самый город, где живем мы с вами, или другой, где живут наши друзья…

Люди, населяющие большой город, вели обычную, деятельную, шумную жизнь. На улицах теснился поток автомашин, по бесчисленным переулкам ручейками бежали вереницы пешеходов. Сотни таких ручейков сливались на центральных магистралях в широкие людские реки или завихрились в водовороте на площадях и перекрестках.

На одной из площадей города, где стоял большой старинный дом, было особенно шумно. Но это, казалось, вовсе не мешало старому дому, привыкшему к тишине и покою. Маленькими подслеповатыми окнами смотрел он на жизнь нашего века с таким же равнодушием, как раньше смотрел на жизнь веков минувших. К дому давно все привыкли. Людской поток огибал его с двух сторон, словно гранитный порог, вставший поперек течения реки, а сам дом если и обращал на себя иногда внимание, то разве только архаичностью архитектуры.

Между тем, если стать спиной к фасаду этого здания и отсчитать отсюда пятнадцать шагов, под ногами окажется мостовая, а глубоко под ней большое подземелье. Кто и зачем его вырыл, неизвестно. Когда строили дом, подземелье уже было. Дом выстроили, и как-то само собой получилось, что он стал хозяином расположенного возле него подвала. Со временем в старинном доме разместился музей, а в подвал снесли все, что не поместилось в залах музея, было малоценно или просто не нужно.

В подвальные кладовые редко кто заходил, и пыль толстым слоем покрыла предметы. Не было в подвалах смены дня и ночи, так как дневной свет не проникал сюда. Не было и времен года, ибо толстые каменные своды надежно защищали от летней жары и зимней стужи. Время словно остановило здесь свой бег.

И вот в дни, когда начинается описываемая нами история, покой подземного хранилища был нарушен.

Все происходило именно так, как это принято описывать в иных научно-фантастических повестях, где даже самые заурядные события совершаются в обстановке необычной и таинственной.

Кто-то медленно и осторожно спускался по крутой лестнице, освещая путь карманным фонариком. Потом человек вошел в подвал, пошарил по стенам и, когда под сводами зажглась желтым светом запыленная электрическая лампочка, стал внимательно оглядываться, обходить и осматривать сложенные в беспорядке предметы. Человек делал это осторожно, почти крадучись, не то потому, что боялся наделать шума, не то потому, что не хотел потревожить вековую пыль. Чем дальше продвигался он в глубь подвала, тем меньше сюда попадало света, и вскоре в его руках вновь сверкнул луч фонарика.

Пучок световых лучей выхватил из полутьмы покрытую пылью картину в золотой раме, потом рыцарские доспехи, деревянную колесницу с затейливой резьбой. Но все это, видимо, не интересовало одинокого посетителя подвала. Вдруг он остановился, и световой луч заплясал в дрогнувшей руке. Из темного угла в упор смотрело страшное лицо с застывшими чертами, с остановившимся суровым взглядом. Освещенный фонарем круг переместился вниз, в сторону, и тогда стало видно, что голова странного изваяния покоится на туловище лежащего льва…

…Прошло много часов, и день сменился ночью. А человек, спустившийся в подземелье, все еще там… Изваяние с головой человека и туловищем льва стоит теперь в середине подвала под самой лампой, и вид его уже не так страшен. Это обычный сфинкс — маленькое подобие гранитного колосса, охраняющего подступы к пирамидам. Мало ли сфинксов из Египта развезено ныне по музеям всего мира! Но человек спустился в подземелье, должно быть, специально ради этого сфинкса. Он осматривает его со всех сторон, скребет какими-то щеточками, иногда стучит по сфинксу согнутым пальцем, прислушивается.

Время идет, а человек все возится возле сфинкса. Звуки резких, звенящих ударов металла о металл несутся по подземелью. Человек отыскал какую-то точку на груди изваяния, приставил к ней маленькое железное долото и размеренно бьет по нему молотком.

Еще один взмах молотком… Еще и еще… Резкий треск, похожий на разряд маленькой молнии, встряхнул застоявшийся воздух подземелья. Сфинкс раскололся так, как будто невидимая, сжатая до предела пружина подбросила его верхнюю часть. Мелкая удушливая пыль, несущая с собой приторные запахи тления и каких-то благовоний, окутала лицо человека. А он, закашлявшись и протирая руками глаза, забитые пылью, издал ликующий возглас и жадно прильнул к зияющему черному провалу, открывшемуся в чреве изваяния.

Тысячелетняя пыль, медленно оседая, серебрит волосы человека, а над ним нависла запрокинутая вверх крышка саркофага с головой сфинкса, который как и прежде смотрит прямо перед собой суровым взглядом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

О жизни и смерти, безыменном саркофаге, мечте молодого ученого и таинственном папирусе

Действие этой главы мы перенесем в маленький домик, спрятавшийся в молодом яблоневом саду. Пусть это будет дачный домик, каких тысячи вокруг каждого большого города.

На застекленной террасе сидит за роялем девушка и играет что-то серьезное и прекрасное. Она могла бы, конечно, играть что-нибудь легкое, просто веселое. Но так как для событий, которые произойдут в дальнейшем, важно, чтобы наша героиня любила серьезную музыку и хорошо в ней разбиралась, мы заставим ее играть прелюдию Рахманинова. Остается только дать девушке имя: Нина.

Нина сидит так, что видит всю террасу, отраженную, как в зеркале, в блестящей крышке рояля.

Совсем близко, почти рядом с роялем, в глубоком кожаном кресле полулежит, вытянув длинные ноги, человек средних лет. Назовем его Андреем Васильевичем Ковалевым. В одной руке он держит давно погасшую трубку, а другой рукой легко и неслышно отбивает такт по упругой ручке кресла. Запрокинув светловолосую, гладко причесанную голову, Андрей смотрит куда-то в сад, поверх цветущих яблонь.

Напротив, в углу дивана, устроился еще один человек — маленький, коренастый и уже лысеющий. Его зовут Виктор Петрович. Положив руку на колено, он внимательно разглядывает ногти, щурит близорукие глаза и даже не пытается скрыть, что ему скучно.

«Эти люди могут подтвердить старую истину, что противоположности сходятся», — наверное, думает Нина. Андрей — подвижный и нервный, легко увлекающийся, привыкший к тому, что все ему дается сравнительно легко. А Виктор Петрович — медлительный, всегда спокойный и немного застенчивый, но умеющий проявлять невероятное упорство в достижении поставленной цели. Вкусы и склонности у них тоже разные. Андрей понимает и страстно любит музыку, а Виктор Петрович равнодушен к ней. Андрей всегда мечтал об активном вторжении науки в жизнь и нашел свое призвание в биологии. А Виктор Петрович увлекался историей и стал археологом. Они всегда спорят, но это не мешает им оставаться связанными самой прочной и искренней дружбой, окрепшей еще давно, в студенческом общежитии университета. Виктор Петрович немного старше Андрея, и это, по его собственному убеждению, дает ему право по отношению к другу держаться давно усвоенного слегка покровительственного тона. Андрей привык к этому и не обижается.

Нину забавляет, что она, не оборачиваясь, может следить за своими слушателями, В темной глубине полированного дерева ей хорошо видна за их спинами широкая дверь террасы, выходящая в сад. Нина видит, как тяжелая грозовая туча, неподвижно повисшая над садом, впитала в себя, будто огромная губка, горячую массу солнца, и лужица перед террасой, только что посылавшая на крышку рояля весело мерцающие световые зайчики, сразу стала мелкой и скучной.

Подул легкий ветер. Где-то далеко лениво громыхнул гром.

Нина продолжает играть. Мелодичные звуки музыки наполняют террасу, бьются в застекленные переплеты рам, а вылетев в окно и точно испугавшись непогоды, возвращаются, чтобы по-прежнему упрямо кружиться над головой Виктора Петровича, напоминая ему мелодичное журчание нильской воды у первых порогов и песни Хофни Гуссейна.

Гуссейн, рейс[1] археологической экспедиции в долине Нила, всегда напевал во время работы. Одна и та же однообразная мелодия без слов — видимо, столь же древняя, как сам Египет, — неслась над светло-желтым песком пустыни каждый раз, когда в руках Гуссейна появлялись заступ или лопата и он показывал молодым неопытным рабочим приемы контрольных раскопок или, отстраняя всех, сам быстро, но с бесконечной осторожностью разбрасывал песок и щебень в тех местах, где, по его мнению, можно было наткнуться на хрупкие предметы древности.

Нет, Хофни Гуссейн не был только наемным рабочим. Всю жизнь он, так же как его отец и дед, работал вместе с археологами и приобрел большой опыт.

Виктор Петрович познакомился и подружился с Гуссейном несколько лет назад, когда приехал в Верхний Египет вместе с группой советских специалистов, чтобы помочь египтянам в изысканиях, связанных со строительством высотной Асуанской плотины. Когда главный инспектор департамента древностей в Верхнем Египте подозвал Гуссейна к Виктору Петровичу и сказал, что они будут работать вместе, Гуссейн, узнав, что Виктор Петрович русский, радостно заулыбался, поднял над головой руки и, пожимая левую кисть правой, воскликнул:

— Русси хара-шо!

Виктор Петрович до сих пор, кажется, ощущает на своем лице нестерпимо горячие струи воздуха, несущиеся из раскаленных ущелий Ливийского хребта, помнит прохладу глубоких пещерных храмов Абу-Симбела и слышит скрипящий звук собственных шагов, когда они с Гуссейном бродили по грудам оставленного древними каменотесами известнякового щебня, почти белого и такого прочного, словно это осколки слоновой кости. Вот во время таких переходов из одного храма в другой Гуссейн и рассказал Виктору Петровичу свою родословную.

Говорил он на странном языке, состоящем из смеси английских, французских и даже русских слов, которые уже успел выучить.

Происходит он из селения Курна и состоит в родстве с потомками семьи Абд эль Расулов, которая пребывала в безвестности и неожиданно в конце прошлого века прославилась на весь мир.

Кто-то из членов этой семьи обнаружил совершенно случайно недалеко от Долины Царей[2], в ущелье Дейр-эль-Бахри, тайник, а в нем мумии фараонов и целый склад сокровищ. Так как Абд эль Расулы были бедны и не отличались бескорыстием, они решили сохранить в тайне свою находку. Но все тайное раньше или позже становится явным. Абд эль Расулов уличили в торговле ценностями, похищенными в гробницах, и привлекли к ответу. Тайна была раскрыта, мумии фараонов и сокровища перевезены в музеи, а Абд эль Расулы распрощались с надеждами на богатство. Но слава о находке уже прокатилась по миру. Абд эль Расулов сочли великими кладоискателями, за их помощью обращались заезжие археологи, хранители музеев древностей, иностранные коммерсанты, бравшие на откуп право на раскопки в Египте. Многие жители Курны занялись новым промыслом, они научились помогать археологам. Не миновал этой судьбы и Хофни Гуссейн. Но он не жалеет, профессия разведчика прошлого оказалась ему по душе.

Позже Гуссейн вызвался сопровождать Виктора Петровича в обратный путь до Каира. Они вместе бродили по сонным от жары улицам Луксора, глазели на сушеных крокодилов, прибитых над входом в лавки торговцев древностями, и вместе же на утлой феллахской лодчонке с драным парусом переплыли священный Нил в том месте, где в Долине Царей время сохранило нам памятники Фиванского некрополя.

В Каире Хофни Гуссейн помогал Виктору Петровичу упаковывать небольшую коллекцию древностей, переданную египетскими учеными для советских музеев. В этой коллекции, кроме нескольких мелких предметов, все очарование которых может понять только археолог, был еще деревянный сфинкс размером в рост человека и довольно грубой работы. Виктору Петровичу казалось, что сфинкс этот не представляет большой ценности, зато Хофни Гуссейн почти не отходил от деревянного изваяния. Он скреб его длинным желтым ногтем, долго выстукивал и все к чему-то прислушивался. Потом, взяв Виктора Петровича за рукав и молча подведя его к сфинксу, Хофни Гуссейн сказал медленно, стараясь, чтобы было понятно каждое слово:

— Слушай, друг руси! Этот сфинкс очень древней работы. Там внутри, — Гуссейн постучал по сфинксу согнутым пальцем, — он пустой! Там, — Гуссейн снова постучал по сфинксу, — надо искать большие сокровища.

Виктор Петрович не придал особого значения словам Гуссейна. Сам-то он не верил в древность деревянного сфинкса, подозревал подделку и брал его с собой только потому, что не хотел обидеть своих египетских коллег.

Когда все вещи были погружены на самолет и Виктор Петрович поднимался по трапу, он увидел в толпе провожающих Хофни Гуссейна. Его зубы блестели в улыбке, поднятые над головой руки пожимали одна другую, он что-то кричал, но в шуме грохочущих вблизи моторов Виктор Петрович не столько расслышал, сколько угадал только три слова:

— Он пустой, руси!

На родине специалисты исследовали коллекцию египетских древностей и подтвердили заключение Виктора Петровича: деревянный сфинкс не является сколько-нибудь значительной художественной ценностью. До поры до времени его поместили в запаснике музея. Но Виктор Петрович все чаще вспоминал слова Хофни Гуссейна. Сфинкс определенно не давал ему покоя, и он нет-нет да спускался в подвал, чтобы исследовать странную деревянную фигуру.

И вот как-то раз, соскоблив кусочек не то смолы, не то потемневшей от времени краски, Виктор Петрович увидел ровную линию, разделяющую туловище сфинкса вдоль на две части. Неужели прав был Хофни Гуссейн?

Виктор Петрович вспоминает, как перехватило у него дыхание, когда он решился, наконец, с помощью железного долота и молотка проверить это предположение.

А потом странный деревянный ящик в форме сфинкса неожиданно раскрылся, и он увидел там…

Виктору Петровичу показалось, что он вновь явственно слышит сухой треск раскрывающегося сфинкса. Он вздрогнул и с испугом посмотрел на Нину. Нет, она не заметила, что он не слушает игру, она по-прежнему, кажется, целиком поглощена музыкой.

Вот последние два аккорда, и Нина, оттолкнувшись от рояля, повернулась на вращающемся стуле к друзьям.

— Ну как?

— По-моему, очень хорошо, — поспешно сказал Андрей.

— Как всегда, — пожал плечами Виктор Петрович, — слишком нежно.

Нина весело рассмеялась.

— Виктор Петрович, мумия вы моя египетская, откровеннейшее ископаемое, услышу ли я когда-нибудь комплимент из ваших мудрых уст?

Виктор Петрович покраснел, опять посмотрел на свои ногти, зачем-то спрятал руки в карманы и смущенно взглянул на все еще смеющуюся Нину:

— Обиделись?

— Нисколько, — все еще смеясь, ответила она, — привыкла.

Виктор Петрович пытался еще бормотать что-то похожее на извинения, но Нина уже не слушала.

— Пойдемте лучше чай пить! — решила она и, схватив Виктора Петровича за руку, увлекла его к дверям.

Чай разливала Наталья Павловна — мать Нины, высокая женщина с гладко прибранными волосами, чуть тронутыми сединой, преподавательница математики в средней школе.

В комнате под светящимся шаром люстры было тепло и уютно. А за окном, как и полагается в таких случаях, шумел ливень, гремел гром. В голубом свете молний на темном фоне оконных стекол, как на негативной пластинке, появлялись и исчезали призрачные контуры крупных листьев, закрывших собой половину окна.

Виктор Петрович пил чай из голубой чашки с замысловатым орнаментом и упорно пытался вспомнить, где он видел похожую… В каком-нибудь хранилище музея? Или даже при раскопках какой-то древней гробницы?

Около Натальи Павловны домовито шумел самовар, и Андрей подумал, что вот с таким же точно шипением начинает работать радиоприемник в комнате его соседа по квартире. Только Нине окружающее ничего не напоминало. Здесь было все свое, домашнее. Она пила маленькими глотками чай с лимоном и посматривала то на Андрея, то на Виктора Петровича.

Больше всего, думалось ей, она любит музыку. И, конечно, Виктор Петрович шутит, когда так небрежно отзывается о ее исполнении. В конце концов в консерватории на третьем курсе она считается одной из первых. После музыки она одинаково любит и ветхую, но увлекательную археологию и мало для нее понятную биологию. Но, пожалуй, биологию чуть-чуть больше. Чуть-чуть!

Наконец Виктор Петрович прервал молчание и, как всегда, завел разговор о саркофагах и иероглифах. В цветистых выражениях, обычных для текстов древних папирусов, он начал, наверное уже в десятый раз, рассказывать новый вариант египетской легенды об Озирисе, старшем сыне Геба, бога земли, и Нут, богини неба.

Все это было давным-давно известно еще по школьным учебникам древней истории и поэтому скучно. Но Виктор Петрович каждый раз уверял, что это совсем новый, оригинальный вариант мифа об Озирисе, лишь недавно обнаруженный учеными-египтологами. Когда он дошел до плача Изиды, супруги Озириса, Наталья Павловна, улыбаясь всем своим широким и добрым лицом, взмолилась:

— Виктор Петрович, нельзя же каждый раз одно и то же. И почему ваша Изида обязательно после чая плачет? Обидно даже!

— Да? — удивился Виктор Петрович. — Мне казалось, я этого еще не рассказывал.

Вдруг он, словно спохватившись, торопливо полез в карман и вынул вчетверо сложенный лист бумаги.

— Тогда, друзья мои, — сказал он серьезно и даже немножко торжественно, — я прочту вам подлинный исторический документ, написанный почти три с половиной тысячи лет назад. Кажется, я уже имел честь докладывать вам о том, что я занимаюсь сейчас интереснейшей работой. В одном из наших музеев хранится саркофаг с египетской мумией очень странного происхождения.

Виктор Петрович бережно положил бумажный квадратик на пустую чайную чашку и продолжал в том же тоне:

— Вы подумайте только о том, сколько веков история древнего Египта оставалась загадкой! Люди бродили вокруг удивительных памятников архитектуры, сохранившихся еще со времен Древнего, Среднего и Нового царств! Задрав головы, люди смотрели на пирамиды, на таинственного сфинкса и удивлялись. Иногда находили документы, написанные иероглифами на каменных плитах, на глиняных табличках, на листках папируса, но никто не мог прочесть их. Только в 1808 году удалось найти ключ к чтению египетских иероглифов, к пониманию древнеегипетского языка. И вот тогда-то перед наукой открылся новый мир! Оказалось, что в те времена, когда Европа была еще покрыта непроходимыми лесами, в которых не было ни городов, ни сел, ни оседлого населения, в долине Нила уже процветала высокая культура. Шаг за шагом, расшифровывая иероглиф за иероглифом, ученые начали заново воссоздавать историю древнего Востока…

Когда речь заходила о древнем Египте, Виктор Петрович сразу же садился на своего любимого конька и так увлекался, что уже не замечал, слушают его или нет. И теперь он говорил долго и скучно, все время уклоняясь от главной темы. А суть его рассказа была вот в чем. Работа египтологов не закончена и поныне. В истории Египта все еще немало «белых пятен». Поэтому каждый предмет материальной культуры того времени имеет огромное значение. Главный источник таких предметов древние погребения, особенно гробницы фараонов. Но беда в том, что не осталось почти ни одной нетронутой царской гробницы. Фараоны древнего царства сооружали для своего погребения гигантские пирамиды. Все они были разграблены. Позже стали хоронить фараонов на западном берегу Нила, в пещерах, вырубленных в скалах Долины Царей. Но и здесь не сохранилось ни одного нетронутого погребения. И все же мы знаем, что хоронили фараонов с необычайной роскошью. Это и привлекало грабителей. Когда в 1922 году удалось отыскать почти нетронутую гробницу фараона Тутанхамона, археологи обнаружили там неисчислимые сокровища…

— Я уж не буду рассказывать о золотых колесницах и кроватях, украшенных фигурами огромных золотых львов и фантастических чудовищ! — патетически восклицал Виктор Петрович. — О бесчисленных ларцах, сундуках и коробках, наполненных драгоценностями! Об этом можно рассказывать целую вечность! Достаточно сказать, что мумия фараона лежала в саркофаге из литого золота, а саркофаг был заключен в семи футлярах, сделанных из…

На этом месте Виктор Петрович, заметив улыбающиеся лица слушателей, вдруг осекся и, сокрушенно разведя руками, добавил:

— Ну вот, видите, опять я уклонился от темы и, наверное, повторяю всем известные вещи. Так что же я хотел рассказать вам?

— Ты хотел прочесть нам какой-то древний документ, наверное, еще один вариант легенды об Озирисе, сыне Геба и Нут, — сказал, смеясь, Андрей.

Виктор Петрович бросил взгляд на листок бумаги, лежащий на чайной чашке, поспешно взял его в руки и поднял, держа за уголок, словно флажок.

— Нет, нет, — поспешно сказал он. — Тут совсем другое. Я, кажется, напал на след любопытных событий. В 1881 году при помощи местных жителей нашли недалеко от Долины Царей потайную гробницу, в которой лежало более сорока мумий фараонов. Сорок мумий в одной гробнице! Это было настоящей сенсацией! В грубо и, видимо, наскоро высеченной пещере покоились, сложенные друг возле друга, могущественные владыки древнего Востока, чьи имена были известны всему миру, но которых никто, даже в самых смелых мечтах, не надеялся увидеть собственными глазами. Потребовалось, однако, много времени, чтобы убедиться, что все мумии были перенесены сюда после ограбления их погребений, некоторые лежали даже в чужих саркофагах.

