Виктор Полонский

Главная роль Веры Холодной

Сирень – сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок…

Игорь Северянин. «Мороженое из сирени!»

1

«В октябре прошлого года вблизи станции «Саблино» Николаевской железной дороги был задержан неизвестный субъект, производивший снимки железнодорожного моста. Он оказался германским подданным Фридрихом Гучером. При обыске у него найдены две катушки непроявленных пленок к фотографическому аппарату «Кодак». При проявлении найденных пленок на них оказались изображения мостов Петербурга, Москвы, Варшавы, Киева, Могилева и некоторых других пунктов, имеющих важное стратегическое значение.

На основании этих данных Гучер был предан суду по обвинению в военном шпионстве. Суд приговорил обвиняемого к двум годам заключения в арестантских исправительных отделениях».

Ежедневная газета «Русское слово», 1 апреля 1912 года

– Что у вас в Москве творится, ротмистр?! Чем вы там занимаетесь?! Баклуши бьете?! Вообразили, что вы на курорте?! Я вам устрою курорт!

Ротмистр Акулин-Коньков вытянулся в струнку и преданно выпучил глаза, надеясь на то, что начальство выплеснет гнев, да и успокоится. «Дурак, хоть и с двойной фамилией! – подумал Ерандаков, глядя на подрагивающий ус ротмистра. – Полный дурак, первостатейный. Только и умеет что усом дергать. Вечная беда наша – дураки и дороги. Но дороги-то хоть благоустроить можно, а дураков куда прикажете девать?..»

На одном из совещаний в Огенкваре[1] Ерандаков сказал, что ему нужны не бравые, а толковые офицеры. Контрразведчикам не приходится щеголять выправкой или чудеса джигитовки демонстрировать, они другим берут – умом, смекалкой, наблюдательностью. Как это часто бывает, запомнилась только первая часть фразы, про то, что Ерандакову не нужны бравые офицеры, и стали ему спихивать самых худших, по принципу «Вот тебе, Боже, что нам негоже». Да и не рвались-то умные в контрразведку, ни из армии не рвались, ни из Жандармского корпуса. Служба непонятная, трудная, какая-то малопочтенная, у начальства не на виду и не в чести. Это с точки зрения армейского офицера. А с точки зрения жандармского – и того хуже, дрянь, а не служба. Как выражался предшественник Ерандакова полковник Лавров, первый начальник Разведочного отделения:[2] «Товарищи наши считают, что они дело делают, а мы от безделья клопов по щелям выковыриваем». Дело – это врагов престола искоренять, разных «политических». Во-первых, Отечеству прямая выгода. Во-вторых, «политических» много, они так или иначе проявляют себя, да и агентов к ним внедрено порядочно. В-третьих, за «политику»[3], особенно после девятьсот пятого года, и продвижение по службе получить можно, и награды. А за пойманных шпионов даже не похвалят. Наоборот, ткнут носом в то, что плохо, дескать, работаете, господа контрразведчики, раз враг у вас под носом ухитряется свои дела проворачивать. Плохо! А штат каков? А средства? Контрразведчику повсюду свои люди нужны, осведомители, тайные агенты, глаза и уши. А агентам платить надо, даром никто стараться не станет. Ерандакову бы половину, нет, что там половину – четверть тех денег, которые тратит за год немецкая разведка в одном только Петербурге! Уж он тогда развернулся бы. Но таких средств никто ему не даст, а сам он их больше добывать не станет. Было дело, обжегся…

В бытность свою начальником Нижегородского Охранного отделения ротмистр Ерандаков развернулся как следует – где только мог завел осведомителей, даже в хлыстовских общинах, именуемых «кораблями», были у него тайные агенты. Но вся эта затея требовала много больше тех средств, которые отпускались на расходы. Тогда Ерандаков придумал устроить подпольный игорный дом, нечто вроде мужского клуба без вывески, для разных сословий. Все пристойно, никакого разврата или шулерства. Собираются люди, мечут банчишко или пульки расписывают, с каждого банка процент капает, да и встречи келейные в такой обстановке проводить очень удобно. Никакого вреда Отечеству, одно благо. Подходящий человек на роль содержателя нашелся скоро – разорившийся на аферах с зерном купец второй гильдии Байбаков, дом тоже нашелся подходящий, в тихом месте, не в центре и не на окраине, а там, где надо. И дело пошло. Будучи умелым конспиратором (тому, кто конспираторов ловит, необходимо знать все их уловки), Ерандаков велел Байбакову платить местному приставу положенную ежемесячную мзду, несмотря на то что властью своей мог настоятельно попросить пристава «не замечать и не встревать». Но он считал, что лучше так – чтобы не было лишних разговоров и ущерба делу. Однако лишние разговоры все равно пошли с легкой руки письмоводителя Пересыпкина, змеи, собственноручно пригретой Ерандаковым на груди. Ничего, обошлось. Дельным сотрудникам многое могут простить, но и спрашивают с них строго. Ерандакову почти удалось убедить начальство в искренности своих мотивов. Почти. В результате он был переведен в Петербург, а подлеца Пересыпкина успел собственноручно «законопатить» в далекий беспокойный Чарджуй – послужи-ка там, авось поумнеешь. Донской казак Ерандаков весьма ценил в людях такое свойство, как артельность. Это слово означает уживчивость, умение ладить с людьми, с товарищами, с начальством, с подчиненными. Вот пусть Пересыпкин у сартов[4] этому качеству и поучится.

– Почему о том, что происходит в Москве, я должен узнавать из Берлина? Каким образом к немцам попали секретные чертежи нового аэроплана с завода «Дукс»? Кто снял копии и передал их известной вам особе?

– Думаю, что сам владелец завода и передал, господин полковник! – гаркнул ротмистр.

– Основания? – заинтересовался Ерандаков, не ожидавший получить ответа на этот вопрос.

– Фамилия его Меллер, зовут Юлиусом Александровичем, – глядя Ерандакову в глаза, ответил Акулин-Коньков.

– И что?

– Настораживает. Немец же.

– Господи! – простонал Ерандаков, опускаясь на стул, с которого он встал, когда разносил тупицу ротмистра. – Сядьте, ротмистр!

Акулин-Коньков сел. Выражение напряженного ожидания на его лице сменилось выражением почтительного внимания. «Кажется, гроза миновала», – с облегчением подумал он.

– Дмитрий Григорьевич, – обращение по имени-отчеству укрепило ротмистра в том мнении, что самое страшное осталось позади, и укрепило совершенно напрасно, потому что гнев Ерандаков выплеснул, а вот выводов относительно Акулина-Конькова еще не сделал, – неужели вы считаете немецкую фамилию достаточным основанием для обвинения в шпионаже?

– А как же? – Осмелев, ротмистр позволил себе сдержанно улыбнуться в усы. – Все они одним миром мазаны – немцы, австрийцы, жиды и полячишки с французами. Только и ищут, где бы напакостить.

– Значит, надо взять адресную книгу, выписать оттуда всех нерусских и установить за ними негласное наблюдение? – спросил Ерандаков без малейшего признака иронии в голосе.

Расставлять ловушки полковник был мастак, любил это дело.

– На это у нас людей не хватит, – вздохнул ротмистр. – С умом надо.

– А с умом – это как, Дмитрий Григорьевич? – изобразил заинтересованность Ерандаков. – Вот вы завтра вернетесь в Москву и с чего начнете? На «Дуксе» у вас шпион, у «Гудзона» тоже, в Управлении железных дорог их, насколько я понимаю, несколько…

– На железной дороге есть кому шпионами заняться, господин полковник! – вскинулся ротмистр.

– Железнодорожные жандармы делают свое дело, а вы, ротмистр, свое, – осадил его Ерандаков. – Я надеюсь, что положение дел вы уяснили. Расскажите, какие меры вы собираетесь принять по возвращении. Или снова станете почивать на невидимых миру лаврах?

– Думаю начать с госпожи Цалле! – не раздумывая, брякнул ротмистр. – От этой змеи надо избавиться как можно скорее! Я приму все меры, чтобы у нее земля под ногами горела…

– Запрещаю! – перебил Ерандаков. – Цалле трогать нельзя. Избавитесь вы от нее, так другую пришлют или другого. Что от этого изменится, ротмистр? Не с того начинаете, не с того…

С немцами, обожавшими и большей частью соблюдавшими (это вам не французы!) всевозможные договоренности, было условлено не трогать резидентов и не увлекаться чрезмерно высылкой дипломатов. Если дипломат натворил нечто этакое, что ни в одни ворота не лезет, тогда, конечно, без высылки не обойтись. Но увлекаться не стоит, потому что у дипломатов счет идет «поголовный», то есть – вы одного нашего выслали, и мы одного вашего вышлем. Ненужная чехарда получается, особенно с учетом того, что присланный взамен будет ничем не лучше высланного. Себе же лишняя работа. Приходится привыкать к новому человеку, изучать его привычки и связи. По тем же самым причинам не следует чинить препятствия и обиды резидентам. Этим французским словом, обозначавшим третьестепенных, низшего ранга, посланников, стали называть главных разведчиков на местах. Насчет резидентов договорились после того, как в ответ на гибель в перестрелке барона фон Фройберга (первым начал стрелять в агентов, пытавшихся задержать его во время встречи с источником) в Берлине, среди бела дня, на оживленной Унтер-ден-Линден был заколот стилетом подполковник Млынарский. В Петербург из Берлина для встречи с заведующим военно-статистическим и особым делопроизводствами полковником Монкевицем инкогнито приезжал заместитель начальника разведывательного управления германского генерального штаба, руководивший контрразведкой. Прагматичные немцы исходили из финансовых соображений. «Это очень дорого – готовить резидентов, – сказал немецкий полковник. – Давайте станем менять их пореже, когда самим захочется». На том и порешили, разумеется – на словах, не подписывая никаких протоколов. Да и какие в подобном случае могут быть протоколы?

– Я вас не понимаю, господин полковник… – искренне удивился ротмистр. – Если не с Цалле начинать, то с кого?

– С тех, кто приносит ей сведения! – Ерандаков повысил голос и в сердцах так сильно хватил крепким кулаком по дубовой, обитой зеленым сукном столешнице, что тонко зазвенел стеклянный абажур стоявшей на столе лампы, а полупустой стаканчик для карандашей подпрыгнул и опрокинулся, карандаши рассыпались по столу. – Ваше дело не головы рубить немецкой гидре, чтобы вместо одной две на том же месте вырастало! Ваше дело – сделать так, чтобы гидра с голоду сдохла! Или питалась тем, что вы ей подсунете! У вас в отделении вместе с вами служит четырнадцать человек! Четырнадцать, не два! Вам даны поистине неограниченные полномочия, крупные средства!..

Насчет средств Ерандаков, конечно, преувеличил, а вот насчет полномочий нисколько. Его стараниями и с благословления военного министра сотрудники контрразведки при выполнении ими служебных обязанностей могли привлекать к содействию кого им заблагорассудится, невзирая на должности, чины и звания.

– И что же?! – Не видя в глазах ротмистра понимания (там был один лишь испуг), Ерандаков осекся и махнул рукой. – Возвращайтесь в Москву и передавайте дела штабс-ротмистру Немысскому…

– Но, ваше превосходительство… – Акулин-Коньков, не ожидавший такого оборота, растерялся настолько, что, во-первых, продолжал сидеть, а во-вторых, совсем не по-уставному развел руками.

«Офицер…. твою мать! – подумал Ерандаков. – Вошь нагашная…»

Подумал, тут же устыдился своих грубых, простонародных мыслей и поправил себя, заменив «вошь нагашную» на petit esprit[5]. Потомственное дворянство роду Ерандаковых выслужил дед-полковник. Во время службы в полку Ерандаков «второразрядности» своего дворянства не ощущал. А вот в Жандармском корпусе, да еще в Петербурге, – дело другое. Фамилия каждого третьего из сослуживцев, если не каждого второго, значилась в Бархатной книге[6], на неродовитых дворян родовитые смотрели свысока. Ерандаков тянулся, впитывал аристократические манеры, практиковался во французском, чтобы говорить бегло, да с парижским выговором, заставил себя полюбить оперу и вообще музыку, настоящую, классическую, к которой сызмальства был равнодушен.

– Продолжите службу на прежнем месте. – Акулин-Коньков пришел в контрразведку из Московского жандармского дивизиона. – Я поговорю с полковником Фелициным относительно вас.

Так и подмывало добавить: «Командовать эскадроном, ротмистр, – это все, на что вы способны», – но Ерандаков удержался от грубости. Сам виноват, не разглядел вовремя дурака. «Что поделать? – подумал полковник, оправдываясь перед самим собой. – Расклад таков, что на одного Щукина приходится три дюжины Акулиных вместе с Коньковыми, и ничего ты с этим не поделаешь, хоть тресни».

Капитан Щукин был лучшим из подчиненных Ерандакова, самым умным и самым ценным сотрудником. Ерандаков поручал Щукину самые сложные, самые ответственные дела и прочил его на свое место (все мы не вечны, увы). У него даже присказка была такая про Щукина: «Этот орешек никто, кроме Николая Григорьевича, не разгрызет». Щукина бы в Москву, но кто же тогда в Петербурге останется? Страна большая, городов много, а умных людей не хватает…

Настроение было отвратительным. Подумать только – когда-то ей так не терпелось вырасти, стать взрослой, вступить в настоящую, интересную, полную событий жизнь!

Вступила…

Чем полна взрослая жизнь, так это разочарованиями. Так и сыплются одно за другим. Воздушные замки рушатся, словно карточные домики (это сравнение Вера придумала сама, и оно ей очень нравилось). Супружество не принесло ожидаемой радости. По-другому представляла Вера семейную жизнь, совсем по-другому. Очень странное чувство, очень неприятное, когда понимаешь, что все не так, как должно быть, а как оно должно быть – не знаешь. Идешь по жизни, словно по лабиринту. Выхода нет, радости нет, счастья нет. Однажды Вера не выдержала и пожаловалась матери. Кому же еще открыться, как не ей? Мать утешила, как могла, сказала, что с рождением первого ребенка жизнь изменится к лучшему, обретет высший смысл, потому что материнство есть высшее предназначение женщины. Вера против материнства ничего не имела, даже наоборот, да что-то пока не получалось забеременеть во второй раз. Доктора ничего не находили, говорили, что это от нервов, выписывали успокоительные микстуры и советовали съездить куда-нибудь на воды, хотя бы в Пятигорск. Когда докторам сказать нечего, они всегда выписывают успокоительные микстуры и советуют съездить на воды. Микстуры были горькими, пить их было противно. На воды не хотелось – там, должно быть, скучно, да и воды эти тоже отвратительны на вкус, не лучше микстур.

Со сценой тоже не сложилось. Сама Вера предпочитала думать в настоящем времени – не складывается, но еще, быть может, сложится. А что сложится, если ей вынесен приговор в самой высшей инстанции? В феврале она подольстилась изо всех сил к тете Лене и упросила ее устроить ей аудиенцию у самого Южина, управляющего труппой Малого театра. Тетя Лена сначала, по обыкновению, отнекивалась, говоря свое вечное: «Я это актерство хорошо знаю и тебе, Верочка, советую держаться от него подальше», – а потом сдалась. Только уточнила: готова ли Вера принять правду, какой бы та ни оказалась? Вера ответила, что готова, и всего через три дня стояла перед Южиным и читала монолог Катерины:

– Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду…

На этом месте голос Веры предательски дрогнул. Расчувствовалась. Южин, большой, серьезный, строгий, вежливо улыбнулся и сказал:

– Достаточно, милая Вера Васильевна. Вы, конечно же, знаете, что вы очень милая?

Вера от таких слов опешила – похвала ли это или громовержец театрального олимпа к ней, как выражалась тетя Лена, «подходит». С теми самыми намерениями, весьма распространенными в театральной среде, про которые рассказывала тетя Лена. Она считала, что при всех своих сценических данных «застряла на полдороге» и не выбилась в примы только из-за своей неуступчивости, нежелания делать карьеру через амуры.

– Но на этом все ваши актерские таланты и заканчиваются, простите мне мою прямоту, но я привык говорить то, что думаю. И голос у вас слабоват, для сцены не годится.

Эти слова прозвучали для Веры как удар топора по плахе для приговоренного. Впрочем, приговоренные этого удара уже не слышат… Вера пролепетала что-то вежливое и ушла, оставив в увешанном афишами кабинете все свои надежды. Тетя Лена потом говорила, что все, что Бог ни делает, делается к лучшему, лучше, мол, в самом начале узнать себе цену, чем оказаться потом у разбитого корыта. А того понять не хотела, что Вера намеренно говорила негромко – в кабинете же дело было, не на сцене. Но при этом старалась, чтобы голос ее звучал проникновенно и эмоции на лице отображались. Чтобы было видно, что она действительно переживает, о сокровенном говорит, о наболевшем. Странно, что Южин этого не понял. Привык, должно быть, к трагическому заламыванию рук и надрывному крику.

А Вера так надеялась… Столько себе напридумывала… Вспомнила, как танцевала на сцене Большого театра…[7] Тетя Лена не понимает, что ей не просто мечту свою хочется в жизнь воплотить, но и заняться каким-нибудь настоящим, стоящим делом. Это очень важно, чтобы у человека было занятие, которое ему по душе. Занятие – оно не просто занятие, оно вроде укрытия, туда, в это занятие, можно убежать от всего, что тебя беспокоит. Взять, к примеру, Владимира. У него – дела, клиенты, суды. Выиграет очередное дело – и радуется. Даже если дома что-то не так, все равно же радостно. А чему радоваться Вере? Чем заниматься? Чему посвятить себя, если не сцене? Давать домашние уроки? Окончить акушерские курсы? В иллюзионах[8] на пианино играть? Разве все эти занятия могут сравниться со сценой? Отчего люди не летают так, как птицы? Оттого что едва попробуешь расправить крылья, как жизнь тебе их обломает…

Приоткрыв дверь, в спальню заглянула горничная Таисия. Увидев в зеркале выражение Вериного лица, поспешила закрыть дверь, но Вера громко поинтересовалась:

– Что такое?

– Я только спросить, Вера Васильевна. – Таисия вошла, но далеко проходить не стала, остановилась у самой двери и начала привычно теребить фартук левой рукой. – У нас с Ульяной спор вышел касаемо парохода, который в окияне утонул. Я говорю, что он был больше, чем Ноев ковчег, а она мне не верит. А вы как считаете?

Два последних дня газеты только и писали, что о величайшем в мире океанском пароходе «Титанике», который, выйдя в свой первый рейс из Соутгемптона в Нью-Йорк, наскочил у мыса Рее на ледяную глыбу и очень скоро, в каких-то полчаса, затонул. Вера «Титаником» интересовалась мало, хотя и сочувствовала утонувшим и их близким. Горе-то какое! Но саму ее более заботило половодье, грозившее со дня на день обернуться наводнением. Вода в Москва-реке все прибывала и прибывала, «медленно, но упорно», как писали газеты. Любопытствующие ездили к Бородинскому и Крымскому мостам, откуда удобнее всего было наблюдать половодье. Зрелище и впрямь было величественным, но вместе с тем и страшным. Вода на значительном протяжении размыла берег Смоленской набережной. Между Проточным переулком и Смоленской улицей образовалось огромное озеро. Затопило Потылиху и огороды за Новодевичьим монастырем. Если живешь в двухстах шагах от реки, то поневоле будешь бояться. Но вроде бы со вчерашнего вечера вода перестала прибывать. Дай-то бог…

– Писали, что там было почти четыре тысячи человек, а вот про размеры ничего не писали, но я думаю, что «Титаник» был больше… – не очень уверенно ответила Вера.

– Вот и я то же самое говорю! – обрадованно затараторила Таисия. – Поэтому-то и затонул. Грех строить корабли больше ковчега, скромнее надобно быть!

Сраженная ее логикой, Вера не нашла что ответить. Таисия хотела что-то добавить, но ее отвлек звонок в дверь. Услышав негромкий мужской голос, Вера решила, что это пришел дворник или почтальон. Почтальон приходил к ним часто, потому что некоторые иногородние клиенты Владимира слали ему телеграммы не в контору, а на дом. Видимо, считали, что домашний адрес надежнее, или же имели какие-то иные соображения. Нет, вроде бы не дворник и не почтальон, потому что гость прошел в глубь квартиры. Вера быстро взглянула на себя в зеркало, проверяя, надлежащим ли образом она выглядит, и поспешила узнать, кто к ним пришел.

– Офицер! – доложила встреченная в коридоре Таисия и зачем-то округлила глаза. – К вам, Вера Васильевна!

Почему округлила глаза, Вера поняла, как только вошла в гостиную и увидела на офицере синий жандармский мундир. Жандармов принято бояться, даже если и совесть чиста. Просто так они не приходят.

Синий мундир удивительно шел к синим глазам офицера, и вообще офицер был молодым, красивым, подтянутым, ладным. Мужественным, с твердыми чертами лица, но в то же время с каким-то девичьим румянцем на скулах. И смотрел он на Веру своими чудесными синими глазами не строго, как положено жандармскому офицеру, а приветливо и даже смущенно. Должно быть, и щеки от смущения покраснели. Да точно – смущался, поскольку не отдал свою фуражку с голубой тульей Таисии, а держал в руках. Шинель отдал (Вера не обратила внимания, что там висит на вешалке), а фуражку забыл. Таисия тоже хороша, не напомнила.

– Исполняющий обязанности начальника Московского контрразведывательного отделения штабс-ротмистр Немысский! – представился офицер и добавил: – Георгий Аристархович.

Держался он молодцевато – каблуками щелкнул, аксельбантами серебряными тряхнул – но без наигрыша, говорил негромко, мягко, не хмурился и вообще никакой суровости на себя не напускал. Вера подумала, что вот так, должно быть, приходят к актрисам поклонники. Смущаются, приносят цветы… Цветов штабс-ротмистр ей не принес, но ведь она и не актриса. Ишь, размечталась.

Имя штабс-ротмистра тоже понравилось Вере – звучное, рокочущее, мужественное, породистое. Георгий Аристархович это вам не Степан Антипович.

Вера зачем-то посмотрела на стенные часы. Часы показывали четверть двенадцатого.

– Разговор у меня к вам будет долгий, Вера Васильевна, – сказал гость. – Или его не будет совсем, все зависит от вашего желания. Мне порекомендовал обратиться к вам полковник Ерандаков…

От нахлынувших воспоминаний закружилась голова. Вера поспешила присесть на диван.

2

«В подмосковном Кусково г.г. Мархлевский и Конончук открыли новое спортивное предприятие – Лаун-Тенис. На европейских курортах игра эта считается одним из самых приятных и полезных развлечений. Также Лаун-Тенис в большой моде в Северо-Американских Штатах. Не умеющие играть могут обучиться на месте, уплатив лишь за время, проведенное на Тенисе. Один час этого удовольствия стоит 50 копеек».

Газета «Московские ведомости», 4 апреля 1912 года

В прошлый раз, два года назад, все начиналось столь же мирно… Нет, в этот раз Веру не просили заглядывать тайком в чужие портфели[9]. Нынешнее поручение (облеченное в форму просьбы, это было все же поручение) казалось простым и, если уж говорить начистоту, пришлось скучающей Вере по душе. От нее требуется всего-навсего стать завсегдатаем (вот почему для этого слова не придуман женский род?) салона Вильгельмины Александровны Цалле, немецкой шпионки и совладелицы гостиницы «Альпийская роза» с одноименным рестораном. Номинально госпожа Цалле всего лишь совладелица, поскольку ей принадлежит небольшой пай в «Акционерном обществе гостиницы, ресторана и виноторговли «Альпийская роза» с основным капиталом 200 тысяч рублей. Но на самом деле она заправляет всеми делами, потому что главный акционер и председатель правления общества купец первой гильдии Михайловский – фигура подставная, только для виду.

– Там очень темная история, Вера Васильевна. Рискованные операции с ценными бумагами довели Михайловского до банкротства. Уже до описи имущества дошло, как вдруг Михайловский восстал, словно феникс из пепла. Расплатился в одночасье с долгами, и мало того – купил у прежнего владельца, некоего Петкевича, «Альпийскую розу». Каково? Объяснял всем, что было у него немного на черный день отложено. Когда же черный день настал… Вы совершенно справедливо улыбаетесь, Вера Васильевна. Может, у Ротшильда полмиллиона на черный день припрятано, в такое еще можно поверить, но не у меховщика средней руки. И зачем тогда до последнего доводить? До описи имущества? Что бы ему немного раньше заначку свою тронуть, чтобы репутацию спасти? Да что там полмиллиона, целый миллион у Михайловского должен был быть припрятан! Немыслимые для него деньги! Он же не только долги свои заплатил и «Розу» купил, он же еще и перестроил ее на современный лад, фасад красивейший сделал, рядом для ресторана отдельное здание построил. И внутри все настолько роскошно… Сами увидите, Вера Васильевна. Нет, это немцы ему деньги дали и велели купить «Альпийскую розу»! Немцы – народ сентиментальный. «Роза», которую немец Гермес сорок лет назад открыл, для них вместе с Немецким клубом[10] составляет уголок Германии в Москве, они этим дорожат. Вы же понимаете, насколько удобно действовать через подставное лицо…

Вера не очень-то представляла себе эти преимущества, но понимающе кивнула, чтобы не выглядеть в глазах штабс-ротмистра полной дурой.

– А теперь акционерное общество намеревается открывать гостиницы с ресторанами в других городах империи! Михайловскому на это Азовско-Донской банк крупный кредит предоставил, валяй, устраивай шпионские гнезда по всей России! Сетью накрывают, мерзавцы проклятые! Прошу прощения, Вера Васильевна, вырвалось…

Вера улыбнулась, давая понять, что разделяет мнение собеседника, и стала слушать штабс-ротмистра дальше. Слушала благосклонно, потому что нравилось ей все – и сам Немысский, и то, что он предлагал, и то, что будет чем разнообразить скучную жизнь. И, кажется, на этот раз – без особого риска. Хорошо!

Салон у госпожи Цалле хороший, там бывают интересные люди – поэты, художники, музыканты. И не только. Вере будет надо наблюдать, примечать, кто с кем общается, кто бывает часто, а кто редко, брать на заметку новых людей… Это же так интересно! Кто-то из ханжей брезгливо скривился бы («фи, следить, высматривать стыдно»), но это же не за мужем следить и не за подругой, а за врагами. Есть же разница. Поговаривают, что война с Германией не за горами, вон даже Владимир так считает. Не далее как в минувшее воскресенье он сказал, что слишком уж много противоречий скопилось в современном мире и это настораживает и беспокоит. А Владимир зря говорить не станет, не такой человек.

Штабс-ротмистр Немысский (редкая фамилия, никогда не встречалась раньше) при всей своей кажущейся открытости был человеком коварным или скорее не коварным, а, как принято говорить, себе на уме. Прося о помощи, он не преминул обрисовать Вере бедственное положение русской контрразведки. В общих чертах, но доходчиво:

– Немцам у нас раздолье, Вера Васильевна. Мы им сами добрую половину своих секретов выдаем, размещая военные заказы на иностранных предприятиях как за границей, так и в пределах империи. А если еще и принять во внимание количество технических специалистов немецкого происхождения да количество немцев среди акционеров наших заводов… Эх, да что там говорить. Я порой недоумеваю, зачем германской и австрийской разведкам вообще нужно что-то делать в России – подкупать, красть, выведывать. Большинство секретов они могут узнать без труда. Свои же немцы расскажут… Да и надобно ли рассказывать, если, к примеру, строительством эскадренных миноносцев для русского флота и полным их оснащением занимаются немцы и французы. Ну, еще и англичане помогают.

– Неужели сами не можем? – ахнула Вера.

Что такое эскадренные миноносцы, она и понятия не имела, но чутье и то выражение, с которым штабс-ротмистр произнес эти слова, подсказывало, что речь идет об очень важных и нужных кораблях. Важных, нужных и, разумеется, секретных.

– Можем, но не все, а только половину. – Когда Немысский хмурился, его хотелось погладить по рыжеватым вихрам, такой он был милый бука. – Не справляемся сами, Вера Васильевна. Ни с чем не справляемся, а война уже не за горами. На пороге война. Год, два, и начнется…

В столь мрачные прогнозы верить не хотелось нисколько. «Немцы, они ведь тоже не дураки, должны понимать, что худой мир лучше доброй ссоры, – подумала Вера. – И вообще, мужчины любят хорохориться, бряцать оружием, придавать себе значимости и все такое… Бог даст, не будет никакой войны. Похорохорятся себе, да и договорятся миром, тем более что государь и немецкий кайзер связаны родством, пусть и не очень близким, но все же родством. Неужели они между собой миром не договорятся? Не может такого быть! Даже если и повздорят, то скоро одумаются и пойдут на попятный. Сама Вера в детстве сколько раз спорила со средней сестрой Наденькой – вспомнить страшно. Чуть ли не до драки доходило. А стоило разойтись по разным углам да подумать, и становилось стыдно. Из-за какой-то мелочи поссориться с родной сестрой – стыд и позор. Так и государь с кайзером, подумают, да и помирятся. Но наши секреты немцам выдавать все равно не след. Свои пускай берегут, а на наши не зарятся. Так-то вот.

– В салоне у Цалле собирается самый разный народ, она привечает всех, без разбору. С дальним прицелом, с большим разбором…

– Я в ваших терминах не разбираюсь, – сказала Вера, – и не понимаю, что такое «дальний прицел» и «большой разбор».

– Да это я так, образно, – улыбнулся Немысский. – Хотел сказать, что многолюдье дает Вильгельмине Александровне сразу три выгоды. Во-первых, способствует популярности ее салона. Во-вторых, в такой толпе легко затеряться. Не сразу и поймешь, кто по делу пришел, а кто так – время провести, стихи послушать или, скажем, чье-то пение. В-третьих, надо учитывать особенности современного шпионажа, Вера Васильевна. В наше время ценность имеют любые сведения. Или почти любые. Количество свечей, производимых за год на епархиальном свечном заводе, что в Посланниковом переулке, германскую разведку вряд ли заинтересует, а вот подобные же сведения от Прохоровской мануфактуры заинтересуют непременно.

– От Прохоровской мануфактуры? – переспросила Вера, не понимая, чем там могут интересоваться иностранные шпионы: сукном, платками?

– По поставкам на нужды армии можно сделать выводы о ее численности, – пояснил симпатичный штабс-ротмистр.

Объяснял он хорошо – без рисовки и какого-либо менторства. И вообще держался с Верой на равных, что ей чрезвычайно польстило. Она только усомнилась в отношении того, сможет ли справиться с поручением.

– Василий Андреевич считает, что справитесь, иначе бы он вас мне не рекомендовал. Насколько я могу судить, господин полковник высокого мнения о ваших способностях.

– Разве? – Вера удивилась искренне, нисколько не кокетничая. – Во время нашей единственной встречи с господином полковником я никак не могла проявить свои способности. Я только сидела, слушала его и ахала, потому что все на самом деле оказалось совсем не таким, как мне представлялось[11]. Давайте без комплиментов, Георгий Аристархович, мы же о деле говорим.

– Я бы вам, Вера Васильевна, наговорил комплиментов с преогромным удовольствием, потому что вы их заслуживаете, как никто…

«Ого! – подумала Вера. – Начинается. Ну-ка, господин штабс-ротмистр, продолжайте…»

Продолжения, однако, не последовало.

– Но мы действительно говорим о деле, и потому никаких комплиментов. – Немысский враз посерьезнел и даже взглядом построжал. – Я в курсе того, что творилось в Москве до моего перевода сюда. Не только вы ахали, когда узнали правду. В Петербурге все ахали, в том числе и Василий Андреевич. Наши противники умны и коварны, этого у них не отнять. Ум и коварство – это суть шпионажа. Ну и жестокость тоже. Что касается вас, то вы на Василия Андреевича произвели самое лучшее впечатление. Он считает вас умной, отважной, целеустремленной и, что важнее всего, настоящей патриоткой. Человеком, на которого можно положиться и которому можно всецело доверять. Вы уже, должно быть, поняли, как важно в нашем деле доверие. И, кроме того, у вас есть еще одна… одно… преимущество, которое поможет вам попасть в салон Цалле. Это должно быть сделано настолько естественно, чтобы у госпожи Цалле не возникло в отношении вас никаких подозрений. Мы здесь помочь ничем не сможем…

– Но у меня с ней нет общих знакомых, – огорченно сказала Вера. – Разве что попросить помочь мою родственницу, актрису Малого театра Лешковскую, тетю Лену…

– Попросите помочь вашего мужа, ведь он с Цалле состоит в одном и том же автомобильном обществе. Госпожа Цалле – страстная автомобилистка. Она выдержала при городской управе экзамен на право езды по городу в качестве шофера и самостоятельно управляет своим автомобилем марки «Мерседес». Мощная и быстрая машина, скажу я вам, ни одному лихачу не угнаться. Очень удобно для того, чтобы избавиться от слежки. Цалле часто так делает – уезжает за город, чтобы на просторе разогнаться как следует, и исчезает на целый день. Причем нередко возвращается к себе на Софийку – живет она в гостинице, на втором этаже, там у нее устроена роскошная пятикомнатная квартира – уже не в шоферском костюме, а в обычном дамском наряде. Когда в дорожном платье, а когда и в вечернем. А машину потом пригоняет фон Римша, управляющий гостиницей и верный помощник Цалле во всех делах, в том числе и шпионских. Пренеприятнейший тип и очень проницательный, будьте с ним осторожны…

«Умно, – оценила Вера задумку контрразведки. – Если там читают стихи и выступают певцы, то там должно быть весело. Владимир ничего не заподозрит, даже будет рад тому, что я нашла себе какое-то развлечение…»

– И вообще будьте крайне осторожны, прошу вас. – Взгляд штаб-ротмистра стал озабоченным. – Не пытайтесь что-то выведать, выспросить, подслушать. Не навлекайте на себя ничьих подозрений. Для дела гораздо важнее, чтобы вас не опасались, чтобы вы имели возможность появляться в салоне и наблюдать за теми, кто там бывает. Регулярные сведения о посетителях несоизмеримо важнее одного подслушанного секрета, после которого двери салона Цалле навсегда закроются перед вами. Мы в данный момент выявляем источники, из которых германская разведка получает сведения. Вы понимаете, насколько важна ваша роль, Вера Васильевна?

Ах, сердце, сердце… Все радостно ёкает при слове «роль», как будто не было южинского приговора. С мечтой, должно быть, невозможно расстаться. Мечта – это на всю жизнь, вне зависимости от того, сбылась она или нет. Мечты, мечты…

Вере очень не хотелось сообщать мужу, что она снова берется за старое. Слишком уж дорого обошлась им прошлая история, в которую Веру втянул не кто иной, как собственный деверь, родной брат мужа, изменник и негодяй[12]. Салон у Владимира никаких подозрений не вызовет, он далек от шпионских дел. Вот если бы госпожа Цалле занималась чем-то уголовным, тогда Владимир, как адвокат, скорее всего знал бы об этом.

– Нас интересуют все гости Цалле, поскольку мы не знаем, кто именно нам нужен, – сказал в заключение Немысский. – После каждого посещения прошу вас писать подробные отчеты. Кого видели, что слышали, кто с кем разговаривал, часто ли отлучалась Цалле и так далее. А мы станем вникать, разбирать и примерять к нашим делам…

– Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, – заметила Вера.

– Вы очень тонко и остроумно обрисовали суть нашей работы, Вера Васильевна, – похвалил Немысский. – Очень важно, чтобы вы писали свои отчеты сразу же по приходу домой, пока еще в памяти свежи все детали. Готовый отчет вложите в конверт, напишите на нем «для Г.А.» и оставьте его у букиниста Коняева. Его магазин здесь неподалеку, на углу Большой Ордынки и Среднего Кадашевского переулка.

– Знаю такой! – Вера вспомнила небольшой магазин, в котором так приятно пахло старыми книгами, и его пожилого владельца, лицом очень похожего на филина. – А господин Коняев тоже…

– Господин Коняев – родной брат моей матери, – улыбнулся штабс-ротмистр. – К контрразведке он не имеет никакого отношения, но никогда не откажется оказать мне услугу. Узнав, где вы живете, я сразу же подумал о том, что вам будет очень удобно наведываться к дяде Михаилу. Близко, и никаких подозрений ни у кого не вызовет. Я уже с ним договорился…

– Загодя? – Вера удивленно повела бровью. – А если бы я не согласилась?

– Василий Андреевич был уверен, что вы согласитесь, – не моргнув глазом ответил штабс-ротмистр. – А вот вам мои телефонные номера – домашний и служебный. На служебном установлено круглосуточное дежурство, в случае срочной необходимости можно попросить меня найти.

Номера были не напечатаны на визитной карточке, а просто написаны от руки на осьмушке плотной шероховатой бумаги круглым писарским почерком. Цифры выглядели солидными, пузатенькими. Номера врезались в память сразу же, стоило только взглянуть на листок. 18–93 – это год Вериного рождения (Боже мой! В следующем году ей исполнится двадцать лет!), а 24–42 не запомнить просто невозможно. Дважды два – четыре, и наоборот.

– Георгий Аристархович… – Вера хотела сказать, что полковнику Ерандакову не следовало быть столь уверенным, ведь он ее почти не знает, но передумала и спросила первое, что пришло ей в голову: – Скажите, пожалуйста, а за что вы получили этот орден?

Она указала пальцем на белый нагрудный крест с золотыми вензелями, увенчанными императорской короной.

– Этот? – переспросил штабс-ротмистр и придал лицу многозначительный вид. – О, Вера Васильевна, эту великую награду я получил за главный и пока что единственный подвиг в моей жизни…

А он, оказывается, хвастун… Вера, не любившая хвастовства, немного разочаровалась в симпатичном штабс-ротмистре.

– За окончание Александровского военного училища!

Верино разочарование тотчас же исчезло. Они вместе посмеялись над шуткой, а затем штабс-ротмистр откланялся. Только после его ухода Вера сообразила, в сколь невыгодном свете предстала она перед Немысским. Хороша хозяйка – гость просидел около часа, а она даже чаю ему не предложила. Или же коньяку… Еще сочтет ее скупердяйкой.

Странно – полтора часа назад Вера и знать не знала о существовании штабс-ротмистра Немысского, а сейчас ее настолько волновало произведенное на него впечатление…

Поглядев на часы, Вера спохватилась и отправилась на кухню, чтобы велеть кухарке Ульяне собрать ей что-нибудь к обеду. Владимир еще вчера предупредил, что не сможет приехать обедать домой. В последнее время, бывало, по целым неделям не приезжал. В такие дни Ульяна готовила «широкий», как она выражалась, ужин, размахом подобный обеду, а Вера днем ела что-то из оставшегося со вчерашнего дня или просто холодную говядину с подливой – «дежурное» блюдо, которое дома было всегда. Мясо всегда бралось одно и то же – толстый филей, а вот подливу Ульяна разнообразила по своему кухарочьему вдохновению. То морковную готовила, то из чернослива, могла – с тмином, а могла и попросту хрена в сметану натереть.

Старалась, как могла, потому и блюдо было «дежурным», вечным, что не надоедало.

Сегодня Вера торопилась. В два с четвертью ожидалось солнечное затмение. День выдался ясным, совершенно безоблачным, благоприятным для наблюдения за этим редким природным явлением. Вера быстро поела, оделась и, снедаемая нетерпением, уже в два часа вышла из дому. На улице было много народу, раза в два, если не в три больше обычного. Кто-то стоял на одном месте, кто-то прогуливался, но все то и дело поглядывали на небо – не началось ли? Стоять на месте одной скучно, поэтому Вера решила пройтись. Дошла по Пятницкой до полицейской части, свернула в Климентовский, а когда вышла на Кузнецкую, то увидела, как луна начала наползать на солнце с нижнего правого края. Само наблюдение большого удовольствия не доставило. Слишком уж медленно закрывалось солнце – целый час. И тьма оказалась не тьмой, а сумерками. Про это писали в газетах, но Вере казалось, что должно быть гораздо темнее. Дожидаться, пока солнце «откроется», она не стала, вернулась домой, где застала кухарку и горничную снова спорящими. На сей раз по поводу затмения. Таисия, как более образованная (она знала грамоту, читала газеты, брала у Веры романы, которые про любовь), пыталась объяснить Ульяне природу затмения, а та не верила. Усмехалась и ехидно спрашивала, как это маленькая луна может закрыть большое солнце. После того как Вера подтвердила, что Таисия права, спор утих, но по выражению лица Ульяны чувствовалось, что она все равно не поверила, просто не хочет спорить с хозяйкой…

Владимир согласился сразу же, уговаривать его не пришлось.

– Прекрасная идея! – одобрил он. – И как мне самому раньше в голову не пришло? У Вильгельмины Александровны очень интересно! Кстати, она нас когда-то приглашала у нее бывать, но в то время я как раз был занят делом Герцика, мотался между Москвой и Тверью и совершенно забыл про ее приглашение. Даже тебе не рассказал, Верочка. Ты уж прости! Как только я увижу Вильгельмину Александровну в клубе, думаю, что послезавтра и увижу, то сразу же напомню ей о том приглашении. Ей, собственно, и напоминать не надо, она на удивление радушная и гостеприимная особа. Не может без общества, одной ей скучно…

«Конечно, скучно, – иронично подумала Вера. – На удивление радушная и гостеприимная особа! Надо же…»

– Только вот… – Владимир осекся на полуслове и виновато посмотрел на Веру, которая сразу догадалась о том, что он хочет ей сказать, но виду не подала. – Такая оказия… Мне в понедельник в большой процесс входить… Лаушкин против Томберга, ты, верно, читала в газетах?

– В газетах в последние дни пишут только про затонувший «Титаник». – Вера постаралась изобразить на лице нечто вроде разочарования. Ладно, что уж теперь поделать? Готовься к своему процессу, я подумаю, кого мне взять с собой…

«Подумаю, кого мне взять с собой» было сказано просто так. Брать с собой было некого. Старые гимназические подруги куда-то исчезли, стоило только Вере выйти замуж (сами тоже повыходили уже почти все), одну-единственную «негимназическую» подругу убили на глазах у Веры и вместо Веры, а новых подруг Вера в супружестве не завела. Владимир работал так много, что они сами не делали визитов и никого у себя не принимали. Редкие балы, на которые они выбирались вдвоем, приносили Вере мало удовольствия. Она любила, чтобы ее окружали знакомые люди, и, еще не успев окончательно войти во взрослый степенный возраст, ценила в людях искренность и открытость. Общество, в котором ей приходилось бывать с мужем, было иным – чопорным в своей степенной солидности, скупым на проявления чувств и каким-то, как выражалась про себя Вера, «замороженным». Так вот и получилось, что единственной своей подругой, пусть и с большой натяжкой, Вера могла назвать дальнюю родственницу, тетушку Елену Константиновну Лешковскую. Но с натяжкой – разница в возрасте, при всей родственной приязни, мешала Вере быть с тетей Леной слишком откровенной. А без откровенности какая дружба? Одно название.

«Одно название», – горько повторила про себя Вера. Супружеская жизнь спустя два года после венчания тоже стала «одним названием». Даже не через два, а гораздо раньше – уже сколько так тянется. Нет, на первый взгляд все осталось таким же, как и было, но в то же время все изменилось. Владимир стал другим, да и сама Вера тоже. Когда-то каждый новый день был праздником, приход Владимира – счастьем, а ночи – упоительным гимном любви. Вера все недоумевала: как такое чудо можно называть скучными словами «исполнение супружеского долга»? Сейчас, когда любовь исчезла, поняла как. Долг он и есть долг. Владимир его исполняет, и ей приходится исполнять. С надеждой на то, что им снова удастся зачать ребенка, и с верой в то, что с рождением ребенка жизнь непременно изменится к лучшему. Но иногда сердце холодело от мысли: а что, если ничего не изменится? Если Владимир останется таким же далеким, супружество таким же постылым, а Вера такой же несчастной? Дитя, вне всяких сомнений, скрасит ей жизнь, но…

Но так хочется, чтобы счастье вернулось, чтобы вернулась любовь. Не иметь и не знать – вовсе не так больно, как обладать и утратить. Утекло Верино счастье, как вода из пригоршни. Подразнило и исчезло. А было ли оно вообще? Иногда начинало казаться, что счастье свое Вера придумала или оно ей приснилось. От подобных мыслей недолго и умом тронуться.

Супружеская жизнь… «Венчается раба Божия Вера рабу Божию Владимиру во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…» Все осталось таким же, каким и было, только если раньше порой тянуло уткнуться в подушку и плакать от счастья (иногда ведь и от счастья слезы на глаза наворачиваются), то теперь плакать тянет по совершенно другой причине – как-то все не так, как должно быть, а как должно быть, Вера не знает.

Вечером в пятницу, шестого апреля, Владимир, вернувшись из клуба автомобилистов, что находился на Кузнецком мосту в доме Фирсановой-Ганецкой, сказал Вере, что Вильгельмина Александровна будет несказанно (так и прозвучало «несказанно») рада видеть ее у себя по четвергам и субботам.

– Гости начинают собираться с половины седьмого, но сама Вильгельмина Александровна раньше семи часов не появляется, – предупредил муж. – Это она так сказала. И еще сказала, что завтра ты непременно должна быть у нее. Почему именно, не сказала, она любит заинтриговать какой-нибудь тайной, но намекнула, что ожидается нечто исключительное…

– Я так люблю сюрпризы! – Вера улыбнулась, обняла мужа и поцеловала его в щеку. – Спасибо, Володя.

Муж попытался поймать своими губами ее губы, но она ловко увернулась. Увернулась необидно, так, словно не поняла его намерений, и подумала вслух:

– Интересно, что это такое «исключительное»?

Во вчерашнем номере «Московского листка» Вера прочла, что, «по слухам, до нас дошедшим», в Москву инкогнито приехала актриса Аста Нильсен, звезда мирового синематографа. «Бездну» и «Чужую птицу» с ее участием Вера смотрела несколько раз. С недавних пор она часто стала ходить в иллюзионы. Вначале ходила со скуки, ведь фильмы в отличие от спектаклей показывают днем, да и «премьеры» здесь гораздо чаще, каждую неделю что-то новое идет. А потом втянулась и не только поняла, что синематограф – это такое же искусство, как и театр, но и себя начала представлять на экране. Особенно после проваленного «экзамена» у Южина. Аста нравилась Вере больше прочих актрис, наверное, потому что была очень на нее похожа. Неужели она в Москве?! Впрочем, «Листку» верить нельзя. Такая уж это газета, соврет и недорого возьмет. Особенно с оговоркой про «дошедшие до нас слухи». Но если это правда, то Аста вполне может оказаться в салоне у Цалле. Они же обе немки, или Аста, кажется, датчанка? Но снимается-то все равно в Германии…

Вера и предположить не могла, что завтра в «Альпийской розе» произойдет убийство.

3

«Известно, что во время стрельбы в председателя совета министров П.А.Столыпина он стоял, опершись о барьер оркестра. Одной из пуль, выпущенных убийцей, был ранен в ногу концертмейстер оркестра Гербер. В настоящее время Гербер предъявил иск к киевской охране. Сумма иска составляет 20 тыс. рублей. В своем иске Гербер указывает, что он не только лишился заработка на время лечения, растянувшееся на три месяца, но и поныне по временам испытывает недомогание, мешающее ему работать».

Газета «Московские вести», 5 апреля 1912 года

Немысский нисколько не преувеличил – в «Альпийской розе» впечатляло все – и фасад, сразу же навевавший мысли о Ренессансе, и вестибюль, который зеркала на стенах и потолке делали поистине огромным, и все это обилие лепного декора и колонн… А швейцар у входа? Переодеть его из бутылочного цвета ливреи в мундир действительного тайного советника[13], так никто бы не усомнился, что перед ним настоящий советник, потому что выражение лица соответствующее – умное, властное и вместе с тем приветливое. Никакого угодничества с раболепием, большего достоинства у швейцаров Вера никогда не встречала.

«Все ясно, – подумала она, улыбаясь швейцару, – если здесь шпионское логово, то на входе непременно должен стоять доверенный человек, непременно из офицеров, чтобы наблюдать за обстановкой, отделять своих от чужих и обеспечивать спокойствие. Это он с виду швейцар, а на самом деле, небось, капитан германского генштаба. А то и майор…»

На Веру швейцар смотрел благосклонно. Сдержанно поклонился, сделал приглашающий жест рукой, проходите, мол, и сказал, указывая на распахнутую двустворчатую дверь, находившуюся справа от широкой мраморной лестницы:

– Рад вас видеть, сударыня. Пожалуйте вон туда.

«Разве мы знакомы?» – едва не сорвалось с языка у взволнованной Веры, но она вовремя поняла, что это просто такая приветственная фраза, не более того.

– Я в салон, – на всякий случай уточнила Вера.

Швейцар молча кивнул, давая понять, что именно в салон он Веру и отправил.

Сдав в гардероб свое модное, утепленное ватином, вельветовое пальто цвета мордоре[14], Вера глянула на свое отражение в зеркалах и порадовалась тому, как сидит на ней новое платье-«принцесса», сшитое совсем недавно, в прошлом месяце, к Пасхе. Портниха «обновила» классический фасон косым срезом подола и пустила по вороту и подолу черные кружева, замечательно смотревшиеся на устрично-розовом атласе. Наряд дополняли только-только начавшая входить в моду шляпка-клош[15] (Аста Нильсен щеголяла в такой на экране) и черный кружевной шарф, наброшенный на плечи вроде шали. Замечательно получилось – роскошно, но утонченно и немного загадочно. То, что уместно в салоне, где собираются поэты с музыкантами.

Не успела Вера войти в гостеприимно распахнутые двери, как к ней подошла улыбающаяся дама в строгом черном платье, совершенно не вязавшемся ни с улыбкой, ни с взглядом, который так и хотелось назвать «лучезарным» или хотя бы «сияющим». Дама была красивой, не очень молодой, но из тех, про кого принято говорить «хорошо сохранилась». Если бы не шея (а что выдает возраст сильнее, чем шея или руки?), то ей можно было бы дать тридцать с небольшим. Высокая, но не толстая, нерасплывшаяся, правда в кости немного широка.

– Каждое новое лицо несказанно меня радует! – проворковала дама, глядя на Веру с такой приязнью, словно она была ее дочерью, потерявшейся в младенчестве и только сейчас нашедшейся. – Кто вы, прекрасная незнакомка?

Сверкнули глаза, сверкнули бриллианты в ушах, сверкнули жемчужные зубы. Вера догадалась, почему столь «блистательная» (другого слова и не подобрать) особа надела простое, скромное, едва ли не траурное платье. Фон должен подчеркивать, а не затмевать. И потом в большой зале, кажется, не было другой женщины в черном. Оригинально и с претензией.

– Я – Вера Холодная! – представилась Вера. – А вы, должно быть, Вильгельмина Александровна?

Впервые в жизни Вера не стала добавлять, что она супруга адвоката Владимира Холодного. Непонятно почему, но так ей захотелось.

– Да, я – Вильгельмина Александровна Цалле, – с достоинством подтвердила дама и церемонно осведомилась: – А можно ли узнать ваше отчество?

– Васильевна, но можно обойтись и без него, – смело заявила Вера, входя в роль совершенной émancipée[16]. – Я, знаете ли, предпочитаю простоту и свободу.

А кем еще выставляться, если явилась одна, без мужа? Только émancipée.

– Я тоже придерживаюсь тех же правил, – заявила Цалле, беря Веру под руку. – Обожаю простоту, вы сами увидите, как у меня все просто. Чопорность на втором этаже, а здесь, на первом, все иначе. Но – без развязности и амикошонства. Мера! Мера! Во всем должна быть мера…

Она повела Веру по зале, роскошью не уступавшей вестибюлю, разве что зеркал здесь не было. Но зато лепнины на потолках и прочих украшений было больше. Если вестибюль, при всей его избыточной зеркальной пышности, нельзя было назвать безвкусным, то к зале это определение так и напрашивалось.

В дальнем правом углу было устроено нечто вроде сцены – невысокий подиум, на котором стояли рояль и высокий напольный пюпитр из красного дерева. Вдоль левой стены протянулись столы с угощением (довольно скромным, как заметила Вера: нанизанные на деревянные шпажки канапе, какие-то печенья, фрукты). Впрочем, на закуски почти никто из собравшихся не обращал внимания. Жующих Вере почти не попадалось, а вот бокалы и фужеры с напитками были почти у всех. Напитки разносили официанты в белоснежных костюмах. Вера отметила про себя странность – немецкий, европейский, ресторан, а официанты в белом, как в купеческих трактирах.