И вот, сопоставляя надписи на саркофагах и надписи на пеленах, в которые были обернуты мумии, с ранее известными папирусами, ученые установили, чьи это мумии. Позже в тех же местах обнаружили еще несколько тайных захоронений с саркофагами. Среди предметов, найденных вместе с мумиями, был и деревянный сфинкс размером в рост человека. Этого сфинкса нам подарили, когда мы покидали Египет. А потом… по некоторым причинам я стал подозревать, что сфинкс внутри полый и что там, следовательно, могут храниться предметы или документы, представляющие научную ценность. Не буду рассказывать вам, сколько мне пришлось повозиться с этим сфинксом, пока подтвердилась эта догадка. И что бы вы думали? Деревянный сфинкс из потайной гробницы также оказался саркофагом, но саркофагом совершенно необычным, сделанным не в форме человеческой фигуры, а в форме сфинкса из двух кусков драгоценного эбенового дерева. Это обстоятельство указывало, что мумия, которая лежит в саркофаге, принадлежит если и не фараону, то во всяком случае члену царской фамилии. Саркофаг, очевидно, был раньше обит листовым золотом, позже ободранным грабителями. Никаких надписей на саркофаге нет. И все же мы можем уверенно отнести его к началу Нового царства, а еще точнее — к 1424–1400 годам до нашей эры.

— Разве мыслима такая точность? — спросила Нина. — Как можно установить время изготовления предметов древности, когда на это нет прямых указаний?

— В данном случае это было нетрудно. На груди сфинкса сохранились контуры солнечного диска с лучами, протянутыми в виде рук. А такое изображение могло быть сделано лишь в период царствования фараона Аменхотепа IV. Это любопытнейшая личность! Всю жизнь он боролся за объединение государства, преодолевал яростное сопротивление жрецов и землевладельческой знати, державшей в своих руках сепе, или номы, — небольшие владетельные княжества. В борьбе со жрецами и аристократией Аменхотеп был вынужден опираться на мелких землевладельцев — немху. Этому фараону, пожалуй, нельзя отказать в последовательности. Если можно установить неограниченную монархию на земле, то почему бы не сделать этого и на небе? И Аменхотеп запретил поклонение древним божествам во главе с Амоном-Ра, уничтожил их изображения и имена на всех памятниках и установил поклонение единому богу солнца — Атону. Фараон покинул ненавистную ему столицу Фивы, или (по-египетски) Уасет, и построил себе в Среднем Египте новую роскошную резиденцию — город Ахетатон, что значит горизонт Атона. Даже имя свое Аменхотеп сменил на Эхнатон — угодный Атону. После смерти Аменхотепа восторжествовала жреческая реакция, все новшества были уничтожены, новый город разрушен, а самое имя Аменхотепа исключено из списка фараонов…

— Ведь ты, кажется, хотел что-то прочесть нам, — нетерпеливо прервал друга Андрей, которому начинала надоедать эта бесконечная лекция о древнем Египте.

Виктор Петрович помолчал и медленно развернул лист белой бумаги, покрытой строчками мелкого, бисерного почерка.

— Вот здесь, — сказал он, — записан перевод папируса, хранящего историю саркофага в форме сфинкса. Я нашел этот папирус в золотом футляре, лежавшем на груди мумии.

Виктор Петрович опять помолчал, обвел присутствующих взглядом и убедился, что теперь все явно заинтересованы его рассказом.

Виктор Петрович встал и поднес бумагу к свету.

— «Велик и всесилен бог Атон — единый, который создал себя сам, — торжественным голосом читал он. — Велик и всесилен Эхнатон — повелитель Верхнего и Нижнего Египта. Много мудрых законов издал фараон, да прославится имя его. И было то благом для немху. Воздали люди хвалу, обнимали друг друга, благодарили бога Атона и фараона. Но были законы фараона в тягость жрецам Амона-Ра: Карнакского храма и Луксорского храма — главных святилищ древней столицы Египта — Уасет.

И вот случился ветер и буря, и воды Нила пошли вспять. Началось наводнение безо времени, и погибли многие посевы. И сказали жрецы народу, что это все оттого, что неугодны небу дела фараона и что еще будет горше. Предсказали они ветер раньше, чем он выйдет, и бурю раньше, чем она случится. Сердце каждого из них было трусливей и рука. слабее, чем у другого. Накликали они ветер и обрушили бурю на самих себя.

Разгневался повелитель, и поверг он старых богов и обратил народ к стопам единого бога Атона — сокровенного покровителя Египта.

Но не были привержены сыновья фараона к делам его. И хотя сделал он одного главным судьей империи, а второго своим соправителем, — видел он, что хитры они и склоняются сердцем к жрецам Амона-Ра.

Одна отрада была у фараона: смелый и преданный друг был у него — молодой архитектор Мересу. Сделал его повелитель своим советником, хотя происходил Мересу из рода простых немху. Прошло время, и совершилось нежданное: человек из рода презренных земледельцев стал тем, кто носит опахало слева от фараона[3]. Поднесли Мересу знаки хранителя сокровищницы империи — пурпурную мантию и радостную весть от бога Атона о его согласии с мудрым решением фараона.

Потом призвал фараон Мересу пред лицо свое. И тот распростерся на животе и коснулся почвы у ног повелителя.

«Не исчезнет камень в веках, даже если исчезнет память о делах великого, — так сказал фараон. — Задумали мы соорудить для себя каменный Дом вечности, где будем пребывать, когда взойдем в свой горизонт. И назначаем мы тебя управителем всех строительных работ, чтобы была в верных руках важная работа империи».

Поцеловав подножие трона и медленно поднявшись, Мересу обратил свое лицо к владыке и воскликнул: «Привет тебе, о Эхнатон, великий владыка всей земли до границ ее! Да прославят тебя в столице и пред лицом всех народов! Да приведут тебе ладьи, нагруженные всем прекраснейшим, что есть в Египте, подобно тому, как делают богу! А я иду по повелению твоему».

И отправился Мересу в путь, на котором лежал древний город Уасет. Там встретил его верховный жрец бога Амона-Ра и призвал войти в храм, чтобы приветствовать гостя и просить у него милости.

Вошел Мересу в храм богини Мут и снова увидел там Сушоу. Была эта девушка такой красоты, какой не было второй в Египте. Хранила она вечные светильники в храме и с младенчества своего была посвящена богам. Много раз уже сворачивал Мересу с прямой дороги, чтобы войти в этот храм и посмотреть на Сушоу. Знал Мересу, что нарушает он волю повелителя своего, ибо храм принадлежал врагам фараона, ненавистным жрецам Амона-Ра. Знал это Мересу, но не мог поступать иначе. И долго стоял он в храме, следил за тем, как Сушоу оправляет светильники, и не мог оторвать от нее взгляда…»

Виктор Петрович замолчал, но так и остался стоять с листком бумаги в вытянутой руке и думал о чем-то своем.

Тучи рассеялись, и в комнате стало светлее. Нина смотрела в окно, где за кружевным сплетением листьев повисла радуга, похожая на расписное праздничное коромысло. Андрей методично помешивал ложечкой в пустом стакане, а Наталья Павловна теребила в руках салфетку, смотрела куда-то мимо Виктора Петровича и, казалось, тоже думала о чем-то далеком-далеком.

Первым вернулся из древнего Египта Виктор Петрович. Он бережно сложил и спрятал в карман лист бумаги, который стал теперь таким значительным.

— А дальше? Что было дальше? — спросила Нина.

— Но настало утро, — улыбнулся Андрей, — и Шехерезада прекратила дозволенные речи.

Виктор Петрович, казалось, не обратил внимания на эту шутку. Продолжая сохранять серьезность и торжественность, он в том же тоне сказал, обращаясь к Нине:

— А дальше? Дальше — не прогневайтесь, Нина, — не расшифровал еще. Да-с!

— Разве это так трудно? — спросила Нина. — Я думала, что если человек знает значение иероглифов, то он может легко разобрать любые египетские письмена.

— Ну, это не совсем так. Особенно когда речь идет о папирусе столь древнего происхождения. Ведь иероглиф — это отдельный рисунок. Изображение совы — это звук «м», волна «н»; две руки со щитом и булавой читаются как «аха»; рисунок ящерицы — это «аша», а крокодил — «месех». Не всякому доступно было красиво изображать такие знаки. Да и времени на это уходило много. И вот в рукописях стали все более упрощать иероглифы, применяя так называемое беглое письмо. Иногда упрощение доходило до того, что расшифровать теперь рукопись почти невозможно. На этот раз, сознаюсь, мне и попался такой твердый орешек. Второй месяц бьюсь.

Виктор Петрович склонился над чашкой с чаем, налитым Натальей Павловной.

— Ваша наука, — сказала она, — интересна и мне понятна… Но чем занимается Андрей Васильевич, — она пожала плечами, для меня совершенная загадка.

Андрей недовольно поморщился:

— К сожалению, это далеко не так интересно, как романтические легенды древнего Египта. Да и не умею я рассказывать о себе.

— Ложная скромность запечатала уста нашего молодого ученого, — усмехнулся Виктор Петрович. — Что ж, Андрей, я думаю, ты не обидишься, если я кратко расскажу о твоих делах.

Андрей молча кивнул головой.

— Наш общий друг, — продолжал Виктор Петрович уже тоном лектора, в сотый раз повторяющего свою лекцию, — занимается проблемой, которая в настоящее время привлекает всеобщее внимание. Опыты по оживлению организмов — это совершенно новая область в медицине, физиологии и биологии. Если от древнего Египта на многих веет затхлым запахом пыльных архивов и смертельной скукой, то когда речь заходит о жизни и смерти, тут уж самый толстокожий человек не остается равнодушным. Ваш покорный слуга — яркий пример тому. Даже я знаю кое-что из истории этого вопроса…

Виктор Петрович начал издалека и, видимо, собирался говорить долго, надеясь на выносливость собеседников. Мы же, не желая испытывать терпение читателя, вновь прервем нашего археолога и перескажем его речь коротко своими словами.

В конце XVII столетия русский лекарь Петр Васильевич Постников, к ужасу богобоязненных христиан, проводил небывалые опыты: он, по его собственному выражению, «живых собак мертвил, а мертвых живил». Некий иностранец по имени Лангердорф заставил в конце прошлого века биться сердце, отделенное от тела, а в начале нынешнего столетия русский ученый, профессор Томского университета Кулябко, восстановил деятельность сердца, взятого из груди человека через 20 часов после смерти. Для этого оказалось достаточным искусственно вводить в артерию, питающую мышцы сердца, кровь или заменяющий ее питательный раствор. В те же годы другой наш соотечественник, профессор Михайловский, занимался проблемой прижизненного «промывания» организма, то есть полной замены зараженной крови кровью донора. Михайловский работал в Средней Азии, в Ташкенте, и, как говорят, сделал попытку оживить тело собственного сына, но сам погиб от рук религиозных фанатиков, ополчившихся на него за «кощунственную» борьбу со смертью. Но то, что не удалось Михайловскому, сделали советские ученые.

В 1944 году путем подключения к телу аппаратуры, обеспечивающей искусственное дыхание и кровообращение, была возвращена жизнь воину Советской Армии, который несколько минут находился, так сказать, «в потустороннем мире». Ныне подобных примеров уже сотни, если не тысячи. Удачных же опытов, производимых на животных, великое множество. И если человечество, в течение многих тысячелетий мечтавшее о победе над смертью, облекало свои мечты в легенды о чудотворцах, то теперь место легенд заняло точное знание, а взамен чудотворцев действуют ученые — смелые рыцари борьбы со смертью.

В продолжение всей этой длинной лекции товарища Андрей сосредоточенно изучал пустой стакан, поворачивая его к свету то одной, то другой стороной.

— Ну-с, батенька мой, — продолжал Виктор Петрович, — после столь пышной рекомендации тебе остается только встать и в общих фразах поддержать честь своей науки.

— Я готов подтвердить почти все сказанное Виктором, — сказал Андрей, отставив, наконец, стакан. — Только он, как всегда, увлекся и, хорошо начав, под конец… Ты не обижайся, Виктор, под конец ты действительно напутал.

— Может быть, может быть, — добродушно проворчал Виктор Петрович. — Ведь ты же знаешь, что я не специалист, и, кроме того, ты рядом, а это значит, что ты сейчас будешь спорить и поправлять меня.

— Не знаю, стоит ли, не будет ли это скучно? — спросил Андрей и взглянул при этом на Нину. Но та отрицательно покачала головой. и он, немного помолчав, начал говорить, обращаясь главным образом к Нине и, видимо, подыскивая понятные для нее выражения:

— Оживление организмов ничего общего не имеет с чудом воскрешения. Мечтать о бессмертии или воскрешении из мертвых бессмысленно, ибо биологическая смерть необратима. Но можно и должно бороться за продление жизни, а также за то, чтобы в отдельных случаях приостановить начавшееся умирание организма. Ведь смерть в естественных условиях не наступает внезапно. Процесс. умирания, угасание жизни — процесс постепенный. Биологическая смерть наступает только тогда, когда прекратится обмен веществ, а затем начнется распад тканей и органов. Но этому предшествует период, когда видимых признаков жизни уже нет, а биологическая смерть еще не наступила. Человек умирает…

— Ох, Андрей Васильевич, — не выдержала Наталья Павловна, — какие страшные вещи вы говорите! Ведь вы не медик. Кто бы мог подумать, что вы будете рассказывать о смерти!

— Обязательно рассказывайте дальше, — вмешалась Нина. — Все это необыкновенно интересно. Прошу вас, Андрей Васильевич, говорите!

— Итак, человек умирает. Уже прекратились последние редкие вздохи, окончательно остановилось слабо бьющееся сердце. Наступила так называемая клиническая смерть. Но в теле еще сохраняется минимальный обмен веществ. В этот очень кратковременный период, если в организме нет тяжелых повреждений, его можно возвратить к жизни. Правда, отдельные ткани и органы, например сердце, удается вернуть к жизни через несколько часов и даже дней, но организм в целом — только тогда, когда меры по оживлению предприняты не позднее чем через пять-шесть минут с момента клинической смерти. Затем начинаются уже необратимые изменения в коре головного мозга, и тогда оживление невозможно. Конечно, эти сроки не предел для науки. Уже проводятся весьма обнадеживающие опыты: распад нервной ткани, оказывается, можно задержать путем охлаждения. Вот, собственно, и все… Что же касается меня лично, то… — Андрей помолчал и затем решительно закончил: — Уже скоро год, как я в корне изменил тему своей работы.

— То есть как это?! — почти закричал Виктор Петрович. — Неужели ты решил забросить свои опыты, которые уже получили признание в научном мире?

— Не забросил, а, повторяю это, сознательно изменил направление исследований, так как опыты, о судьбе которых ты печешься, были только подготовкой к тому, что я делаю теперь.

— И чем же вы намерены заниматься? — почему-то переходя на «вы», недоверчиво спросил Виктор Петрович.

— Я работаю над проблемой анабиоза.

— И ради этого дела, представляющего лишь теоретический интерес, ты оставил опыты, имеющие огромное практическое значение? — продолжал горячо Виктор Петрович. — Я всегда замечал в тебе, Андрей, склонность к непродуманным умозаключениям, но подобное легкомыслие, прости меня, недостойно серьезного ученого.

— Ты напрасно волнуешься и споришь по вопросу, о котором у тебя, видимо, нет ясного представления.

— То есть как это нет представления!.. — Виктор Петрович покраснел, и было видно, что он с трудом себя сдерживает. — Да ты, дорогой мой, еще ходил в коротких штанах, когда я зачитывался статьями профессора Бахметьева, открывшего анабиоз у насекомых и млекопитающих.

Бывают такие люди: безобидные и благодушные; они не переносят даже малейшего упрека в невежестве. К таким людям принадлежал и Виктор Петрович. Теперь он, по всем признакам, готовился произнести горячую защитительную речь.

— Суть проблемы в том, — пояснил он, обращаясь к Нине, — что при замораживании живые существа впадают в состояние, промежуточное между жизнью и смертью, когда уже нет никаких признаков жизни, но и смерть еще не наступила. Следовательно, анабиоз можно назвать мнимой смертью, или, если угодно, скрытой жизнью. В свое время многие отдали дань всеобщему увлечению анабиозом и в увлечении этом переоценивали его возможности. Кстати, то же случилось и с самим Бахметьевым. Он установил, что летучие мыши, жабы ну и еще некоторые виды рыб после значительного промерзания могут быть возвращены к жизни. А раз так, го почему нельзя сделать того же и с другими животными? И Бахметьев сформулировал правила, которые, по его мнению, следовало соблюдать при замораживании и последующем оживлении теплокровных животных. Отсюда возникла захватывающая воображение идея: раз в период анабиоза все жизненные отправления практически приостановлены, можно продлить жизнь организма. Если бы нашелся человек, который пожелал пожертвовать последние десять лет своей жизни на то, чтобы периодически прекращать свою жизнедеятельность, а затем вновь пробуждать ее, то можно было бы продлить жизнь его до тысячи лет или еще больше. Оттаивая через каждые сто лет, человек мог бы узнавать все, что произошло за время его пребывания в замороженном состоянии. Однако практические опыты на животных не подтвердили такой возможности. Дело в том, что вода, находящаяся в организме, при замерзании превращается в кристаллы, которые нарушают целость живых тканей…

Виктор Петрович с довольным видом оглядел присутствующих и продолжал:

— Все это относится, впрочем, к прошлому. И, чтобы отдать дань справедливости, я позволю себе задержать ваше внимание еще на одном факте. Наука уже нашла способ замораживать воду, минуя стадию кристаллизации. Для этого замораживание производят почти мгновенно, при очень низких температурах. В результате вода превращается в однородную, как бы стекловидную массу без кристаллов. При таком способе замораживания целость живых клеток уже не нарушается и теоретически представляется возможность замораживать рыбу, перевозить ее в таком виде на любое расстояние, а затем оттаивать и оживлять…

— Браво, браво! — Андрей захлопал в ладоши. — Я восхищен тобой, Виктор! Восхищен и пристыжен! Ведь я всерьез думал, что ты, зарывшись в свои иероглифы, совсем перестал следить за успехами науки. А между тем твои познания в области анабиоза делают тебе честь! Только все, о чем ты сейчас рассказал, имеет весьма отдаленное отношение к моей работе.

— Тогда я отказываюсь понять тебя, Андрей.

— Я считаю, что центр тяжести вопроса об анабиозе лежит в явлениях, связанных не с замерзанием, а с высыханием живого вещества. — Андрей говорил теперь серьезно, и в тоне его голоса звучала глубокая убежденность. — Впрочем, обе разновидности анабиоза сводятся к одной причине: ведь и процесс замерзания — это не что иное, как извлечение воды из клеток образующимся в них льдом. Ты, Виктор, уже сказал, что при замораживании организм может погибнуть от разрушения клеток ледяными кристаллами, — и это справедливо. Но английский ученый Паркс недавно нашел еще одну причину неудач, постигших исследователей холодного анабиоза. Именно она, эта причина, и сводила на нет все преимущества, которые давало мгновенное замораживание. Оказывается, при сильном охлаждении в межклеточной жидкости начинают бурно накапливаться электролиты, то есть соли, и это также приводит к необратимым изменениям в живой клетке. Так вот я подозреваю, что при потере влаги путем высушивания концентрация солей уже не действует губительно. Не потому ли сухой анабиоз так широко распространен в природе?

— Знаю, знаю! — перебил Виктор Петрович. — Амебы, туфельки, даже коловратки, имеющие относительно сложную нервную систему, могут высыхать, а попадая вновь в воду, оживаю?… Семена растений сохраняются в сухом состоянии десятки лет и прорастают, оказываясь в благоприятных условиях… Луковицы степного мятлика можно высушить и хранить несколько лет в гербарии, но стоит их положить в воду, как они тотчас же дадут ростки… Изолированное и высушенное сердце лягушки, помещенное в питательную среду, восстанавливает утерянную влагу и начинает вновь ритмично сокращаться.

Виктор Петрович прищурился и, не скрывая своего торжества, посмотрел на Андрея.

— И, если мне не изменяет память, я берусь утверждать, что дальше этого опыты не пошли!

— Совершенно верно, — спокойно согласился Андрей. — Вот поэтому меня и заинтересовала проблема полного обезвоживания тканей. И впереди я предвижу возможность высушивать и затем вновь возвращать к жизни даже сложные организмы.

— Так! И ты считаешь это научной гипотезой, для доказательства которой стоит тратить время? — спросил Виктор Петрович.

— Конечно!

— Это не гипотеза, а фантастика! И я удивляюсь, Андрей, как некритически относишься ты к своему увлечению анабиозом. Ведь ты не можешь не знать, что даже опыты, которые я только что перечислял, теперь подвергают сомнению.

— Знаю и это. Но тем более необходимо продолжать исследования. Любая гипотеза вызывает сомнения, и только смелость и настойчивость ученого-экспериментатора могут превратить ее в научную теорию.

— Ну, предположим, что ты прав… — не сдавался Виктор Петрович, — допустим, наконец, что ты докажешь свою гипотезу. Но что это может дать практике?

Нина слушала внимательно, посматривая на друзей. Она, честно говоря, не знала, кто из них прав. Она хотела верить Андрею, но солидность его оппонента отнимала у нее эту веру, основанную на одной симпатии. Это, конечно, странно, размышляла она, что Андрей бросает свою старую работу. Она ведь тоже слышала, что он добился больших успехов. Она внимательно следила за Андреем и старалась уловить в его голосе нотки уверенности. Ведь он часто говорил ей, что, если человек уверен в своих силах, — это уже половина успеха.

— Ты спрашиваешь о практической значимости моей работы? Андрей взъерошил волосы. — Именно этим интересовались и члены ученого совета, когда утверждали план моей новой работы. И многие при этом скептически улыбались, точно так, как это делаешь сейчас ты. Так вот я ответил тогда, что если заглянуть в будущее, то там рисуются интереснейшие перспективы. Мы сможем высушить любой орган даже теплокровного животного, вплоть до органов человека. Высушить так, чтобы сохранить целость всех тканей этого органа, и затем через неопределенно долгое время вновь вернуть его к жизни. Почем знать, какие еще неизведанные возможности откроются перед наукой, например перед медициной… Это, конечно, пока мечта, но разве она уже не начинает воплощаться в действительность? Вспомните, как много жизней спасла консервированная кровь. Но консервированная кровь имеет свои практические неудобства: ее нельзя, например, долго хранить. И вот появилась так называемая сухая плазма. Сыворотку крови выпаривали и получали кристаллы, которые можно хранить бесконечно долго. Достаточно такую сухую плазму растворить, и материал для переливания крови готов. И вот я спрашиваю себя: если есть сухая плазма, почему не может быть и сухой крови? Вы, конечно, знаете, что в наше время медицина уже владеет способами пересадки не только кожи, но и костей. И вот представьте себе, что мы получим, кроме сухой крови, также и сухие органы, например сухое сердце или легкое, сможем хранить их годами и в случае надобности заменить сердце или легкое умирающему человеку.

— Вот это воображение! — не без иронии воскликнул Виктор Петрович. — Консервы из человечины, вяленое сердце! Только не кажется ли тебе, Андрей, что подобные шутки несколько, как бы это сказать, неприятны, что ли… Ведь они напоминают остроты гробовщика!

Андрей сделал вид, что не понял язвительных восклицаний Виктора Петровича, и тем же серьезным тоном добавил:

— Кроме того, я предвижу возможность зажечь искру жизни даже в твоей египетской мумии, дорогой Виктор.

Виктор Петрович на секунду испуганно уставился на Андрея, потом встряхнул головой и расхохотался.

— Да у тебя, батенька мой, в самом деле чудесная тема для фантастического романа!

— Ты, наверное, хотел сказать: чудесная мечта. — Андрей говорил теперь в приподнятом тоне, немного волнуясь. — Что же в этом плохого? Мечта может воплотиться в фабулу романа или стать путеводной звездой для ученого-исследователя — это в зависимости от характера способностей. Ты, например, мечтаешь разгадать тайну деревянного сфинкса с начинкой из костей и сухой кожи египтянина, жившего три с половиной тысячи лет тому назад. Ради этого ты просиживаешь ночи напролет над причудливыми знаками, которыми покрыт древний папирус. И ты добьешься своего, потому что ты мечтатель! А я мечтаю о другом! Огромным, вечно таинственным сфинксом стоял перед человеком вопрос о том, что такое жизнь и в чем загадка смерти. Перед грозным взглядом этого сфинкса склоняли головы бесчисленные поколения людей. Потом нашлись смелые мечтатели, которые не побоялись подойти к этой загадке вплотную и стали исследовать ее кто скальпелем, кто микроскопом. Благодаря им мы многое узнали. Еще больше осталось непознанного. Но нет таких таинственных явлений, которые нельзя было бы понять. Разве эта мечта не стоит того, чтобы жить и работать ради ее осуществления?

— Я всегда знал, что ты умеешь постоять за себя, — сказал примирительно Виктор Петрович. — Я ведь только отстаивал мысль, что ученому не следует браться за новое дело, не исчерпав всех возможностей в прежнем. Что вы думаете об этом, Нина?

— Мне кажется, что Андрей Васильевич… — начала было она, но смутилась и закончила неуверенно, уже в форме вопроса к Андрею: — Я, конечно, мало разбираюсь во всем этом, но… может быть, Виктор Петрович прав и разумнее было бы продолжать старую работу?

— Может быть, может быть, — согласился Андрей, думая уже о чем-то другом. Он посмотрел на часы.

— А мы с вами засиделись, Виктор Петрович!

Уже темнело, когда друзья шли на железнодорожную станцию. Мокрая высокая трава неприятно хлопала по коленям, а ветки яблонь, нависшие над низкими дачными заборами, задевали за шляпу и обдавали градом тяжелых брызг.

Подходя к станции, Виктор Петрович неожиданно вновь расхохотался и, взяв Андрея за пуговицу, спросил:

— Нет, это ты серьезно насчет мумии?

— Конечно, шутя, а вот о сердце вполне серьезно.

— Не сердись, Андрей, но не верю я в это, не верю.

— Это как тебе угодно. И хотя я назвал тебя мечтателем, ты, видимо, не понимаешь, не способен понять, что мечта и действительность идут рука об руку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

О загадочном переселении мумий, живых консервах, важном научном открытии и драме на берегу Нила

Прошел почти год… Виктор Петрович был очень загружен своими обязанностями преподавателя в университете и только месяц назад смог вернуться к исследовательской работе. Он почти не выходил из музея, где в странном саркофаге из эбенового дерева лежала безыменная мумия. И вот сегодня, когда расшифровка древнего папируса приблизилась к концу, наконец, решил выйти побродить по городу.

В сквере около театра не было ни одной свободной скамейки, и он несколько минут ходил, разыскивая себе место. Почему-то ему хотелось посидеть именно тут. Он устал от одиночества среди реликвий древнего Египта, и даже, если говорить по совести, ему немного надоела эта мумия, так долго занимавшая его воображение. Хотелось видеть людей, их лица, слышать говор толпы, шум большого города.

Напротив сидели и весело смеялись две девушки, очевидно студентки, и Виктор Петрович вдруг вспомнил, что уже три дня не был в парикмахерской. Ему стало неловко и подумалось, что девушки смеются над ним. Чтобы скрыть неловкость, он стал бесцельно шарить по карманам и услышал легкий хруст бумаги, лежащей во внутреннем кармане пиджака. И воображение вновь перенесло его в далекое прошлое.

Налетел веселый весенний ветерок, поднял облачко пыли на садовой дорожке… А Виктор Петрович видел иное. Перед его глазами — выжженная солнцем земля. Уже много дней дует хамсин — палящий ветер пустыни Сахары. Дует день за днем, поднимает тучи мельчайшей пыли, она покрывает сплошным слоем растения, постройки, одежду людей. В это время года, почти на два месяца, вплоть до нового разлива Нила, замирает жизнь в древнем Египте. Лишь чиновники — неутомимые и вездесущие сборщики податей — рыскают из селения в селение. Каждая вторая корзина урожая должна быть сдана в казну. И горе тому, кто не заплатит подати. Его хватают, кладут на землю и долго бьют плетьми и палками, потом связанного бросают в канаву. «Его жена и дети связаны перед ним; его соседи бросают все и бегут…»

На раны несчастного оседает пыль, поднятая ветром пустыни, но никто не поможет ему. Ведь фараону нужно много богатств — он строит себе новую столицу.

Летят, закручиваются, уносятся в небо пылевые вихри. Солнце висит во мгле, словно бубен из красной кожи гиппопотама. И уже с другой стороны доносятся глухие удары палок, свист плетей, отчаянные вопли истязуемых. «И оторви землепашца от труда его, и пусть он работает больше, чем могут сделать его руки…»

Ведь фараон строит новую столицу — ему нужно много, очень много рабочих.

Но что за странная процессия движется по дороге? Впереди идут чиновник и жрец. Одежды их покрыты пылью, лица грязны, — эти люди идут издалека. В тесном кольце вооруженных воинов бредут полуголые рабы, на их плечах закрытые пологом носилки. Кто из знатных отважился путешествовать в это время года?

Много таких процессий идет по дорогам из Долины Царей. В каждой процессии закрытые носилки. На носилках тяжелые саркофаги, а внутри мумии фараонов. Их погребения были разграблены в разное время, и теперь мумии переносят в новые гробницы, в месяц ветра и бурь, чтобы как можно меньше людей знало о втором посмертном путешествии властителей Египта.

Странные процессии собираются возле дикого безлюдного ущелья. Отсюда отпускают чиновников, надсмотрщиков за рабами. Остаются только воины и рабы-носильщики. Дальше их поведут двое: жрец бога Амона и человек, на пальце которого сверкает перстень самого фараона — знак неограниченной власти.

Когда солнце село за горы, обступившие ущелье, вспыхнули кровавым пламенем смоляные факелы. Длинная процессия тронулась в дальнейший путь.

Впереди покачивается черная деревянная фигура шакала. Это бог смерти Анубис провожает души умерших. Затем идет вереница носильщиков, а за ними отряд воинов. Но нет здесь обычных для таких процессий плакальщиц, не слышно погребальных песен: надо хранить этот путь в тайне.

Здесь, в пустынном ущелье, уже давно работают рабы-каменоломы. От зари до зари они выламывают из гор огромные камни. Надсмотрщик чертит на скале линию входа в будущую пещеру. Рабы медленно, с величайшим трудом высверливают в камне глубокие отверстия, вбивают деревянные клинья, затем долго поливают их водой. Дерево разбухает и рвет скалу, отваливается каменная глыба. Затем все повторяется сызнова. Так вырубаются глубокие гроты с подземными коридорами и узкими входами. Теперь работа уже закончена. Надсмотрщики ожидают обещанной платы, рабы — облегчения своей участи, а некоторые — наиболее усердные — долгожданной свободы.

Погребальная процессия подходит к огромной скале, скрывающей от взоров наиболее глубокую часть ущелья. Дальше не пойдут даже воины. Они остаются, а рабы уносят носилки с саркофагами. Жрец и посланец фараона указывают им путь и торопят:

— Помните: нужно закончить все до восхода солнца. Знайте: богатые дары ожидают усердных!

Саркофаги внесены в пещеру, внутренние входы тщательно замурованы, а внешние завалены камнем. Замаскированы, заметены все следы работ.

Теперь можно тронуться в обратный путь. Надсмотрщики, рабы-каменщики и рабы-носильщики идут вместе, и каждый мечтает о своей доле награды. Вот и скала, где у костров ожидают их воины фараона. Быть может, они дадут усталым вина и хлеба?

Но что это? Зачем воины окружают пришедших и что это шепчет там жрец на ухо военачальнику?

Подан знак, и поднялись, сверкнули при свете факелов серповидные бронзовые мечи. Крики ужаса и предсмертной муки огласили долину. Воинов много, они обступили тесным кольцом, руки их сильны, сердца словно из меди, а бежать некуда.

Через несколько минут все кончено. Рядом с мертвыми рабами лежат мертвые надсмотрщики. Их также не пощадили бронзовые мечи. Теперь только два человека — жрец и посланец фараона — знают место погребения. А эти люди умеют молчать…

Отряд воинов быстро исчезает, будто убегая от места страшной расправы. Там, где только что раздавались крики и лилась кровь, теперь вьются с противными криками птицы, питающиеся мертвечиной. А рядом в недрах скалы лежат саркофаги с мумиями фараонов, многие из которых умерли сотни и даже тысячу лет назад, так давно, что их имена уже стерлись из памяти потомков. Они пролежат здесь еще сотни и тысячи лет, и вместе с ними будет лежать мумия в саркофаге, сделанном в форме сфинкса из драгоценного эбенового дерева…

«Но почему так громко кричат эти противные птицы? — думает Виктор Петрович. — Почему они кружатся над ним, опускаясь все ниже и ниже? — Вот одна сложила крылья и упала камнем, вцепившись острыми крючковатыми когтями в его руку…»

Виктор Петрович даже отдернул с отвращением руку, — так ясно представил он себе эту картину. И сразу же вернулся к действительности, увидел сквер около театра, проносящиеся мимо автомашины. Только на скамейке напротив уже не было двух девушек, а рядом с ним сидела Нина и смеялась.

— Виктор Петрович, вам не холодно? — она посмотрела на его тяжелое демисезонное пальто, и он впервые почувствовал, что весна на исходе и очень жарко.

На Нине легкое платье, в руке папка с нотами и большая модная, но все же напоминающая о кондукторах трамвая красная сумка через плечо.

Виктор Петрович не видел Нину больше месяца, обрадовался, начал расспрашивать о новостях, общих знакомых. На его вопросы она отвечала, как всегда, весело. Только когда он спросил у нее, как поживает Андрей, она недоверчиво посмотрела на него.

— Я не видела его столько же, сколько и вас.

— Как? И у вас он тоже не появлялся?

Виктор Петрович откинулся на спинку скамейки и, в свою очередь, недоверчиво посмотрел на Нину.

— Чем же это позволите объяснить?

Нина торопливо встала:

— Ну, мне пора!

— Нет, нет, подождите! — И он усадил ее снова. — Я думаю, вам это будет интересно. Вот, полюбуйтесь!

Он долго рылся в карманах пальто, потом вынул клочок бумаги и протянул ей.

Нина сразу узнала размашистый почерк Андрея.

«Виктор! Мы, кажется, давно не виделись. Если располагаешь временем, зайди ко мне в институт. Я угощу тебя твоей любимой воблой. Ведь ты так любишь ее к пиву. Андрей».

Виктор Петрович в упор посмотрел на Нину.

— Что же это? Конечно, я воблу люблю… впрочем, и пиво тоже, но при чем тут институт? Смеяться надо мной, когда мы не виделись так долго? И ни слова о деле, о работе, хотя он прекрасно знает, как я интересуюсь его опытами! Видимо, Андрей заработался и потерял счет времени. Ведь так недолго вообразить себя пионером освоения Марса и прислать записку с приглашением ловить рыбу в тамошних каналах. После фантазий о сушеном сердце от него всего можно ожидать. Знаете что? Надо пойти и пробрать его хорошенько за то, что он забывает своих друзей. Идемте в институт и устроим ему хорошую головомойку!

Нина не ожидала такого предложения и поэтому немного растерялась. Она встала, испуганно отмахнулась от Виктора Петровича и даже отступила на шаг назад.

— Что вы? Да я у него в институте никогда не была и… — она посмотрела на кончики своих туфель, — он меня не приглашал.

— Вот и хорошо, — неизвестно чему обрадовался Виктор Петрович. — Идемте!

— Нет, нет, до свидания, — она опять протянула ему руку.

Через несколько минут прохожие с удивлением наблюдали, как небритый человек, одетый не по сезону в плотное драповое пальто, тащил за руку упирающуюся девушку.

Андрей встретил их в дверях лаборатории. Нина заметила, что он похудел и что в белом халате, в белой шапочке, надвинутой на лоб, походит на хирурга. В комнате, кроме Андрея, были два его ассистента.

— Константин Сергеевич! — представил Андрей, и Нина пожала руку щуплому молодому человеку, тоже в белом халате. Через стекла очков на нее смотрели почти вдвое увеличенные темные глаза.

— А это Верочка, — продолжал Андрей. Нина поморщилась от слишком крепкого рукопожатия высокой розовощекой девушки.

«Так вот как она выглядит, лаборатория Андрея, — про себя Нина всегда называла его просто по имени, — вот где он пропадает иногда месяцами, заставляя ее волноваться». Что же, здесь не плохо. Напротив у окна стоит небольшой письменный стол и кресло. Рядом на тумбочке сгорбились два микроскопа. Посредине комнаты низкий белый стол, напоминающий операционный, и два больших аквариума. Справа у стены высокий белый шкаф, не то холодильник, не то термостат, и еще какой-то странный прибор: большой стеклянный колокол и до десятка стеклянных сосудов соединены вместе стеклянным же змеевиком, а сверху увенчаны шкалой манометра.

За стеной лаборатории, наверное, сад. Открытое окно почти наполовину заслонил раскидистый клен. Молодые ветви с любопытством заглядывают в комнату.

Виктор Петрович начал агрессивно:

— Позвольте дать объяснение, батенька мой. Во-первых… — он многозначительно взглянул на Нину. — Во-первых, и даже во-вторых, что должна означать сия записка? — И он повертел перед глазами Андрея клочком бумаги. — Я привык разбираться в самых запутанных иероглифах, но тут все мои познания, весь мой опыт оказались бессильными.

— Константин Сергеевич! — обратился Андрей к ассистенту. — Посмотрите, пожалуйста, как идет опыт шестьдесят седьмой… и, пожалуй, Верочка вам поможет.

Ассистенты вышли.

— Прежде всего я очень рад видеть вас, — начал Андрей таким тоном, как будто до этого ничего не было сказано. — Особенно вас, Нина! Вы у меня здесь самый неожиданный и самый приятный гость. И пришли как нельзя более кстати. Быть может, вы помните? Это было давно, у вас на даче. Мы тогда несколько повздорили с Виктором Петровичем на сугубо научную тему и пришли к выводу, что легче написать научно-фантастический роман…

— Вот я же говорил вам, что дело дойдет до фантастики! — подхватил Виктор Петрович.

И Нина впервые за все время улыбнулась.

— …чем переубедить, — продолжал спокойно Андрей, — упрямца, привыкшего верить в науке только каменным склепам тысячелетней давности.

— Нет, ты все же должен мне объяснить! — Виктор Петрович протянул ему злополучную записку.

Андрей повертел ее в руках и улыбнулся.

— А ты разве не любишь воблу?

Он быстро подошел к белому шкафу и раскрыл его. Там внутри сразу же вспыхнула электрическая лампочка, и тогда стало ясно, что это сушильный шкаф усовершенствованной конструкции. В ярком свете были видны высушенные лягушки и изолированные органы животных: овальные комочки — сердца земноводных и млекопитающих, сморщенные ящерицы, длинные просвечивающие уши кроликов. А ниже на сетчатых полочках лежала… обыкновенная вяленая рыба.

Андрей взял одну рыбину за голову и бросил на стол. Она покорно шлепнулась рядом с какой-то колбой и, перевернувшись, осталась лежать неподвижная и плоская, уставившись на Виктора Петровича глубоко запавшим глазом.

— Так, так, — сказал Виктор Петрович. Он взял рыбу в руки и постучал ею о край стола.

— Нет, батенька, это не вобла, — разочарованно протянул он.

— Да, но еще более суха, чем вобла. Не правда ли?

— Коптим? — иронически полюбопытствовал Виктор Петрович.

— Сушим! — поправил Андрей.

— Предположим… только тогда лучше говорить — вялим. А пиво, позвольте узнать, вы где, в аквариуме держите?

Андрей спокойно взял рыбу из рук Виктора Петровича и опустил ее в аквариум.

— Что ж, подведем итоги! — Виктор Петрович зашагал по комнате. — Жил-был ученый, — сказал он, обращаясь к Нине, — хороший ученый! Можно сказать, талантливый ученый! Занимался он проблемой оживления организмов… Хорошее, полезное дело! В один прекрасный день ему надоела эта проблема — вся, целиком. И решил он заняться новыми опытами. Спокойной жизни захотел наш ученый! Притащил он два аквариума, сушильный шкаф для рыбы и, решив, что наука подождет, устроил у себя в лаборатории рыбозавод.

Андрей и Нина стояли теперь у окна и следили за Виктором Петровичем, который, сутулясь, расхаживал большими шагами по комнате и жестикулировал, многозначительно поднимая вверх указательный палец.

Вот Виктор Петрович подошел к аквариуму, зачем-то понюхал воду и на мгновенье опустил в нее указательный палец.

— А вода-то, оказывается, теплая, — удивился он. — Должно быть, нас собираются здесь вместо воблы и пива угостить ухой.

— Виктор, не можешь ли ты сказать мне, сколько сейчас рыб в аквариуме? — спросил Андрей таким тоном, будто не слышал горячей тирады друга.

Виктор Петрович вновь заглянул в аквариум.

— Вы хотели, наверное, спросить, сколько здесь дохлых рыб? — ответил он, подчеркивая слова «вы» и «дохлых». — Ну, что же, пожалуйста. Четыре рыбы лежат на дне, а одна, которую вы изволили только что бросить, еще болтается в воде.

— И больше в аквариуме нет ничего? — снова спросил Андрей.

— Больше ничего!

Виктор Петрович подошел к Андрею и взял его за пуговицу халата.

— Вы взгляните на свою лабораторию взглядом постороннего человека. Мне кажется, тут не хватает четырех удочек: двух вам и по одной ассистентам. И кроме того, в этой обстановке вам не к лицу этот халат. С вашего разрешения я пришлю вам пижаму и соломенную шляпу. Но мой совет — не поленитесь, перенесите вашу лабораторию куда-нибудь на озеро.