– У меня гостям предоставлена полная свобода, – ворковала Цалле, кивая на ходу направо и налево. – Сейчас я вас познакомлю кое с кем, а затем оставлю. Но ни в коем случае не уходите рано, умоляю вас, потому что сегодня я приготовила восхитительный сюрприз! Ладно, так уж и быть – вам скажу прямо сейчас, чтобы вы не мучились неведением! Я пригласила самого Мирского-Белобородько! Если бы вы только знали, чего мне стоило уговорить его изменить на один вечер своей любимой «Мозаике». Вы, конечно же, любите Мирского? По глазам вижу, что любите!

Было очень стыдно признаваться в том, что не знаешь стихов Мирского-Белобородько, только фамилию его мельком слышала и запомнила лишь потому, что она похожа на Кушелёва-Безбородко[17]. Поэтому Вера поспешно кивнула, а затем восторженно закатила глаза, давая понять, что она без ума от этих никогда ею не слышанных и не читанных стихов.

– Вам у меня непременно понравится! – обнадежила Цалле. – Сейчас я познакомлю вас с интересными людьми!

Подбор «интересных людей» сильно удивил Веру. В первую очередь тем, что по-настоящему интересным оказался всего один человек, а во вторую – тем, что из шестерых интересных людей пятеро были мужчинами. Логичнее было бы ожидать, что хозяйка салона введет ее в женский круг, но, видимо, у госпожи Цалле были свои резоны. Или она попросту перезнакомила Веру с первыми же попавшимися людьми и упорхнула к другим гостям.

Упорхнула, именно упорхнула. При всей своей тяжеловесности двигалась Вильгельмина Александровна очень легко, порхала бабочкой. Движения ее были грациозными и энергичными, что и создавало впечатление легкости.

Актриса Ариадна Бельская-Белогорская Вере совсем не понравилась – больно уж манерная, и глаза злые, колючие. Одна только фамилия Бельская-Белогорская говорит о многом. Ясно же, что это не настоящая фамилия, а сценический псевдоним, похожий на княжескую фамилию Белосельских-Белозерских. «Не иначе как нашу Ариадну на самом деле зовут Марфой, и настоящая фамилия у нее самая прозаическая – Сидорова или Уткина», – неприязненно подумала Вера, задетая высокомерной холодностью актрисы. Вера если и ошиблась, то ненамного. По паспорту Бельская-Белогорская звалась Евдокией Ефремовой, крестьянкой Яранского уезда Вятской губернии.

Густава фон Римшу, про которого упоминал Немысский, Цалле представила как «доброго кудесника», без которого она не мыслила себе своей жизни. Римша растянул в неприятной улыбке тонкие бескровные губы и сказал, что «добрейшая Вильгельмина Александровна» ему льстит. «Такому захочешь польстить, да не получится», – неприязненно подумала Вера, которой длинный, худой, белесый Римша напомнил червяка. Впечатление дополнялось тем, что он то и дело передергивал плечами, будто извивался. Неприятный человек.

Взъерошенный композитор Мейснер, похожий на суетливого воробья, произвел на Веру более благоприятное впечатление. Но сразу же его испортил каким-то неимоверно цветистым и не менее пошлым комплиментом, который даже не довел до конца, потому что поймал за лацкан форменного сюртука (поймал в прямом смысле этого слова – вцепился пальцами) какого-то господина из судейских и завел с ним разговор.

– Хорохорится, но беден как церковная мышь, – шепнула Вере на ушко Вильгельмина Александровна, и эти слова прозвучали чем-то вроде предостережения – не питайте надежд, милочка.

Как будто Вера питала какие-то надежды. Но приходилось изображать из себя восторженную простушку. Только бы не переусердствовать, только бы не переборщить… Но вроде как получалось неплохо. Во всяком случае, Вильгельмина Александровна оставалась все такой же радушной.

– Вы знаете, что нынче все, в том числе и синематографические фирмы, деятельно готовятся к августовским торжествам по случаю восемьсот двенадцатого года? – спрашивала она так доверительно, словно Вера уже успела признаться ей в своей любви к синематографу (нет, поистине в этой женщине было что-то колдовское!). – Ханжонков и Паттэ готовят к юбилею нечто невероятное. Вы знакомы с Ханжонковым? Он бывает у меня, но не так часто, как хотелось бы… Говорят, что он снял какую-то поистине грандиозную сцену отступления Наполеона из Москвы с участием гренадеров Астраханского полка. Полковник Добрышин жаловался мне… Вы не знакомы с Филиппом Николаевичем? Он бывает у меня только по четвергам, по субботам у него преферанс в Английском клубе. Часу до двенадцатого, а то и позже… А вот и его верный друг и партнер князь Чишавадзе! Рада вас видеть, князь!

Князь Чишавадзе понравился Вере даже меньше, чем фон Римша. Лощеный самонадеянный хлыщ с наглыми влажными глазами. Руку целовал так долго, что Вере пришлось ее отдернуть. Глазами ел, улыбался во все тридцать два (или сколько их там?) зуба, усы подкручивал, ресницами пышными взмахивал. Короче говоря, обольщал, как мог, но Вера к щедрым авансам осталась равнодушна. Вильгельмина Александровна это сразу же поняла и задерживаться возле князя не стала, повела Веру дальше. Познакомила с невзрачным улыбчивым газетным репортером по фамилии Вшивиков (люстриновый пиджак его лоснился на рукавах, и вообще Вшивиков выглядел каким-то затасканным), а затем познакомила Веру с промышленником Шершневым, единственным человеком, произведшим на нее хорошее впечатление. По всему: по степенной, даже величественной осанке, по костюму, по большому бриллианту на безымянном пальце левой руки – было видно, что Шершнев человек не из простых, но при том держался он крайне просто, смотрел приветливо, разговаривал учтиво, без малейших признаков спеси и вообще какой-либо надменности. Вере нравилось, когда люди не задаются, и потому она сразу же почувствовала к Шершневу если не приязнь, то, во всяком случае, нечто вроде расположения.

Вера давно привыкла к тому, что мужчины пытаются произвести на нее впечатление, и чем они старше, тем сильнее пытаются, поэтому не удивилась, когда Шершнев (ему на вид было около пятидесяти или чуть больше) начал рассказывать о том, что недавно купил у какого-то Головнева или Головина в Рыбинске чугунолитейный завод и сейчас озабочен тем, чтобы наладить перевозку готовой продукции в Виндаву. Чугунолитейный завод – это скучно, но зато за время разговора можно незаметно оглядеться по сторонам, немного освоиться.

Ничего интересного вокруг не происходило. Ходят мимо мужчины и женщины, нарядные и не очень (некоторые так совсем в затрапезном виде), разговаривают, потягивают вино из бокалов. Вера взяла у проходившего мимо официанта бокал с белым вином, которое оказалось вполне недурственным токайским, и потихонечку пила его и слушала Шершнева:

– На железной дороге служат такие канальи, что просто слов нет. Никто им не указ, никого не боятся. Мы, говорят, ничего не можем сделать, потому что… и начинают причины перечислять. А как четвертной покажешь, так сразу все налаживается. Но у меня в день по нескольку отгрузок происходит, если за каждую по четвертному выкладывать, да еще и в Виндаве подмазывать, чтобы вовремя перегрузили, то я ведь разорюсь…

К этому Вера тоже успела привыкнуть. Все клиенты Владимира из числа промышленников и купцов, время от времени приглашавшиеся в дом на ужин или обед, непременно жаловались на тяжкие обстоятельства и то и дело пророчили себе скорое разорение. Это, должно быть, традиция такая.

Познакомив Веру с Шершневым, хозяйка салона куда-то исчезла, так что Вере волей-неволей приходилось слушать скучные деловые речи. Лучше уж слушать скучное, чем бродить одной между незнакомых людей. Это неловко и как-то неестественно, когда молодая (и красивая!) женщина ходит неприкаянной. Заскучав окончательно, Вера пошла на хитрость. Дождалась, пока собеседник сделает паузу, и быстро спросила:

– А правду ли говорят, что сегодня здесь будет сам Мирской-Белобородько? Невозможно поверить!

– Неужели вы любите его стихи? – удивился Шершнев, сдвигая на переносице тронутые серебром брови и недоверчиво прищуриваясь. – «Отчаянье мое нескончаемо, а прошлое непослушно мне…» Душные они какие-то, и сам он душный, вязкий. Но мнит себя Байроном или Лермонтовым, не меньше.

– На вкус и цвет товарищей нет. – Вера лукаво улыбнулась и перевела разговор на знакомую тему. – А Зинаиду Гиппиус вы любите?

– Я вообще стихов не люблю, – признался Шершнев. – Я – промышленник, деловой, прозаический человек. Ничего возвышенного во мне нет, но я стараюсь искупать этот недостаток по мере возможности.

– И как же вы это делаете? – заинтересовалась Вера.

– Помогаю материально тем, кто в этом нуждается. – Шершнев, словно винясь в чем-то, развел руками. – Это все, что я могу сделать для искусства. Вклад, конечно, ничтожный и в веках не прозвучит, но…

– Застеколье мое зазеркальное, поднимаю я очи карие, и волнуется сердце, как встарь, мое! – донесся от входа громкий, высокий, с подвизгом, голос. – И свернулась душа калачиком, век бы ей меж людей околачиваться…

Шершнев скривился, словно выпил чего-то горького, и демонстративно уставился куда-то в угол, где ничего интересного не происходило.

– Мирской-Мирской-Мирской!.. – восторженно пронеслось по зале.

Оставив Шершнева (а нечего столь невежливо отворачиваться!), Вера стала лавировать в толпе, пробираясь поближе к дверям, потому что ей, с ее небольшим, четырехвершковым[18], ростом, было видно одну лишь рыжую растрепанную шевелюру вошедшего.

Однако совсем близко подойти не удалось. Возле дверей поклонники столпились так плотно, что для прохода вперед их пришлось бы расталкивать. Не комильфо. Поэтому Вера встала в сторонке, надеясь рассмотреть Мирского, когда он станет проходить мимо нее. Не с какой-то целью, а просто из любопытства – ну-ка, что это за птица такая? Стихи, которые только что прозвучали от двери, Веру не впечатлили. Более того, они ей не понравились. Чепуха какая-то, но с претензией – застеколье мое зазеркальное, зазеркалье мое застекольное… И рифмовать «калачики» с «околачиваться» настоящий поэт не станет. Недостойно таланта, слишком просто, как-то по-гимназически. Гумилев или Северянин никогда бы себе такого не позволили, а если бы и промелькнуло ненароком, то на публике ни за что бы читать не стали.

Остановилась Вера удачно – не прошло и минуты, как мимо нее прошла Вильгельмина Александровна, ведущая под руку (видимо, то была ее обычная манера) толстого, багроволицего, одышливого, довольно-таки неряшливо одетого мужчину лет сорока, а может даже, и пятидесяти. Старый гриб, мелькнуло в Вериной голове нелестное. Она было устыдилась, потому что не стоит судить о человеке по внешности, но тотчас же перестала стыдиться, заметив про себя, что внешность внешностью, а аккуратность аккуратностью. Всегда можно хотя бы причесаться, галстук поправить, да по пиджаку щеткой пройтись, а то плечи словно инеем припорошило – столько на них перхоти. Ладно, можно и не причесываться, если хочется недвусмысленно намекнуть на свое презрение к условностям, но тогда надо постараться, чтобы взлохмаченность выглядела поэтично, романтично, а не абы как. Творческий беспорядок заметно отличается от беспорядка обычного.

Вопреки ожиданиям Веры, Вильгельмина Александровна не повела Мирского к устроенной в углу сцене. Расточая налево и направо улыбки (спутник ее смотрел прямо перед собой и не улыбался), она увлекла его в сторону, туда, где за колонной, увитой гипсовой виноградной лозой, пряталась неприметная дверь.

Оживление схлынуло, публика снова рассредоточилась по зале. Вера подумала, что она уже достаточно освоилась и ей пора бы уже заняться делом – пройтись между людьми, запоминая лица (память на лица, как и на все остальное, была у нее замечательной) и заводя новые знакомства. Под руку (в прямом смысле слова) подвернулся композитор Мейснер, взъерошенность которого приятно контрастировала с лохматостью Мирского. Непорядок на курчавой голове Мейснера был ровно таким, чтобы наводить на мысли о творческих поисках. В сочетании с черным фраком и белой шелковой бабочкой встрепанные кудри смотрелись превосходно, особенно в профиль. Профиль у Мейснера был выразительным: высокий лоб, крупный нос с небольшой горбинкой, резко очерченный подбородок – хоть на монетах чекань. И, что самое главное, встретившись взглядом с Верой, Мейснер оживился, сам устремился к ней и сам заговорил. Удачно получилось, Вере не пришлось навязываться и искать повод для беседы. Впрочем, зачем искать? Начинай говорить о поэзии, не ошибешься.

– Ах, скажите мне, Вера Владимировна, почему, почему Николай Павлович не пишет романсов?! – трагическим тоном спросил Мейснер. – Ну почему?!

Спросил громко, явно рисуясь перед окружающими. Разве что руки заламывать не стал, но тонкими своими пальцами хрустнул. «Руки пианиста, – уважительно отметила про себя Вера. – Такими хочешь Листа играй, хочешь – Шопена».

Шопен, романтический поляк с душой француза, был любимым ее композитором.

– Наверное, ему некогда? – предположила Вера и, понизив голос, шепнула: – Я не Владимировна, а Васильевна, но лучше зовите меня Верой.

– Прошу прощения, Вера, – так же тихо ответил Мейснер. – И вы меня тогда зовите просто Львом…

Вера подавила улыбку. На грозного царя зверей щуплый сутуловатый Мейснер не походил совершенно. Надо же такому случиться, чтобы имя совершенно не шло человеку. Вот покойный писатель Толстой, тот был настоящий лев, пусть даже и с бородой вместо гривы.

– Но почему же некогда?! – Мейснер снова заговорил громко. – Он просто не хочет! Не хочет делить свою славу ни с кем, даже с самым талантливым композитором современности!

Вера сильно сомневалась, что человек, рифмующий «калачиком» с «околачиваться» может написать хороший романс. Романсы при их кажущейся простоте – жанр очень сложный. Все простое, если вдуматься, на самом деле сложно. Романсы должны легко петься, не менее легко запоминаться, чтобы их чаще пели, а главное, романсы должны брать за душу, задевать внутри самые чувствительные струны. Простые слова, простая музыка, но стоит только услышать «отцвели уж давно хризантемы в саду» или «вам не понять моей печали», как тотчас же на глаза наворачиваются слезы. А вспомнишь про «застеколье мое зазеркальное» (вот ведь привязалось), и хочется не поднимать очи карие, а уши заткнуть.

– Как жаль! – Вера улыбнулась таинственно и вместе с тем загадочно. – Но ведь самый талантливый композитор современности не останется без внимания поэтов? Не так ли? Вам, должно быть, многие докучают просьбами их стихи на музыку положить?

Лесть была не просто грубой, а какой-то такой, что и слова-то подходящего для нее подобрать невозможно, но Вера интуитивно почувствовала, что Мейснеру сейчас нужно что-то подобное, решила сделать ему приятное и не ошиблась. Мейснер просиял, расправил узкие плечи, даже ростом немного выше стал и с горделивой снисходительностью ответил:

– Ах, Вера, сердцу ведь не прикажешь. Мне хочется писать музыку только для Мирского, потому что он мой любимый поэт. А у вас есть любимый поэт? Такой, чтобы с его стихами вы засыпали и просыпались?

– Есть, только я не хочу называть его имя, – уклончиво ответила Вера.

Врать не хотелось, а обсуждать, чем Мирской лучше остальных поэтов, не хотелось еще больше.

– Давайте немного пройдемся, – сказала Вера, беря Мейснера под руку. – Стояние на месте меня утомляет. Странно, что здесь нет ни кресел, ни стульев…

– Так захотела хозяйка, – улыбнулся Мейснер. – Она любит движение, жизнь, бурление страстей. Впрочем, несколько диванов стоит в вестибюле и, если ожидается чье-то длинное выступление, перед сценой расставляют стулья. Например, когда поет Крутицкий… Вы любите Крутицкого, Плачущего Арлекина?

– Слышала о нем, но никогда не слышала его пения, – ответила Вера.

Плачущий Арлекин объявился в Москве совсем недавно, но уже успел прославиться. Говорили, что он приехал из Киева, где тоже пел, но не столь успешно. Нравился Крутицкий далеко не всем. Владимир отозвался о нем кратко: «Совсем не Шаляпин». Примерно так же отзывалась о Крутицком тетя Лена. «Одного желания петь мало, нужен еще и талант», – говорила она. А вот сестра Веры Наденька говорила, что Крутицкий «душка и чудо». И не признавалась, плутовка, где она его видела, ведь гимназисткам запрещено без особого на то позволения посещать публичные собрания, балы, маскарады, театры, концерты, ходить по клубам и ресторанам. Впрочем, достаточно вспомнить, сколько раз сама Вера нарушала этот запрет.

– Вы многое потеряли, Вера, но эту потерю легко восполнить! Крутицкий – это нечто! Новая струя в певческом искусстве! Он создал свой особый жанр. Каждая его песня – маленький спектакль, его арлекинады – миниатюра для одного актера…

С полчаса, не меньше, они ходили по зале, разговаривая об искусстве. По поведению Мейснера, по взглядам, которые он время от времени бросал на Веру, по тому, как он ей улыбался и в особенности по комплиментам, которыми он, осмелев, начал перемежать каждую фразу, нетрудно было сделать вывод о том, что Вера ему нравится. Веру это обстоятельство порадовало. Порадовало не потому, что ей понравился Мейснер (разве что только как собеседник, не более), а исходя из пользы для дела. Поклонник из числа завсегдатаев – это очень удобно. Поможет поскорее освоиться, да и частые посещения будут выглядеть естественно. Надо только самой рассказать Владимиру про нового знакомого и подчеркнуть при этом, что кроме любви к искусству их ничего более не связывает. Вдруг Цалле наябедничает, если не она, так кто-то еще. Муж должен быть подготовлен к новостям о похождениях его жены.

Вдобавок Мейснер идеально подходил для легкого флирта. Сразу видно, что он человек воспитанный, деликатный, не склонный к крайностям. Такого, если он зарвется, можно осадить одним словом, к действиям прибегать не придется. Приятно иметь дело с воспитанными людьми. Вера поежилась, вспомнив наглого майора Спаннокки[19].

За разговором они не заметили, как в зале появился Мирской-Белобородько. Только услышав голос, перестали обсуждать новомодный танец танго (Вера дома немного упражнялась перед зеркалом, но без партнера ничего толком не выходило, танго в одиночку не освоишь) и подошли поближе к сцене.

Снова стал стар я, старее своих грехов,

Речи людские читаю, как книгу в сердцах.

Тысячелетний опыт – вот имя моих оков,

Любые живые звуки теряются в темных сенцах…

От скуки Веру спасало рассматривание окружавших ее людей, среди которых неожиданно нашелся один знакомый – Эрнест Карлович Нирензее – архитектор, домовладелец, в том числе владевший и домом на Пятницкой, в котором жили Вера с мужем. Нирензее был клиентом Владимира и оттого сдавал им квартиру на хороших, выгодных условиях. «Что он здесь делает? – удивилась Вера, обменявшись кивками с Нирензее. – Ах да, он же тоже автомобилист…»

Судя по скучающему виду Нирензее, стихи Мирского ему тоже не нравились. Эрнест Карлович был не один, а с какой-то миловидной брюнеткой, увешанной бриллиантами, словно рождественская елка игрушками. Нечто вроде диадемы на голове, по пять каратов в каждом ухе, ожерелье, крупная брошь в виде раскрывшегося цветка, обилие колец и браслетов.

– Вы не знаете, кто эта дама в синем платье, что стоит справа от вас? – шепотом поинтересовалась у Мейснера Вера.

– Эмилия Хагельстрем, глава Московского отделения Российской лиги равноправия женщин.

Мейснер едва заметно поморщился, давая понять, что эта особа ему не по душе, но более ничего не добавил. А может, просто не успел добавить, потому что в этот момент Мирской закончил читать, и все, даже откровенно скучавший Нирнезее, принялись аплодировать. Поаплодировала и Вера, чтобы не выделяться из толпы, да и вообще неудобно не похлопать хотя бы немного, человек все-таки старался, сочинял, декламировал.

– Шампанского! – раздался чей-то голос.

– Да, где же шампанское? – подхватил другой.

– Меня восхищает щедрость нашей хозяйки, – сказала Вера. – Два раза на неделе угощать столько человек…

Восхитилась она с далеко идущими намерениями – захотела перевести разговор на салон, узнать имена завсегдатаев, собрать как можно больше сведений, которые потом смогут ей пригодиться.

– Вильгельмина Александровна – человек удивительной, просто неимоверной щедрости, – с готовностью поддакнул Мейснер. – Но по установившейся само собой традиции здесь не принято нахлебничать. Ежемесячно каждый из нас жертвует посильную для него сумму на нужды салона. Кто сколько может. Такие люди, как я, отделываются десятью или двадцатью рублями, а господин Шершнев, должно быть, опускает в ящик несколько сотен. Это происходит негласно, само собой…

– В ящик? – удивленно переспросила Вера.

– В ящик, – подтвердил Мейснер. – Разве вы не заметили возле гардероба большой деревянный ящик с прорезью на крышке, вроде тех, что стоят на почтамтах, только красивее, с узорчатой резьбой? Туда мы и кладем нашу лепту…

Ящик Вера заметила краем глаза, но о предназначении его не задумалась, не до того ей было. А, оказывается, вон оно как. В такой ящик, кроме кредитных билетов, можно и письмо тайное опустить. Удобно…

Незаметно для себя самой Вера начала думать как контрразведчик. Или разведчик – суть едино. То были самые истоки того профессионализма, который года через четыре заставлял уважительно кивать головами – надо же, такая юная, а умеет.

Но до этого было еще далеко. Целых четыре года и множество самых разнообразных событий…

Официанты начали подносить гостям шампанское. Вера не захотела, хватило с нее и токайского (в суете многолюдья она даже не помнила, где оставила пустой бокал, не иначе кто-то из официантов забрал). Мейснер же взял с подноса приземистый бокал и влился в хор славящих голосов со своим «Браво!».

– Друзья мои, в сей славный час, я с вами пью, я пью за вас! – провозгласил Мирской-Белобородько.

– Ура! Ура поэзии! – ответил нестройный хор голосов.

«На сегодня с меня достаточно», – подумала Вера. Она уже собралась сказать Мейснеру, что ей пора уезжать, как вдруг послышался звон бьющегося стекла, наложившийся на глухой звук, словно уронили что-то тяжелое, и тотчас же несколько человек закричали на разные лады – от басовитого «Что такое?» до пронзительного визга. Публика подалась вперед, затем отхлынула назад. Вера протиснулась ближе к сцене, но не поняла, что случилось, пока мимо нее несколько мужчин не пронесли на руках безвольно-неподвижного Мирского-Белобородько. Вере бросилась в глаза синюшность его лица, которое совсем недавно было багрово-красным. И еще обратила на себя внимание улыбка, застывшая на лице поэта. Она была какой-то нехорошей, болезненной, страдальческой, даже скорее не улыбкой, а оскалом.

– Что такое? Неужели умер? – волновались гости, следуя за теми, кто нес тело.

Вера поискала глазами Вильгельмину Александровну, но нигде ее не увидела. Из залы они с Мейснером вышли в числе последних. В вестибюле, который был гораздо меньше залы, яблоку негде было упасть, но стоило только кому-то громко объявить о том, что Николай Павлович мертв, как началось подлинное бегство, какой-то стремительный, скоропалительный исход. Получив верхнюю одежду в гардеробе, люди не желали задержаться для того, чтобы надеть ее – хватали в охапку и торопились выйти на улицу. Возле дивана, на котором лежал покойник, вдруг появились Цалле и фон Римша, но их сразу же заслонили чьи-то спины. Не все спешили уйти, человек пятнадцать, среди которых Вера увидела князя Чишавадзе и репортера Вшивикова, собрались вокруг умершего и негромко переговаривались.

– Пойдемте, пойдемте же скорее! – торопил Веру Мейснер, явно попав под общее настроение.

Вере совсем не хотелось задерживаться возле покойника, но ее удивила та скоропалительность, с которой подавляющее большинство гостей торопились покинуть «Альпийскую розу». Что за исход? Что за паническое бегство? Разве не эти люди только что восхищались стихами Мирского и аплодировали ему? Неужели их не волнует то, что произошло с их кумиром? Или здесь собрались люди, для которых важнее всего не оказаться замешанными в скандале и не иметь дела с полицией? «Боже мой! – ужаснулась Вера. – Здесь же было не менее семидесяти, а то и ста человек! Неужели все они германские шпионы? И Мейснер тоже?»

– Такое же лицо было у моего дяди Владимира Андреевича, когда его хватил удар, – донесся до Веры зычный женский голос. – Так же вот, в одночасье, сигару после обеда выкурить не успел…

Стоявшие возле покойника расступились, пропуская Эмилию Хагельстрем и Эрнеста Карловича Нирензее.

Вера задержалась для того, чтобы надеть свое пальто и посмотреться в зеркало. Не хватало еще одеваться на ходу! Мейснер, накинувший свое английское пальто из гладкого драпа на плечи, не продевая рук в рукава, от нетерпения начал пританцовывать на месте и все твердил:

– Скорее! Скорее! Пойдемте же!

По Софийке растянулась длинная цепочка желающих уехать на извозчике. Трезво оценив шансы, Вера решила выйти по Неглинной к Кузнецкому мосту, где вдоль фасада пассажа Солодникова всегда стояли извозчики. Она ожидала, что Мейснер проводит ее, но тот, пробормотав нечто невнятное про какие-то срочные дела, нахлобучил пониже касторовую шляпу и свернул, нет, не свернул, а шмыгнул в первую попавшуюся подворотню. Сначала Вера удивилась такому поведению своего доселе галантного кавалера, а потом вспомнила, с какой грустью говорил он: «Такие люди, как я, отделываются десятью или двадцатью рублями», – и поняла, что у него вполне могло не оказаться лишнего рубля для того, чтобы довезти Веру до дома. И фрак вполне мог оказаться взятым напрокат, и пальто тоже. Разные бывают у людей обстоятельства…

В голове крутилась невесть откуда взявшаяся фраза, вроде бы услышанная в каком-то спектакле – «цикуты кубок смертный». Кто там травился цикутой? Сократ? Гимназический преподаватель естествознания Мациевский рассказывал, что ядовитый корень цикуты похож на морковку. Или на редьку? Ох, какая только чушь не лезет в голову! При чем тут морковка, если покойник пил шампанское?

4

«Коломенская помещица Корнилова получила от неизвестного лица письмо, в котором от нее требовали под угрозой смерти 500 рублей, которые надлежало оставить в указанном месте. Корнилова обратилась за помощью в полицию, которая устроила засаду. В указанное время к условленному месту явились двое учащихся пятого класса 6-й Московской гимназии, которые были арестованы. Арестованные сознались, что задумали вымогательство ради получения средств на совершение путешествия в Африку».

Ежедневная газета «Утро России», 6 апреля 1912 года

– Мирского-Белобородько отравили! Это не вызывает сомнений. Наш врач… Да-да, Вера Васильевна, у нас и свои врачи тоже есть, только заштатные, приглашаем для консультаций по мере надобности. Мирским занимался доктор Щеглов из Первой Градской. Так вот, он пришел к выводу, что несчастный был отравлен неким алкалоидом растительного происхождения. Данные по отравлению не вполне убедительны… но то, что Мирской-Белобородько умер сразу же после того, как выпил поданный ему бокал с шампанским, добавляет им весомости! Шестеро свидетелей в один голос показали, что выпил он до дна и тут же свалился. Официант ему уже поднос протянул, чтобы он бокал поставил, но бокал был разбит, растоптан и убран вместе с прочим мусором еще до приезда полиции. «А что такое? – удивлялся управляющий. – У нас приличное заведение, сор сметаем сразу». Управляющего-то видели, Вера Васильевна? Фон Римшу? Или не довелось?

– Довелось даже познакомиться. Цалле нас познакомила. Я вам там все написала…

Писала Вера утром следующего дня, а не в тот же вечер, как велел ей Немысский. Сразу по возвращении домой она начала делиться впечатлениями с мужем, да так увлеклась, что про отчет совсем забыла. Владимир выслушал, посочувствовал, посокрушался насчет того, что Веру угораздило явиться в салон так неудачно, а потом начал вспоминать разные случаи из практики, касающиеся скоропостижных кончин, как насильственных, так и ненасильственных. Известно же, что адвоката хлебом не корми (и шоколадом тоже), дай только случай из практики рассказать. С учетом того, что по старой адвокатской привычке фамилий Владимир старался не называть, а все герои у него были господами Икс, Игрек и Зет (ну еще и Эн с Эсом, если действующих лиц много), то очень быстро создавалось впечатление, что речь идет о смерти одного и того же человека в разных вариантах. Такой вот бесконечный спектакль с одним и тем же концом…

Утром, после завтрака, Вера с Владимиром «разошлись по кабинетам». То есть на самом деле в кабинете для подготовки к процессу уединился Владимир, а Вера, дождавшись, пока Таисия уберет со стола, уселась писать отчет Немысскому в столовой. Любопытная Таисия (вот уж человек – непременно должна во всякую щель нос сунуть!) тотчас же явилась в столовую вытирать пыль и попыталась заглядывать через Верино плечо, но Вера ее прогнала. Составление отчета с переписыванием черновиков набело заняло полтора часа. Сначала Вера намеревалась обойтись без черновиков, чай, не «Анну Каренину» сочиняла, но после того, как два первых «беловика» стали черновиками, поняла, что нет пока у нее такого опыта, чтобы составлять отчеты сразу. Больше всего Вера промучилась с описанием смерти Мирского-Белобородько. Легко писать, когда видела все своими глазами. А если почти ничего не видела? Услышала шум падения… Нет, сначала, кажется, зазвенел разбившийся бокал… Или одновременно?

Знаменитый лондонский сыщик Шерлок Холмс (настоящий, а не тот, что с легкой руки какого-то писаки соперничает с Натом Пинкертоном в России) утверждал, что мелочей в сыскном деле не бывает. Поэтому Вера, как могла, напрягала память и вспомнила много такого, на что вчера совершенно не обратила внимания. Например, она вспомнила, что слова «цикуты кубок смертный» произнесла спутница Нирензее, Эмилия Хагельстрем, почти сразу же после того, как раздался звук падения тела. Произнесла не очень громко, но Вера услышала, потому что слова эти были обращены не к Эрнесту Карловичу, а словно ко всем. Произнося их, Эмилия отвернулась от Нирензее куда-то влево… На кого, интересно, она смотрела? На кого-то из стоявших рядом, но на кого именно? И при чем здесь цикута? Может, Мирскому плохо стало, он же был пожилым и явно нездоровым, апоплексического склада… Или у Эмилии такая же привычка, как у бывшей Вериной одноклассницы Сонечки Карочинской, которая от волнения начинала нести всякую чушь? Однажды, не выучив домашнего задания по истории, Сонечка выдала преподавателю из «Руслана и Людмилы»: «Что, хищник, где твоя краса?» Старый и некрасивый Илья Васильевич принял эти слова за издевку, покраснел, затопал ногами и отправил Сонечку к директрисе. Досталось ей, бедняжке, тогда на орехи… А еще Вера вспомнила, что князь Чишавадзе, стоя в вестибюле возле лежавшего на диване Мирского, то есть – уже возле тела Мирского, то и дело оглядывался. Как-то украдкой оглядывался, исподтишка, вполоборота, но выражение его глаз было крайне настороженным. Веру отвлек Мейснер, талдычивший свое «ну пойдемте же, пойдемте», и она забыла о Чишавадзе. Интересно, а почему это Мейснер так торопился ее увести, если по выходе на улицу почти сразу же оставил ее одну? Странно…

Нет худа без добра. Если бы Вера не просидела так долго над своим отчетом, то она не встретила бы у букиниста штабс-ротмистра Немысского. Приятно встретить хорошего человека, особенно если есть что ему рассказать. А рассказать было что – узнав вчера вечером о случившемся в «Альпийской розе», Немысский всю ночь занимался расследованием. Вере он сказал, что в самой «Розе» не был, потому что незачем, но зато побывал в третьем участке Тверской части, в Сыскной части в Гнездниковском, в полицейском морге и уже может делать кое-какие выводы. По осунувшемуся (но все равно симпатичному) лицу и покрасневшим глазам было видно, что трудился штабс-ротмистр на славу. Впрочем, если бы он пропьянствовал всю ночь, то выглядел бы точно так же, только тогда еще и перегаром от него пахло бы. А так только вежеталем[20] и душистым табаком.

Разговаривали, разумеется, не в торговом зале, а в крохотной каморке, гордо именуемой «кабинетом». Письменный стол, два стула, шкаф с какими-то старыми книгами, не то особо ценными, не то отложенными для кого-то из постоянных покупателей. Дядя Немысского, букинист Коняев, славился среди книголюбов своим умением разыскивать разные раритеты. Штабс-ротмистр уселся за стол, а Вере предложил другой стул, напротив.

Немысский вел себя точь-в-точь как гимназический преподаватель – важное пропускал мимо ушей, а к каким-то мелочам цеплялся, задавал вопросы, на которые Вера затруднялась ответить. Ушла ли Цалле вдвоем с Мирским или фон Римша тоже последовал за ними? Долго ли они отсутствовали? Примерно полчаса? А можно ли поточнее? А кто из гостей отлучался в это время?

– Что я вам, Георгий Аристархович, Аргус стоокий[21], чтобы сразу все видеть?! – не выдержав, возмутилась Вера. – Вы же сами рекомендовали вести себя как можно естественнее, не привлекая к себе внимания! Хороша я была бы, если рыскала бы по зале с тетрадкой в одной руке и карандашом в другой, записывая всех, кто входит и выходит!

Немысский смутился, покраснел, начал оправдываться, говоря, что столько вопросов он задает лишь потому, что вопросы часто помогают лучше вспомнить события, а затем признал, что переусердствовал, и попросил прощения. Вера к тому времени успела остыть и понять, что она тоже немного переусердствовала в своем праведном гневе. Штабс-ротмистр не кавалерами сестры Наденьки интересуется, а возможными убийцами.

– Вы меня тоже простите, Георгий Аристархович, – сказала Вера. – Погорячилась, бывает со мной такое. А Мирского отравил кто-то из поэтов. Из зависти, как Сальери Моцарта…

«Хотя чему там было завидовать? – подумала Вера. – Моцарт – тот гениальную музыку писал, а Мирской… Ой, нехорошо так думать о покойнике. Если мне его стихи не нравились, то это не означает, что они были плохими. Многие же восхищались ими, и, кажется, искренне восхищались…»

– Да, из зависти! – уже увереннее повторила Вера. – Зачем же еще убивать поэта, как не из зависти? Жаль, что я почти не знаю в лицо современных поэтов, только нескольких, самых известных… Если бы знать, кто из них вчера был у Цалле, то… Но ведь можно же спросить ее или этого… фон Римшу! Они должны знать всех гостей…

– Маловероятно, Вера Васильевна. – Немысский решительно качнул головой, словно отбрасывая в сторону Верино предположение. – Никогда не доводилось слышать, чтобы один поэт убивал другого из зависти. Не та публика, не тот масштаб. Сплетню грязную могут пустить за спиной, это случается. Могут и донос в Охранное отделение написать, такое тоже бывало. Могут свежерасклеенные афиши посрывать или замазать-заклеить… Но чтобы отравить? Нет!

– Вы не понимаете творческих людей, Георгий Аристархович! – попыталась убедить штабс-ротмистра Вера, считая, что уж она, мечтающая стать актрисой, понимает эту публику очень хорошо. – Вот у вас есть мечта? Заветная?

– Есть, – чуть помедлив, признал Немысский. – Как же без мечты?

– И у всех есть, – кивнула Вера, радуясь, что ее, кажется, начали понимать. – А теперь представьте, что вы сделаете с тем, кто вашу мечту растопчет или хотя бы попытается это сделать? Надругается над ней, опошлит, испортит… Разве вам не захочется его отравить?

– Не знаю, – неуверенно сказал штабс-ротмистр, пожимая плечами, но по тому, как сверкнули его глаза, стало понятно, что захочется, непременно захочется.

– Каждый поэт мечтает о славе, – воодушевленно продолжала Вера. – Поклонники, аплодисменты – это же так замечательно! И вдруг кто-то перебегает дорогу… Нет, не перебегает, а обгоняет. И вырывается далеко-далеко вперед, не догнать. А душа болит! Сердце щемит! Ночами сон нейдет… И постепенно человеком начинает владеть ненависть! С каждым днем все больше и больше! И вот, наконец, он решается на роковой поступок! Добавляет яд в бокал, протягивает его.

Вера увлеклась настолько, что не заметила, как вскочила и начала заламывать руки.

– Вам бы, Вера Васильевна, романы писать, – улыбнулся штабс-капитан и будто холодной водой из ведра окатил. – Так славно рассказываете, заслушаться можно.

Вера спохватилась, покраснела, села и выжидательно уставилась на собеседника – иронизировать все мы умеем, вы давайте-ка сами, господин штабс-ротмистр, скажите что-то дельное. А то только вопросы задавать умеете. Понятно, почему так распоясались в Москве шпионы. То изменник контрразведкой руководил, то какой-то ограниченный зануда.

Ограниченного зануду пристально-недружелюбный Верин взгляд не смутил. Он вообще не почувствовал, что атмосфера изменилась, и не в лучшую сторону. Смахнул пылинку с рукава пиджака (сегодня он был не в мундире, а в штатском костюме) и поинтересовался:

– А как по-вашему, Вера Васильевна, убийца мог положить или, скажем, влить яд в бокал? Все, и вы в том числе, утверждают, что шампанское и прочие напитки разносили официанты. На каждом подносе по два десятка бокалов. И ведь, кроме Мирского, никто из гостей не был отравлен…

– Значит, официант был в сообщниках у убийцы! – фыркнула Вера. – Он знал, в каком из бокалов на подносе содержится яд, и, подойдя к Мирскому, повернул поднос нужной стороной. Что вы так на меня смотрите, Георгий Аристархович, разве я не права?

– Предположение ваше не лишено смысла, – признал Немысский, – но это очень сложный маневр – подсунуть нужному человеку нужный бокал, когда вокруг толпа народу, а бокалов у тебя два десятка. В келейной обстановке еще ладно бы, а так… Невозможный фокус, сам Гудини[22] не справился бы. Из запертой камеры в Бутырской тюрьме выйти проще…

Вера вспомнила американского чародея, поражавшего москвичей своими невероятными фокусами четыре года назад, во время гастролей. Говорили, что Гудини не человек, а бесплотный дух, но в это верилось с трудом, потому что Вера видела его своими глазами, пусть даже и издалека, на Николаевском вокзале. Нарочно прогуляли с подругами гимназию, чтобы встретить знаменитость. Обычный человек, да и потом разве духа можно заковать в кандалы? Они же спадать с него будут.

– Может, официант подложил яд, когда передавал бокал? – предположила Вера и тут же отвергла эту мысль: – Нет, вряд ли. От кого Мирской получил свой бокал, я не знаю, но все, кого я видела, и я сама в том числе, брали бокалы сами. Официанты только протягивали подносы. Если бы официант сам подал Мирскому бокал и тот, выпив его, умер, то непременно возникли бы подозрения…

Немысский согласно кивал, слушая Веру, и от этого она сменила гнев на милость. Собственно, и гнева-то никакого не было, так, сердилась немного, но уже перестала. Невозможно же сердиться на человека, который тебя понимает. Особенно если этот человек такой симпатичный, как штабс-ротмистр.

Скажи Вере кто, что она влюбилась в Немысского, то она бы сначала рассмеялась (громко, раскатистым смехом, как принято смеяться на сцене – ха! – ха! – ха!), а потом призадумалась бы.

– А как скоро действует яд, которым отравили Мирского? – спохватилась Вера. – Может, это сама Цалле его отравила? Тет-а-тет? А к тому времени, как он стихотворение-другое прочел, яд подействовал?

– Что ж, Вильгельмина Александровна на роль отравительницы подходит лучше, чем некий завистник из богемной среды, – согласился Немысский. – Но она никогда не стала бы действовать столь опрометчиво. Травить Мирского прямо у себя, на глазах у доброй сотни человек? Никогда! Вот если бы, возвращаясь домой, наш пиит попал бы под лошадь – чего только не случается, особенно если человек навеселе? – или же оступился бы и упал настолько неловко, что шею себе свернул, то тут можно было бы заподозрить дражайшую нашу Вильгельмину Александровну. Такие вроде как непреднамеренные смерти – это германский почерк. На худой конец можно ограбление с летальным исходом инсценировать, но не так вот напоказ. Напоказ наши подопечные вообще действовать не любят, предпочитают делать свои дела тайно, келейно-елейно. И яд, которым отравили Мирского, кстати говоря, действует мгновенно, то есть в первую же минуту после приема. Это доктор Щеглов сказал мне со всей категоричностью.

– Тогда, значит, официант!

– Официанты, как и вся прочая прислуга в «Альпийской розе», люди не случайные, а, если можно так выразиться, отборные. Преданные, проверенные, пользующиеся доверием… Отравить они могут только по приказу Вильгельмины Александровны или фон Римши, но мы только что обсудили абсурдность подобного предположения.

– Значит, все-таки какой-то завистник из поэтов! – не сдавалась Вера.

– Каким образом? – поинтересовался Немысский.

– Когда официант подошел к сцене с подносом, убийца был рядом, – на ходу начала придумывать Вера. – Он точно рассчитал, какой именно бокал достанется Мирскому, и подбросил в него яд… Вот, смотрите сами…

На подоконнике стоял старый, позеленевший от времени, медный поднос, а на нем – графин с водой и мутный, захватанный пальцами стакан. Браться за стакан Вера побрезговала. Она переставила графин на подоконник, а поднос вместе со стаканом перенесла на стол. Затем взяла лист промокательной бумаги, оторвала от него уголок, скрутила пальцами в маленький, чуть больше булавочной головки, шарик и показала его Немысскому, с интересом наблюдавшему за ее действиями:

– Допустим, это яд. Встаньте, пожалуйста, возьмите поднос и держите его как официант!

Немысский молча повиновался.

– Опустите пониже и держите одной рукой, а сами станьте ко мне боком! – потребовала Вера. – Вот так, хорошо. Теперь глядите!

Стоя у противоположного края стола (поднос Немысский держал над столом), Вера попыталась забросить шарик в стакан, не проводя над ним рукой и вообще не слишком ею размахивая. Сделала несколько попыток, но противный шарик все время попадал мимо, то на поднос, то на стол.

– Позвольте мне, – попросил штабс-ротмистр, должно быть устав смотреть на Верины мучения.

Он передал ей поднос и трижды подряд (два раза взмахом, один раз щелчком) ухитрился попасть шариком точно в стакан.

– Браво! – сдержанно, без энтузиазма, восхитилась Вера. – Вы, верно, спортсмен?

– Когда-то увлекался бильбоке[23], – улыбнулся Немысский и забрал у нее поднос. – В сущности, это одно и то же – ловить или бросать. Разницы меньше даже, чем между шпионажем и контршпионажем.

– Но вам, должно быть, контршпионаж больше по душе, раз вы им занимаетесь? – уточнила Вера и села на стул.

Немысский вернул поднос на подоконник и тоже сел.

– Мне шпионаж не подходит, – сказал он, глядя в сторону. – Я к языкам неспособный, да и старуха мать на моем попечении, сестры замуж повыходили – одна в Ташкенте живет, там слишком жарко, а другая – в Архангельске, там холодно… Да и как-то никто никогда не приглашал меня в разведчики…

Голос у штабс-ротмистра при этом был какой-то странный, не такой, как всегда. Вера услышала в нем нотки сожаления и подумала, что разведка гораздо интереснее контрразведки. Хотя бы тем, что можно повидать белый свет за казенный счет (на свои, не имея больших богатств, не больно много-то и наездишься), и еще тем, что не приходится искать иголки в стогах сена. Но, с другой стороны, ловить шпионов гораздо благороднее, нежели шпионить самому. Или нет? Шпионишь ведь не для своей выгоды, а ради пользы Отечеству, а все, что делается ему на пользу, неблагородным считать нельзя… Совсем запуталась.

– Допустим, что яд был подброшен именно так, – сказал Немысский, и Вера отвлеклась от бесполезных своих размышлений. – Все равно другой версии у нас пока нет. Но кто это мог сделать?

Вере в голову пришла еще одна мысль, довольно смелая:

– А что, если это сделал какой-то безумец? Знаете, из этих… ну, которые считают себя служителями Смерти? Наугад добавил яд в один из бокалов и стал ждать, кому отравленный бокал достанется?

– Навряд ли у Цалле бывают такие, – возразил Немысский. – Это больше в стиле «Черной луны», или «Приюта Астарты», или еще какого-нибудь декадентского клуба. У Вильгельмины Александровны собирается публика иного рода, не склонная к подобным, с позволения сказать, шуткам-выходкам. Нет, смерть Мирского была неслучайной. Вопрос в том, кому понадобилось от него избавиться? Вне всяких сомнений, это сделал кто-то из конкурентов, но кто именно?

– Наконец-то вы со мной согласились! – обрадовалась Вера и не смогла удержаться от мягкого упрека: – Давно бы так! Думаю, что поэтов вчера в «Розе» было не так уж и много…

– При чем здесь поэты? – Штабс-ротмистр так удивился, словно услышал о поэтах впервые, даже брови приподнял. – Я говорю о шпионах, а не о поэтах. Ах, да вы, Вера Васильевна, должно быть, не знаете про родного брата Мирского? Забыл сразу сказать…

– Откуда мне знать? – ответила вопросом на вопрос Вера, уязвленная тем, что ей забыли сказать нечто, по-видимому, важное. – Только не говорите, прошу вас, что это родной брат его отравил. Уж кто-кто, а родственник всегда найдет более благоприятный момент. И, насколько я помню, Мирской явился один, никакого брата с ним не было.

– Брат покойника, Кирилл Павлович Мирской (Мирской – это их настоящая фамилия, а Белобородько – псевдоним), живет в Петербурге, служит в должности редактора карт картографической части Главного гидрографического управления Морского министерства, – сказал Немысский с таким видом, словно открыл Вере величайшую из тайн. – Кирилл Павлович – морской офицер. Боевой офицер, не какой-нибудь паркетный шаркун. Воевал с японцами, был старшим минным офицером броненосца «Генерал-адмирал Апраксин». После сдачи отряда контр-адмирала Небогатова лейтенант Мирской около года пробыл в плену у японцев…

– Бедняжка, – посочувствовала Вера, не понимая, какое отношение к смерти Мирского имеет его живущий в Петербурге брат; и ладно бы он еще служил в каком-нибудь секретном делопроизводстве, а не напечатанием карт заведовал.

Чем еще может заниматься редактор, как не заведовать напечатанием карт? Которых, к слову будь сказано, в любом книжном магазине полным-полно. Эка невидаль!

– А теперь я подхожу к самому интересному для нас обстоятельству, – продолжал Немысский. – После освобождения из плена лейтенант Мирской был отдан под суд вместе с другими офицерами эскадры контр-адмирала Небогатова по делу о сдаче ими судов японцам. Но приговором особого присутствия Военно-морского суда Кронштадтского порта был признан невиновным и возвращен на службу. Мирской сам попросился в береговой состав флота. Его просьба была удовлетворена. Согласитесь, что после всего им пережитого желание продолжить службу подальше от моря выглядит вполне естественным. Да и осадок, наверное, остался. Хоть и оправдан, но… Впрочем, оставим философию и перейдем к делу. Сейчас Кирилл Павлович служит в Главном гидрографическом управлении в небольшой, но весьма привлекательной с точки зрения шпионажа должности…

– Объясните, пожалуйста, Георгий Аристархович, чем эта должность так привлекательна? – попросила Вера. – Карты, они и есть карты…

– Именно, что карты! – воскликнул штабс-ротмистр, поднимая вверх указательный палец. – Карты! Карты – это все! Карты – это дислокация, укрепления, минные поля, тактика и стратегия! Карты – это планы! Кто имеет доступ к картам, тот владеет всеми военными секретами! Военными, я подчеркиваю, не техническими! Но разве этого мало? Да за те карты, которые Мирской каждый день держит в руках, любой иностранный шпион полжизни отдаст! И давайте-ка посмотрим на биографию Мирского с точки зрения контрразведки. Доступ к секретам он имеет?

Немысский резко опустил руку.

– Имеет, раз вы говорите, – ответила Вера.

– Обиду затаить может? Из-за суда, пусть и закончившегося оправданием? Все равно ведь пятно на репутации и ущерб карьере?

– Может, – согласилась Вера. – Даже должен затаить. Человек едва из японского плена вернулся, а его под суд. Это называется – из огня да в полымя.

– Именно так! А знаете ли вы?.. То есть вы, слава богу, конечно, не знаете. Но имеете ли вы, Вера Васильевна, хоть какое-то представление о том, что такое японский плен?

– В газетах писали, что он хуже любой каторги, а в подробности я не вникала, не люблю страшного.

– Да, – кивнул Немысский. – Хуже любой каторги. Там было очень тяжело, а коварные японцы непрестанно искушали различными благами. Хорошими условиями, хорошим питанием, женщинами… Короче говоря, искушали всем, чем могли искушать. Некоторые не выдерживали и соглашались сотрудничать с японской разведкой. А что такое японская разведка? Это филиал германской на Дальнем Востоке. К начальнику японской разведки полковнику Мисао приставлены два советника из германского Генштаба, и пока в Берлине не скажут, в Токио не сделают. И последнее обстоятельство. Семейство Мирских небогатое, служивое, родовое имение в Тульской губернии еще прадед покойного пиита промотал. То есть живет Кирилл Павлович на жалованье, а жалованье его по петербургским меркам скудновато, даже для одинокого холостяка. Но вместе с тем в средствах он не стесняется. Нанимает хорошую квартиру из четырех комнат в новом доме на Кирочной, близ Офицерского собрания. Держит не только кухарку с горничной, но и камердинера. Имеет любовницу, актрису Александринского театра, поигрывает в карты, бывает в дорогих ресторанах… Не наводит на мысли, а?

Вопрос явно был из числа риторических, поэтому Вера отвечать на него не стала.

Немысский помолчал немного, а потом вдруг удивил Веру. Посмотрел в окно (смотреть там было не на что – двор, сараи, безлюдье) и пропел негромко:

– Что в имени тебе мое-о-о-м? Оно умрет, как шум печа-а-альный…

Затем перевел взгляд на Веру и пояснил:

– Не спешите записывать меня в сумасшедшие, Вера Васильевна. Это привычка такая, нечто вроде заклинания, помогающего разгадывать тайны.

Вере почему-то очень понравилось, что у жандармского штабс-ротмистра есть заклинание, помогающее разгадывать тайны. И еще понравилось, что он сказал ей об этом. Словно какая-то ниточка доверия протянулась между ними.

5

«Авиатор Липковецкий за избиение официанта и буйство в ресторане «Золотой якорь» приговорен мировым судьей к 5 дням ареста».

Газета «Московские ведомости», 8 апреля 1912 года

Кирилла Мирского Вера увидела в четверг, в «Альпийской розе»…

В четверг там было необычно, то есть – не так, как в субботу. Немноголюдно (едва ли человек тридцать, не больше), тихо (все разговаривали шепотом и как-то уныло, без оживления), скучно (ничего «этакого» не ожидалось). Вильгельмина Александровна не лучилась радостью, улыбалась сдержанно, «этикетно», как сказал бы Владимир, то есть ровно настолько, насколько требовали приличия, не более того. Официанты с подносами в руках по-прежнему сновали между гостями, но сегодня напитки не пользовались таким спросом, как давеча. Если в субботу мало кто был без бокала в руках, то сегодня с бокалами разгуливали считаные единицы.

– Такое впечатление, будто гости боятся быть отравленными, – сказала Вера Мейснеру, прилипшему к ней сразу же, как только она вошла в залу. – Сегодня почти никто не пьет…

Вера ожидала, что сегодня здесь только и будет разговоров, что о Мирском-Белобородько, запоздалые похороны которого состоялись вчера, но ошиблась. Никто, в том числе и Мейснер, о покойном пиите (вот ведь привязалось словечко из лексикона Немысского!) не вспоминал. Даже странно как-то. Ничего не поделать, пришлось начинать разговор самой. Вера нарочно упомянула про отравление, надеясь, что подобная провокация вынудит Мейснера не просто отпустить в ответ какую-нибудь реплику, но и добавить что-то от себя. Хотя бы сказать, что Мирской не был отравлен, а умер от сердечного паралича. Такова была официальная версия, опубликованная в газетах. Удивительно, но даже «Московский листок», обожавший разного рода инсинуации, замаскированные под намеки и предположения, ограничился скупой заметкой в пять строк.