Он говорил довольно долго в этом же тоне, не то шутя, не то серьезно, затем подошел к шкафу, скептически оглядел его содержимое, потом шагнул к аквариуму и…

Виктор Петрович растерянно посмотрел на Андрея, на аквариум, на Нину и опять на аквариум, потом ткнул пальцем в стекло, указывая на плавающих рыб.

Некоторое время Виктор Петрович молча стоял, смешно согнувшись, прижимаясь лбом к толстой стеклянной стенке, и наблюдал за рыбами, плавающими в аквариуме, а когда повернулся, в глазах его больше не было ни иронии, ни юмора. В них светилось жадное любопытство.

— Так, значит, это не фантазия? Конечно, нет! Это успех! Большой успех! — почти крикнул Виктор Петрович. — Ну что ж, рассказывай, рассказывай! — требовал он и присел на стул рядом с Ниной.

— Что же тут рассказывать, — Андрей улыбнулся широко и добродушно. — Начал опыты почти два года тому назад. Были, конечно, неудачи. Тревожили сомнения, высказанные крупными учеными, неверие окружающих, иногда даже насмешки. Помогала внутренняя уверенность в конечном успехе. А потом… ну то, что получилось потом, вы сейчас видели.

— Но как ты мог добиться таких поразительных результатов?

— Простите, Нина, — повернулся Андрей к девушке. — Сейчас, кажется, опять начнется скучный спор на научные темы. Но, если вы позволите, я коротко объясню Виктору.

— Что вы, Андрей Петрович, это так интересно! — и Нина с просительным выражением коснулась его руки.

— Так вот, — начал Андрей, — в нашей стране проделаны сотни исследований анабиоза рыб при замораживании. Большинство этих попыток закончилось неудачей, так как при сильном охлаждении образовывались ледяные кристаллы и накапливались соли, нарушающие целостность живых клеток. Потом было замечено, что при охлаждении до нуля градусов рыбы не замерзают, но впадают в состояние полной неподвижности, дыхание у них прекращается, и они производят впечатление мертвых. Такое состояние окоченения может продолжаться часами. А если перенести рыб в более теплую воду, они оживают. Был даже такой случай: осетров, находящихся в состоянии окоченения, вынули из воды, положили на лед в изолированные ящики и доставили на самолете в Ленинград. Там осетры были опущены в воду, ожили и плавали в аквариумах рыбных магазинов. Однако окоченение, в котором находились эти рыбы, еще не было анабиозом. Это скорее преданабиоз, так как жизненные процессы в организме в данном случае лишь снижались до минимума, но не приостанавливались совсем. Вероятно, поэтому рыбы в состоянии окоченения могут пробыть не более суток и только при условии сохранения постоянной температуры. Можно ли удлинить период пониженной жизнедеятельности? Становилось ясным, что это осуществимо только при полном анабиозе. И так как замораживание не дало ожидаемых результатов, я занялся анабиозом при высыхании. Эксперименты с высушиванием и оживлением лягушек и изолированных органов животных прошли хорошо. А вот на рыбах я споткнулся. Да это и понятно. Ведь рыбы всю жизнь проводят в водной среде и их организм наименее приспособлен к потере влаги. Но именно трудность этой задачи и увлекли меня. Я ставил опыт за опытом. Результат был один и тот же: рыбы, засушенные самыми различными способами, не оживали. Они задыхались еще до того, как замедлялась благодаря высушиванию жизнедеятельность их организма. И вот тогда пришла мысль: а что, если на службу сухому анабиозу поставить анабиоз холодный? Мысль эта оказалась счастливой. Вот посмотрите, — Андрей подошел к мудреному стеклянному прибору, который уже давно заметила Нина, и, указывая поочередно на стеклянный колокол, змеевик и сосуды, продолжал:

— Рыбу, доведенную до состояния окоченения, мы вынимаем из воды и помещаем под этот герметически закрытый стеклянный колокол, где поддерживается постоянная температура около одного градуса тепла. При такой температуре рыба еще не проявляет видимых признаков жизни и может быть высушена холодным, сухим воздухом, который, прежде чем попасть под колокол, проходит систему сосудов с серной кислотой, жадно поглощающей влагу. Под постоянным током холодного, но совершенно сухого воздуха рыба подсыхает, жизненные процессы в тканях сводятся к минимуму, но никаких необратимых разрушений в органах не происходит. Постепенно рыба теряет всю воду, и тогда жизненные процессы в ее теле приостанавливаются окончательно — начинается сухой анабиоз. Такую рыбу можно, как вы видели, хранить в обычном сушильном шкафу при постоянной температуре, а для оживления достаточно… впрочем, заключительную стадию опыта вы также видели, — и Андрей указал на аквариум, где по-прежнему плавали и плескались рыбы. — Следует только добавить, что вода в аквариуме не только теплая. К ней еще добавлен препарат, созданный нами совместно с химиками нашего института и названный мной «КС», то есть комплексный стимулятор. В состав этого препарата входят вещества, убыстряющие проникновение влаги через оболочки клеток. В воде растворены также различные антибиотики. Это позволяет предотвратить губительное действие микробов в тот период, когда клетки еще не обладают полной жизнедеятельностью и не могут оказать сопротивление натиску бактерий.

— Я все же не совсем понимаю, Андрей Петрович, — сказала Нина. — Если воскрешение из мертвых невозможно, то как удается возвратить к жизни ваших сушеных рыб? А если анабиоз не смерть, то тогда что это такое?

Андрей подумал, потом молча взял Нину за руку и подвел ее к стене, где висели большие настенные часы с маятником.

— Видите, Нина, часы идут: тик-так, тик-так — они «живут»… — Андрей протянул руку и задержал маятник — часы замолкли.

— Теперь часы остановились, они более не живут, но они и не умерли, так как стоит лишь толкнуть маятник, и они снова пойдут, заживут прежней жизнью, — и Андрей толкнул маятник: тик-так, тик-так… — Состояние часов, когда был остановлен маятник, как бы безжизненно, оно соответствует состоянию животного во время анабиоза. Это, конечно, условный пример, но он верно отражает суть явления. Анабиоз — это полная остановка жизни, неравноценная смерти. Жизнь всего организма приостанавливается на время под влиянием угнетающих условий. Для своего сохранения жизнь создает отсутствие жизни, как бы временную смерть.

— Но как примирить противоречия, лежащие в основе твоей теории? — вмешался Виктор Петрович. — Раз анабиоз это полная остановка жизни, то он, следовательно, предполагает отсутствие обмена веществ. Но тогда ты идешь наперекор законам природы и превращаешься, хотя и отрицаешь это, в чудотворца, воскрешающего из мертвых. Ведь обмен веществ — это существенный момент жизни, а его-то и нет при анабиозе в твоем понимании.

Андрей был спокоен. Все эти возражения он слышал уже много раз и был к ним готов.

— Обмен веществ, — сказал он, — существенное условие жизни, это общеизвестно. Но если не стоять на догматических позициях, то нельзя отрицать того, что уже добыто наукой. Еще в начале тридцатых годов нашего века французский ученый Беккерель взял семена табака и клевера, собрал тихоходок — крошечных животных, обитающих во мху, тщательно высушил их и хранил четыре месяца в запаянных трубках, лишенных воздуха. Потом семена и тихоходок Беккерель на десять часов поместил в жидкий гелий с температурой минус двести шестьдесят девять градусов.

И что же получилось в результате опыта? Тихоходки ожили, а семена проросли даже лучше, чем те, что хранились в обычных условиях. Разве можно предполагать обмен веществ в условиях и при температуре, когда даже газы находятся в твердом состоянии? Конечно, нет! А это значит, что если для проявления активной жизнедеятельности обмен веществ действительно необходим, то для сохранения жизни в скрытом состоянии он, видимо, необязателен. При правильном высушивании протоплазма живой клетки переходит в состояние, подобное высохшему желатину, но ее внутреннее строение не нарушается. Это и дает возможность восстановить жизнедеятельность при изменении условий…

Виктор Петрович больше не перебивал. Он уже понял, что речь идет об открытии, имеющем принципиальное значение, и предпочитал слушать.

— Я изложил вам суть своего доклада на ученом совете института, — продолжал Андрей. — После этого я и получил разрешение изменить профиль работы нашей лаборатории. Подумайте только, какие откроются перспективы, если нам удастся расшифровать загадку анабиоза! Я предполагаю, что способность к анабиозу — общее свойство живого вещества, возможная стадия его существования. Продолжительность этой стадии различна. У примитивных организмов она стала защитным приспособлением и может продолжаться очень долго, у других — это мгновение.

Умирает человек. Агония сменяется состоянием клинической смерти… За ней следует смерть биологическая — необратимый распад тканей и органов. Но где-то на границе между агонией и клинической смертью или между клинической смертью и началом распада скрывается таинственная, мимолетная стадия анабиоза. Если мы научимся продлевать это состояние скрытой жизни, будут решены многие проблемы, связанные с оживлением умирающего организма. Путь к этому лежит через изучение анабиоза теплокровных животных.

— Так, батенька мой, — опять заговорил в Викторе Петровиче прежний осторожный и недоверчивый исследователь. — Ну, засушить вы засушите, размочить тоже, предположим, размочите, а вот как будете оживлять?

— Вот когда, наконец, ошибся мой суровый критик! — засмеялся Андрей. — Дело, дорогой Виктор, обстоит как раз наоборот! Мы уже владеем техникой оживления теплокровных организмов. Если начинать оживление вовремя, это не составит особенных трудностей. Есть у нас в этом деле кое-какой опыт, есть аппараты искусственного дыхания и кровообращения. Гораздо труднее добиться состояния сухого анабиоза, или, пользуясь твоим же выражением, высушить животное. Опыты подобного рода уже делались. Мышей помещали в сушильные камеры и подкармливали сухим зерном. Потеряв некоторый процент воды из организма, животные погибали. Это и понятно! Ведь жизнедеятельность всех органов в данном случае не снижалась, потребность в воде оставалась прежней, а воды не было. Поэтому надо избрать другой метод. В тот момент, когда недостаток влаги станет угрожающим, мы искусственно прервем жизнедеятельность организма подопытных животных и постараемся продлить стадию мнимой смерти, или холодного анабиоза, на срок, достаточный для того, чтобы можно было совершенно обезводить ткани. Но как это сделать? Тут-то и начинаются основные трудности. Для приведения теплокровных животных в состояние анабиоза необходимо прежде всего изменить самую природу организмов, превратить их в существа с переменной температурой тела, подобные земноводным и пресмыкающимся. Казалось бы, фантастическая задача!

А между тем в ее решении могут помочь некоторые наркотические вещества. Уже давно было замечено, что у животных, впадающих в спячку, например у медведей, в крови накапливается углекислота. Поэтому кроликов, которые в спячку не впадают, заставляли дышать смесью углекислоты и кислорода. Кролики впадали в летаргический сон, а температура их тела понижалась до семи градусов. Я думаю также, что есть основание испытать облучение радиоактивными веществами. Если большая доза таких лучей приводит к лучевому поражению и вызывает тяжелую лучевую болезнь, то в строго ограниченных дозах, которые предстоит найти, и при направленном действии на клетки мозга радиоактивные лучи, может быть, вызовут состояние, подобное анабиозу…

— И вы — я имею в виду тебя, твоих научных руководителей и помощников — уверены в успехе? — спросил Виктор Петрович.

— Конечно, будет немало трудностей и даже неудач, но, — Андрей улыбнулся и мягко поставил кулаком точку на согнутом колене Виктора Петровича, — думаю, перешагнем!

…Вместо обещанного пива Андрей по дороге домой угощал Виктора Петровича и Нину мороженым, пышным и тяжелым, как новогодняя елочная вата.

Настроение у всех было приподнятым, и поэтому казалось, что мороженое как-то по-особенному празднично искрится в хрустальных вазочках.

— После такого успеха Андрея, — говорил Виктор Петрович в промежутках между глотками, — конечно, трудно чем-нибудь похвастаться, и все же я беру на себя смелость прочесть вам расшифрованный до конца египетский папирус. — Он отодвинул вазочку и достал из бокового кармана лист бумаги.

— Мне помнится, в прошлый раз мы остановились на первом свидании юного Мересу и жрицы богини Мут — Сушоу. «…И долго стоял Мересу в храме, следил за тем, как Сушоу оправляет светильники, и не мог оторвать от нее взгляда», — процитировала наизусть Нина, продемонстрировав незаурядную память, которой, кстати сказать, авторы повестей иногда наделяют своих героев, чтобы они спасали положение в трудные минуты крутых поворотов сюжета.

Виктор Петрович кивнул головой и, развернув листок, начал читать, обращая на себя внимание сидящих за соседними столиками:

— «И подошел к принцу верховный жрец Корту и сказал ему: «Знаю, что есть в храме Мут девушка, которая зажгла огнем сердце твое, как удар молнии стройную пальму на берегу Нила. Горит оно ярким огнем любви и не может сгореть. Волосы этой девушки как грозовая туча, как два ястреба под нею, быстры и смелы глаза ее, а губы как свежая рана на теле убитого льва. И нет твоим мыслям пути от красоты ее».

И тот, кто носит опахало слева от фараона, в великом смущении опустил голову перед верховным жрецом. Понял он, что проник Корту в сокровенную тайну его сердца, и великий страх за Сушоу охватил его. Знал Мересу, что посвящена эта девушка в тайны богов, что не может она покидать храма, что запрещена ей любовь под страхом позорной казни без погребения.

Но когда настала ночь, вновь предстал пред лицо Мересу верховный жрец: «Не могу я разрешить хранителю сокровищницы империи, — сказал Корту, — взять к себе девушку из храма. Но властью, данной мне небом, разрешаю тебе поговорить с нею в храме под покровом ночи».

И удивились жрецы такому решению. Но мудр был Корту, и давно вверили они ему судьбы свои. Вошел Мересу в храм, и остались жрецы и стража на пороге его.

Прошла ночь. Настал день, и лучезарный, пламенеющий Атон еще раз медленно поднялся по течению небесных вод. Но Мересу не выходил из храма, и заволновались телохранители его. Хотели они войти в храм, но не допустил их верховный жрец в келью посвященной в дела богов.

Но каждый час наступает в свое время.

Еще выше поднялся Сверкающий в первобытном океане к высшей точке пути своего. Тогда сам Корту переступил порог храма.

А когда вышел он, увидели все слезы на лице его. Бросились тогда друзья Мересу в храм и нашли его лежащим в крови на каменном полу, а рядом была Сушоу — убийца его.

Не настал еще час заката, когда, оповещенный о страшном горе, прибыл на стремительной боевой колеснице фараон, величественный из величественных Эхнатон — властитель Верхнего и Нижнего Египта. И поведал верховный жрец историю любви и гибели друга его. И добавил, что никто не знает, за что убила девушка гостя своего, ибо молчит она и не отвечает на вопросы.

А Сушоу стояла над убитым ею, молча кусала губы и не могла отвести глаз от горячей раны на шее, чуть выше ключицы.

И наклонился повелитель над другом, который готов был отойти в вечную жизнь, в царство Озириса. В последнюю минуту земной жизни дало небо сознание Мересу, и сказал он великому: — «Отомсти… убийце, друг и повелитель мой… Сушоу…», — и не хватило дыхания в груди Мересу для последних слов, и отошел он в вечность, чтобы соединиться с Солнцем.

Тогда повелел фараон связать Сушоу кожаными ремнями, и заковать цепями медными, и надеть на ее ноги оковы и четыре кольца.

Но не успели выполнить повеление великого. С криком рванулась Сушоу из рук стражи, как легкая серна, прыгнула к высокому балкону храма и, бросившись вниз, разбилась о камни.

Построили для Мересу каменную гробницу посреди гробниц фараонов. Каменщики, которые строят гробницы, разметили ее основание; начальники живописцев ее расписали. Все вещи, которые ставят в склеп, были исполнены для нее.

Были назначены для Мересу заупокойные жрецы и сделан для него погребальный сад и поля в нем, как это делают для фараонов. Его статуя была обложена золотом и саркофаг в образе лежащего льва тоже. Все исполнено по желанию Эхнатона Великого — властителя Верхнего и Нижнего Египта. Закончено от начала до конца, как было повелено».

Нина смотрела прямо в рот Виктору Петровичу.

— Почему же девушка убила его? — спросила она, когда Виктор Петрович кончил читать.

— Этого, Ниночка, никто не знает и, к сожалению, не узнает никогда. Это, так сказать, тайна династии.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

О новой находке в саркофаге, неведомом шифровальщике, семиструнной лире и воздушном письме

На черной полированной крышке рояля в комнате Нины лежат стопкой научные журналы в строгих, корректных обложках.

Журналы эти появились здесь совсем недавно и выглядели весьма странно в соседстве с беспорядочным ворохом нот, украшенных затейливыми завитками, точь-в-точь такими же, что покрывали обложки нот у наших прабабушек, игравших на клавесинах.

Внезапное увлечение Нины наукой, конечно, было не случайным, и Наталья Павловна каждый раз, когда видела в руках дочери научный журнал, тихонько посмеивалась. А Нина нервничала, должно быть потому, что никак не могла осилить этих журналов. Научная терминология ей определенно не давалась, а строгая логика и однообразный стиль научных статей наваливались на сознание тяжелым непривычным грузом и навевали дремотное состояние.

Вот и теперь она сидит возле открытого окна, держит в руках нераскрытый журнал, а нетронутая стопка журналов на рояле напоминает ей о ее беспомощности и ограниченности.

«Да, да, ограниченности, — с безжалостной строгостью к самой себе думает Нина. — Вероятно, я не совсем полноценный человек. Можно ли не интересоваться тем, что увлекает в наши дни всех!» Она каждый день слышит, как люди рассказывают в трамваях и автобусах о новых победах советской науки, со знанием дела спорят о малопонятных для нее технических деталях, связанных с полетами космических кораблей, об использовании электронных машин, о проблемах продления жизни человека. А вот она не может прочесть нескольких статей в научных журналах, которые ей принес Виктор Петрович. Милый… милый Виктор Петрович! Он так заботится о ней в эти длинные дни, когда Андрей опять и, видимо, надолго заперся в своей лаборатории. Виктор Петрович даже сопровождает ее на симфонические концерты в филармонию и делает вид, что получает от этого большое удовольствие, хотя она-то хорошо знает, как ему скучно.

Уже дважды Виктор Петрович приглашал ее в музей, где работает, и с увлечением рассказывал о памятниках древнего Египта, об обычаях египтян и о фараонах каждой из тридцати одной династии, запомнить имена которых не было никакой возможности. Нина осматривала почерневшие останки мумий в саркофагах, позеленевшую от времени бронзу древнего оружия, ритуальные фигурки из дерева, камня и металла и тоже делала вид, что все это ее очень занимает. Впрочем, Виктор Петрович показывал иногда действительно очень интересные вещи. Он дал ей подержать в руках обрывок папируса с иероглифами, нарисованными красками, все еще не потерявшими своей яркости. Нина помнит холодок, пробежавший по ее телу, когда она узнала, что держит в руках письмо, написанное человеком, жившим более трех тысяч лет тому назад.

Виктор Петрович объяснил, как египтяне готовили материал для своего письма. Стебли болотного растения — папируса они разделяли на тонкие полоски и складывали их так, что края находили один на другой. Затем на слой вертикальных полосок клали слой горизонтальных, смачивали их водой и клали под пресс. Полоски склеивались — и получался лист папируса. Писали египтяне красками и чернилами, выделяя начало абзаца или главы красной строкой. Вместо ручек или пера употребляли тростниковую палочку, разжеванную на конце.

— Подумать только, — сказала тогда Нина, возвращая Виктору Петровичу обрывок папируса, — человек умер в незапамятные времена, даже прах его развеян, а мысль его живет в этом папирусе тысячелетия. И сколько мыслей, может быть еще не высказанных, законсервировано вместе с этой мумией, — добавила она, указывая на стоящий рядом саркофаг.

— Да, да, Ниночка! — подхватил Виктор Петрович, обрадовавшийся, что ему удалось, наконец, ее заинтересовать. — Каждая мумия могла бы поведать о многом! К сожалению, оживление мумий — лишь тема для безудержной фантазии и настолько беспочвенная, что она ныне не увлекает даже нетребовательных читателей. Впрочем, когда-нибудь люди научатся читать мысли человека и после его смерти. Ученые, изучающие биотоки мозга, утверждают, что можно создать машину, записывающую мысли. А ведь мозг — это нечто вроде запоминающего устройства электронносчетной машины, только он еще более сложно организован. Поэтому, если машины смогут расшифровывать мысли живого человека, почему бы им не прочесть их и после его смерти, если, конечно, удастся приостановить распад клеток мозга. Но это уже область нашего друга Ковалева…

Так было каждый раз. О чем ни заходил разговор, он неизбежно сводился к проблемам жизни и смерти, к научной работе Андрея. И повод к этому всегда давала сама Нина. Виктор Петрович и виду не подавал, что замечает особый интерес, проявляемый Ниной к биологии. Но как-то раз он принес с собой эту кипу научных журналов и молча положил их на крышку рояля…

Нина вздохнула, наугад раскрыла популярный журнал, который держала в руках, и улыбнулась: журнал, как по заказу, раскрылся на статье Андрея Ковалева о проблемах анабиоза. Нина стала читать прямо с той страницы, на которой журнал раскрылся:

«Шли годы, десятилетия складывались в столетия и тысячелетия, а естествоиспытатели по-прежнему все свои усилия посвящали выяснению состава, строения, развития и происхождения животных и растений. И мало кто осмеливался посягнуть на тайну самого загадочного сфинкса на свете — на исследование основ жизни и причин смерти. И по сей день в этом направлении сделаны лишь первые шаги.