Мейснер повел себя необычно – вздрогнул, оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто их разговор, и сказал, придав голосу нарочито бесстрастный оттенок:

– Никто ничего не боится, просто по четвергам здесь царит другое настроение, деловое. Не люблю четверги…

– А зачем же вы тогда здесь? – удивилась Вера.

– Подумал, что вы, наверное, придете, вот и решил проверить.

Возможно, так оно и было, но Вера выразила взглядом и мимикой сомнение в том, что Мейснер говорит правду, а затем скромно потупила взор и сказала строго:

– Прошу вас не говорить более подобные глупости. Я замужем и не желаю подавать повода…

– Как вы могли подумать! – всплеснул руками Мейснер. – Я же совсем не в том смысле! Просто я подумал, что… Неважно, впрочем, что я подумал, важно то, что вы ошибаетесь на мой счет!

– Хорошо, если так, – заметила Вера. – Но вы не забывайте моей просьбы. Иначе я буду вынуждена считать, что мы с вами незнакомы. Так, значит, вы говорите, что по четвергам здесь скучно? Учту на будущее…

Ей захотелось отделаться от Мейснера. Толку от него никакого, про Мирского разговаривать не хочет, ничего интересного сегодня не рассказывает, все о музыке да о музыке говорит, но как-то непонятно. А в зале между тем появился Вшивиков (фамилия, однако!), про которого Цалле говорила, что он репортер. Может, общение с ним окажется полезнее?

– Четверг на четверг не приходится, но по субботам наша добрая хозяйка непременно чем-то радует, а по четвергам это случается редко. Видите ли, Вера, у Вильгельмины Александровны довольно своеобразный салон. Здесь все свободно и просто. Люди, объединенные любовью к искусству, собираются здесь для того, чтобы утолить жажду – это я в переносном смысле, конечно, – и пообщаться друг с другом. Четверги – они больше для общения. Вот где бы мы с вами, Вера, могли встретиться, если не здесь?

– Вы опять за свое?! – нахмурилась Вера. – Я же просила!

Она даже позволила себе не очень громко притопнуть ножкой, чтобы Мейснер понял, что она рассержена не на шутку. Надо сразу же и как можно четче определить границы допустимого, иначе ее здесь начнут считать за камелию[24].

– Не сердитесь, пожалуйста. – Мейснер сложил ладони в умоляющем жесте. – Это я так, к слову. Хотел подчеркнуть, что здесь бывают совершенно разные по своему положению и по своим интересам люди… Взять, к примеру, господина Шершнева и меня. Какая пропасть между нами – кто он и кто я? А между тем мы оба бываем в «Альпийской розе» у нашей милой Вильгельмины Александровны…

«Милая» Вильгельмина Александровна как раз проходила мимо и на ходу наградила Мейснера скупой улыбкой. Ну и Вере заодно улыбнулась, так же скупо.

Шершнев тоже был здесь – стоял возле стола, держал в правой руке за шпажку канапешку и, дирижируя ею, будто смычком (ну и манеры!), что-то объяснял своим собеседникам – высокому сухарю и толстому коротышке. Вере вспомнился чеховский рассказ «Толстый и тонкий», правда, у Чехова важным был только толстый, а здесь – оба.

– Как хорошо, что в Москве есть такое место, как «Альпийская роза»!..

«Тебя-то за что здесь привечают?» – подумала Вера и решила, что скорее всего – для маскировки. Как и ее, и многих других. Нельзя же собирать здесь одних лишь шпионов с их тайными агентами.

При всей кажущейся свободе доступа, пускали сюда с разбором. Сегодня, на глазах у Веры, швейцар не пропустил какого-то прилично одетого молодого человека. Протянул руку, преграждая проход, и что-то тихо сказал. Молодой человек скорчил недовольную гримасу, но спорить не стал, вышел как миленький. А Вере швейцар улыбнулся, как давней знакомой, и сказал, что рад ее видеть. Ага, рад, так Вера ему и поверила. Но кого попало пускать нельзя, это правильно, а то как налетят охотники до дармового угощения…

– Ваш муж, должно быть, очень занят? – вдруг спросил Мейснер, оборвав на полуслове свой мадригал. – У хороших адвокатов так много работы…

– Да, очень, – ответила Вера, удивляясь вопросу. – А почему вы спрашиваете, Лев? Для дела или просто так?

– Какие у меня могут быть дела к адвокату? – усмехнулся Мейснер. – Слава богу, судиться мне не с кем и меня судить не за что. Просто я подумал, что если бы у меня была бы такая жена, как вы, то я бы везде появлялся с ней, не отпускал бы никуда одну…

– Мой муж знает меня и доверяет мне, – холодно сказала Вера. – А вы, Лев, как я погляжу, все никак не уйметесь!

– Рад бы уняться! – Мейснер приложил правую руку к сердцу и широко улыбнулся, обнажив красивые, ровные, ослепительно белые зубы. – Только не получается, Вера! Ваше присутствие пьянит меня сильнее любого вина!

– В таком случае рекомендую вам выйти на улицу и немного освежиться! – Вера не на шутку рассердилась на докучливого кавалера и оттого говорила резко и довольно громко. – И впредь не упивайтесь чересчур моим присутствием. Вам это на пользу не идет! Лучше пейте вино!

Наверное, не стоило повышать голос, потому что на них обратили внимание, а проходивший мимо официант, услыхав слово «вино», изменил направление, подошел к ним и протянул поднос. Мейснер послушно взял с подноса бокал. Официант выжидательно посмотрел на Веру и, решив, что она колеблется, сомневаясь в качестве вина, сказал:

– Каберне от князя Трубецкого. У нас отдается предпочтение русским винам.

«Подумать только – как патриотично! – усмехнулась про себя Вера. – Или скорее выгодно. Каберне от Трубецкого стоит дешевле рубля за бутылку, а такое же французское – три с лишним».

Делать было нечего – пришлось выходить из неловкого положения, в котором очутилась из-за собственной несдержанности. Поблагодарив официанта улыбкой, Вера взяла бокал, подняла его и произнесла тост:

– За нашу гостеприимную хозяйку, дорогую Вильгельмину Александровну!

С одной стороны, конечно, подхалимство чистейшей воды – так вот, без всякого повода, провозгласить тост за Цалле. С другой же, вполне уместная светская любезность, попытка оживить атмосферу. А то ходят все какие-то снулые, скучные разговоры разговаривают. Другое дело, если бы Мирского-Белобородько поминали, а если никого не поминаем, так давайте же если не развеселимся, то хотя бы встряхнемся немного. В результате все получилось как надо – забыв о первопричине, то есть о громком выговоре Мейснеру, гости начали живо разбирать с подносов бокалы и пить за Вильгельмину Александровну, которая уже улыбалась не скупо, а радушно-прерадушно. Веру она поблагодарила символическим поцелуем – громко чмокнула губами в вершке от левого уха – и ответным тостом, в котором назвала Веру «цветком из райских садов». Вере такое выспренное и вместе с тем корявое сравнение нисколько не понравилось, но пришлось терпеть и улыбаться. Зато к Вере подошел Шершнев и увел ее к столам с закуской, утверждая, что «после второй-то непременно надобно закусить». Вера охотно подчинилась, даже не посмотрев на надоедливого Мейснера (будет ему наука). Она ела миндальное печенье и слушала, как Шершнев похвалялся своей деловой хваткой, практической сметкой и тонким чутьем.

– Хотел вложиться в Ленские золотые прииски, думаю, если уж такой умник, как Вышнеградский, туда влез, то и мне надо бы. Уже стал прикидывать, на какую сумму смогу без ущерба для других дел купить акций, как чего-то вдруг расхотел. Ну их, думаю, что быстро в цене растет, то и падает так же быстро, ненадежно показалось, хоть и золотодобыча, а все равно. И что же мы сейчас видим?

– Ничего хорошего, – ответила Вера.

Про Ленские прииски газеты писали много, не столько, сколько о «Титанике», но все же почти каждый день то здесь, то там попадались сообщения. Началось с того, что на одном из приисков рабочих стали кормить тухлым мясом, а потом пошло-поехало, совсем как в девятьсот пятом году, и дошло до общей забастовки и стрельбы. В «Русском слове» было написано, что убито сто пятьдесят бастующих, а ранено более двухсот пятидесяти. Ужас!

– Вот именно – ничего хорошего! Акции упали вдесятеро ниже номинала, хотя в январе торговались всемеро выше, а я ведь привык играть по-крупному, если бы купил, то на полмиллиона, не меньше. Меньше и связываться нечего, крупная рыба большую воду любит…

Вера подумала о том, что дельцы, подобные Шершневу, устроены как-то иначе, не так, как обычные люди. Наверное, потому они так богаты, так удачливы в делах, что не обращают внимания ни на какие сантименты. Сто пятьдесят человек убито, вдвое больше ранено! Не врагов, не на войне, а своих же русских людей, бедных рабочих, которые хотели прибавки к скудному жалованью и чтобы их кормили свежим мясом. Это же такая трагедия, куда там Шекспиру с его Принцем Датским. А Шершнева только акции интересуют.

– Имею верные сведения, что скоро акции «Лензолота» взлетят выше прежнего! – вклинился в разговор князь Чишавадзе. – Если есть возможность, надо скупать.

По-русски князь говорил без малейшего акцента, даже «акал» как исконный москвич. Вера отметила в уме это странное обстоятельство, решив отразить его в письме. Пусть Немысский обратит внимание, может, он и не князь, и не Чишавадзе, и вовсе не грузин, а какой-нибудь шпион. Разве не найдется в Германии итальянца или еврея, который мог бы сойти за грузина. Вот если бы Вера знала хоть пару фраз по-грузински, то могла бы прямо сейчас испытать князя, но из всех восточных языков она знала только «ас-саляму алейкум», что означало «здравствуйте, мир вам». В книгах вычитала.

– Скупаете, князь? – холодно поинтересовался Шершнев.

– У меня сейчас другие интересы, – буркнул Чишавадзе и отошел, ухватив из вазочки сразу два марципановых сердечка.

– А вы, Вера Васильевна, не любите марципан? – поинтересовался Шершнев. – Доктора утверждают, что марципан благотворно влияет на нервную систему…

Вера хотела ответить, что ее нервная система не нуждается в чьих-то благотворных влияниях, но ее отвлек шум. Возле входа в залу какой-то совершенно лысый (или бритоголовый – издалека было не понять) офицер, в черном, коротком, застегнутом на все пуговицы пальто с золотыми погонами, на повышенных тонах разговаривал с Вильгельминой Александровной и фон Римшей. В левой руке, заведенной за спину, офицер держал фуражку.

– Не надо намеков! Я пришел потому, что мне хотелось узнать поподробнее об обстоятельствах, предшествовавших смерти моего брата! – громко и требовательно говорил он, в спешке не договаривая длинные слова до конца, так что получалось «обстоятельс» и «предшествовавшш». – Что вообще случилось?! Почему вдруг паралич?! Да, он не мог похвастаться богатырским здоровьем, но и умирать пока не собирался…

Вера сразу же догадалась, что это брат Мирского-Белобородько, кому же еще интересоваться обстоятельствами. И черное пальто на нем, это форменное морское офицерское.

– Кто ж собирается? – тихо сказал Вере Шершнев. – Тетке моей, Марье Фоминичне, на Сретенье девяносто годков стукнуло, но она только и просит: «Еще бы хоть годик, Господи»…

Публика в зале собралась культурная, поэтому особого внимания к разговору, грозившему перейти в скандал, никто не проявлял. Стояли там, где и стояли, продолжали беседы беседовать, не оборачивались в открытую, а всего лишь глазами косили. Только Вшивиков медленно, бочком, мелкими шажками перемещался от центра залы к дверям. Репортеру любое происшествие – лишняя копейка.

– Вы задаете странные вопросы и разговариваете так, будто я в чем-то виновата. – Цалле тоже говорила громко, давая понять, что скандала она не боится. – Божий промысел неведом, пришло время вашему брату покинуть наш мир, он и покинул…

– Выпил шампанского и тут же упал замертво! – воскликнул Кирилл Мирской. – Какое странное совпадение!

– Шампанское пили все, – заметила Вильгельмина Александровна.

– Но умер только мой брат! – парировал Мирской.

– Однако полиция… – попытался возразить Римша, но его тут же перебили:

– Будто я не знаю полиции! Нечего прятаться за полицию! Я пришел сюда с намерением узнать, что здесь произошло в субботу, и я никуда не уйду, пока не узнаю все!

– Искренне соболезнуя вашему горю, я закрою глаза на ваше поведение и расскажу вам о том, что здесь произошло, – начала Цалле. – Ваш покойный брат читал нам свои новые стихи. Мы слушали и восхищались. Пили шампанское за здоровье вашего брата и его чудесный талант. Вдруг ваш брат выронил свой бокал и упал без чувств. Его перенесли на диван в вестибюле, кто-то пытался дать ему нюхательной соли, но доктор Бурханов, оказавшийся в числе моих гостей, сообщил нам, что вашему несчастному брату уже ничем нельзя помочь. Он первым предположил паралич сердца, и, насколько мне известно, при освидетельствовании тела вашего брата это предположение подтвердилось. Это все, сударь, что я имею вам сообщить! Если вам угодно отужинать, то ресторан на втором этаже, а здесь собираются только те, кого я хочу видеть!

– Железная женщина! – восхитился Шершнев. – Ее невозможно вывести из себя. Ей бы на бирже играть, с таким-то даром!

– То, как вы, сударыня, стараетесь поскорее спровадить меня прочь, наводит на размышления!

Мирской и Цалле смотрели только друг на друга, а фон Римша время от времени переводил взгляд на собравшуюся в зале публику. Вшивиков остановился шагах в пяти от троицы спорщиков, но смотрел в сторону, притворяясь, будто высматривает кого-то в зале.

– Когда человек ведет себя неподобающим образом, его стараются поскорее спровадить прочь, – подтвердила Вильгельмина Александровна. – Разве вы ожидали другого? Зачем вы вообще пришли сюда?

– Я пришел, потому что после того, как вы отказались со мной встретиться, у меня не было другого выхода!

– Милостивый государь! – Голос Вильгельмины Александровны зазвучал громче и стал резким, словно удары хлыста. – Я не отношусь к дамам того разряда, для встреч с которыми необходимо только ваше желание! Если я не желаю вас видеть, то незачем вам меня преследовать! Пусть я вдова, но, слава богу, есть кому меня защитить! Уходите, пока вы окончательно не опозорили ваш мундир!

– Уходите, сударь! – глухо повторил фон Римша. – Не доводите до полиции!

– Я доведу! – выкрикнул ему в лицо Мирской. – Я доведу до полиции! Я до всеобщего сведения доведу, дайте мне только собрать факты! О, мой несчастный брат!

Резким движением он надел фуражку, не обратив внимания на то, что села она криво, и, не простившись со своими собеседниками, вышел из залы. Фон Римша последовал за ним, а Вильгельмина Александровна как ни в чем не бывало обратилась к публике:

– Господа, а не устроить ли нам небольшое музыкальное развлечение?! А то что-то слишком скучным выдался сегодняшний вечер! Давайте попросим Льва Аркадьича сыграть нам что-нибудь на его вкус! Лев Аркадьич, прошу вас!

– Просим! Просим! Сыграйте! – зашумели гости, явно радуясь возможности сгладить музыкой тягостное впечатление. – Лев Аркадьич!

Красный как рак от смущения, но в то же время выглядевший очень довольным, Мейснер поднялся на сцену, поклонился, сел за рояль и начал играть что-то незнакомое, должно быть, свое. Играл он недолго, с полчаса, а затем, получив свою порцию аплодисментов, высмотрел со сцены Веру, подошел к ней и тихо шепнул на ухо:

– Я играл для вас. Вы разве не почувствовали?

– Мне всегда кажется, что музыканты играют для меня одной, – с улыбкой ответила ему Вера.

Тетя Лена однажды рассказывала, как обиделся на нее композитор Блиер за то, что она в разговоре назвала его музыкантом. «Музыканты в ресторанах играют, а я – композитор!» – повторяла она басом, передразнивая Блиера. Желая умерить пыл Мейснера, Вера намеренно подпустила ему шпильку, даже целых две – назвала музыкантом, а заодно ловко низвела его чересчур интимное признание до разряда обыденного.

Сработало – Мейснер ожег ее взглядом, надул щеки и удалился. Вера же завела разговор со Вшивиковым насчет того, насколько она не любит скандалов.

– А я вот люблю, – не преминул заметить Вшивиков, – потому что скандалы и происшествия суть хлеб мой насущный. Вечная охота – это мой удел. Когда-то за людьми охотился, а теперь вот за новостями…

– Так вы были этим… как его… – Вера не сразу вспомнила новое слово, услышанное почти два года назад. – Копфягером[25]?

– Пластуном я был, – ответил Вшивиков. – Знаете, что это такое?

Вера утвердительно кивнула, но он все равно объяснил, с видимым удовольствием:

– Воины, которые выполняют наиболее трудные задания командования по разведке, нахождению противника и снятию его постов и застав. В японскую войну меня контузило, пришлось в отставку выйти. Был я хорунжим, под отставку дали мне сотника, то есть поручика, и отпустили на все четыре стороны с пенсией в сорок рублей… Знакомые кубанцы – я же с Кубани, а у нас принято помогать землякам – помогли устроиться в Москве штатным контролером Управления акцизными сборами. Спокойная была работа, я даже скучал немного, но долго скучать не пришлось. Интригами недоброжелателей и завистников был я повержен в прах и изгнан с этого райского места. Обвинили меня в мздоимстве, доказать ничего не смогли, но места я тем не менее лишился. Сунулся сюда, ткнулся туда, да так и прибился к газете. И потихоньку втянулся, понравилось. Мы с вами, Вера Васильевна, могли бы союз заключить, взаимовыгодный договор, так сказать…

«И этот туда же! – обреченно подумала Вера, глядя в покрытые красными прожилками глаза Вшивикова. – Не шпионское логово, а какой-то вертеп! С Владимиром, что ли, являться, чтобы в покое оставили? Взаимовыгодный договор! Еще чего!»

– Я не заключаю договоров с посторонними мужчинами! Вы меня с кем-то спутали! – негромко, чтобы снова не оконфузиться, но твердо, сказала Вера и уже собралась отойти от нахала, но тот, полностью оправдывая свою нахальную репутацию, схватил ее за руку и придержал.

Правда, сразу же отпустил, стоило только Вере гневно сверкнуть глазами.

– Позвольте мне объяснить, что я имел в виду, – торопливо заговорил Вшивиков. – Вы же супруга адвоката Холодного и должны быть в курсе его дел, хотя бы отчасти. Мне не нужно каких-то парижских тайн за семью печатями! Мне бы сплетенку какую, пикантную историю, сообщение о том, что намечается громкое дело… Вот какое у меня к вам предложение. Вы мне сведения, а я вам деньги. Я знаю, что вы не нуждаетесь, но лишние деньги не помешают, верно? На булавки… Супругу, разумеется, ничего говорить не надо. Ну как вам мое предложение?

– Я подумаю, – уклонилась от прямого ответа Вера. – А сейчас, простите, но мне пора ехать домой…

Кто его знает, этого Вшивикова. Вдруг он окажется в чем-то полезным? Знает он много, бывает везде и здесь, судя по всему, чувствует себя как рыба в воде. Да и сведения ему нужны не секретные, а самые обычные, которые все и так узнают, просто Вшивиков хочет получать их из первых рук… Надо бы спросить о нем у Немысского.

Садясь в пролетку, Вера услышала, даже не столько услышала, сколько почувствовала, как что-то шуршит в правом кармане пальто. Сунув туда руку, она достала сложенную вдвое бумажку. Развернула, увидела, что там что-то написано, но в темноте прочесть не смогла и попросила извозчика остановиться возле фонаря.

Вера была уверена, что ей подложили любовную записку, но все оказалось гораздо серьезнее. «Если вы хотите узнать, кто отравил М-Б, то будьте завтра в три часа в ресторане «Прогресс» на Чистых прудах».

Письмо было написано карандашом. Подпись отсутствовала. Почерк был Вере незнаком, но таким круглым, ровным почерком, похожим на тот, что можно увидеть в прописях у подготовишек[26], пишут тогда, когда не хотят быть узнанными. Бумага была самой обычной, писчей (от целого листа небрежно оторвали половину) и ничем не пахла. Попробуй-ка, догадайся, кто написал записку.

«Какой странный способ переписки, – подумала Вера. – Но удобный. пальто у меня приметное, спутать невозможно. В гардероб постоянно заходят люди – кто портсигар в кармане пальто оставил, кто еще что-то забыл. Гардеробщик не обращает внимания на тех, кто подходит к вешалкам. Написать письмо в туалетной комнате и подложить в карман – двухминутное дело. Но почему именно мне хотят сообщить имя убийцы? И кто его хочет сообщить?»

Вера отвернула рукав на левом запястье и посмотрела на часы. Золотые часы «Лонжин» Владимир подарил ей на Пасху, и она к ним еще не привыкла – долго застегивала застежку, иногда забывала заводить. Сейчас часы шли и показывали без четверти десять.

До встречи в ресторане «Прогресс» оставалось семнадцать часов пятнадцать минут.

Семнадцать часов пятнадцать минут! Целая вечность для того, кто изводится догадками и изнывает от нетерпения!

6

«Вчера состоялась ежегодная благотворительная лотерея городских участковых попечительств о бедных. По приблизительному подсчету, выручено не менее 75 000 руб. чистого барыша. В прошлом году было выручено всего 57 000 руб. Главный выигрыш – автомобиль, стоимостью в 6500 руб., достался кассиру некоей торговой фирмы г. Лукьянчикову.

Окончательный подсчет вырученных средств будет объявлен послезавтра».

Газета «Московские вести», 9 апреля 1912 года

Владимир с утра был в превосходном расположении духа. Шутил, смеялся, радовался наступающему лету и уговаривал Веру ехать с ним в это воскресенье за город, выбирать дачу. Вера отвечала уклончиво, потому что плохо представляла себе, чем она станет заниматься за городом, где нет ни бульваров, ни иллюзионов, ни театров, даже домашней библиотеки и то не будет, потому что не станешь же увозить всю библиотеку! А читала Вера прихотливо, не то, что модно или ново, а то, что захочется. Сегодня – Флобера, завтра – Жорж Санд, послезавтра – Крестовского, а следом – Конан Дойла или Шеллера-Михайлова. Иногда тянуло к серьезному чтению, тогда Вера одалживалась у мужа каким-нибудь «Римским правом» или читала «Риторические наставления» Квинтиллиана. Могла читать не все, а только полюбившиеся или казавшиеся интересными места. Владимир, видя, что каждый день жена читает что-то новое, хмурился и говорил, что лучше вообще не читать, чем читать бессистемно, от этого в голове каша. В голове?! Тут в жизни каша, а не только в голове. И самое обидное то, что ты эту кашу не варила, она как-то сама собой сварилась, а есть приходится тебе. Муж предлагал Вере взять на дачу мать с сестрами, чтобы было веселее, но боже сохрани от такого веселья. Мать, никогда не бывшая особенно веселой, после смерти бабушки впала в меланхолию окончательно и бесповоротно. Так, что общаться с ней стало невозможно, – вздохи, обиды и нескончаемые слезы. А как не общаться? Родная мать все же. Раз в неделю непременно надо навестить, иначе обидится. Визиты в Малый Кисловский переулок к своим превратились в нудную повинность. Сестры? У сестер – война Алой и Белой Роз. Наденьке в этом году будет шестнадцать, а Сонечке в феврале исполнилось девять. Не семь лет разницы между ними, а целая пропасть. Одна уже взрослая, но еще не пережившая свои детские мечты с идеалами, и от того очень нервная, а другая – сущий ребенок, но уже возомнила себя взрослой и ежеминутно пытается доказывать это окружающим. При Владимире сестры ведут себя чинно и смирно, но этого смирения больше, чем на час в неделю, не хватит…

Владимир и сам-то никогда дачником не был. Сугубый горожанин, дитя каменных домов и булыжных мостовых. А тут вдруг загорелся. Вера прекрасно понимала, отчего он так загорелся. Лед в их отношениях, еще совсем недавно (страшно подумать – всего год и десять месяцев назад!) бывших совершенно иными, Владимир пытался растопить при помощи смены обстановки. Сам придумал или кто-то посоветовал ему такой рецепт, Вера не знала. Знала другое – смена обстановки совершенно не помогает в тех случаях, когда людям надо менять что-то в себе. А что менять? Как разжечь в душе угасшее пламя любви? Как заново полюбить хорошего, очень хорошего, только скучного и неинтересного тебе человека? Вера не раз задавалась вопросом – когда закончилась любовь? – и не могла найти ответа. После того как у нее на глазах убили подругу Машеньку? От такого ужаса в душе могут угаснуть все чувства. Можно было и самой умереть там же, на месте, от разрыва сердца. Или уже после того, как случился fausse couche[27]? Впрочем, оба эти события были взаимосвязаны и слились воедино… Или не было никакой любви, а только наваждение? Нет, сначала казалось… Вот именно, что казалось…

– Неужели тебе не хочется пожить летом за городом? – удивлялся Владимир, шурша газетой. – Наслаждаться прохладой, дышать свежим воздухом, слушать пение птиц… Смена обстановки необходима, Верочка. Прошлым летом не получилось уехать на дачу из-за автопробега, а на этот раз ничего нам не мешает…

Когда-то привычка мужа просматривать за завтраком газеты импонировала Вере. Она гордилась тем, что у нее такой деловой муж, у которого каждая минута на счету, а не бездельник вроде пресловутого Обломова. Сейчас же, стоило только Владимиру потянуться к лежавшим на столе «Московским ведомостям» (он всегда непременно начинал с них), на Веру тотчас же накатывало раздражение. Что за манера отгораживаться от нее газетой? Она же не читает за завтраком ни газет, ни книг… И увлечение автомобилями тоже начало раздражать, потому что Владимир порой предавался ему без меры, совсем как другие – пьянству. В прошлом году он все лето провел со своей «Лорелеей» (-уменьшительн-ласкательное от марки «Лорин и Клемент»), готовясь к пробегу, который состоялся в сентябре. То отвозил ее в какие-то мастерские и ежедневно туда наведывался, желая убедиться в том, что все делается должным образом. То приглашал каких-то знатоков в гараж, и они долго, словно камерный концерт, слушали, как работает мотор, и обменивались замечаниями. То уезжал в тренировочные пробеги – до Серпухова, до Коломны, а то и до Вышнего Волочка бывало. Вера раз сдуру (иначе и не скажешь) съездила с Владимиром до Коломны и прокляла все на свете, в первую очередь – свое легкомыслие. Тренировочный пробег оказался совсем не чета развлекательным загородным прогулкам, потому что гнал Владимир как сумасшедший, дороги выбирал похуже, желая проверить, как себя поведет на них автомобиль, да вдобавок то и дело бил ногой по тормозам, испытывая их на прочность, отчего Веру резко швыряло вперед. И так ехать от Петербурга до Севастополя? Безумие! Чистейшей воды безумие. Владимир, правда, до Севастополя не доехал – сломался под Екатеринославлем, бедняжка, и чинился там четыре дня. К тому времени пробег закончился. Ради чего все лето мучился, спрашивается?

– Необходима, – согласилась Вера и вдруг, неожиданно для себя самой, выложила одну маленькую мечту, не имевшую никаких шансов превратиться в намерение. – Только я сменила бы обстановку иначе. Тетя Лена на лето подписала контракт с Дранишниковым и едет на гастроли с его антрепризой. Рига, Вильна, Белосток, Варшава…

Многие актеры и актрисы Малого театра пренебрегали антрепризами, считая недостойным «опускаться» до участия в них, но тетя Лена думала иначе. Если в гастрольную программу «родного» театра не вошло ни одного спектакля с ее участием, то отчего бы не поучаствовать в антрепризе? Тем более у Дранишникова, который умеет подбирать и репертуар, и актеров.

– Я бы могла поехать с ней в качестве… – Вера замялась в поисках более подходящего слова, чем шутливое «девчушка на побегушках» из тети-Лениного лексикона, – …помощницы. В антрепризах вечно нужен свободный человек, потому что там неизбежны накладки. То билетер заболеет, то суфлер запьет, то у кого-то из актрис голос сядет…

Замещать билетера или суфлера особого желания не было, а вот выйти на сцену вместо кого-то из захворавших актрис очень хотелось. Но тетя Лена, когда Вера заикнулась о том, что хотела бы поехать с ней, ответила, что такая возможность имеется, но настоятельно посоветовала оставить иллюзии дома, пусть лежат там до Вериного возвращения.

– Вера! – укоризненно произнес Владимир, выглянув по такому поводу из-за газеты. – Ты подумала о моей репутации? Люди решат, что дела мои настолько плохи, что тебе приходится перебиваться такими сомнительными заработками! Одумайся, прошу тебя. Если хочешь, мы можем просто совершить небольшое путешествие…

– Не надо ничего совершать, – печально ответила Вера. – Все свершится само собой…

Владимир снова спрятался за газетой.

Из дома Вера вышла в расстроенных чувствах. Настолько, что даже забыла взять конверт с отчетом для Немысского. Пришлось возвращаться, а мало какая примета бывает хуже этой, разве что попадья с пустыми ведрами в руках навстречу. Поэтому пришлось схитрить – снять пальто, пройти в столовую, взять из стоявшей на комоде вазы бисквитинку и съесть ее, но не стоя, а присев за стол. Получился полный ритуал – не возвращалась, дескать, а заходила домой обедать, это совершенно разные вещи. Ну и что в том, что только полчаса назад она основательно подкрепилась дежурной Ульяниной говядиной? Мало оказалось, захотелось бисквиту. Стоит ли отказывать себе в такой малости? Заодно Вера сменила свое теплое, приметное и примелькавшееся вельветовое пальто на легкий шевиотовый douillette[28]. Шляпку тоже пришлось надеть другую, серую, в цвет шевиоту, но гарнированную синим бархатом в тон платью. Хорошо хоть, что любимую, шитую бисером сумочку менять не стала, ибо та подходила под любой наряд, а то забыла бы переложить из нее конверт с отчетом.

С отчетом Вера, конечно, схитрила. То есть не с самим отчетом, поскольку изложила в нем все досконально, с мельчайшими подробностями. Полночи как-никак писала и устала настолько, что даже смогла заснуть, несмотря на снедавшее ее изнутри любопытство. («Любопятство» говорила сестра Сонечка, когда была малюткой.) Но только одним отчетом Вера и ограничилась, ну и записку тоже вложила в конверт, это же улика. Звонить Немысскому и извещать его о предстоящей встрече она не захотела, решила, что для начала сходит сама. Вдруг это розыгрыш или чья-то (мейснеровская, скорее всего) глупая шутка? Если так, то лучше обойтись без свидетелей. Вера и сама сможет объяснить, как шутить можно и как нельзя. Так объяснит, что шутник на всю жизнь запомнит. А если это не шутка, то анонимный корреспондент может заметить агентов, которых Немысский непременно пришлет в ресторан. Заметит, испугается и не станет подходить к Вере или вообще пройдет мимо. Не подходить – это еще не так страшно, потому что Вера сама его узнает, поскольку хорошо запомнила лица тех, кто был вчера в «Альпийской розе». А вот если пройдет мимо, то это будет гораздо хуже. Нет, пока что, на первый раз, надо сходить одной.

Самым главным доводом было нежелание делиться с кем бы то ни было приключением, так приятно разнообразившим ее скучноватую жизнь. Но Вера искусно притворялась перед самой собой, предпочла сделать вид, что никакого нежелания не существует.

Отчет был отдан букинисту в два часа дня. В четверть третьего Вера остановила извозчика и велела отвезти себя к Мясницким воротам. Вышла около гостиницы «Столичная», зашла в ресторан, уселась за стол в дальнем от входа углу и спросила кофе с венским пряником. Перед встречей надо было собраться с мыслями, одолеть, наконец, волнение и явиться в «Прогресс» спокойной, рассудительной, холодной. Да-да – холодной, она же Вера Холодная. Мысленно улыбнувшись своему каламбуру, Вера окончательно решила, что никогда в жизни не станет брать себе актерского псевдонима. Зачем он нужен при такой-то звучной фамилии? Это тете Лене пришлось становиться Лешковской, потому что ее настоящая фамилия Протопопова для афиш не годилась – тяжеловато и не звучит. Гимназистка Вера Левченко часто «примеряла» к своему имени разные фамилии, но она до поры до времени и не предполагала, что станет Верой Холодной.

Вера, словно наяву, увидела большую афишу. На фотографии она в каком-то воздушно-неземном наряде, взгляд вполоборота, рука, грациозно поднята над головой не то в приветственном, не то в прощальном жесте, и крупными буквами внизу: «Несравненная Вера Холодная».

Вкравшееся в мечту слово «несравненная» рассмешило. Подобно всем умным людям, Вера умела посмеяться над собой и вообще относилась к себе довольно критически. Сидит в ресторане дама, не сыгравшая еще ни одной роли. Дама, которую муж даже с антрепризой на гастроли не отпускает (репутацию свою бережет). И видит эта мечтательница себя «несравненной». Смешно! Если бы еще кофе был с ликером, то подобную самонадеянность можно было бы объяснить действием алкоголя, а так…

– А если не станешь мечтать, то и не сбудется, – вслух напомнила самой себе Вера, доставая из сумки кошелек, а из кошелька рубль. – Сказано же: «Стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает»[29].

Большие напольные часы, стоявшие рядом со столом, за которым сидела Вера, показывали без десяти три. На всякий случай Вера посмотрела на запястье («сопоставила показания», сказал бы Владимир). Так и есть – без десяти, уже даже без девяти. Пора.

– Заходите к нам, сударыня, не забывайте, – сказал на прощанье прилизанный официант. – Скоро у нас жизнь ключом забьет, как только панораму откроют.

– Что за панорама? – спросила Вера.

– Ах, разве вы не знаете?! – Официант сделал брови домиком. – К столетию Бородинской битвы аккурат напротив пруда, там, где мыза, архитектор Воронцов-Вельяминов строит огромный павильон, в котором будет представлена вся панорама Бородинского сражения в натуральную величину!

– В натуральную? – усомнилась Вера, вспоминая, что читала об этой панораме в газетах.

– В самую натуральную! – подтвердил официант.

На Бородинском поле Вере бывать не приходилось, но «Войну и мир» она прочла, хоть и со скрипом, потому что уж больно нудно, никакого сравнения с «Анной Карениной», будто совсем другой человек писал. Если строить Бородинскую панораму в натуральную величину, то придется добрую четверть Москвы снести, от Чистых прудов до самой Красной площади. Но желания спорить с официантом не было, да и времени тоже. До дома Товарищества печатного дела на Чистопрудном бульваре, в котором находился ресторан «Прогресс», отсюда было не менее пяти минут спокойного ходу, а торопиться или опаздывать Вере не хотелось. Она вообще не любила опаздывать и в девичестве поражала своих кавалеров (в том числе и Владимира), настроившихся на длительное ожидание, своевременными приходами на свидания. А как же иначе? Иначе неуважительно получается, особенно если опаздываешь нарочно, чтобы набить себе цену. Как набьешь, так и спустишь.

Вера шла по тротуару и думала о том, что людям пора уже перестать гордиться военными победами и вообще перестать воевать друг с другом. Бородино, Аустерлиц, Ватерлоо… Победы и поражения, смерть и слезы, страх и боль… Человечество вступило в двадцатый век от Рождества Христова. Прогресс… Цивилизация… Пора бы уже и поумнеть, ведь от войн никому не бывает ничего хорошего, ни победителям, ни побежденным. Лучше решать все споры мирным путем, а если что-то никак решить не удается, то вместо войны правителям лучше устраивать шахматные турниры. Да-да, именно так – сесть и сыграть партию. В сущности, та же война, только без крови, смертей и слез. И шпионить друг за другом надо прекратить, только чтобы по-честному – сразу и всем вместе. И тогда во всем мире наступит благодать…

Вкусный кофе, не менее вкусный пряник и хорошая погода очень располагают к покойным, миролюбивым мыслям.

Толпу у входа в ресторан Вера углядела издалека и невольно ускорила шаг. Толпа – это происшествие, а происшествие у дверей ресторана, в котором тебе назначена встреча, да еще и столь таинственным образом, ничего хорошего не сулит. Все совпадения – обман, все случайности преднамеренны, и само собой ничего не происходит, просто не всегда удается сразу же разглядеть руку кукловода, прячущегося в тени…

– Ванька еще и отъехать не успел, как к энтому господину подошла дама, – громко, на всю улицу, рассказывал кто-то заслоненный спинами зевак, – худая такая, непредставительная, но росту высокого, не менее семи вершков. Остановилась и тут же дальше пошла, к Покровским воротам, а он упал…

По мощеному тротуару змеилась тонкая ленточка крови. Запахнув поплотнее дульет и покрепче прижав к себе сумку, Вера боком протиснулась между стоявшими и увидела Мейснера, лежавшего поперек тротуара в вольготной позе отдыхающего – навзничь, правая рука откинута в сторону, левая лежит на груди, голова повернута, глаза прикрыты. Даже здесь, на шумной улице, в окружении людей, от этого зрелища веяло покоем.

Вечным покоем, потому что левая рука Мейснера не просто лежала на груди, а держалась за рукоятку какого-то оружия, кинжала или стилета, и на первый взгляд могло показаться, что несчастный сам себя заколол. На черном пальто крови не было видно, да и на тротуаре ее было совсем чуть-чуть, но Вера сразу же почувствовала ее запах. Запах крови, запах смерти. Точно так же пахло, когда в Сокольниках убили Машеньку.

В том, что Мейснер мертв, не было сомнений. Он не дышал, не стонал, не двигался, не хрипел и вообще ничего не делал. Лежал, словно сверженная с постамента статуя, и придерживал орудие убийства, чтобы его никто не украл.

Свет померк в Вериных глазах. Она пошатнулась, но упасть не упала, потому что сзади ее подхватили чьи-то крепкие руки.

– Дожили, уже средь бела дня убивают, – донеслось откуда-то издалека. – Прогресс!

«При чем тут прогресс?» – успела подумать Вера, перед тем как окончательно провалиться в небытие. О том, что так называется ресторан, она забыла. Она вообще обо всем забыла. Но ненадолго.

7

«На металлургическом заводе Гужона обнаружено хищение меди, стали и железа на сумму свыше 15 000 р. Удалось выяснить, что похищенные металлы вывозились из завода по подложным накладным, сфабрикованным конторским служащим Федоровичем. При обыске в квартире Федоровича было найдено более 50 подложных накладных, поддельные печати и прочие компрометирующие его принадлежности для подделки документов. По результатам обыска Федорович арестован и уже дал первые показания, назвав своих сообщников, имена которых в интересах следствия не предаются огласке».

Ежедневная газета «Утро России», 11 апреля 1912 года

– Вы простите, но такого просто не бывает! Не бы-ва-ет! Резиденты никогда не пачкают своих рук, у них для этого достаточно помощников. А если помощников нет, то найдутся деньги для того, чтобы нанять убийцу, уж что-что, а в средствах эта публика никогда стеснения не испытывает. К тому же нет сомнений в том, что Мейснера убил тот же, кто убил и Мирского-Белобородько, или же их обоих убили по приказу одного и того же человека. Но мы ведь уже говорили о том, что госпожа Цалле никогда бы не стала травить кого-то в «Альпийской розе» во время раута! Это совсем не по-немецки – убивать человека на улице, на глазах у множества людей…

– А как по-немецки убивают? – поинтересовалась Вера.

– Тихо и незаметно! – ответил Немысский. – Об этом, мы, помнится, тоже говорили, Вера Васильевна. Мейснер снимал комнату в доме Михайлова, на углу Гороховского и Токмакова. Тот еще дом, внизу – монополька[30], наверху какие-то подозрительные личности обитают и никому ни до кого дела нет. Там спокойно можно человека зарезать, и, пока дух не пойдет, никто и не хватится. Опять же, можно зарезать и в переулке, по выходе из дому, там гораздо сподручнее, чем на Чистых прудах в тридцати шагах от городового. Да мало ли где еще можно убить в Москве человека!

Слушать штабс-ротмистра было страшно и как-то дико. Вера привыкла считать, что живет в спокойном, приличном, вполне безопасном для жизни городе и, несмотря ни на что, не хотела расставаться с этой иллюзией. Если утратить все иллюзии, то как тогда жить? Обольщаться – это так приятно…

– Чему вы улыбаетесь, Вера Васильевна? – удивленно спросил Немысский. – Разве я что-то смешное говорю?

– Простите, это я так, своим мыслям.

Вера посмотрела в окно на недавно построенный католический собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии и подумала, что во множестве остроконечных высоких шпилей есть своеобразная красота. Здание получается легким, воздушным.

Московское отделение контрразведки переехало с одной окраины на другую, прямо противоположную, с Вороньей улицы на Малую Грузинскую. И особняк был другой, тоже в два этажа, но побольше. Немысский как начальник занимал просторный кабинет во втором этаже. Ничего особенного, обычное канцелярское помещение с простой, недорогой мебелью, но по стенам висели гравюры с изображением лошадей, и от этого создавалась какая-то домашняя, неприсутственная атмосфера.

– Люблю лошадей, – сказал штабс-ротмистр, заметив удивление в Вериных глазах. – По выходе в отставку мечтаю конный завод завести, если к тому времени всех лошадей автомобилями не заменят.

– Всех не заменят, – обнадежила Вера и сразу же принялась сравнивать в уме Владимира и Немысского, да не просто сравнивать, а еще и философствовать.

Одному нравятся лошади, а другому – автомобили. Не является ли эта черта характера определяющей, показательной. Сухой прагматик более тяготеет к механизмам, а тонко чувствующий романтик – к лошадям. И так далее… Вера даже самой себе не смогла бы объяснить, с какой стати, на каком основании она записала Немысского в тонко чувствующие романтики, но вот записала и пребывала в уверенности, что он именно такой и есть. Впрочем, кое-чего штабс-ротмистр не чувствовал и не понимал, как, например, того, что несчастного Мейснера убила госпожа Цалле, собственной персоной. Рассказывал же какой-то очевидец, что к Мейснеру подходила высокая худая женщина, даже про рост в семь вершков что-то говорил, а Цалле примерно такого роста, и ее можно назвать худой. Не тощей, но худой, потому что дородности в ней нет нисколько. А Немысский не верит. По его мнению, видите ли, резиденты сами рук не пачкают. Когда не пачкают, а когда и испачкать приходится. Если, допустим, надо действовать срочно, а никого из помощников под рукой нет и постороннего убийцу нанимать некогда. Убийцу же нанять, это же вам, господин штабс-ротмистр, не извозчика… Зачем так вот сразу все отрицать?

А что, если штабс-ротмистр преследует какие-то свои тайные цели? Что, если он хочет отвести подозрения от Цалле, а не поймать убийцу. «Но он же такой… славный, – усомнилась Вера и на всякий случай улыбнулась, чтобы Немысский не догадался, что она сейчас думает о нем не очень хорошо. – Ну и что с того, что славный? Алексей тоже был славный, добрый, хороший и вдобавок был близким родственником. И что с того?»

А ничего. Славный, добрый, хороший деверь оказался изменником и подлецом[31]. Любой изменник сам по себе подлец, поскольку измена – дело подлое, но Алексей был подлецом вдвойне. Втайне ненавидя своего брата, Вериного мужа, он втянул Веру в свои темные дела под видом помощи Отечеству и доброй родственной услуги. Да как втянул – с самого начала имел намерение убить Веру и выставить ее предательницей, отводя таким образом подозрения от себя самого. Эта история обошлась Вере очень дорого. Она потеряла еще не родившегося ребенка, зачатого в то время, когда они с мужем страстно любили друг друга. То было настоящее дитя любви, той любви, которая вспыхнула ослепительно яркой вспышкой, озарив жизнь, и быстро погасла… И как знать, погасла бы она вообще, если бы не Алексей… Жила бы Вера спокойной, добропорядочной жизнью, и все у нее сложилось бы иначе… А теперь спокойной жизнью и не зажить, ведь приключения, они как вино или табак – распробуешь, да и втянешься. Теперь Вере скучно без чего-нибудь этакого. Именно поэтому она с удовольствием согласилась внедриться в салон Цалле и сейчас спокойно обсуждает с Немысским, кто мог убить Мейснера. Ну да, это ей интересно, и потрясения теперь для нее как опьянение для пьяницы. Вчера вечером, вернувшись домой с Чистых прудов, где ее добрых полчаса приводили в чувство в одном из кабинетов ресторана «Прогресс», Вера за ужином была не угнетена, а, напротив, оживленна и на Владимира глядела с приязнью, а не так, как утром. Не такой уж и плохой у нее муж. Да, немного сухарь и педант, так адвокаты все такие. Да, не столько любит поэзию и искусство вообще, сколько притворяется. Но что с того? Зато он любит технику, прогресс, электричество, автомобили. А Вере до этих автомобилей нет никакого дела, разве что прокатиться с ветерком в погожий день приятно. Но от слов «мотор», «тормоз», «клапан» или, скажем, «передача заднего хода» у нее во рту возникает оскомина, будто кислых ягод объелась. Нельзя, должно быть, одновременно любить и искусство, и технику. Различный склад души потребен. Ну а о том, что в супружеской жизни горького больше, чем сладкого, мать еще до свадьбы Веру предупреждала, а она тогда не верила. Хочется же, чтобы совсем без горького или хотя бы чуть-чуть его, для пикантности…

Мотало Веру изрядно. Как корабль в шторм – то к берегу, то от берега, то вообще закружит так, что, того и гляди, потонешь. Она не могла разобраться в своих мыслях, в своих чувствах. Она не знала, чего ей хочется. Знала только, чего ей не хочется, и знала, что любовь прошла, потому что больше не ощущала ее пьяняще-пряного вкуса. Только послевкусие, слабеющее с каждым днем.

– С Мейснером, конечно, вышло престранно, – сказала Вера, решив про себя, что Немысского надобно испытать для того, чтобы убедиться в его искренности, но пока испытание не придумано, она будет делиться с ним всеми своими соображениями, как с товарищем и единомышленником – praesumptio innocentiae[32]. – Если бы я увидела его в ресторане живым, я бы решила, что он просто придумал интригующий повод для того, чтобы заманить меня на свидание. Даже если бы начал разубеждать, я не поверила бы. Уж очень настойчиво он пытался произвести на меня впечатление. Что на него нашло?..

– На вас действительно хочется производить впечатление, – заметил штабс-ротмистр. – Приятное.

– Почему? – строго спросила Вера, решив, что только Немысского ей еще не хватало, хотя…

– Потому что вы располагаете к себе людей, – улыбнулся штабс-ротмистр и тут же все испортил: – Это очень ценное качество в нашем деле.

А может, и не испортил, а просто Вериной строгости испугался.

– Спасибо на добром слове, – холодно и малость выспренно поблагодарила Вера. – Так вот, если бы Мейснера не убили у входа в ресторан, я не поверила бы, что он знает имя убийцы и собирается открыть мне его. Простому свиданию никто мешать бы не стал, вы со мной согласны?

Немысский кивнул.

– Разве что кроме моего мужа, но он никогда бы не прибег к подобным методам…

Живя с адвокатом, волей-неволей многому у него учишься, перенимаешь какие-то привычки. В том числе и привычку рассматривать любой случай со всех сторон и учитывать любые возможности развития событий.

– Насколько я поняла, Мейснер был холост и свободен. Ревность ему не грозила, верно?

– Да, насколько я могу судить, не грозила, – подтвердил Немысский. – После вашего звонка, Вера Васильевна, я первым делом лично навел о нем справки у околоточного и собрал еще кое-какие сведения. Потому-то и попросил вас приехать к четырем, а не прямо с утра. Жаль, что вы вчера мне не позвонили сразу по возвращении домой.

Упрек, высказанный очень мягко, был справедливым.

– Не могла, – ответила Вера. – Муж был дома. Он заметил, что со мной что-то не так, я отговорилась обычным недомоганием. Странно было бы, если бы я стала звонить вам, да еще и рассказывать о таком, согласитесь.

– Я понимаю, Вера Васильевна, – ответил Немысский, – просто сожалею о том, что не смог побывать на Чистых прудах в тот же день. На полицию надейся, а сам не плошай, как сказал мне вчера пристав первого участка Басманной части подполковник Львович. Мы с ним вместе училище заканчивали…

– И он подполковник, а вы – штабс-ротмистр? – ляпнула Вера, не подумав, и тут же раскаялась: – Простите, Георгий Аристархович, я совсем не то хотела спросить.

– А что же? – Немысский улыбнулся, давая понять, что не обиделся.

– Зачем Мейснер захотел открыть мне имя убийцы? Неужели он знал, что я связана с вами?

– С нами? Гм… – Штабс-ротмистр задумался, подперев щеку ладонью. Просидел так с минуту, а потом сказал: – Нет, не думаю, да и откуда ему знать про это? Разве что только вы случайно проговорились…

Вера отрицательно покачала головой.

– Я это просто так, вслух рассуждаю, – поспешно сказал Немысский. – Не мог Мейснер узнать об этом. Скорее всего виды на вас у него были другие. Я склонен подозревать, что он собирался шантажировать убийцу и хотел сделать вас своей сообщницей. Это наиболее вероятная версия…

– Я всегда считала, что шантажисты предпочитают действовать в одиночку, – перебила Вера. – Во всяком случае…

– Во всяком случае, так пишут в романах, – подхватил Немысский. – Оставляют у нотариуса конверт с распоряжением распечатать в случае смерти или отправляют самим себе письмо с тем, что если они его не получат, то письмо будет вскрыто, и прочие фокусы в том же духе. Я, признаться, обожаю авантюрные романы, читаю с огромным удовольствием. В них все так просто и совсем не так, как в жизни, и все непременно хорошо заканчивается. Но на самом деле ни один серьезный шантажист не доверит тайну почте или же нотариусу. Письма могут быть перлюстрированы, нотариус может проявить любопытство. Не смотрите на меня так, Вера Васильевна, я говорю то, что знаю. Но в одиночку можно шантажировать какую-нибудь охотнорядскую Марфу Антиповну, изменяющую своему супругу с приказчиками. Но и то смотря на кого нападешь, Марфы Антиповны бывают разные. «Леди Макбет Мценского уезда» вы, конечно, читали? Вот… А уж если это коварный и расчетливый убийца, то к такому в одиночку подступаться никак нельзя, потому что он скорее убьет еще раз, чем станет платить. Поэтому нужен сообщник, чтобы каким-то образом дать понять объекту шантажа, что его темные делишки известны не одному, а нескольким людям. Можно, конечно, схитрить, но шантаж – это вам не преферанс, это гораздо серьезнее. Я почти уверен, что Мейснеру нужен был помощник, то есть помощница, и он остановил свой выбор на вас.

– Но почему именно на мне? – удивилась Вера. – Разве я произвожу впечатление авантюристки?

– Отнюдь нет, ну что вы, – тоном, которым родители разговаривают с маленькими детьми, сказал штабс-ротмистр. – Авантюристке Мейснер бы и не доверился, чего доброго обманет, сама распорядится тайной, а его оставит у разбитого корыта. Ему нужен был умный – с дураками лучше никогда не иметь дела, – но неопытный в подобных делах человек. Такой, которым легко можно было бы руководить. Такой, который не станет обманывать. Верный и надежный Санчо Панса, простите мне подобное сравнение. Ну и чтобы временем свободным располагал…

– Скажите проще, Георгий Аристархович, – усмехнулась Вера. – Наивная дурочка.

– Определения можно подобрать какие угодно, но прошу заметить, что я говорю не о вас, Вера Васильевна, а о том, какой вас мог видеть покойный Мейснер, – обезопасил себя от возможных упреков хитрый штабс-ротмистр. – Он, вне всяких сомнений, плохо разбирался в людях.

– Почему вы так решили?

– Потому что в противном случае он не предпринял бы того, что предпринял, и остался бы жив. Сидел бы сейчас у себя дома и сочинял музыку или чай с баранками пил. Вы, к слову будь сказано, чаю не хотите?

– Нет, благодарю вас. – Вера, может, и выпила бы чаю, но не в такой канцелярской обстановке. – Но если не Цалле, Георгий Аристархович, то кто тогда? Я представляю события таким образом. Гардеробщик заметил, как Мейснер положил записку в карман моего пальто, прочел ее и рассказал Цалле…

– Тогда Мейснера убили бы еще позавчера вечером, по дороге домой или же дома, – перебил штабс-ротмистр. – Ночное время благоприятно для подобных дел. Фон Римша и убил бы, ему не впервой.

– Вы это точно знаете?! – ахнула Вера.

Штабс-ротмистр молча кивнул.

– Но тогда почему…

Штабс-ротмистр так же молча пожал плечами и вздохнул, давая понять, что не все в его власти.