Поэтому нам представляется очень важным изучение анабиоза — состояния промежуточного между жизнью и смертью. И пусть в наши дни к анабиозу в естественных условиях способны только немногие животные, все равно мы видим в нем наиболее полное проявление общих свойств, присущих любым формам живой материи. Разве не об этом свидетельствует такой парадоксальный на первый взгляд факт, что холод, считавшийся извечным врагом медиков, стал теперь их надежным другом?

Чем ниже температура тела, тем медленнее протекают химические реакции в нервных клетках, а следовательно и обмен веществ во всем организме. Потребление кислорода клетками при этом резко сокращается. А это значит, что при пониженной температуре тела животное может выдержать сравнительно длительное кислородное голодание.

Кто не знает, что тело тяжело раненного человека быстро холодеет? С этим явлением всячески боролись, так как считали его грозным признаком приближающейся агонии. И никто не подозревал, что это защитная реакция организма, приспосабливающегося к кислородному голоданию, вызванному большой потерей крови.

Сердце у животных при нормальной температуре можно остановить только на четыре-шесть минут. При более длительной остановке кровообращения в мозгу в результате кислородного голодания возникают необратимые изменения, ведущие к смерти. У человека сердце может быть остановлено всего на полторы минуты. А американские физиологи доказали, что при охлаждении животных до двадцати — двадцати пяти градусов сердце можно выключить уже на двадцать пять минут. Советские ученые пошли еще дальше. Они увеличили этот срок до тридцати пяти — сорока минут.

Клиническая смерть — наиболее тяжелая форма кислородного голодания. Срок клинической смерти при средних сроках умирания и при нормальной температуре не превышает пяти-шести минут. И вот советскому ученому В. А. Неговскому удалось оживить собак, охлажденных до двадцати двух — двадцати шести градусов, после клинической смерти, длившейся сорок минут. Эти опыты имеют очень большое значение.

Искусственное охлаждение тела, или искусственная гипотермия, ныне уже входит в практику медицины и позволяет делать на сердце, мозгу и других внутренних органах такие сложные операции, о каких хирурги ранее не могли даже мечтать. Чтобы вызвать искусственную гипотермию у человека, стараются прежде всего затормозить нервную систему, регулирующую температуру в организме.

Одновременно тело охлаждают извне в ледяной ванне. Для торможения нервной системы используют разные виды наркотиков или глубокий наркоз, вводят в организм препараты, расслабляющие мышцы и замедляющие обмен веществ.

Искусственная гипотермия — это глубокий морозный сон, похожий на зимнюю спячку животных. Подобное состояние еще далеко от полной остановки жизнедеятельности, которую мы называем анабиозом. Но разве не естественно предположить, что организм, способный длительное время находиться в состоянии гипотермии, способен и к полному анабиозу? Исследование этого вопроса представляет огромный интерес и может привести к совершенно неожиданным выводам. Мы уже имеем…»

Звонок у входа прервал чтение. Нина пошла открывать дверь и подумала, что так резко и требовательно, словно к себе домой, имеет обыкновение звонить только Виктор Петрович. И действительно, это был он. Но в каком виде! Нина даже опешила от неожиданности.

Виктор Петрович, обычно мало внимания уделявший своей внешности, стоял перед ней в безукоризненном вечернем костюме, вылощенный, чисто выбритый, пахнущий хорошими духами. Он поздоровался, взмахнув церемонно шляпой, молча, с официальным и даже мрачным выражением на лице прошел в комнату Нины и, не ожидая приглашения, сел в кресло. Только теперь Нина пришла в себя от неожиданности.

— Виктор Петрович! Что с вами? Этот официальный вид! Уж не жених ли вы?

— К сожалению, не жених! И даже не приглашен на свадьбу. Речь идет, Ниночка, скорее о похоронах.

— Чьих похоронах? — Нина вздрогнула, в ее голосе прозвучал испуг.

— Похоронах зазнавшегося археолога Виктора Петровича Замятина.

— Да расскажите же, наконец, что произошло?

— Да ничего особенного, если смотреть на дело со стороны. Был человек, который считал себя ученым и даже иногда бахвалился мелкими открытиями, которые мог бы сделать студент третьего курса. Потом на пути человека встала настоящая научная загадка, и он убедился в собственном невежестве.

Виктор Петрович вздохнул и с прежним мрачным выражением на лице стал рассматривать носки своих модных остроносых башмаков.

— Продолжайте же! — уже требовательно и строго сказала Нина.

— Помните, Нина, историю с мумией архитектора Мересу? Так вот эта история еще не закончена. Я не рассказывал об этом только потому, что хотел сделать вам неожиданный сюрприз, когда все будет закончено. Дело в том, что после тщательного исследования саркофага в форме сфинкса мне удалось обнаружить небольшое, умело скрытое углубление, вырезанное на внутренней стороне крышки — в голове сфинкса. В тайничке я нашел еще один золотой футляр, а в нем папирус.

— И что же было на нем написано? — живо спросила Нина, в голове которой вновь пронеслись события, связанные с возвышением и гибелью молодого хранителя сокровищ империи.

— Вот этого-то я и не знаю, — уныло ответил Виктор Петрович. — Я оказался неспособным расшифровать этот папирус, хотя бился над ним денно и нощно целых два месяца. Текст, видимо, зашифрован. А как найти ключ к шифру, когда сам шифровальщик исчез с лица земли несколько тысячелетий тому назад? Вот посмотрите! Это начало нового папируса, я снял с него копию.

Виктор Петрович вынул из бокового кармана пиджака четвертушку писчей бумаги и разгладил ее на коленях. Нина, придвинув маленькую скамеечку, села у его ног и увидела на белом листе ряды причудливых фигурок людей и животных и какие-то вовсе непонятные знаки.

— Вот здесь, — продолжал Виктор Петрович, указывая пальцем на первый значок, — вы видите иероглиф из двух фигур: сверху горизонтальная черточка, а под ней прямоугольник. Что это за слово? Сам иероглиф не дает ответа на этот вопрос, так как египтяне, как и некоторые другие народы древности, не писали гласных. Черточка передает звук «с», а прямоугольник — «ш». Надо еще знать, какой гласный звук следует поставить в середине. На это указывает так называемый определитель, который ставился после иероглифа. В данном случае в качестве определителя дан знак писцового прибора. Значит, слово в целом читается как «сеш», что значит «письмо, запись». Так обычно начинали текст папирусов. И действительно, дальше идут знакомые мне знаки и иероглифы, обозначающие отдельные звуки и слова, но, как я ни старался, в каком бы порядке ни переставлял их, они не складываются в осмысленные фразы. Так оказалось, что папирус зашифрован, а самонадеянный исследователь потерпел в моем лице полное фиаско.

— Быть может, следует попробовать еще раз? — неуверенно произнесла Нина.

— Нет, уже использованы все известные мне способы. И знаете, Нина, мне даже пришло в голову, что это и не текст вовсе. Вот здесь, у первого иероглифа, кроме определителя в виде писцового прибора, есть еще один знак — в виде лиры. Такое сочетание знаков я встречаю первый раз в своей практике. А все остальные иероглифы — разных размеров. Но это не случайность, так как их можно по величине рассортировать в семь групп. Однако и такая расстановка иероглифов не дала осмысленного текста. Тогда я и подумал: уж не ноты ли это? Ведь знак лиры в сочетании со знаком, означающим слово «запись», можно при некоторой фантазии прочесть как «музыкальная запись». Но и эта надежда рухнула, как только я вспомнил, что у древних египтян никогда не было нотной азбуки…

Виктор Петрович почему-то виновато улыбнулся и вновь уставился на носки своих башмаков. А Нине все хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но она так ничего и не придумала.

Они посидели еще немного молча, думая каждый о чем-то своем, а когда Виктор Петрович стал прощаться, он вновь вошел в какую-то несвойственную ему роль и, размахивая шляпой, заявил не то шутя, не то всерьез, что он устал от своей скучной профессии и теперь хочет немного отдохнуть и поразвлечься.

Проводив гостя, Нина села к роялю. Приближалась зачетная сессия, надо было работать. Привычным движением она провела рукой по клавишам, пытаясь сосредоточиться. Но необходимая собранность чувств не приходила. Прямо перед ней на крышке рояля лежала стопка научных журналов и листок с иероглифами, забытый Виктором Петровичем. Этот белый листок на черном фоне назойливо лез в глаза, отвлекал внимание.

«А ведь это удивительно, — подумала Нина, — что у древних египтян не было нот. Из лекций по истории музыки она помнит, что в те времена музыка звучала в народном быту, сопровождая различные трудовые процессы, празднества и гулянья, участвовала в торжественных шествиях и дворцовых развлечениях. Она была связана со словом пляской и жестом. Правда, до наших дней не дошло ни одного памятника древней музыки. Напевы передавались из уст в уста от посвященных к посвященным… Впрочем, можно ли говорить о полном отсутствии в древнем Египте нотной азбуки? Она была, но выражалась не в нотных знаках, а языком жестов. Уже за четыре тысячи лет до нашей эры существовало удивительное искусство хейронамии, сочетавшее дирижирование и «воздушное» нотное письмо».

Нина попыталась представить себе оркестр, сопровождавший религиозную церемонию в каком-нибудь древнеегипетском храме. На возвышении стоит жрец в белом плаще, и точно рассчитанным движениям его рук повинуются разнообразные инструменты: дугообразные арфы, продольные флейты, двойные гобои, лютни, угловые арфы, инструменты типа двойного кларнета, семиструнные лиры, большие и маленькие барабаны…

Какая-то быстро возникшая мысль заставила Нину вздрогнуть. Мысль была очень важная, но она мелькнула и исчезла. Что это было? Нина напрягла память, ее взгляд упал на белый листок с иероглифами.

Да, да, она вспоминает, важная мысль была связана именно с этим листком. Это что-то касающееся семиструнной лиры, нарисованной рядом с первым иероглифом.

— Семиструнная… семиструнная, — прошептала Нина. Кажется, это и было самым главным в промелькнувшей мысли. Но почему? Надо вспомнить все, что ей известно о лире. Лира имеет семь струн, настроенных диатонически — теноровые и басовые…

Нина почувствовала, как учащенно забилось сердце. Пальцы вновь пробежали по клавишам, пытаясь найти звуки, подобные звучанию струн лиры. А мысль продолжала лихорадочно работать:

«На папирусе рядом с определителем первого иероглифа нарисована лира. У лиры семь струн, а на папирусе иероглифы семи размеров. Не значит ли это, что лира — ключ к шифру? Надо только группировать иероглифы не по сходству в размерах, а соответственно строю лиры: семь иероглифов — от самого маленького до самого большого, снова семь в том же порядке и так далее…»

У Нины от волнения даже пот мелкими бусинками выступил на переносице. Она сорвалась с места и подбежала к телефону.

Надо тотчас же, немедленно сообщить об этом Виктору Петровичу! Но где его отыскать? Ведь он, кажется, сказал, что идет куда-то развлекаться? Не может быть! Уж она-то хорошо знает этого человека! Конечно, он и теперь сидит где-нибудь над своим папирусом…

И Нина уверенно набрала номер телефона того музея, где работал Виктор Петрович.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

О неожиданном предложении, тайне жреца Яхмеса, странном эксперименте, доброй ссоре и браслете

Окно комнаты выходило на бульвар. Там, напротив, горело и не могло сгореть неоновое название кинотеатра. Небо было сегодня особенно чистым, и где-то между крышей и редкими деревьями бульвара появились первые звезды. Они поджидали своих подруг, еще не успевших встать на свое узаконенное астрономами место, скучали и, наверное, завидовали ярким огням на шумных улицах большого — города.

Андрей, сидя у окна, читал какой-то научно-фантастический роман. Было скучно, и вспомнились слова из какого-то романа:

«…читал скучную книгу, уснул, во сне приснилось, что опять читаю, проснулся от скуки — и так три раза».

Он улыбнулся и отложил книгу. За стеной в комнате соседа зашипело радио и теперь напомнило шумящий самовар у Нины на даче.

Опять они долго не виделись… опять он сидел в лаборатории по восемнадцать часов в день. Но все же он доволен… Очень доволен, работа идет успешно.

Андрей вспомнил кролика, доведенного до состояния полного сухого анабиоза с помощью его нового метода. Это был первый. Когда он ожил, Андрей не мог удержаться, чтобы не поцеловать его в мокрый розовый носик.

Интересно было бы показать этого кролика Виктору Петровичу. Что-то делает сейчас этот чудесный человек?.. Когда это?.. Да месяца два тому назад… Виктор звонил ему. Голос был взволнованный и даже несколько растерянный. Он сообщил, что в саркофаге нашел еще один лист прекрасно сохранившегося папируса. Он уверен, что именно в нем есть что-то совершенно особенное, относящееся к этому Мересу.

Мысли Андрея прервал настойчивый звонок в коридоре. Он открыл дверь, и мимо него, легок на помине, промчался Виктор Петрович. Глаза его блестели каким-то новым, незнакомым Андрею огнем.

Он долго сидел в комнате под внимательным взглядом Андрея и комкал в руках носовой платок, стараясь успокоиться. Потом снял шляпу, уселся поудобнее в кресле, посмотрел в окно и сказал что-то совсем незначительное, кажется, о погоде. Андрей понял, что сейчас Виктор Петрович чем-то его огорошит. Но то, что он услышал, превзошло все ожидания. Виктор Петрович начал говорить, но, несмотря на внешнее спокойствие и даже на улыбку, голос его заметно дрожал:

— Вспомни, Андрей, ты когда-то заявил, что можешь зажечь искру жизни в моей мумии.

— У тебя неплохая память, — осторожно заметил Андрей, не зная, куда он клонит.

— Ну и как, ты не передумал?

— Ты же знаешь, что это была шутка. И, кстати, плохая шутка. Такое самобичевание тебя устраивает?

— Ошибаешься! — Виктор Петрович торжественно поднял палец. — Тогда-то ум у тебя работал острее, чем ты думаешь. Как твой опыт с кроликом?

— Опыт удачный.

— Так-с! — Виктор Петрович подался вперед, сощурил глаза и, придавая своему голосу внушительность, совершенно серьезно сказал:

— Ну, а если я предложу тебе оживить мумию?

— Теперь, кажется, шутишь ты?

— Нисколько. Я предлагаю оживить мумию, которой почти три с половиной тысячи лет. А?

Андрей пожал плечами и взял лежащую рядом книгу. Он перелистал несколько страниц, смотря куда-то в окно, и опять отложил ее.

— Странно, что ты, знаток Египта, так неудачно шутишь… Разве ты забыл, что я тоже ученый и, может быть, так же хорошо, как и ты, представляю себе египетский способ бальзамирования. Ведь перед бальзамированием удаляли мозг и все внутренние органы. Потом тело на семьдесят дней опускали в особый раствор из солей и смолистых веществ. Затем вынимали, просушивали, набивали душистыми травами и вновь пропитывали смолами. Как видишь, я тоже знаю, что мумия твоя давно превратилась в дубленую кожу. Так что шутка твоя не удалась.

— И все же, — Виктор Петрович положил ногу на ногу, — я совершенно серьезно, как ученый ученому, предлагаю тебе оживить мумию.

Андрей посмотрел в глаза Виктору Петровичу и только теперь понял, что он не шутит. В его глазах не было смеха, а только страх перед тем, что ему не поверят. Андрей растерялся. Смутное подозрение, что его старый друг нездоров, мелькнуло у него в мозгу.

Виктор Петрович между тем достал из кармана лист бумаги и молча протянул его Андрею.

— А! Это, вероятно, перевод папируса, который ты нашел в своем саркофаге? — догадался Андрей.

— Вот именно! Но текст папируса оказался зашифрованным, и я безрезультатно бился над ним два месяца. И ты знаешь, кто мне помог расшифровать его? Нина!

— Как это могло быть? — еле выговорил пораженный Андрей, и его протянутая рука с листком бумаги словно застыла в воздухе.

— Да, да! Шифр имел отношение к музыке! И Нина… впрочем, это теперь не так важно. Читай же, прошу тебя!

Андрей покачал головой, недоверчиво развернул четвертушку желтой бумаги и принялся читать, откинувшись в кресле:

«Велик и всесилен Амон-Ра — царь богов. Слава ему — мумии вечно нарождающейся и вечно юной.

Волею неба и с ведома жрецов, сохранивших верность древним богам Египта, положил я тайно на грудь того, кто носил опахало слева от фараона, этот папирус.

Вот появился в Египте фараон Аменхотеп. Эхнатон также имя его. И был он подобен Монту и Ваалу, но не против Хериуша и не против непокорной Нубии[4]. Против древних богов и служителей их взял он оружие и возложил на себя панцирь свой. Тогда сердца многих жрецов упали в телах их от страха. Руки их ослабели… И пошли они служить новому богу Атону, которого мы не знаем.

А те, чье сердце не упало, готовились ждать, когда отойдет Аменхотеп в царство Озириса.

Но появился у фараона новый советник Мересу. Был он из подлого рода, но стал глазами, ушами и разумом повелителя. И был Mepecv ожесточен, как сам Аменхотеп. Поднял он руку на древних богов, на храмы их, на жрецов их. И поняли все: еще много раз повернется круг времен года — и шему, и ахет, и перт, — пока получат жрецы долю свою[5]. Будут пусты их житницы, голы поля, малочисленны рабы их.

Но велик и всесилен Амон-Ра. Честь ему, идущему оживить Египет! Вложил он нож в руки девушки, служительницы богов, и упал Мересу и не поднялся больше.

Тогда призвал фараон жрецов Амона, ибо были они сведущи в искусстве бальзамирования. И повелел им превратить тело Мересу в мумию — вечное вместилище души его.

И мне, Яхмесу, было поручено это. И тогда сказал мне верховный жрец Корту: «Да исполнится воля богов: друг врага нашего недостоин погребения, какое подобает фараону. Оставь тело Мересу так, как оно есть. Но делай это тайно».

И я сделал так — в третий месяц времени ахет, в двенадцатый день».

Андрей прочел до конца это послание в вечность и передал бумагу Виктору Петровичу.

— Вероятнее всего, что это просто мистификация, — равнодушно заметил он.

Но Виктор Петрович никак не мог сойти с торжественного тона.

— Взгляни мне в глаза, — воскликнул он, — видишь ли ты в них насмешку?

Андрей взглянул и увидел только свое собственное отражение. Но на всякий случай он сказал:

— Нет.

— И я тебе заявляю, что этот документ подлинный и ему три тысячи триста пятьдесят лет!

— Ну, если документ подлинный, то твой Мересу, не подвергнутый бальзамированию, давным-давно превратился в труху.

— В том-то и дело, что это не так, — почему-то шепотом заговорил Виктор Петрович. — Должно быть, постоянная температура, горячий сухой воздух в каменной гробнице и полная герметичность саркофага сделали свое дело. Произошел процесс естественной мумификации.

— Ты разбинтовывал мумию?

— Нет еще и предлагаю сделать это вместе. Я открыл только руку. Мумия удивительно хорошо сохранилась. Я возьму разрешение перенести ее сюда — в лабораторию института. Согласен?

Андрей молчал и о чем-то думал.

— Искру жизни! — вдруг, словно про себя, проговорил он.

— Ты что-то сказал? — поспешно спросил Виктор Петрович.

Андрей не ответил и посмотрел на Виктора Петровича. Тот ждал ответа с волнением, обижать его отказом не хотелось. Андрей представил себе удивленные лица членов ученого совета, когда он будет докладывать об этом странном внеплановом опыте, насмешки товарищей по институту и… все же согласился.

…Через три дня в лабораторию внесли большой деревянный ящик и поставили около дверей. Виктор Петрович сам сорвал верхние доски, и Андрей увидел внутри странный саркофаг в форме сфинкса. Потом вскрыли саркофаг и сняли верхние полуистлевшие покровы, сотканные рабами несколько тысячелетий тому назад.

Мумию, похожую на большую запеленатую куклу, вынули и положили на белый стол.

В лаборатории теперь были только трое: Андрей, Виктор Петрович и Верочка. Константин Сергеевич отправился в террариум института наблюдать за ходом только что поставленного опыта над холоднокровными.

Больше всех суетился Виктор Петрович. Он сам взялся отмачивать эфиром почерневшие бинты. Работа шла медленно. Согнувшись, они стояли втроем над легким и таинственным свертком и круг за кругом снимали ветхую материю. Только к вечеру под оставшимися бинтами появились очертания форм человеческого тела. Бинты становились все светлее и, наконец, стали совсем белыми, с чуть сероватым оттенком.