– Вообще-то любой мог увидеть, как Мейснер запускает руку в карман моего пальто, заинтересоваться и проверить, что он мне туда подложил, – начала рассуждать Вера. – Именно подложил, потому что женщины в отличие от мужчин не привыкли носить вещи в карманах, нам удобнее пользоваться сумочкой или ридикюлем. Карманы в пальто – это так, деталь фасона, разве что перчатку туда на минутку положить или платок. Но в таком случае увидеть должен был убийца, больше некому. Гардеробщик, швейцар или кто-то из официантов могли сказать о записке только Цалле, больше никому. Если убийца не она, то это означает, что от кого-то постороннего он о записке узнать не мог…

– Почему же? – возразил Немысский. – Предположим, некто видит, как Мейснер сует сложенную бумажку в карман вашего пальто, и решает, что это любовная интрига. Он возвращается в зал и говорит кому-то, что Мейснер, мол, настолько робок, что пишет вам записки, вместо того чтобы прямо сказать о своих чувствах. Или что-то в этом роде. Как принято в салонах, спустя четверть часа эта новость уже известна всем, кроме вас с Мейснером. Убийца, у которого есть какие-то причины для подозрений в адрес Мейснера, решает прочесть записку и приходит к выводу, что от Мейснера пора избавляться. Но вечером или с утра сделать это не получается, вот и приходится действовать в последнюю минуту, иначе вместо одного человека придется убивать двоих…

Вера почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Неприятно слышать о собственной смерти, пусть даже и в таком смягченном виде.

– Дом в котором жил покойный, с одной стороны, удобен для убийства, поскольку находится в переулках, а не на Тверской, и благодаря наличию в нем винной лавки ходит мимо столько народу, что никто ни на кого внимания не обращает. Но, с другой стороны, в часы работы винной лавки часто случаются пьяные скандалы, пресекать которые от храма Вознесения Господня прибегает городовой. Городовой мог спугнуть убийцу, впрочем, незачем гадать, почему Мейснер был убит на Чистых прудах. Этим путем мы ни к чему не придем. Надо обозначить круг лиц, которые могли бы быть причастны к смерти Мирского-Белобородько…

– А полиция ведет следствие? – поинтересовалась Вера. – Или же…

– Ведет, – кивнул Немысский. – Только ведет тихо, стараясь никак этого не афишировать. Мы тоже пытаемся что-то делать, но о результатах пока говорить рано. Пока что одни вопросы и никаких ответов.

– Я уже поняла, что вопросы без ответов в вашей работе встречаются сплошь и рядом. – Это была шпилька, которую Немысский предпочел не замечать, во всяком случае, виду не показал. – Ладно – убийства, но зачем брату Мирского понадобилось устраивать скандал Вильгельмине Александровне? Не могу понять. Чем-то таким, театральным, веяло от их разговора. Я вам описала сам разговор, а про свои предположения умолчала, поскольку тогда еще не успела обдумать все как следует. Думала только о записке, о том, кто ее написал и о том, чье имя мне завтра назовут…

Штабс-капитан понимающе улыбнулся.

– А теперь вот обдумала, – продолжала Вера. – И удивляюсь. Если Мирской, который офицер, поставлял Цалле через брата секретные сведения, как это мы вскользь предположили, то зачем ему лишний шум? Зачем прилюдно намекать на то, что брат был отравлен? Зачем показывать, что они с Цалле до сих пор не были знакомы и что она вообще не хотела с ним встречаться? Настолько, что пришлось ему являться на раут? И почему бы Вильгельмине Александровне не увести сразу же Мирского куда-нибудь для приватного разговора? Согласитесь, что все это вызывает недоумение.

– Вызывает, – ответил Немысский. – У меня тоже вызвало. Позвольте узнать, к каким выводам вы пришли? У вас же есть объяснение, верно?

– Есть! – подтвердила Вера. – Петербургский Мирской действительно передавал через своего брата какие-то сведения для Цалле. Возможно, что поэт даже и не знал, что именно он передает. Всегда можно придумать какое-нибудь объяснение. Каким-то образом Цалле или Мирскому стало известно о том, что полиция знает об отравлении и ведет следствие. Сдается мне, что при большом желании это можно узнать, разве не так?

– Можно, – согласился штабс-ротмистр. – Особенно с учетом щедрости госпожи Цалле. На нее, небось, весь участок молится, как на икону, и считает благодетельницей.

– Вильгельмина Александровна может предполагать, ее салон посещается тайными агентами полиции или контрразведки…

– Просто обязана предполагать! – воскликнул штабс-ротмистр.

Судя по выражению лица, ход Вериных рассуждений ему нравился. А чего бы не нравиться, ведь иначе никак поведение Мирского-офицера и не объяснить.

– Вот она и решила устроить спектакль, отметающий прочь предположения о ее знакомстве с Мирским. Раз уж полиции, а значит, и вам известно про отравление, так может стать известно и про остальное. Почему бы не принять меры предосторожности? А что неуклюже немного, так зато естественно. Это как в гимназии – если хочешь, чтобы тебя непременно вызвали отвечать урок, то надо сидеть с растерянным видом и избегать встречаться взглядами с преподавателем.

– Совершенно верно! – рассмеялся штабс-ротмистр. – И про гимназию верно, и про Мирского с Цалле. Я с вами полностью согласен – спектакль, чистейшей воды спектакль! Мирской, кстати говоря, по случаю кончины брата испросил месячный отпуск, сославшись на то, что душевные муки будут препятствовать исполнению им своих обязанностей. Отпуск ему предоставили, повод такой, что и отказать невозможно. Он пока остается в Москве, возвращаться в Петербург не спешит. Живет в «Петергофе», обедает в ресторанах, ежевечерне наведывается в заведение Бурышкиной, это там рядом, на Моховой… Странное поведение для скорбящего брата, не находите?

– Может, он пытается забыться? – неуверенно предположила Вера.

– В объятьях девиц мадам Бурышкиной? – Немысский саркастически скривился. – Я, Вера Васильевна, благодаря моему кузену Константину, который служит на черноморской эскадре, довольно хорошо знаю наших моряков и имею представление о том, каким образом они пытаются забыть про горе. Недаром же говорится, что три беса одного моряка не перепьют и не переспорят. Нет, Мирской нисколько не скорбит. Скорее всего у него какие-то срочные дела в Москве. Не удивлюсь, если он на девятый день поминки справлять не станет. Нет, вру – справит, пусть для виду, но справит, на это у него ума хватит.

Немного помолчали, думая каждый о своем, хотя, как оказалось, оба думали об одном и том же. Вера первой нарушила молчание.

– Там есть два подозрительных человека, – сказала она, – я уже о них упоминала. Репортер Вшивиков и грузинский князь Чишавадзе…

– Я вас умоляю, Вера Васильевна, – грустно сказал штабс-ротмистр. – Кабы всего два, а не все сто.

– Тем не менее они, на мой взгляд, заслуживают того, чтобы на них обратили внимание. Чишавадзе какой-то скользкий и неприятный… Не удивлюсь, если он не тот, за кого себя выдает, а чей-нибудь шпион, живущий в Москве под видом грузинского князя. И по-русски он говорит чисто, без акцента…

– Как ему прикажете говорить, если он вырос в Саратове у бабки с материнской стороны? – хмыкнул штабс-ротмистр. – Темная личность, согласен. Посредник во всевозможных делах, далеко не всегда благовидных. Немножко шулер, немножко мошенник, на руку нечист, у актрисы Зограф-Дуловой колье бриллиантовое украл, фамильную драгоценность, а у вдовы архитектора Жолтовского – золотой портсигар, память о муже, и его же бриллиантовые запонки. И это только то, что навскидку вспоминается. Но ловок, шельма, умеет выходить сухим из воды, и покровители у него есть. Весьма высокопоставленные покровители, поверьте на слово, имен называть не стану. Такие люди, как князь, могут оказаться очень полезны в определенных случаях, потому что чести и достоинства не знают, а руководствуются только алчностью. Кстати, он настоящий князь. У нас на многое смотрят сквозь пальцы, но самозванство не поощряется. Чужие драгоценности присваивать куда безопаснее, чем чужие титулы. Не уверен, что Чишавадзе способен на убийство… Впрочем, если ему хорошо заплатят, то он может и убить. Что же касается Вшивикова, то он довольно безобидный человек, репортер из отставных офицеров. Бойкий, пронырливый, этого у него не отнять. Повсюду успел примелькаться, вся Москва его знает…

– Из отставных пластунов! – многозначительно уточнила Вера.

– Ну и что?

– Как это «ну и что»?! – возмутилась Вера. – Вы разве не знаете, кто такие пластуны?! Я, женщина, и то знаю, читала в «Ниве» про их подвиги. И Вшивиков сам упоминал в разговоре со мной про снятие постов и застав противника! Что ему стоило переодеться в женское платье и заколоть Мейснера?! Да для него это пара пустяков! Я бы на вашем месте поинтересовалась, где он был вчера в три часа пополудни!

– Интересуются, – снова и как-то устало вздохнул штабс-ротмистр. – Всеми интересуются. Ищут, а стало быть, найдут. Главное – духом не падать, а верить и надеяться.

Вид у него при этом был совсем не бодрый, и особой уверенности в голосе не ощущалось.

В душе у Веры снова шевельнулось подозрение. А в самом ли деле штабс-ротмистр Немысский хочет найти убийцу или убийц? Не водит ли он ее за нос, подобно тому как это делал Алексей?

Подозрительность – она как болото. Затягивает. Нет, скорее не как болото, а как болезнь. Подкрадется незаметно – и вот человек уже в ее власти.

8

«Позавчера была предпринята неудачная попытка похищения 10-летнего сына московского заводчика-миллионера Мясникова. Похитить ребенка, находившегося на попечении экономки и бонны, пыталась его собственная мать, ведущая с мужем бракоразводный процесс. Г-жа Мясникова явилась на квартиру мужа, находящегося сейчас во Франции, якобы для того, чтобы навестить сына. Пользуясь тем, что экономка отлучилась за покупками, бонна пила чай на кухне, а прислуга занималась уборкой, мать вывела сына из дома, но уже на улице была остановлена возвращающейся домой экономкой. С помощью вмешавшегося городового удалось предотвратить похищение мальчика».

Ежедневная газета «Русское слово», 2 апреля 1912 года

Так и подмывало тряхнуть стариной, хотя о какой «старине» может идти речь, если тебе всего девятнадцать лет? Впрочем, это как посмотреть. Кто-то из выдающихся людей (кто именно, Вера не помнила) писал в своих мемуарах, что опыт определяется не количеством прожитых лет, а их содержанием, то есть тем, что пришлось пережить.

Содержание у Веры набралось богатое. Так, во всяком случае, казалось ей самой. Всего-то три года прошло с окончания гимназии (даже немногим меньше того), а кажется, что целая вечность. Вечность, в которой чего только не было… Так что старина, она и есть старина. Есть чем тряхнуть.

Прямо с Малой Грузинской, от Немысского, Вера отправилась на Чистые пруды. Извозчика, правда, подряжала до Пятницкой. Кто их знает, этих контрразведчиков, вместе с их симпатичным и в то же время загадочным начальником? Может, кто-то тайком наблюдает за ней, с них станется. Но когда выехали на Кудринскую площадь, Вера велела извозчику ехать на Чистые пруды к ресторану «Прогресс». Наглый автомедон[33] попробовал было выторговать лишний двугривенный, но Вера на это сказала, что никакой прибавки не будет, поскольку до Пятницкой ехать столько же, если не больше, и, чтобы не пришлось торговаться-пререкаться всю дорогу, пригрозила нажаловаться куда следует. Оборот «куда следует» употребила не случайно, поскольку совершенно не представляла, кому жалуются на извозчиков – Городской управе или полиции. Но угроза возымела действие – вымогатель умолк и более прибавки не просил.

Возле входа в ресторан стояли двое мужчин богемной наружности. Длинные волосы, модные велюровые шляпы, подкрученные усики, реденькие эспаньолки[34], яркие сюртуки – у одного синий, у другого зеленый, причем зеленый смело сочетался с красным кашне, а синий с желтым.

– Исполатовский гений! – громко говорил Синий скептически улыбавшемуся Зеленому. – Он умеет чувствовать свежие веяния. Ну, кто бы еще додумался посадить в своем синема́ рожечников вместо таперши?

– И платить три жалованья вместо одного!

– Зато не нужен дорогой инструмент! Не нужен настройщик! Разве ты не знаешь, во что превращаются инструменты под руками таперов? А про то, как публика идет на рожечников, ты забыл?

– Вот именно что на рожечников, а не на картину! Был приличный иллюзион, а стал крестьянский театр! Не «Аванс», а «Прованс» какой-то[35]!

Войдя в небольшой зал ресторана, Вера изобразила растерянность и смущение – нервно оглянулась на дверь, хотя следом за ней никто не вошел, а затем опустила взор и принялась теребить сумочку.

– К вашим услугам с-с-с… – прошипел еще на ходу длиннолицый метрдотель. – Желаете расположиться с видом на бульвар или?..

Вера метрдотеля помнила – вчера, когда она уже пришла в себя, он заглядывал в кабинет и интересовался, не нужен ли доктор, а затем вместе с одним из официантов проводил ее до дверей и усадил в пролетку. А вот он Веру не узнал, и не удивительно – сегодня Вера была совсем другой. Не только иначе одетой, но и с другим выражением лица. И цвет лица был другой – обычный, а вчера, перед тем как ехать домой, Вера посмотрела в зеркальце и ахнула, ужасаясь собственной бледности. Но заодно отметила, что на «бледном фоне» глаза смотрятся очень выигрышно, большими чарующими омутами.

Щелкнув замочком, Вера достала из сумочки заранее приготовленный рублевый билет. Метрдотель сделал неуловимое движение рукой, в результате которого билет исчез, прощально хрустнув напоследок. «Каков фокусник!» – восхитилась Вера, глядя на метрдотеля, который, полусогнувшись, замер в ожидании дальнейших распоряжений.

– Я вчера была у вас. Упала в обморок на улице, вы помните?

– Как же, как же! – закивал метрдотель и сразу же озабоченно спросил: – Что-то случилось, сударыня?

– Ничего не случилось, – улыбнулась Вера. – Я пришла, чтобы поблагодарить вас… Простите, не знаю вашего имени-отчества…

– Леонтий Лукьянович, к вашим услугам. – Метрдотель постарался изобразить нечто вроде щелканья каблуками, но вышло это у него не лихо. – Не стоит благодарностей, сударыня, ибо долг наш помогать ближнему и соответственно…

На трудном слове «соответственно» он запнулся и умолк.

– Помогите же мне. – Вера снова полезла в сумочку и достала второй из трех рублевых билетов, которые она, пока ехала сюда, переложила из кошелька в кармашек, пришитый к подкладке.

Лезть сначала в сумочку, затем в кошелек – слишком долго, можно «упустить зрителя», как выражается тетя Лена. Стоять с кошельком в руке – совершенно не комильфо, слишком по-охотнорядски. И вообще, любая сцена, любое действие, требует подготовки. Играешь без подготовки, с «наскоку», походя – аплодисментов не жди. Это Вера вычитала в воспоминаниях актрисы Приклонской, умной, наблюдательной и в силу своего возраста (мемуар писался на восьмом десятке) беспощадной не только к другим, но и к себе.

Метрдотель вопросительно и немного удивленно заглянул Вере в глаза («Прогресс», несмотря на звучное название, был заведением недорогим, не «избалованным») и снова сделал давешний жест. Казалось, что билет выпорхнул из Вериной руки сам собой, словно птичка, выпускаемая на волю в Благовещение. Этот обычай, по сути своей, Вере не нравился. Фальшиво получается – сначала ловят птичек, чтобы потом их отпускать. Но радостно. Пырх – и птица взмывает в небо из твоих рук. «Надо на свадьбах завести такой обычай, чтобы птиц выпускать, лучше всего голубей, и непременно белых, в цвет невестиному платью, – подумала Вера. – Чтобы новобрачные сразу понимали, что счастье недолговечно. Упорхнет – и только вспоминай…» Печальное приходило на ум не просто так, само по себе, а по настроению. Вера заранее настроила себя на меланхолический лад. Так было нужно для дела.

– Где бы мы с вами, Леонтий Лукьянович, могли поговорить?

– Пожалуйте в кабинет, сударыня. – Метрдотель отступил в сторону и сделал приглашающий жест рукой. – Прикажете подать чего-нибудь?

– Нет, благодарю вас, – отказалась Вера и доверительно призналась: – Со вчерашнего дня кусок в горло не лезет…

– Это точно, – кивнул метрдотель. – Такие страсти! И где? Возле нашего заведения! Нет бы на пятьдесят шагов дальше, у «Абиссинии»…

«Выбрал бы Мейснер «Абиссинию», так убили бы его там», – подумала Вера.

Кабинет был не тем, что вчера, а попросторнее, на дюжину человек. Впрочем, метрдотель не выбирал, а привел Веру в ближний от входа. Усадил на стул и замер сбоку в выжидательной позе. Вера попросила его сесть, а то неловко как-то, и выдала заготовку:

– Вчера я получила на почтамте письмо от… – Наигранное замешательство намекало на то, что письмо было романтического характера, то есть важное (перчаток Вера не сняла, но обручальное кольцо проступало сквозь тонкую лайку), – …от друга, с которым нас… который сейчас далеко…

Вера посмотрела в угол, словно надеясь увидеть там своего далекого, несуществующего друга, и краем глаза посмотрела на метрдотеля. Вроде действует заготовка. Угодливое выражение на лице Леонтия (как его там по батюшке, впрочем, неважно) сменилось участливым. Вера нервным движением достала из сумочки белый кружевной платочек, но к глазам подносить не стала (все равно утирать нечего), а таким же нервным движением скомкала его в кулаке.

– Я не утерпела, начала читать прямо на улице… Шла и читала… Письмо было длинным, я не дочитала еще до половины, как увидела толпу возле вашего заведения… Надо было убрать письмо, а потом уже смотреть, что там произошло, но я… если бы я знала… – вздох, печальный взмах ресницами, – я ведь даже дочитать не успела, а там, в конце, должен быть новый адрес… Его переводят в Киев, а как мне там без адреса его найти?.. А если я не отвечу, он решит, что между нами все кончено, и как мне тогда жить?

Заламывание рук (какая же трагедия без этого?), тоска во взоре, дрожащая нижняя губа. Дрожать нижней губой и одновременно хлопать ресницами Вера научилась еще в детстве. Иногда это умение выручало ее, дома спасало от выволочки, а в гимназии от замечания или плохой отметки.

Серые глаза Леонтия повлажнели. Он шмыгнул носом и покачал головой.

«Вот умею же! – гордо порадовалась Вера. – Умею представить! Причем все сама – я и драматург, я и режиссер, я и актриса! Тонко, изящно, легкими штрихами создала образ. И человек верит! Того и гляди прослезится! А он (фамилию вредного Южина даже в уме произносить не хотелось) сказал «вы милая и на этом все ваши актерские таланты и заканчиваются»! Хорош управляющий труппой, да еще такого театра! Таланта в человеке разглядеть не может! Ничего, погодите, господин управляющий! Вы еще будете ходить мимо афиш с моей фотографией и волосы на голове рвать!»

Пророчество, если можно назвать это пророчеством, сбылось. Не в самом прямом смысле, потому что волос на себе Южину рвать не пришлось, но зато ногами он топал так, что впору было ожидать землетрясения. В декабре 1915 года расклейщик, имя которого история сохранить не позаботилась, заклеит афиши Малого театра («Премьера! Комедия Эжена Скриба «Стакан воды, или Причины и следствия». Королева Анна – М. Н. Ермолова, герцогиня Мальборо – Е. К. Лешковская, Генри Сент-Джон Болингброк – А. И. Южин») афишами фильма «Пробуждение» с Вериной фотографией и подписью «Несравненная Вера Холодная в роли Любы!». И где заклеит? На тумбах в Театральном проезде! На нескольких, не на одной! Рядом с театром! С Обоими Театрами – Большим и Малым!

При виде такого кощунства Южин впадет в буйство. Уронит с головы шляпу, раскричится, затопает ногами, попробует отодрать одну из афиш, но впустую – только ноготь сломает. А когда, обессилев, начнет хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, то услышит за спиной знакомый женский голос: «Хороша моя племянница, Александр Иванович, не правда ли?» Обернется, увидит актрису Лешковскую (ту самую, которая герцогиня Мальборо) – и вспомнит! Чуть более трех с половиной лет оставалось до того дня…

Сказав, что сам не видал никакого письма, Леонтий оставил Веру и отправился расспрашивать официантов. Пока он ходил, Вера, радуясь тому, что все идет, как и задумано, «надумала» выпить рюмку вишневого ликеру, дабы «успокоить» нервы, и съесть пастилы-рояль. Обеспечила себе четверть часа для разговора с метрдотелем. Время удобное – файф-о-клок, как говорят англичане. Обедать поздно, ужинать рано, метрдотель не занят, отчего бы ему не поговорить с хорошенькой и щедрой посетительницей? Вера сначала хотела искать якобы пропавшую брошь («прощальный подарок умирающего друга» – ох и ах!), но потом решила, что письмо будет лучше. Брошь и вообще все ценное наводит на мысль о присвоении, вызывает ненужные подозрения между людьми и не так хорошо располагает к общению. Проще сразу отрезать: «Нет, сударыня, не видел и не знаю!» – а то мало ли в чем обвинят. А письмо – превосходный повод. Не настораживает и никаких неприятностей не сулит.

Метрдотель вернулся без письма (странно было бы, кабы он его нашел), Вера наградила его третьим рублем и попросила принести ликеру и пастилы. Когда просьба была исполнена (с поистине сказочной скоростью – «одна нога еще здесь, а другая уже здесь», как шутил Владимир), Вера спросила:

– А что, собственно говоря, вчера случилось? Кого убили? Это, должно быть, анархисты?

Про анархистов ввернула просто так, первое, что на ум пришло.

– Про анархистов не знаю, – тряхнул головой метрдотель, – про покойника тоже ничего не скажу, потому как видел его первый раз в жизни, но вот дама эта…

Ну что за несносная привычка у некоторых людей умолкать на самом интересном месте?

– Что – дама? – нетерпеливо подстегнула Вера. – Вы про ту даму, которая убила, говорите?

– Про нее, – кивнул метрдотель. – Только это никакая не дама, а переодетый мужчина. И если человек с утра покойную родительницу помянул, в умеренной пропорции, то это еще не значит, что ему спьяну мерещится!

От такого оборота Вера забыла про ликер и пастилу.

– Мужчина?! – ахнула она. – Неужели? Вы, верно, усы с бородой из-под вуали заметили?

– Чего не заметил, того не заметил, врать не стану. Когда это случилось, я как раз на витрину смотрел, думал, посылать Пашку, чтоб протер или до утра оставить. Детишки, знаете ли, очень любят с улицы заглядывать. Ну и стекла ладошками пачкают. Если шантрапа какая-то, то мы их шпыняем, а если благородные, то тут приходится ждать, пока родители или бонны не уведут. Стекла у нас красивые, с голубым отливом, прям чистая сказка…

Ничего особенного в здешних стеклах Вера не заметила. Впрочем, некогда ей было – и вчера, и сегодня.

– Гляжу, останавливается пролетка и выходит из нее господин. Тот, которого зарезали. Это, думаю, к нам, раз уж напротив входу… А у меня вчера три года с маменькиной кончины исполнилось. Я с утра, как из дому вышел, у Троицы Живоначальной свечку за упокой маменькиной души поставил, а в полдень, она у меня аккурат в полдень преставилась, помянул ее по христианскому обычаю. Умеренно помянул, со всем сознанием, я же при деле и заменить меня некому… А господин сыскной надзиратель меня пьяной рожей обозвал. Вы ж меня вчера видели, сударыня. Разве ж я был пьян? Да ни в одном глазу!

– Я вчера сама была такая… – Вера взмахнула рукой, словно отгоняя надоедливую муху. – Толком ничего не помню, но, кажется, вы были в порядке. Да, точно! Вы же меня еще в пролетку усаживали, верно?

– Усаживал, – подтвердил метрдотель. – Вместе с Гаврилой. Напраслину на человека навести проще простого…

– Так что там с женщиной, которая на самом деле – переодетый мужчина? – напомнила Вера, боясь, что разговор уйдет в сторону.

– С женщиной? А с ней ничего. Она два раза прошла туда и обратно, заметно было, что кого-то ждет. У нас это часто бывает. Многие дамы считают зазорным в одиночку в заведение заходить, вот и ждут своих кавалеров снаружи. Хотя ничего зазорного тут нет. – Метрдотель опасливо посмотрел на Веру – уж не обидел ли ненароком хорошего человека, и, ободренный ее улыбкой, продолжил: – Совсем, думаю, как Неизвестная с картины художника Крамского…

– Что, настолько похожа?

Неизвестная Вере нравилась. Она находила в ней нечто общее с собой.

– Нет, лица совсем было не разглядеть под вуалью, но тоже во всем черном и загадочность та же самая.

– Ах, загадочность… – разочарованно вздохнула Вера и пригубила ликер.

– Загадочность, – повторил метрдотель. – Сразу видно, что не просто так ходит человек, а с каким-то намерением. Но чтобы такое предположить! Я не то чтобы предположить, я и заподозрить не мог. Он с извозчиком расплатился, обернулся – а она уже рядом. Взмах рукой, – метрдотель коротко ткнул правым кулаком снизу вверх, – и бездыханное тело распростерлось на холодной земле, то иссь на тротуаре! А жестокого убийцы и след простыл…

«Возвышенный» слог, на который под конец сбился рассказчик, выдавал в нем любителя произведений господина Орловца и прочих Рокамболей[36].

– А как я догадался? – Метрдотель сделал загадочное лицо, то есть округлил глаза и выпятил нижнюю губу. – Она, то есть он, когда к жертве своей устремился, в подоле запутался с непривычки и едва не упал. Вот скажите мне, сударыня, разве может женщина в подоле запутаться? Даже на бегу?

– Вряд ли, – ответила Вера. – Подол рукой подобрать можно…

– Можно! – подхватил метрдотель. – Дамы так и делают, когда торопятся. Да что дамы – любая баба юбку рукой придержит при быстрой ходьбе, чтоб между ног не путалась! А у него такой привычки не было. И само убийство было не женским, а мужским. – Метрдотель снова ткнул кулаком снизу вверх. – Нет у женщин такой сноровки, чтобы с одного маху насмерть заколоть! А он мне говорит: «Что ты там выдумываешь с пьяных глаз? Зачем мужчине в женское платье переодеваться? Проще бороду нацепить, чтобы не узнали!»

Проще, конечно, если надобно остаться неузнанным. Но если хочется бросить подозрение на женщину, то тут уж, как говорится, сам Бог велел рядиться в платье. Мирского-Белобородько отравили в гостинице госпожи Цалле. Кто-то высокий и худой переоделся в женское платье для того, чтобы убить Мейснера. Кто-то очень хочет подставить под удар Вильгельмину Александровну… Зачем? С какой целью? Чем она ему так насолила? Или здесь какие-то иные соображения? Быть может, карьерные? А что? Может фон Римша мечтать о том, чтобы занять место Вильгельмины Александровны? Или не может? Вдруг у немцев принято в случае каких-нибудь эксцессов менять всю компанию, а не только самого главного? Надо бы навести справки у Немысского… Немысский, кстати говоря, высок и худощав. И Вшивиков, бывший пластун, тоже высок и худощав. И князь Чишавадзе тоже не толст, и рост у него порядочный. И Шершнев может сойти за Цалле, если переоденется в женское платье. И Эрнест Карлович Нирензее тоже…

Дойдя в своих догадках до Владимира (ревнивые мужья в авантюрных романах убивают чаще всего), Вера поняла, что немного увлеклась. Допила залпом ликер, который мягко и вкусно ожег горло, надкусила пастилу и сказала метрдотелю:

– Благодарю вас за сострадание к моему горю, Леонтий Лукьянович, – даже отчество вспомнила. – Если вдруг найдется письмо, то сохраните его для меня, я загляну к вам на той неделе.

Сказала на всякий случай. Вдруг понадобится что-нибудь уточнить или какие-нибудь новые обстоятельства откроются. А как было бы замечательно найти убийцу и, словно невзначай, привести его сюда. Вот была бы потеха! Усесться за стол, заказать что-то из еды и как бы между делом поинтересоваться у Леонтия, не узнал ли он загадочную Незнакомку. Вот будет потеха! Дело за малым – осталось убийцу найти. Найти его непросто, но у Веры в руках оказалась ниточка, пусть тоненькая, но все же ниточка. Не было никаких сомнений в том, что убийца ненавидит Вильгельмину Александровну Цалле и готов на все, лишь бы ей досадить. Причем досадить по-крупному («по-взрослому», как говорит сестра Сонечка). Шутка ли – отравить человека посреди многолюдного раута? А заколоть на людном бульваре? Вот зачем он убил Мейснера не где-нибудь, а у входа в ресторан, чтобы как можно больше очевидцев запомнили высокую женщину в черном платье. Черный, кстати говоря, любимый цвет Вильгельмины Александровны. Она только одно черное и носит. Траур? Или просто manière[37] такая?

А что, если это она сама убивает? И нарочно в подоле путается, чтобы переодетого мужчину заподозрили? Как говорит Владимир: «Чересчур рьяно отталкивая от себя подозрения, люди тем самым навлекают их на себя. Самое крепкое алиби бывает только у виновных». Если можно навлекать подозрения отталкивая, то почему же нельзя отталкивать их, делая вид, что навлекаешь? Глядите все, разве я такая дура, что стану убивать Мирского-Белобородько в своем салоне?

Эх, где то золотое время, когда задачи по тригонометрии казались самыми сложными в жизни? Синус, косинус, тангенс…

Как же иногда хочется вернуться в счастливое безоблачное детство. Даже обидно – так хотелось поскорее стать взрослой, самостоятельной, а не успела вырасти, так начала вспоминать о детстве как о какой-то безмятежной поре, в которой радости были огромными, а огорчения и неприятности – маленькими. Что имеем, не храним, а как потеряем, так поздно уже плакать…

Нет, сколь бы коварной ни была Цалле, она не решилась бы действовать вот так, нарочито подставляясь в убийцы. Эта игра предполагает наличие умного противника, который сможет заподозрить чей-то тайный умысел в прямых уликах. А нападешь на дурака, так он и рад будет ухватиться за то, что ему подсовывают. В тонкости вникать не станет, умозаключений строить не захочет, а пойдет по самому простому пути. А дураков в полиции хватает, как и везде, впрочем, и Вильгельмина Александровна на этот счет обольщаться не может.

Нет, это не она убивает. Это кто-то искусно пытается выставить ее виновной.

9

«При Румянцевском музее устраивается специальный чеховский музей, в который семья писателя намерена передать все относящееся к А.П. Чехову, что имеется в настоящее время в ее распоряжении. В состав комитета чеховского музея из числа родственников вошли вдова покойного писателя О.Л. Книпер-Чехова, его сестра М.П. Чехова и его брат И.П. Чехов. Румянцевский музей предоставил для музея А.П. Чехова часть одного из своих залов, с намерением превратить его в чеховский зал по мере пополнения экспозиции».

Газета «Московские ведомости», 4 апреля 1912 года

В субботу у Вильгельмины Александровны был приготовлен очередной сюрприз – из Петербурга приехал поэт Игорь Северянин, которого сама хозяйка называла «новой надеждой отечественной поэзии». «Новую надежду» готовились слушать основательно – перед сценой расставили три ряда стульев, а у входа, на подходе к столам со снедью, тощая, бледная девица, в унылом фиолетовом с блестками платье и с черной розой в соломенных волосах, продавала книжечки под названием «Качалка грёзэрки». Книжечки были разложены на столе тремя аккуратными стопками. Книгами в отличие от закусок никто не интересовался. Девица сидела на стуле, опершись острыми локтями на стол, и откровенно скучала.

– Скажите, пожалуйста, что это за грёзэрка такая? – спросила Вера, взяв в руки одну из книжечек.

Девица окинула ее взглядом, полным такого откровенного презрения, что Вера положила книжечку на место и поспешила отойти прочь. Но интерес остался. Грёзэрка? Гризетка[38]? Гризельда[39]? Та, кто грезит? «Ничего, спрошу у самого поэта, – решила Вера. – Может, он окажется поприветливее, чем девушка с розой. Нашли, однако, кому поручить торговлю. Столь нелюбезная особа ни одной книги не продаст…»

Поэта ждали к восьми часам, а пока Вера пыталась сделать, то есть узнать что-то полезное для дела. Свято место пусто не будет, а хорошенькой женщине не придется долго скучать одной. Вместо Мейснера Веру стал опекать Шершнев (если слово «опекать» было вообще здесь уместно). Во всяком случае, едва увидев Веру, он завел с ней разговор о поэзии, с поэзии перешел на музыку, с музыки на то, как тяжело быть адвокатом, а еще тяжелее – хорошим адвокатом… Все новые знакомые сразу же запоминали, что Вера – жена адвоката Владимира Холодного, при других обстоятельствах этим можно было бы гордиться, а сейчас как-то не хотелось. Вера уже подыскивала удобный предлог для того, чтобы отделаться от Шершнева, потому что на горизонте появились Вшивиков и Нирензее. Эрнест Карлович на сей раз был без своей «бриллиантовой» Эмилии Хагельстрем. Вера была бы не прочь на правах давней (еще с прошлого года) знакомой поболтать с ним. Заодно, может, и получится выведать, какие интересы или какие соображения привели его сюда. Здесь любой мог оказаться шпионом или тайным агентом (слова разные, суть едина), но какой прок Вильгельмине Александровне в архитекторе и домовладельце? Какие секреты он может выдать? Планы по строительству новых доходных домов? График передвижения ассенизационных повозок? Секрет производства какого-нибудь особо прочного кирпича? Навряд ли. Впрочем, можно же не владеть секретами, а только посредничать, а как посредник господин Нирензее с его широкими связями может принести большую пользу. Но не исключено, что ему просто захотелось послушать, как поэт Северянин станет читать свои стихи.

– Кстати, Яков Гаврилович, а кто сегодня будет читать нам стихи? – спросила Вера.

Спросила не очень-то кстати, поскольку Шершнев в этот момент рассказывал скучную историю о том, как кто-то из адвокатов помог ему отсудить акции Либаво-Роменской железной дороги (Вера о такой и не слыхала никогда). Но слово «кстати» тем и хорошо, что дает возможность увести в сторону любой разговор. Кстати, и все. А к чему именно «кстати», это уже к делу не относится.

– Вы хотите сказать, какой безумец решился читать свои стихи там, где умер другой поэт? – усмехнулся Шершнев. – Я вообще удивляюсь тому, что нашей дорогой хозяйке удалось заполучить нового чтеца спустя неделю после смерти Мирского-Белобородько. Могу предположить, чего ей это стоило. Во всяком случае, я впервые вижу здесь торговлю книгами, да еще по такой невероятной цене – целых пять рублей за плохо отпечатанную и кое-как переплетенную брошюру! Я, Вера Васильевна, в поэзии, может, и не слишком хорошо разбираюсь, особенно в современной. Декаденты, символисты, буквально на днях какие-то акмеисты объявились… Но когда-то, в начале славных дел моих, я на паях владел двумя типографиями, в Москве и в Нижнем. И представляю, что «Качалке» этой в базарный день красная цена – двугривенный…

Вере было досадно. Шершнев сам вспомнил про Мирского-Белобородько, но тут же принялся рассуждать о ценах на книги. Дались ему эти цены! Да пусть хоть по десять рублей продают! Не хочешь, не покупай. Барышник какой-то, а не промышленник! Впрочем, промышленник – это делец, а любой делец по натуре своей барышник.

Дважды к ним подходили незнакомые господа, которых Шершнев представлял Вере. Первый оказался Гедеоном Фридриховичем Краузе, владельцем магазина дамского рукоделия, а второй Иваном Яковлевичем Фидлером, хозяином декатировочного[40] заведения на Маросейке. Оба они, перебросившись одним-двумя словами с Яковом Гавриловичем, отходили прочь. Напрасно Вера надеялась на то, что их появление принесет ей свободу.

Помощь неожиданно пришла оттуда, откуда ее Вера и не чаяла получить. Вдруг к ним подошла Вильгельмина Александровна и заявила, что намерена похитить Веру на четверть часа, причем сказано это было тоном, напрочь исключавшим все возражения. Вера не только удивилась подобной категоричности, но и была слегка оскорблена. Однако виду не подала, предпочла скрыть свое недовольство. Такие люди, как Цалле, понапрасну ничего не делают. Если демонстрируют свое превосходство, то с каким-то намерением…

Через ту самую боковую дверь, в которую Цалле уводила Мирского-Белобородько, узким коридором они прошли в соседнее здание гостиницы и поднялись на второй этаж, где коридор был шире и вообще роскошнее. Вера догадалась, что Вильгельмина Александровна ведет ее к себе, в свои покои, и не ошиблась. За все время, пока они шли, Цалле не сказала ни слова и даже, идя впереди, ни разу не оглянулась. Только когда остановилась у одной из дверей, посмотрела на Веру и натянуто улыбнулась.

Из большой прихожей Вильгельмина Александровна прошла в кабинет, обставленный совершенно по-мужски – тяжеловесной, основательной мебелью. Молча указала Вере рукой на одно кресло, сама села в другое и без каких-либо предисловий огорошила:

– Полковник Спаннокки передает вам поклон, Вера Васильевна.

Хорошо, что Вера сидела, а то ведь могла бы и упасть, потому что от удивления и испуга учащенно забилось сердце, закружилась голова и по телу разлилась слабость. Но ненадолго, на мгновение-другое, не больше, причем время телесного «смятения» Вера использовала с толком – успела, пусть даже и наспех, обдумать стратегию своего поведения.

Что толку отрицать очевидное? Это раз. Ну-ка, ну-ка, уж не передал ли Спаннокки свои «полномочия» Вильгельмине Александровне? Это два. Удачно ли все складывается или нет? Довольно удачно – зверь, кажется, сам бежит на ловца. Это три.

– Граф уже полковник? – «удивилась» Вера. – Надо же…

– Хваленая щедрость австрийского двора распространяется на все, в том числе и на звания с наградами. – Вильгельмина Александровна криво усмехнулась и добавила: – Кроме денег. С деньгами у старины Франца-Иосифа плохо. Или, правильнее будет сказать, совсем плохо. Россия и Австрия – это колоссы на глиняных ногах, с той лишь разницей, что у Австрии эти ноги позолочены, а у России – нет. Но сути это не меняет. В мире есть только одна сила, могущая управлять им…

Озорной чертик дернул Веру за язык.

– Британия? – произнесла она не столь вопрошающе, сколь утвердительно.

Вильгельмина Александровна неожиданно улыбнулась. Благосклонно.

– Люблю остроумных людей, – сказала она. – С ними приятно иметь дело. Когда-то, во времена старухи Виктории, британский лев мог грозно рычать. Но он давно сдох и способен только смердеть. Если бы не Америка… Впрочем, я пригласила вас сюда не для разговоров о политике. Хотите чего-нибудь выпить? Чаю? Или, может, вина?

Вера отрицательно покачала головой.

– Оно и верно – не стоит отвлекаться во время важных разговоров, – одобрила Вильгельмина Александровна. – Итак, Вера Васильевна, я знаю о вашем сотрудничестве с графом Спаннокки, которое, собственно, нельзя назвать сотрудничеством, поскольку, по словам графа, ничего полезного вы сделать не успели. Так ли это?

– Так.

Вера действительно не успела сделать ничего полезного, с учетом того, что ее собирались убить и посмертно выставить в роли козла отпущения, обвинив в сотрудничестве с австрийской разведкой. Это делалось для того, чтобы отвести подозрения от настоящего изменника, родного брата Владимира, Алексея Холодного[41].

Вера вдруг вспомнила, что на языке цветов альпийская роза означает опасность. Какое совпадение! Или все же не совпадение, а предопределение? Кто знает…

– Ничего, еще успеете, – обнадежила Вильгельмина Александровна и снова улыбнулась, на этот раз чуть радушнее. – Признаться, когда ваш муж сказал мне о вашем желании бывать здесь, я первым делом заподозрила неладное, потому что знала о вашем знакомстве с полковником. Не спешите обольщаться, дорогая моя, я знаю всех австрийских агентов в Москве и Петербурге. Германия и Австрия – союзники, настоящие, не только в силу обстоятельств, но и по духу, что гораздо ценнее. А между союзниками принято обмениваться полезными сведениями. Итак, я заподозрила неладное, но, вспомнив, с кем я имею дело, успокоилась. Русская контрразведка – падчерица вашего генштаба. Там служат одни посредственности, не владеющие даже азами тонкой игры. Заслать вас ко мне в салон – о, это была бы тонкая игра, в которой очевидное мешалось бы с невероятным. Я бы решила, что никто не стал бы действовать так топорно, и успокоилась бы, не стала бы вас подозревать. Так, во всяком случае, мог бы подумать тонкий игрок. А посредственный просто побоялся бы связываться с вами. После того что вы натворили…

«Я натворила? – изумилась Вера. – Что, интересно, я успела натворить?»

– Не скромничайте, – усмехнулась Цалле, – вам было уготовано стать тем камнем, о который споткнулся полковник Спаннокки. Его карьера окончена, а полковничье звание и ничего не значащая должность эксперта при австрийском генштабе – это всего лишь способ подсластить горькую пилюлю. С другой стороны, Спаннокки хорошо знает Россию, и было бы грешно не воспользоваться этим знанием. Но довольно о нем, поговорим лучше о вас, Вера Васильевна. Я сразу же поняла, что скука, о которой упоминал ваш муж, есть скука особого рода. Вы не просто скучаете, а ищете себе новое дело. Я угадала, не так ли?

Вера улыбнулась и неопределенно повела бровью – возможно, что и угадали. К чему клонит Цалле, было непонятно, но ее миролюбивый настрой немного успокаивал. Хотя человек с таким тяжело-равнодушным взглядом и зарезать может миролюбиво, не испытывая никакой неприязни к своей жертве. Госпожа Цалле – птица высокого полета. Одно слово – резидент.

– Я вас прекрасно понимаю. Насколько бы обеспечен ни был ваш муж, а свои собственные средства – это свои средства. К тому же интересное занятие делает жизнь насыщенной, яркой. Что ж, Вера Васильевна, пришло время открыть карты. Тянуть время не в моих правилах. Вы согласны сотрудничать со мной? Предупреждаю сразу – Германия это не Австрия, а я – не полковник Спаннокки. Германия щедро платит, но и жестоко карает за измену. Имейте в виду, что не все определяется одними лишь деньгами. Главную свою награду вы получите после победы Германии в грядущей войне…

«Война еще не началась, а Германия уже победила! – усмехнулась про себя Вера. – Однако!»

Беспокоило единственное – ловушка это или нет? Если да – то, конечно, плохо, но нельзя ли постараться в нее не угодить?

– Я правильно угадала ваши намерения, Вера Васильевна?

– Да, – после непродолжительного колебания ответила Вера.

Колебание было искусственным, преднамеренным. Важные вопросы требуют обдумывания даже в том случае, если ответ заранее известен. Обдумать, еще раз взвесить все доводы, окончательно отогнать сомнения и тогда уже отвечать. Сколько раз в воображении Вера видела себя в той или иной роли! Сколько ролей она сыграла вот так, втайне от окружающих. Что бы ни говорили скептики, а такая внутренняя игра – это тоже школа мастерства.

– Отлично! – восхитилась Цалле. – Тогда приступим к делу. Сначала выполним формальности, а потом я дам вам первое задание. Какой псевдоним вы бы хотели себе выбрать? Только, прошу вас, без лишней… поэтики, никаких Афродит или Лорелей. В Берлине не должны смеяться, встречая в донесениях ваше имя. Смех вредит нашему делу, поскольку смех – это несерьезно, а наше дело несерьезности не терпит. Так как бы вы хотели назваться? Учтите, что псевдоним нельзя менять, он в отличие от имени дается раз и навсегда. Под ним вы будете значиться в нашей картотеке, он станет вашим главным именем…

«Ну уж дудки – главным…» – подумала Вера, но вслух сказала другое:

– Право, я не знаю… По мне все равно, хоть Лорелея, хоть Сирена…

Вера была взволнована настолько, что позабыла о том, что Лорелеей Владимир зовет свой автомобиль марки «Лорин и Клемент». А то не сказала бы, что ей все равно. Она не имела ничего против автомобиля (разве что немного ревновала к нему мужа), не имела ничего против Лорелеи, но в совокупности это выглядело бы каким-то фарсом.

– Отлично! Будете Сиреной! – подхватила Цалле. – Это даже символично, ведь чары – ваше главное оружие. Псевдоним выбран, теперь мне нужно ваше письменное согласие…

Согласие так согласие. Вера его написала.

– У вас хороший почерк, – похвалила Вильгельмина Александровна, внимательно читая написанное. – Почерк четкий, буковка к буковке, сразу чувствуется, что вы – человек аккуратный. Мы, немцы, любим аккуратность.

Вильгельмина Александровна встала, подошла к стоявшему в углу несгораемому шкафу, повернула торчавший в нем ключ (Вера удивилась такой странной небрежности – ключ надежнее было бы держать подальше от замка), убрала Верино согласие в шкаф, вернулась обратно в кресло и спросила:

– Кстати, а у вас в роду, случайно, немцев не было? Я совсем не интересовалась вашей родословной…

– Насколько я знаю – нет, – ответила Вера.

– Ничего страшного, – «успокоила» Вильгельмина Александровна, – на размер вашего жалованья это обстоятельство не повлияет. Для начала вы станете получать двести рублей в месяц при условии, что я буду вами довольна. Кроме того, за выполнение особо сложных поручений, а также за усердие сотрудникам полагаются премии. По вашему желанию деньги могут вноситься на ваш счет в одном из германских банков за пределами Российской империи или же выплачиваться непосредственно вам. На счета в местных банках, пусть даже то будут филиалы наших, мы взносов не осуществляем. Для вашего же спокойствия.

– Я бы предпочла наличные выплаты, – быстро сказала Вера.

С паршивой овцы хоть шерсти клок. Деньги из германского банка Вера вряд ли сможет получить, потому что рано или поздно ее притворство вскроется, да и лишние хлопоты ни к чему.

– Хорошо, – кивнула Цалле. – Сегодня у нас четырнадцатое апреля, поэтому за апрель вы получите половинное жалованье. Да, вот еще, под отчет вам могут выдаваться суммы на расходы, если дело того требует. Но первое мое поручение будет довольно легким и никаких расходов не потребует. Я вообще не склонна требовать от сотрудников чего-то невыполнимого, поскольку это просто глупо. Когда у меня возникает какое-то дело, то я в первую очередь интересуюсь тем, у кого из сотрудников есть наилучшие возможности для его исполнения. Вашим соседом является инженер Виталий Константинович Жеравов, который служит в объединенном управлении Московско-Курской, Нижегородской и Муромской железной дороги, верно?

– Я не знаю, где именно служит Виталий Константинович, но знаю, что он инженер-путеец и имеет отношение к железной дороге.

– Ему сорок два года, он холост, состоит в давней связи с Луизой Францевной Мейлан, владелицей ателье «Мейлан» на Пречистенке, но сейчас меня интересует только одно обстоятельство, касающееся вашего соседа. В Московском Императорском инженерном училище он учился вместе с неким Бутюгиным. Сергем Федоровичем Бутюгиным, который живет на Малой Бронной в доме Романова, а служит там же, где и Жеравов и, кроме того, является консультантом акционерного общества Мальцовских заводов. Бутюгин женат, имеет двоих детей, сына и дочь, но, насколько мне известно, его отношениям с женой не хватает… сердечности. Во всяком случае, он время от времени позволяет себе интрижки. Но больше всего он любит свою работу, прямо живет ею. Похвально, но к усердию надо иметь еще и честолюбие, иначе никаких высот достигнуть не удастся. Вот мое поручение – придумайте способ познакомиться с Бутюгиным через вашего соседа и приведите Бутюгина сюда, ко мне в салон. Желательно, чтобы первое посещение пришлось на субботу. После этого можете о Бутюгине забыть или как вам будет угодно. Дальнейшего продолжения отношений с ним я от вас не потребую. Условие у меня одно – вы должны держаться естественно, так, чтобы у Бутюгина не сложилось впечатления, что вы его нарочно ко мне заманиваете. Видите, как просто? В этом году Вознесение выпадает на первый четверг мая. У меня запланирован грандиозный праздник. Было бы неплохо, если Бутюгин попал бы на него. Двух с лишним недель вам должно хватить…

– Не знаю, – усомнилась Вера. – Ведь я почти не общаюсь с Виталием Константиновичем…

– Дорогая моя! – резко одернула ее Цалле. – Я расписала вам весь план! Проявите же и вы немного смекалки и усердия! У каждой монеты две стороны. Верных и исполнительных ждет награда, а нерадивых и ненадежных – кара! Ваше согласие равносильно присяге, а вы знаете, что бывает с нарушителями присяги? Искренне желаю вам никогда этого не узнать!

Вильгельмина Александровна встала, давая понять, что разговор окончен.

Тем же путем она вывела Веру обратно в зал, где улыбнулась ей напоказ, словно лучшей подруге, и ушла к другим гостям. Обещанного поэта еще не было. Дожидаться его Вера не стала, потому что ей было не до стихов. Вдруг захотелось уйти, захотелось уединения, тишины… Вера подумала о том, уместно ли ей будет уйти прямо сейчас, не вызовет ли это подозрений у Цалле, и решила, что не вызовет. Она добилась желаемого, заключила контракт с германской разведкой, получила первое поручение и поехала его выполнять. Или, для начала, обдумывать, как его половчее выполнить.

Мимо продолжавшей скучать возле стола с книгами девицы Вера прошла с гордо поднятой головой. Хотелось сказать той что-нибудь язвительное, отпустить тонкую шпильку, но, как назло, ничего на ум не пришло.

Мысли уже были заняты другим. Как бы познакомиться через соседа с Бутюгиным, да так, чтобы при этом не вызвать никаких подозрений у Владимира. Только ревности ей сейчас не хватало для полноты впечатлений…

К тому моменту, когда пролетка, везшая Веру домой, свернула на Пятницкую, план действий уже был готов. Первым делом надо попенять Владимиру на то, что они не поддерживают должным образом добрососедских отношений, и предложить в ближайшее время пригласить на обед Жеравова. С Жеравовым у Владимира хорошие отношения, тот ему даже помогал отвозить в больницу отравившуюся мышьяком горничную Клашу (в итоге в больницу попал сам Жеравов, а бедная Клаша – в морг)[42]. Можно пригласить Жеравова прямо завтра, а когда он придет, всячески интересоваться его службой и постараться изыскать повод для посещения его конторы. Если же повода не представится, то его нужно будет изобрести и представить каким-нибудь impromptu[43]… Но первым делом надо пригласить соседа на обед, а там видно будет.

10

«Московский градоначальник генерал-майор А.А. Адрианов предложил приставам всех участков обратить внимание на приказчиков магазинов, которые в последнее время начали особенно рьяно приставать к проходящей публике с целью зазывания ее в магазины. Не довольствуясь словесными приглашениями и похвалами в адрес своих магазинов, приказчики хватают проходящих за руки и тянут ко входу или же преграждают им дорогу. При игнорировании зазываний можно нарваться на оскорбление. Г. градоначальником предупреждается, что в подобных случаях полицией будут привлекаться к ответственности не только чрезмерно усердные приказчики, но и владельцы магазинов.

Градоначальник также обратил внимание Московской фабричной инспекции на распространение в последнее время в Москве системы поборов с рабочих, выражающейся в устройстве фабричных лотерей. В этих лотереях вещи, зачастую не самого лучшего качества, разыгрываются по удесятеренным ценам. Рабочие вынуждены брать билеты, чтобы не оказаться в немилости у начальства».

Газета «Московские ведомости», 6 апреля 1912 года

Отчет для Немысского Вера начала писать в субботу вечером, но только начала, не закончила. Рассудила, что нет смысла отправлять его в воскресенье. Вдруг удастся заполучить Жеравова в гости, тогда и отчет будет полнее, и перспективы яснее. Так и сделала. Владимиру в тот же вечер сказала, что неплохо было бы хоть изредка приглашать соседа на обед. Ничего особенного, просто по-соседски, тем более что Виталий Константинович человек общительный, вдобавок по служебным делам часто выезжает в разные города. Стало быть, через него слава об адвокате Холодном может дойти до тех, до кого она еще не дошла. А адвокату слава лишней не бывает, так же как и польза.