Виктор Петрович говорил не умолкая. За эти три дня его солидность, которой он так гордился, исчезла без следа. Он впервые надел белый халат и чувствовал себя в нем не совсем удобно. Чтобы не испачкать его, он держал руки перед собой, на весу, и носовой платок из кармана доставал двумя пальцами. Он давно уже рассказал Верочке о древнейшем Египте и теперь находился где-то в средних династиях.

Верочка слушала рассеянно, и Андрей, казалось, совсем забыл о присутствии Виктора Петровича. Он вдруг представил себе этого Мересу живым: высокий лоб, большие миндалевидные темные глаза, крепко сжатый рот. Нижняя короткая одежда похожа на юбочку и мало чем отличается от набедренных повязок рядовых воинов. Грудь и плечи покрыты крест-накрест панцирной лентой из золотых звеньев, ярко сверкающих на солнце.

Тонкая талия перетянута драгоценным, усыпанным каменьями поясом. Свободный конец пояса свисает спереди почти до колен. На плечи накинут длинный плащ из легкой прозрачной ткани, а голова украшена высоким убором из жесткой материи. На ногах Мересу открытые сандалии с заостренными спереди и загнутыми вверх подошвами. В руках кривой бронзовый меч с рукояткой из массивного золота. Мересу выше всех, и когда он идет впереди, в походке чувствуется уверенность сильного и смелого.

В лаборатории потемнело, и когда Верочка включила электричество, сразу бросилась в глаза куча бинтов около деревянного ящика у двери. В комнате стоял терпкий запах эфира.

Когда Андрей открыл окно, с улицы донесся вечерний шум города, и все трое почувствовали, что мумия на столе вдруг стала жалкой и ненужной. Верочка разочарованно протянула:

— Виктор Петрович, и это останки человека, который действительно когда-то ходил по земле?

— Ходил? Это не то слово. Он был облечен неограниченной властью и мог творить большие дела, совершать величайшие жестокости. И не его вина, что последних, наверное, было больше. Увы! Такой тогда был век!

Верочка любила слушать Виктора Петровича, но на этот раз она решила не задавать больше вопросов. Она не особенно верила в удачу эксперимента и боялась высказать это Виктору Петровичу. И все же где-то в глубине сознания у нее теплилась смутная надежда: если Ковалев взялся за опыт, значит он должен быть доведен до конца. У них, правда, было много неудач, но результат был всегда таким, каким его представлял себе Андрей Васильевич.

Зато Андрей все больше и больше сомневался в успехе. Когда он в первый раз увидел в ящике мумию, ему захотелось отослать ее обратно, и, честно говоря, он оставался сейчас в лаборатории только ради Виктора Петровича.

Снимали последние бинты, и, когда, наконец, показался кусочек кожи, Виктор Петрович и Андрей переглянулись.

— Ну-с! — сказал Виктор Петрович, и это было настолько значительно, что Андрей ответил ему в тон:

— Да-с!

Верочка, не поняв этого странного диалога, вопросительно смотрела то на одного, то на другого.

— Вы видели когда-нибудь мумию? — спросил у нее Андрей.

Верочка сняла последний бинт и, осмотрев мумию с ног до головы, ответила:

— Да, конечно. Она сухая и жалкая, как засушенный кролик.

— Совершенно верно, — сказал Виктор Петрович, — этим-то она и отличается от обычной мумии. Обычная мумия выпотрошена, черна и представляет собой скелет, обтянутый остатками сухой кожи.

Прекрасно сохранившаяся мумия поблескивала глянцем кожи под ярким светом электрических ламп. Случайные блики света, отраженные от металлических приборов и стекол, делали обстановку опыта фантастической и немного жуткой, а падая на мумию, выявляли черты сухого, острого лица. Прямой нос с горбинкой, большой лоб, переходящий в голый череп, глаза, закрытые глубоко запавшими веками.

Верочка долго смотрела на мумию, словно изучая профиль лица, и как бы про себя сказала:

— Гордый какой!

Виктор Петрович наклонился с лупой над тяжелым браслетом, который свободно висел на левой высохшей руке мумии.

— Здесь есть надпись, которая начинается словом «Радость». Видите, Верочка? — и он показал ей в лупу черную фигурку женщины, играющей на тимпане.

— Радость! — задумчиво проговорила она. — Как-то не вяжется это. Ведь радость — это жизнь!

«Смерть всегда вызывает у девушек желание пофилософствовать, — подумал археолог, — и рассуждения эти начинаются обязательно общей фразой».

— Вот жил, жил человек… — действительно начала Верочка.

— …и вдруг умер, — с улыбкой закончил Андрей.

Но Верочка не сдавалась:

— Может быть, он красивый был, сильный, смелый.

— «И одна отрада была у фараона: смелый и преданный друг был у него — молодой архитектор Мересу…» — продекламировал Виктор Петрович. Он уже установил аппарат и несколько раз со всех точек сфотографировал мумию.

— Итак, друзья мои, — сказал Андрей, — начнем второй этап пробуждения жизни в останках того, кто управлял строительными работами в обители вечности и носил опахало слева от фараона…

ГЛАВА ПЯТАЯ

О пяти тревожных днях в лаборатории, путешествии в мир фантастики, спасении трех астронавтов и чудесах без чудес

Прошло три дня, но по молчаливому соглашению никто не уходил из института. Мумия лежала теперь в большой стеклянной ванне, в теплой воде, где были растворены питательные вещества и антибиотики. Кожа мумии уже утратила сухой блеск и стала матовой.

Теперь шутила только Верочка. Она называла ванну фараонским санаторием, а к самой мумии относилась по-домашнему. Она обращалась к останкам Мересу, именуя их «вашим высочеством», и спрашивала, за что ему пришлось уйти раньше срока из цветущих садов повелителя Египта.

Виктором Петровичем постепенно овладевала тягостная усталость. Он никак не предполагал, что результатов их необычайного эксперимента придется ждать так долго. Часами шагал он по полутемному коридору или сидел у окна и глазел на воробьев, возившихся на цветочной клумбе. Потом он нашел где-то дневник Андрея и стал перелистывать. На одной из страниц он нашел перечень фактов из истории исследований по оживлению организмов. Это, вероятно, были давние выписки из научных журналов. Сводка эта заинтересовала Виктора Петровича.

«В 1858 году, — читал он, — Броун-Секар (Франция) провел первую удачную попытку восстановить деятельность мозга изолированной головы животного. Эта же задача была в 1907 году успешно разрешена профессором Томского университета А. Д. Кулябко на изолированной голове рыбы».

«В 1913 году русский физиолог Ф. А. Андреев описал проведенные им опыты по восстановлению жизнедеятельности всего организма после прекращения деятельности сердца и дыхания, вызванного обескровливанием, хлороформом, никотином или дифтерийным токсином. Через 3-12 минут после прекращения деятельности сердца и дыхания Ф. А. Андреев нагнетал питательную жидкость Рингер-Локка (по солевому составу близкую к составу крови) с адреналином в сонную артерию по направлению к сердцу. Возобновление кровообращения в венечных артериях приводило к восстановлению деятельности сердца, а это влекло за собой восстановление деятельности других органов. Однако полного восстановления жизнедеятельности организма животных в этих опытах часто не наступало».

«В 1929 году советские исследователи С. И. Чечулин и С. С. Брюхоненко продемонстрировали опыт с восстановлением отдельных функций изолированной головы собаки. Голова, полностью отрезанная от туловища, была помещена на тарелку. При помощи особого аппарата в артерии, питающие мозг, ритмически нагнеталась кровь, а из вен отсасывалась. Таким образом, было искусственно восстановлено кровообращение. В результате у изолированной головы появились некоторые признаки жизни: если на язык помещали раздражающие вещества, они выталкивались изо рта, а когда в рот клали что-либо съедобное — голова облизывалась…»

«Начиная с сороковых годов советские ученые В. А. Неговский, А. Н. Бакулев, Б. А. Петров и другие успешно применяют комплексный метод восстановления жизненных функций организма человека, находящегося в состоянии агонии или клинической смерти. Деятельность сердца восстанавливается нагнетанием крови в артерию с последующим подключением переливания крови в вену. Дыхание восстанавливается при помощи аппарата, вдувающего воздух в легкие и отсасывающего его из них».

Чем дальше читал Виктор Петрович, тем все яснее вырисовывались перед ним трудности эксперимента, который он навязал Андрею. Чтобы не расстраиваться, он бережно закрыл дневник и начал снова шагать по коридорам.

…На пятый день мумия приобрела формы, отдаленно напоминающие человеческое тело. Мумия стала как будто больше. Ей уже тесно в стеклянной ванне, и она лежит, запрокинув голову назад и повернув ее вполоборота вправо. Нижняя губа отошла и обнажила ровные зубы в странной, жутковатой улыбке. А на шее, чуть повыше ключицы, открылась небольшая рана. По ее форме было видно, что она нанесена колющим оружием, очевидно тонким кинжалом.

В последние два дня Андрей всю мумию исколол шприцем, вливая какой-то раствор, который он называл стимулятором. И вот начался третий и последний этап этого невероятного эксперимента. Было десять часов утра, и в комнату врывались горячие лучи летнего солнца. Солнечные зайчики играли на стеклянных колбах, прыгали по никелированной поверхности приборов и инструментов самой разнообразной формы.

В лаборатории стояла торжественная тишина. Еще с вечера здесь появился новый прибор, поблескивающий стеклом и никелем. Это был, как объяснил Андрей, перфузионный аппарат для искусственного кровообращения.

Андрей сам внес в него кое-какие конструктивные изменения и, по имени одной из первых моделей подобного рода, называл автожектором. Однако в данном случае аппарат предназначался для несколько иной роли. Порцию за порцией он всасывал в свой стеклянный баллон раствор из ванны, насыщал его кислородом и нагнетал обратно в ванну. Легкое гудение автожектора, точно жужжание огромного шмеля, попавшего в комнату, постепенно стало привычным и уже не замечалось. На внутренних стенках ванны и на коже мумии появилась масса мельчайших серебристых пузырьков. Как в стакане газированной воды, они иногда отрывались, целым роем неслись вверх и исчезали на поверхности раствора.

К ванне с мумией поднесли новый прибор. Он находился в лаборатории давно и обратил на себя внимание Виктора Петровича еще в самом начале опыта. Но тогда Андрей отказался объяснить его назначение. Теперь, налаживая с помощью Верочки аппаратуру, он охотно рассказывал:

— Эти две склянки наполнены питательным раствором, близким по составу к плазме крови. В раствор добавлен также стимулятор. Во второй склянке, кроме того, содержится примесь адреналина. Раствор из первой или второй склянки по выбору экспериментатора может поступать в трубки, регулирующие давление. Дальше он пройдет через змеевик в водяной бане, где подогреется до температуры тела и через резиновый шланг с иглой на конце может быть подан в артерию.

Андрей распорядился понизить уровень раствора в ванне, и Верочка выполнила это быстро и бесшумно. Когда она сказала, что все готово, Виктор Петрович подошел к ванне и невольно содрогнулся. Мумия лежала лишь наполовину погруженная в раствор. Вид ее был неприятен и напомнил Виктору Петровичу утопленника, много дней носимого по волнам.

— Ну что ж, проверим, — сказал Андрей.

Он взял руку мумии. Она легко поддалась его усилию, поднялась над телом, а потом вновь свободно упала обратно на грудь.

Андрей наклонился над мумией. Он произносил иногда какое-то слово, незнакомое Виктору Петровичу, иногда просто делал односложный жест рукой. И Верочка понимала. Она подавала иглу, скальпель, регулировала работу прибора. Чтобы все происходящее было понятно Виктору Петровичу, Ковалев в такт своим движениям пояснял:

— Если в артерию, входящую в палец, вставить стеклянную трубочку и пропускать через нее питательный раствор, то он пойдет по разветвлениям артерии, по волосным сосудам пальца попадет в вены и через разрез, сделанный у основания пальца, будет вытекать по каплям. Так мы создадим нечто вроде изолированного кровообращения в отдельных частях тела. Капли, вытекающие из вен, — продолжал Андрей, — мы отведем по стеклянной трубочке и резиновому шлангу к пробирке. Посмотри теперь, как равномерно падают капли в пробирку…

Андрей взял Виктора Петровича за руку и подвел его к пробирке, куда действительно через равные промежутки времени падала капля за каплей.

— А теперь, — сказал Андрей, — мы проведем решающее испытание, — и в тоне его голоса Виктор Петрович услышал с трудом скрываемое волнение. — Ты должен понять, Виктор, в чем дело, — продолжал он. — Если мы вместо питательной жидкости из первой склянки пустим в сосуды пальца жидкость с адреналином из второй, то от действия этого вещества гладкие мышцы стенок кровеносных сосудов сократятся. При этом просвет сосудов уменьшится, жидкость будет проходить более медленно, число капель, падающих в пробирку за одну минуту, резко сократится. Если это произойдет, значит сосуды на руке нашей мумии уже приобрели способность сокращаться, они ожили.

— Итак, начнем! — громко сказал охрипшим вдруг голосом Ковалев.

Бесшумно скользнул рычажок регулятора на приборе. В лаборатории наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь звонким всплеском капель, падающих в пробирку.

Андрей, Верочка и Виктор Петрович, согнувшись, напряженно смотрели на пробирку и падающие капли, ожидая от них ответа на свой немой вопрос.

Прошло пять минут, потом десять. Андрей и Верочка переглянулись. Капли по-прежнему падали в пробирку: «кап, кап, кап». В их размеренном падении ничего не изменилось.

Прошло еще пять минут. Виктор Петрович стоял неудобно, полусогнув ноги в коленях, и они затекли, спина начала болеть. А капли падали все в том же темпе: кап, кап, кап.

Наконец Андрей выпрямился, расправил плечи.

— Ничего не вышло, — с досадой проговорил он, — мертвые сосуды не сокращаются. Впрочем, — добавил он после минутного молчания, — быть может, это и не так. Еще не все потеряно. У нас есть время — это во-первых, есть другие пальцы и органы у мумии — это во-вторых. В общем… мы будем продолжать опыт!

Виктор Петрович, еле дотащившись до кресла, упал в него, закрыв глаза от усталости. Напряжение прошедших минут не прошло даром.

В одной руке у Виктора Петровича блокнот, второй рукой он поддерживает тяжелую голову. Он почти не спал все эти пять суток. Андрей так и не сумел уговорить его поспать на диване в соседней комнате. Каждая секунда в этих пяти днях казалась ему замечательной своей небывалой новизной. Но вот зажурчал вновь заработавший автожектор и отогнал дремоту. Виктор Петрович тряхнул головой, встал, сделал несколько шагов по комнате и подошел к Андрею.

— Ну-с, батенька мой, — сказал он, желая успокоить товарища, — если даже ничего и не получится, то сам факт настолько принципиально интересен, что об этом стоит поговорить.

— Поговорить? — Андрей задумался. — Да, пожалуй, придется именно только поговорить. Судя по тому, как идет дело, у нас очень мало шансов на успех.

Под ловкими руками Верочки мумия постепенно обрастала иглами, от которых тянулись резиновые шланги. В каждый палец по игле. Иглы в сосуды, питающие кровью ткани ушей, подбородка, шеи. Вокруг ванны с мумией теперь стояли десятки пробирок, и в них падали капли раствора, проделавшего свой путь в тканях мумии.

Андрей стоял рядом и молча наблюдал за своей ассистенткой. Он был доволен ею. Она умела работать быстро, красиво и убедительно точно. Нет, он не ошибся, оставив именно ее для этого опыта. А ведь она похудела за эти пять дней. Правда, он три или четыре раза отправлял ее спать в соседнюю комнату, но пятнадцать часов сна за пять суток беспрерывного напряжения, конечно, очень мало. «Но теперь уже скоро. Еще одна попытка. Или — или!»

Верочка вела рабочий дневник в лаборатории.

«Двенадцать часов дня. Включен прибор для оживления высушенных органов. В палец мумии пущен раствор Ригнер-Локка со стимулятором.

Четырнадцать часов. В палец подан раствор с адреналином. Сосуды не реагируют».

В тишине гудел автожектор, еле уловимо для слуха перезванивались капли, падающие в пробирки, и уже привычными шагами мерил комнату Виктор Петрович.

«Семнадцать часов. Раствор Ригнер-Локка подан в артерии всех пальцев и ушей, в артерии, питающие покровные ткани черепа.

Восемнадцать часов. Произведена проверка адреналином. Никаких признаков жизни».

Андрей через каждый час менял давление в аппарате. Через каждые полтора-два часа делал испытание адреналином. Результаты по-прежнему были неутешительны.

Вечером, на закате солнца, Андрей внимательно посмотрел на Верочку. Она сидела на высоком стуле и беспрестанно надвигала шапочку на выбившийся локон. Движение было ненужное, и делала она его только затем, чтобы не уснуть.

— Идите спать, — не терпящим возражения тоном сказал Андрей.

— А если?.. — и она глазами показала на мумию, лежащую в ванне.

— Тогда я разбужу вас… впрочем, ничего не получится.

Верочка ушла в соседнюю комнату, а Андрей подошел к письменному столу и, чтобы не задремать, стал рассеянно вертеть винтики стоящего рядом микроскопа.

Нет, ему определенно не следовало браться за этот обреченный на неудачу опыт. Если даже папирус Виктора Петровича не мистификация, то все же глупо надеяться на возможность вызвать искру жизни в мумии, которая пролежала свыше трех с половиной тысяч лет… Но ведь мумия не подвергалась бальзамированию и все же замечательно сохранилась. Если она все время находилась в подземном гроте, в очень сухом воздухе, при постоянной температуре, то разве в ее тканях не могла сохраниться жизнь в скрытом состоянии? Ведь он всегда утверждал, что мумификация не что иное, как сухой анабиоз тканей… Ерунда! Нельзя искусственно подгонять факты под собственную гипотезу, желаемое принимать за действительное.

Андрей оставил в покое микроскоп и теперь машинально и бесцельно передвигал различные предметы, стоящие на столе: чугунный стакан каслинского литья, из которого торчали остро отточенные карандаши, тяжелое пресс-папье, мраморную подставку для настольной самопишущей ручки. Взял и повертел в руках большую лупу в черной пластмассовой оправе.

Ну, допустим даже, что аналогия между анабиозом и мумификацией в естественных условиях справедлива… Разве можно сбрасывать со счета фактор времени? Кто-кто, а уж он-то хорошо помнит старый спор о зернах пшеницы из гробниц фараонов. Когда это?.. Да… еще в прошлом веке нашли зерна, которые пролежали две тысячи лет, высохли и почернели от времени. Но как только их намочили, они проросли. Какой шум наделали эти зерна в научном мире! А потом стали утверждать, что ученые были введены в заблуждение: арабы якобы продали им вместе с зернами, добытыми из гробниц, зерна современные. Это как будто подтверждалось и более поздними опытами: зерна, взятые из других гробниц, не прорастали, при размачивании они распускались в однородную клейкую массу…

Андрей встал и подошел к окну в надежде оставить свои сомнения за письменным столом, но они, невесомые, тоже перелетели к окну и продолжали спорить в уставшей от бессонницы голове.

Ведь утверждение еще не доказательство! Стоит ли винить никому не известных лукавых арабов с восточного рынка? Да и были ли они — эти арабы? Не проще ли предположить, что разные семена хранились в различных условиях? Если условия позволяли семенам оставаться в состоянии скрытой жизни — сухого анабиоза, — они могли лежать очень долго, а затем прорасти. В других условиях — когда менялась температура, высока была относительная влажность воздуха, — в семенах происходили вспышки жизнедеятельности. Семена постепенно растрачивали живое вещество и только поэтому погибали.

Но если так, то почему не могла сохраниться искра жизни и в мумии, если она лежала в идеальных для анабиоза условиях? Нет, он решительно не видит никаких причин, которые делали бы абсурдным его согласие на этот странный опыт. Конечно, как здравомыслящий ученый, он далек от наивной веры Виктора Петровича в возможность оживить мумию. Но что, если удастся добиться относительного успеха, вернуть к активной жизни лишь несколько клеток тысячелетней мумии? Разве этот исключительный случай не поможет ему доказать правильность своей теории о мумификации как разновидности анабиоза, и о возможности сохранения жизни в скрытом состоянии почти бесконечно долго?

Спор с самим собой мог никогда не закончиться. Андрей отошел от окна и внимательно оглядел лабораторию, словно видел ее впервые.

Виктор Петрович устал ходить и теперь дремлет, облокотясь на подоконник, подложив под голову большие руки.

В стеклянной ванне по-прежнему лежит мумия. Все так же шумит автожектор, и только солнечные зайчики приобрели кроваво-красный оттенок и переселились со стен на потолок.

Андрей прошелся по комнате, пригладил волосы и, подойдя к другу, осторожно тронул его за плечо.

Виктор Петрович вскочил и бросился к ванне.

— Ну что?

На полпути его остановил усталый голос Андрея:

— Я думаю, что ничего не выйдет. Я теперь даже уверен в этом.

Виктор Петрович посмотрел на часы: стрелки показывали девять.

— Может быть, попробуем еще? — неуверенно не то спросил, не то предложил он.

— Не к чему, — Андрей присел на широкий подоконник, подумал, потом, на что-то решившись, быстро подошел к Виктору Петровичу, положил ему руки на плечи. — Дорогой мой, — сказал он, смотря прямо в глаза Виктору Петровичу, — я виноват перед тобой.

Виктор Петрович с немым удивлением уставился на Андрея.

— Да, — продолжал тот, — виноват! Ведь я никогда не думал, что можно оживить мумию. Но я не разубеждал тебя, решив воспользоваться твоей мумией, чтобы доказать свою теорию анабиоза. Я предполагал… Нет, больше… я верил, что мне удастся пробудить в этой мумии хотя бы искру жизни. Как видишь, ничего не получилось. А я обманул тебя и к тому же еще замучил за эти пять дней.

Виктор Петрович молчал и по-прежнему удивленно смотрел на Андрея. А тот снова отошел к окну и уже оттуда добавил:

— Теперь я прошу тебя пойти спать.

Виктор Петрович отрицательно мотнул головой.

— Ты можешь злиться на меня сколько угодно, — в голосе Андрея зазвучали нотки раздражения, — но пока хозяин здесь я, и это дает мне право… Короче, я настаиваю, чтобы ты немедленно отправлялся спать.

Виктор Петрович снова, еще более решительно, мотнул головой. Потом он вдруг повернулся и, не говоря ни слова, вышел в коридор, где стоял старый кожаный диван с продавленными пружинами.

«Ну, кажется, обошлось, — облегченно вздохнул Андрей. Во всяком случае, без жалоб и упреков».

Он медленно подошел к ванне, еще раз с безнадежностью взглянул на мумию и опустился в кресло.

«Надо посидеть, — решил он, — и наедине разобраться в собственных мыслях».

Но как только он поудобней устроился в кресле, в дверь кто-то осторожно постучал. Андрей вначале подумал даже, что это ему только послышалось.

Стук повторился.

— Войдите! — сказал Андрей с досадой. Но на его приглашение никто не ответил. В лаборатории мерно звенели капли, падающие в пробирки, журчал автожектор. И вдруг опять кто-то постучал в дверь, уже громче и настойчивее.

— Ну, кого это черт принес? — почти крикнул Андрей. Он вскочил, подбежал к двери и рывком на себя открыл.

— Что надо? — грубо спросил он. И сразу же заметил, что человека, стоящего за дверью, он никогда не видел.

Неожиданный посетитель был небольшого роста, с круглым, каким-то обмякшим и невыразительным лицом, с румяными щеками. Русые волосы гладко зачесаны назад. Очки в удлиненной прямоугольной оправе расходились так широко в стороны, что через них, наверное, можно было смотреть вправо и влево, не поворачивая головы. Этой же цели, должно быть, служили и странные выпуклые, видимо двойные, стекла. Через эти стекла на Андрея приветливо смотрели добродушные голубые глаза.

— Андрей Васильевич, дорогой! Неужели вы забыли? — воскликнул незнакомец ласковым и, как заметил Андрей, весьма почтительным тоном. — Ведь все давно собрались и ждут. Я уже начал беспокоиться и решил поехать за вами. Собирайтесь же быстрее…

«Вот беда, — растерянно думал Андрей, — как это могло случиться, что я совсем забыл о каком-то, видимо важном, деле, наверное, о большой научной конференции?»

Мозг напряженно работал, перебирая в памяти события последних дней, недель, месяцев.

Нет, он решительно ничего не помнит. Решительно! Андрей даже испугался. «Прав был Виктор, — подумал он. — Ты, Андрей Ковалев, так заработался, что уже путаешь события и не узнаешь людей. Ведь вот приехал хорошо знакомый, должно быть, человек, а ты его не узнаешь. И как будет неловко, если тот это заметит».

Андрей думал, барахтаясь в ворохе мыслей и сомнений, а маленький человек в необыкновенных очках вприпрыжку бегал по лаборатории, вертелся вокруг высокого Андрея, заглядывал снизу ему в лицо и все восклицал:

— Едем, едем!

«Кто это? Куда надо ехать?» — все еще пытался вспомнить Андрей. Он машинально снял шапочку и халат, вышел в соседнюю комнату и вернулся оттуда с фетровой шляпой в руках.

— Поехали! — маленький человек взмахнул рукой и бросился вперед. Только теперь Андрей заметил, что посетитель одет в светлый плащ из какой-то очень тонкой и блестящей ткани. Покрой тоже непривычен для глаза: плащ слишком короток и широк.

Когда Андрей проходил в коридоре мимо Виктора Петровича, то на мгновение остановился. «Не разбудить ли его?» — он посмотрел на спящего мертвым сном археолога и раздумал.

Еще раз Андрей задержался на лестнице. Ведь он забыл выключить приборы в лаборатории. Быть может, вернуться? Но, услышав голос незнакомца, торопивший его, решительно сбежал вниз.

У подъезда ждал блестящий автомобиль новой, еще незнакомой Андрею марки. Впрочем, о том, что это автомобиль, можно было лишь догадываться, так как он больше походил на комфортабельный, поставленный на колеса крытый глиссер обтекаемой формы, напоминающей космическую ракету.

Маленький человек уже сидел внутри и жестами приглашал занять место в машине. Андрей сел, глубоко провалившись в мягкие подушки удобного кресла. Только теперь он обратил внимание, что маленький человек сидит в таком же кресле напротив, спиной к смотровому стеклу автомобиля. Андрей поискал глазами, но шофера в этой странной лодке-машине не было, отсутствовали также рулевое управление, переключение скоростей и другие принадлежности и приборы, обычные для автомобилей с двигателем внутреннего сгорания.

Мягко хлопнула автоматически закрывшаяся дверца, и одновременно вспыхнула разноцветными огнями шкала, вделанная в подлокотник кресла. На светящейся доске Андрей заметил какие-то цифры и знаки, вовсе ему незнакомые. Маленький человек в блестящем плаще пошарил по карманам, вынул маленькую книжечку, открыл ее, перелистал несколько страниц. Андрей, вытянув шею и заглянув на открытую страницу, заметил на ней напечатанные столбиком названия улиц и переулков. Против каждого названия выстроились в строчку цифры.

Маленький человек, держа открытую книжку в левой руке, пальцами правой последовательно нажал на кнопки, вделанные в подлокотник его кресла. Кнопки походили на клавиши пишущей машинки, и когда на них нажимали, они издавали звук, также очень похожий на удары буквиц в машинописном бюро.

Потом что-то щелкнуло, из автомата с клавишами выпала бумажная лента с пробитыми в ней рядами прямоугольных отверстий.

Маленький человек привычно осмотрел ленту, опустил ее в отверстие в другом подлокотнике. Там также зажглась светящаяся шкала, на которой Андрей заметил знакомый диск с чуть колеблющейся стрелкой спидометра. Нажим еще на одну кнопку, опять легкий щелчок, теперь где-то под ногами, — и машина плавно тронулась с места.

Послышалось равномерное жужжание, будто где-то рядом работал моторчик электрической бритвы.

Странный спутник сидел напротив, добродушно улыбался, а Андрей со страхом смотрел вперед. Машина набирала скорость. Навстречу и рядом неслись такие же сигароподобные автомобили.

«Что будет, если на такой скорости произойдет столкновение?» — подумал Андрей.

И тотчас увидел впереди огромную ярко-красную машину, несущуюся прямо на них. Еще секунда — и все будет кончено! Но в это мгновение вновь что-то щелкнуло под ногами, и машина, в которой сидел Андрей со своим спутником, плавно обошла красного гиганта.

«Машина на электрическом ходу с программным электронным устройством, — понял Андрей. — Питание моторы получают, наверное, от небольших, но сверхъемких аккумуляторов. А быть может, даже от атомного реактора. Запоминающее устройство сложного электронного аппарата, получив план-приказ, «читает» его и дает команду, в каком направлении должна машина двигаться. А ведь я и не знал, что наша промышленность уже выпускает такие автомобили».

В это время снова что-то щелкнуло под ногами, машина развернулась, влетела в узкий переулок и замерла перед красным глазом светофора. Но как только вспыхнул зеленый свет, она самостоятельно двинулась вперед, ловко обходя встречные автомобили.

«Телемеханика! — снова подумал Андрей. — И, вероятно, радиолокационное устройство, которое постоянно «нащупывает» предметы, появляющиеся на пути машины, и обеспечивает своевременное торможение или изменение курса».

Андрей все еще пытался отыскать в памяти какую-нибудь нить, чтобы она помогла ему разобраться во всем происходящем. Но нити не было. Тогда он собрался с духом и нарочито равнодушно спросил сидящего впереди маленького человека в очках:

— Скажите, пожалуйста, мы, кажется, давно с вами не виделись?

Маленький человек засмеялся.

— Я никогда не устану удивляться вам, — услышал Андрей. — Вы еще можете шутить? И это в такой важный для вас день!

Тогда, окончательно отчаявшись, Андрей откинулся на мягкие подушки и стал смотреть сквозь стекла машины. Рядом и навстречу бегут автомашины. Они окрашены в различные яркие цвета, но по форме точно такие, как и та, в которой сидит теперь Андрей. На город опускаются сумерки, повсюду яркие огни иллюминации.

«Почему сегодня иллюминация? Неужели я и это забыл?» — И Андрей смотрит еще внимательней — быть может, удастся прочесть какой-нибудь лозунг? Но это же, оказывается, вовсе не иллюминация. Просто светятся отраженным светом фасады крупных зданий. Андрей ищет источники света, но прожекторов нигде не видно. Нет, это не отраженный свет.

Сами здания излучают голубовато-серебристое сияние.

Что это? Святящиеся краски?

А вот и знакомая площадь. Какие здесь странные фонари! С высоких металлических мачт протянулись в разные стороны стальные руки. На них лежат огромные, ярко горящие шары. Но свет идет не изнутри шаров. Матовая поверхность каждого шара излучает ровный, мягкий дневной свет.

«Новая техника!.. Полупроводники… — догадался Андрей. — Днем эти шары накапливают солнечную энергию, а ночью отдают ее в виде света. Должно быть, такого же происхождения и свет на фасадах зданий. Но когда все это успели сделать? И почему я ничего не знал?»

Через несколько минут монотонное жужжание мотора прекратилось. Автомобиль, должно быть, остановился. И действительно, через секунду щелкнула дверца и маленький человек пригласил Андрея выйти.

Автомашина стояла перед большим светящимся зданием, в котором простота и целесообразность архитектурных линий сочетались с легкостью и изяществом. Над фронтоном какая-то тоже светящаяся надпись. Андрей взглянул и вдруг почувствовал неожиданную слабость во всем теле. Ноги у него задрожали и полусогнулись в коленях, как от сильного испуга.

На фронтоне здания он увидел барельеф сфинкса, а под ним светящиеся буквы, которые складывались в слова: «Всесоюзный научно-исследовательский институт анабиоза имени Андрея Ковалева».

Андрей уже не помнил, как он вошел в подъезд, как отдал шляпу, как хотел подняться по лестнице и как маленький человек, забежав вперед, нажал какую-то кнопку и лестница, оказавшаяся эскалатором, сама подняла их на третий этаж.

…Большой круглый зал весь залит ровным светом, увешан по стенам светящимися диаграммами и графиками, заставлен стендами и витринами. Сквозь стекла витрин видны колбы из темного стекла, похожие на крошечные термосы. Задержавшись на секунду, Андрей прочел на этикетке: «Препарат сухой крови. При разведении равен 250 куб. см свежей крови». Ниже была обозначена группа, а еще ниже, против слова «хранение», стоял красный штамп — «без срока».

Потом долго шли длинным, широким и очень светлым коридором. На ходу Андрей успел прочесть несколько табличек на дверях: «Отдел холодного анабиоза», «Лаборатория сухого анабиоза бактериальных удобрений», «Кабинет мумификации», «Лаборатория высоких и низких температур»…

Возле «Лаборатории длительного сухого анабиоза семян» маленький человек, не останавливаясь, обернулся и сказал:

— Сухой анабиоз получил повсеместное признание как лучший и самый дешевый способ хранения зерна. Подумайте только, сколько людей и энергии высвободилось в результате того, что зерно в состоянии сухого анабиоза может храниться бесконечно долго и не нуждается в постоянном просушивании и проветривании!

А когда проходили мимо «Кабинета пересадки тканей и органов», спутник Андрея остановился, взял его под руку и доверительно прошептал:

— А ведь у меня, Андрей Васильевич, сегодня тоже в своем роде юбилей. Сегодня я сделал сотую операцию пересадки сердца. Все эти сто сердец хранились в институте в состоянии сухого анабиоза и были высушены по вашему методу.

Коридор привел в огромную, ярко освещенную аудиторию. Источников света и здесь не было видно. Зато как много людей! Они аплодируют, и Андрей оглядывается, чтобы узнать, кого это приветствуют так бурно. Но сзади никого нет, и все смотрят на него — на Андрея. Значит, аплодируют ему.

Оглядевшись, Андрей замечает знакомые лица, и ему сразу становится легче. Вон за столом президиума президент Академии наук. А на трибуну — вон там, справа — поднялся вице-президент, знаменитый ученый-биолог. Он говорит:

— Товарищи, друзья! Сегодня научная общественность празднует десятилетие института анабиоза. Мы собрались на это торжество вместе с нашими зарубежными коллегами, которые прибыли к нам специальными реактивными аэропоездами почти из всех стран мира.

Кто-то берет Андрея под руку и ведет его за стол президиума. Теперь он еще лучше слышит вице-президента, который продолжает свою речь:

— Многие знают, что наше торжество совпало с одним прискорбным событием, которое, однако, может вылиться в новое торжество науки. Из сообщений печати известно о трагедии, происшедшей на внеземной космической станции. В результате временной неисправности автолокаторов не был своевременно замечен метеорит, пробивший огромную брешь в одном из отсеков. По соседству находились три астронавта. Они по счастливому стечению обстоятельств были в высотнокомпенсирующих костюмах, но, к сожалению, без тепловой изоляции. Поэтому, оказавшись в холоде межпланетного пространства, астронавты мгновенно замерзли. Космический корабль доставил пострадавших на Землю. Они сейчас здесь, в этом институте, и лежат в камерах, где поддерживается температура, близкая к абсолютному нулю. Мы должны будем осуществить пока еще беспрецедентный опыт оживления этих людей. И надо сказать, что никто из нас не сомневается в успехе. Порукой этому замечательная методика оживления, разработанная и экспериментально проверенная нашим соотечественником Андреем Васильевичем Ковалевым…

Все снова зааплодировали, а Андрей машинально встал и поклонился.

— Я думаю, — закончил вице-президент, — все согласны с тем, что гуманные принципы — основная движущая сила науки. И, верные этим принципам, мы предлагаем наше сегодняшнее торжество начать не с парадных речей, а с оживления пострадавших. Мы приглашаем наших зарубежных гостей присутствовать при этом опыте.

Опять затрещала дробь дружных аплодисментов, а потом вместе со всеми Андрей спустился по эскалатору куда-то вниз, должно быть в глубокие подвалы института.

Вот он входит в большую аудиторию, в центре которой возвышается огромный бокс из прозрачного материала, вроде плексигласа. Только подойдя ближе, он догадывается, что это не плексиглас, а какое-то прозрачное теплоизоляционное вещество.

В боксе три стола, похожие на операционные, и сложная аппаратура.

Резко прозвучал звонок, и одна из стен лаборатории автоматически раздвинулась, открыв вход в длинный подземный тоннель.

Андрей стоит как раз против входа в тоннель, откуда прямо на него выезжает самодвижущаяся электротележка, на которой установлен небольшой бокс из того же прозрачного материала.

Тележка проносится мимо Андрея, и он едва успевает разглядеть лежащего в боксе белокурого, смертельно бледного юношу с закрытыми глазами. Следом проносится вторая тележка, потом третья…

Но что это? Андрей видит, как из тоннеля появляется еще одна тележка с боксом. Откуда она? Ведь вице-президент ясно сказал, что астронавтов трое.

Андрей делает шаг вперед и, когда тележка поравнялась с ним, заглядывает сквозь прозрачные стенки бокса. И опять, как тогда перед фронтоном здания, он чувствует слабость во всем теле, по спине пробегает неприятный холодок, а руки бессильно опускаются.

Там, в боксе, — он ясно видит это, — лежит сухая мумия архитектора Мересу.

Андрей знает: надо пойти и как можно скорее предупредить, что произошла ошибка. Но ослабевшие ноги не слушаются.

— Это египетская мумия, ее нельзя оживить, — пытается громко крикнуть он. А язык точно прилип к гортани. Тогда Андрей хочет побежать вслед за тележкой, чтобы остановить ее. И чувствует, что не может: ноги будто налились свинцом. В ужасе он напрягает все силы, пытается сдвинуться с места и… просыпается.

От неудобного положения в кресле ноги затекли и онемели. Андрей с досадой постучал подошвами о пол, потер колени ладонями. Все предметы расплывались в сине-лиловых тенях глубоких сумерек. Он сидел в кресле, ждал, когда восстановится кровообращение в ногах, и старался собраться с мыслями, отогнать от себя картины только что виденного сна.

Но почему все вокруг приобретает голубой оттенок? Андрей оглянулся. Прямо против открытого окна сияла в небе круглая, полная луна. Но голубой свет шел не от нее. Луна была желта, как начищенное до блеска медное блюдо. Необычайный свет рождался где-то здесь, в лаборатории. Напряженно всматриваясь в темноту, он увидел: там, над ванной, где лежала мумия, струилось какое-то голубое сияние. Вот загорелся голубой огонек и тотчас погас, потом зажегся рядом. И уже десяток огней колеблются и пляшут, словно в хороводе. В их свете отчетливо видны темные контуры мумии.

Мумия фосфоресцировала… Андрей с интересом наблюдал за вспышками блуждающих огней и вдруг заметил, как грудь мумии поднялась и медленно опустилась. Или ему это показалось?.. Неужели показалось?

Прошла минута, и Мересу снова вздохнул глубоко, со свистом и клекотом.

«Надо бежать и разбудить Виктора Петровича, Верочку», — подумал Андрей. Но сразу же понял, что не сможет подняться. Необъяснимая, неимоверная тяжесть вдавила его в кресло. Он сидел, нагнувшись вперед, и широко открытыми, остановившимися глазами смотрел перед собой.

Мумия оживала… Андрей ясно видел, как у нее дрогнули веки, как передернулись губы и пальцы рук начали хватать воздух судорожными движениями.

И вдруг Андрей почувствовал, что сердце у него забилось часто-часто, а потом почти остановилось. В ванне что-то забулькало, а затем Мересу взмахнул руками и сразу, рывком, сел. Он еще раз тяжело вздохнул, приоткрыл глаза, обвел комнату тяжелым взглядом. И вот его взор остановился на Андрее. Тогда Мересу поднял руку и, показывая на ученого пальцем, засмеялся. На его длинной и сухой, как палка, руке прыгал тяжелый браслет с изображением женщины, играющей на тимпане.

Андрей почувствовал, как шевелятся волосы на голове и холодный пот покрывает все тело. А Мересу смеялся все громче и громче. Это был уже не человеческий смех, он до боли давил на барабанные перепонки, не давал вздохнуть. Андрей понял, что теряет сознание… и проснулся опять, на этот раз уже по-настоящему.

В лаборатории было совсем темно. Андрей не мог преодолеть безотчетного страха. Он встал и, торопясь, натыкаясь в темноте на мебель, подошел к двери, нащупал дрожащими руками штепсель.

Когда яркий электрический свет залил лабораторию, Андрей облегченно вздохнул, потом вынул из кармана платок и вытер капли пота, выступившие на лбу.

«Пора кончать, — подумал он. — Ведь так, чего доброго, станешь всеобщим посмешищем. Надо сейчас же разбудить Верочку и замести все следы этого смехотворного опыта».

Андрей со злостью посмотрел в сторону мумии и, словно удивившись чему-то, отошел на два шага в сторону и посмотрел опять. Потом, недоверчиво покачав головой, он медленно подошел к мумии, долго рассматривал ее, затем бросился к столу, схватил какой-то предмет, снова подбежал к мумии и наклонился над ней.

Громкий крик не то ужаса, не то безмерной радости пронесся в этот поздний час по пустым, гулким аудиториям института…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

О несостоявшемся объяснении, тысячелетней жизни и о речи, которой никто не произносил

Из консерватории Нина возвратилась сегодня усталой. Кончался учебный год, и надо было много заниматься.

Дверь ей открыла Наталья Павловна. Нина молча прошла в комнату, постояла перед окном, подсела к роялю и стала наигрывать одним пальцем какую-то бесконечную и грустную мелодию. Потом так же лениво она положила на клавиатуру вторую руку, и звуки стали полнее и шире. Она играла, не вдумываясь в точность. Это было похоже на импровизацию. И мысли тоже не имели определенности — они скользили, не задевая одной, неотвязной.

Как и полагается в таких случаях героям повестей, Нина думала о нем, об Андрее. Наверное, о какой-нибудь прогулке с ним в парке или вдоль набережной, когда должно было произойти решающее объяснение, которого она так ждала. Но объяснение не состоялось по вине автора, не пожелавшего обременять повествование описанием того, с чем читатель уже встречался в доброй сотне других книг.