Метила расчетливо, потому как уже успела изучить сильные и слабые места Владимира. Ну, еще и о том не преминула упомянуть, что жить, обособившись ото всех, неприлично. Владимир начал уверять, что он всей душой за то, чтобы в доме чаще бывали гости, да и кое-какие дела в домашней обстановке решать удобнее, нежели в клубах или в ресторанах, но он не хотел отягощать Веру лишними хлопотами и все такое… Решили назавтра же, для почина, пригласить Жеравова, а дальше завести обычай приглашать гостей каждое воскресенье, к обеду или к ужину, это уж как получится. Обрадованная тем, как все легко устроилось, Вера сказала мужу, что он в любой день может приглашать гостей к ужину, только пусть предупредит часа за три, чтобы она успела должным образом подготовиться. Сразу же по окончании разговора Владимир сменил домашнюю бархатную куртку на пиджак (туфли менять не стал, остался в домашних, без задника) и отправился к соседу. Вернулся через полчаса, пахнущий коньяком и табаком (мужчины без этого не могут), и немного смущенно объявил, что Виталий Константинович с огромным удовольствием принял предложение, только попросил позволения прийти не одному, а с одной дальней своей родственницей. Вера без труда догадалась, о какой «дальней родственнице» идет речь, и ответила, что ничего не имеет против. Во-первых, для дела полезно, во-вторых, всегда хорошо свести знакомство с владелицей модного ателье (на Пречистенке немодных нет, не такое это место), а в-третьих, главное, чтобы пришел поскорее, а с кем, это уже не так важно.

К приему гостей Вера подготовилась основательно. Озадачила Ульяну роскошным меню – раковый суп, пирожки, куриные котлеты с черносливом, суфле из гусиной печенки, спаржа и непременное мороженое, без которого нынче и за стол садиться неприлично. Мороженое было решено купить в лавке Линдемана на Кузнецкой (дома, как ни старайся, столь вкусного не приготовить), а все остальное кухарка Ульяна пообещала «исполнить в наилучшем виде». Вера на это заметила, что на «наилучший вид» она не рассчитывает, главное, чтобы все поспело вовремя и не пригорело. Ульяна оскорбленно перекрестилась на образа и заверила, что все будет в порядке, главное, чтобы Вера Васильевна не волновалась, а горничная Таисия помогала не только советами, но и делом.

Верина затея удалась на славу. Гости оказались приятными, Луиза Францевна так вообще премилой, несмотря на некоторую чопорность, которая, впрочем, быстро улетучилась. Она пригласила Веру наведываться к ней в ателье, сказав, что на днях должна получить выкройки новых парижских фасонов. Жеравов, в свою очередь, усердно (и весьма кстати!) нахваливал Железнодорожный клуб на Покровке. Послушать его, так то был не клуб, а подлинное средоточие светской жизни. Вера слушала, поддакивала да восхищалась. Довосхищалась до того, что Жеравов пригласил их с Владимиром как-нибудь побывать в клубе. «Как-нибудь» означает «никогда», – воскликнула Вера и выразила желание побывать в клубе на неделе. Владимир едва не испортил все дело, во всеуслышание усомнившись в том, что сможет выкроить время. Очередной процесс, большое дело, начало уже во вторник… Обычный его репертуар, ничего удивительного. Удивительно было, кабы он не сказал ни слова о своей занятости, а так все в порядке вещей. Но милая Луиза Францевна, явно испытывавшая признательность к хозяевам за широту их взглядов (далеко не в каждом доме станут принимать с любовницей, пусть и выдаваемой за «троюродную кузину»), пообещала составить Вере компанию и добавила, что в этот вторник, то есть послезавтра, в клубе будет петь Александр Крутицкий, тот самый Плачущий Арлекин, которого хвалил покойный Мейснер и не жаловала тетя Лена. Ну, тетя Лена, будучи адептом всего классического, из певцов никого, кроме Шаляпина да Бакланова[44] не жаловала. За то, что Плачущий Арлекин собрался петь в клубе железнодорожников в тот день, когда у Владимира начинался процесс, Вера готова была влюбиться в него заочно. Разумеется, она заявила, что не простит себе, если наконец-то не услышит «этого выдающегося певца». Разумеется, Луиза Францевна сказала то же самое. Жеравов с Владимиром переглянулись и развели руками – быть по сему. Виталий Константинович, правда, сказал, что сам тоже непременно хочет послушать Крутицкого. Оно и к лучшему, кому же еще знакомить Веру с Бутюгиным, как не ему? Вера не могла выяснить, бывает ли в клубе Бутюгин, поскольку не хотела обнаруживать свой интерес к нему, но понадеялась на то, что бывает. Тем паче что сам Жеравов дважды повторил, что все его коллеги бывают в клубе, поскольку это, по его выражению, «делается не только из соображений поддержания корпоративного духа, но и ради чистого удовольствия». Ради удовольствия так ради удовольствия. Чистого так чистого…

– А ты, Вера, в обществе просто расцветаешь, – заметил Владимир после того, как гости ушли.

– Только сейчас заметил? – мягко, с улыбкой, упрекнула его Вера.

Сегодня стрелка барометра переменчивой семейной погоды указывала на отметку «почти хорошо». Почти настолько хорошо, что все казалось поправимым, и вечером не хотелось отворачиваться и притворяться спящей…

В понедельник, вскоре после полудня, Вера вышла из дому с дописанным отчетом в сумочке. На улице было пасмурно, накрапывал мелкий дождик, но именно что накрапывал, не поливал, так что можно было дойти до угла Ордынки и Среднего Кадашевского пешком, не торопясь. Весенний дождь – приятнейший из дождей, с каждой упавшей на землю каплей все вокруг становится свежее и зеленее. Радостный, благодатный апрельский дождь совсем не чета октябрьскому, холодному, хлесткому, неуютному.

Букинист, обычно (во всяком случае во все прошлые встречи) флегматичный, нарочито медлительный, увидев Веру, засуетился, конверта брать не стал и, несмотря на присутствие в зале двоих покупателей, увлек ее в свой закуток-кабинет. Затворил дверь, прижал ее для верности пятнистой старческой ладонью и, сделав круглые заговорщицкие глаза, прошептал, опасливо оглянувшись на дверь, как будто кто-то мог их там подслушать:

– Почему вы не пришли вчера? Георгий полчаса назад был у меня. Очень беспокоился, что вас вчера не было. Просил сразу же ему телефонировать. От меня он поехал в контору, уже должен быть на месте.

Немысский действительно оказался на месте и действительно беспокоился. Оттенков настроения по телефону было не уловить, но вырвавшееся вперед приветствия «Слава богу!» говорило само за себя.

– С чего это вы так разволновались, Георгий Аристархович? – удивилась Вера. – Мало ли почему я вчера отчет не принесла. Может, написать не успела или гостей принимала…

– Когда одно к одному, поневоле начнешь волноваться, – непонятно ответил Немысский. – Вы сейчас не сможете приехать ко мне, а то по телефону неудобно разговаривать? А поговорить есть о чем. Заодно и отчет привезете.

– Еду, – коротко ответила Вера и положила трубку.

Пока ехала, размышляла о том, насколько разнятся манеры Немысского и Цалле. Манеры и их отношение к сотрудникам. Немысский всегда вежлив и предупредителен, Вильгельмина Александровна же, стоило ей только завербовать Веру, стала с ней резка, если не сказать – груба. Что это? Разность немецкого и русского характеров? Или разница отношений в разведке и контрразведке? Или что-то еще? Вильгельмине Александровне полагалось бы быть помягче, как-никак дама, а Немысскому погрубее, ведь он – жандарм. А у жандармов, в обывательском представлении, какие манеры? Никаких! «Не сметь!» и «Ма-а-алчать!» Трижды прав был покойный отец, когда предостерегал от составления впечатлений по образу и подобию. Нельзя стричь всех под одну гребенку.

Немысский и на этот раз не преминул соблюсти все положенные приличия, даже с лихвой. Не просто встал при Верином появлении, а вышел из-за стола, сказал, что она сегодня выглядит «особенно прекрасно» (несколько неуклюже, но все равно приятное определение), попросил прощения за внезапное беспокойство и осведомился, не желает ли Вера чаю. И только потом, сев за стол и поиграв желваками на скулах (до сего дня подобной привычки Вера за ним не замечала), сообщил новость:

– Сегодня утром в «Петергофе», в занимаемом им номере, найден повешенным Кирилл Мирской…

– Как? – только и смогла вымолвить Вера.

– Вот так, – ответил Немысский. – Причем, обратите внимание, Вера Васильевна, повешенным, а не повесившимся. Убийца немного не рассчитал, снебрежничал, оглушил Мирского ударом в висок, а потом уже повесил. Привык, должно быть, иметь дело с теми, у кого в этом месте волосы растут, отчего небольшой кровоподтек в глаза не бросается, или же просто торопился, но факт налицо – сначала Мирской был оглушен, а потом уже повешен. С большим трудом повешен, потому что одежда на нем в двух местах надорвана и сломан один из стульев, из чего можно сделать вывод о том, что убийца действовал в одиночку и что он обладает выраженной физической силой – справился все-таки. Причем умно справился, вплоть до того, что шнур от штор завязывал морскими узлами. Посмертную записку подделывать не стал, сложное это дело – почерк подделать так, чтобы нельзя было отличить. Обычно подделывающие стараются писать небрежно, с намеком на то, что человек волновался и торопился, но небрежность особенностей почерка не меняет, отнюдь. Убийца сделал умнее, оставил на столе натюморт – недопитую бутылку померанцевой, фотографию Мирского-Белобородько и томик его же стихов, не новый, свежекупленный, а уже читанный. Не исключаю, впрочем, что стихи и фотография не были принесены им с собой, а нашлись у Кирилла Мирского. Но оцените изящество намека. Сидел человек, продолжая поминать брата – девять дней покойнику вчера в трактире Арсеньева, что в Лубянском проезде справили, человек тридцать собралось, – продолжал, да с горя и повесился. На том, что под рукой было. Расстройство чувств, да еще в пьяном виде – обычное дело. Если не обратить внимания на кровоподтек да не знать, насколько далек от скорби как таковой был Кирилл Мирской, то можно и поверить в эту постановку…

Штабс-ротмистр нервно дернул усом.

– Меня наш сотрудник вызвал, который за Мирским приглядывал, а оттуда я решил к дяде заехать, за вашим отчетом. Не совсем по пути, но и не сорок верст крюк. А когда узнал, что вас вчера не было, заволновался. Под впечатлением от смерти Мирского разные мысли в голову полезли. Хотел было прямо из магазина вам телефонировать, но раздумал, из кабинета все же сподручнее. А не успел войти, как ваш звонок услыхал… У вас-то, я надеюсь, новости получше моих?

– Получше, – кивнула Вера и под одобрительные кивки собеседника рассказала новости.

– Вы ведь на что-то подобное и рассчитывали, верно? – спросила она, завершив рассказ. – Я-то по неопытности не сообразила, что мое знакомство со Спаннокки может, даже должно, иметь последствия, но вы-то…

Штабс-ротмистр виновато улыбнулся в усы:

– Я, то есть мы не исключали того, что о вашем, как вы выражаетесь, «знакомстве» с австрийской разведкой может быть известно немцам. И что с того? Мало ли кто имел дело со Спаннокки. Господин граф, образно говоря, пахал не глубоко, но широко. Знакомства заводил повсюду и агентов у него была тьма-тьмущая. Такое впечатление, что ему за них платили сдельно, по головам. Но я уверен, что истинную подоплеку вашего привлечения к сотрудничеству Спаннокки сохранил в тайне. Такие люди не любят распространяться о своих ошибках и просчетах, особенно с учетом того, что в разведке карьера может закончиться на первой же неудаче. Разведка – удел удачливых и расчетливых. Так что для всех посвященных в тайну вы всего лишь юная девушка, завербованная австрийской разведкой, как это принято говорить, «про запас». Это обстоятельство даже полезно, поскольку доказывает, что вы особа определенного склада, с которой можно иметь дело…

– Так вы все-таки рассчитывали? – повторила свой вопрос Вера, чувствуя, что ее расположение к Немысскому становится меньше с каждым мгновением и готово вот-вот исчезнуть совсем. – Могли бы и предупредить, Георгий Аристархович! Неприятно, знаете ли, сознавать, что тебе не доверяют…

– Доверяют, Вера Васильевна! – воскликнул штабс-ротмистр. – Безоговорочно доверяют! Если позволите, я все объясню…

Вера кивнула – отчего не выслушать объяснения? Выслушать объяснения всегда можно, а вот верить им или не верить, это мы еще посмотрим.

– Понимаете, Вера Васильевна, – начал штабс-ротмистр, проникновенно-доверительно глядя Вере в глаза, – дело в том, что никто не мог с полной уверенностью предсказать то, как отнесется к вашему появлению в салоне сама Цалле. Придаст ли она вообще значение вашему кгм… знакомству со Спаннокки? Захочет ли сама привлечь вас к сотрудничеству? Вариантов могло быть сколько угодно, но нас устраивал любой. Разумеется, чем больше Цалле вам доверяет, тем лучше для дела, но даже если она вообще не стала бы с вами… не пожелала бы привлечь вас к сотрудничеству, то вы бы все равно сделали бы много полезного… Но предугадать было нельзя и не хотелось заранее нацеливать вас на какой-то определенный результат, поскольку тогда вы не вели бы себя столь естественно… или вели бы, но риска было бы больше… Короче говоря, надо было семь раз отмерить, а потом уже отрезать, но, естественно, без какой-либо фальши и без… э-э-э… чрезмерного… нет, не чрезмерного, а слишком…

– Не трудитесь, я все поняла, – остановила покрасневшего от напряжения (или от смущения?) штабс-ротмистра Вера, не уточняя, что именно она поняла.

А поняла она вот что. Первое – ее снова пытаются использовать втемную, переставляют, как фигуру на шахматной доске. Неприятно, но что поделать? Так оно есть, и с этим приходится считаться. Более того – из этого надо исходить. Второе – не ведет ли Немысский какую-то свою, особую игру? Подобно тому как это делал Алексей? В сущности, косвенное доказательство у Веры уже есть. Немысский не был с ней до конца искренен, а это исключает доверительные отношения. Сказано же, что неверный в малом, не может быть верным в большом. Но сгоряча рубить не стоит, вдруг в контрразведке вообще так принято, не открывать сотрудникам всей правды, всех мотивов и всех соображений. Если Немысский действует в интересах своего ведомства и не ведет своей, особой игры, то следует дать ему понять, что она подобного отношения впредь не потерпит. Или все карты на стол, господин штабс-ротмистр, или наша с вами игра окончена! Но если он изменник, то с ним так, в открытую, нельзя. Испугается и убьет. Надо сначала разобраться с Немысским – предатель он или нет. А как? Ловушку надо бы придумать, но какую?

Немысский продолжал что-то говорить, но Вера в смысл его слов не вникала, думала о ловушке. Поди-ка устрой ее, если у тебя нет опыта в таких делах и в сложившемся положении ты толком не разбираешься. Поняв, что сейчас все равно ничего придумать не сможет, Вера снова стала слушать Немысского. И очень вовремя стала, потому что тот уже закончил с оправданиями и говорил о деле:

– …поэтому я не исключаю, что первое поручение Цалле может быть проверкой. Новичков положено испытывать. Поэтому делайте, что вам велено, Вера Васильевна. Знакомьтесь с Бутюгиным, приглашайте его в «Альпийскую розу», а мы пока в отношении его ничего предпринимать не станем…

– И даже не попытаетесь узнать, чем он может быть полезен Цалле? – удивилась Вера. – Почему?

– Я и так знаю чем, – хмыкнул Немысский. – Сведения о железных дорогах интересуют всех шпионов. Железные дороги – это, образно говоря, артерии страны, основа ее жизни. Но сейчас рискованно интересоваться Бутюгиным, даже осторожно наводить справки о нем не стоит, потому что он может быть настороже. Приводите его к Цалле, а там видно будет. А мы пока займемся убийством Кирилла Мирского. Смотрите, как интересно получается, Вера Васильевна, – один брат отравлен, но так, что и не сразу заподозришь, убийство другого замаскировано под самоубийство, но довольно неловко. В промежутке между смертями братьев Мирских неизвестной женщиной убит Мейснер, убит дерзко, среди бела дня в людном месте…

«Стоит или не стоит?» – поколебалась Вера, но все же решила, что стоит, и рассказала Немысскому о своем повторном визите в ресторан «Прогресс» и разговоре с метрдотелем. Сначала не рассказывала, потому что не до того было и вообще боялась, что штабс-ротмистр станет над ней смеяться (тогда еще дорожила его мнением), потом уже не хотела рассказывать, потому что под впечатлением эмоций почти перестала ему доверять, а сейчас немного успокоилась и решила, что «почти» – это еще не «совсем» и вообще подозрения надо сначала подтвердить.

Немысский не стал смеяться, а, напротив, сказал, что Вера поступила умно. Непонятно, то ли в самом деле похвалил, то ли подлизывался после давешнего, то ли глаза отводил, усыплял бдительность. Посидел немного, подергал себя левой рукой за ус и сказал словно про себя:

– Пора бы уже понять, кто ведет игру против Вильгельмины Александровны. Ведь Кирилла Мирского можно было бы оглушить, и так, чтобы следа не осталось. Для этого существуют мешочки с песком. И повесить можно было так, чтобы одежду не рвать, тем более что шнур был длинным и петля спускалась довольно низко. Поставить рядом два стула, положить тело на один, самому встать на другой, плавно, без рывков поднять тело под мышки и сунуть голову в петлю… В конце концов, если не хватает силенок имитировать самоубийство путем повешения, то кто мешает представить так, будто Мирской застрелился?

– Но это же гостиница! – напомнила Вера, удивляясь такой недогадливости бывалого человека. – Звук выстрела услышат…

– Если через подушку, то тихо получится. Многие деликатные люди в гостиницах стреляются через подушку. Не громче, чем шампанское открывать… Не могу утверждать, что следы своего присутствия убийца оставил намеренно, но и отрицать этого не могу. Настораживает. Надо разбираться, кому так мешает Цалле или кому она так сильно досадила.

– Наверно, чья-то другая разведка? – предположила Вера, желая вытянуть из Немысского как можно больше сведений. – Англичане, например?

– Не их метод, – покачал головой Немысский. – Англичане более прямолинейны, потому что больно уж самонадеянны и предпочитают действовать подкупом. По коварству и жестокости я скорее заподозрил бы немцев, но не станут же немцы играть против самих себя? Абсурд! Да и вообще у шпионов не принято так ополчаться друг на друга. Секрет какой из-под носа увести или ценного агента переманить – это бывает. Но чтоб такие масштабные действия… Это уже равносильно объявлению войны… Если же, скажем, между Цалле и британским резидентом Блейком возникнет конфликт, то его уладит их начальство. Берлин спишется с Лондоном или наоборот, и все решится там, в верхах. Война разведок на чужой территории обходится очень дорого, у разведок другие задачи…

Веру вдруг осенило. Она поняла, что расставлять Немысскому ловушки бессмысленно. Выход есть только один – как можно скорее ехать в Петербург, найти там Ерандакова и поговорить с ним о Немысском и о Цалле. Ерандаков предателем быть не может, если уж его начать подозревать, то завтра и государя заподозришь. К тому же именно Ерандаков разоблачил Алексея. Ерандакову можно доверять. Если окажется, что Немысский действует с его ведома, то Вера попросит сохранить их разговор в тайне. Если же нет, то они выработают план, который поможет разоблачить Немысского… Решено! Надо придумывать предлог, такой, чтобы не вызвал подозрений у Владимира, и ехать! Немысскому об этой поездке ничего знать не следует. Да и недолгим будет ее отсутствие – не более трех дней. Главное, застать в Петербурге Ерандакова. Ничего, в крайнем случае можно будет оставить письмо у его адъютанта или у того, кто станет его замещать.

В Петербург! И скорее! Можно уезжать прямо послезавтра, в среду! Завтра нельзя, завтра вечером нужно быть в железнодорожном клубе. Придется пропустить четверг у Вильгельмины Александровны, так это не страшно. Веру никто не обязывал ходить туда, как на службу. В конце концов, можно сказать, хоть Немысскому, хоть Цалле, что у нее был приступ мигрени и она велела прислуге отвечать по телефону, что ее нет дома, поверят.

11

«В Москву вместе со своим отцом приехал 6-ти летний Володя Зубрицкий, обладающий феноменальными математическими способностями. До этого он выступал в Екатеринодаре. Одаренный ребенок делает в уме всевозможные вычисления, множит и делит четырехзначные числа, причем это не стоит ему никакого труда. Обладая хорошей памятью, Володя уже выучил историю с хронологией в объеме курса 4-х классов гимназии. Известный невропатолог профессор Россолимо в течение двух недель наблюдал Володю и выдал заключение о наличии у мальчика исключительных способностей, встречаемых весьма редко».

Газета «Новое время», 1912 года

– Эх, сударыня, разве сейчас это жизнь? Вот раньше была жизнь! – сказал извозчик, обернувшись к Вере, и тронул лошадь.

Вера говорливых извозчиков не любила, потому что говорили они одно и то же, причем скучное. Замучили штрафами, овес дорожает, седоки мельчают, норовят за двугривенный от Рогожского кладбища до Сретенских ворот подрядить, конкурентов прибавляется с каждым годом… Но сегодня настроение было легким, и Ванька начал загадочно, заинтриговал. Ну-ка, ну-ка, может, у петербургских извозчиков разговоры поинтереснее, чем у московских?

– А раньше, это, позвольте узнать, когда? – спросила Вера.

– Да еще лет шесть назад была жизнь, сударыня, – охотно подхватил извозчик, – пока театральные кареты не отменили. Я раньше по подряду с Дирекцией Императорских театров работал, артистов в театр привозил, а опосля спектаклей развозил по домам. Имел верный заработок и полное человеческое уважение. Артист – он тоже разный бывает, но публика эта культурная, и если даже обидит, то только спьяну, а на другой день трешницей повинится, а то и червонцем, это смотря какой артист. Но грубостев, чтобы там в спину тыкать или прочее рукоприкладство, – этого ни-ни. А если у артиста настроение хорошее, сыграл как следует и публика ему за это благодарность выражала, то ему всем приятное сделать хочется, а это не меньше трешницы тоже. Опять же корзины с цветами помочь донести до фатеры. Иной раз по три раза подымешься… Но не только в заработке дело, сударыня… – Извозчик прервал свою речь для того, чтобы обругать «кулемой» зазевавшегося мужика, и продолжил: – Главное, сударыня, то, что я этой служил… как ее… Мельпомене!

– Мельпомене?! – рассмеялась Вера. – Это каким же образом вы ей служили?

– Самым что ни на есть прямым, сударыня, – немного обиженно ответил извозчик. – Сидел вот так на козлах да лошадью правил. Мне сам Василий Пантелеймонович Далматов, царствие ему небесное, говорил не раз: «Знай, Федор, другие извозчики мамоне служат, а ты, братец, – Мельпомене! Понимай и гордись!»

Вера рассмеялась пуще прежнего. Извозчик обиделся окончательно и остаток пути молчал, но, получив полтину на чай, заулыбался в окладистую ухоженную бороду и пожелал Вере хорошего дня.

Можно было счесть встречу со «служителем Мельпомены» случайностью, но Вера поспешила истолковать ее как добрый знак, ведь в Петербург она приехала под «театральным» предлогом. Перебрав в уме возможные варианты, Вера обратилась за помощью к тетушке. План ее был таков. Одна из знакомых актрис Елены Константиновны, узнав о том, как страстно Вера мечтает о сцене, прониклась к ней заочно расположением и решила познакомить ее с известным актером и режиссером Петровским. Петровский, который долгое время служил в московском театре Корша, хорошо знает саму Елену Константиновну и вообще благоволит москвичам. Он уже дал согласие, и теперь Вере надо ехать в Петербург. Вдруг это ее судьба?

Всю эту историю Вера выдумала, но оказалось, что тетя Лена действительно знакома с Петровским и что тот в самом деле благоволит москвичам, находя их более раскрепощенными, нежели холодные чопорные петербуржцы. Тетушка сказала, что, возможно, имело бы смысл показаться Петровскому в самом деле, но это означало бы проволочку, а Вера не могла позволить себе терять время. Так же как не могла рассказывать об истинной цели своей скоропалительной поездки. Впрочем, Елена Константиновна, будучи человеком деликатным, мучить Веру вопросами не стала. Только попросила дать честное слово, что это не какой-нибудь адюльтер. Вера этого ожидала, поскольку хорошо знала тетушку. То, что актриса Лешковская – человек строгих нравов и высоких принципов, знала вся Москва. Ее имя давно стало нарицательным в театральной среде. Если хотели подчеркнуть, что кто-то из молодых актрис не добивается ролей уступчивостью, то говорили «она – вторая Лешковская». Сама Елена Константиновна этого выражения не любила.

Владимир против поездки не возражал. Вера ему так все преподнесла, что возражать было невозможно. Все решено, уговор дороже денег, надо ехать. Только сказал, чтобы Вера не вздумала ехать вторым классом, только первым и непременно на курьерском. Вера и так собиралась ехать первым классом и на курьерском, который отходил в половине десятого вечера, а в десять минут девятого прибывал в Петербург. Меньше одиннадцати часов пути, да вдобавок ночью. Удобно.

С соседкой по купе, правда, не повезло – попалась пожилая неразговорчивая жена какого-то генерала. Александра Федоровна, тезка государыни. Как вошла, сразу же углядела где-то пылинку и разбранила кондуктора за грязь. Затем достала из бывшего при ней саквояжа, похожего на тот, с которым ходят доктора, добрую дюжину пузырьков, отпила из каждого (где ложечкой мерила, где маленьким стаканчиком), перекрестилась и улеглась спать, оставив пузырьки на столике, где они мелодично позвякивали до утра. Вроде бы не повезло, но, с другой стороны, повезло. С приятной попутчицей Вера проболтала бы всю ночь, а так тоже легла спать и под стук колес очень скоро заснула. Спала хорошо, глубоким, покойным сном и утром чувствовала себя полной сил. Разве плохо?

При виде здания Главного штаба Вера поначалу растерялась – огромное какое, во всю немаленькую Дворцовую площадь, поди-ка, найди там нужного человека. Было даже искушение уехать на том же извозчике обратно на вокзал, забрать отданный на хранение багаж и уехать домой в Москву первым же поездом, пусть и не курьерским. Но искушения на то и посылаются, чтобы их перебарывать, вот Вера и переборола.

Все оказалось не так страшно, какой-никакой, а порядок в военном ведомстве существовал. Через каких-то полчаса очередной офицер, уже пятый по счету из тех, кому пришлось объяснять суть дела, ввел Веру в кабинет, где сидел Ерандаков.

Генерал совершенно не изменился, разве что только располнел чуточку больше. Или просто массивная старинная мебель добавляла солидности и хозяину. Вериному появлению он, казалось, совершенно не удивился, а если удивился, то виду не подал. Он вообще не производил впечатления человека, которого можно чем-нибудь удивить. Выслушал тоже спокойно, бесстрастно. Когда Вера закончила свой довольно продолжительный монолог, сказал:

– Что ж, кто на молоке обжегся, тот и на воду дует. Только на сей раз вы, Вера Васильевна, сомневаетесь напрасно. Немысский не предатель, он делает то, что должен, и мне не в чем его упрекнуть. В Москве у нас дела шли не лучшим образом. То предатель, то бестолочь, но сейчас Московское отделение возглавляет умный, дельный и преданный офицер, которому вы можете доверять, как мне. Мне-то, смею надеяться, вы доверяете?

– Вам – доверяю, – без всякого кокетства ответила Вера. – А теперь и Немысскому доверяю, раз уж вы за него поручились. Вы, Василий Андреевич, не считайте меня взбалмошной дурочкой…

– Как можно! – перебил Ерандаков. – Боже упаси! Мой грех – надо было письмо вам написать, а то действительно… Но у меня и в мыслях не было, что Немысского можно в чем-нибудь заподозрить. Он такой… э-э-э… правильный, что правильнее и быть не может. Но понимаю, кто на молоке обжегся… Это верно. Сам, знаете ли, грешен. Кроме Немысского и еще одного сотрудника, титулярного советника Шаблыкина, я в Московском отделении никому безоговорочно доверять не склонен. Во всех остальных нет да усомнюсь. Вы запомните Шаблыкина, вдруг вас с ним случай сведет. Весьма достойный человек, на которого можно положиться.

Вера запомнила. Заодно и порадовалась тому, как она хорошо все придумала. Приехала и разрубила гордиев узел сомнений одним махом. Главное, чтобы Немысский не узнал, а то еще обидится. Но Ерандаков пообещал сохранить Верин приезд в тайне, а его обещанию можно было верить.

– Про московские дела спрашивать не стану, – сказал полковник в завершение разговора, – а вот про наши немного расскажу. В апреле сразу две удачи. Первая – нам наконец-то удалось прихлопнуть, – Ерандаков несильно хлопнул по столешнице широкой ладонью, – перестраховочную компанию «Шнитке и Берг». Им мало было тех сведений, которые они получали законным образом, требуя при оформлении контрактов от своих клиентов предоставления исчерпывающей информации по объектам страхования. Начали еще и секретные чертежи скупать. До того обнаглели, что в газетах объявление пропечатали: «Фирма, занимающаяся созданием новых машин, готова хорошо заплатить за интересные идеи, подтвержденные расчетами и чертежами». Каково?! Будь моя воля, Вера Васильевна, так я вообще все иностранные конторы такого рода позакрывал бы. И конторы по кредитам тоже[45]. Одно Петербургское отделение «Института Шиммельпфенга» чего стоит. Обороты всех заводов, железнодорожные и морские грузообороты, данные о доходах всех должностных лиц от восьмого класса[46] и выше. Вот вы мне скажите, Вера Васильевна, могут ли быть полезны противнику сведения о доходах наших чиновников?

– Разумеется, – ответила Вера. – Нуждающегося в деньгах можно подкупить, живущего не по средствам – шантажировать.

– Верно! – одобрил Ерандаков. – Вы это понимаете, а некоторые генералы из штаба не понимают! Или не хотят понимать, что еще хуже. Но я доберусь до «Института Шиммельпфенга», непременно доберусь! Всему свое время. А вторая наша удача в том, что мы разоблачили хорошо законспирированного агента германского генштаба. Настолько хорошо законспирированного, что о нем другие шпионы ничего не знали. Только в посольстве был один человек, отправлявший его донесения в Берлин дипломатической почтой. Таких агентов мы называем «кротами», потому что найти их не легче, чем крота из норы вытащить. Знаете, кем оказался этот «крот»? Приват-доцентом Женского медицинского института! С обширной частной практикой по кожным заболеваниям и… кгм… сифилису! Народу к нему ходило тьма-тьмущая, пойди догадайся, кто больной, а кто шпион. Он настолько был уверен в собственной безопасности, что хранил шпионскую картотеку у себя в клинике, на Архиерейской…

В словах Ерандакова Вере послышался скрытый упрек – вот, мол, как мы здесь, в Петербурге, стараемся, а вы в Москве ворон считаете. Но какой резон упрекать ее, простую помощницу? А Немысскому, как подчиненному, можно и прямо сказать, так, мол, и так, недоволен я вами, штабс-ротмистр, будете продолжать в том же духе, продолжите службу на Камчатке. У военных это принято, чуть что – сразу Камчатку поминать или Сахалин. Тьмутаракань, короче говоря. Нет, это Ерандаков не упрекал, а просто хвастался. Как славно (и удобно!) быть хорошенькой женщиной. К хорошеньким женщинам мужчины относятся по-особому. Будь Вера старой, или некрасивой, или вовсе – мужчиной, Ерандаков скорее всего принимать бы ее не стал. Поручил бы адъютанту выслушать и разобраться, он же занятой человек, руководит не только столичной, но и вообще всей российской контрразведкой. А ее так вот сразу к нему провели. Или у них, в контрразведке, так заведено, чтобы без лишних проволочек? Но быть хорошенькой женщиной все равно славно. Вот если бы еще никогда не стареть!

Старость сильно пугала, не столько самими переменами к худшему, сколько неотвратимостью этих перемен. Но человеку многое дано, и со старостью со временем тоже можно побороться. Успешно. У Веры перед глазами был сравнительный пример – мать и тетя Лена. Мать после смерти отца совершенно перестала следить за собой и совершенно не задумывалась о том, как она выглядит. Неряхой, конечно, не ходила, но одевалась просто, к лицу или не к лицу ей тот или иной наряд, не разбирала, про парфюмерию забыла напрочь, даже не пудрилась, и вообще стала совершеннейшей старушкой. До того дошло, что ее стали принимать за младшую сестру бабушки. Дело не в том, что жили скромно и денег не хватало. Можно ведь и пудру недорогую купить, и платье сшить тоже недорогое, но такое, чтобы модное и по фигуре, особенно если шьешь сама. Дело во внутреннем стержне, который поддерживает человека. Отец умер – и будто чья-то рука вынула из матери этот стержень. Проиграла мать битву со своим горем. А вот тетя Лена, Елена Константиновна Лешковская, актриса Малого театра, – молодец. Если разобраться, то ее жизнь, которую многие (в том числе и мать) считают счастливой, совершенно не удалась. Любовь, настоящую любовь, тетя Лена так и не встретила. Детей у нее нет. Служит она в одном из лучших театров России, но актерская карьера оставляет желать лучшего. Многое из того, что хотелось сыграть, сыграть не удалось и примой вроде Комиссаржевской актриса Лешковская не стала. А ей так хотелось быть самой-самой-самой, это порой даже в разговоре проскальзывает. Искусство отличается от ремесла тем, что в ремесле можно держаться золотой середины и быть счастливым, а в искусстве для счастья непременно надо достичь сияющих вершин, иначе никак. Так что горя и у тети Лены хватает. Но она не поддается ни времени, ни невзгодам. Следит за собой, одевается как нужно, пусть и не роскошно, но с большим вкусом, моцион ежедневно совершает, маски косметические на лицо накладывает, особенно любит из тертого огурца, утверждает, что лучшего средства от морщин не существует. И главное, главное – держится она победительно. Голова высоко, взгляд живой, походка твердая. В следующем году ей пятьдесят лет стукнет (целых полвека, подумать только!), а на вид больше тридцати не дашь. Нет, лучше вообще не стареть, а если и стареть, то так, как тетя Лена!

С Дворцовой площади Вера отправилась на вокзал, где купила билет на вечерний курьерский поезд, отправила телеграмму Владимиру с извещением, что доехала благополучно и вернется уже завтра, после чего стала думать насчет того, как ей провести восемь часов, оставшихся до отхода поезда. Хотелось принять ванну и переодеться, поэтому с вокзала Вера отправилась в гостиницу «Европейская», где сняла до вечера самый скромный из свободных номеров, тем не менее обошедшийся ей в бешеные деньги – двенадцать рублей, и это еще со скидкой! Но зато гостиница в самом центре, на Невском проспекте, в номере есть огромная ванна, горячая вода и можно заказать завтрак, то есть уже не завтрак, а обед, прямо в номер. Позавтракать по прибытии Вера не успела, потому что тогда ей есть совсем не хотелось, так торопилась встретиться с Ерандаковым.

После обеда захотелось немножко отдохнуть, но Вера переборола дремоту и поспешила выйти на улицу. Какой смысл спать днем в гостинице? Выспаться она успеет и в поезде, на обратном пути, а когда еще представится случай погулять по Петербургу? Вере хотелось не столько погулять, сколько побывать в одном заведении, расположенном совсем рядом с гостиницей (собственно, почему «Европейская», несмотря на свою дороговизну, была выбрана еще в Москве). Заведение называлось необычно – кабаре «Бродячая собака», и было это кабаре не простым, а литературно-артистическим. Открылось оно совсем недавно, в канун нынешнего года, но уже успело прославиться не только в Петербурге, но и в Москве. Публика начинала съезжаться сюда ближе к полуночи, но Вера к этому времени будет уже в поезде, так почему бы ей не побывать там днем. Хотя бы посмотреть на расписные стены, о которых столько говорилось в газетах, прочувствовать атмосферу, одним словом – приобщиться. Интересно же. Тем более что вечером сюда и не попадешь, одних завсегдатаев пускают, а днем можно.

Увы, даже стен Вера не увидела, потому что кабаре было закрыто. Только вывеской полюбовалась (собака положила лапу на маску и зачем-то отвернулась в сторону) и зашла в кафе по соседству. Не хотелось уходить куда-то далеко от Михайловской площади. Здесь Вере нравилось. Как-то сразу ощущалось, чувствовалось, что находишься не где-нибудь, а в Петербурге. Дворец, в котором располагается Русский музей императора Александра III, Михайловский театр, здание Дворянского собрания… Немного портил впечатление электрический трамвай, казавшийся здесь совершенно неуместным, но настроение у Веры было хорошее, и она отнеслась к трамваю благосклонно-снисходительно, пусть себе шумит да звенит. Прогресс вообще дело шумное… Но нужное.

Неспешно попивая кофе, Вера вспоминала свое позавчерашнее посещение клуба железнодорожников. С Бутюгиным познакомиться не удалось, его там не было, но фамилия эта в разговорах прозвучала несколько раз. Срочный доклад, многозначительно сказал Жеравов, а после, к слову, дважды упомянул, что Бутюгин и дело знает, и разных удовольствий не чурается. А Луиза Францевна, взявшаяся опекать Веру, предостерегла ее в отношении Бутюгина.

– Это такой сердцеед! – закатив глаза, простонала она. – Будьте с ним осторожны, моя дорогая.

Сердцеед – это хорошо. Разных удовольствий не чурается – еще лучше. Вера заверила Луизу Францевну, что будет вести себя с Бутюгиным крайне осторожно. Луиза Францевна – прелесть. Немолодая, но такая наивная… Жеравов – тот поумнее. Смотрит с прищуром, словно хочет понять, с чего это соседка вдруг и в гости пригласить вздумала, и в клуб заявилась. Пусть себе прищуривается, скучно соседке, вот она и ищет чем бы развлечься.

Но Бутюгин неожиданно отошел на второй план, потому что в вышедшем на небольшую клубную сцену певце Крутицком Вера неожиданно узнала того самого мужчину из своего ялтинского видения. Как будто перенеслась из апреля двенадцатого года в декабрь десятого. Та же худощавая фигура, то же бледное лицо, те же запавшие и оттого кажущиеся бездонными глаза… Только вместо черного фрака свободное белое одеяние, нечто вроде балахона, и остроконечный колпак с загнутым вниз концом на голове – сценический образ. Но лицо то же самое, те же глаза, никакой ошибки быть не может…

Я встретил вас, прелестное виденье,

Мой нежный друг, надежда и печаль,

Моя мечта, мое недоуменье,

Вас потерять мне было бы так жаль…

Пел Крутицкий хорошо. Негромко, без пафоса и особого выражения, но проникновенно. Так, что хватало за душу и на глаза сами собой наворачивались слезы. Каждая песня – как маленький спектакль. Песня про женщину, потерявшую любимого… Песня про девочку-нищенку… Песня о разлуке… Песня о попугае, который умеет говорить «я вас люблю»… Когда Крутицкий закончил петь, Вера не выдержала и подошла к нему. Подошла – и поняла, что не знает, что ему сказать, и зачем понадобилось подходить, тоже не знает. Но Крутицкий уже смотрел на нее, смотрел ласково и немного устало (шутка ли, петь полтора часа без передышки!), поэтому надо было что-то сказать.

– У меня такое чувство, словно мы с вами давно знакомы! – выпалила Вера и тут же покраснела от смущения – лучше промолчать, чем сказать такую пошлую банальность.

Что о ней подумает Крутицкий? Явно ничего хорошего.

– Это замечательно, – вежливо ответил певец. – Могу ли я узнать, как вас зовут?

– Вера, – пролепетала Вера, забыв про отчество.

– Вера? – переспросил Крутицкий. – Чудесное имя! Если у меня когда-нибудь родится дочь, то непременно назову ее Верой. Вера и любовь! Разве что-то может быть важнее веры и любви? Без веры жить нельзя, и без любви тоже! Приходите в «Петровский театр миниатюр», Вера. Я там часто пою. Буду рад вас видеть…

Пока Вера хлопала глазами, Крутицкий ушел, улыбнувшись ей на прощанье. Называется – познакомились. Мистика какая-то, увидеть, как наяву, человека, с которым тебе суждено познакомиться полтора года спустя.

Вера была так удивлена, что совсем не обратила внимания на мелькнувшего перед ее глазами князя Чишавадзе. И, кажется, оставила без внимания его приветственный поклон. Бог с ним, с поклоном, но вот обратить внимание на то, с кем общался князь в Железнодорожном клубе, определенно стоило. Жаль только, что эта мысль пришла к ней с опозданием, уже дома. Но ничего, Луиза Францевна сказала, что в воскресенье они с Жеравовым собираются вечером в клуб. Эти слова прозвучали как приглашение. Хотелось надеяться, что в воскресенье инженер Бутюгин будет в клубе и что представится удобный повод завязать с ним знакомство. Хотя удобный повод легко создать. Дождаться, когда Жеравов станет разговаривать с Бутюгиным, и подойти к ним. Виталию Константиновичу придется представить своего собеседника, так и состоится знакомство. Узнать Бутюгина легко, Луиза Францевна говорила, что он вылитый Милюков[47], только не седой, а жгучий брюнет. Портреты Милюкова в газетах печатались часто, не хочешь, а запомнишь, так что ошибиться не было никакой возможности. И захочешь – да не ошибешься.

Так кто же все-таки хочет выставить Вильгельмину Александровну убийцей? Кто хочет свести с ней счеты столь коварным образом? Теперь, после того как Ерандаков подтвердил, что Немысский заслуживает доверия, Верины сомнения в адрес штабс-ротмистра улетучились и он снова стал симпатичен ей, вернулась былая приязнь. Ну и доверие тоже вернулось, а как же иначе?

По улице, мимо кафе, в котором сидела Вера, прошли два молодых офицера. Погон Вера толком не разглядела, да и очень-то хорошо она в них не разбиралась, но, судя по совсем юной внешности, то были подпоручики. «Офицеры!» – подумала Вера, и тотчас же в ее воображении из разрозненных кусочков сложилась мозаика.

Кто может вредить иностранным шпионам, если не контрразведка? Только патриоты своего Отечества, больше некому! Существует некая тайная организация офицеров (это непременно должны быть офицеры, штатским такое дело не по плечу), которая занимается истреблением тайных агентов иностранных разведок, причем старается делать это таким образом, чтобы бросить тень на резидента, хозяина, то есть – хозяйку этих агентов! Что-то вроде тайных мстителей, которые вершат суд праведный, пренебрегая формальностями и руководствуясь одними лишь соображениями справедливости.

Сразу же отыскался вероятный участник этой организации – репортер Вшивиков, вездесущий человек и отставной офицер. Вера и раньше подозревала, что он не так прост, как кажется, а теперь окончательно в это поверила.

Наручные часы показывали половину четвертого. Какой ужас! Хотелось кричать, подобно чеховским сестрам, «В Москву, в Москву, в Москву!». Хотелось скорее вернуться домой, встретиться с Немысским и изложить ему свою версию. Вера была уверена, что штабс-ротмистру эта версия придется по душе. Все же так логично, так убедительно…

12

«Натурщицы обижаются на жен художников, чья ревность лишает их заработка. Многие жены ревнивы настолько, что не позволяют своим мужьям писать натурщиц, предпочитают сами позировать им в костюме Евы. В отличие от натурщиц, жены не считают зазорным давать мужьям советы и предъявлять требования по изображению их в наиболее выгодном свете. Их совершенно не заботит такое понятие, как свобода творческого волеизъявления. Уж не потому ли столь неинтересны все виды обнаженной натуры, выставляющиеся на выставках в последние годы?»

Ежедневная газета «Московский листок», 18 апреля 1912 года

Штабс-ротмистр Немысский, как вынуждена была признать Вера, при всем вернувшемся к нему расположении оказался человеком ограниченным, напрочь лишенным полета фантазии и вообще воображения. Примерно как одноклассница Женя Гатцукина, которая удивлялась разным поэтическим выражениям вроде «ущербного серпика луны» или «налитых колосьев». «Позвольте, – говорила она, морща узенький лобик, – как можно сравнивать луну с серпом? У нее ведь нет ручки, да и вообще она – тело небесное, а серп – крестьянский инструмент. А «налитым» может быть стакан, но никак не колосья!» Кто мог подумать, что такая педантша сбежит из дома с каким-то коммивояжером, не окончив гимназии? Верно говорят – в каждом человеке бес сидит, да не каждый с ним сладит.

– Тайная организация патриотов? Хм… Офицеров? Патриоты все больше в союзы объединяются, причем не в тайные, а в явные… Никогда не слышал о тайных патриотических организациях…

Говоря это, штабс-ротмистр качал головой, щурил левый глаз, смотрел удивленно и вообще демонстрировал все проявления сомнения и недоверия.

– Ignorantia non est argumentum[48], – заметила на это Вера.

Иногда хорошо вставить в речь что-нибудь из латыни. Звучит веско (древнее изречение, прошедшее испытание временем как-никак), и вообще у собеседника создается положительное о тебе впечатление. Немысский, кажется, в латыни был не силен или просто притворился. Пропустил сказанное Верой мимо ушей и начал талдычить свое:

– Нет, это скорее не месть патриотов, а какой-то конфликт интересов. Понять бы, каких именно интересов, и все на свои места бы стало.

– На конфликт интересов все что угодно списать можно, – сказала Вера. – Так мы с вами договоримся до того, что кто-то положил глаз на гостиницу, страстно возжелал ее приобрести и теперь вынуждает к сделке Вильгельмину Александровну.

Сказала просто так, наугад ткнула пальцем, но Немысский ответил, что такое вполне может быть, и поблагодарил за интересную мысль. Ха! Интересную! Как бы не так! Кому так может понадобиться «Альпийская роза», чтобы ради ее приобретения пойти на убийства? В центре Москвы полным-полно гостиниц, и многие из них можно купить. Да и любой доходный дом переделать в гостиницу не составит труда. Или Немысский просто спешил от нее отделаться?

«Ничего, – подумала Вера, идя по Малой Грузинской к Расторгуевскому переулку. – Мы еще увидим, кто из нас прав, господин штабс-ротмистр!» Немного прогулявшись и приведя мысли в порядок, она остановила извозчика и велела отвезти себя в Малый Кисловский переулок. Захотелось проведать мать и сестер. Пора бы уже, давно не виделись, с самой Пасхи.

В Кисловском было скучно, даже не скучно, а нудно. Мать жаловалась на Наденьку, Наденька тайком пожаловалась на мать. Все как обычно. Только Сонечка повеселила взрослостью суждений. Объявила, что по примеру Веры выйдет замуж за адвоката, и перечислила все доводы в пользу подобного решения. Доводы не имели ничего общего с реальной жизнью, но Вера не стала разуверять сестру. Посмеялась и посоветовала выходить замуж по любви, а все остальное приложится. На прощанье совершила обычный ритуал – подняла скатерть в гостиной и сунула под нее три красненьких[49]. Если давать деньги из рук в руки, мать начнет стесняться, отказываться, говорить, что Вера и без того много им помогает, то пальто Сонечке купит, то Наденьке платье и ко всем праздникам непременно денег дает… Ну и так далее. В результате простое действие по передаче денег растянется на четверть часа, к взаимному утруждению. Да вдобавок мать позовет сестер и велит им благодарить Веру. Неловко… Проще уж так – тихо положить под скатерть. Скатерть перестилается ежедневно, деньги там не залежатся, и вообще все уже успели изучить эту Верину привычку. Вон как Сонечка из-за двери выглядывает, не иначе как на что-то деньги нужны. Подозвав сестру взмахом руки, Вера дала ей рубль. Сонечка просияла, повисла на шее и поцеловала Веру раз по семь в каждую щеку. Приятно делать хорошее, когда тебя так пылко благодарят. Наденьке в карман домашнего платья Вера незаметно для матери сунула пять рублей. В шестнадцать лет на всякие разные мелочи столько денег надо… Наденька поблагодарила взглядом, от поцелуев и объятий воздержалась. Она в последнее время стала более сдержанной, повзрослела.

Владимиру Вера сказала, что в Петербург съездила напрасно, и добавила, что больше театром бредить не станет. Летом, конечно, хотелось бы съездить с тети-Лениной антрепризой, но это так, для развлечения, чтобы дома сиднем не сидеть. А спать и видеть себя артисткой – ну уж нет, довольно с нее. При этом почти не пришлось кривить душой, потому что на обратном пути из Петербурга Вера много думала о жизни, в том числе и об актерстве. Снова попутчица в купе оказалась скучной (игуменья Зачатьевского монастыря), так что времени для раздумий было предостаточно. Вера думала-думала и додумалась до того, что поняла всю бесперспективность своих мечтаний о театре. Во-первых, поздновато начинать, в следущем году уже двадцать исполняется. Во-вторых, замужество (во всяком случае, ее замужество) и театральная жизнь несовместимы. Летом с антрепризой муж не отпускает, находя в том урон своей адвокатской репутации. Станет ли отпускать на гастроли? Навряд ли. К тому же одними гастролями дело не закончится. Тетя Лена пару раз обмолвилась, что в провинции начинать актерскую карьеру гораздо сподручнее. Конкуренции там меньше, ролей соответственно больше, зритель гораздо душевнее пресыщенного столичного… Все, может, так и есть, но кто отпустит Веру в провинцию? Опять же, если родится ребенок… В результате на залитую солнцем платформу Николаевского вокзала сошла женщина, избавившаяся от своих иллюзий. Или почти избавившаяся, что суть одно и то же.

Владимир глубины Вериного душевного подвига не прочувствовал, а то бы не стал улыбаться и называть мечты об актерстве «блажью». Хороша блажь. Попробуй-ка Вера назови этим словом его увлечение автомобилями, что бы он тогда сказал? Мало ему «Лорелеи» и разных пробегов, так он еще и газету для автомобилистов надумал издавать! На паях с двумя такими же одержимыми автомобилистами! Уже и название придумали «Ауто», то есть «Auto» латинскими буквами. Главный редактор (главный – ха-ха-ха!) – Владимир Холодный. Назвали бы уж просто – «Блажь». Главный редактор – Владимир Блаженный. Василий Блаженный на Руси был, отчего бы Владимиру Блаженному не появиться.

Порой мысли были такими злыми, что Вера сама себе удивлялась: откуда что берется? Она ли это? Та, которую гимназические подруги то и дело упрекали в том, что она смотрит на мир сквозь розовые очки, которые никогда не снимает? Как время меняет людей… Как супружество меняет людей… Как жизнь меняет людей…

В субботу у Вильгельмины Александровны читали свои стихи сразу трое поэтов, правда, чтения эти были какие-то «неосновательные». Стульев перед сценой не расставляли, книг не продавали, и вообще никакого «ажиотажа с придыханиями» (выражение тети Лены) не наблюдалось. Время от времени кто-то взбирался на сцену и что-то там декламировал. Что именно, Вера не слушала, потому что ей сегодня было не до поэзии.

Сначала пришлось дать отчет Вильгельмине Александровне. Та снова увела Веру к себе. Вера подумала о том, что Мирской-Белобородько, скрывшийся с Вильгельминой Александровной в день своей смерти, то есть гибели, за той же дверью, явно был ее агентом. Дал последний отчет, еще не зная, что он будет последним, и был отравлен. Только вот кем?

Верин отчет занял не более двух минут. Она рассказала, что ей удалось немного сблизиться с соседом, познакомиться с его objet[50] и побывать в Железнодорожном клубе, где часто бывает Бутюгин. Завтра она будет в клубе снова и надеется…

– Надежды юношей питают, отраду старым подают, а толку с них никакого, – переиначила на свой лад Ломоносова[51] Вильгельмина Александровна. – Вы мне не о надеждах рассказывайте, а скорее приводите Бутюгина. Как это говорится? Хороша ложка к обеду?

– Дорога ложка к обеду, а там хоть под лавку, – сказала Вера с нажимом на вторую часть фразы, но Вильгельмина Александровна намека не уловила.

Фыркнула, покачала недовольно головой и сказала строго:

– Не хотелось бы в вас разочаровываться, Вера Васильевна.

«Погоди еще, – подумала Вера, глядя в холодные глаза своей мнимой «хозяйки», – придет время, так тебя разочарую, что до смерти не забудешь!»

Вернувшись в зал, Вера отыскала в толпе (народу сегодня было много) Вшивикова и выдала ему приготовленную новость про то, что купец Галактионов намерен судиться с генеральшей Щеколдиной по поводу домовладения в Неопалимовском переулке. Владимир случайно об этом обмолвился, а Вера запомнила. Вшивиков скорчил кислую мину и сказал, что подобные новости его не интересуют. Вот если бы купец Галактионов сожительствовал с генеральшей Щеколдиной и был бы ею отравлен – тогда другое дело. Вера предпочла не обращать внимания на такое нахальство, а кротко заметила, что ее муж больше занимается не уголовными, а такими вот скучными делами. Заодно посетовала на скуку вообще и весьма к месту (как ей показалось) заметила, что с удовольствием занялась бы каким-нибудь делом, желательно таким, от которого будет польза Отечеству.