Нина с шумом захлопнула крышку рояля, включила радиоприемник, и комната сразу наполнилась немыслимым воем и скрежетом джаза.

— Нина! Выключи радио, ты мне мешаешь! — послышался голос Натальи Павловны. — Кстати, тебе сегодня звонил Андрей и просил зайти за ним в институт. Не понимаю, что за фантазия — звать в институт ночью. Ведь уже больше десяти часов.

Нина выключила радиоприемник.

— Ты слышала, что я сказала? Андрей звонил!

— Слышала, — недовольно ответила Нина, — я не пойду.

— Как хочешь… Ты что, устала?

— Нет, просто так, не пойду. Не хочется!

Нина снова подошла к роялю и, не подняв крышки, села, опустила голову и задумалась.

«Вот только сегодня позвонил. Это. вместо того чтобы прийти самому. Все занят. Ну, конечно, ученый!» — И она почувствовала, что до боли возненавидела белый халат и шапочку на голове.

Они не виделись так долго! Где он сейчас? Должно быть, в своей лаборатории с кроликами. Обязательно с кроликами. Все ученые сидят или с кроликами, или с микроскопом. О! Как она была бы рада увидеть его, пусть даже вместе с кроликами! Но она не пойдет, ни за что!..

«А эта ассистентка, — вдруг вспомнила Нина. — Верочка… красивая… Хотя нет, красивой ее назвать нельзя… Рука у нее какая крепкая».

Нина перелистала тетрадку нот и вдруг совершенно непоследовательно сказала нарочито равнодушным тоном:

— Впрочем, мама, я, может быть, и зайду к нему.

Теперь, когда решение было, наконец, принято, она торопилась: начала было переодеваться, потом решила, что не стоит. Взяла в руки легкий летний плащ и отбросила его.

Вот она уже бежит по лестнице, и ей кажется, что ступенек сегодня больше, чем всегда, ну прямо конца им нет…

А там, куда торопилась Нина, в это время происходили удивительные события.

Когда Андрей наклонился над мумией, он не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть. Еще через мгновение, подняв руку, в которой была зажата большая лупа, он подбежал к телефону и позвонил Нине. Но ее не оказалось дома. Было досадно, что он не может поделиться с ней своей радостью.

— Виктор! — крикнул громко Андрей.

Только теперь он вспомнил, что друг его здесь, рядом, и, бросившись в коридор, начал тормошить Виктора Петровича. Но тот спросонья отмахивался и мычал что-то нечленораздельное. Тогда Андрей наклонился и крикнул ему прямо в ухо:

— Виктор, мумия оживает!

Виктор Петрович так быстро вскочил, что не мог сразу понять, где находится. А Андрей уже тащил его за руку в лабораторию.

Мумия лежала в ванне по-прежнему неподвижно, и Виктор Петрович в недоумении посмотрел на Андрея. Тот все что-то говорил и совал ему в руки какой-то предмет, а Виктор Петрович, разоспавшийся и огорошенный криком Андрея, никак не мог понять, чего от него хотят. Тогда Андрей насильно наклонил голову Виктора Петровича к мумии и подсунул ему к глазам большую лупу. И только теперь Виктор Петрович ясно увидел то, о чем говорил Андрей. Раньше у мумии ничего подобного не было — это Виктор Петрович прекрасно помнил.

— Это волосы? У него растут усы и борода? — удивленно спросил Виктор Петрович, словно не доверяя себе.

— Что там усы и борода! Ты посмотри лучше, ведь даже шевелюра на голове отрастает, — весело ответил Андрей. — Как видишь, мы все же пробудили искру жизни в мумии. Твой Мересу становится красавцем!

— И это только начало? — с надеждой в голосе вновь спросил Виктор Петрович.

— Я думаю, что это все, чего мы смогли добиться от твоего архитектора. Впрочем, можно проверить.

Андрей подошел к прибору с раствором, питающим ткани мумии, и переключил рычажок на сосуд с адреналином. Потом они оба сели на пол и уставились на пробирки, куда по-прежнему мерно падали капли жидкости. Прошло несколько секунд, и вот в пробирках, собирающих раствор из сосудов пальцев, темп падения капель резко замедлился. Разница в темпе была настолько очевидна, что не оставляла места сомнению.

Не поднимаясь, Андрей обнял Виктора Петровича и прижался небритой щекой к его щеке.

— Сосуды пальцев реагируют на адреналин — они сузились, значит они живы. Мы победили, Виктор! Подтвердилось предположение, что мумификация — это лишь разновидность анабиоза тканей. Оказалось верным и то, что жизнь в скрытом состоянии может сохраняться очень долго!

Андрей поднялся и помог подняться Виктору Петровичу.

— Это важное открытие, и за него я обязан благодарить тебя и еще, — добавил он весело, — нашего общего приятеля архитектора Мересу!

Андрей заглянул в глаза Виктору Петровичу и прочел в них немой вопрос. Тогда он сказал уже серьезно и сдержанно:

— Мне не хочется вторично разочаровывать тебя, Виктор, но большего мы действительно не добьемся. Есть ткани и органы, способные переживать организм в целом. Ведь общеизвестно, что после смерти еще долго растут волосы и даже ногти. Если бы мы занялись мумией архитектора Мересу три тысячи лет назад, мы, наверное, добились бы больших результатов. Ведь мумия лежала не в идеальных лабораторных условиях. Поэтому скрытая жизнь, способная вновь пробудиться, сохранилась только в наиболее стойких тканях — в коже и пальцах. Но разве этого мало?

— Поздравляю тебя, — почти равнодушно проговорил Виктор Петрович. — А теперь разреши мне, я пойду, — добавил он и вышел из лаборатории.

Андрей пошел провожать друга. Они вместе, стараясь не шуметь, прошли через комнату, где на диване спала Верочка. По-детски положив маленькие кулачки, она чему-то улыбалась во сне.

— Ты не беспокойся, Виктор, я покажу результаты нашего опыта товарищам по институту, потом высушу мумию так, что она приобретет прежний вид, — прошептал Андрей.

Виктор Петрович промолчал.

Только когда они подошли к двери, он спросил:

— Сколько времени продлится засушивание?

— Через неделю можешь прислать за мумией.

Виктор Петрович пожал Андрею руку и посоветовал:

— Ты бы, батенька мой, выключил аппаратуру и лег спать. У тебя вон синяки под глазами.

Андрей открыл дверь в темный коридор, соединявший отдельные лаборатории и кабинеты института. В самом конце коридора горела одинокая лампочка, скупо освещавшая первые ступени широкой лестницы. Андрей почувствовал, что ему неудобно перед Виктором Петровичем за отнятое у него время, за бессонные ночи. Правда, их эксперимент в конце концов завершился очень удачно и, несомненно, вызовет большой интерес в научных кругах. Но ведь ему-то, Виктору, все это было не нужно. Захотелось сказать товарищу что-то очень теплое.

Андрей открыл дверь в темный коридор и полузакрытыми глазами смотрел на собственную тень, четко легшую на полу коридора в ярко освещенной полосе, протянувшейся из открытой двери.

Было так тихо, что Андрей услышал, как тикают часы на руке у Виктора Петровича. Потом где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то в этот поздний час поднимался по лестнице, и звук его шагов эхом отдавался в конце коридора.

И вдруг из лаборатории послышался какой-то легкий всплеск.

Виктор Петрович нервно схватил Андрея за рукав.

Андрей прислушался.

Странный звук повторился. Теперь он окончился шипящим звуком, словно кто-то отдувался.

Друзья бросились в лабораторию, и по дороге Виктор Петрович толкнул Верочку. Она вскочила и, еще не поняв, в чем дело, побежала за ними.

Андрей так торопился, что сбил с тумбочки стеклянную колбу, она разбилась и залила пол чем-то жидким. Остановившись около ванны с мумией, он несколько секунд молча наблюдал, потом весело рассмеялся.

Но Виктор Петрович не слыхал этого смеха. Он замер в дверях и напряженно вслушивался в шипящие, хрипящие, хлюпающие звуки, несшиеся из ванны.

Андрей повернулся к аппарату, регулирующему давление в приборах, потом наклонился к подогревателю. И в лаборатории сразу наступила тишина.

— Ну вот и все, — спокойно сказал Андрей.

— Это ничего, — сразу же откликнулся Виктор Петрович, должно быть как-то по-своему понявший слова Андрея. — Ничего, я все слышал и понял!

Андрей хотел ответить, но в этот момент послышалось тяжелое дыхание в темном провале дверей, ведущих в коридор…

На пороге стояла Нина, бледная, с широко открытыми глазами.

— Кто это? — спросила она, показывая глазами на стол.

К ней подбежал взволнованный Виктор Петрович, он тянул ее за рукав и кричал прямо в лицо:

— Вы знаете, что сказал Мересу? Он произнес свои последние слова, те последние слова, которых не хватало в папирусе! Подумайте, какая удача!

Виктор Петрович выхватил блокнот и, облокотившись на подоконник, принялся что-то записывать.

— Значит, вы все-таки будете оживлять мумии? — спросила Нина у Андрея скорее встревоженным, чем удивленным голосом.

— Нет, Нина. Это невозможно!

— Но ведь он говорил? — и Нина издали посмотрела на мумию. Темная фигура в ванне внушала ей страх, и она не решалась подойти.

— Он ничего не говорил и не мог сказать. Просто мы оба, я и Виктор, проспали весь вечер и оставили приборы без присмотра. Они наделали здесь немного шума.

— Но как же?.. — с недоумением начала Нина, взглянув при этом на Виктора Петровича.

— А!.. Вы про Виктора? Ну, он, должно быть, спросонок услышал в обычном шуме то, что ему очень хотелось услышать. Зато я, Нина, очень доволен. Вы знаете, почему я звонил вам? Ведь мне удалось на опыте подтвердить свою гипотезу анабиоза. Поздравьте меня!

Здесь мы должны отдать должное традициям. Ведь какие бы научные проблемы ни решались в научно-фантастических повестях, редкий автор обходится без того, чтобы не соединить два любящих сердца.

Поэтому, когда Виктор Петрович, кончив писать, радостный и возбужденный, бросился к молодым людям, чтобы что-то прочесть им, он смущенно отвел глаза и на цыпочках, не оглядываясь, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь…

ЗАКЛЮЧЕНИЕ,

в котором дается ответ на законные вопросы читателя

Когда высушенную и вновь забинтованную мумию привезли обратно в музей, Виктор Петрович встретил ее как хорошую знакомую. Он открыл саркофаг и похлопал мумию по тому месту, где, предположительно, должно было быть плечо. Потом он торжественно водрузил саркофаг на специально приготовленное место в одном из залов музея.

Над саркофагом висел лист бумаги с жизнеописанием того, кто носил опахало слева от фараона, — хранителя сокровищ империи и управителя строительными работами в обители вечности архитектора Мересу. Но теперь Виктор Петрович внес в это жизнеописание существенное добавление. В том месте, где речь шла о гибели молодого архитектора, посетители музея читали уже знакомый нам из древнего папируса текст:

«И в последнюю минуту земной жизни дало небо сознание Мересу, и сказал он великому:

«Отомсти… убийце, друг и повелитель мой… Сушоу…»

Дальше рукой Виктора Петровича были дописаны слова, которые не успел произнести умирающий:

«…скажет тебе правду. Да не простят боги верховному жрецу Корту, убийце моему».

И все читавшие этот папирус не сомневались в подлинности слов, добавленных Виктором Петровичем. Да это и понятно. Ведь именно такой вывод сам собой напрашивался из всего рассказанного ранее.

А несколько позже, в одном из журналов появилась статья Андрея Ковалева, в которой ученый подводил некоторые итоги исследований в области анабиоза. Заключительная часть статьи привлекла всеобщее внимание.

«Факты, приведенные нами выше, — писал Ковалев, — доказывают принципиальную возможность анабиоза, то есть состояния, промежуточного между жизнью и смертью, у всех живых организмов, в том числе и у теплокровных. И если сухой анабиоз у растений позволит по-новому решить проблему длительного хранения семян вообще и продовольственного зерна в частности, если он неизмеримо облегчит хранение, транспортировку и использование бактериальных удобрений в высушенном состоянии, то, прокладывая путь к холодному и сухому анабиозу у теплокровных животных, мы открываем такие возможности для медицины, которые трудно переоценить.

Современная техника хирургии позволяет сращивать нервы, сосуды, кости и другие части тела. Значит, нет ничего, что помешало бы «приживить», например, отрезанную ногу или руку. Надо только доставить пострадавшего и отрезанную конечность на хирургический стол почти немедленно. Возможно ли это? В большинстве случаев нет.

Между тем уже давно научились сохранять на некоторое время при температуре в ноль градусов части кровеносных сосудов. Когда же их помещают в баллон, из которого выкачан воздух, и держат при шестидесятиградусном морозе, то срок хранения может быть значительно увеличен.

И вот представьте себе автомашину «скорой помощи», оборудованную установкой холодного анабиоза. Уже одно это спасет от непоправимого, казалось, несчастья сотни и тысячи людей.

А проблема пересадки органов! Можно ли заменить преждевременно изношенное сердце, пораженные болезнью легкие? Здесь мы оказываемся уже в сфере действия сухого анабиоза. Ведь срок хранения органов и тканей в состоянии сухого анабиоза практически не ограничен. Это доказано и опытом на египетской мумии, в тканях которой нам удалось вызвать сосудистые реакции на адреналин. Следовательно, пользуясь сухим анабиозом, каждая клиника сможет иметь необходимый запас сухих тканей для последующей пересадки.

В этих радужных перспективах есть, правда, одно «но». Это проблема биологической совместимости тканей. Любая пересадка удается только тогда, когда мы пересаживаем органы и ткани, взятые от того же самого организма. Получается как и с переливанием крови: человек умрет, если ему перелить кровь другой группы. Групп крови четыре. И ученые уже установили, что группам крови соответствуют определенные группы тканей. Знание этого облегчит пересадку тканей и органов, но не избавит хирурга от затруднений при поисках материала, подходящего для пересадки.

Не исключено, что биологическая совместимость тоже не является обязательным условием, через которое нельзя перешагнуть. Удались же профессору Филатову пересадки биологически несовместимой роговицы глаза! Стоило некоторое время подержать роговицу на холоде, и ее биологическая несовместимость исчезала. Мы имеем основание предполагать, что разрабатываемый нами способ высушивания и последующего оживления тканей и органов также производит в них изменения, которые сводят на нет их биологическую несовместимость. Если это предположение подтвердится, будет решен один из важнейших вопросов, связанных с проблемой продления жизни.

Правда, для возвращения жизнедеятельности засушенным органам требуется некоторое время, а больной не всегда может ждать. В этом случае на помощь должна прийти гипотермия, доведенная до состояния, близкого к холодному анабиозу.

Это лишь один из примеров тех возможностей, которые откроются перед нами в результате овладения тайной анабиоза».

Остается только дать библиографическую справку: когда написана и где опубликована эта статья. Но сказать об этом значит ответить еще на один законный вопрос читателя: что в этой книге действительность и что вымысел?

В нашем повествовании есть сюжет и действуют конкретные люди. И все же искушенный читатель заметит, что автор несколько схематично рисует своих героев, не разрабатывает углубленно их характеров. Почему? Да потому, что не люди, действующие в повести, а сама наука является ее героем.

Для решения задачи, которую автор поставил перед собой, было безразлично, в каком городе и доме происходят те или иные события, не имели особенного значения внешность действующих лиц, их склонности. Даже возникающая по ходу сюжета любовь двух персонажей — Андрея и Нины — могла завершиться либо счастливым браком, либо завянуть, не успев расцвести. Читателю предоставлена возможность самому избрать развязку, которая ему более по вкусу.

Автору был необходим сюжет, изложение в форме диалога, чтобы поведать о достижениях биологической науки через столкновения различных точек зрения и немного помечтать о будущем. В результате и получилось произведение, напоминающее научно-фантастическую повесть.

А теперь вернемся к главному герою — науке.

Если автор позволил себе вольно обращаться с вымышленными персонажами повести, то все имеющее отношение к науке основано на реальных трудах советских ученых.

Нам могут указать, что еще никто не вернул к жизни высушенного кролика. Но ведь было же это сделано с некоторыми холоднокровными животными. И даже в пальце человека, отрезанном, высушенном и хранившемся в таком виде долгое время, удалось пробудить функции жизни. Значит, и эпизод с возвращением к жизни кролика, находящегося в состоянии сухого анабиоза, уже не фантастика в полном смысле этого слова, а лишь допущение, основанное на современных достижениях науки.

Конечно, статья Андрея Ковалева еще не написана. Однако в ней нет ничего, что помешало бы ее появлению, если не сегодня, то завтра. Ведь все, что утверждает эта статья, уже завоевано наукой, а о том, чего еще нет, говорится лишь в смысле предположительном.

В описании всех достоверных событий автором приведены точные даты и имена. Это относится и к эпизодам, посвященным древнему Египту, — они основаны на исторических фактах. Исключение составляет лишь жизнеописание архитектора Мересу. Но разве не могла такая или подобная ей история случиться в прошлом? В вымышленных автором египетских текстах нет ни одного понятия, которого бы не было в переводах других папирусов, уже расшифрованных учеными. В этом смысле история архитектора Мересу также близка к истине.

Собственно фантастика отнесена автором в сон Андрея. Но и там проглядывают контуры завтрашнего дня нашей техники, который, наверное, будет еще более необычен, чем его рисуют в нынешних научно-фантастических произведениях.

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» ВЫПУСТИЛО ДЛЯ МОЛОДЕЖИ КНИГИ О НОВЕЙШИХ ПРОБЛЕМАХ БИОЛОГИИ И СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА

Молодой человек, избирающий «жизнь делать с кого», с интересом прочтет книгу Марка Поповского «Второе сотворение мира». Это книга о людях, посвятивших себя переделке зеленых организмов, ибо профессия селекционера, создателя новых сортов сельскохозяйственных растений, — особенная. В ней как бы синтезирован идеал социалистического труженика: одновременно и ученого и рабочего; ему предстоит бороться с природой, его ждет ежедневный нелегкий труд в поле во время жары, в ненастье — труд, который длится годами, десятилетиями, всю жизнь. Ни одна профессия не дисциплинирует столь строго волю, ум и тело человека, как эта.

Рассказ о том, как формировались характеры лучших из лучших селекционеров, является, таким образом, рассказом о становлении советского человека.

Известный ученый и писатель Александр Николаевич Студитский написал для молодежи книгу, посвященную новейшим достижениям науки о клетке: о росте, развитии, тончайшем устройстве и работе клетки; о ее превращении из нормальной в злокачественную при заболеваниях раком; о трудностях, встающих перед учеными, которые ищут пути управления ростом и развитием клеток при борьбе организма с болезнями, в том числе и при лучевой болезни, а также при восстановлении органов и тканей.

Всем знакомы искусственные полимеры: из них делают автомобильные шины и дамские чулки, детали к самолетам и хирургические перчатки. Но знаете ли вы, что человеческое тело тоже в основном построено из полимеров? Эти особые, так называемые биологические полимеры имеют замечательное строение.

Что удалось выяснить ученым о биологических полимерах? Как можно «разобрать» и «собрать» белки? Как действует изумительная «кибернетическая машина» — живое тело? Об этом и многом другом, касающемся первичной основы жизненных процессов, доходчиво и занимательно рассказывают доктор химических наук Вениамин Земенович Тонгур и кандидат биологических наук Новомир Васильевич Лысогоров в книге «Полимеры — клетка жизнь!».

Примечания

1

Рейс — старший десятник.

2

Долина Царей — место погребения фараонов на западном берегу Нила, недалеко от древней столицы Египта — Фив.

3

Тот, кто носит опахало слева от фараона — титул высших сановников в древнем Египте.

4

Хериуша — племена кочевников, живших к северо-востоку от Египта. Нубия — страна, граничащая с Египтом на юге.

5

Времена года в древнем Египте были связаны с периодическими разливами Нила. Шему — время засухи, ахет — время разлива, перт — время выхода суши из воды.

Content

Игорь Васильков
Тайна двух сфинксов

ВСТУПЛЕНИЕ, в котором автор доверяет читателю одну маленькую тайну

ГЛАВА ПЕРВАЯ О жизни и смерти, безыменном саркофаге, мечте молодого ученого и таинственном папирусе

ГЛАВА ВТОРАЯ О загадочном переселении мумий, живых консервах, важном научном открытии и драме на берегу Нила

ГЛАВА ТРЕТЬЯ О новой находке в саркофаге, неведомом шифровальщике, семиструнной лире и воздушном письме

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ О неожиданном предложении, тайне жреца Яхмеса, странном эксперименте, доброй ссоре и браслете

ГЛАВА ПЯТАЯ О пяти тревожных днях в лаборатории, путешествии в мир фантастики, спасении трех астронавтов и чудесах без чудес

ГЛАВА ШЕСТАЯ О несостоявшемся объяснении, тысячелетней жизни и о речи, которой никто не произносил

ЗАКЛЮЧЕНИЕ, в котором дается ответ на законные вопросы читателя

Примечания