– Вы не представляете, какая я патриотка, – доверительно сказала она. – Если бы родилась мужчиной, то непременно стала бы офицером. Ах, как жаль, что я не мужчина!

Вера надеялась, что Вшивиков подхватит предложенную тему-приманку, но он сказал нечто не слишком внятное, но комплиментарное, что-то вроде того, что если бы Вера была мужчиной, то это была бы большая потеря для человечества, поскольку такие красавицы… И так далее. Поняв, что приманка пропала зря, Вера оставила Вшивикова и завязала разговор с князем Чишавадзе. С ним, впрочем, ничего заводить и не пришлось. Стоило только встретиться взглядами, как он тут же прилип и начал рассказывать свою родословную. Утомил невероятно. Вера дождалась, пока князь сделает паузу между своими знаменитыми предками, и сказала:

– Я и не предполагала встретить вас, Ираклий Автандилович, в Железнодорожном клубе. Вы разве железнодорожник?

– Я – концессионер! – гордо ответил Чишавадзе и снова принялся рассказывать про какого-то прапрадеда, прославившегося не только ратным искусством, но и дипломатическими способностями.

«Хорош концессионер, нечего сказать», – иронизировала про себя Вера, глядя на обтрепавшиеся рукава княжеского фрака и пожелтевшую от старости манишку. Разговаривая, Чишавадзе, как и положено восточному человеку, жестикулировал. Надо отдать ему должное, руками он размахивал умеренно, не выходя за рамки приличия, но с таким расчетом, чтобы выставить на всеобщее обозрение перстень с бриллиантом, надетый на безымянный палец левой руки. Бриллиант блестел замечательно, можно сказать, ослеплял, но князя подвело чувство меры, точнее – его отсутствие. По самым скромным прикидкам, в камне было не менее восьми карат. Чересчур роскошно для человека, ходящего в поношенном фраке, стало быть, камень поддельный, стекляшка. Чишавадзе стоило бы остановиться каратах на четырех, это еще куда ни шло.

– На долю нашего рода выпало немало невзгод, но недаром говорится: «Бог не Ерошка, видит немножко»! Мы, Чишавадзе, преодолели все и с Божьей помощью еще прославим свою фамилию…

Спас Веру Шершнев. Подошел, покосился на разглагольствующего князя, и того словно ветром сдуло. Вера признательно улыбнулась спасителю и поинтересовалась, как идут его дела. Шершнев усмехнулся (не без самодовольства, надо заметить) и ответил, что у него-то дела идут хорошо, чего нельзя сказать о других.

– Кого вы имеете в виду? – спросила Вера.

Шершнев мельком взглянул на сцену, где в этот момент кланялся очередной поэт, готовившийся читать свои стихи.

– Хотя бы нашу дражайшую Вильгельмину Александровну, – кривя губы, ответил Шершнев. – Вы еще не слышали последние сплетни? Говорят, что она отравила Мирского-Белобородько, а затем убила его брата, того, что приходил сюда к ней, представив эту смерть как самоубийство. И Левушку Мейснера тоже она убила, едва ли не собственноручно.

– Неужели?! – только и смогла вымолвить Вера.

– Говорят, – хмыкнул Шершнев. – А людская молва не просто слова. Она со смыслом.

– Зачем ей это? – Вера покосилась вправо, туда, где мелькнуло черное платье Вильгельмины Александровны.

– Не знаю, – пожал плечами Шершнев. – Об этом слухи умалчивают, а я за что купил, за то и продаю.

«Так ли это?» – усомнилась Вера. И правильно усомнилась, обоснованно, потому что такие люди, как Шершнев, без выгоды для себя, пусть даже и небольшой, ничего не сделают. «За что купил, за то и продаю» – это им не подходит. Их девиз – купить подешевле, а продать подороже. Только зачем продавать ей? Или Шершнев со всеми делится слухами? Интересно, дошли ли они уже до Вильгельмины Александровны?

Вера ожидала продолжения, но Шершнев сменил тему и начал подробно рассказывать о том, как ездил в Тулу с намерением купить какой-то механический завод, но не купил, потому что владелец неожиданно поднял цену чуть ли не вдвое. Слушать про это было совсем неинтересно, лучше бы стихи послушать, но поэт читал тихо и в отдалении; там, где стояли Вера с Шершневым, его не было слышно.

13

«На следующей неделе в Москву из Нижнего Новгорода будет доставлен арестованный там известный преступник дворянского звания А.И. Закревский, бывший главарем крупной шайки аферистов, беспрепятственно действовавшей в различных городах империи более 15-ти лет. Закревский был арестован при попытке сбыта крупной партии фальшивых сторублевок, которые он приобрел в Варшаве. Вместе с главарем был арестован его верный помощник Б.И. Блувштейн, известный жителям Москвы и Харькова в качестве венгерского аристократа графа Дьюлаи».

Ежедневная газета «Русское слово», 21 апреля 1912 года

С Бутюгиным все получилось очень легко, впору было заподозрить, что первое поручение Цалле – это проверка. Железнодорожный клуб довольно велик – ресторанная зала с буфетом, примыкающие к ней отдельные кабинеты, курительная (куда женщинам заходить неприлично, то мужское святилище), библиотека с удобными креслами… Имелся здесь даже маленький музей – комната, посвященная истории развития железных дорог в империи. С картами, таблицами и маленькими деревянными паровозиками, копиями настоящих. Показывая Вере музей, Луиза Францевна ехидно заметила, кивнув на паровозики, что мужчины нипочем не могут обойтись без игрушек, только с возрастом меняют одни на другие.

В воскресенье, 22 апреля, Вера прямо в вестибюле увидела Виталия Константиновича с Луизой Францевной. Они стояли недалеко от входа и разговаривали с брюнетом, сильно похожим на Милюкова. Точнее, говорил брюнет, а они его слушали и улыбались.

– Все есть в Москве, не хватало нам еще одной лиги. Не хочешь, так не носи ни шляп, ни фуражек, но зачем придавать своему нежеланию политическую окраску? Чтобы звучало? Согласен, лига сторонников гигиены, протестующих против ношения головных уборов в теплое время года, это звучит! Но и настораживает тоже. Начинается все с таких вот совершенно безобидных дел, а заканчивается баталиями на Кудринской площади и Арбате[52]. Если кто-то находит, что недостаток воздуха и излишнее тепло способствуют выпадению волос, то это еще не дает ему право устраивать шествия с криками «Шапки долой, господа! Шапки долой!»…

Увидев подошедшую Веру, Бутюгин оборвал свою речь, Луиза Францевна приветливо заулыбалась, а Виталий Константинович познакомил Веру с Бутюгиным, назвав того «одним из светочей русской инженерной мысли». Судя по раскрасневшемуся лицу и склонности к подобным гиперболам, Жеравов уже был изрядно навеселе. От Бутюгина тоже пахло не то коньяком, не то ликером. Оказалось, что они с Жеравовым уже успели «обуфетиться» (выражение Бутюгина), а в вестибюль вышли, чтобы встретить Луизу Францевну. Вера уже успела подметить, что Жеравов был изрядно ревнив. Луизе Францевне, кажется, это нравилось. По некоторым оброненным ею фразам, можно было сделать вывод о том, что она с великим удовольствием стала бы m-me Жеравовой.

– Я рассказывал о том, что в Москве организована лига сторонников гигиены, протестующих против ношения головных уборов в теплое время года, – пояснил для Веры Бутюгин. – Поразительно, как любой мелочи у нас умеют придать политическую окраску. Лига сторонников гигиены! Ха-ха-ха!

Во взгляде Бутюгина Вера ощутила явные флюиды, признак мужского интереса. Видимо, Луиза Францевна не преувеличивала, характеризуя Бутюгина как сердцееда. Да нет, какое там «видимо»! Точно не преувеличивала, вон как смотрит, искорки в зрачках сверкают.

– Ах, только бы беспорядков не было, – сказала Вера и, подхватив Луизу Францевну под руку, увела ее лакомиться мороженым.

«Укорачивать» знакомство в шумном вестибюле не хотелось. Да и форсировать события не стоило. Пусть плод созреет, хотя бы немного.

– Вы так и не нашли времени заглянуть в мое ателье, – ласково упрекнула Луиза Францевна. – Разве вы совсем не интересуетесь модой? По вам этого не скажешь. Если не секрет, у кого вы шили это платье?

В последние дни потеплело настолько, что надобность в верхней одежде, пусть даже и легкой, совершено отпала и можно было начинать носить платья из разряда «отчаянно мнущихся». Вера явилась в клуб в одном из своих самых любимых платьев, розовом, атласном, отделанном гипюром. Декольте соблазнительно прикрыто розовым кружевным фишю[53], на голове вместо шляпки модная в этом сезоне сетка, сплетенная из тонкого, витого, золотого шнурка и украшенная зернышками искусственного жемчуга. В том, что жемчуг был ненастоящим, ничего зазорного не было – это же не колье, а головной убор. Чай, не государыня императрица, чтобы настоящие жемчуга на голове носить. Но все равно хорошо, Таисия, как увидела Веру во всем великолепии, так и остолбенела – Царевна Лебедь. А Владимир даже из кабинета не выглянул. Как засел там с утра, обложившись книгами по юриспруденции, так и сидел там.

– Секрет, но вам открою, – улыбнулась Вера. – Платье готовое, куплено в конфекционе Жирмунского на Кузнецком. Там большой ассортимент, причем владелец завозит всего понемногу, и можно быть уверенной в том, что в купленном вами платье не будет ходить половина Москвы.

– Учту на будущее, но вообще-то я привыкла одеваться у себя. А то как-то неловко перед клиентками, да и делу ущерб. Если я начну одеваться на стороне, то все сразу решат, что ателье мое никуда не годится…

Мороженое начинали есть вдвоем, а доедали уже в мужском обществе. Жеравову с Бутюгиным тоже захотелось мороженого. Под коньячок.

– Это так гармонично, заливать горячительным холодное! – говорил Бутюгин, предлагая дамам попробовать.

Дамы всякий раз отказывались, точнее – отшучивались, смеясь.

Вера начала рассказывать о вечерах в «Альпийской розе». Старалась не переборщить с восторгами, чтобы все выглядело естественно, но похвалила общество, гостеприимность хозяйки и ее интересных гостей. Бутюгин сразу же вспомнил Мирского-Белобородько, о смерти которого написали если не все газеты, то, во всяком случае, многие. Вера сказала, что несчастный поэт умер у нее на глазах. Собеседники, в особенности Луиза Францевна (кто бы мог подумать?), заинтересовались и потребовали подробностей. Вера рассказала подробности, а закончила тем, что даже столь трагические происшествия не способны разрушить очарование раутов госпожи Цалле. Если уж говорить начистоту, то в Железнодорожном клубе было гораздо веселее и как-то приятнее, душевнее. Впрочем, так, наверное, и должно было быть, ведь здесь собирался довольно узкий круг лиц, объединенных работой, совместной учебой, общностью интересов. Недаром Виталий Константинович пошутил, что все железнодорожники – одна большая семья, а Бутюгин сразу же подхватил эту мысль и принялся ее развивать:

– Если, не приведи Господь, вдруг доведется оказаться в чужом городе без средств (допустим, бумажник украли), то можно смело отправляться на вокзал и обращаться с просьбой о помощи к коллегам. Накормят, напоят, пригреют, деньгами ссудят и отправят домой первым классом…

Рано или поздно, желаемое происходит, надо только уметь ждать не суетясь. Луизу Францевну, троекратно извинившись, «похитила» какая-то пышная блондинка, насколько поняла Вера – из числа постоянных клиенток. Не иначе как захотела обсудить новые модели или очередной заказ. Жеравова тоже кто-то окликнул, и Вера с Бутюгиным остались наедине. Бутюгин сразу же (и надо отдать ему должное – крайне деликатно) поинтересовался, почему Вера ходит в клуб без мужа. Неужели преуспевающий адвокат настолько занят, что его очаровательная жена вынуждена развлекаться в одиночестве… etc[54].

«Хват!» – одобрительно подумала Вера, поощрительно и благосклонно улыбаясь Бутюгину.

Вообще-то она не жаловала наглецов и разного рода хамов, но сейчас ей было выгоднее, чтобы Бутюгин оказался хватом, а не мямлей. Посетовав на то, что работа занимает в жизни мужа столько места, что для всего прочего его почти совсем не остается (про автомобили упоминать не стала, ни к чему), Вера вздохнула (томно-претомно и глубоко, так, что фишю слегка раздвинулось), трагически взмахнула ресницами и сказала, что уже свыклась со своей «одинокой неприкаянностью». «Одинокая неприкаянность» было к месту вспомнившимся выражением гимназической поры, обозначавшим крайнюю, предельную степень одиночества. И сразу же добавила, что, к счастью, есть в Москве места, которые женщине не зазорно посещать и одной, например, та же «Альпийская роза». Понимающий разумеет.

Бутюгин уразумел все сразу и настолько, что пожелал составить Вере компанию прямо в четверг, несмотря на то что она честно упомянула про некоторую скучность четвергов в сравнении с субботами. Но что с того? Раньше оно ведь не позже. Главное, выполнить поручение. Снова шевельнулось подозрение относительно того, что это первое поручение подстроено, ибо больно уж легко все получилось, но Вера предпочла не заострять на этом внимания. Какая разница? Пусть даже и так. Но требовалось обезопасить себя от подозрений со стороны Владимира (мало ли что ему Жеравов по-соседски наговорит), поэтому Вера, словно спохватившись, поправила окончательно сползшую назад накидку и попросила:

– Только пусть это останется между нами. Уговор?

– Уговор, – ответил Бутюгин, и искорки-флюиды в его глазах засветились ярче фар Владимировой «Лорелеи».

Договорились встретиться в четверг, в восемь часов вечера у входа в «Альпийскую розу».

Спустя полчаса Вера пожаловалась на внезапный приступ мигрени. Решительно отказавшись от флакончика с нюхательной солью, предложенного ей Луизой Францевной («Ах, благодарю вас, милая, но солями я не пользуюсь, соли мне совершенно не помогают, только глаза от них краснеют…»), Вера уехала домой писать очередной отчет для Немысского…

В четверг она намеренно опоздала на десять минут, чтобы не пришлось ждать у входа самой. Бутюгин, одетый в ту же черную тройку, в которой он был в клубе, уже топтался на тротуаре. Увидев Веру, он оживился и сразу же начал осыпать ее комплиментами. Даже если первое поручение было проверкой, то интерес Бутюгина к Вере выглядел совершенно искренним. Создавалась проблема – вот сейчас Вера представит Бутюгина Вильгельмине Александровне, а что с ним делать потом? Он же будет мешать ей общаться с другими гостями, и вообще он ей совершенно неинтересен. Ни как мужчина, ни как собеседник. Может, это потому, что она не успела узнать его лучше, но, честно говоря, узнавать Бутюгина совсем не хотелось. И так уже видно, что это совершеннейший Тартарен[55].

«Только бы поскорее от него отделаться, – подумала Вера, косясь на своего спутника. – И желательно, чтобы насовсем».

Она и предположить не могла, что ее желание будет исполнено очень скоро, причем самым категорическим образом.

Вильгельмина Александровна встретила Бутюгина так, словно он был ее родным братом, вернувшимся из долгого путешествия. Поблагодарив Веру за то, что она привела «столь интересного» гостя (Бутюгин или умело притворялся, или в самом деле принял эту лесть за чистую монету), Вильгельмина Александровна повела Бутюгина по залу и стала знакомить его с гостями. Обрадованная, Вера первым делом высмотрела в зале Вшивикова и «по секрету» рассказала ему о том, что услышала от Шершнева, не выдавая источника.

– Если бы можно было печатать сплетни, не боясь исков, я давно стал бы миллионщиком[56], – сказал Вшивиков. – Но – увы. А пакость эту я уже слышал от Якова Гавриловича. Он, должно быть, сам ее и выдумал…

– Но зачем ему это понадобилось? – удивилась Вера.

– Значит, и вы от него слышали, – констатировал Вшивиков. – Яков Гаврилович, несмотря на его деловую сущность, человек веселый. Обожает розыгрыши и всяческие провокации…

– Но… – Вера хотела сказать, что провокация провокации рознь, однако Вшивиков не дал ей договорить.

– Чувство юмора у него своеобразное. Весьма. В прошлом году на Нижегородской ярмарке конкуренту, готовящемуся перехватить у него не то очередной завод, не то очередной контракт, Яков Гаврилович устроил телеграмму. Якобы из Киева, из дома, от имени супруги. «Срочно приезжай, маменька при смерти». Тот стремглав на поезд – и домой. Приезжает и видит свою родительницу в добром здравии. Или не в очень добром, но, во всяком случае, не при смерти. И жена, разумеется, никакой телеграммы не отправляла. Он возвращается в Нижний, устраивает на почтамте грандиозный скандал и выясняет, что это господин Шершнев подбил телеграфиста поучаствовать в розыгрыше за «катеньку»[57]. Что ему «катенька» в сравнении с выгодами от перехваченного контракта? Пока конкурент ездил в Киев да обратно, дело уже было сделано…

«Ничего себе, шуточки», – подумала Вера, с неприязнью глядя на Шершнева, к которому как раз в этот момент Вильгельмина Александровна подвела Бутюгина.

С Бутюгиным получилось удачно. Вначале он долго ходил по зале в обществе Цалле. К тому времени, как он освободился, на сцене появился молодой длинноволосый юноша во фраке, и Вера притворилась заинтересованной. Смотрела на сцену и ждала, что начнет читать сегодняшний поэт (то был явный поэт, с раскрытой, слегка измятой тетрадкой в левой руке). Бутюгин деликатно отошел куда-то. Рядом с Верой встал господин Краузе, тот самый, с которым ее познакомил Шершнев. Вера не смогла вспомнить, чем он владеет – магазином дамского рукоделия или декатировочным заведением, но ей это знание и не понадобилось – Краузе всего лишь поздоровался, не претендуя на дальнейшее общение.

Поэт и впрямь был интересным. Вместо положенной «бабочки» на шее его красовался огромный черный бант. Юноша был хил и выглядел изможденным (щеки впалые, черные круги под глазами закрывают половину бледного лица – ужасающий контраст), но его неожиданно низкий голос поражал своей мощью.

– Тургеневу было жаль самого себя, других, всех людей, зверей, птиц, всего живущего, – начал он без приветствий и предисловий, – счастливых ему было жаль более, чем несчастных. Жалость мешала ему жить. Жалость и скука. «О скука, скука, вся растворенная жалостью! – писал он. – Ниже спуститься человеку нельзя. Уж лучше бы я завидовал, право! Да я и завидую – камням». Памяти великого писателя и его великой жалости посвящается…

Выдержав академическую паузу, достойную сцены Малого театра (половина залы при этом как шумела, так и продолжала шуметь), юноша набрал в цыплячью грудь побольше воздуху и начал не столько декламировать, сколько выкрикивать в пространство, делая между выкриками небольшие паузы:

– Завидовать камням!.. Вот смысл бытия!.. Завидовать горам, земле, соринке тленной!.. Завидовать всему, что было до меня!.. Завидовать морям! Завидовать Вселенной!..

– Ритм есть, смысла нет, талантом здесь, к сожалению, даже и не пахнет…

Обернувшись на показавшийся знакомым женский голос, Вера увидела Эрнеста Карловича Нирензее с Эмилией Хагельстрем. Они стояли прямо за ней. Эрнест Карлович поздоровался с Верой, познакомил ее с Эмилией и, как показалось Вере, с большим облегчением оставил их одних, сославшись на то, что ему необходимо немного подышать свежим воздухом. В зале и впрямь было душновато, несмотря на открытые окна. Много народу, да и вечер сам по себе выдался душным, безветренным.

Ничего, без него даже лучше. Вера премило проболтала с Эмилией около часа. Разговаривать с ней было не только интересно, но и полезно. Во-первых, хотелось побольше узнать о Лиге равноправия женщин (лиги, лиги, кругом одни лиги!). У Веры были некоторые подозрения, связанные с тем, что Мейснера убила женщина. Подозрения были надуманными («притянутыми за уши», как сказал бы Владимир), и тем более, если верить метрдотелю Леонтию Лукьяновичу, женщина на самом деле оказалась мужчиной, но возникшее любопытство требует удовлетворения, так же как и любые подозрения – проверки. Вдобавок Лига равноправия женщин – это так ново, интересно, необычно, в конце концов. Во-вторых, Бутюгин, дважды появлявшийся поблизости, не осмеливался вмешиваться в тихую, сосредоточенную беседу двух женщин. Потом уже, когда вернулся изрядно надышавшийся воздухом Эрнест Карлович (судя по свекольному цвету лица и исходящему от него амбре, он не столько дышал воздухом, сколько пил коньяк у буфетной стойки на втором этаже), Вера видела, как Бутюгин уходил вместе с князем Чишавадзе. Увидела и ничуть этому не удивилась, ведь Чишавадзе бывал в Железнодорожном клубе, там, небось, еще и познакомился с Бутюгиным.

Эмилия оказалась весьма милой дамой, и притом горячей патриоткой России.

– Я, как шведка, крайне признательна русским за разгром шведской армии под Полтавой, – сказала она. – Невозможно представить, куда могли завести шведов их амбиции, не получи они вовремя по носу от Петра. И за то, что Россия первой из великих держав признала независимость Норвегии, я тоже признательна. Рано или поздно между Швецией и Норвегией разгорелась бы война, а кому от нее был бы прок?[58]

Разговорившись, Эмилия призналась в своей нелюбви к немцам. Оказалось, что она ненавидит их по личным соображениям. Компаньон-немец разорил ее прадеда, и тот был вынужден в поисках заработка переехать в Россию еще во времена Николая Первого. Вере было о чем задуматься. Ей захотелось поближе познакомиться с Лигой женского равноправия. Эмилия с видимым удовольствием пригласила ее на Кудринскую улицу, где в доме, принадлежавшем купцу первой гильдии Аборину-Сычевскому, снимала помещение Лига.

– Если желаете, то можете приезжать прямо завтра, к часу дня, – сказала она. – Ожидается очень интересный доклад. Во всяком случае, более интересный, чем эта… м-м-м… зависть камням… Подумать только! Скоро здесь любой рифмоплет сможет читать свои вирши!

Худосочного поэта к тому времени уже не было на сцене. Вильгельмина Александровна водила его по залу – угощала гостей очередной «знаменитостью».

14

«Причтами многочисленных в обеих столицах домовых церквей, в которых до сего времени венчания совершались так же, как совершаются они в приходских церквах, получен указ, согласно которому отныне в домовых церквах венчаний совершать не разрешается. Это распоряжение ввергло духовенство домовых церквей в сильное огорчение. Запрет на венчания ставит его в тяжелое материальное положение, особенно с учетом крайне скудного содержания, им получаемого».

Ежедневная газета «Утро России», 24 апреля 1912 года

Писатель Горький, говоря о том, что в жизни всегда есть место подвигу, скорее всего имел в виду конку. Сел, небось, у Арбатских ворот, доехал до Новодевичьего и понял – вот он, подвиг. И стоит недорого, всего пять копеек, а на империале и того дешевле – три. Но проехать на империале – это еще не подвиг, потому что там народу не в пример меньше. Лезть наверх по неудобной, узкой, да вдобавок еще и трясущейся лесенке не каждому охота (руки-ноги, чай, не чужие, чтобы их ломать почем зря), опять же, не во всякую погоду на вольном воздухе ехать приятно, вот и толпятся все внизу. Там – истинный Вавилон, столпотворение столпотворений. Вера на конке почти никогда не ездила, даже в ту пору, когда приходилось жить скромно. Если на извозчика денег нет, то лучше пешком дойти – быстрее будет. Конка то едет, то стоит, но «едет» – это еще слишком сильно сказано, правильнее будет «ползет», особенно там, где на подъеме приходится впрягать «помогаев», дополнительную пару лошадей. Но когда-то, в детстве, давным-давно, поездка на конке с бабушкой (та даже в лучшие времена над каждой копейкой тряслась, но в то же время ходить пешком считала ниже своего достоинства) была для маленькой Верочки праздником. Столько разных людей собралось в одном месте, так интересно их разглядывать и слушать, о чем они говорят. В конке не принято сильно понижать голос (если только разговор не скабрезный), потому что все вокруг посторонние, чего их стесняться? Много интересного можно услышать, пока одну-две версты проедешь.

Электрический трамвай Вере нравился много больше – и ехал он быстрее, и вагоны удобнее. Жаль только, что ходит трамвай не везде и ждать его приходится подолгу, правда не так долго, как конку. Если сначала надо до остановки дойти, дождаться трамвая, а потом еще идти пешком до нужного места, то волей-неволей возьмешь извозчика. Владимир, правда, убеждал, что настанет время, когда трамваи будут ходить по всем улицам и останавливаться едва ли не на каждом углу, но Веру такая перспектива скорее не радовала, а пугала. Всем трамваи хороши, только шума от них много. Если, к примеру, по Пятницкой, и без того не самой тихой московской улице, еще и трамваи пустят, то придется тогда выходящие на улицу окна кирпичом закладывать от шума. Все имеет как хорошие, так и плохие стороны. Взять, к примеру, автомобиль. Едет он быстро и без устатку, но ни одна лошадь не производит такого едкого выхлопного газа и так не шумит. Владимир улыбался, слыша подобные рассуждения, и говорил, что благодаря «двоичности бытия» (так он называл сочетание хорошего и плохого) и кормятся адвокаты. Шутник.

Поддавшись искушению, Вера не стала брать извозчика до Кудринской улицы, а решила проехаться на трамвае, благо он, по полуденному времени, был почти пустым. Села у окна и всю дорогу ни о чем не думала, а просто «наблюдала жизнь», так у нее называлось подобное созерцание. Почти как синематограф, только все настоящее, а не выдуманное. Маленькие сценки выхватываются на ходу и сливаются в одно действие, имя которому Жизнь. Неисчерпаемое обилие персонажей… Мальчишка-газетчик, удивительным образом ухитряющийся видеть из-под огромного, не по размеру, картуза, сползшего чуть ли не до подбородка… Пожилая барыня, как две капли воды похожая на Бабу-ягу с картины художника Билибина, только ступы не хватает… Неожиданно худой, даже тощий и совсем не осанистый городовой – где только такого нашли, никакого почтения к себе не внушает… Удивительно веселый толстяк, вертящий на ходу свою трость не хуже циркового артиста… Две бойкие, отчаянно смелые, девчушки, перебежавшие улицу прямо перед трамваем… Разномастной каймой тянутся вдоль дороги извозчики, которых здесь очень много, ведь места вокруг «хлебные», богатые на седоков. Кто стоит, кто медленно едет, поглядывая по сторонам, кто-то уже торгуется с будущим пассажиром… В такие минуты созерцания непонятно почему и неизвестно откуда приходит мысль о том, как же хорошо жить на свете. Не почему-то там, без каких-либо доводов, польз и выгод, а просто хорошо, и все тут.

Лига находилась на втором этаже, над булочной, и потому здесь вкусно пахло свежей выпечкой, ванилью, корицей, отчего сразу же создавалось впечатление, что ты попал не в контору, не в рабочее место, а в дом. Гостеприимный дом.

Гостеприимства здесь было хоть отбавляй. Вера приготовилась отвечать на вопросы – кто такая да к кому пришла, но у самых дверей была встречена полной девушкой в простом сером платье.

– Заходите, сестра, – пригласила девушка, тряхнув длинной, до пояса, косой, в которую была вплетена красная лента. – Вы доклад послушать пришли или помощь какая нужна?

– Доклад послушать, – ответила Вера, – ну и вообще, познакомиться. Меня Эмилия Густавовна давеча пригласила. А что за помощь вы предлагаете? Мне сейчас не нужно, но на всякий случай…

– Помощь у нас разная, – охотно пустилась в объяснения девушка. – Можем к докторам направить, у нас есть свои доктора, которые принимают нуждающихся по нашим запискам бесплатно. Есть и адвокат, Преображенский Михаил Иванович, его контора недалеко отсюда, на углу Малой Никитской и Георгиевского. Нуждающимся, по решению правления, может быть оказано материальное вспомоществование. Если жить негде, то можем и с жильем помочь… У нас правило такое – мы не только за равные права, но и вообще за женщин.

– Это как? – не поняла Вера.

– А так, что мы всегда на вашей стороне, сестра! – гордо и с достоинством ответила девушка. – Что бы ни случилось!

Чему Вера научилась у мужа, так это умению задавать каверзные вопросы. Впрочем, не только этому.

– Что бы ни случилось? – переспросила Вера. – А если я совершу преступление? Или уже совершила?

– Преступницей женщину делает мужское равнодушие! – снова тряхнула косой девушка. – И что такое преступление вообще? Общество, в котором женщине отводится второстепенная роль, не вправе требовать от нас соблюдения своих неправедных законов! Мужчины их придумали, так пусть сами и соблюдают, а мы станем жить по своим законам! Законам совести и любви!

«Однако, – подумала Вера, глядя на свою собеседницу. – Сколько одухотворения, и глаза так и горят, так и сияют. Свои законы? Законы совести и любви? Ох, не завидую я тому, кто дерзнет их нарушить! Такая ведь заколет посреди бела дня хоть на Чистых прудах, хоть где, и глазом не моргнет!»

Чувствовалось в девушке нечто-то такое, самоотверженно-целеустремленное, восторженное и одновременно решительное. Орлеанская дева с рязанским лицом…

До начала доклада оставалось около четверти часа. За это время Вера успела обойти в сопровождении девушки, которую звали Ольгой, все помещение, занимаемое Лигой (всего-то пять комнат, правда, одна большая, человек сорок рассадить можно, если стулья тесно поставить), поздороваться с Эмилией, вступить в Лигу с уплатой годового членского взноса в три рубля, сделать пожертвование на нужды газеты «Союз женщин» (еще пять рублей) и узнать тему сегодняшнего доклада. Тема звучала длинновато и немного нескладно, но в то же время интригующе – «Исторические предпосылки ярма социального рабства женщин и путь к избавлению от него». Вера озаботилась тем, чтобы занять место в первом ряду, но, собственно, только первый из шести рядов стульев и был занят, если не считать двух дам, сидевших во втором ряду. Веру весьма удивило отсутствие Эмилии. Сама ведь говорила, что доклад ожидается очень интересный. Впрочем, ее могли отвлечь какие-нибудь дела, рассудила Вера. Занятой ведь человек.

Половина из сидевших в зале разложили на коленях тетрадки, а в руках держали карандаши – приготовились конспектировать. Вера подумала о том, что хорошо бы завести привычку носить при себе блокнот и карандаш. Не для конспектирования докладов, а потому что это удобно. Пришла в голову умная мысль – записывай ее сразу в блокнот, чтобы не забыть.

За время доклада, который растянулся на добрых полтора часа, Вера поняла про Лигу все. Досконально. Заодно чуть не умерла от скуки, потому что как доклад, так и получасовое его обсуждение были совершенно неинтересными. Докладчица, сухопарая дылда с тугим узлом на затылке (ну просто классический «синий чулок», ни отнять, ни прибавить), громоздила настолько длинные фразы, что, пока дойдешь до конца, забудешь, с чего начиналось. Вдобавок она обожала употреблять разные заумные слова. В итоге Вера, бывшая далеко не самой глупой ученицей в гимназии (и это еще очень скромно сказано), напряженно вслушиваясь, понимала далеко не все, а только малую часть. А если перестать вслушиваться, так создавалось впечатление, что доклад читается на каком-то совершенно незнакомом языке, каком-нибудь арамейском или халдейском. Вопросы (а их хотя бы по одному) задали докладчице все, кроме Веры, мудреной заумностью не уступали докладу. Чувствовалось, что слушательницы не столько хотят спросить или уточнить, сколько блеснуть своим умом, показать всем, что они тоже не лыком шиты и не лаптем щи хлебают.

– Вы считаете, что женское движение, обостряющее в нас инстинкты солидарности и сознание общности человеческих интересов, учит нас не только отстаивать свои права, но и уважать чужие. Но как быть с правами мужчин? Разве они достойны уважения?

– Они достойны уважения только в той мере, каковая не входит в противоречие с нашими собственными правами, поскольку столкновение интересов избавляет нас от необходимости идти на какие-либо уступки, продиктованные принципами демократии, и вообще позволяет нам не соблюдать эти принципы, поскольку они не соблюдаются в отношении нас…

Ну-ну. Это называется «огород городить». Верино мнение о сторонницах женского равноправия изменилось, но на основании одного лишь доклада делать выводы было бы преждевременно, поэтому она с удовольствием приняла приглашение Эмилии выпить с ней чаю. Судя по всему, подобных приглашений удостаивались лишь избранные, потому что чай они пили вдвоем, в кабинете Эмилии, розово-золотом, увешанном картинами и фотографиями. Розовыми были обои, позолотой блистали рамы, на столе Эмилии в высокой фарфоровой вазе тосковала одинокая черная роза, Вера так и не поняла, искусственная или настоящая. Чай пили по-английски, без самовара, из чайников. Сервиз был украшен сценами псовой охоты и оттого смотрелся здесь как-то неуместно. Подавала чай Ольга. Как догадалась Вера, она была здесь за прислугу.

– Сестры дежурят по очереди, – пояснила Эмилия, перехватив взгляд Веры. – У нас равноправие, я тоже хотела дежурить, но они решили, что у меня много других дел. Дел действительно много, невпроворот…

Чай тем не менее она пила медленно, с чувством, толком, расстановкой, нисколько не торопясь. Варенье брала из розетки понемногу, смаковала. Варенье было подано трех сортов – малиновое, грушевое и сливовое. Сливовое, которое Вера попробовала первым, оказалось настолько приторным, что остального и пробовать не захотелось.

– Как я вам завидую! – Для того чтобы показать, насколько велика ее зависть, Вера закатила глаза и покачала головой: – Так хочется заняться делом! Настоящим делом!

На слове «настоящим» она сделала ударение.

– Только настоящим! – кивнула Эмилия. – Довольно уже нам заниматься никчемными делами, быть рабынями домашних очагов и статистками на второстепенных ролях!

Насколько Вере было известно, статисты в театрах играют не второстепенные роли, а роли самого низшего разряда, чаще всего без слов, а если и со словами, то с такими, как: «Кушать подано» или «Приехали их светлость». Впрочем, видно, что Эмилия оседлала любимого конька, вон как глаза сразу же загорелись, а в таком состоянии можно и не то сказать. Вера даже попеняла себе за занудство. Что за манера, в самом деле, цепляться к разным мелочам, обращать внимание на каждую оговорку? Слово «дотошность» недаром созвучно со словом «тошнота». В прямом смысле становится тошно от такого занудства! С другой стороны, если не обращать внимания на мелочи, то никогда не поймешь, что тебя обманывают. Истина проявляется в мелочах. Вот, например, по выражению «статистки на второстепенных ролях» видно, что Эмилия далека от театра. Если она вдруг начнет рассказывать, что когда-то играла на сцене, то вряд ли стоит этому верить.

Про сцену Эмилия больше не упоминала. Минут десять, не меньше, она, не жалея красок, рисовала картину всеобщего блаженства, которое настанет сразу же после того, как женщины обретут равные права с мужчинами. Несколько раз назвала Лигу равноправия «лигой женской мечты» или просто «лигой мечты». Закончив, пристально-вдумчиво посмотрела на Веру, словно решая, какую пользу может она принести, и предложила:

– Вы, как интеллигентная женщина с острым живым умом, могли бы заняться просветительской работой. Выступать с докладами, проводить дискуссии. Не сразу, конечно, вначале надо освоиться, но со временем у вас получилось бы, я уверена. Нам не хватает популярности в фабричных кругах. Это же такое поле для деятельности! Взять хотя бы фабрику товарищества Эйнем или Прохоровскую мануфактуру. Там работают сотни женщин, и всем им платят меньше, чем мужчинам, выполняющим ту же работу. Вот где поле непаханое, луга некошеные! Если нам удастся заронить в их умы понятие о равноправии с мужчинами…

«Не доверяет? – подумала Вера. – Или в этом-то и заключается вся деятельность Лиги – доклады, дискуссии?» Эмилия говорила убежденно, смотрела в глаза прямо, во всяком случае, на первый взгляд (и на второй тоже) впечатления неискренности не оставляла. Но Вере хотелось большей ясности и полной уверенности. Поэтому, как только Эмилия сделала паузу, для того чтобы перевести дух, она сказала, понизив голос и, словно невзначай, оглянувшись на дверь:

– То, о чем вы говорите, очень важно. Но я не чувствую себя пригодной для такой деятельности. Мне хотелось бы какого-то… настоящего дела.

– Настоящего? – Эмилия удивленно вскинула брови. – Объяснитесь, пожалуйста, я вас не поняла. Что может быть важней умножения наших рядов и пропаганды наших идей?

Вера снова оглянулась на дверь.

– У нас не подслушивают, – с оттенком гордости за свою Лигу сказала Эмилия. – Можете говорить смело.

– Говоря о настоящем деле, я имела в виду то, что связано с риском. – Вера старалась говорить как можно естественнее, убедительнее. – По складу своего характера я очень люблю риск. Риск меня… приятно возбуждает. Кроме того, в юности я мечтала стать актрисой и с тех времен овладела умением менять свою внешность до неузнаваемости…

Была не была. «Кто больше врет, тому больше верят» – есть у адвокатов такая поговорка, шуточная, но в каждой шутке есть доля правды. Если понадобится, то можно будет взять урок по гримированию у тети Лены, она-то уж великий мастер перевоплощения.

– Кроме того, я умею хранить тайны и располагаю кое-какими возможностями…

– Какими?

– Я не стеснена в средствах, у нас с мужем большая квартира, мужа целыми днями не бывает дома, прислуги всего два человека, их можно отослать, если они станут мешать…

– Чему может помешать прислуга? – снова перебила Эмилия.

– Какому-нибудь тайному совещанию или еще чему-то в этом роде. Не обо всем же удобно говорить здесь…

Самым трудным для изображения из всех проявлений чувств является смех. Тетя Лена (а уж кому знать, как не ей?) утверждала, что эту emotion[59] достоверно сыграть невозможно. Какая-то частица фальши все равно промелькнет, даже у величайшего из актеров. Сколько перед выходом ни настраивайся, как ни репетируй, а все равно хоть немного, да сфальшивишь. Смех – это не гнев и не слезы, которые при наличии задатков таланта и кое-какого опыта, разумеется, можно изображать предельно убедительно. Говорят, что Михаил Семенович Щепкин, корифей и основоположник русского актерства, порой просил щекотать его за кулисами, чтобы по выходе на сцену смеяться как можно непринужденнее. Если бы Эмилия возмутилась или же изобразила испуг, то Вера непременно заподозрила бы ее в неискренности. Но Эмилия всплеснула руками так, что едва не смахнула на пол чайничек с заваркой, запрокинула голову и басовито, как и положено обладательнице низкого голоса, рассмеялась.

– Какая вы милая… – вырывалось между приступами смеха. – Простите меня, но… Вы просто чудо, Вера!.. Тайные совещания… Вы еще подпольную типографию предложили бы устроить…

– А хотя бы и типографию! – с вызовом ответила Вера, подливая тем самым масла в огонь.

– Вы прелесть! Прелесть! – продолжала смеяться Эмилия.

Приоткрылась и тотчас же закрылась дверь. «Не подслушивают, как же!» – иронически подумала Вера.

Она внимательно наблюдала за Эмилией, чутко улавливая малейшие движения, мельчайшие нюансы, напряженно вслушивалась в угасавший понемногу смех, но ни капли фальши уловить так и не смогла, хоть и очень старалась. Смеялась Эмилия искренне, из чего можно было сделать вывод о том, что к разного рода тайным делам она действительно непричастна.

Пора было выправлять ситуацию, причем так, чтобы (боже упаси!) не поссориться ненароком с госпожой Хагельстрем, хорошим человеком, делающим очень нужное дело. Вдобавок Эмилия, судя по всему, близка с Эрнестом Карловичем, тот был давним клиентом Владимира и оттого сдавал ему квартиру в своем доме на Пятницкой (одном из своих многочисленных домов) на льготных, донельзя благоприятных условиях. «Дешевле только даром», – шутил Владимир. С какой стороны ни посмотри, а заканчивать разговор следовало миром, к обоюдному удовольствию. К подобному повороту событий Вера была совершенно не готова. Она готовилась убеждать, доказывать свою решимость, свою полезность, но не предполагала, что над ней станут смеяться.

Эмилия помогла «выправить» ситуацию – вдруг осеклась, испуганно посмотрела на Веру и спросила:

– Вы на меня не обиделись, дорогая моя? Я иногда бываю невыносимо несдержанной. Я не хотела вас обидеть и нисколько…

– Все хорошо, – спокойным, доброжелательным и немного печальным тоном сказала Вера. – Это я была невыносимо глупой. С детства зачитывалась авантюрными романами, мечтала жить в средневековой Франции или Англии… Вот до сих пор все никак не повзрослею! Простите…

– Нет, это вы меня простите…

В знак примирения выпили еще по чашке чая вдобавок к двум первым. Вере чая совсем не хотелось (того и гляди – из ушей польется), но и отказаться было неловко. Откажешься – дашь понять, что затаила обиду.

Эмилия, довольная, что Вера не сердится, тараторила без умолку. Рассказала про свои грандиозные планы. «Спустя год все работницы в Москве будут нашими, а там мы и до гимназисток доберемся!» Также рассказала про Эрнеста Карловича, который, желая поправить свои пошатнувшиеся дела, купил на заемные средства акции Ленских золотых приисков, и теперь его дела настолько пришли в упадок, что приходится продавать сразу три дома, чтобы рассчитаться с кредиторами. Вера поинтересовалась, не входит ли в число продаваемых их дом, но Эмилия успокоила ее, сказав, что pauvre[60] Эрнест продает три самых больших своих дома, в число которых дом на Пятницкой не входит.

– Мало Эрнесту было печали, так у него еще лучший дом, что в Курбатовском переулке, пострадал от недавнего наводнения. По стенам пошли трещины, жильцов пришлось выселять, квартиры опечатывать. Слава богу, что фундамент не пострадал и после ремонта дом может быть снова заселен. Но убытки колоссальные! Эрнест вчинил иск городу об убытках, потому что разлив речки, проходившей в трубе возле дома, стал возможным из-за небрежной постройки самой трубы, но я боюсь, что он ничего не получит. Спишут все на чрезвычайные обстоятельства, буйство стихии…

Вера сразу же увязала в уме пошатнувшиеся дела с посещением раутов госпожи Цалле и спросила, давно ли Эмилия с Эрнестом Карловичем там бывают. Оказалось, что довольно давно и довольно часто, но привела туда Нирензее Эмилия.

– У нас с Вильгельминой Александровной схожие взгляды на роль женщины в обществе, – сказала Эмилия. – Она – классический пример свободной деятельной европейской женщины. Живет одна, нисколько не стесняясь своего одиночества, даже напротив – отчасти гордится тем, что свободна и никто ей не указ. Управляет крупной первоклассной гостиницей, причем управляет так, что любо-дорого посмотреть. Время от времени делает весьма значительные пожертвования на нужды Лиги. Весьма достойная женщина. Это я вам говорю при всей своей нелюбви к немцам! Причем в некотором смысле ее взгляды совпадают с вашими.

– Неужели? – удивилась Вера. – В чем же?

– В том что она, подобно вам, сторонница различных… э-э… решительных мер, – улыбнулась Эмилия. – Тоже, небось, любит авантюрные романы. Убеждает меня в том, что выступлениями и диспутами мы многого не добьемся, нужна встряска, сотрясение основ. Она не была в Москве в девятьсот пятом году и не видела, чем может обернуться это сотрясение, вот и заблуждается…

«Не заблуждается, – подумала Вера. – Нисколько не заблуждается, а готовит почву для грядущих беспорядков. На случай войны. Почему бы не устроить смуту среди женщин в тылу?»

Расстались с Эмилией если не подругами, то хорошими знакомыми. Под самый конец Эмилия вспомнила о том, что иногда Лига устраивает благотворительные театральные представления, сбор от которых идет в пользу нуждающихся женщин, и пообещала «иметь в виду» Веру. Это обещание Веру совершенно не обрадовало, поскольку выглядело насмешкой над ее мечтами. Мечтать о большой, настоящей сцене для того, чтобы участвовать в благотворительных постановках, которые тетя Лена язвительно (и совершенно справедливо!) называет «вариациями на тему Лебедя, Рака и Щуки», намекая на то, что их участники играют вразнобой. Еще чего! Про такое говорят «разменять мечту на медные копейки». Но пришлось улыбаться и делать вид, что млеешь от такой перспективы.

«Что наша жизнь? Игра!»

15

«В Ялте арестован прибывший сюда из Москвы аферист Качаровский-Хлындин, который открыл среди местных обывателей подписку на устройство городского трамвая, в котором здесь уже давно чувствуется острая необходимость. Собрав около 20 тыс. рублей, Качаровский-Хлындин попытался скрыться, но при попытке сесть на пароход, отходивший в Севастополь, был задержан полицией».

Ежедневная газета «Русское слово», 26 апреля 1912 года

По выходным Владимир читал за завтраком газеты более обстоятельно, чем по будням. Не просматривал бегло, а подолгу останавливался на каждой странице и время от времени зачитывал Вере избранные места.

– Послушай-ка, это интересно. «Вчера в Москве во владении купеческого общества на Маросейке найден старинный клад, который, если судить по некоторым датам, был зарыт в землю при Борисе Годунове. Один из рабочих, рывший канаву под фундамент строящегося здания, на глубине четырех аршин нашел в земле небольшой дубовый сундук, порядком истлевший. От удара лопаты сундук раскололся, и из него высыпалось множество серебряной и медной монеты, общим весом около пуда. Монеты переданы в Московское археологическое общество. Рабочему, нашедшему клад, председателем общества Уваровой обещано денежное вознаграждение…» Сколько именно, не указано. Но за полпуда старинной монеты можно и пятьдесят рублей выплатить.

– Разве древности не ценятся тем дороже, чем реже они встречаются? – спросила Вера для того, чтобы просто что-то сказать.

– Для отдельных раритетов это справедливо, но в данном случае клад ценен сам по себе, и потом, археологическое общество не станет продавать его с аукциона, а будет изучать…

– Что там изучать? – скептически усмехнулась Вера, пребывавшая с утра в легкой меланхолии.

Меланхолия была беспричинной, то есть глубинные причины, конечно же, имелись, но думать о них не хотелось совершенно. Прямых поводов нет – и ладно. Если начать думать лишнее, то легкая меланхолия быстро перейдет в черную хандру. Проверено на опыте. А сегодня суббота, солнце с утра светит ярко, за окном весна и… И можно постараться не обращать внимания на то, что на душе осень.

– Как что? – удивился Владимир, выглядывая из-за развернутых «Московских ведомостей». – Клад.

– Как? – Вере хотелось вредничать, и она вредничала. – Ну, пересчитают монеты, проверят, сколько серебра на самом деле в них содержится, а дальше что? Я понимаю, что можно изучать какие-то рукописи, грамоты берестяные, а что делать с монетами? Объясни, пожалуйста, если ты понимаешь.

– Ну, я вообще-то не археолог, а юрист… – напомнил, капитулируя, Владимир и предпочел отвлечь Веру другой новостью: – «В четверг, 26-го числа сего месяца, в Скатертном переулке, около доходного дома Баскакова, дворником Мещеряковым было обнаружено тело инженера Бутюгина, проживавшего в этом же доме…»

Знакомую фамилию Вера поначалу пропустила мимо ушей, но потом ее словно обухом по голове стукнуло – неужели?!

– «Несчастный лежал на тротуаре, не подавая признаков жизни. Мещеряков, решив вначале, что жилец пьян, хотел поднять его и довести до квартиры, находившейся во втором этаже. Однако, нагнувшись, он увидел на тротуаре кровь и принялся звать на помощь…»

– Как фамилия инженера? – севшим голосом спросила Вера.

– Бутюгин, – чуть помедлив, ответил Владимир. – А что? Ты его знаешь?

– В Железнодорожном клубе был инженер с такой фамилией, друг Виталия Константиновича, – честно ответила Вера. – Что там дальше? «Тело» – это означает, что он мертв?

– Увы, да. – Дочитывать вслух заметку полностью Владимир не стал, ограничился отдельными фразами: – «Без признаков жизни… Колотая рана в правом боку… Отсутствие бумажника и часов позволяет предположить ограбление…» Какие нынче грабители пошли, ты только подумай! В самом центре Москвы убивать за бумажник и часы! Ладно бы оглушили, проще же оглушить…

– Проще и гуманнее, – согласилась Вера, думая о том, что «отсутствие бумажника и часов» в данном случае всего лишь уловка, попытка представить убийство Бутюгина делом рук уличного грабителя. – Позволь-ка газету…

– Колотая рана в правом боку – это почерк опытного убийцы, – рассуждал Владимир, пока Вера читала заметку в рубрике «Московская хроника». – Ножом в печень. Сильная кровопотеря, которую невозможно остановить вне операционной. Должно быть, покойник выглядел физически крепким, во всяком случае, крепче убийцы, и тот решил действовать наверняка, с наименьшим риском… На углу Скатертного и Поварской стоит городовой, поэтому скорее всего убийца не стал угрожать, а ударил сразу, чтобы избежать лишнего шума. Но дерзко, дерзко… И явно караулил где-нибудь за углом… Действовал быстро, в промежутке между тем, как отъехал извозчик, и входом жертвы в дом или во двор…

– Почему непременно извозчик? – спросила Вера.

– Потому что по ночам редко кто ходит пешком, – резонно заметил Владимир. – Можно, конечно, предположить, что убитый вышел прогуляться на сон грядущий…

«Не гулял он, а возвращался домой из «Альпийской розы», откуда ушел не один, а с князем Чишавадзе, – подумала Вера. – Во сколько это было? Около девяти или позже? Позже, много позже… Пока извозчика найти… Впрочем, на Софийке по вечерам всегда ждет седоков несколько пролеток… Четверть часа на дорогу… У кого бы узнать, поехал ли Бутюгин вместе с князем или они разошлись?

– Нет, что же творится… – Владимир отложил газету, посмотрел на Веру и упрекнул: – А ты, Верочка, взяла привычку поздно возвращаться домой по вечерам одной. Это меня беспокоит…

– Я с удовольствием возвращалась бы вместе с тобой, – парировала Вера, быстро соображая, какую пользу могла бы извлечь она из этого упрека. – Но ты же вечно занят. Я понимаю, у тебя один процесс следует за другим… Кстати, а как там дела у нашего домовладельца, Эрнеста Карловича? Есть ли у него шансы выиграть иск против городской управы? По поводу ущерба от наводнения?

– Никакого, – сказал, как отрезал, Владимир. – Я пытался ему это втолковать, но он только обиделся и связался с Бартошевичем. А тот рад стараться, поскольку берет с клиентов не за результат, а за ведение дела. Постой-ка, а откуда ты знаешь об этом иске?

– Мы встречаемся с Эрнестом Карловичем и его… дамой, Эмилией Хагельстрем, в «Альпийской розе» у Вильгельмины Александровны. Сегодня я тоже собираюсь быть там. Не хочешь ли составить мне компанию?

– С удовольствием, но…

– Ты сам только что сказал, что тебя беспокоят мои поздние возвращения, – напомнила Вера. – Или я ослышалась?

– Не ослышалась, – вынужден был признать Владимир. – Ну… Если уж так, то почему бы и не составить? Тем более что Вильгельмина Александровна уже вторую неделю не показывается в клубе, а пробег Петербург – Москва не за горами…

– Что за пробег? – скептически поинтересовалась Вера. – Петербург – Москва? Это же не пробег, а нечто вроде загородной прогулки. И разве Вильгельмина Александровна участвует в пробегах?

– Почему бы ей не участвовать? – спросил Владимир.

– Она же занятой человек. – Вера не стала уточнять, чем именно.

– Я тоже не бездельник, – заметил Владимир. – Но Вильгельмина Александровна действительно не участвует в пробегах. Она обещала списаться с возможными заграничными участниками. У нее есть связи в Немецком автомобильном клубе…

«Наверняка есть», – подумала Вера.

– Что же касается пробега, то ты напрасно иронизируешь, поскольку не знаешь маршрута. Из Петербурга в Москву участники поедут не напрямую, а через Ригу, Варшаву и Киев. Три тысячи верст, так-то вот. Ожидаются участники не только из Европы, но и из Америки!

– Почему ты не участвуешь?

Вера спросила не для того, чтобы уязвить, без всякой задней мысли, из чистого любопытства, но Владимиру ее вопрос не понравился. Он нахмурился и проворчал себе под нос:

– Устроители решили, что в пробеге должны участвовать автомобили с объемом двигателя свыше шести литров. Не иначе как старались придать пробегу побольше веса, а на самом деле добились обратного. Но поздно уже менять условия… Впрочем, мне нет дела до условий. Все равно я не собирался в этом году участвовать в пробегах. Кстати, Вера, что ты надумала насчет лета? Пора определяться, а то все дачи разберут, не только хорошие, но и плохие.

– Если я не поеду на гастроли с тетей Леной, то останусь в Москве! – твердо сказала Вера.

Не стоило сразу настаивать на своем по принципу «хочу все сразу». Для начала будет достаточно прекратить разговоры о даче, а спустя день-другой улучить подходящий момент (только не за завтраком, лучше за ужином) и объяснить Владимиру, что ей хочется развеяться и что поехать она может под своей девичьей фамилией. Вера Левченко никак не может бросить тень на репутацию адвоката Холодного, да и потом что он себе выдумывает – разве ее имя собираются печатать на афишах? Если бы! Знакомые Владимира смогут узнать о Вериных «гастролях» лишь в том случае, если он сам им об этом расскажет.

Владимир по тону и взгляду понял, что Вера настроена решительно, поэтому не стал настаивать или уговаривать, а предпочел уступить:

– Как знаешь. Без дачи так без дачи. Мне даже лучше, хлопот меньше. Я же для тебя хотел…

«Как часто мы пытаемся облагодетельствовать ближних своих, совершенно не задумываясь о том, нуждаются ли они в этом или нет», – подумала Вера, но произносить не стала. Поблагодарила улыбкой мужа за сговорчивость, приказала себе немедленно подобреть и с ласковой улыбкой поинтересовалась:

– Мы поедем в «Альпийскую розу» на автомобиле?

– Ни в коем случае! – Лицо Владимира приобрело испуганное выражение. – В субботний вечер на Софийке, не говоря уже о Неглинной, нельзя оставлять авто без присмотра даже на пять минут! Непременно какая-нибудь пролетка заденет боком или отломают что-нибудь!..

К Вильгельмине Александровне Вера поехала в том же платье, в котором была в прошлое воскресенье в Железнодорожном клубе. В нем она в «Альпийской розе» еще не показывалась, а даже если бы и показывалась, ну и что с того? Не настолько она богата, чтобы всякий раз выходить в свет в новом наряде.

Пока ехали с Пятницкой на Софийку, Вера завела нужный разговор.

– У Вильгельмины Александровны бывает один журналист, – сказала она. – Точнее, даже не столько журналист, сколько репортер. Фамилия его Вшивиков. Не приходилось слышать?

– Что-то не припомню, – покачал головой Владимир. – Я привык обращать внимание на подписи в газетах лишь тогда, когда это кто-то из моих знакомых.

– Вшивиков мечтает с тобой познакомиться. Хочет узнавать от тебя новости…

Владимир презрительно скривился – еще чего! Веру его гримаса не смутила. За два года супружеской жизни она превосходно изучила своего мужа и знала, за какие струны надо дергать и на какие клавиши нажимать, чтобы добиться желаемого.

– Вот я и подумала, что сотрудничество с ним могло бы принести тебе пользу.

– Пользу? – удивленно переспросил Владимир. – Какую?

– Ты можешь давать ему те сведения, которые тебе хочется предать огласке. Репортерам важно получать сведения из первых рук, раньше прочих, Вшивиков будет тебе признателен…

– А потом напишет какую-нибудь пакость! – Владимир скептически хмыкнул и снова скорчил гримасу.

– Не напишет, – возразила Вера. – Потому что будет дорожить твоим расположением. Вшивиков умный человек, отставной офицер, он не станет плевать в колодец, из которого пьет. Но ты не подумай, что я стараюсь для него. Я думаю о твоей пользе. Заметки в газетах – это реклама, причем такая, за которую не приходится платить. Вшивиков сам готов заплатить за интересные сведения, но я не эту пользу имела в виду, а другую. Разве тебе никогда не хотелось привлечь внимание публики к какому-то из процессов? Вспомни, как совсем недавно ты расстраивался по поводу того, что тяжба наследников купца Варыханова не получила широкой огласки?

– Расстраивался! – Владимир сразу же оживился и перестал кривиться. – А как не расстраиваться! Во-первых, про таких мерзавцев, как Варыханов-сын, надо в газетах аршинными буквами печатать, чтобы все знали, кто он такой! Подавать иск против родных – матери и сестры, обвиняя их в подделке отцовского завещания! На седьмой день после похорон! С учетом того, что три четверти семейного капитала достались ему! Три четверти! Но ему на все захотелось лапу наложить! Видела бы ты, как я его разделал! Про этот процесс во всех газетах следовало написать, но… Наводнение, «Титаник», ресторатор Люминарцев со своей женой…

При упоминании о Люминарцеве Веру передернуло. Ужас какой – прожить с женой семь лет, нажить двоих детей, а потом задушить в пылу ссоры, порубить топором бездыханное тело на куски и бросить в Москву-реку… Что творится с людьми? Не разбойник какой-нибудь, приличным человеком считался. Потомственный почетный гражданин, член попечительских советов двух благотворительных обществ… Кто бы мог подумать? Кто мог ожидать? Неужели супружеская жизнь может сделать из человека зверя? Вера опасливо покосилась на Владимира и тут же одернула себя – нельзя мерить всех людей на один кривой аршин. Владимир не такой, как Люминарцев, не без недостатков, конечно, но не такой.

– Вот видишь, – сказала она, добавив в голос назидательности. – А Вшивиков мог бы и написать. Ты подумай, если захочешь, я тебя с ним познакомлю.

– Знакомь, – разрешил Владимир. – И не только с ним знакомь. Я хочу посмотреть, что там за общество. Вильгельмина Александровна частенько хвалит свои вечера, пора бы и собственными глазами увидеть…

Выход в свет с мужем налагает определенные обязательства. От мужа невозможно отделаться, как от какого-нибудь назойливого кавалера вроде покойного Мейснера. Вместе вышли в свет, вместе в нем и «вращайтесь», иначе не комильфо, иначе станут шептаться о том, что у адвоката Холодного не все гладко с женой. Само по себе неприятно, когда о тебе судачат, да и адвокатской репутации ущерб. Это актеры да поэты могут позволять себе любые вольности (адюльтер, внебрачные дети, публичные скандалы) и оставаться любимцами публики. От адвокатов и врачей люди ожидают поведения добропорядочного, выдержанного строго в рамках приличия. Иначе дела с ними иметь никто не станет.

Впрочем, Вере сегодня присутствие Владимира было только на руку, тем более что дважды ей удалось его ненадолго оставить, а на большее она и не рассчитывала.

Пока Вильгельмина Александровна знакомила Владимира с Шершневым (там же присутствовал и Нирензее, пришедший сегодня без Эмилии), Вера успела перемолвиться словом с Вшивиковым.

– Я решила, Александр Никитич, что будет лучше познакомить вас с моим мужем, – сказала она, указывая глазами на Владимира. – Я в дела мужа вникать не люблю, лучше уж пусть он сам станет сообщать вам интересные новости…

– Не знаю, как вас и благодарить, Вера Васильевна! – обрадовался Вшивиков. – Я и не смел надеяться! Адвокаты, особенно такие, как ваш супруг, нашего брата не очень-то жалуют…

– Владимир станет «жаловать» вас настолько, насколько вы заслужите, – строго сказала Вера, разве что пальцем не погрозила. – Одна плохая заметка – и знакомству конец. Учтите, что мой муж не забывает ничего, ни хорошего, ни плохого…

– Разве ж я не понимаю, Вера Васильевна! Можно было бы и не предупреждать! – Вшивиков, кажется, немного обиделся, но Вере его обиды были безразличны.

– Не подведите меня! – так же строго сказала она и, смягчив тон, добавила: – Что же касается благодарности, то давайте отложим ее до завтра. Сможете встретиться со мной в час дня в кондитерской Пелевина, что на Остоженке, в доме Алексеевского монастыря?

Место встречи Вера выбрала очень умно – чинное, благопристойное, лишенное всяческой романтики место. Публика у Пелевина собиралась тихая, семейная, пили в основном чай да кофе, редко-редко кто рюмочку ликера спрашивал. При мысли о встрече в подобном заведении никакие глупости в голову не полезут, потому что сразу ясно – разговор будет деловой, а не какой-нибудь сердечный. Для сердечных разговоров больше подходят «Трамбле» на Петровке или, скажем, кофейня Виноградова на Мясницкой. Там и атмосфера соответствующая, и музыканты играют, и публика веселая. Не станешь же предупреждать Вшивикова: «Только ничего себе не воображайте, Александр Никитич!» Известно же, что такие предупреждения делаются для совершенно противоположной цели, чтобы воображали как можно больше.

– Конечно, смогу! – с готовностью ответил Вшивиков и, демонстрируя свою проницательность (хитер, змей, нечего сказать), осведомился: – Какого рода сведения вас интересуют? Желательно знать, вдруг что подготовить потребуется.

– Завтра узнаете, – уклончиво ответила Вера.

Вшивиков, надо отдать ему должное, смог сразу же расположить к себе Владимира. Не грубой примитивной лестью вроде: «Вы – лучший из московских адвокатов!» или «Вы – второй Плевако». Примитивная лесть Владимира раздражала. На «второго Плевако» или «второго Кони» он имел обыкновение отвечать, кривя губы: «Вы ошиблись, сударь, я – Холодный. Первый и единственный». По второму разу никто его так не называл. Но Вшивиков взял другим – хорошим знанием дел, которые довелось вести Владимиру. Льстил он тонко, к месту, показывая кое-какую свою компетентность в юриспруденции, не слишком уж и великую, но для неюриста вполне похвальную.

Сделав первое дело, ради которого она привела сюда мужа, то есть познакомив его со Вшивиковым, Вера перешла ко второму. Пока Владимир «распускал хвост» (грубоватое, но весьма точное определение), рисуясь в наиболее выгодном свете перед новыми знакомыми, Вера отвела Вильгельмину Александровну в сторонку и прямо в лоб, без оговорок и предисловий, ошарашила ее вопросом:

– Зачем вам понадобилось убивать Бутюгина прямо в тот вечер, когда он возвращался отсюда?!

Вильгельмина Александровна даже бровью не повела – вот что значит немецкий характер, помноженный на шпионскую выучку! Продолжая благосклонно улыбаться Вере, она процедила, нет – прошипела сквозь зубы:

– Да вы с ума сошли, милая. Если бы я имела такое намерение, то осуществила бы его иначе. За кого вы меня принимаете?

– За ту, кто вы есть! – ответила Вера. – Бутюгин побывал у вас и был сразу же убит! Мне нет дела до того, что не касается меня, но его привела к вам я, по вашей просьбе! Меня могут обвинить в соучастии, и я имею право знать…

– Права задавать вопросы у вас нет! – Продолжая приветливо улыбаться, Вильгельмина Александровна так сверкнула глазами, что Вере стало не по себе, и она похвалила себя за предусмотрительность, за то, что сегодня пришла не одна, а с мужем, мало ли что взбредет в голову Цалле. – Что же касается Бутюгина, то я сама желала бы узнать, кто его убил. Если вы поможете мне в этом, то будете щедро вознаграждены. Если станете мешать, то будете наказаны. Наказываю я сурово. Если не можете ничем помочь, так хотя бы не мешайте! Никто вас ни в чем обвинять не собирается, мало ли кто с кем ко мне приходит. Кстати, а мужа своего вы с какой целью сегодня привели? Решили тоже приобщить к делу? Дельная мысль, люблю семейные подряды, тем более что муж и жена одна сатана, не так ли?

Чего-то такого Вера от Вильгельмины Александровны и ожидала, то есть совсем не ожидала, что та ей сообщит что-либо интересное или хотя бы даст какой-то намек. Но спросить, точнее, выразить свое возмущение и показать страх было необходимо, иначе Вильгельмина Александровна могла бы заподозрить неладное. С чего бы это Вера Холодная никак не выразила своего отношения к убийству Бутюгина? Знала, что так и случится? Не боится быть обвиненной в соучастии, потому что работает на контрразведку? Или еще что?

Вера понимала, что для убийства Бутюгина незачем было заманивать его в «Альпийскую розу». С таким же успехом несчастного инженера можно было бы убить и по возвращении из Железнодорожного клуба. Да и мало ли вообще возможностей для убийства? Человек ведет довольно размеренную жизнь, ежедневно, кроме выходных, ходит на службу, регулярно бывает в клубе… Выследить и выбрать подходящий момент легко. Но в то же время нельзя было исключить причастности Вильгельмины Александровны к убийству. Вдруг она сразу же попыталась завербовать Бутюгина, предложила ему выдать, то есть продать какие-нибудь секреты, а он отказался и пригрозил разоблачением? В таком случае поневоле поспешишь принять меры.

Вера очень надеялась на то, что, растерявшись, Вильгельмина Александровна как-то выдаст себя неосторожным словом, взглядом, жестом, но с таким же результатом можно было ожидать неосторожного от мраморной статуи. Сколько ни жди, все равно не дождешься. И интуиция тоже ничего не подсказывала, никаких озарений не приходило.

Сегодня у Вильгельмины Александровны выступала певица Лара Новацкая, светловолосая, тонкая, с томными персидскими глазами. Ей аккомпанировал наголо бритый скрипач с точно такими же глазами, должно быть брат. Белого платья Лары было почти не видно из-за длинной, с кистями, шали, в которую она закуталась. В последнее время откуда-то пошла мода кутаться в шали. Вере эта мода не нравилась – некрасиво, старит. В шаль стоит кутаться, только если платье никакое и нужно его как-то оживить, да и то не всегда это помогает. Пела Лара неплохо, голос у нее был сильный, низковатый, немного схожий с голосом Эмилии Хагельстрем, но более богатый, с модуляциями. А вот репертуар неудачный, приторно-чувсвтвенный, с уклоном в мистику. Но аплодировали ей много. Вера тоже несколько раз хлопнула ладонью о ладонь, чтобы не отставать от Владимира, который даже крикнул «Браво!», чего здесь никто не делал. Не «Славянский базар», чай.

Вильгельмина Александровна простилась с Верой и Владимиром крайне любезно, приглашала бывать у нее почаще и при этом весьма многозначительно посмотрела на Веру, но, что она хотела выразить этим взглядом, Вера так и не поняла.

– А там не скучно, – сказал Владимир, когда они возвращались домой. – Интересные люди.

– Да, очень интересные, – согласилась Вера, вкладывая в свои слова особый смысл.

16

«После неоднократных протестов московского археологического общества по поводу проектируемой постройки провиантских складов в Лефортовской слободе, угрожающей уцелевшим здесь памятникам старины, городская дума отменила свое постановление об этом. Вопрос о выборе места для складов остался открытым. В 1881 году в Лефортовской слободе была построена сортировочная станция Московско-Рязанской железной дороги с железнодорожным депо Москва-Сортировочная. В том же году приняла первых арестантов Лефортовская тюрьма, двумя годами позже на Золоторожском валу промышленник Гужон построил металлургический завод. Дальнейшее строительство в Лефортовской слободе грозит окончательной утратой ее исторического облика».

Ежедневная газета «Московский листок», 27 апреля 1912 года

На следующий день по выходе из квартиры Вера увидела Жеравова. Тот как раз поднимался по лестнице, опираясь на массивную трость. Раньше его Вера с тростью никогда не видела.

– Знаете, а мы завтра Сергея Федоровича хороним, – сказал он, холодно поздоровавшись с Верой. – Помните Сергея Федоровича, с которым я вас в воскресенье в клубе познакомил? Бутюгин его фамилия.

– Помню и читала про него в хронике. – Вера отнесла холодность соседа за счет плохого настроения или разболевшейся ноги (трость же) и не стала обижаться. – Это так ужасно!

– Да, и не говорите. – Жеравов грустно покачал головой. – Никак отойти не могу. Убили человека ради каких-то пятидесяти или ста рублей! Ох, люди, люди… Вот, Вера Васильевна, сам с тростью теперь хожу, без нее как-то боязно. В ней клинок спрятан, в случае чего будет чем защититься… Надо же, какой инженер был! Жаль человека, и проект тоже жаль. Проект по улучшению работы Либаво-Роменской железной дороги, над которым работал Сергей Федорович, остался незавершенным. Теперь кому-то придется вникать да заново все начинать…

Вера так и не поняла, чего больше жаль соседу – убитого коллегу или незавершенный проект. Но раздумывать над этим было некогда, да и незачем.

– Убийцу еще не нашли, Виталий Константинович? – на всякий случай спросила она.

– Где там! – махнул свободной рукой Жеравов. – И вряд ли найдут. Сделал свое черное дело и растворился, яко тать в нощи. Впрочем, почему «яко»? Тать он и есть, самый настоящий тать! Вы, Вера Васильевна, поскольку одна много ходите, завели бы револьвер. Есть дамские модели, которые можно носить в любой, даже самой маленькой сумочке…

– Мало носить, надо еще и быть готовой выстрелить, – ответила на это Вера, но мысль о небольшом револьвере показалась ей привлекательной – необязательно же стрелять, можно просто напугать, если потребуется.

В кондитерскую Вера приехала без пяти час. Вшивиков уже был там, сидел за столом и что-то писал в блокноте. Увидев Веру, быстро сунул блокнот с карандашом во внутренний карман пиджака и поднялся.

Подняться-то поднялся, но не усадил, стула не пододвинул. Манеры у Вшивикова вообще оставляли желать лучшего, будто и не отставной офицер, а охотнорядский приказчик. Впрочем, приказчики бывают разные, и офицеры тоже. У Веры представление об офицерах было несколько идеальным, «столичным». Не все же такие, как Немысский, бывают и попроще. К тому же Вшивиков выглядел как-то не так, как обычно. Держался скованно, смотрел напряженно, явно не мог понять, чего от него потребует Вера, и эта неизвестность его беспокоила.

Неторопливо подошедший официант, больше похожий на полового – прямой пробор, косоворотка, холщовые портки, заправленные в скрипучие сапоги, – принял заказ и столь же неторопливо ушел. «Летать» у Пелевина не было принято, так же как и чрезмерно угодничать. Все по-простому, кроме ассортимента. Одного кофе девять сортов, ну а пирожных так вообще немерено. Вера заказала себе сладкое суфле с брусничным вареньем и кофе, а Вшивиков спросил косушку[61] водки и пирожков с мясом и луком – единственное мясное блюдо в здешнем меню.

– Александр Никитич, расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете о князе Чишавадзе, – попросила Вера, как только официант ушел.

– Какого рода сведения вас интересуют? – нисколько не удивившись, уточнил Вшивиков.

– Все, что вы можете рассказать. В том числе и слухи с домыслами, – ответила Вера и сочла нужным добавить: – Я ни в коем случае нигде не стану ссылаться на вас, можете на этот счет не беспокоиться.

– А хоть бы и стали, – усмехнулся Вшивиков. – За ненаписанное да ненапечатанное нет ни спросу, ни ответа. Слово что воробей. Вылетело – и нет его. Чишавадзе, значит, интересуетесь? Ну так слушайте. Родился наш Ираклий Автандилович в Тифлисе, но вскоре после его появления на свет батюшку его зарезали в пьяной драке. В тех краях во время ссоры принято не за грудки хвататься, а за кинжалы, поэтому редко какая ссора без убийства обходится. Похоронив мужа, мать Ираклия Автандиловича вернулась на свою родину, в город Саратов, где вскоре тоже скончалась. Князя и его сестру вырастила бабка, добрая женщина, которая во внуках души не чаяла и всячески их баловала. По заботе и урожай, дети выросли хуже некуда, своенравные, избалованные, ленивые. Я почему так подробно рассказываю? Потому что сам не раз слышал от князя горькую историю его жизни в подробностях. Подробности я опускаю, поскольку вам, наверное, не очень-то интересно, в каком возрасте князь Ираклий Автандилович начал тайком запускать руку в бабкину шкатулку с деньгами или когда он начал ходить по борделям. Дела давние, успели уже травой порасти. Вас же больше настоящее интересует, нежели прошлое? Я правильно понимаю?

– Меня интересует все, – повторила Вера, – но о детстве князя можно сказать и вкратце, в общих словах. А то до вечера не закончим.

– Помилуйте, – фыркнул Вшивиков, – в четверть часа управимся. Чай, не про Бонапарта рассказываю. Окончив гимназию, князь приехал в Москву и поступил на исторический факультет, но проучился всего несколько месяцев. Подделал чей-то вексель, причем на крупную сумму, был скандал. До суда не дошло, бабка возместила ущерб, но из университета князя исключили. Это, так сказать, официальная версия. Сам же князь утверждает, что его оговорили и этот оговор вскоре открылся, потому и суда не было, а из университета его исключили по другой причине – за слишком смелые взгляды, которых он по молодости лет не думал скрывать. Если послушать князя, так все окружающие только и мечтают о том, чтобы половчее его оговорить, так и стараются. Кто в лжесвидетельстве обвинит, кто в мошенничестве, а кто и в воровстве. Короче говоря, стараются как могут, но доказательств ни у кого не оказывается, поэтому князю все нипочем. Как с гуся вода.

– Он настолько везуч или хитер? – усомнилась Вера.

– Ловок очень. – Вшивиков снова усмехнулся. – Но не в одной ловкости дело. Правда, это обстоятельство князь тщательно скрывает, нигде им не похваляется, хотя мог бы. Для придания веса собственной персоне…

Вшивиков сделал паузу. Прикрыл глаза, с видимым наслаждением втянул в себя воздух, покачал головой и сказал восхищенно:

– Как же здесь вкусно пахнет! Райские ароматы!

– Выпечка всегда вкусно пахнет, до тех пор пока не пригорит, – вернула его на грешную землю Вера. – Что это за обстоятельство, о котором вы только что упомянули?

– Московский губернский тюремный инспектор коллежский советник Налетов женат на родной сестре князя, Нине Автандиловне. Я склонен подозревать, что он не только покровительствует своему непутевому шурину, но и извлекает определенную пользу из этого родства. Вы знаете, какое жалованье у тюремного инспектора? Две с половиной тысячи в год, плюс наградные и казенная квартира. А посмотрите, как живет Налетов? Впрочем, вы с ним, наверное, не знакомы? Тогда поверьте мне, что живет он очень широко, денег не считает, на Пасху своей любовнице актрисе Трамбецкой колье за три с половиной тысячи подарил. За три с половиной, обратите внимание! При двух с половиной тысячах годового дохода. И супруге его, поверьте, есть что на себя надеть, кроме обручального кольца… Это, конечно, домыслы, поскольку документальных подтверждений нет и быть не может, но все, кому надо, знают, что через князя Чишавадзе можно решить любое дело. При условии что от него не пахнет политикой, разумеется. Налетов имеет широкие связи в верхах, Чишавадзе, так сказать, в низах, они просто созданы для того, чтобы помогать друг другу. Кроме того, князь активно участвует в коммерческих предприятиях. Сам денег не вкладывает, потому что у него их вечно нет, но за посредничество то здесь отщипнет, то там урвет. Прозвище-то у него какое? «Процент»! Очень говорящее прозвище, прямо скажем – визитная карточка.

– Как так получается, что Налетов, по вашим словам, купается в деньгах, а у Чишавадзе их вечно нет? – спросила Вера. – Нелогично, по-моему.

– А вы проницательны, – похвалил Вшивиков, но объяснить ничего не успел, потому что официант принес заказанное.

Первую рюмку водки Вшивиков опрокинул в рот сразу же после того, как она была налита официантом. Глядя на такую спешку, тот не стал уходить, а налил вторую, которая последовала за первой. С третьей рюмкой Вшивиков погодил, надкусил пирожок. Официант ушел. Вера пригубила кофе и поспешила заняться суфле, пока то не опало.

– Хорошо! – удовлетворенно констатировал Вшивиков, откинувшись на спинку стула. – Много ли человеку надо для счастья? Почти ничего!

У Веры на этот счет имелось иное мнение, но во рту у нее было суфле, и вообще явилась она сюда не для философских дискуссий.

Пирожок Вшивиков доедать не стал – оставил примерно половину. Немного начинки вывалилось из пирожка на тарелку, отчего та сразу приняла неопрятный вид. И сам Вшивиков тоже стал каким-то неопрятным. Шмыгнул носом, утер ладонью выступивший на лбу пот («полнейшая благоневоспитанность», как выражалась директриса гимназии), подмигнул Вере, словно какой-то желтобилетной девке, и сказал:

– Если вдруг надумаете иметь дело с Чишавадзе, то будьте осторожны. Авансов не раздавайте, обещаниям не доверяйте… Знаете, как он купца Куманина вокруг пальца обвел?

– Сначала скажите, почему Чишавадзе нуждается в деньгах? – повторила свой вопрос Вера.

– Так он же игрок! Вы разве не знали?! – удивился Вшивиков. – Невероятного азарта человек! И феноменального же невезения. Все, что получает, спускает сразу же, да еще вечно в долгах как в шелках. Беда его в дурной манере игры…

– Шулер? – понимающе уточнила Вера.

– Случается, и передергивает, – кивнул Вшивиков, – но уметь ловко передернуть карту, так чтобы не заметили, – это благая манера, потому что от нее происходит благо. А вот постоянно удваивать ставки, до тех пор пока не останешься на бобах, – дурная. В игре крайне важно умение вовремя остановиться. Так же как и в пьянстве…

Упомянув о пьянстве, Вшивиков выпил третью рюмку, закусил пирожком и продолжил:

– Чишавадзе всем должен, разве что кроме меня, и то лишь благодаря тому, что я никого никогда не ссужаю даже мелкими суммами. Принципы такие, да и денег лишних никогда не бывает, что греха таить. Надо отдать князю должное – в отношении своих долгов он блюдет правильную политику. До банкротства не доводит, если кредиторы сильно наседают, то перезаймет у других и отдаст. Сами понимаете, насколько опасно иметь репутацию человека, совсем не платящего по счетам. Никто больше в долг ни копейки не поверит. Карты – единственная страсть князя. К женщинам он равнодушен. Изредка посещает веселые дома, но это так, для здоровья… Простите.

Свое смущение Вшивиков запил еще одной рюмкой водки и осоловел. Лицо раскраснелось, на лбу снова выступили бисеринки пота, но утирать он их уже не спешил, взгляд потускнел.

– Как вы думаете, Чишавадзе способен на убийство? – спросила Вера, боясь, что пьяницу-репортера после следующей рюмки вконец развезет.

– Нет, – убежденно ответил Вшивиков и даже головой покачал: – Совершенно не того склада человек!

– Почему вы так уверены?

– Потому что я, сударыня, не первый день живу на свете и научился разбираться в людях! – обиженно сказал Вшивиков, повысив голос. – Для убийства нужен особенный склад характера, решимость нужна. Думаете, что так легко человека убить?! Это вам не муху прихлопнуть!

На них стали оборачиваться.

– Говорите, пожалуйста, тише! – шикнула Вера. – И закусите поскорее, а то вы уже совсем пьяны!

– Кто пьян? – делано удивился Вшивиков. – Я? Да нисколько.

В доказательство этих слов была выпита еще одна рюмка. Но ее Вшивиков закусил основательно – не только доел первый пирожок, но и второй съел, оставив два про запас. И вообще как-то подобрался, сел ровнее, говорить стал тихо.

– Рюмки у них здесь маленькие, – пожаловался он. – Чисто наперстки. От таких рюмок никакой радости, вот и приходится частить.

– Прикажите подать вам чайный стакан, – посоветовала Вера, отодвигая от себя тарелку с недоеденным суфле, которое вдруг (должно быть, от нервов) ей разонравилось.

– А вы язвительная, – не то укорил, не то восхитился Вшивиков. – Знаете, Вера Васильевна, мне на войне убивать приходилось, и я имею представление о том, что это такое. И об Ираклии Автандиловиче тоже имею представление. Он не убийца, поверьте. А можно ли узнать, в чьем убийстве вы его подозреваете?

Весьма кстати подошедший официант забрал тарелку с суфле и спросил:

– Прикажете чего-то еще, сударыня?

– Хорош ли у вас струдель? – спросила Вера для того, чтобы потянуть время.

Она напряженно раздумывала: сказать ли Вшивикову часть правды или нет? С одной стороны, между ними вроде бы установилась некая видимость доверительных отношений. С другой – кто его знает, этого Вшивикова? Чужая душа – потемки. Или сказать полуправду?

– Струдели у нас, сударыня, хороши особенно, – проникновенно-умилительно ответил официант, растягивая толстые губы в сладчайшей из улыбок. – Как и все остальное. Не извольте сомневаться.

Заявлению немного недоставало логики, поскольку все-все не может быть «особенно» хорошо. «Особенно» предполагает часть от целого. Но Вера даже не обратила на это внимания, поскольку ум ее был занят совсем другим.

– Какой прикажете, сударыня? Есть венский струдель, есть ореховый, есть маковый, есть со сливами, есть ванильный а-ля кампань, есть струдель варшавский…

– Варшавский, будьте любезны! – повторила следом за официантом Вера, приняв решение.

Вшивиков покосился на почти опустевший графинчик, затем перевел взгляд на Веру и мотнул головой, давая понять, что ничего больше заказывать не станет.

– Я не подозреваю князя в убийстве, – начала Вера, когда официант ушел, – но вышло так, что я оказалась втянутой в нехорошую историю. Объясню по порядку. Есть у нас сосед, Виталий Константинович, инженер-путеец. Он пригласил меня в Железнодорожный клуб, где я рассказала о том, какие интересные вечера устраивает Вильгельмина Александровна…

Вшивиков кивнул, давая понять, что тоже так считает.

– Один из инженеров, некто Бутюгин, заинтересовался, и я пригласила его на ближайший же четверг, зная о том, что наша милая Вильгельмина Александровна всегда рада новым гостям…

Вшивиков скорчил кислую мину.

– Разве не так? – Вера изо всех сил притворилась удивленной. – Во всяком случае, у меня сложилось именно такое впечатление. У Вильгельмины Александровны собираются интересные люди…

– Интересные, – снова кивнул Вшивиков. – Одни интересные там и собираются. Тех, к кому у нее нет интереса, Вильгельмина Александровна не привечает. Чего ради кормить, поить и развлекать бесполезных людей? Вильгельмина Александровна не из породы благотворительниц. Она – деловая женщина и ни шагу без выгоды не сделает. Если вы вдруг еще не поняли, что ей от вас надо, то придет время – и узнаете. Будьте уверены – придет!

– А от вас ей какая польза? – не очень-то деликатно поинтересовалась Вера.

– Та же, что и вам, – просто ответил Вшивиков. – Поделюсь при случае слухами, если надо – сам могу какой-нибудь запустить. Наше дело репортерское… А Бутюгин, про которого вы упомянули, это тот самый, которого в Скатертном переулке возле чайного магазина купца Прибыткова зарезали?

– Тот самый, – подтвердила Вера. – А вы откуда знаете?

– Как – откуда? От полиции, разумеется. Я эту новость в четыре газеты продал! Хроника тем и хороша, что многие новости сразу в несколько редакций взять могут. Лучше сорок раз по разу, чем ни разу сорок раз, не так ли? И что же у вас за история вышла? Неужели вас заподозрили в этом убийстве?

– Нет, слава богу, не заподозрили. Но вышло так, что я пригласила человека в «Альпийскую розу» и в тот же вечер его убили… Какая-то нехорошая связь прослеживается, есть повод для сплетен и домыслов… Во всяком случае, сосед уже упрекнул меня…

Вера нарочно изображала смущение и говорила сбивчиво, уповая на то, что собеседник уже пьян и слишком критично к ее словам не отнесется. Во всяком случае, не скажет: «Что за чушь? Успокойтесь и забудьте! Какие тут могут быть упреки?»

– Это может бросить тень на репутацию моего мужа… И вообще – настораживает… Я видела, как Бутюгин уходил вместе с князем, а спустя день прочла о его убийстве… Кстати, я видела князя и в Железнодорожном клубе…

– Он бывает повсюду, где только его принимают, – заметил Вшивиков. – За вечер успевает в несколько мест. Только я, кажется, не говорил, что князь идиот, не так ли?

– При чем тут это? Разве я назвала его идиотом?

– Только идиот будет покидать общество в компании жертвы перед убийством! Скорее всего Чишавадзе сразу по выходе перехватил у вашего Бутюгина деньжат и был таков. На людях, знаете ли, не так удобно просить взаймы, как наедине. Не убивал он, бросьте вы эту идею. Простое совпадение.

– Совпадение? – переспросила Вера. – Странно как-то получается. Слишком много совпадений связано с «Альпийской розой». То поэт Мирской-Белобородько умрет, выпив шампанского, то его брат в гостиничном номере повесится, то композитора Мейснера на Чистых прудах зарежут, то инженера Бутюгина в Скатертном… И все покойники имеют отношение к «Альпийской розе». Один в ней стихи читал, другой скандал устроил, третий завсегдатаем был, четвертый впервые там оказался…

С Вшивиковым произошла странная метаморфоза. Он побледнел, как-то враз протрезвел, взгляд стал ясным и немного напряженным, на скулах заходили желваки, рука, потянувшаяся было к графинчику, сжалась в кулак и легла на стол.

– Кто вы, Вера Васильевна? – тихо спросил он. – Почему вы всем этим интересуетесь? Какова ваша цель? Для кого вы стараетесь?

– Какие непонятные вопросы вы задаете, Александр Никитич! – попробовала возмутиться Вера, но Вшивиков уже вставал из-за стола, успев надеть соломенное канотье, которого до сих пор Вера не заметила, должно быть, оно лежало на задвинутом под стол стуле и было прикрыто скатертью.

– Счастливо оставаться! – с какой-то непонятной иронией сказал он, кладя на стол мятый рублевый билет, и пошел прочь.

Отойдя шага на три, вернулся, схватил одной рукой с тарелки оба остывших пирожка и теперь уже ушел совсем.

Вера неторопливо съела варшавский струдель (тот же яблочный пирог, только с изюмом), расплатилась и попросила позволения поговорить по телефону. На чай она оставила целый полтинник, поэтому была тут же проведена к аппарату, висевшему «за кулисами» в коридоре, который вел на кухню. Немысский, неугомонная душа, оказался не дома, а в конторе. Узнав, кто звонит, обрадовался и сказал, что у него есть важные новости и что он сегодня будет на службе допоздна. Вера пообещала скоро приехать.

17

«Городской управой принято решение о ежегодной съемке панорамы Москвы. Панорама будет сниматься с различных возвышенных точек, откуда открывается хороший обзор. Съемка нужна для того, чтобы иметь возможность судить о тех изменениях, которым постепенно подвергается Москва, и оставить свидетельство о них потомкам. Городское фотографическое общество предложило свои услуги в этом деле бесплатно. Снимки будут храниться в городской библиотеке имени Н.Е. Забелина, где создается отдел старой Москвы, которым будет руководить проф. Богословский».

Газета «Московские ведомости», 28 апреля 1912 года

С Остоженки Вера не сразу отправилась в Грузины, а заехала на Мясницкую, в известный всей Москве оружейный магазин Тарнопольского, поставщика Императорского общества охоты и ряда других обществ. Там после получасовых мытарств и сомнений она приобрела за девять с полтиной восьмизарядный бескурковый револьвер весом всего в полфунта и длиной в пять дюймов, так называемый карманный, и коробку патронов 320-го калибра.

– Вам московских по рупь семьдесят за сотню или за два рубля двадцать пять копеек от «Селье и Бело»? – спросил вальяжный приказчик.

По тону его Вера поняла, что московских по рупь семьдесят лучше не покупать, и ответила:

– Я возьму те, что от «Селье и Бело».

Когда взяла коробку с патронами в руки, поняла, какого дурака сваляла, потому что та была тяжеленной и не помещалась в сумочку. Приказчик, уловив Верино замешательство, забрал у нее коробку, обернул розовой бумагой, так, чтобы не было видно надписей, перевязал в три оборота крепкой бечевкой, а сверху еще и намотал так, чтобы руку сильно не резало. Со стороны могло создаться впечатление, что Вера несет коробку с пирожными, настолько тяжелыми, что ее набок перекосило. «Зато надолго хватит», – успокоила себя Вера, совершенно не представляя, как надолго может хватить ей ста патронов. Честно говоря, она вообще не собиралась стрелять из револьвера, а покупала его только для острастки, но все получилось само собой – приказчик предложил, она выбрала. Да и глупо покупать револьвер без патронов. Стрелять необязательно, а зарядить надо, ведь по револьверу сразу видно, заряжен он или нет.

Тяжелую коробку Вера оставила у «швейцара» – крепкого мужчины в штатском костюме, что сидел у входа. Сказала, что заберет, когда будет идти обратно. Немысский же сразу углядел в сумочке револьвер (чего удивляться, глаз наметан), попросил показать и сильно расстроил Веру, сказав, что подобная «штукенция» годится только на то, чтобы пугать ворон.

– Я бы вам посоветовал приобрести «бульдог» или «кобольт», – сказал он тоном знатока. – Они гораздо удобнее и надежнее.

Вера обиженно заметила, что выбирала револьвер как раз для того, чтобы пугать, и с таким расчетом, чтобы его можно было бы носить в сумочке или ридикюле.

– Кобура, знаете ли, не слишком подходит к женским платьям, – ехидно сказала она, глядя прямо в глаза Немысскому.

И, не удержавшись, добавила, что «некоторые», вместо того чтобы давать запоздалые советы, могли бы проявить заботу о сотруднице и снабдить ее удобным надежным оружием. Нет же, обо всем приходится думать самой.

Немысский смутился, забормотал что-то в свое оправдание, но Вера посмотрела на свои часики, давая понять, что она торопится, и перешла к делу.

– Кто станет первым рассказывать новости? – спросила она, намекая, что и у нее есть что рассказать, ведь во время телефонного разговора она этого сообщить не успела.

– Давайте я начну, – поспешно сказал Немысский. – Дело в том, что мы получили из Берлина крайне важные сведения…

Крайне важные сведения, да еще и из самого Берлина, – это звучит интригующе. Вера вся обратилась в слух.

– Оказывается, немцам стало мало одной разведки, и вдобавок к военной, что существует в генеральном штабе, появилась разведка гражданская, по линии министерства иностранных дел. Любой дипломат всегда в той или иной мере разведчик, поскольку, находясь на чужой территории, старается ради своего отечества, но сейчас речь идет о хорошо организованном делопроизводстве, которое претендует на лидерство в разведывательных делах. Более того, не просто претендует, а пытается уничтожить своего конкурента – военную разведку…

– Конкурента? – недоуменно переспросила Вера. – Но ведь это те же немцы… Разве у них не общие интересы? И зачем нужна вторая разведка? Неужели одной мало?

– Интересы не могут быть общими, если ведомства разные! – хмыкнул поручик. – Что же касается того, зачем нужна вторая разведка… Вы никогда не задумывались о том, почему у нас, кроме полиции, существуют Жандармский корпус и Охранное отделение?

– Ну-у-у… – Вопрос озадачил Веру, и она не знала, что ответить. – Наверное, у всех разные задачи и…

– Задача одна – поддержание существующего порядка! – перебил штабс-ротмистр. – А вот цели подчас бывают разными, не говоря уже об интересах. Интерес у каждого ведомства свой, и порой этот интерес… Нет, лучше не будем отвлекаться, а то увязнем надолго в наших болотах. Не о нас сейчас речь, а о Германии. Статс-секретаря иностранных дел Альфреда фон Кидерлен-Вехтера не устраивает былое положение вещей. Он всячески пытается доказать кайзеру исключительную важность своего ведомства. Недаром ему принадлежит известное высказывание о том, что будущие войны будут выигрываться не военными, а дипломатами. Незаметно для всех он смог создать довольно мощную структуру, которая до поры до времени находилась в тени, а сейчас перешла в наступление. Пока что только в Москве…

– Почему именно в Москве и что это за наступление?

– Почему в Москве? Потому что господину статс-секретарю нужна крупная победа над вояками из генерального штаба, которых он иначе как «unsere braven Dummköpfe»[62] и не называет. Между военными и штатскими во все века во всех странах существовали и существуют определенные противоречия, довольно глубокие. Русское направление – самое главное в германской разведке, стало быть, кто победит в России, тот победит и везде. В Петербурге же резидентом германской военной разведки является военный атташе посольства Генрих фон Краппе, приходящийся дальним родственником германской императрице Августе Виктории. Какая-то боковая ветвь Шлезвиг-Гольштейнов, но тем не менее интриговать против него означает интриговать не только против бравых дураков из генштаба, но и против императорской семьи, а подобной неосторожности ни один дипломат себе не позволит. Тем более – статс-секретарь. Вот и началась эта конкуренция у нас в Москве. То, что я назвал наступлением. Кто-то исподтишка затеял большую игру против госпожи Цалле…

– То есть вы хотите сказать…

– Я ничего не хочу сказать! – перебил Немысский. – Сказали мне. Из Петербурга. И с учетом этого сказанного все встало на свои места. Если допустить, что существует некая сила, стремящаяся выжить из Москвы Вильгельмину Александровну и прибрать к рукам ее агентов (агентами ведь никто не разбрасывается), тогда все встает на свои места. И почему одного Мирского отравили, почти не оставив улик, а другого, также почти не оставив улик, повесили, и почему Мейснера убила женщина в черном платье, и почему инженер Бутюгин был убит вскоре после того, как покинул «Альпийскую розу». Чья-то рука умело подсовывает нам Вильгельмину Александровну Цалле. Пусть пока нет прямых доказательств, но есть предпосылки для того, чтобы она не могла больше оставаться в Москве. Но, сдается мне, будут и доказательства, возможно, что они уже где-то есть, просто мы о них еще не узнали. А со стороны все выглядит так, будто Вильгельмина Александровна зарвалась, забыла об осторожности и наломала дров. Нельзя же открыто признаваться в том, что ради интересов ведомства вредил своим же. За такое по головке не погладят и медальку не дадут. А вот выставить дураками, но самому при этом остаться в стороне – милое дело. Устроить полнейшую дискредитацию германской военной разведки как перед русской контрразведкой, так и перед самим кайзером и умыть руки – это так по-дипломатически! Unsere braven Dummköpfe! Оцените масштаб замысла и его смелость! Оцените и восхититесь! Я восхищаюсь, хоть мне по долгу службы и не положено восхищаться врагами.

– Кто же? – выдохнула Вера.

– А вот этого я, к величайшему моему сожалению, не знаю, – развел руками штабс-ротмистр. – Кабы знал, уже звездочки с погон слетели бы[63]. Наш агент в Берлине сообщил, что резидент министерства иностранных дел имеет агентурную кличку Фалтер и глубоко законспирирован. Неизвестно даже, кто он такой – немец, живущий в России, или же завербованный русский. Или, скажем, татарин или еврей.

– Фалтер? – переспросила Вера. – Никогда не слышала такой фамилии…

– Это кличка. В переводе с английского означает «нерешительный», – подсказал Немысский. – Агентурные клички чаще всего берутся наугад, лишь бы что, но иногда в них прослеживается своеобразная ирония. Хорош Нерешительный, не так ли?

– Хорош, – признала Вера, переняв от штабс-ротмистра толику восхищения врагом. – А что нам до борьбы германских разведок? Пусть себе борются на здоровье, ослабляют друг друга…

Сказала и тут же сообразила, что лучше было бы промолчать, чем говорить глупости, но Немысский уже пустился в объяснения:

– Так нельзя. Пусть они в Берлине борются, сколько им заблагорассудится, а нарушать порядок у нас мы не позволим. Тем более – убивать! Это во-первых. А во-вторых, от подобной борьбы обе германские разведки не ослабнут, а только усилятся. Раскинут свои сети шире прежнего, больше агентов навербуют. Доказано же, что конкуренция способствует скорейшему развитию. Нет, нас такое положение вещей не устраивает, и мы до этого Фалтера доберемся. Непременно…

Говоря это, Немысский нахмурился, сверкнул глазами и выглядел настолько мужественно и победительно, что Вера почувствовала внутри сладостное томление, по какому поводу немедленно устыдилась и покраснела.

– И Вильгельмине Александровне, пожалуй, пора убираться обратно в Германию, – продолжал штабс-ротмистр, делая вид, что не замечает Вериного смущения. – Если ее присутствие в Москве вызывает такое… гм… беспокойство, то ей здесь делать нечего. И вообще, я получил из Петербурга недвусмысленные указания. Насколько я понимаю, немцы устроили какую-то крупную пакость нашей разведке и теперь у меня совершенно развязаны руки. Василий Андреевич так и приказал, твори, мол, возмездие. Вы же представляете все тонкости нашего дела – знаешь резидента, а тронуть его остерегаешься, как бы от того нашему резиденту за границей хлопот не вышло. Но времена понемногу меняются, скоро всем будет не до реверансов и книксенов, помяните мое слово… Что же касается нынешних дел, то вас я попрошу больше в «Альпийской розе» не появляться и вообще не общаться с Вильгельминой Александровной. Скажитесь…

– Почему вдруг? – Вера не могла поверить своим ушам. – Вы не оговорились, Георгий Аристархович? Разве вам больше не надо знать, что творится в «Альпийской розе»? В такой ответственный момент?

– Момент и впрямь ответственный, – согласился Немысский. – Поэтому вас необходимо срочно вывести из игры. Мало ли что придет в голову Фалтеру? Вы же как-никак, сугубо формально, тоже считаетесь агентом Вильгельмины Александровны, сотрудницей германской разведки. Мне лично не хотелось бы, чтобы вы стали следующей фигурой, которая будет пожертвована в этой партии…

За сравнение ее с какой-то шахматной фигурой Немысский заслуживал хорошей шпильки, но слова «мне лично не хотелось бы» он произнес с таким выражением, так искренне, что Вера простила ему эту нечаянную оплошность.

– К тому же в среду к нам из Петербурга во главе особой группы, состоящей из лучших сотрудников, прибывает подполковник Пардасов, правая рука Василия Андреевича. Ему даны широчайшие полномочия. Полиция и Охранное отделение получат соответствующие предписания, и с божьей помощью мы быстро наведем в Москве порядок. А вам, Вера Васильевна, я хочу выразить свою благодарность…

Немысский встал, обозначая торжественность момента и одновременно намекая на то, что разговор подошел к концу.

– Сядьте, пожалуйста, – попросила Вера. – Я должна кое-что вам сообщить. Не только у вас есть новости. Кажется, я знаю, кто может вывести нас на этого вашего Фалтера…

Немысский послушно сел и даже потрудился придать лицу заинтересованное выражение. После того как Вера рассказала о вчерашнем своем разговоре с Вильгельминой Александровной, заинтересованное выражение сменилось недоумевающим. По мере рассказа о сегодняшней встрече с Вшивиковым у Немысского понемногу начали округляться глаза и отвисать челюсть.

Хотелось, конечно, думать, что штабс-ротмистр поражен Вериной находчивостью и сообразительностью, но Вера заподозрила неладное, и не ошиблась.

– Умеете вы… э-э… удивить, Вера Васильевна, – сказал Немысский, дослушав Верин рассказ до конца. – Видно, и сами поняли, раз револьвером поспешили обзавестись. Разве так можно? Жизнь – не цирк, в жизни не стоит совать голову в пасть к хищному зверю. Ничего хорошего из этого не выйдет…

– Я не совала никуда голову! – возмутилась Вера. – Ну-у… возможно, что напрасно разоткровенничалась со Вшивиковым, согласна. Но зато его реакция на мои слова указывает на то, что он каким-то образом причастен к шпионским делам. Если его допросить… Что вы на меня так смотрите, Георгий Аристархович, словно я вам здесь монолог Катерины читаю? В самом деле! Лучше бы приказали поскорее разыскать Вшивикова и привезти его сюда! В моем присутствии он не сможет отпираться…

– Вам стоит на время уехать из Москвы. – Голос Немысского был сух и деловит. – Тайно и быстро, не откладывая. Уехать ненадолго, думаю, что за две, много за три недели мы управимся. У вас есть куда уехать, Вера Васильевна? Родственники или знакомые в других городах имеются?

– Все мои родственники живут в Малом Кисловском! – отрезала Вера. – Уезжать мне не к кому, да я и не собираюсь…

– У меня тетка двоюродная, вдова, живет в Тульской губернии, – поспешно сказал Немысский. – У нее в Каширском уезде маленькое именьице. Добрая женщина, я ей напишу…

– Благодарю вас, Георгий Аристархович, но я, кажется, громко сказала, что никуда из Москвы уезжать не собираюсь. И мне очень не нравится подобное ваше отношение. Выходит, что пока я была нужна вам…

– Вера Васильевна! – взмолился штабс-ротмистр, прижимая руки к груди и вздрагивая всем телом вместе с аксельбантами. – Речь идет о вашей жизни! Вы подвергаете себя невероятной опасности! Как вы не понимаете…

– Все под Богом ходим, – вздохнула Вера, вспомнив Мейснера и Бутюгина. – Я все понимаю, Георгий Аристархович. И то, что поступила не очень-то умно, тоже понимаю. Кабы мне тот разум наперед… Но Вшивиков-то себя выдал! Выдал! И только я одна могу…

– Вы ничего не можете! – резко оборвал Немысский. – Попробуй, спроси его, так он скажет, что несли вы какую-то ерунду, вот он и поспешил закончить разговор. А вопрос о том, на кого вы работаете, объяснит нам тем, что заподозрил в вас агента Охранного! Там любят такие, с позволения сказать, «душевные» методы…

– Почему вы на меня кричите?! – вспылила Вера. – Почему перебиваете?! А еще офицер! Что, вся доблесть только в том, чтобы на женщин кричать?! Немедленно прекратите!

– Простите, Вера Васильевна, – тотчас же стушевался Немысский. – Простите, ради бога. Это я от волнения…

– Мужчина должен уметь держать себя в руках в любой ситуации! – отчеканила Вера. – Это нам, женщинам, позволительно проявлять чувства. Сейчас возьму и закачу вам тут такую истерику, что от Триумфальных ворот любопытные набегут!

– Прошу вас, Вера Васильевна, не надо никаких истерик. – Немысский лукаво прищурился и добавил: – Тем более что у вас и не выйдет. Не истеричного вы склада женщина.

– Это смотря как разозлить, – заметила Вера и вернулась к делу: – Итак, что у нас со Вшивиковым? Вы считаете, что он сумеет отговориться?

– Разумеется. И свалит все на Охранное отделение, которое уже восьмой год пытается вербовать всех подряд, без разбору. Великий Суворов учил воевать не числом, а умением, а им только бы ведомости раздуть.

– Зачем? – поинтересовалась Вера. – Лишние же хлопоты.

– Во-первых, старание свое показывают. – Немысский криво, неодобрительно, усмехнулся. – Во-вторых, чем больше в ведомости агентов, тем больше неподотчетные фонды. А многие, Вера Васильевна, служат не столько ради жалованья… Впрочем, не суди, да сам не судим будешь. Что же касается Вшивикова, то я, Вера Васильевна, не удивлюсь, если он окажется Фалтером. Не поручусь, но и не удивлюсь.

– Неужели! – ахнула Вера. – Но почему? Он же бывший офицер…

– Это еще ничего не доказывает, – нахмурился Немысский. – Офицерский мундир, к сожалению, не является гарантией порядочности. И генеральский, если хотите, тоже. Его могли завербовать во время войны. Он же был пластуном, ходил по вражеским тылам. Могли схватить, предложить выкупить жизнь ценой предательства. А могло быть и иначе. Настоящий Вшивиков мог выйти в отставку и поехать, скажем, к себе домой в Екатеринодар. Но по дороге его убили, забрали документы с вещами, и через какое-то время в Москве появился другой, поддельный Вшивиков. Вы, может, не знаете, но у Вшивикова нет родных. Единственное чадо у отца с матерью, которые давно уже преставились. Очень удобная личность для шпиона. Главное, не оседать там, где родился, или, скажем, там, где служил. А если еще и внешность сильно схожа, так совсем хорошо. Ну а что касается репортерского поприща, так это же просто шпионское счастье. Всюду бываешь, всюду нос суешь, с кучей народу ежедневно встречаешься, и при том никто на тебя внимания не обращает. Я уже успел немного присмотреться к Вшивикову. Благодаря вашей подсказке, кстати говоря. Но тут нужна осторожность. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Четыре трупа – это не шутка! Даже не четыре, а пять…

– Что, еще кого-то убили?! – Вере почему-то подумалось, что убили Чишавадзе. – Кого?!

– Архитектора Вишневского, того самого, что строил «Альпийскую розу», и гостиницу, и ресторан. У Вильгельмины Александровны на вечерах он не появлялся, они встречались в других местах, раза два в месяц. Вишневский давно был у нас на подозрении, но уличить его было не в чем. Родом он из Варшавы, настоящего шпионского гнезда, долгое время жил в Петербурге, строил Балтийский завод, одиннадцать лет назад переехал в Москву. Убит в прошлый понедельник выстрелом в висок в своей конторе на углу Большой Дмитровки и Столешникова. Якобы самоубийство, но направление выстрела таково, что наводит на мысль об убийстве. Сам так руку не вывернешь, да и незачем. Тот же почерк – несколько неумелая инсценировка. В записной книжке пометка о встрече с некоей В.А. во вторник, то есть на следующий день, а в ящике письменного стола папка с чертежами нового двигателя для аэропланов. Грубовато, конечно. Кто же станет такую папку в ящике стола держать? Ясно же, что ее подложил убийца. Копии с чертежей снял и подложил.

– А в газетах ничего не писали, – удивилась Вера, регулярно читавшая городскую хронику. – Неужели я проглядела?

– Вдова поспешила заткнуть всем рты, – объяснил Немысский. – Самоубийство, хоть и фальшивое, тень на семью… Зачем? Покойника превосходно загримировали и похоронили как скоропостижно скончавшегося от сердечного приступа. Потому-то я так и волнуюсь, Вера Васильевна. А насчет моей родственницы подумайте. Милейшая гостеприимная старушка, немного говорлива, так зато не скучно будет. Главное, что живет она уединенно, да и вообще, кому придет в голову вас там искать? Если же вы не знаете, как объяснить отъезд вашему супругу, то я готов помочь.

– Вы? – изумилась Вера. – Каким образом?

– Как должностное лицо, наделенное определенными полномочиями, – ответил штабс-ротмистр. – Будьте спокойны, ваш муж все поймет.

– Он в прошлый раз так переживал… – Вера оборвала себя на полуслове, потому что ворошить старое было некогда – ей в голову пришла идея, показавшаяся весьма привлекательной. – Я вам очень признательна за заботу, я очень тронута вашим отношением, но…

Идея требовала обдумывания, пусть и недолгого. Хотя бы несколько минут.

– Но нельзя ли попросить у вас воды? Очень пить хочется. Это, должно быть, от волнения. У меня от волнения всегда в горле сохнет.

Воду можно пить залпом, а можно цедить мелкими глоточками, растягивая удовольствие. Да и пить после суфле, струделя и сладкого кофе хотелось на самом деле.

Вера рассчитала так, что допила и додумала одновременно. Промокнула губы платочком, только сейчас вспомнив, что забыла их накрасить после чайной (вот стыд-то!), и сказала, проявляя недурное знание мужской психологии (два года супружеской жизни как-никак):

– Конечно, вы и без меня справитесь, я не сомневаюсь. Приедет подполковник из Петербурга с особой группой да особыми полномочиями и за месяц распутает весь клубок. Вся слава ему достанется, а вы будете в стороне, как не справившийся самостоятельно, без чужой помощи. Напомните, Георгий Аристархович, будьте так любезны, сколько лет вы уже в штабс-ротмистрах ходите?

– Простите, не припомню, чтобы мы с вами это когда-либо обсуждали, – холодно ответил Немысский. – Так что и напоминать нечего. Сколько ходил, столько и ходил, вам-то от этого какое беспокойство? Это маменька моя все ждет не дождется, когда я полковником стану. Переживает, бедная, что я без калош хожу[64].

– Мне от этого ровным счетом никакого беспокойства, – ответила Вера. – Просто у меня есть хороший план. Вы давеча Суворова вспоминали. Он, кажется, учил покорять себе все обстоятельства?

– Учил, – кивнул Немысский.

– Я признаю, что поступила опрометчиво, даже глупо, но…

План Вера изложила быстро – минуты за две. При всей своей замечательности он был прост, еще древние говорили, что «veritatis oratio simplex est»[65]. Увы, Немысский выслушал ее, не перебивая, и сказал всего два слова:

– Нет. Никогда.

– Нет? – переспросила Вера. – Как знаете. Видимо, придется просить помощи у мужа.

– Какой помощи?! – взвился Немысский. – Это же еще хуже того, что вы успели натворить!

– Приведите доводы! – потребовала Вера. – Что именно вам не понравилось?

– Все! Все не понравилось! Это не просто голову хищнику в пасть сунуть, но еще и пощекотать его вдобавок! Мне страшно представить, что сделает со мной Василий Андреевич…

– Он вас непременно похвалит! – убежденно заявила Вера и сменила тон на самый ласковый, на который только была способна. – Георгий Аристархович, я же все равно сделаю, что решила, и вы мне ничего приказать не можете. Но с вами мне было бы спокойнее. Неужели вы, мужчина, офицер, благородный человек, оставите меня без помощи?

– Как мужчина, офицер и благородный человек я обязан удержать вас от такого безрассудства! – горячился Немысский. – Сию же минуту дайте мне слово…

– Даю вам слово, что в ближайший четверг я это сделаю! – Вера встала, давая понять, что не хочет продолжать никчемный разговор. – Прощайте, господин штабс-ротмистр!

Слышал бы кто из знатоков, хоть тетя Лена, хоть Южин, как прозвучала последняя фраза! Словно удар хлыста! Словно приговор, который вынесла судьба устами Веры! Словно ослепительная вспышка гнева! Насколько ни была раздосадована Вера, она все же порадовалась своему умению выражать словами много больше, чем они означают.

– Это безрассудство! – простонал господин штабс-ротмистр.

Вера презрительно усмехнулась и решительным шагом (насколько он вообще мог быть решительным при дрожи в коленях) направилась к двери.

– Я согласен! – раздалось за спиной. – Пропади оно все пропадом!

18

«Известный одесский авиатор Хиони, намереваясь совершить полет над Ходынским полем на аппарате собственной конструкции, упал с аппаратом, получив при этом общее сотрясение, не представляющее опасности для жизни. Аппарат пострадал сильнее, но, как заявил сам Хиони, привести аппарат в порядок не составит большого труда. Несчастие произошло вследствие озорства одного из зрителей, бросившего в только что взлетевший аппарат палку. Палка угодила в пропеллер и сломала его, что вызвало падение аппарата. Задержать бросившего палку не удалось».

Ежедневная газета «Утро России», 2 мая 1912 года

Есть люди, умеющие подать себя, показать с наилучшей стороны, подчеркнув все достоинства и старательно замаскировав недостатки, есть совершенно этого не умеющие делать, а есть просто гении рекламы, настоящие уникумы. Это же надо додуматься до того, чтобы дать в газеты такую вот рекламу: «Знаю ваше будущее. Б. Ордынка, д. насл. Бажановой, вт. этаж над телеграфом. М. А. Кошкина». Буквы крупные, а слов мало – бросается в глаза. Не «предскажу», а «знаю». И никаких выдуманных титулов да званий вроде «графиня Сардинская, учредитель и председатель Всемирной Магической Ассамблеи». М.А. Кошкина – это настолько необычно для гадалки, что даже интригует. И Большая Ордынка совсем рядом…

В том, что некоторым людям из числа избранников провидения дана возможность прозревать будущее, Вера не сомневалась. Сомневалась она в другом, в том, что сим чудесным даром была наделена такая толпа народу. Какую газету ни возьми, начиная с «Русского слова» и заканчивая «Московским листком», так повсюду одни гадалки с предсказателями. Фата-моргана, Белая сакральная магия, Астрологический дискурс (что это такое, и представить невозможно) и даже какая-то Хатха Йога Прадипика… Глаза разбегаются, а верится с трудом. М.А. Кошкина – это куда заманчивее, все равно что графы Блудовы. Цепляет…

«Я всего лишь прогуляться», – заявила себе Вера и то же самое сказала Таисии. На часок, не больше. Но проверила на всякий случай, сколько денег лежит в кошельке, и рассудила, что 32 рублей ей за глаза хватит. Это для часовой прогулки-то! С обычным расходом на вазочку мороженого да на какие-нибудь особенно яркие, сильно понравившиеся пуговицы у Крестовникова. В магазине Крестовникова делать покупки втройне приятно. Во-первых, вся эта галантерейная мелочь – пуговицы, ленты, тесьма и все прочее – при малой своей стоимости превосходно оживляют и обновляют гардероб. Смени пуговицы на платье – и будто новое надела. Муж, конечно, и на два новых платья денег даст, в этом смысле его упрекнуть не в чем, но Вера выросла в довольно стесненных обстоятельствах и оттого была рачительной. Где можно, экономила, берегла то, что имела, не гнушалась и штопкой, причем штопала так, что чиненого места нельзя было углядеть.

Во-вторых, Крестовников – сосед. Вера живет прямо над его магазином и должна по-соседски поддерживать коммерцию хорошего человека, тем более что (это уже в-третьих) соседей и вообще всех постоянных покупателей у Крестовникова привечают неимоверно. И цену особую дадут, и образцов надарят, чтобы дома в тишине да спокойствии с ними позабавляться. К чему бы вот эти кружева подошли? А вот та лента на что годится? Было еще у Крестовникова и четвертое преимущество. Если вдруг купила что впопыхах, а потом передумала, то можно было прийти и обменять. Отрезной[66] товар со «штрафом» в треть стоимости, а весь прочий – с обычной доплатой, если таковая потребуется. В магазине все иначе видится, нежели дома.

Доказывая самой себе, что она всего лишь вышла на прогулку, не более того, Вера дошла по Пятницкой до полицейской части и свернула в Климентовский переулок. Свернуть можно было как налево, так и направо, но ей захотелось направо. На Большой Ордынке тоже не возникло сомнений в том, куда сворачивать, – конечно же, к телеграфу. А оказавшись возле телеграфа, никак невозможно было удержаться от того, чтобы не войти в парадное и не подняться на второй этаж и не позвонить в дверь с медной табличкой «М.А. Кошкина». Табличка, хоть и была надраена на совесть, выглядела старой. «Дому-то всего лет пять-семь, не больше», – удивилась Вера. Впрочем, М.А. Кошкина могла перевезти табличку и с прежней квартиры. И верно – зачем ее оставлять? Кому она будет нужна? Новым жильцам?

Дверь открылась сразу, звонок еще не успел умолкнуть. Как будто Веру ждали. Вера увидела перед собой горничную в простом синем платье и белом фартуке с оборками. Все произошло очень быстро. Не успела Вера поздороваться и сообщить о цели своего визита, как ее пригласили войти. Не успела она войти, как у нее приняли зонт и повели по недлинному коридору в маленькую залу, обставленную скромно, но со вкусом. Голубая обивка прекрасно сочеталась с голубыми занавесями и обоями того же цвета, но более светлого оттенка. Развешанные по стенам cache-pot[67] с яркими красными цветами создавали какое-то приподнятое настроение. Выпадал из гармонии только раскладной ломберный стол, стоявший между двух низких кресел. Во-первых, он был старым, потрескавшимся от времени, местами с облупившимся лаком, а во-вторых, был обтянут сверху зеленым (как и положено ломберным столам), а не голубым сукном. Вера, признаться честно, ожидала увидеть нечто иное – тяжелые портьеры, массивные, оплывшие воском канделябры, непременный хрустальный шар, в котором обитает оракул, и так далее. Некоторый опыт хождения к гадалкам (очень небольшой) имелся у нее с гимназических времен. Гадалки все, как на подбор, были дородными, сочногубыми брюнетками на исходе бальзаковского возраста. Говорили они низким, хрипловатым от папирос голосом и часто употребляли непонятные слова вроде «квинконс» или «имумальность». Гимназистки, млея, приобщались к непостижимому. Иногда по рублю за сеанс, но чаще – по три. Бешеные деньги платились легко (если были, конечно). Ясно же, что Тайну будущего (именно так, с большой буквы) за двугривенный никто открывать не станет.

Канделябров не было ни одного. С потолка по центру комнаты свисала электрическая люстра с пятью рожками, а на подоконнике стояла медная керосиновая лампа с широким плафоном.

Кошкина, назвавшаяся Марией Александровной, оказалась невысокой, тонколицей и тонкогубой женщиной того неопределенного возраста, который пожилым или, тем паче, старческим называть вроде бы рано, но в то же время видно, что за пределы средних лет он уже вышел. Возможно, что гадалку молодил живой взгляд удивительно голубых, прямо-таки аквамариновых глаз. Создавалось впечатление, что обивку и обои гадалка подобрала под цвет своих глаз, только вот платье зачем-то надела белое, атласное. Впрочем, загадка должна быть в каждой женщине, а уж в гадалке – тем более.

Мария Александровна объявила цену гадания – семь рублей. Вера, ожидавшая никак не меньше десяти, а то и пятнадцати (как-то создалось впечатление, что здесь будет дорого), согласно кивнула и полезла в сумочку.

– Деньги после гадания, – остановила Мария Александровна. – Оставите в прихожей, на подносе. Садитесь, прошу вас…

Сели в кресла у столика. Из верхнего плоского выдвижного ящичка гадалка достала колоду карт непривычно большого размера, раза в полтора больше обычного. Да и сама колода была толстой, не иначе как двойной. Но больше всего Веру удивила рубашка – сплошная, черная, ни каймы, ни узора. Перетасовав колоду (делалось это ловко, сноровисто и очень старательно), гадалка положила ее перед Верой и попросила снять. Неизвестно почему, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, Вера сняла всего одну карту. Гадалка удивленно повела бровью (не иначе как полагалось снять побольше), но ничего не сказала. Подсунула снятую Верой карту под низ колоды, развернула колоду веером и предложила наугад выбрать пять карт. Вера выбрала. Гадалка выложила выбранные вверх лицом в ряд (рисунки были совсем не похожи на обычных валетов, дам и королей) и принялась быстро раскладывать под ними карты из колоды. При этом она ничего не говорила и вообще на Веру не смотрела. Разложила – тут же смахнула карты и начала раскладывать снова. И так три раза, пока не закончилась вся колода. Затем карты были собраны и убраны в ящик. Только тогда гадалка подняла взгляд на Веру и сказала:

– Жить будете долго, но большого счастья вам не отпущено. В золоте купаться не будете, но и нужда обойдет вас стороной. Умирать станете дважды. Не спрашивайте как и почему, я сама не знаю, так показали карты. Сначала одна смерть, а потом, много позже, другая. В будущем году, в самом начале, у вас родится ребенок, девочка. Это будет ваш единственный ребенок. Кроме того, вы станете заботиться о другой девочке, которая будет приходиться сестрой вашей дочери. Муж вас не любит, и вы это знаете. Вы его тоже не любите, и чем скорее вы смиритесь с этим, тем будет лучше для вас. Вместе вы проживете недолго, не более пяти лет, но другого мужа у вас уже не будет. Ваша заветная мечта исполнится вскоре после рождения дочери, и исполнится так, что вы будете вознаграждены за долгое ожидание. Ваша слава будет велика. Ваше имя не затеряется во времени, потомки будут помнить вас спустя сто, двести, триста лет. Большую часть жизни вы проживете далеко отсюда. Это все, что я могу вам сказать. Если вы что-то не запомнили, то спрашивайте, я повторю, пока сама не забыла.

– Та девочка, которая сестра моей дочери… Она будет не моей родной дочерью?

– Да, иначе я сказала бы «ваша вторая дочь». Но кровная связь у второго ребенка только с вашей дочерью, а не с вами.

Вере сразу же представилось, как одна из сестер, скорее всего – Наденька, выходит замуж, рожает девочку и умирает… Эта девочка, сестра дочери, но не дочь, настолько овладела ее мыслями, что она забыла спросить о том, как такое возможно, чтобы человек умирал дважды. Встала, поблагодарила и ушла, оставив на подносе в прихожей три бумажки – пятирублевую и две рублевых. Только на улице вспомнила о двух смертях, но возвращаться и уточнять, как один человек может умереть дважды, уже было неловко. А еще так хотелось узнать, удастся ли то, что задумано на послезавтра? Но возвращаться неловко… Куда проще убедить себя в том, что Мария Александровна, во многом отличаясь от прочих гадалок и придерживаясь совершенно иной методы (прогресс и в этих сферах дает о себе знать, как же без него?), морочит головы клиенткам не хуже прочих представительниц этого древнего ремесла. «Жить будете долго… Умирать станете дважды… Ваша заветная мечта исполнится… Будете вознаграждены за долгое ожидание… Ваша слава будет велика… Большую часть жизни вы проживете далеко отсюда…» Обычный набор расхожих фраз, не более того. Про мужа она, правда, угадала (неужели всей любви конец?), но это логика ей помогла, а не карты. Женщины, счастливые в браке, по гадалкам не бегают, им незачем, да и некогда, потому что каждую свободную минутку они посвящают благоустройству семейного гнездышка – салфеточки вяжут да скатерти вышивают. Нельзя же быть такой доверчивой и вообще такой дурой! Увидела объявление и захотела прозреть будущее. Владимир совершенно правильно вышучивает всех гадалок и предсказателей, утверждая, что любой, на самом деле умеющий прозревать будущее, не станет морочить людям головы, а использует свой дар на бирже или хотя бы на ипподроме. И он прав, тысячу раз прав! Вере совсем не жаль было семи рублей. Разве в деньгах дело? Дело в том, что пора бы уже и повзрослеть, поумнеть. Девочка Верочка со своими игрушками, иллюзиями и несбыточными надеждами осталась в далеком прошлом. В далеком, далеком, безвозвратно ушедшем… Жаль Верочку, хорошая была девочка, добрая и наивная…

Третьего мая, в четверг, праздновали Вознесение. На сороковой день после Пасхи Иисус в последний раз увиделся со своими учениками, благословил их и вознeсся на небо. Оправдывая примету «придет Вознесеньев день, так сбросит весна-красна лень, летом обернется-прикинется, за работу в поле примется», солнце с самого утра начало не пригревать, а греть по-всамделишнему, давая понять, что хоть на календаре пока еще весна, но на дворе уже лето.

С утра Вера с Владимиром были в церкви Усекновения Главы Иоанна Предтечи на праздничной службе, затем прогулялись немного по Пятницкой да по Ордынке, вернулись домой забрать подарки и поехали обедать к Вериной родне в Малый Кисловский. Вечер у каждого был запланирован свой – Владимир собирался в автомобильный клуб, а Вера в «Альпийскую розу». Сегодня муж ей там был совершенно не нужен, он только мешал бы, поэтому Вера заранее предприняла кое-какие шаги. Во-первых, сказала, что сегодня у Вильгельмины Александровны ожидается Плачущий Арлекин, певец Крутицкий. Владимиру Крутицкий не нравился, стало быть, шансы на то, что придется ехать в сопровождении мужа, существенно уменьшались. Вдобавок Вера сказала, что в четверг у Вильгельмины Александровны едва ли не в полном составе должна собраться Лига равноправия женщин. Если Крутицкий не отпугнет Владимира, то уж Лига наверняка. Но вышло еще лучше – в четверг в автоклубе принимали очередного европейского гостя, какого-то бельгийского автомобилиста, и Владимир никак не мог пропустить это знаменательное событие.

Вера порадовалась тому, что все начиналось весьма удачно. Доброе начало предвещало добрый конец. Во всяком случае, в это хотелось верить.

Удивительно, но часть Вериной лжи сбылась. Из Лиги равноправия женщин никого не было, даже Эмилии, а вот Печальный Арлекин оказался «праздничным сюрпризом» Вильгельмины Александровны. Основательным, надо сказать, сюрпризом – с большой афишей в вестибюле (половина лица на свету, половина в тени, та, что на свету, улыбается и плачет одновременно) и расставленными в ряды стульями. Вера даже пожалела, что не услышит Крутицкого. Можно было дотянуть и до окончания выступления, но рисковать не стоило. Непредсказуемая Вильгельмина Александровна могла исчезнуть, да и сама мизансцена, камерный дуэт для одного-единственного зрителя (все остальные не в счет), требовала скорого исполнения. «Потеря темпа в пьесах Шекспира чревата провалом», – говорила тетушка Елена Константиновна. Не только в пьесах, но и в жизни порой тоже…

Вера приехала в «Альпийскую розу» к восьми часам. Прошлась по залу, поздоровалась со знакомыми, многозначительно улыбнулась Вильгельмине Александровне, кивнула издалека Вшивикову, выпила бокал мозельского (надо было как-то справиться с волнением), а затем остановилась возле Гедеона Фридриховича Краузе (не выбирала, просто подвернулся первым) и, томно вздохнув, попросила:

– Окажите любезность, проводите меня подышать свежим воздухом. Здесь сегодня так душно!

Воздуха и впрямь недоставало, несмотря на раскрытые окна. Окна шли в один ряд, поэтому не было сквозняка, да и народу собралось много, так что Верино желание выглядело совершенно естественно. Гедеон Фридрихович с готовностью вышел с Верой на улицу и, не теряя времени даром, принялся нахваливать свой магазин:

– У меня одного мулине восемь сортов, и каждый не менее чем в шестидесяти цветах. А шерстяной пряжи и того больше, все, что только можно вообразить…

Вера благосклонно слушала (заодно вспомнила, сколько неоконченных вышивок ждет своего часа дома – стыдно, стыдно!) и искала среди выстроившихся вдоль тротуара извозчиков Немысского. Штабс-ротмистр оказался настоящим мастером перевоплощения, не хуже самого Гарун-аль-Рашида[68]. Если бы не условный знак (снять шапку, пригладить волосы, кашлянуть и вернуть шапку на место), то Вера ни за что бы не узнала в дородном бородатом автомедоне Немысского. У него даже глаза стали другими. «Эх, угости чайком – прокачу с ветерком!» – говорили они. С таким даром и на сцену не зазорно. Штабс-ротмистр выглядел справно, и лошадь у него была справной, не рысак, но и не одр, а так, серединка на половинку, буланая, с белым пятнышком на лбу. «А во лбу звезда горит», – вспомнилось из пушкинской сказки о царе Салтане.

Вера тоже подала условный знак – достала из сумочки платок и промокнула им совершенно сухие глаза. Это означало готовность к действиям. Выждав еще с минуту, она сказала своему спутнику, что хочет вернуться обратно. В зале, совершенно не заботясь о приличиях, оставила его, так и не успевшего дорассказать о великолепии своего магазина, и подошла к Вильгельмине Александровне, оживленно беседовавшей с двумя незнакомыми Вере дамами. Разговор шел о модах летнего сезона.

– Отделка тюлевой прошивкой устарела, сейчас в моде кружева, но в меру…

Стоило Вере повести бровью, как Вильгельмина Александровна улыбнулась своим собеседницам и отошла с ней в сторону.

– Что такое? – требовательно и недовольно спросила она. – Разве мы о чем-то не договорили?

– Не договорили, – ответила Вера и сделала паузу, дожидаясь, пока мимо них пройдут Шершень с Чишавадзе (огласка была ей на руку, но демонстрировать этого с самого начала не стоило, все должно было произойти естественно, само собой). – Вы так и не потрудились объяснить мне, что случилось с Бутюгиным. Кто его убил и почему?

– Не знаю кто и тем более не знаю почему, – немного растерянно ответила Вильгельмина Александровна. – Мы, кажется…

– Кажется? – Ухватившись за удобное слово, Вера заметно повысила голос. – Мне ничего не кажется! Я все знаю! Знаю, кто убил братьев Мирских, Мейснера и Бутюгина! Странно, что вы не хотите мне верить, ведь этот человек в первую очередь ваш враг!

Задача была двойной – громко, словно забывшись, сказать все, что нужно было сказать, и добиться при этом выражения удивления на лице Вильгельмины Александровны, чтобы все (на самом деле не все, а Тот Кому Надо) поняли, что она ошеломлена, поражена, сражена.

Получилось. Вильгельмина Александровна, утратив свою обычную выдержку, покраснела, вытаращила на Веру глаза и даже мелко-мелко затрясла нижней губой.

– Вы мне не верите?! – Вера окончательно вошла в роль, то есть разошлась и уже не говорила, а кричала. – Как хотите! Я завтра же отправлюсь в полицию и все там расскажу! Прямо с утра! Если вы не желаете принять меры, то это придется сделать мне!

Гул в зале утих, все обернулись к ним. Много зрителей – о чем еще может мечтать актриса? Вильгельмина Александровна молчала, только продолжала трясти губой. Глаза ее, казалось, вот-вот выскочат и покатятся по надраенному до блеска паркету. Вере, конечно, желательны были бы кое-какие возражения или хотя бы выражения недоумения, которые позволили бы поднять скандал на самую высокую высоту, в заоблачные горние выси. Но сойдет и так. Пусть Вильгельмина Александровна молчит да слушает. Вера же, в конце концов, возбуждена, взвинчена до предела и остановиться не может:

– Какие-то жалкие десять тысяч в обмен на имя человека, решившего вас погубить! Не хотите платить, не верите мне, так знайте, что вы об этом очень скоро пожалеете!

Вера никогда не думала, что сумеет закатить в обществе такой громкий скандал, да еще и на пустом месте. Но чего не сделаешь ради пользы Отечеству.

– Вы пьяны? – тихо спросила Вильгельмина Александровна.

Дожидаться, пока она окончательно возьмет себя в руки, было ни к чему. Маневр удался, как сказал бы Суворов, пора было отходить на запасные позиции.

– Встретимся в полиции! – выкрикнула Вера прямо в только что бывшее бледным, а теперь на глазах наливающееся краской лицо Вильгельмины Александровны. – Прощайте!

Она выбежала из зала, на мгновение задержалась в вестибюле, словно вспоминая, оставляла ли что в гардеробе (ничего не оставляла, просто тянула время), уже более медленным шагом вышла на улицу и выронила сумочку, которую предварительно расстегнула для того, чтобы из нее высыпалось содержимое. Труднее всего было заставить себя не оглядываться назад и тем более не возвращаться в вестибюль, где сейчас должен был стоять Фалтер. Непременно должен был стоять, дожидаясь, пока Вера сядет на извозчика. Но что толку знать, если нет улик? А если там вдруг будут стоять трое или четверо, что тогда? Нет, всему свое время. Охота начата, и следует довести ее до конца.

Какой-то любезный господин в лихо сдвинутой набок шляпе помог Вере собрать вещи с тротуара и сесть в пролетку к Немысскому. Один из извозчиков захотел было перехватить заработок, но Немысский погрозил ему кулаком и обругал столь витиеватыми ругательствами, что Вера даже заслушалась. Конкурент стушевался и проехал немного вперед, делая вид, что просто хотел чуток размяться.

– Угол Пятницкой и Большого Овчинниковского! – громко, на всю Софийку, объявила Вера. – К дому, где галантерейный магазин!

– Это купца Крестовникова который? – уточнил Немысский. – Полтора рубля не пожалеете, сударыня? Домчу с ветерком!

– Бога побойся, если совести своей не боишься! – ответила Вера, с трудом удерживаясь от смеха. – Двугривенный туда хорошая цена, а больше тридцати копеек тебе никто не даст!

– Отсюда на Пятницкую?! Угол Большого Овчинниковского?! – громко усомнился Немысский, превосходно копируя простонародный говор. – За тридцать копеек? Ну уж нет – хоть полтину положите, а то убыток мне будет.

– Убыток от простоя бывает, – резонно заметила Вера. – Ладно, так и быть, будет тебе полтина. Только не гони, а то голова что-то кружится…

– Мягко поедем, сударыня, не извольте сомневаться, – заверил Немысский и громко чмокнул губами. – Пошла, родимая…

Лошадь мотнула головой и неторопливо тронулась с места.

– А вы хорошо представляете извозчика, – похвалила Вера, когда пролетка свернула на Театральный проезд.

– Извозчика изображать легко, – обычным своим голосом ответил Немысский, оборачиваясь к ней. – Вот фельдшером однажды пришлось полдня пробыть! Это была мука мученическая, люди на болячки свои жалуются, вопросы задают, а я толком ничего ответить не могу. Хорошо хоть, догадался спирту из пузырька хлебнуть и притвориться пьяным. Тогда отстали. Как у вас там все прошло?

– Вроде бы складно, – ответила Вера. – Сейчас посмотрим насколько.

– Когда поворачивали, я краем глаза заметил, как отъезжал кто-то, – доложил Немысский. – Не понял только кто, пристально смотреть не хотел. Там же еще с дюжину собственных экипажей стояло, если не больше. Вы, Вера Васильевна, помните наш уговор? Чуть что – бегите прочь, не оглядываясь. А дальше уже наше дело. У вашего дома я Шаблыкина поставил, лучшего нашего сотрудника. Он будет не так силен, как ловок, а ловкость сейчас важнее силы. Так что не бойтесь, все будет хорошо. Главное, помните, чуть что – убегайте. Револьвер-то взяли?

– Вы же советовали не брать, я и не взяла, – ответила Вера. – Хорош был бы трюк с сумочкой, кабы из нее револьвер вывалился бы.

– Он вам ни к чему, – сказал Немысский и умолк.

Ехали медленно, окружным путем – не по Москворецкому мосту, а по Большому Каменному. Чем ближе подъезжали к дому, тем больше нервничала Вера. Присутствие Немысского немного успокаивало. От его широкой, обтянутой дешевым синим сукном спины так и веяло надежностью. Но и Фалтер или его подручный-убийца тоже не лыком шит… Главное, при беге в платье не запутаться и каблук не сломать. Впрочем, далеко скорее всего бежать не придется. Немысский и незнакомый Вере Шаблыкин скрутят убийцу. Вдвоем на одного наверняка справятся.

– В подъезд заходите не торопясь, – сказал Немысский, когда подъезжали к дому. – Шаблыкин войдет следом за вами или будет ждать внутри, это смотря по обстановке. Ну, с Богом… Заплатить мне только не забудьте.

Возле дома было тихо – ни души. На втором этаже светились только соседские окна, значит, Владимир еще был в клубе.

– Как обещал, сударыня – мягко доехали! – гаркнул Немысский, остановив лошадь прямо напротив подъезда, и зачастил сыпучей скороговоркой: – На чаек бы с вашей милости! Что такое полтина в наше скорбное время? Не деньги, а одна видимость. Набавьте, сколько душе не жалко…

– Вот, получи. – Вера протянула ему три двугривенных.

– Премного благодарен, – ответил Немысский и спрыгнул с козел для того, чтобы помочь Вере спуститься. – Пожалуйте вашу ручку, сударыня.

Помогал он неловко, так, что Вера едва не упала. Пришлось ухватиться за Немысского и второй рукой, отчего сумочка упала на тротуар, на этот раз без всякого намерения.

– Ох, беда! – сказал Немысский, наклоняясь за сумочкой, а когда выпрямился, шепнул едва слышно: – Он в подъезде. Я войду, а вы здесь стойте.

– Спасибо, – поблагодарила Вера, беря сумочку.

– Всех вам счастливых благ! – громко сказал Немысский и, не садясь на козлы, громко чмокнул губами: – Пошла помаленьку, родная!

Лошадь послушно пошла вперед. Немысский, не говоря больше ни слова, достал из-за пазухи револьвер, в два неслышных шага пересек тротуар и потянул на себя правую створку входной двери. Что было дальше, Вера толком разглядеть не успела. Немысский проворно отпрянул назад и вправо, из подъезда друг за другом выскочили двое, оба упали, Немысский навалился сверху, кто-то громко и грязно выругался, но не по-простонародному, а с претензией на благородство, потом раздался металлический лязг и все по очереди поднялись на ноги. Свет уличного фонаря осветил лица. Между Немысским и незнакомым Вере лобастым крепышом с заведенными за спину руками стоял Яков Гаврилович Шершнев.

Вот уж кого Вера не ожидала увидеть сейчас перед собой, так это его.

– Спокойной вам ночи, Вера Васильевна, – сказал Немысский, убирая так и не выстреливший ни разу револьвер обратно за пазуху.

Вся троица дружно устремилась к пролетке, остановившейся неподалеку, шагах в тридцати, напротив колокольни. Вера проводила их взглядом, троекратно перекрестилась, благодаря Бога за то, что все столь благополучно закончилось, и не без опаски (впечатление, однако, оказалось весьма стойким) вошла в подъезд. Пока поднималась по лестнице, думала о том, что на шум ни Виталий Константинович не выглянул, ни городовой от Пятницкой части не прибежал, и зябко передергивала плечами – хоть все и прошло, а все равно не по себе.

19

«Обилие самоубийц, избирающих для расчета с жизнью Москву-реку, породило особый промысел спасателей из числа безработной бедноты. Спасатели денно и нощно караулят на берегу возле мест, облюбованных самоубийцами, и стоит только кому-то из них прыгнуть в воду, как к нему тотчас же устремляется спасатель, иногда не один, а несколько.

За каждого спасенного канцелярия градоначальника выплачивает спасателю по 5 рублей. Особо удачливые ухитряются заработать до 60–70 рублей в месяц».

Газета «Новое время», 8 мая 1912 года

– Один мой давний клиент соблазняет вступить в Первое московское товарищество квартировладельцев, – сказал за ужином Владимир. – Это тот самый, что выстроил дом на углу Столового и Скатертного переулков. Хороший дом, получше нашего будет. И вступительный взнос не такой уж неподъемный. За квартиру, похожую на нашу нынешнюю, мы заплатили бы восемь тысяч. Потом еще сколько-то придется доплатить, но зато это была бы наша собственность. Вдобавок товарищество предлагает своим членам некоторые выгоды, такие как организованный наем прислуги, закупки продовольствия по низким ценам и так далее. Но самое главное, что это – свое жилье, не зависящее от чьих-то прихотей и желаний! Да, сейчас наша квартира обходится нам недорого, но всякое может случиться. Вдруг Эрнесту Карловичу вздумается продать наш дом кому-нибудь? Тогда мы уже не сможем рассчитывать на хорошие условия. Как ты считаешь?

Вопрос мужа отвлек Веру от важных дум – стоит ли покупать сейчас за восемнадцать рублей ту чудную шляпу, которая продается в «А-ля-Паризьен» в Камергерском. Черную шляпу, с дырочками на полях, которые сливаются в кружевной узор неописуемой красоты. Или подождать до 1 июня, пока владелица магазина не спустит цену рублей на пять? Владелица, Алина Николаевна Биркенберг, понимала толк в модной торговле, завозила товар дважды в месяц и не жадничала, сбавляя цену на то, что залеживалось дольше двух недель. «Оборот дороже прибыли» – эти ее слова знала вся Москва. Глупые считали госпожу Биркенберг дурой, ничего не смыслящей в торговле, а умные находили ее умной. Всяк мерит других на свой аршин.

«Нет, лучше куплю сейчас, а то до июня может и не остаться», – решила Вера.

– Поступай, как находишь нужным, – ответила Вера, не вдаваясь в детали вопроса (какая-то смена квартиры, зачем?). – Ты в этих делах разбираешься лучше меня. Только учти, что в новой квартире должна быть большая светлая детская…

– Учту, – кивнул Владимир, не сразу уловивший суть, а когда уловил, то положил нож с вилкой и осторожно уточнил: – Что? В самом деле?

– В самом, – подтвердила Вера. – Сомнений нет.

Почему-то не было сомнений и в том, что у нее родится девочка и что на этот раз все пройдет благополучно. Спасибо гадалке Кошкиной, впрочем, дело было не в гадалке, а в чем-то другом, необъяснимом и непостижимом. Хотелось бы, чтобы это самое «хорошо» распространялось не только на будущего ребенка, но и на всю их семью. Хотелось бы, хотелось.

– Ну, уж теперь-то ты не поедешь ни на какие гастроли! – заявил Владимир. – Я тебя не отпущу!

Вере и самой уже расхотелось ехать, но после столь категоричного заявления захотелось снова. Правда, ненадолго. Она убедила себя в том, что подобная категоричность есть проявление заботы, а никакой не деспотизм. Да и вообще на деспота Владимир не похож, незачем выдумывать. Мужчине и полагается быть таким, чуточку или даже не чуточку властным, иначе все решат, что у него нет характера.

– Давай в самом деле снимем дачу, – сказала Вера. – Еще не поздно. Только не очень далеко от города, с собственным садом и большой террасой.

– И чтобы рядом была река, пусть даже и небольшая, – добавил Владимир.

– Или озеро…

За несколько минут, живо обмениваясь пожеланиями, они нарисовали в воображении лучшую дачу на свете. Осталось только найти ее и снять. Владимир даже заикнулся о покупке дачи, ведь своя во всех смыслах лучше чужой, но Вера эту идею не поддержала. Во-первых, дорого. Во-вторых, незачем покупать дом, которым станешь пользоваться всего три месяца в году, а все остальное время он будет пустовать и причинять беспокойство – не залез ли кто, не поджег ли? Владимир согласился…

– Хотите знать, как Шершнев отравил Мирского-Белобородько? – На погонах у Немысского пока еще были звездочки, но, судя по сияющему лицу штабс-ротмистра, все шло к тому, что скоро их не станет. – У Мирского было больное сердце, и он принимал наперстянку в порошках. Шершнев, зная об этом, поручил своему тайному агенту из числа официантов добавить во все бокалы, стоявшие на подносе, некое вещество под названием аргосульфотиазин[69], не имеющее ни цвета, ни запаха, ни мало-мальски выраженного вкуса. Наперстянке свойственно накапливаться в организме, а соединяясь с аргосульфотиазином, она образует сильнейший, мгновенно убивающий яд! Какой бы бокал ни взял Мирской с протянутого ему подноса, результат был бы одинаков – смерть. В то же время все остальные гости Вильгельмины Александровны, пившие шампанское с аргосульфотиазином, пребывали в добром здравии, поскольку в их организмах не было наперстянки. Шершнев утверждает, что додумался до этого сам, потому что когда-то всерьез интересовался химией. Я ему верю, он очень умен, жаль только, что большей частью он употреблял свой ум не на пользу обществу, а во вред ему.

– Шершнев и в самом деле Шершнев? – спросила Вера. – Настоящий? Или…

– Настоящий, самый что ни на есть настоящий. Завербован немцами во время первой же своей деловой поездки в Берлин. Он утверждает, что его втянули в какую-то грязную историю и вынудили к сотрудничеству шантажом, но я склонен думать, что его просто купили. Того, кто считает, что все продается и все покупается, купить нетрудно… Думаете, среди наших магнатов он один такой? Увы, далеко не один. Банкиры Путилов и Рубинштейн давно работают на немцев, правда, доказать их вину пока не удалось, но оба они у нас на примете. Сколько веревочке ни виться, а концу все равно быть, главное, из виду их не упускать. Рано или поздно допускают промахи даже самые осторожные. Вот в Петербурге на днях случилась большая удача. Директора Сестрорецкого оружейного завода генерал-майора Дмитриева-Байцурова взяли с поличным во время получения тридцати тысяч рублей от германского агента. Теперь ему не отвертеться, или пулю в лоб, или на каторгу!

«Каторга – какое мерзкое слово!» – подумала Вера, но порадовалась тому, что одним предателем стало меньше.

– Шершнев – патологический тип. – Немысский покрутил пальцем у виска. – Сумасшедший маньяк. Представляете, он собственноручно убил Мейснера, Кирилла Мирского и Бутюгина!

– Ему нравилось убивать? – удивилась Вера, не почувствовавшая за все время общения никакой жестокости в Шершневе. – Почему?

– Шершнев заявил, что для достижения успеха в любом деле надо не только знать, но и прочувствовать его, как он выразился, «с самых низов». Вот и прочувствовал… Утверждает, что убил Мирского-Белобородько только потому, что тот был известной персоной. Шума от смерти известной персоны больше, вот и выбрал его в жертвы. Ну а Кирилла Мирского убил лишь потому, что тот устроил скандал в «Альпийской розе» и в причастности к его убийству легко можно было заподозрить Цалле. Только я склонен подозревать, что он врет. Скорее всего один брат передавал Вильгельмине Александровне сведения, добытые другим братом, вот Шершнев и решил убрать обоих. Сам, небось, обзавелся дублирующим источником и в Кирилле Мирском нисколько не нуждался. А вот с Мейснером и Бутюгиным дело обстояло гораздо хуже. Во всяком случае, для вас, Вера Васильевна. Ваше появление в салоне весьма озадачило Шершнева. Вроде бы совершенно бесполезная дама, бесполезная со шпионской точки зрения, разумеется, и в то же время Вильгельмина Александровна выказывает к вам явное расположение. Он решил, что вы – агент Цалле и что ваша задача наблюдать за публикой. Тоже ведь понимал, как Вильгельмине Александровне хочется вывести своего врага на чистую воду. Не исключаю, что она могла бы и убить Шершнева, ведь с ее стороны ставки в этой игре были выше, чем с его. Но это ладно… Мейснер, оказывается, видел, как Шершнев в туалетной комнате разговаривал с тем официантом, который подносил Мирскому-Белобородько последний бокал шампанского. Шершнев его заметил и стал за ним присматривать, то есть – наблюдать. Увидел, как тот в гардеробе подкладывает в карман вашего пальто записку, прочел ее и понял, что от Мейснера надо избавляться. Шершнев любит риск и вообще даже сейчас, сидя в тюрьме, держится весьма самоуверенно. Ему в голову пришел донельзя дерзкий план, но он сумел осуществить его. Ну а убийство инженера Бутюгина было в первую очередь осуществлено ради того, чтобы лишить Вильгельмину Александровну шанса получить сведения о Либаво-Роменской железной дороге, которой она очень интересовалась. Эта дорога проходит вдоль нашей западной границы и в случае войны приобретает важное стратегическое значение. Шершневу же Бутюгин не был нужен, он мог получить нужные сведения по коммерческим каналам. Ну и лишний раз тень на Вильгельмину Александровну тоже хотелось бросить. Побывал человек впервые у нее на рауте, а по возвращении домой его убили. Ладно бы где, а то ведь в одном из самых тихих мест Москвы! Ваше счастье, Вера Васильевна, что Шершнев вас в жертвы не выбрал. А ведь мог бы, определенно мог бы…

«Но не выбрал, и слава богу, – подумала Вера. – Должно же мне хоть иногда везти».

– Интересно, какой поэт подбирал ему псевдоним? – продолжал Немысский. – Мы с вами сразу уцепились за английский перевод и совершенно не подумали о немецком. А о нем надо было подумать в первую очередь! «Фалтер» по-немецки – мотылек, бабочка. Мужской род – шершень, оцените поэтичность, Вера Васильевна. Немцы вообще очень поэтичная нация, хоть принято считать иначе. Знаете, как они называют кистень с шипами? У нас просто кистень и кистень, а у них – «моргенштерн», утренняя звезда! А вы любите поэзию?

– Люблю, – улыбнулась Вера и зачем-то добавила: – Но театр я люблю больше.

Прощаясь, Немысский сообщил Вере, что его переводят в Петербург, и добавил, что надеется еще с ней увидеться. Вера подумала, что он сказал это просто так, обычная вежливая формула, не более того, но ошиблась…

О новом театре-кабаре «Летучая мышь» говорила вся Москва. Не столько даже о самом театре, сколько о смелости его владельца Никиты Балиева, променявшего место в труппе (и далеко не последнее место!) Художественного театра, на ненадежное со всех сторон коммерческое предприятие. «Театр – это театр, а кабаре – это кабаре», – сказала Вере тетя Лена. Примерно того же мнения придерживались и остальные корифеи сцены. Нельзя смешивать величественное с низменным, получится черт-те что.

Получилось на удивление хорошо. Вдобавок к актерским способностям у Балиева явно имелись и коммерческие. Собственную антрепризу он поставил умело, и о том, чтобы попасть в «Летучую мышь», следовало позаботиться заранее. Так вот, с ходу, вечером сюда не зайдешь. Вежливый до приторности арлекин у входа разведет руками, тряхнет бубенцами на трехрогом колпаке и скажет, старательно копируя охотнорядский говор: «Рады бы услужить вашей милости, да местов совсем нет».

Веру так увлекло рассматривание веселых, местами даже озорных рисунков, которыми были густо увешаны стены кабаре, что она не сразу заметила вышедшего на сцену мужчину и не сразу его узнала. Только когда он громко объявил (провозгласил) на весь небольшой зал: «Мороженое из сирени!»– Вера вспомнила, что видела его в «Альпийской розе», совсем недавно, но, кажется, очень давно, целую вечность назад. И как зовут, тоже вспомнила – Игорь Северянин. На северного жителя, впрочем, не похож, скорее на южанина – брюнет, глаза жгучие, пронзительные. И голос не северный, спокойно-бесстрастный, а южный, в котором жизнь бьет ключом и выплескивается через край.

Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!

Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.

Сударыни, судари, надо ль? – не дорого —

можно без прений… Поешь деликатного, площадь:

придется товар по душе!

Мороженое из сирени… Какая красивая аллегория… Вера любила сирень, весеннюю радость. Цветет сирень буйно, радуя не только глаз, но и душу, отцветает быстро, напоминая нам всякую весну, что все в этом мире быстротечно. Цветки мелкие, но их много-много. Большая радость складывается из малых удовольствий.

Вера покосилась на сидевшего рядом Немысского. Георгий Аристархович, оказывается, способен на порыв. Кто бы мог продумать? Явился с букетом роз домой к замужней женщине в отсутствие мужа и пригласил прямо сейчас ехать с ним в «Летучую мышь», сказав, что уже взял билеты. «Зачем?» – вырвалось у Веры. «Не знаю», – ответил он.

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…

Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле?

Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,

На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

– Огимнив эксцесс в вирелэ! – тихо повторил Немысский, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. – Замечательно…

Вера не помнила, что такое вирелэ. Кажется, какая-то стихотворная форма, которую можно и декламировать, и петь с одинаковой легкостью. Впрочем, петь можно все, любые слова, было бы настроение…

Сирень – сладострастья эмблема.

В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце,

в душистый и сладкий пушок…

Мороженое из сирени, мороженое из сирени!

Эй, мальчик со сбитнем, попробуй!

Ей-богу, похвалишь, дружок!

«А сердце и впрямь зальделось, – подумала Вера, – только совсем не в душистый и сладкий пушок, а в холодный колючий комочек… В руки не взять – колется и обжигает холодом. Оттает ли когда?»

Хотелось верить, что оттает.

Хотелось верить, что все еще вернется.

Рядом с Немысским легко верилось в хорошее, потому что он и сам был хорошим. Хорошим и умным. Ни на что не претендовал, ни на что не надеялся, а просто решил сделать Вере приятное. А что может быть приятнее для несостоявшейся актрисы, чем посещение театра? Тем более такого, который и на театр совсем не похож.

Вечер был каким-то ненастоящим, Веру не покидало ощущение того, что все происходящее на самом деле происходит не с ней. Или не происходит, а только снится. Ненастоящее, как мороженое из сирени…

Мороженое из сирени? А почему бы и нет?

Мороженое, которое хочется хвалить, еще не попробовав.

Мороженое из сирени…

Примечания

1

Огенквар – отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, ведавший контрразведкой.

2

С 1911 года – Петербургское городское контрразведывательное отделение, которое фактически было головным органом контрразведки в Российской империи.

3

Т.е. за борьбу с политически неблагонадежными.

4

Сарты – общее наименование оседлой части населения Средней Азии (устар.).

5

Ограниченный ум (фр.).

6

Т.е. род вписан в Бархатную книгу – родословную книгу наиболее знатных боярских и дворянских фамилий России.

7

См. Первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

8

Иллюзион – старинное название кинотеатров.

9

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

10

Немецкий клуб находился рядом, на противоположной стороне улицы.

11

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

12

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

13

Тайный советник – второй чин табели о рангах, примерно соответствующий нынешнему генерал-полковнику.

14

Мордоре (от фр. more d’ore – «позолоченный мавр») – красно-коричневый с золотым отливом.

15

Шляпа-клош – шляпа из фетра, плотно облегающая голову и по форме похожая на колокол («cloche» в переводе с французского означает «колокольчик»).

16

Освобожденная (раскрепощенная) женщина (фр.).

17

Граф Александр Григорьевич Кушелёв-Безбородко (1800–1855) – видный государственный деятель, почетный член Петербургской Академии наук, директор департамента Государственного казначейства (1837–1844), Государственный контролер России (1854–1855), член Государственного совета.

18

В дореволюционной России рост измерялся в аршинах и вершках. Для простоты в обиходной речи 2 аршина, составлявшие 1,42 метра, опускались и назывались только вершки. 4 вершка, т. е. 2 аршина и 4 вершка равны 1, 60 метра.

19

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

20

Вежеталь (от фр. «vegetal» – растительный) – жидкость на спирту с примесью парфюмерных веществ, предназначенная для смачивания волос.

21

Аргус – в древнегреческой мифологии многоглазый великан, в переносном смысле – неусыпный, всевидящий страж.

22

Гарри Гудини – знаменитый американский иллюзионист, гипнотизер, прославившийся сложными трюками с побегами и освобождениями.

23

Бильбоке – игрушка, представляет собой шарик, прикрепленный к палочке.

24

Камелия – женщина легкого поведения, куртизанка, кокотка (перен., устар).

25

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

26

Подготовишки – учащиеся подготовительных классов гимназии (тогдашний вариант начальной школы).

27

Выкидыш (фр.).

28

Дульет (фр.) – женская верхняя одежда, недлинная, распашная, свободного покроя.

29

Матф., 7:7.

30

Монополька – государственная (казенная) винная лавка, торговавшая водкой (устар.).

31

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

32

Презумпция невиновности (лат.).

33

Автомедон – в древнегреческой мифологии сын Диора, возница Ахилла. Его имя стало нарицательным для обозначения искусных возниц и извозчиков вообще.

34

Эспаньолка – короткая и узкая остроконечная бородка.

35

Игра слов, основанная на созвучии названия французской местности Прованс (Provence) и слова «провинция» (province).

36

Писатель и журналист П. Орловец (П. П. Дудоров) – автор многочисленных бульварных романов различного направления конца XIX – начала XX в., в т. ч. и приключений Шерлока Холмса в России. Рокамболь (Rocambole) – главный персонаж цикла приключенческих романов XIX в. о похождениях Рокамболя французского писателя Понсона дю Террайля.

37

Манера, стиль (фр.).

38

Гризетка (от фр. Grisette) – молодая девушка, горожанка (швея, хористка, мастерица и т. п.) легких нравов.

39

Гризельда – героиня одной из новелл книги итальянского писателя Джованни Боккаччо «Декамерон» (1350–1353), 10-я новелла 10-го дня.

40

Т.е. заведения, где производится декатировка ткани – влажно-тепловая обработка с целью исключения дальнейшей усадки.

41

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

42

См. первый роман серии «Загадка Веры Холодной».

43

Экспромт (фр.).

44

Георгий Андреевич Бакланов (настоящее имя Баккис Альфонс-Георг Андреасович) – оперный артист (баритон), камерный певец (1880–1938).

45

Справочные конторы о кредитоспособности (конторы по кредиту) – компании, занимавшиеся выполнением заказов по собиранию сведений о кредитоспособности фирм и отдельных граждан.

46

Т.е. с чина коллежского асессора, соотв. чину пехотного капитана.

47

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – русский политический деятель, лидер Конституционно-демократической партии, историк, публицист.

48

Незнание не довод (лат.).

49

Красненькая – обиходное название десятирублевого кредитного билета.

50

Objet или objet de la flame (фр., устар.) – предмет страсти или поклонения.

51

В оригинале: «Науки юношей питают, отраду старым подают», из «Оды на день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны» (1747) М.В. Ломоносова.

52

Намек на декабрьские события 1905 года, так называемое «Декабрьское восстание в Москве».

53

Фишю (фр. fichu) – тонкий треугольный или сложенный по диагонали квадратный платок из легкой ткани (тюля, батиста, муслина) или кружев, прикрывавший шею и декольте.

54

И так далее (фр.).

55

«Тартарен из Тараскона» (фр. «Tartarin de Tarascon») – главный герой цикла романов французского писателя Альфонса Доде (1840–1897), чье имя стало нарицательным для обозначения хвастуна.

56

Миллионер (устар.).

57

«Катенька» – обиходное название сторублевого кредитного билета с изображением императрицы Екатерины II.

58

Шведско-норвежская реальная уния существовала с 1814 по 1905 г. Заключена в результате шведско-норвежской войны 1814 г. (ранее была предусмотрена Кильским договором, прекратившим Датско-норвежскую унию). Расторгнута Карлстадскими соглашениями 1905 г., после чего Норвегия обрела полную независимость и собственного короля.

59

Эмоция (фр.).

60

Бедняга, бедный (фр.).

61

Косушка – дореволюционная мера объема, примерно равная 0,3 литра.

62

Наше бравое дурачье (нем.).

63

Намек на присвоение очередного чина. Ротмистру (капитану) полагались погоны с одним просветом без звездочек.

64

В Российской империи калоши полагались чинам от полковника и выше.

65

Речь истины проста (лат.).

66

Т.е. метражный, продаваемый на отрез.

67

Кашпо (фр.) – декоративная ваза, внутрь которой ставится горшок с растением.

68

Гарун-аль-Рашид (766–809) – пятый багдадский халиф из династии Аббасидов, которому молва приписывает привычку разгуливать по Багдаду в обличье простого путника.

69

Название препарата изменено на вымышленное.

Content

Виктор Полонский
Главная роль Веры Холодной

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания