Ильдар Абузяров

ХУШ[1]. Роман одной недели

День первый

Понедельник. 13 февраля

Пролог

1

С утра выпал снег, выпал так неожиданно, словно рука кондитера уверенным движением припорошила сахарной пудрой желтые лепешки листвы и красноватый урюк черепиц.

Крыши домов, – подумал он, – как нечто, поднятое до высот человеческого бытия из праха земного. Нечто, взросшее бок о бок с цветущим деревом абрикоса, а потом этим же бытием спрессованное и засушенное. И уложенное – на этот раз с помощью рук человеческих – под солнце на крышах, поверх голов, как и сухофрукты. Рукотворно спрессованное, и обожженное в печи, и поднятое высоко в небо – поближе к рыжему солнцу.

Он вышел на улицу, нахлобучив каракулевое кепи, до завтрака, чтобы купить хлебных лепешек и три пачки Г – «Галуаз», галет, газет. Увесистая кипа последних, зажатая под мышку на время поиска денег, давила, как пресс, на самое незащищенное, самое нежное место в человеческом теле – сердце. Так, стоя в очереди на рынке среди дряхлых старух и парной телятины, он вдруг ощутил сквозняк тревоги, холодное дыхание земли сквозь тонкие подошвы ботинок и подумал, что смерть уже здесь, она где-то рядом. Слева, справа, спереди, сзади, над головой и под ногами.

Хотя внешне вроде бы ничего не изменилось. Лепешечники по-прежнему стряхивали со своего товара рафинадные хлопья сахарной пыльцы. Их загорелые румяные ладони выглядывали из-за лацканов вытертых пыльных пиджаков, словно солнечные лепешки из-за серого мрака неба. Да, лепешки были горячими и хрупкими, снег холодным и хрустящим.

И вдруг от этого хруста – то особенное странное ощущение, будто он идет по краю пропасти, по тонкому льду. Идет под прицелом невидимого оптического ока. И теперь от каждого его шага зависит, будет ли жить эта планета. А еще эта огромная белая гостиница с неоновой вывеской-козырьком «Эльбрус», как гигантская машина «скорой помощи» с красным крестом: линия горящих окон вертикально, линия горизонтально. Точно такой же крест, по словам моего друга, возвышается на отелях «Хилтон» над очень черным городом Анкарой и над очень желтым Каиром, раздражая и без того заведенных до предела фанатиков-террористов. Муж моей племянницы смог хитро подкрасться, вцепиться когтями барса в еще не достроенную гостиницу и вырвать ее из лап корпорации «Хилтон».

Эль Брус. Неопределенный артикль и вертикаль упирающегося в небо каменного бруса. Вывеска светится в полумраке серого утра как-то нелепо. По традиции принято давать название каждому судну. А этот столб на берегу канала – как белый пароход, зажатый айсбергами сотен однотипных серых высоток, и ничего здесь не поделаешь, коль попал в такую полосу.

Перед самым подъездом он не удержался, чтобы еще раз не взглянуть на отель. А потом звонкое «ПИП» – прижал магнитный ключ к двери, и та легко поддалась. Так легко, что поехала нога на обледенелом бетоне. Еще бы чуть-чуть, и можно было бы уже не хвататься судорожно за лепешку в пакете, как за последнюю надежду вкусить еще от благ земных. Поистине смерть всегда где-то рядом.

2

А дом мой – моя мрачная крепость. Укутавшись в белоснежное покрывало, урчит в полузабытье холодильник. Посапывая, словно досматривая ночные сны, закипает чайник. А я жду, когда они окончательно проснутся, зевнут, раскроют глаза и согласятся наконец со мной позавтракать. Расположившись в глубоком кресле, скрестив ноги, как младенец в утробе матери, я из кухонного угла наблюдаю за сиротливым кухонным уголком, еще не нагретым моим теплом, и угловой кухней-гарнитуром со спрятанными в его ящиках тайнами. Вилки, ножи, чайные хромированные ложечки, ситечко, банки с крупами, чаем, кофе, пакетики с ванилином и корицей, серебряные подстаканники и стаканы из венецианского стекла… И вспоминаю, что мне снилось, словно пытаясь ухватить за хвост пытающегося ускользнуть под кресло серого, в бликах, утра, но на самом деле пестрого кота-сновидение.

Кажется, ночью мне снился брат. Ему было плохо, он просил о помощи. Конечно, уже сейчас, когда снег вместе со светом утра ослепил меня, из памяти стерлось почти все. Кроме, пожалуй, этого смутного ощущения, что ему плохо. Хотя я даже толком не помню, какому из моих братьев плохо. Родному ли, двоюродному ли, троюродному ли?.. Или брату по вере?

Остается только тереть лоб и затылок, словно шерстяные бока кота, в надежде хоть что-нибудь высечь из глаз, хоть какую-нибудь искру озарения. И в желании разгадать эту тайну, открыть ящик Пандоры – открывать ящички кухонного гарнитура, доставать хромированную чашку, серебряные приборы, печенье, посыпанное пахучей корицей, белоснежный рафинад: за каждым предметом шлейф воспоминаний и пузырьков. Из самых глубин холодильника выуживать оливки, огурцы и масло. Добраться до консервированной крольчатины. И все лишь с одной мыслью – по цепочке вытащить воспоминание о сновидении.

Кофе варится в кофеварке, словно в узкой шляпе фокусника. Шипит, булькает, дымит длинной-длинной лентой-серпантином. Вот-вот выплеснется на стенки чашки голубем или юношей в шляпе. Или каким другим знаком-символом. У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана.

Засовывая руку в варежку-прихватку, я подношу кофеварку к дрожащей от пролетающего лайнера чашке, словно к зайцу, что прижал уши-ручки к спине, зайцу, что стоит на блюдце, как на льдине-острове, в ожидании Мазая, стоит на двух огромных лапах, в страхе распахнув глаза, каждый величиной с эту самую чашку.

3

Резко брякнувшим о пол блюдцем зазвонил телефон, разрушая последние надежды, вырывая из медитативной попытки досмотреть кошмар. Это была племянница Аля. Ее голос был взволнован. Кто-то преследует ее. Уже который день идет по пятам. Она думает, что это бандиты или, что хуже, частный детектив. Ей очень неприятно и страшно. И главное – унизительно…

Поговорив с напуганной девочкой и успокоив ее, я задумался: почему она жалуется мне, а не своему влиятельному богатому мужу? Неужели она так боится его ревности? Если так, то это очень плохо. Плохо жить без доверия и взаимопонимания.

Впрочем, это совсем не мое дело. Сами разберутся. Мое дело – писать. На днях мне подкинули заказ на роман из одного издательства. Неплохо было бы сдать хоть одну рукопись в срок. А значит, нужно писать уже сегодня, с понедельника. И хотя, как известно, понедельник день тяжелый, все добропорядочные граждане начинают с него свою рабочую неделю-эпопею.

Я включил телевизор. И всюду, на всех каналах, только и разговоров о саммите большой сороковки, что должен состояться в эти дни в Питере. Саммите сорока самых преуспевающих демократических государств, большая часть которых европейские, но есть и арабские, и дальневосточные.

Программа саммита разнообразная. Обед, парад, подписание коммюнике и протоколов по борьбе с заразами-болезнями и помощи странам третьего мира. А также вопросы энергетической безопасности и обсуждение энергетической хартии. Затем посещение конгресса «Дети мира против террора», юбилей важного события и отдельная встреча в рамках большой восьмерки президентов США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Канады, Италии и примкнувшей к ней в последнее время России.

И вдруг это окно в мир, именуемое телевизором, а точнее, восьмая кнопка пульта и восьмой канал, натолкнули меня на мысль. А что если?.. Может, написать что-нибудь о теракте?.. По телевизору показывают репортаж про будущий саммит сорока в этом городе. Сорок разбойников на саммите в шикарной пещере. В которую чудом проник бедный юноша Али. Али – сын своего Бабы.

Когда-то я писал о любви Али к моей племяннице Алле, с ее слов. Пришла пора продолжить эту историю. Итак, Али-баба и сорок разбойников. Усевшись к третьему окну моего кабинета – компьютерному, я начал писать…

Глава 1

Ирек

1

У каждого из нас существуют периоды распада, когда все вокруг и внутри тебя разом начинает рушиться, разом валиться из рук, твоих ли, Бога ли. И мир вокруг распадается-рассыпается на клетки, на атомы, на мелкие кристаллы-снежинки. И ничего не получается изменить или предотвратить, что бы ты ни предпринял, как бы ни крутил ручку и ни пробовал поменять угол зрения или координаты собственного местоположения в этом мире. Как бы ни пробовал эти снежинки на вкус и цвет, собирая их, словно пазлы, в единую, гармоничную картину.

И вроде ты знаешь: надо пережить черную полосу, перетерпеть, и все само собой как-нибудь наладится и образуется. Все сама наладит и образует великая гармоничная сила, что есть сверху и вокруг тебя. Ан нет, ты в этом состоянии должен дойти до самого дна, до полного разочарования и отчаяния, до состояния, когда включаются ген самоуничтожения или код на взрывном устройстве внутри твоего организма – это уж кому как угодно.

Чтобы лицом в грязь, в хлопья грязного мокрого месива, в урну-воронку с грязно-черными опаленными краями, чтобы было так стыдно и плохо, что ты достанешь из помойного ведра недокуренную сигаретку и судорожно уцепишься за нее, как за маковую соломку. И тебе это не покажется неприличным, потому что все границы дозволенного и недопустимого размыты, все ориентиры стерты.

Представь, в таком состоянии ты выходишь на улицу и видишь вокруг столько веселых и энергичных людей. И не понимаешь: чему они так радуются и куда собираются приложить эту свою светлую, веселую энергию? И главное, зачем?

Неужели они думают, что у них в этом городе-музее под открытым небом что-нибудь выйдет и срастется? В городе, в котором ты либо гений, либо полное ничтожество. В городе-инвалиде трех революций. В городе, изморенном блокадой и разрушенном осадой. В городе, где даже люди-памятники, эти бронзовые или каменные истуканы и идолы, титаны и атланты, что вроде бы призваны воспаленным сознанием художников и архитекторов держать небо, уже давно надломились, и их конечности повреждены коррозией и гнилью. Их кости превращаются в труху и осыпаются вместе со штукатуркой.

2

И тебе уже кажется, сами болезни даны, чтобы почувствовать свою беспомощность. Почувствовать, что если ты вдруг дернешься, рванешь, сдвинешься с места, то непременно запнешься, споткнешься и сломаешь ногу или попадешь под троллейбус. И тогда уж точно ничего не срастется, никакая шейка бедра. И нога начнет гнить, превращая мир вокруг тебя в огненную гангрену. И даже троллейбусные шины и палки-костыли, через которые небо пытается поддержать хромающее движение: толчок – остановка. Эти палки на веревках, так напоминающие лямки-ходунки (ой, ямка, ничего, перешагнем), на которых передвигается сам троллейбус, тебе не помогут, не надейся. Отныне ты так и будешь двигаться дальше, опустив голову в надежде на одно лишь небо.

Вот ты стоишь под мелким, противным дождем в голубином помете, боясь шелохнуться и что-то предпринять. Лишь горький осадок в глубине души от частых затяжек сигаретой. Что это вообще за мода – встречаться у памятников? Ходить туда-сюда нервно. Может быть, памятник должен послужить примером ожидания? Мол, вот чувак ждал, терпел и добился своего. Стал великим и всеми уважаемым.

Затяжка – выдох – как какой-то временной ритм, отсчет. Свой особый ритм. А куда мне спешить, если мой приятель Хатим опаздывает? Куда мне вообще сейчас спешить, если я в первой половине дня свободен: понедельник у экскурсоводов выходной. Только вечерком у меня экскурсия по памятным местам для детишек с конгресса. Так что придется мне по плану Хатима опять возвращаться к этому памятнику. Дело-то, в общем, обычное. И почему я так сильно нервничаю? А вдруг Хатима арестовали и уже готовится облава на меня? Вот сейчас этот паренек с букетом цветов бросит свои розы в лужу и начнет заламывать мне руки, в то время как к нему на помощь из машины выскочат здоровые ребята. Я с подозрением оглядываю с ног до головы тщедушного мальчишку с цветами и снова мелкими шажками начинаю гулять вокруг величественного памятника.

Нет, так нельзя. Надо успокоиться и подумать о чем-то философском. Есть время подумать обо всем по-хорошему. Дать отчет самому себе. Подумать, как меня угораздило угодить в этот гиблый, гнилой город. Кругом одна гниль и болото. Даже цветы здесь какие-то вялые.

Впрочем, как мне казалось вначале, этот город принял меня вполне благодушно. Принял потому, что я приехал сюда безо всяких надежд. Приехал сломанный семейной трагедией, хуже не бывает. Так мне казалось вначале. И то, что мама не бросилась искать меня и не дала объявление по телеку (а я почти каждый день ходил в зал ожидания на вокзале – смотреть криминальные новости), еще более усугубляло мое состояние.

Всем побывавшим здесь нравится этот город. Но не всех он признает и принимает. Потому что этот город выбирает сам, выбирает только сильных духом. Или вечно ускользающих и прячущихся. Сильных – потому что так интереснее. Какой смысл ломать тех, кто слаб и не брыкается? А я брыкался, еще как брыкался.

3

Хотя, поистине, все познается в сравнении. Да и что за трагедия у меня случилась? Ну умер отец, ну потом мать вышла замуж за другого. И это спустя три месяца после трагической смерти отца. А отчим оказался офицером. Сильным мужчиной – она всегда о таком мечтала.

И все вроде бы хорошо, но только отчим меня не любил. Скорее даже ненавидел. При матери делал вид, что относится хорошо, а как она за порог, сразу отношение менялось кардинально. Он меня муштровал, заставлял, как в армии, делать совершенно ненужные вещи, например, чистить зубной щеткой ванну. Или сортир. Подчинение ради подчинения. Унижение ради унижения. Работа ради работы.

Но я не женщина, я тоже мужчина. И «настоящий полковник» рядом мне ни к чему. В армию я не собирался. Я не захотел и не смог подчиниться. Не смог признать в отчиме отца. Мать, охваченная слепой любовью к новому мужчине, не видела назревающего конфликта и моих страданий. Или старалась не обращать внимания, надеясь, что все как-нибудь само собой утрясется.

Вот так я остался совсем один на высоком берегу Волги. Таком высоком, что душа хочет летать. Порхать с берега на берег. Но и сам город крыльями бабочки раскинулся на берегах Волги. Однако летать не давала тяжесть обиды. Крылья смочены накопившимися где-то внутри слезами, уже засохшими и закристаллизовавшими эти крылья солью. Потому что выйти обиде наружу я не давал. Не хотел показывать свою слабость.

«Смол таун бой», – поется в английской песне, что сейчас надрывно льется из динамика подвального немецкого магазина, мимо которого я прохожу. «Провинциальный веснушчатый паренек» по-нашему, которому судьба уготовила прыгать-порхать с цветка на цветок своих фантазий и собирать их магический нектар.

Но однажды, когда «настоящий полковник» назвал меня бездельником и нахлебником, а я его в ответ солдафоном – он взбесился и заявил: «Я тебе не твой отец, я тебя воспитаю настоящим мужиком». Я не выдержал и полез в драку. А потом, после того как мать отчитала меня за отчима, при этом голося так, словно хотела выгнать из меня бесов, я сбежал сюда.

4

И вот, любуясь финским модерном, смотришь на горящие огни и задаешь себе вопрос: как же меня угораздило приехать в самый красивый город мира? На самом деле вначале я собирался сбежать в Финляндию. Потому что в Финляндии полный социальный пакет и мало детей. Там почти социализм и дети на вес золота. Там меня не оставят на улице, а в каком-нибудь теплом белом кабинете с лампами дневного освещения я сделаю вид, что у меня шок и что я не умею говорить и не помню, откуда приехал. Притворюсь временно глухонемым и потерявшим память.

И тогда меня оставят на какое-то время, за которое я выучу язык. А если на мои фото никто не откликнется, то меня с радостью сделают финном. Сначала определят в интернат, а потом пристроят в какую-нибудь семью.

А если мне не понравится, то я из Финляндии могу сбежать в любую страну Европы. Например, в Швецию, где, как известно, социализм и права детей эмигрантам приравнены к коренным чадам, – в космополитический Гетеборг.

Так я думал, изучая карту и покупая билет на поезд Нижний – Москва. Я только что получил аттестат с одними пятерками и золотую медаль. В школе я два раза перепрыгнул через класс, и моим любимым предметом была география. Где-то в Малой Вишере я собирался пересесть на петрозаводский или мурманский поезд. Но в Москве мне не удалось купить билет, и до Твери я добирался на собаках, а из Твери в Вышний Волочок, а из Волочка почти волоком на стальном пузе электрички до Бологого, где я познакомился и разболтался с одним пареньком. Так мы и болтали от самого Бологого до Окуловки. А уже от Окуловки, считай, один нырок в шпальные волны – до станции Малая Вишера, где я пересел на мурманский, следовавший через Петрозаводск. Помню, в Малой Вишере меня поразило то, что молодежь приходит на станцию тусоваться. Потому что это самое интересное место.

5

В поезде было полно народа, ехавшего в Карелию прекрасно провести свой отпуск. В основном, интеллигентные москвичи с детьми и рюкзаками. Много еды, и красные спортивные костюмы, и мягкие тапочки, как в лучших домах Европы. Даже от их плацкартных купе, которые, как проходной двор, веяло тихим домашним уютом. Они ехали на природу и были по-семейному счастливы. У них было так много туристского снаряжения и всяких необходимых вещей, что думаю, они даже из чистого поля или леса собирались сделать прекрасный, уютный домик для своих чад.

Ох, как я завидовал их семейному шумно-суетливому счастью! Я даже хотел украсть палатку, но вовремя одумался.

Ранним утром я был в Петрозаводске, где намеревался купить билет на электричку до пограничного пункта Костамукша. Из Костамукшы я собирался бегом пересечь границу. Я с детства очень быстро бегал на длинные дистанции, хорошо ориентировался в лесу и прятался.

Но билет мне не продали, сказав, что продают по пропускам. Что Костамукша закрытая территория.

– А как мне попасть к родственникам?

– Через ФСБ. Они свяжутся с вашими родственниками и выпишут вам пропуск.

А поскольку делать мне было до вечера нечего и единственным из моих знакомых в этом городе теперь было ФСБ, я решил попытать счастья.

6

Электричка до Костамукши отходила часов в восемь. И я на всякий случай на шару зашел в здание ФСБ и позвонил снизу по шаровому телефону в указанный отдел. Вдруг им будет лень узнавать – и мне тут же выпишут пропуск?

– Как, вы говорите, фамилия ваших родственников? – ответила трубка, когда по подсказке дежурного я набрал нужный номер и что-то неразборчиво пробубнил.

– Петровы, – ответил я только потому, что со школы помнил, что Петровы – одна из самых распространенных в России фамилий.

– А телефон не знаете?

– Нет.

– Перезвоните через пару часов. Мы с ними попробуем связаться. – Так я впервые узнал, что такое ФСБ. ФСБ – сухая организация в сером прямом бушлате большого серого здания. Этакий коллежский асессор в серой шинели, что мешает встречаться родственникам. Где бы, в каких бы городах, я потом ни был, везде эта серая выправка гигантского дома. Казенный, как мой «отчим дом».

– Ну что? – спросил дежурный, подозрительно глядя на меня. Он был, как и мой отчим, одет в военную форму.

– Сказали, чтобы позвонил позже! – ответил я. – Пойду пока покурю.

Разумеется, через час я перезванивать не стал. А направился прямиком на вокзал. Я вполне сходил за туриста. В рюкзаке-ранце у меня было припасено несколько банок консервов. Буханка черного, походный нож, спички и солонка с солью. Бутыль питьевой воды. Вполне достаточно, чтобы продержаться в лесу несколько дней.

На вокзал в Петрозаводске я шел по карте. Я вообще ориентировался в своем побеге по картам. И по ним мне, кровь из носу, нужно было добраться до Костамукши – ягодного края. До моей земляничной поляны. Коста – это я знал по названию пригорода Нижнего «Кстово» – ягодное место. Отсюда, возможно, и костяника и Костомукша. А уже оттуда, из моей Костамукши, лесом, лесом, ягодными и грибными местами до самой границы.

7

Но, к моему ужасу, на вокзале я обнаружил, что то, что мне виделось, как обычная областная электричка, оказалось не совсем обычным поездом с дежурившими у вагонов проводниками в такой же зеленой, как у пограничников, форме. Проводники внимательно проверяли билеты, пропуска и паспорта.

И тогда, не зная, что делать, в отчаянии я решил ехать на свою земляничную поляну на крыше поезда. Я лихо вскарабкался между вагонами по резиновым боксам. Меня вдохновили вестерны и «Неуловимые мстители». Ведь я тоже собирался на дикий Запад. Чувство мести и неизбежного торжества справедливости переполняло меня, особенно когда поезд качнулся и тронулся, а я убедился, что остался незамеченным.

Но мой пыл очень быстро начал остывать, по мере того как поезд набирал скорость. То ли кино врет, то ли скорости изменились. Пронизывающий ветер сбил с меня спесь и выдул все романтические картинки из головы. Он пришиб меня к крыше вагона. Я лег за небольшую выпуклость воздухозаборника и ухватился за него руками.

Я лежал, прижав голову, около полутора часов, пока состав не остановился на каком-то из полустанков. Это было отдушиной. Я очень сильно замерз, пальцы мои закостенели. Ветер был такой силы, что я захлебывался. А теперь у меня появилась возможность размять пальцы и перевести дух. Я поднял голову, осмотрелся и увидел, что мы стоим на разъезде среди других поездов и железнодорожных построек.

8

И тут вдруг я услышал объявление из мегафона, так похожее на равнодушное объявление на вокзале. Мол, пассажир Петров Петроним Петрович, вас просят подойти к кассе номер восемь. Или: вас ожидают у кассы номер восемь. На вокзале я бы не обратил на это объявление никакого внимания. Но тут мне пришлось прислушаться, потому что теперь все объявления касались меня лично.

– Внимание, внимание, на крыше вагона пассажирского поезда номер восемь человек! – монотонно гудел громкоговоритель. – Дежурная бригада! На крыше состава находится человек!

Теперь сомнений, что объявление звучало про мою честь, не осталось. Видимо, меня заметили с верхотуры пограничной вышки. А тут еще раздался лай собак, может, деревенских или даже бездомных, а может, псин, побирающихся у смотрового домика обходчиков или вагончика дорожных рабочих. Но у страха, как известно, глаза велики: а вдруг это овчарки пограничников? Я мигом соскочил-спрыгнул с вагона, как когда-то прыгал с гаража и забора соседского сада. А потом юркнул под цистерну грузового состава, словно закатился под плинтус. Бежал я, петляя, то и дело ныряя между колесами грузовых вагонов и цистерн, пока лай собак не стих, не успокоился в моем сердце.

По уши свалившись в овраг у опушки леса, я видел, как ушел мой поезд. А потом была ночь в глухом лесу. Бессонная, холодная. Солнце уже заходило, и не было никакого шанса вернуться в город. А на станцию я идти боялся. Сколько раз я представлял себе, как проведу один ночь в лесу. Но на деле все оказалось труднее. Может быть, от чувства невыполненной задачи. Поражение давило на меня, и, греясь у костра, я хотел только одного – очутиться рядом с мамой, в теплой постели своего дома.

9

Утром, выйдя на дорогу вдалеке от станции, я на попутках вернулся в Петрозаводск. Теперь уже безо всякого настроения. Из Петрозаводска я помню только девушек с длинными волосами и голубыми, кристально чистыми глазами, а еще длинные и прямые, как волосы девушек, проспекты и улицы. Один из проспектов прямиком вел к осанистому зданию ФСБ. И еще помню блестящую гладь Онежского озера. Такую же нежную и чисто-голубую, как глаза фээсбэшника на дежурстве…

Пристроившись к экскурсии, я узнал, что Петрозаводск основал Петр I. Тогда-то я впервые и подумал, если этот город – заводской район Питера, то какой же сам Питер?

У себя на Волге я жил в заводском районе химиков. В бараках между цементным и химмашем. Гулять мы всегда выбирались в живописную центральную часть города. Тогда-то, видимо, и зафиксировалось в моем сознании, что центр города должен быть гораздо шикарнее окраин. И вот сейчас я думал: раз Петрозаводск – это пригород Питера и раз он такой чистый и красивый рабочий район, то какой же должен быть сам центр Питера? К тому же у меня был план номер два.

Если лесом не вышло, то можно пробиваться в Финляндию морем. Я хотел, прикинувшись туристом, проникнуть на паром, соединяющий Питер и Хельсинки.

По плану два я и начал действовать. Изображая из себя туриста, я попал в этот город, который открывает море возможностей. В город «Подростка», в город «Преступления и наказания». Где собирался либо умереть и сгнить, либо стать великим. Потому что в этом городе-музее третьего не дано.

Но вначале, чтобы не сгнить сразу на улице от здешнего климата и нескончаемого дождя, я ночевал в подвалах и на чердаках старых коммуналок – третьего не дано. Сколько раз мне предстояло сталкиваться с этими крышами и подвалами! И вечно этот сырой климат и промозглое низкое небо!

10

А вот, наконец, и великий Хатим. Пришел-таки. Идет, улыбается издалека, сверкая своими серебристыми эстетскими очками с тонким стеклом и начищенными до блеска безупречно черными английскими ботинками. В своем благородно-сером костюмчике, с галстуком, в короткой вельветовой теплой куртке и с толстым, разбухшим кожаным портфелем. Что сказать – большой человек! Юридический консультант государственной корпорации, занимающейся торговлей оружием. Студент последнего курса универа. Будущий юрист-международник. Хатим из весьма состоятельной семьи. Его отец – какой-то высокопоставленный чиновник. К тому же Хатим – старший в нашей террористической группе.

– Здравствуй! – протягивает Хатим руку, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой.

– Привет, – здороваюсь я.

– Как у тебя дела? Что нового? – спрашивает Хатим, по-прежнему улыбаясь. Хотя я знаю, его больше всего сейчас интересует другое. Принес я или нет? Но точность расчета – вежливость королей.

– Нормально. – Бросаю в урну сигарету и, не выдерживая резины этикета, говорю: – Я тебе принес то, что нужно.

– Отлично, – еще шире улыбается Хатим, и мы идем с ним по проспекту в парк.

Я ждал Хатима, чтобы передать информацию о месте проживания директора гостиницы, в которой будет проходить конгресс и план самой квартиры. За его хоромами мы собирались установить наблюдение и хотели в нее проникнуть, если получится, чтобы залезть в его домашний компьютер, где, как мы выяснили, он хранит много полезной информации о саммите и конгрессе.

А еще я должен был согласовать наши дальнейшие действия. Дисциплина прежде всего.

– Отлично, – говорит Хатим, выслушав мой подробный отчет.

– Теперь нужно установить наблюдение и устроить проникновение, желательно без взлома, – продолжаю я. – Коды, всего скорее, поменяют перед самым заветным днем.

– Да, нам нужны новые коды и шифры, – говорит Хатим. – Придется тебе это взять на себя, Ирек. Больше это организовать некому. Ты же знаешь, ребята занимаются подготовкой оружия.

«Ясное дело, что нужны, – думаю я, – нужны не меньше, чем бомбы».

– Тебе придется следить за этим домом. Хотя не знаю, будет ли хоть какой толк. Возьми в помощники более-менее свободных толковых ребят.

– Наблюдение уже установлено с сегодняшнего дня, – говорю я. – Сегодня на дежурстве Баталь и Дженг.

– Отлично. Тогда дальше действуйте по обстоятельствам…

Глава 2

АЛИ

1

Каждому в жизни хоть раз попадается такой аэровокзал из стекла и серого бетона, как пустой перевернутый стакан, про подобные которому люди говорят: не будет ничего удивительного, если он в конце этой истории разлетится вдребезги. Рассыплется от пинка зазевавшегося прохожего на мелкие осколки или будет разбит о стену.

Стакан аэровокзала – рядом с блестящими, словно килька, взлетно-посадочными полосами, над которыми хищными чайками кружились белые лайнеры, то стремительно снижаясь к сверкающей глади, то снова взлетая ввысь. А вокруг клочьями вчерашних газет разбросаны заснеженные поля и дома.

Стакан прижат к земле, к ее гулам и тревогам. Слышно, как дребезжит стекло от пролетающих лайнеров. Что сейчас, интересно, чувствуют пассажиры и встречающие, которые находятся у самого днища стакана – там, в зале ожидания, на втором этаже?

– Рейс номер восемь задерживается…

Или:

– Рейс номер восемь захвачен террористами и в данный момент по их требованию направляется в город Г, – скажет металлически-утробным голосом диктор, словно через стакан. Словно он напуганный до полусмерти свидетель, стремящийся изменить до неузнаваемости голос или напугать сам.

2

А может, он равнодушно, ровно сообщает в эту минуту, что рейс номер 108 прибыл к терминалу номер 8, но от самого сообщения на душе станет как-то теплее и веселее.

Потому что именно на рейсе 108 в этот самый аэропорт прибыл наш мужественно перенесший первый свой перелет Али. Ведь весь этот полет Али не находил себе места на мягком, покрытом ворсом сидении. Он то с нетерпением, как на воздушных подушках, взмывал с ним вверх, то стремглав, попадая в воздушные ямы, падал вниз. Потому что сердце Али тоже скакало вверх-вниз, вместе с ковровыми дорожками самолета, по которым, как по подиуму, бортпроводницы разносили чай и барбариски. Скакало кузнечиком по стеблям цветов, то, взлетая в предвкушении возможной встречи, то, проваливаясь в пятки, в страхе за ее исход.

Стоило ли ему вообще отправляться в столь рискованное и далекое путешествие, чтобы еще раз хоть одним глазком увидеть Аллу? Не харам ли это, не запретный ли плод, что своим нектаром, и ароматом, и цветом приглашает, притягивает в мягкую ворсистую плоть персика все летающие создания.

Ведь в само это путешествие Али попал благодаря фиолетовому галстуку, кончики которого трепетали на ветру, словно фиолетовый дым из-под колес паровоза, подгоняемый протяжным гудком органчика. Ранее Али путешествовал только на автобусах и поездах. И этот дым – словно продолжение языков пламени, вырывающихся из груди юноши. Сердце Али горело, потому что он, наконец, достиг того города, куда, по слухам, со своим мужем-бизнесменом уехала жить его возлюбленная Алла.

3

Да, есть такие аэропорты, про которые говорят: не будет ничего удивительного, если они скоро будут захвачены террористами. Потому что им не составляет особого труда просочиться сквозь таможенные и погранично-регистрационные службы, пронеся сквозь рентген и датчики не садовые ножницы или пакетик с маковой пыльцой, а свое взрывоопасное сердце.

Юноша, спустившись по трапу, ступил на самодвижущуюся тропу страны «Тысячи и одной ночи». Документы были в порядке, и охрана не увидела ничего болезненно-чужеродного в горящих глазах Али. Беснующаяся толпа посадочного терминала оттесняла Али, пока он не уперся в полную даму, словно сошедшую с картины Рубенса, шляпка которой была диаметром несколько большим, чем ее наручные часы. В руках дама сжимала сплетенную корзинкой сумочку и маленькую картонку с именем Али.

– А вот еще один наш товарищ, – протянула дама руку в кожаной перчатке с меховой опушкой, не успел Али подойти и представиться. – Я Анна, я здесь, чтобы встретить вас и ввести в курс дела.

Али растерялся, не зная, что ему делать с этой пухленькой ручкой в коже и мехе, но потом опомнился, нагнулся и поцеловал своими жаркими восточными губами.

– О, какой галантный мальчик! – воскликнула Анна. – Вы приехали один?

– Да, – ощущая во рту неприятный запах, будто он поцеловал барана, отвечал Али. – Инструктор заболел малярией и не смог приехать.

Анна задавала какие-то вопросы. Кажется, она интересовалась состоянием дел в пионерско-бойскаутской организации в его восточной стране, расспрашивая о численности, о проводимых акциях, сочувствовала сложностям.

Но Али, оглушенный двигателями самолетов, почти ее не слышал. Его уши, испытавшие невиданные доселе нагрузки во время полета, болели до сих пор. И он старался смотреть в окно, отворачивая голову от толстых лопастей губ навязчивой женщины.

Подали арбу без экипажа. И пока восемьдесят тысяч лошадей, закованных в железный панцирь капота, выцокивали по накрытой булыжниками мостовой, так тихо, словно они перебирают не копытами в подковах, а мягкими подушечками лап по песчаным рассыпчатым барханам, словно это вовсе не лошадиные, а верблюжьи силы с двумя горбами-цилиндрами под железным капотом, всю дорогу Али смотрел в окно, разглядывая соляные столпы высотных домов и задавая себе вопрос, в каком же из них сейчас его Аля. Впрочем, ехали они совсем недолго и в скором времени достигли ворот огромного отеля «Эльбрус».

4

Есть такие отели, про которые нетерпеливые языки говорят: не будет ничего удивительного, если он в конце всей этой истории взлетит на воздух, к едрене фене. Уж слишком он хорош, слишком вызывающе белоснежен среди всей этой нищеты и грязи, среди мусора, что болтается под ногами, когда идешь по пыльным, узким улочкам родного городка Али. Идешь голодный, грязный измученный работой под палящим солнцем. И вдруг навстречу тебе выворачивает этакий белый господин в белых брюках, белоснежной сорочке и кремовых башмаках. Весь такой сияющий и довольный. И его тридцать два зуба сверкают, как окна роскошного отеля. Мол, хай, все отлично, парень, все чудненько и в порядке, жизнь прекрасна и удалась.

А для них, мальчишек-оборванцев, было большой честью оказаться на секунду рядом с подобным господином. Им так хотелось пожать холеную руку с золотыми часами, сжимавшую секунду назад золотую зажигалку. Жутко хотелось просто схватиться за лацкан его пиджака, и одновременно было боязно.

И вот теперь на ресепшне Али стоял рядом с подобным господином и тот не вызывал у него ничего, кроме раздражения и ненависти. А секунду назад он держался за золоченую ручку такого же, нет, даже еще более крупного и осанистого, господина – отеля.

5

Потому что есть такие отели, к которым рано или поздно после уважения и чрезмерного детского почтения возникает одна лишь ненависть, и такие отели уже не спасет висящая над дверьми парадного входа доброжелательная и с виду человеколюбивая вывеска-растяжка в тридцать два зуба: «Добро пожаловать, дорогие дети! Мы очень рады вас приветствовать на нашем конгрессе!»

Мол, все отлично, все ол райт. Мадлен Олбрайт. Нас всех спасет показное гостеприимство гостиниц. И еще одна крупная растяжка уже внутри отеля: «Первый международный конгресс «Дети мира против террора».

«Ну дети – это ко мне не относится, – подумал Али, прочитав растяжку. – Я уже давно не ребенок».

Но тут, странное и неслыханное дело, его во второй раз за один час назвали мальчиком.

– Мальчик, – обратилась к нему женщина на ресепшне, – вы единственный представитель своей страны?

– Да.

– Вы хотите жить один или предпочитаете с кем-то?

– Да, хотеть один, ответил Али на ломанном русском, не до конца поняв, почему ему задают одни и те же вопросы дважды. Неужели проверяют, как в аэропорту?

– О’кей. Вы должны заполнить карточку гостя. Хотя вы можете это сделать и у себя в номере. Восемьсот первый, – протянула женщина пластиковую карточку.

Али же заметил, что у него даже не взяли паспорт, как и у господина в белом костюме. Странно.

6

Есть такие отели, двери в которые сами по себе разъезжаются, словно в пещеру сорока разбойников. Стоит только сказать им: «Сим-сим, откройся».

Али все еще стоял как вкопанный, когда все формальности были улажены, разглядывая разъезжающиеся и съезжающиеся перед посетителями двери…

– Что-то еще? – спросила женщина.

– Скажите, пожалуйста, а что я должен сказать, чтобы двери открылись?

Ему вдруг стало страшно, что он попал в этот отель, и, помня сказку «Али-баба и сорок разбойников», он заранее начал искать пути к отступлению из этих пещер-лабиринтов.

– Ой, какой милый мальчик! – захлопала в ладоши Анна.

– Не надо ничего говорить, – улыбнулась в свою очередь тетка на ресепшне. – Подойди поближе к тому мигающему огоньку, улыбнись и скажи «чиз», потому что тебя снимает скрытая камера.

– Чиз, – улыбнулся Али, все еще не понимая, почему ж его назвали мальчиком, хотя он уже давно не ребенок. В том месте, где он жил свои неполные пятнадцать лет, это уже давно муж, защитник, воин. Они мужи, несмотря на то, что очень наивны.

И это не могла понять непрерывно болтающая о всемирной бойскаутской организации Анна. А Али ошарашенно озирался по сторонам, не понимал сути ее вопросов об акциях всемирной бойскаутской организации.

– Что-то не так? – поинтересовалась Анна.

– Нет, все нормально, – растерянно улыбнулся Али, а сам подумал: «Это какой-то сон, это не может происходить со мной».

– Вперед! Я тебя провожу, я здесь как раз для этого, мой милый мальчик.

7

Есть такие отели, явившиеся к нам из сна или опустившиеся с неба, словно вырванные с корнем и перенесенные джиннами на пустырь из рая или фешенебельного района мегаполиса – в общем, из другой, менее запущенной местности.

Вот и Али считал, все что с ним происходит – шутка, недоразумение. Что это джинны перенесли его на самодвижущемся ковре-самолете-трапе, и он смотрел на все окружающее через призму сна. Пытаясь вспомнить, как он умудрился очутиться в этом роскошном отеле. Но лишь вспоминал еще менее реальную картинку, когда к нему в его родном городке Саммари подошел один человек в странном одеянии.

– Наконец-то, – воскликнул он, – хвала Аллаху! Есть хоть один человек, согласный носить фиолетовый галстук. А я уже отчаялся. Более месяца я пытаюсь создать организацию бойскаутов. Упрашиваю родителей, но все тщетно.

Али оставил без ответа возгласы сумасшедшего.

– Постойте, юноша, вы действительно придерживаетесь западных взглядов на мировые процессы?

– Нет, – сказал Али.

– Но вы ведь носите галстук!

– Нет, – сказал Али еще раз. Фиолетовый галстук он носил в честь Али, вышедшей замуж и уехавшей в снежную Россию. Чтобы каждый миг жизни помнить о том волшебном чувстве полета фиолетовой бабочки. Но это никого вокруг не касалось.

– Да, понимаю. У вас, видимо, свои личные причины, – человек в шортах и сандалиях был на редкость политвежлив и корректен, – Впрочем это сейчас не имеет большого значения. Могу я вам предложить поездку в страну «Тысячи и одной ночи», как активисту нашей организации? Мы как раз ищем кандидатуры ребят для поездки в Россию на международный конгресс.

8

После этих слов Али действительно остановился как вкопанный. И хотя родители ему велели никогда не брать из рук постороннего человека даже игрушки и сладости, потому что конфетка может вдруг оказаться заминированной, тут он не мог устоять, ведь ему предложили отправиться в страну «Тысячи и одной ночи», в которую уже отправилась его Аля, удачно вышедшая замуж. И то было похлеще конфетки с заминированной начинкой – то была его тайная мечта.

– Нет, нет, вы не беспокойтесь. Все, разумеется, за наш счет. И не смущайтесь, умоляю вас. Потому что в этой поездке мы заинтересованы больше вас. Прошу вас. Нам это так необходимо. Я вас очень прошу…

– Нет, уверяю вас, ничего личного, – продолжал тараторить незнакомец, – вы нам нужны для отчета о проделанной работе. Для статистики, так сказать. Здесь нет никакого подвоха, это я гарантирую.

Человек говорил очень жалостливо, словно извиняясь. Он выглядел совсем беспомощным и затравленным. Хотя вначале показался Али странным и подозрительным. Но, с другой стороны, страна «Тысячи и одной полярной ночи». Хотя, если бы Али сразу узнал, что ему предстоит жить в отеле «Эльбрус» в городе Санкт-Петербург, его решение было бы молниеносным.

9

Потому что есть такие отели, про которые говорят: не будет ничего удивительного. Но это говорят взрослые товарищи из бедных кварталов, там, на его родине. А ты сам себе говоришь, каждый раз перед сном выходя во двор и любуясь на него, на его огни, и на луну, и на звезды: черт с ним, пусть взорвется, но только после того, как ты там побываешь, увидишь хоть одним глазком, что там внутри. Увидишь его внутренние убранства, его позолоченные перила и алмазные фонтаны, его золотых рыбок-танцовщиц и павлинов-лакеев, его горных соловьев-коридорных и фазанов-швейцаров.

И вот теперь Али шел по холлу этого роскошного отеля, все еще не в силах поверить, что он будет жить здесь. Он шел, цепенея, через несколько кругов оцепления, показывая выданный пропуск и минуя различные ювелирные и сувенирные магазинчики, по большому холлу и видел фонтанище, вокруг которого сотни столов с маленькими фонтанчиками, а ля «Дружба народов» на ярмарке достижений сельского хозяйства и кулинарного искусства. За этими столиками, украшенными горящими цветами торшеров, люди ели лобстеров с таким вальяжным видом, что, казалось, фонтан роскоши и изобилия бил им в рот прямо из-под земли. И не надо было долго крутить горячую от солнца рукоять колодца, чтобы добыть обычную полупресную, полупригодную для питья воду.

– Все в порядке? – спросила Анна, видя недоуменное лицо Али.

– Да, – кивнул Али.

– Тогда, с вашего позволения, я расскажу вам немного о программе мероприятия.

И они двинулись по начертанному умелыми руками Анны маршруту, заодно пробегаясь по программе, в которой Али ну ничегошеньки не понимал.

10

Они двигались, пока не уперлись в двери, но не понимания Али, а всего лишь лифта.

– Чиз-чиз, откройся, – поспешил проверить полученные знания Али.

– А здесь надо потереть вот эту кнопочку, чтобы вызвать лифт, – ткнула Анна в горящую немигающим глазком кнопочку на стене. – Видишь, цифры наверху показывают, что лифт сейчас находится на пятом подземном уровне, но сейчас уже направляется к нам.

И тут, словно по мановению ее руки, двери лифта раскрылись и в огромной кабине он увидел черного верзилу в красном пиджаке и красной же фуражке. Ноги верзилы были спрятаны за столиком с супницами, из-под крышек которых вырывался густой пар. Эффект был такой, будто этот огромный, но почему-то не бородатый и безногий мужчина выпорхнул из большой чаши или кувшина. Будто он джинн из супницы, в которой в кроваво-красном бульоне бултыхались большие куски мяса.

– Это обслуживающий персонал. Когда захочешь покушать борща, потрешь точно такую же кнопочку в собственном номере – ну помнишь, как в сказке про Аладдина и лампу. И слуга сразу же явится, словно из-под земли, и исполнит любое твое желание.

Но Али уже знал, что никогда не дотронется до кнопки лифта, ведущего под землю, потому что учителя предупреждали его: надо опасаться джиннов и неизвестных предметов и остерегаться собственного любопытства. «Интересно, откуда они берут эту роскошь, – подумал Али, – неужели и вправду из-под земли? Неужели там есть такие серебряные чаши и кубки?»

11

Есть такие отели, про которые говорят, что они взлетят к Аллаху, если только хватит тротила. Потому что уж слишком они большие, слишком громадные, как египетские пирамиды фараонов. И у этих отелей охрана похлеще фараоновой – это неудивительно, если комнаты-карманы в них по пятьсот долларов. А в той стране, откуда он родом, пятнадцати долларов хватает, чтобы целой большой семье прожить месяц, ютясь в полугнилой каморке или мазанке, в бараке из необожженной глины-сырца или хибаре из воловьего, засушенного с соломой дерьма. Где по ночам сидят прямо на полу или на набитых соломой тюфяках, при керосиновой лампе пытаясь отмазаться горючим маслом от проблем и отмахнуться от навязчивых мух. И где сердца разъедает черная тоска безысходности и несправедливости.

А здесь кругом столько рубинового огня, что он своим светом затмевает солнце! Так зачем же столько лампочек, которые, как лучи, – по всему полу и потолку французских лифтов? А пятидесяти долларов хватило бы на весь квартал. Так неужели одна комната больше, чем целый квартал?

Дверь в номер открывалась с помощью магнитной карточки. Похожей на те кредитные карты, с помощью которых перед иностранцами открывались все двери в стране Али. А свет включался с помощью голоса, так показалось Али, когда Анна сказала: «Да будет свет», – резко хлопнула в ладоши, одновременно тыкаясь во все стороны, виляя, как в твисте, своим широким и чересчур обтянутым плотной тканью задом.

12

Свет возник почему-то из-под земли. Из панелей на полу. Али зажмурился. А когда открыл глаза, увидел, что его поместили в номер, больший, чем весь дом из ракушечника их семьи, номер с отдельной комнатой для одежды, с отдельной ванной, раковиной для рук и даже для ног.

– Вот это комната для одежды. – Анна открывала Али все потаенные двери. – Вот здесь включается лампа в гардеробной. Здесь – лампа для подсветки зеркала. Вот это отдельный туалет, здесь же и раковина для умывания и биде… А здесь включается подсветка джакузи. Все можно включить хлопком…

Информации было так много – просто беда.

– Ну ладно, ты тут располагайся, – заключила Анна, когда Али вдоволь подивился на чудеса техники и инженерной мысли. – Если же вдруг проголодаешься, то можешь воспользоваться баром. – С этими словами она открыла потайной ящик в стене. – В баре есть печенье и напитки, – подмигнула она. – Но помни: через пару часов ужин, на который ты должен явиться с карточкой гостя и вот этими талончиками.

13

Есть такие отели, про которые говорят: не будет ничего удивительного, если они взлетят на воздух к концу этого рассказа. Особенно если твой дом – глиняная приземистая мазанка и твоя мать всю жизнь стирала вручную, пока ее руки под золотым порошком песка не превратились в каменные и гладкие, как глиняные кирпичи под ветром и ее голос не стал гулким и грубо-низким, словно из опустошенного тандыра, – столько на ее долю выпало несчастий и страданий, что не осталось ни одной капли-слезинки.

А в этом отеле, у всех, с кем ни здоровался Али, руки такие холеные и рукопожатие такое нежное, – сразу видно, они ничего не делают своими ручками. Не месят землю, не собирают хлопок под колючим палящим солнцем и органзу с колючих тенистых деревьев. Они даже сжать его мозоли не могут толком.

Может быть, потому что здесь мыло такое нежное-нежное, как пальчики юной девушки? И полотенце мягкое-мягкое.

Не зная, чем заняться, Али несколько раз умылся под краном и несколько раз прочитал намаз. Между молитвами он ходил из угла в угол и ел различные печенья: крекер, бисквитные, песочные с цукатами, мармеладом и шоколадные, запивая сладкой водой.

Поистине, нигде так в полной мере не ощущаешь бренности бытия, как в бессмысленно больших и пустых номерах. Может быть, поэтому могилы так узки и прижимисты. Жуя почти безвкусное, чуть солоноватое, как земля, печенье-крекер, Али смотрел в гигантское окно-эркер и видел чужой город. Такой же бессмысленный, большой и чересчур ярко освещенный, как и доставшийся ему номер отеля.

Он не испытывал ничего, кроме тоски с привкусом отвращения к слишком приторной, пустой жизни. В конце концов ему захотелось маленького керосинового или печного огня и окна поменьше. И он не выдержал и взял с тумбочки пульт от телевизора.

Глава 3

Чердаки и подвалы

1

– Куда сейчас? – спросил Хатим, когда мы уже расставались, будто забыл.

– Ты же знаешь, мне сегодня проводить экскурсию первой группы детишек с конгресса. А завтра ранним утром предстоит дежурить возле дома директора гостиницы, – улыбаюсь я. Вставать и тащиться на это долбаное дежурство не очень-то хочется. Но раз надо, так надо. О том, чем будет заниматься Хатим, я не спрашиваю, потому что Хатим – вечно занятой молодой человек.

Ох уж эта работа, как много крови она выпивает! Неужели мне до последних минут своей жизни придется работать?

Вставать рано утром я ненавидел с младенчества. Странно, что я так много и с удовольствием работаю, готовясь к смертельной операции. Но еще более странным для меня было то, что я вообще продолжаю ходить в туристическое агентство на работу, готовясь к возможной смерти.

Но, с другой стороны, разве так не делают все остальные люди? Солдаты-минеры, например. Разве Хатим не продолжает трудиться в своей конторе и учиться в вузе? Почему это у меня не вызывает вопросов? На что вообще надеется Хатим в сложившейся ситуации – на повышение по службе?

Так почему бы мне не поработать, раз это нужно общему делу? Тем более работать мне пришлось сразу, как только я приехал в этот город.

Даже параллельно учебе мне приходилось подрабатывать. Работал на всякой поденщине. Поначалу, до учебы, искал работу с тем прицелом, чтобы было, где переночевать. Город с его коммуналками и неустроенностями – та же общага. По ночам сторожил магазины. Днем грузил вагоны или в тех же магазинах торговал обувью, компакт-дисками, сигаретами. Клеил огромные коробки на складе в фармацевтической компании. А когда поступил учиться и получил комнату в общежитии, устроился работать декоратором при молодежном театре «Лицедей». Декоратором – это громко сказано. Скорее тем же грузчиком и подсобным рабочим.

2

Хотя долго не задерживался ни на одном месте. Всегда срывался, ругался с начальством или коллегами. Потому что больше всего ненавижу подчиняться и выслушивать распоряжения. Каждый день я говорил себе, что молодость дается только раз в жизни, и глупо тратить ее на зарабатывание денег и статуса. Зачем потом будут они нужны, деньги и статус, без молодости, без возможности их использовать? Хотя молодость без денег – тоже не сахар.

И еще я напоминал себе, что лучше чай без сахара, чем чай с сахаром, но без жажды жизни. И что лучше быть в молодости бродягой. Что я приехал сюда не работать, а бродяжничать, что я не способен толком ни на какую работу. Разве что на ряд совсем низкооплачиваемых работ, таких, как работа сторожа или курьера.

Да, больше всего мне по душе была работа курьера. Там тебе только с утра дают задание, и больше никто не висит над твоей душой дамокловым мечом. Никто не приказывает. И ты в своем собственном распоряжении и можешь сам планировать свой путь. Единственный минус – деньжат платили маловато.

Но, с другой стороны, мне нравилось свободно ходить, шататься, слоняться по этому городу-музею. Ходить по нему, задрав голову и открыв глаза шире рта, рассматривать здания во всех возможных стилях. И ловить, впитывать в себя каждый звук и каждую новую информацию о жизни. Потому что основное мое предназначение – это любить жизнь и познавать ее в процессе общения, энергетического общения.

А туристы сами приезжают к тебе толпами, нужно лишь обратиться к ним на английском или немецком с просьбой подкинуть пару долларов, если тебе нечего есть. Ведь я приехал в этот город жить бродягой, которым я стал уже тогда, когда после драки с отчимом меня отчитала мать и внутри что-то оборвалось.

Из обувного я утащил черные полуботинки «Дакар» на толстой подошве. Некондицию или брак. И теперь ходил в этих бракованных ботинках по идеальному городу. Ступал массивной подошвой с протектором на барханы желтого снега. Бракованная стелька или строение подъема не давали мне подняться выше определенного уровня и стелиться ниже, чем я хотел.

3

Кроме этих ботинок, у меня есть еще черное полупальто, светлая шляпа с широкими полями, длинный узкий красный шарф с черными ромбиками и бахромой на концах, тренировочные китайские штаны с ромбиком «Рибок» и теперь уже тоже с бахромой и, тапки, свитер, пара рубашек комплектов нижнего белья. А еще кружка, миска, чайник, ложка и рюкзак, в котором вся эта нехитрая поклажа умещается.

Работая сторожем в одном офисе, я проделывал очень интересный фокус. В назначенный час начала своего дежурства я приходил, надевал треники, доставал из-за шкафа раскладушку, а из тумбочки сушки, ставил кипятиться офисный электрический чайник и включал телек, давая понять всем эти клеркам, что им пора домой к своим женушкам и мужьям.

Было так забавно наблюдать за измученными лицами офисных сурков и хомяков в натянутых манишках и пиджаках, с выжатыми глазами и с лоснящимися от пота щеками. Словно их глаза-маслины выдавили прямо на эти щеки свой соленый сок, пока они продолжали до ночи обзванивать клиентов фирмы, предлагая фирменные консервы. Выполнять и перевыполнять поставленный план – такова была их работа, а еще одновременно выслужиться перед начальством, целиком забиваясь в консервную банку офиса.

4

Если клерков и служащих я презирал, то буржуев я просто ненавидел. И дело здесь не в моей лени и не в неумении работать. Просто везде в этом городе буржуи к людям относятся, как к рабам. Даже к вакансии бармена такие требования, будто выбирают президента страны.

Барменом я хотел устроиться в клуб-кафе «Лицедей», но не получилось. Впрочем, я не жалею. Я не раз испытывал на себе прелести местного рабовладения. Больше не хочу. Я вполне компенсировал эту работу свободой и посиделками в одном из клубов Питера. И свободными прогулками по ночному городу.

Потому что существует два особых способа путешествий. Один – внешний, когда ездишь во все экзотические уголки мира, куда только душе угодно. Акинава, Сейшелы, Салоники, Чиангмаи… Такой способ живет в моих фантазиях: хочется путешествовать, но нужны деньги.

А есть внутренний способ путешествий. Идущий от внутренней свободы. Когда размыты границы неба и воды, и ты в этом городе-музее идешь, куда пожелаешь, и, может быть, потом пожалеешь, а иностранцы сами слетаются к подножиям памятников и монументов этого города, то есть, по сути, к твоим ногам.

5

И вот я ходил по этому городу, потому что какая-то сила вновь и вновь гнала меня на улицу, ночевал, где придется: на чердаках и в мокрых подвалах, у теплотрасс, там, где сливаются земля, небо и вода. В дешевых ночных клубах, в густых клубах танцпольного дыма и пара от теплотрасс: облака – как подушки под головой, земля – как нестираные простыни из-под больного в лепрозории, стекловата – как свалявшееся комками одеяло. И чувствовал, что эта внутренняя свобода, по сути, и есть халява.

Но однажды я все-таки нашел свой особый, не иллюзорный, способ путешествовать. Потому что когда на очередном собеседовании очередной работодатель меня спросил, умею ли я заниматься впариванием, я, не моргнув и глазом, ответил, что всю свою независимую жизнь только этим и занимался, что впаривал и впаривал. Так я устроился в компанию, торгующую всякой ненужной всячиной в общественном городском транспорте и на остановках, в том числе путевками и экскурсиями по городу. Стоял возле Гостиного двора и зазывал прохожих. А потом, когда экскурсовод попал под троллейбус, я вызвался провести вместо него обзорную экскурсию, потому что не раз зимой садился, чтобы согреться, в экскурсионный автобус, а летом, чтобы проветриться, на речной трамвайчик и слушал, слушал рассказы об этом городе. В котором ты либо великий, либо полное ничтожество.

Либо – либо. И третьей любви не дано. Ибо все остальные свои работы я считал лицедейством.

6

И, надо сказать, в тот вечер у меня получилось. Я стал экскурсоводом, сталкером в этом городе мертвых. Работая не из-за денег – какие там деньги? – а ради свободы своей воли и власти. Экскурсоводство – это так себе, больше для души. Это единственная возможность свободно творить для меня, не имеющего никаких способностей и специального образования, а значит, шансов на прибыльную работу и долгий упорный карьерный рост.

У меня нет профессии, которая бы смогла меня прокормить. Работать экскурсоводом – это единственная возможность руководить толпой. Нужно только встать на подножку автобуса или скамью речного трамвая, как артист, и через диктофон впаривать, вещать о великих событиях и великих зданиях, монументах и людях города-музея. Некоторым приемам, например, поклону после выступления, я научился у актеров, работая декоратором.

Мне главное, чтобы людям было интересно, чтобы им было хорошо. Особого дохода это не приносит.

Когда мне первый раз мужчина старой, но шелковой и прохладной рукой пожал руку, я подумал: вот старый педрила, во время экскурсии так и норовил до меня дотронуться. Ощущение его нереально-нежной женственной кожи долго не проходило и вызывало у меня приступ тошноты.

Но когда я хотел уже идти мыть руки, то обнаружил прилипшую к ладони новенькую гладкую купюру. Вот откуда прохлада и нежность! Сначала я не понял: слишком мало, чтобы пытаться купить мои сексуальные услуги, слишком много для милостыни нищему.

Поделившись с коллегами, я узнал, что на Западе экскурсоводам за хорошо проведенную экскурсию принято давать чаевые. Датчане давали чаевые в белых узких конвертах по несколько евро. Но зато чуть ли не всей группой.

А однажды мне пытался всучить чаевые и местный абориген. Мы долго шарахались друг от друга.

– Нет, возьмите!

– Что вы, не надо! Оставьте себе!

Было как-то ужасно неловко и стыдно.

7

Но чаевые – не самое плохое. Хуже всего неинтересующиеся, зевающие, безразличные. Помню, один из экскурсантов сказал: «Я сюда приехал не для того, чтобы дома смотреть. А чтобы их покупать».

Он присматривал квартирку где-нибудь в центре, на худой конец на Петроградской стороне, и просил меня подсобить в поисках. За то, что я принес ему газеты с объявлениями из почтовых ящиков, он мне дал большие чаевые. А потом пригласил на чай с ланчем в неплохой китайский ресторанчик.

Абсолютно невыносимый человек без чувства юмора. Только и говорил о себе и своих деньгах. О квартирах, в которые вкладывается по всем перспективным направлениям. Потому что нельзя класть яйца в одну корзину.

В ресторане он заказал себе деревенское яйцо всмятку с оранжевым желтком и красной икрой. Дешево и сердито.

– В Москве жилье слишком дорогое, а значит, скоро так будет и в Питере, – пояснял он, медленно разжевывая яйцо. – Ибо власть захватили питерские: правительство питерское, и заводов много зачинается.

И все без иронии и самоедства, с чувством собственного достоинства, с вполне самодовольным от съеденного яйца лицом. Я не знаю, как досидел до конца ланча, чтоб не бросить ему в рожу листом китайского салата.

Как он может мне, бездомному, говорить о своем черном риэлторстве? Помню, в первые дни пребывания в Питере, когда у меня не было крыши над головой и вдруг зарядил сильный летний дождь, я, спрятавшись под козырек бутика, увидел над своей головой белую растяжку: «Купи себе этот дом. Участвуй в программе долевого строительства».

«Издеваются, суки! – подумал я, стоя под козырьком в одиночестве. – Что я смогу купить с моим доходом? Разве только этот козырек, потому что на саму растяжку денег не хватит. И еще – нет ничего страшнее унижения полной ненужностью и равнодушием окружающих тебе людей».

Может быть, покупающим дома в центре Питера стоит принять долевое участие в судьбе беспризорных или бездомных. Потому что это вы, сытые и довольные, сидите у своих телевизоров и через них, как через оконные стекла, наблюдаете, как малые дети и взрослые мужчины, каждый десятый из которых с высшим образованием, погибают за колючей проволокой социальной изоляции, словно в гетто.

Но помните, вы, как те вертухаи с вышки, что деградируют, теряя сочувствие и социальное чутье, вы тоже обречены на гибель, потому что пять миллионов детей, что сейчас просят у вас на кусок хлеба, вырастут и сметут вас с высот ваших вышек. Они уже сейчас целая армия.

8

А мой собеседник все трепался и трепался над белой тарелкой. О том, как он присмотрел себе квартиру на Петроградке с лепниной на потолках. Рядом дом с пауками Лидваля. И о том, как он все там переделает под хайтек и евро, потому что не любит всю эту русскую аляповатость. И потому что сегодня другая мода. «Пора рубить бороды нашим старым домам-боярам, – говорил он, – как это в свое время делал Петр I. Надо идти в ногу со временем. И евроремонт – тоже неплохое вложение средств. С евроремонтом жилье можно сдать за хорошие деньги иностранцам. И так, риэлторствуя, на родине ждать, пока недвижимость подрастает в цене».

Я бы мог подумать, что он шутит, если бы к тому времени не был уверен, что у него совсем плохо с чувством юмора. И тут я взбесился, так что мне в первый раз пришла мысль захватить автобус с заложниками. И увидеть на первом сидении его недоуменное круглое, холеное лицо. «Нельзя класть яйца в одну корзину». Я так и видел заголовки таблоидов вместо неоновых вывесок. «Террорист-сталкер захватил автобус с туристами». «Среди жертв смертника оказался крупный бизнесмен-риэлтор».

Вместо растяжки над Невским перед моими глазами красовался заголовок: «Террористы захватили лучшего из лучших владельца квартир, коттеджей и пентхаусов».

9

Дети с конгресса, приехавшие со всего мира, с которыми я сейчас провожу экскурсию и рассказываю о красотах этого города, об архитекторах Гречинском и Кваренги, хотя ничего и не понимают в стилях, изо всех сил стараются вслушаться и вникнуть.

Лучшим же моим клиентом-ценителем за всю практику была пожилая дама с седым пучком волос под беретом. «Бэрэтом», – как она говорила сама. Почти вымерший вид старой питерской интеллигенции, что дорожит каждым здаием. Сухая, худая, она останавливалась у каждого дома и подолгу стояла, задрав голову и разглядывая пилястры и лепнину до тех пор, пока жилки и желваки на ее шее не начинали натянуто дрожать, словно не выдерживающие напряжения нити струн.

Однажды мы с той дамой оказались в неизвестном районе. Сначала ехали и ехали. А потом шли и шли улочками. И вот мы очутились в одном доме, который, по ее словам, должен был перестраиваться изнутри. Реконструкция, а не реставрация. Большая разница.

– Я думаю, этот дом ХVIII века, – сказала она, внимательно рассмотрев здание, и вопросительно посмотрела мне в глаза. Я ничего не мог ей ответить и поэтому отвел взгляд.

– А давайте зайдем внутрь и проверим.

И вот мы уже входим во двор через узорные, чисто питерские, ворота и попадаем в заброшенный дом на Литейном. Пустые, разбитые окна и парадные лестницы с коваными перилами. Огромное треснутое и запыленное зеркало отражает как подъем по этой лестнице, так и спуск вниз. В одной из квартир мы обнаружили несколько бездомных подростков.

– Привет, Ирек, что тут делаешь? – подошли ко мне пацаны.

– Ну вот, – сказала женщина, – вы, кажется, знакомы. Оно и к лучшему. Я как раз хотела просить жильцов сохранить этот чудо-дом.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал один из подростков, Курт. – Мы сделаем все, чтоб отстоять этот дом как памятник нашей архитектуры.

И даже трудно было понять, чего больше в его словах: иронии, горечи или уверенности в собственных силах.

– Это здание не уступит в своей красоте Эрмитажу, – говорит женщина.

– Точно, – соглашается Курт.

Мне же от стыда хочется побыстрее покинуть квартирку и увести дамочку. Я не раз наблюдал, как эти мальчишки жгли костры и мочились прямо на стены. Не здесь, но в домах, когда-то не менее прекрасных.

Гнилому городу – гнилые внутренности.

Глава 4

Отель-Мотель

1

Уже само то, что он позволял себе иногда слушать радио, было большим грехом: он позволял себе крутить эту чертову ручку, туда-сюда, словно расковыривать червоточину в ухе. Радио стояло на подоконнике их хижины в квартале мусорщиков, а за ним открывался вид на внутренний двор, заваленный мусором.

Радио принес брат, и оно по форме напоминало персик, по цвету же синее яблоко Матисса. А по содержанию гранат или лимон, точнее, гранату или лимонку с шипами и кислым привкусом смерти – кто его знает, что там внутри. И остается только, чтобы не раздражаться по пустякам, крутить чертову ручку радио туда-сюда, пытаясь по звуку догадаться о сути, хотя все шейхи: и Фатих, открывающий последнюю страницу, если читать книгу не по-восточному, и Рустам-ага, сошедший со страниц книг не о герое Рустаме, а книг о шейхе Рустаме, и Абу Зари, пришедший с восходом солнца и скрывшийся со своей проповедью где-то на западе, – все говорили ему: радио – очень опасная вещь, в ней полно ненужного взрывоопасного хлама. Радио вроде той притягательной игрушки для детей, валяющейся на дороге между Каиром и Александрией, Багдадом и Басрой, Кабулом и Стамбулом. Той игрушки, что вроде бы помогает скоротать время в кабине у водителя автобуса, но на самом деле эта игрушка напичкана тротилом и отрывает не только руки и ноги, но и голову.

Али же продолжал крутить ручку радио, словно играть со смертью, и сквозь хрип и шип океана он пытался на волнах эфира долететь до «Страны тысячи и одной ночи», туда, где скрывается его возлюбленная Алла.

2

И то, что она сейчас где-то здесь, в этом городе, куда чудесным образом, словно на ковре-самолете переместился и он сам, делало пребывание Али в огромном пустом номере еще более невыносимым. Ведь что делать в огромном и холодном доме? Что делать в огромных хоромах ванной с хромированными кранами и сияющими золотом ручками и поручнями? С умывальником и туалетным столиком из яшмы, с душистым халцедоново-желтым мылом и гигиеническими салфетками, пропитанными чередой, для умащения и тонизирования кожи. С кристаллами океанической соли в пластиковых банках и масляными шариками, словно снятыми с нитки четками, для снятия стресса и релаксации, для укрепления нервной системы. Что еще делать, как не слушать болтовню по радио и не бултыхаться в джакузи?

Потому что поистине есть такие отели, в меню которых не семь видов напитков в бокалах и рюмках, а семьдесят видов наполнителей в ваннах. А если вы готовы выйти за рамки меню, специальные сотрудники в миг наполнят для вас джакузи шампанским элитного сорта с головокружительными пузырями за несколько тысяч евро.

Но и без шампанского возбужденное сердце Али колотилось, а голова кружилась. Весь вечер Али не находил себе места: первые три часа он слонялся из угла в угол, залезал через каждый час в джакузи. Пил кофе с миндальным печеньем и белоснежным рафинадом. И читал, читал намаз.

3

Ведь есть такие отели, в номерах которых сразу же хочется читать намаз. Может, поразившись их райским великолепием и красотой. А может, будучи ошарашенным бессмысленностью их огромных размеров и пустотой, в которой уютно себя может чувствовать разве что хасим – ветер джиннов и пустыни Сахара. Вода от дуновения которого закипает сама собой даже в джакузи. И начинает булькать, словно в нее вместе с потоком ветра попали куски сахара.

Али провел ладонью по гладким плитам кафеля кофейного цвета и цвета пустыни в сумерках, таким гладким, будто их веками лизал ветер-пес хасим, зализывая своим горячим шершавым языком, словно раны на своих лапах, создающие эффект старины трещинки. И вдруг рука Али угодила в горячий поток сухого воздуха, и его лицо, и волосы обдуло иссушающим жаром из пасти сушилки. Обдало спертым воздухом такой страшной силы, что руки и лицо Али высохли в мгновение ока. И юноша сразу почувствовал себя вновь в родной пустыне, в момент начала бури, от адского завихрения которой прячется все живое. К тому же гладкие настенные плиты и кристаллы океанической соли на кромке ванны, оставшиеся после отлива воды, напоминали его родные скалы, которые он излазил на пузе вдоль и поперек.

Решив спастись в образовавшейся естественным путем впадине – лагуне, Али бросился в ванну, и тут вдруг прилив – вода начала прибывать стремительно. Но не просто прибывать, а еще и булькать-трепыхаться, словно ветер хасим проник и в эту лагуну. Поэтому Али не выдержал и выбежал в комнату, подальше от сушилки и джакузи, где накрылся барханом одеяла, спрятался с головой под него, словно суслик, а потом все-таки взял пульт и чуть было не нажал на кнопку, чуть было не вызвал джинна. Чтобы тот перенес его назад домой. Но вовремя одумался и отложил пульт в сторону.

4

Собственно, тут и начинается наша история. Потому что подсознательно Али не спрятал пульт далеко-далеко, а положил на столик, рядышком с собой. А чтобы как-то удержаться от взглядов на это зло, исчадье порока и соблазна, Али пытался смотреть в окно и думать об Алле.

Но, с другой стороны, думал он, разве любовь не более взрывоопасна, особенно если она запретна? А вся эта любовная история началась с покушения на запретные плоды. Говорили же ему и великий шейх Абу Зари, и Аль-Рустами, и Фатих-бей: не смотри телек, не слушай радио – по нему передают музыку для танца живота.

Ведь всем в их стране хорошо известно, что телевизор – та же игрушка с радиоуправляемой миной, от которой полно детей в их городке осталось без рук или ног. Сегодня по нему покажут какой-нибудь сюжет, а завтра, считай, прилетят черные ястребы из города, где есть небоскреб-утюг, утюжить кассетными бомбами таинственные пещеры. Хотя истинные таинственные пещеры Торо-Боро, полные бесценных сокровищ и разбойников, прячутся именно в подобных отелях.

Да, телевидение – это большое зло, как и кассетный магнитофон и радиоприемник. Как и вообще все блага цивилизации с их демократией и бытовыми приборами. Что уж говорить о выпускающих горячий пар танках и бомбардировщиках-утюгах. Но, клянусь, он не сам включил телевизор, как не сам вышел на улицу без надобности.

5

Впрочем, вернемся в отель. Ведь есть такие отели, которые взлетают на воздух, если только к ним можно подобраться. Потому что они стоят, словно пуп земли, словно столб из первосортной белоснежной соли, возвышающийся надо всем миром. И выглядят так красиво, так подтянуто, с такой гордой осанкой, что, глядя на них, сам цепенеешь от восторга и превращаешься в соляной столб.

Потому что внутри этого отеля, по слухам и словам уважаемых стариков и шейхов, находятся настоящие Содом и Гоморра. В них казино и аукционы, сауны и стриптиз, а иначе бежал бы из этого автономного мира, величиной с два древних города, пророк Лут со всем своим благородным семейством. Бежал бы со словами, что «они будут разрушены, как только мы покинем их. Подточены ветром джиннов, взрывом земли, землетрясением. Но вы не думайте ни о чем, и не горюйте, и не оборачивайтесь в сожалении о такой жизни».

Потому что есть такие отели, про которые шейхи говорят, что они возведены джиннами. Что они исчадие греха и разврата. Что они пещеры сказочных сокровищ и лабиринты страсти. Что они мир плутовства и казино, сплошное шулерство вперемешку с шарлатанством. Отели – загадка на загадке, загадки ради загадок, обман и колдовство ради сна наяву.

Отели, про которые завистливые и участливые языки, облизываясь, говорят, что они взлетят на воздух, если только террористы не пожалеют такую красоту.

6

Да, эти отели выглядят гордо и независимо у границ богатого мира, на страже его комфорта, благополучия и роскоши. Ведь, по слухам, в каждом таком отеле собственные источники электричества и скважины в километры, из которых они черпают холодную колодезную воду. А в бедном городке несчастный ишак по кличке Стремительный доставал и доставал воду, из последних сил ворочая колодезное колесо. И за ней приходилось ходить на другой конец городка с кувшином на плече, а потом долго греть на солнце. Потому что мать берегла керосин и дрова, стараясь лишний раз не разогревать воду на огне. Берегла до такой степени, что в какой-то момент казалось, что все в доме пропахло керосином. Но это был запах кислого пота, плавящегося под палящим солнцем тела.

А ночью так холодно, ночью вода остывает очень быстро, и с утра приходится брать омовение самим холодом, а если воды нет то и пылью. А здесь горячая вода течет из одного крана с холодной в любых количествах, стоит только легонечко повернуть ручку, – как такое может быть, Али не мог взять себе в голову. Не мог понять, как с одной стороны от него может находиться его мать, измученная, постаревшая раньше времени, с сухими мозолистыми руками, а с другой – гордо возвышаться над остальным миром независимо ни от чего осанистые отели-господа.

7

А рядом с такими шикарными и богатыми отелями, всегда красивые женщины. Они готовы делать что угодно, унижаться, сдувать пылинки-чаинки за хорошие чаевые. Убираться, сметая пыль какими-то палочками с пестрыми павлиньими хвостами. А на спине у них тоже хвосты из завязей фартука, словно это завязь фрукта. Персика или абрикоса.

Именно с такой горничной познакомился Али, когда та пришла поменять банные принадлежности.

– Привет, меня зовут Виталия! Ой, какой маленький прелестный мальчик! Что, миленький, сидишь в темноте и скучаешь? Ну-ну, не скучай, не скучай, не надо, – погладила горничная мягкой нежной рукой Али по голове. – Хочешь – телевизор посмотри. А ну-кось, киса, возьмем пультик и посмотри мультик, – ласково щипнула она Али за щеку.

И тут эта горничная Виталия в неприлично коротком платье нагнулась, чтобы в одном грациозно-эротичном движении взять с журнального столика пульт и включить эротический канал. И тут начался такой разврат!

– Ой, это тебе еще рано! – резко оправила юбку горничная. – Посмотри-ка лучше стрелялки. Если, конечно, ты не боишься, мой милый мальчик!

Ну вот, – невольно взглянув на экран между ног горничной, подумал Али, – начинается. Начинается его проверка и вербовка. Ведь его предупреждали старики и уехавшая в Европу на заработки молодежь, что, прежде чем дать вид на жительство, им предлагают посмотреть фильм с купающимися в бассейне голыми тетеньками и целующимися на сцене взасос гомосексуалистами. И в зависимости от реакции решают, достаточно ли туземцы созрели для западной «политкорректности» или нет.

А потом еще показывают сцены насилия, мордобоя и кровавых убийств. А также сцены сжигания флагов западных государств и тоже, по датчикам, проверяют на совместимость.

8

Впрочем, в мире есть такие маленькие мальчики, которых уже не испугаешь ни дулом пистолета, ни взрывающимися бомбами. Мальчики, которые будут улыбаться при всех угрозах, исходящих от взрослых, иронически улыбаться, копируя улыбку смерти, до тех пор, пока взрослый не смутится и не испугается сам той надменно-снисходительной улыбки, которая заиграла на лице Али, когда он одним глазом посмотрел на экран и увидел совершенно неправдоподобные сцены боевика, а другим глазом поймал изумительные, восхитительные огни-алмазы в широко открытом декольте окна. Потому что есть такие отели, окна в которых – как чересчур откровенное декольте на всю стену, с открывающимся видом на залитый соблазнами город.

И, чтобы не смотреть в окно плазменного телевизора и на горничную, Али посмотрел сбоку от себя в окно. И увидел снежинки, похожие на комочки хлопка. Лунный свет тоже напоминал хлопок или рис в их родном Саммари. А что это, как не скопище джиннов или не мираж там, за окном? Ведь столько огня, столько хлопка, риса и сахара сразу могут дать только джинны из сказок.

Али упорно смотрел на снежинки до тех пор, пока не раздался хлопок: то ли хлопнула фрамуга окна, то ли двери за горничной. И одна из снежинок полетела, полетела вбок и привела-прилипла как раз к экрану телевизора. И там, словно в плавильной печи, растаяла и стекла как слеза.

9

«Снег, – подумал Али, стирая блеснувшую слезу со своего отражения в телевизоре, – как белый хлопок, как тополиный пух в родном Саммари». Он вспомнил дом, вспомнил родной город и чуть не расплакался. А снег все валил и валил, как хлопья хлопка с лебединых рук матери, когда они всей семьей убирали его с поля. И покрывал землю, как соль, которую мать то и дело стирала со лба Али в жару. Этой соли было столько, что спустя неделю хлопчатобумажная рубашка просто с треском разлеталась на куски от встряхивания. А чтобы купить такую же рубашку, им нужно было отдать недельный заработок.

А тут, на экране, девушка в хлопчатобумажных футболке, и такой короткой юбчонке, и в хлопковых носочках играет в теннис. В такой чистой, такой белоснежной и полупрозрачной одежде – ну просто ангел во плоти. И кажется, еще один взмах ракеткой-крылом, еще один болезненно-нежный выкрик, и футболка порвется-прорвется, как крылья бабочки.

Смотреть на нее было очень приятно. И Али смотрел, смотрел, не отрывая глаз, как она взмахивает ракеткой, словно крылом. А когда потом ей вручили чек на миллион долларов и серебряную салатницу, Али чуть не упал с кровати. Зачем ангелу чек? – недоумевал он. Зачем ему чек на миллион долларов? И главное, за что? За то, что его Аллах наделил способностью летать по ровной зеленой площадке, как бабочка? Дал ему такой дар радовать людей?

Миллион долларов. Столько зелени, когда их семье нужно всего тридцать долларов, чтобы их не выселили из глиняного дома. И еще небольшой садик – это мечта его матери.

10

Но потом ангела называли именем. Мария Шарапова. Мария – как имя матери Иисуса, – подумал Али, а Аль-Шараф – имя нашего господа. Хорошее сочетание, подумал Али, поняв: нет, это не ангел. Это человек. И этот человек за час игры получил больше денег, чем его мать, тетки и дяди, вместе взятые, заработали за все время своего существования. Да какие тети и дяди! Целый квартал не сможет получить такую сумму, если продаст себя и свое имущество с потрохами.

Нет, это не ангел. Это белая американская бабочка семейства медведиц и карантинный вредитель, что сжирает листья фиников и мандаринов, сжирает последние еще оставшиеся крохи нашей страны.

Ползет, тля, зараза… Прет, как танк, из Америки, вслед за колорадским жуком в пятнистой каске. Высадилась на наш берег с одного из иностранных кораблей и благополучно прижилась на новом месте. Свила гнезда на всех ближайших улицах, опутала паутиной, словно агентурной сетью, все плодово-овощные культуры. А чересчур теплая зима ей только в радость, как раз благоприятные условия для выживания вредителя. И нет никаких сил с ней сладить, кроме как травить химическим оружием, неожиданно налетая из-за дерева… Ату, ату его!

11

– Браво, браво! – кричала стоя толпа болельщиков, переполнивших стадион. Али же, развалившись в кресле, смотрел на девушку, что сжимала в руках огромную серебряную чашу, серебряную салатницу, как объяснил ведущий. Полную теперь уже зеленой капусты.

Вот бы в такой салатнице – порубать салатику моей семье! А не этой американской белой бабочке на зеленом континенте, думал Али. Его всего трясло от возмущения. Ему не было дела до богатств этого мира, как ему не было дела до богатых родственников и горожан, пока те не вмешивались со своим богатством в дела их семьи, не кичились своим богатством, не выпячивали его и не совали под нос с большого экрана телевизора. Не указывали, что и когда им делать.

Он ненавидел их не за то, чем они являлись, а за то, что делали. Али просто трясло от возмущения. Совсем, суки, потеряли стыд. Ходят и кичатся. По всем каналам показывали звезд, одетых в вызывающие наряды и разъезжающих в вызывающих машинах, все пальцы, и шеи, и щиколотки обложены камнями. И тут же каждые шесть минут убийства, болезни и смерти каких-нибудь бедолаг. Али хотел вскочить и сам начать тыкать носом всех этих скотов в дерьмо, что они принесли с собой. Чтобы в следующий раз за собой убирали сами.

«Наверное, я не прошел тест на совместимость! – спохватился Али. – И меня сегодня же выселят из этого отеля». И тут, усиливая его страхи, раздался телефонный звонок.

12

Когда же звук зуммера, требующий взять трубку, медленно, словно гусеница, дополз до сознания, Али резко оторвал трубку в виде банана от стебля, словно стряхивая белый провод гусеницы.

– Добрый вечер, Али! Это Анна. Али, вы не забыли, что у нас в программе ужин?

– Нет, – выдохнул напряжение Али.

– Значит, через пятнадцать минут в ресторане. Ресторан называется «Седьмое небо», потому что находится на седьмом этаже. Али, вы сами найдете дорогу или за вами зайти?

– Найду, – кивнул он.

– Договорились, только не забудьте взять свой пропуск и талоны.

– Приду. – Али с облегчением положил трубку, так как очень сильно напугался. Он впервые в жизни отвечал на телефонный звонок и не сразу понял, кто это. Вначале он обомлел. Ему казалось, что это девушка-ангел с ним разговаривает, потому что именно ее, радостную и сияющую, он видел во весь экран телевизора. Девушка говорила, а звук куда-то пропал. Он, как и шнур, белой гусеницей уползал за тумбочку с телевизором. Только ее шевелящиеся алые ягодные губы и персиковые листья-щеки и видел Али.

Глава 5

Логистика марионеток

1

Да, забыл представиться, зовут меня Ирек, – что значит «свобода», а другое значение этого слова «слива». Ведь я, как жизнерадостная слива, сорвался с древа рода в этот город, дающий столько надежд и открывающий столько перспектив. Но в итоге угодил под пресс металлического неба, что с каждым днем выжимает из меня все больше и больше соков. Потому что буржуи этого города слишком много хотят. Они на пару со здешним климатом делают все, чтобы лишить человека уверенности. Буржуи вместе с небом, куда только смотрит антимонопольный комитет, словно сговорились, и вот ты уже ходишь в зыбкости, в нереальности. Такое ощущение, что еще немного, и ты окончательно уйдешь под землю.

Ведь в этом городе можно быть либо великим, либо ничтожеством. Потому что

Питер – гнобящий город. Он гнобит своих жителей, гнобит неустанно и непреклонно. Представьте себе пышущий энергией и здоровьем фрукт, этакую жизнелюбивую улыбающуюся девочку-персик или парня-абрикоса. И вот он приезжает в этот город под стальной пресс этого неба, и это небо начинает его давить, давить, пока он не ломается и не начинает бродить. И сам забирается в бутылку, загоняет себя в яму, в чан колодца.

И вот он бродит, бродит по этому городу, начинает в поисках работы и сносного жилища заходить в бары, но не может найти ничего подходящего. Хотя самое время ему устроиться в какую-нибудь компанию собирать коробки у конвейера и снять маленькую халупу. Но вместо этого он меняет последние деньги на японское сливовое вино, водку-чачу из свежего винограда или самогон-сливовицу.

2

Вы спросите, какая особая ценность в бесцельном кружении-брожении по городу? Но если что-то где-то бродит, то что-то обязательно должно получиться и выйти. Я тоже не понимал в детстве, глядя на полет стрекоз или бабочек, зачем они так беспорядочно и резко перемещаются, срываются с цветка на цветок, а потом возвращаются обратно. А потом однажды, когда я очутился далеко-далеко от дома, до меня дошла особая мистика такого перемещения.

Мистика в самом пути. Дорога начинает управлять тобой до того, как ты успел о чем-то подумать, она думает за тебя и руководит тобой, петляя очень гибко. Это я понял на собственном примере. Так, иногда, работая курьером, я не выбирал, не продумывал и не расчерчивал логикой маршрут, а шел, полагаясь на провидение, и, как ни странно, нелогичные, казалось бы, действия оказывались в конечном итоге единственно правильными.

Однажды вместо того, чтобы пройтись пешком и сэкономить на проезде, я поехал кружным путем и нашел пятьсот рублей. Или, выбирая по воле рока более длинный путь, не попадал в пробку и выигрывал во времени. Мелочи, конечно, но тут главное – мистика; все-таки меня удивляло, как слепая судьба может быть мудрее твердого расчета и логики.

3

А что, если он все-таки существует, – подумал я однажды, столкнувшись с очередным таким случайным опровержением логистики, – и указует мне своим перстом путь? Ведь для каких-то целей я тоже рожден. Для чего-то я нужен здесь. Но для чего?

И только задал себе такой вопрос, как очутился у изразцов мечети. Помню, в ту осень шатался, точно не зная, чем себя занять. Я шел вдоль стены Петропавловской крепости, по опустевшему пляжу, на котором еще пару месяцев назад бурлила свободная пляжная жизнь, а теперь консервативная погода сковала тонкой кромкой льда землю и воду, как наручниками, посадив всех уже нагревшихся и нагрешивших под домашний арест.

Я шел и смотрел на казематы Петропавловской и на Зимний дворец, мало чем отличавшиеся по сути, – там и тут люди прячутся под музейными сводами от смурного взгляда надсмотрщика-погоды. И речные камешки залетали мне в ботинки горохом или фасолью, прямо под пальцы, словно в наказание нерадивому студенту.

– Попрыгунья-стрекоза, скоро уже зима, – говорил я себе. А у меня снова на тот момент не было ни работы, ни денег в кармане. – Ничему-то тебя жизнь не учит.

Нужно было куда-то срочно устраиваться в очередной раз. И как-то само собой получилось, что, пройдя по Петропавловскому пляжу, я вышел к Заячьему острову. А потом через мостик и сквер – к мечети. А там праздник, оттуда повеяло аппетитными ароматами сладостей, как из выложенной гжельскими изразцами печки купеческого дома. Купол в виде глазурованного горшка, ухват полумесяца…

Не имея предубеждения, я зашел внутрь, чтобы погреться, а если удастся, то присоединиться к кому-нибудь и перекусить восточными лакомствами. И встретил там ребят, усевшихся полукругом-полумесяцем: все будет кока-кола и миндальное печенье.

4

– Парень, ты один? – спросили меня ребята, сидящие на ковре.

– Да.

– Тогда присоединяйся к нам.

– Давай, давай, не стесняйся.

Вот так просто, по-душевному. Безо всяких понтов и предварительных разговоров-собеседований и выяснений они взяли меня в свою компанию. И я, полагаясь только на перст Божий, который, как божью коровку, должен был рано или поздно пустить меня с одного из разводных мостов-пирсов этого призрачного города навстречу моей судьбе, присоединился к этим ребятам.

Их сидело четверо на восточном коврике с вытканным минаретом, похожим на ствол дерева. Дженг, Баталь, Азам и Хатим. В мечети, как выяснилось вскоре, отмечали праздник Ночи Предопределения. И я остался там на всю ночь. Ляйлят-аль-Кадр – ночь, которую проводят все вместе. И молятся, и общаются.

Кто-то из них был знаком и раньше. Но однажды Ночь Могущества они решили провести вместе и пришли в мечеть. Кто-то достал испеченные бабушкой пирожки, кто-то купленный в кондитерской торт, кто-то кока-колу, а кто «настоящую дагестанскую минеральную горную воду». Дженг, например, работал шеф-поваром в одной забегаловке и принес остатки шаурмы, приготовленной собственными руками, и восточные сладости.

Они мне здорово помогли: Дженг время от времени подкидывал продукты, Хатим – помог поступить в техноложку, его папа был какой-то крупной шишкой, вроде бы чиновником в министерстве. А дядька – то ли мелким чиновником от науки, то ли всеми уважаемым ученым-физиком. Если честно, я его не видел никогда сам. Только на фото и DVD. Зато позже хорошо познакомился с его сыном Таахиром – троюродным братом Хатима.

Когда я поступил в техноложку, у меня появилось и жилье – комнатка в общежитии с одним соседом-технологом, специалистом по технологии разбивания женских сердец. Баталь помог мне купить и привезти обои и краску, Азам со своим другом Сафаром – сделать ремонт.

5

И завязалась настоящая дружеская беседа. За чашкой чая мы просто обменивались мыслями и мнениями. Простое бла-бла-бла, пронизанное ненавистью.

– Они заставляют наших женщин раздеваться, – говорил судья Хатим. Его речи нам тогда показались самыми рассудительными и спокойными. Сразу было видно, этот образованный малый прочитал много книг и знает, что говорит. Поэтому ни у кого не возникло вопросов, когда мы выбирали лидера нашей группы. – Заставляют снимать платки в школах и колледжах Франции. Устраивают конкурсы красоты.

– А на одном из первых конкурсов красоты во Франции, – подхватил тему Дженг, – специально подстроили так, чтобы его выиграла турчанка. Это была месть Запада за то, что султан Порты, стоя у стен Вены, запретил танцевать грязный танец вальс и вообще устраивать ежегодные венские балы.

Сам Дженг приехал из Ташкента, и я тогда подумал, что он, наверное, крымский татарин или турок-месхетинец, а может, и узбек или уйгур.

– Да нет же, – заметил Баталь. – Сулейман Великолепный, пригрозив, запретил французскому королю жениться на своей родной сестре и устраивать по этому поводу торжественную церемонию с балом. Мол, негоже хвастаться своим гаремом. И за это красавицей первого конкурса гаремов для миллиардеров выбрали турчанку. Это специально было сделано, из мести.

– Постойте, постойте, – говорит Азам, – насчет конкурсов красоты мне лучше знать. Я же из Нигерии, а тот конкурс как раз проходил в нашей стране. Я в то лето отдыхал на родине, и журналистка, которая освещала конкурс, она действительно сказала про гарем, оскорбив нашего Пророка. А самим конкурсом они оскорбили миллионы людей, которым нечего есть и пить. И это в нефтеносной стране черного золота!

6

Азам – действительно негр из Нигерии, в этом его беда. Он швейцар. Не швейцарец, а швейцар. И потому он до сих пор раб швейцарцев. Он открывает им двери в гостиничном холле «Эльбруса». Он высматривает черные кэбы и лимузины, подъезжающие к парадному подъезду. Он в своем красном мундире выскакивает им навстречу. Он почти у себя дома между двумя искусственными пальмами у входа с рыжей, словно песок на закате солнца, ковровой дорожкой. Он, черный человек из Нигерии, прислуживает белым – в этом его проблема. Его зовут Азам, что значит «черный». Так записано в его заграничном паспорте и анкете. Но он хочет из «черного» превратиться в «решительного» – Аззама – с двумя звонкими «з» – зуммер сжатых зубов – «з» в середине. Его переполняет эмоциональная сила.

В начале своего приезда в северную бледную столицу с белыми ночами Азам, нарядившись человеком-гамбургером с надписью на рекламной колодке на груди и на спине «Я здесь так загорел. А ты хочешь?», призывал посетить один из соляриев, что поджаривает кожу до румяной корочки. Крем для загара, фигура, пригодная для траха, тело, набитое силиконом. Серому холодному небу Питера всегда не хватало солнца, пусть даже искусственного.

7

Затем на Азама нахлобучили белые парик, манишку, панталоны, комичные штиблеты и золотую наполеоновскую треуголку и выставили возле музея шоколада рекламировать черный и горький. В том числе и швейцарский. «Я шоколадный заяц».

Азам терпел унижения на Невском, смешки и выпады скинхедов, пока не получил предложение не зазывать, а молча открывать двери. Так он стал служащим – все меньше зевак. А иностранцы привыкли к неграм-швейцарам.

– В конце девятнадцатого века в Питере модно стало брать на роль швейцаров китайцев, – сказал ему как-то Ирек, – пройдет еще лет пятьдесят, и китайцы вновь станут хозяевами мира. Так что не парься ты так.

И Азам перестал париться. Но с тех пор его главный враг – Белый человек. Белый, бледный, как смерть, человек, отраженный в зеркалах гостиницы. С дряблой старческой кожей. Абсолютно холодный и мертвый внутри. Ничего уже не чувствующий, разучившийся любить, страдать и сопереживать.

– Тот, кто оскорбляет нашего Пророка и его сподвижников, – замечает Хатим, – будет гореть в аду.

– Мы устроим им этот ад! – от всего сердца заявляет Баталь.

– Они нас зажимают, не дают возможности развиваться нашим странам.

– Они нас провоцируют, они искажают нашу религию.

– Как искажают? – не понял Баталь.

– Рисуют карикатуры, пускают наветы, – замечает Дженг.

– Они запрещают нам пускать кровь баранам, будто бы это негигиенично и негуманно, – широко улыбается Баталь, – и живодерство по отношению к животным.

– А убивать людей в Ираке и Сербии, это можно?

– А покупать в гипермаркетах и сжирать мясо тоннами и еще креветок и устриц, а носить шубы из натурального меха, не зная и не видя, как мучаются животные, это гуманно?

– Мы считаем себя вправе отвечать пулей на пулю в Багдаде. Насилием на насилие в Ираке, – говорит Азам.

– Тогда мы будем пускать кровь им. Пусть своими глазами увидят, что такое кровь, – заключает Баталь.

8

Баталь, пожалуй, будет самым взрывным и храбрым в этой четверке. Как выяснилось в процессе разговора, он даг – горец. Дагестан – от сочетания слов «страна гор». Точнее, он лакец. Его родственник – первый мусульманский космонавт Муса Манаров. Хотя я подозреваю, что половина Дагестана – родственники Манарова. И аварцы, и табасаринцы, и даргинцы.

А родственник такого великого человека может быть только великим. Вот Баталь и решил стать великим и приехал в большой город. Баталь пробовал работать грузчиком на рынке. Рубил мясо, но быстро понял, что торгашество и мясные ножки – это не его.

Вот ножи и всякие железки, да! На заработанные на рынке деньги там же, на рынке, у одного армянина Баталь купил себе разбитую четверку и стал бомбить-шоферить по ночам. Гонять по городу с бешеной скоростью, словно собираясь обогнать все космические ракеты всего своего рода, вместе взятые.

Его дед и отец с самого младенчества затюкали Баталя в хлам подвигом его родственника Манарова. «Он повел наш народ в космос. Вот вырастешь, – говорили они, – и завершишь дело своего дядюшки Муссы по завоеванию космических обетованных пространств». Теперь Баталь хочет прославиться больше дяди Мусы. Насмотревшись фильмов о шотландце МакЛауде он дагестанец тоже, видимо, считает себя бессмертным.

9

Баталь – бомбист. По ночам он бомбит, шоферит, таксует по улицам и проспектам города на своей четверке. Раньше бомбистов называли факирами, а еще раньше шоферами, от французского «шофе» – топить, растапливать углем. Это когда еще на машиных стояли паровые двигатели. Баталь, и правда, как будто под шофе от своих машин. Видели бы вы, как его глаза загораются, словно фары, стоит нам заговорить об автомобилях.

Окончив в райцентре техникум по специальности «автослесарь» и отслужив в армии в ракетных войсках, Баталь приехал в Питер. Пока главным его достижением в жизни было то, что он в армии возил генерала. Люди в погонах пользуются большим уважением и авторитетом на Кавказе. Что уж говорить о генералах? Если Манарову за полет в космос дали лишь звание полковника, а Баталь возил генерала, значит ли это, что Баталь летает быстрее Манарова?

Баталь обожает машины и все, что с ними связано. Кажется, он даже готов жениться на своем авто. На заработанный на улицах доллар он купил «копейку». Потом заработал еще и купил двадцать первую «Волгу». Сейчас копейка» и двадцать первая – его вторая и третья машины, любимая в автомобильном гареме – четверка, и Баталь мечется по трассам, не желая ни на миг расставаться ни с одной из своих трех ладных красавиц.

– Ну ты, Баталь, настоящий султан, – шутим мы. – Мы думали, у тебя будет гарем из четырех машин: копейки, трехи, четверки, ну и девушки-двущки. А ты уже на двадцать первую секс-бомбу замахнулся!!!

10

Жилища у Баталя нет. Он снимает гараж, где и живет. Часто Баталь спит прямо в машине. Или под машиной. Не задумываясь, он готов вступить в драку и бой с любой таксомафией и другими бомбилами за свое место под неоновым солнцем ночного Питера. Не раз Баталю били лицо и лобовое стекло. Не раз протыкали шилом шину и грозили проткнуть бок. Но Баталю все нипочем.

– Ребята, мне терять нечего, – говорит Баталь, останавливаясь в очередной раз у выхода из метро, – либо пан, либо пропал. С какой стати я вам должен уступать, если здесь мой дом? Так что лучше убейте меня сразу.

Вскоре вся моторная мафия махнула рукой на этого несгибаемого психа. Мол, от одного такого на весь город не убудет.

Днем Баталь подрабатывает автослесарем при своем гаражном кооперативе, где и латает свои пробоины. К людям Баталь, похоже, тоже относится, как к механизмам и машинам.

Гоняя и лихача по улицам, Баталь особо не задумывается о том, что может сбить пешехода или стать причиной автокатастрофы. Для него человеческая жизнь вроде не представляет никакой ценности. Иногда, вцепившись в руль, как Шумахер, и согнувшись, он думает, кого бы поэффектнее напугать, поддавить или подрезать.

Для него почти все равно, на кого и зачем он наедет, напугает, подрежет-обстреляет каплями из-под задних колес, забрызгает ядом из луж, отравив весь день, оглушит сигналом или облучит резким светом фар. Главное – не цель, а средство ее достижения, главное – чтобы его адская машинка была классной: чтобы она покруче выглядела со стороны, чтобы она была похитрее и понадежнее и сработала на все сто километров в час.

Механизмы и способы их приготовления завораживают и поглощают Баталя с головой. Баталь привык смотреть на людей через призму зеркала заднего вида и протектора колес. Он очень похож на тип откровенного боевого лидера, тщеславного и самолюбивого бойца-храбреца. Недалекая безрассудная храбрость и самоупоение, до мании величия, собственной силой, выносливостью, скоростью и храбростью при полном презрении ко всему и вся. А сам Баталь, как ребенок, весь на ладони, только подними крышку капота.

11

– А что мы еще можем сделать в этой ситуации? – продолжает заводиться Баталь. – Что мы сможем сделать, если нам запретят исповедовать наши нормы, как во Франции?

– Тогда мы вполне сможем объявить джихад, – говорит Азам.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Дженг.

– Я много читаю и смотрю телевизор. И потом, у меня есть своя голова на плечах.

– Постойте, – успокаивает всех Хатим, – для начала мы должны просто организоваться в некую организацию и начать отстаивать свои права. В некую партию или общественную группу.

– И что нам это даст? – не понимает Баталь. Ему не терпится начать действовать прямо сейчас.

– Когда нас много, мы уже сила. Мы сможем заявить о себе и объединиться с другими такими же партиями. Можем получить даже финансовую поддержку от различных фондов. Все спланировать и рассчитать, все тщательно подготовить, а если понадобится, и ждать, когда настанет время действовать организованно.

– Правильно, – поддерживает Хатима Азам. – Если мы будем готовы и нас будет много, нас труднее будет заткнуть.

– Послушайте, – вдруг говорит Хатим. – Мой братишка часто лазает по всемирной паутине и недавно вышел на сайт Аль-Каиды.

– И что на этом сайте?

– Могу дать вам ссылку. Там есть фетфа от Усамы бен Ладена. Призыв ко всем честным мусульманам организовывать группы сопротивления и действовать. Совершать акции неповиновения.

– Для начала нам надо просто объединиться и чаще встречаться, молиться и разговаривать вместе, – говорит Дженг.

– Да точно! – говорю я. – А потом уже можно будет захватить заложников и потребовать политического убежища на Западе, например, в Швеции.

Моя шутка вызывает всеобщий смех. Вот так, с шутками и прибаутками появилась наша группа.

Все, что мы обсуждаем, кажется мне стебом или шуткой. Для меня главное – уехать на Запад. Пробиться на паром или лайнер я так и не смог. До сих пор я часто хожу в порт, в эти северные ворота, и с трепетом в сердце смотрю на бушующие волны Финского залива.

День второй

Вторник. 14 февраля

Глава 1

Мурад

1

Просыпаться или не просыпаться? А если просыпаться, то что будет потом? Чем закончится эта история? Или она закончится ничем, прервется на полуслове, как и многие другие? Будет ли она лучше, оттого что я проснусь, или хуже? Лучше ли явь сна? Хуже ли я своего героя из сновидения? Что будет с ним и со мной, когда мы проснемся? – такие вопросы мучили Мурада на пороге сна и яви своей изощренной каверзностью. «Что будет, если я проснусь, и будет ли вообще что-то? – вопрошал он себя. – Есть ли вообще хоть какой-нибудь смысл в реальности, в жизни, в сновидениях?»

Зурной скрипнула дверь. Затем включились электробритва, или пылесос, или кофемолка, или кран горячей воды, или такси зашумело у подъезда. Мурад еще не привык и не научился различать звуки большого чужого города и большого чужого дома. К тому же он не хотел просыпаться.

– Следи за меддахом, – ответил ему голос, неожиданно появившийся с той стороны границы сна и яви, – внимательно следи за меддахом.

– За меддахом?

– Да, за меддахом. За своим меддахом.

– За своим меддахом?

– Да, у каждого из нас есть свой меддах.

– Но где он, мой меддах?

– Вот, – сильно хлопнула дверь, – твой меддах уже здесь.

Вскочив с постели, Мурад подбежал к окну, на тусклый свет уличного фонаря. Он еще плохо ориентировался в доме, в котором ночевал первую ночь, а когда наконец выглянул во двор, на засыпанную снегом дорожку, то увидел только удаляющуюся широкую спину дяди и закутанные в шаль плечи его юной жены, которую до этого не видел, – она жила в другой половине дома. Да еще дворника, что уже размел половину тропинки. Дворник стоял спиной и к нему, и к дяде.

– Ну вот, – вздохнул Мурад, нет, не вздохнул, а зевнул, забираясь в постель. – Я не успел попрощаться-поздороваться со своим дядей. Теперь он решит, что я законченный соня и лентяй.

2

Но только он подумал, что упустил своего сказителя, – ведь дядя должен был стать его проводником в этом городе, – как меддах всплыл перед ним.

Он стоял спиной к нему и к слушателям в белой холщовой рубахе навыпуск и, похоже, колдовал, согнувшись над столиком кухонного гарнитура.

Мурад интуитивно ощущал, что в комнате есть кто-то еще, кроме него и меддаха. Есть еще слушатели, и, усевшись полукругом, они замерли, следя за движениями сказителя.

Кто они? Неужели ангелы?

Они внимательно, как и Мурад, следили за человеком, на которого указал ему перст во сне, и черты лица которого Мураду пока еще не удавалось разглядеть, потому что меддах суетился над чашками, и пряди черных волос спадали на его белое лицо.

«У моего сказителя, – подумал Мурад в следующую секунду, когда меддах откинул черную прядь с лица и повернулся к слушателям вполоборота, – не тюркская, а цыганская внешность. И он колдует не над своим фарфоровым лицом с тонкими чертами и лихо загнутым, красивым, как ручка чашки, хрящом уха, а над точно такой же чашкой.

Что он готовит? Кофе себе или историю для нас?

Нет, догадался Мурад, он готовит кофе, отмеряя, как аптекарь для благовоний или снадобий, пропорции зерен и сахара. А потому он не собирается в ближайшее время поворачиваться лицом к собравшимся полукругом и напряженно застывшим слушателям. Слушателям, что наблюдают за ним, прикрывая глаза пушистыми крыльями, как Мурад в эти минуты прикрывал глаза пушистыми ресницами и пуховым одеялом.

– Когда же начнется ваш рассказ? – хотел было уже Мурад оглушить меддаха неожиданным вопросом. – Когда, меддах, вы начнете рассказывать мне мою историю?

Но тут самого Мурада оглушил голос муэдзина, призывающий с минарета правоверных мусульман на утреннюю молитву:

– Аллаху акбар, Аллаху акбар… – И Мурад понял, что пора просыпаться. Время последней отсрочки, в которое, он так на это надеялся, меддах заговорит, упущено. Время снов и развлечений прошло. Настало время молиться. Последнее, что видел Мурад перед тем, как распахнуть глаза и выкарабкаться из-под век, как черные, словно кофе, и влажные, словно их уже успели смочить кипятком, волосы меддаха откидываются тонкими пальцами так, будто их берут за ручку, с фарфорового лба. И Мурад понял – история этого дня уже началась. Так садитесь и слушайте.

3

Хотя, может быть, она началась позднее, когда Мурад, на ощупь найдя тапочки и выключатель, пошел в ванную исполнить очищающий ритуал. И он протер водой глаза, руки и ноги, прополоскал рот и нос, намочил мочки ушей и, зачерпнув ладонями воду, поднес ее к пульсирующему темечку, оросил, как то велит шариат, свои волосы водой и, закинув их на лоб, сказал сам себе, глядясь в зеркало: «Доброе утро, Мурадик». Впрочем, в мечети его снова поманили пальцем духи снов, пока он, скрестив по-турецки ноги, ждал, когда придет имам. А тот все не шел и не шел.

И Мурад даже позавидовал дервишу, что спал сбоку под одной из мавританских колонн, укрывшись верблюжьим одеялом, только обросшая голова выступала из-под него, как неуклюже свалившийся набок взлохмаченный горб.

– Прав тот имам, что не отгоняет сны, – заговорила голова, глядя на Мурада сквозь припухшие, как у пьяницы, веки. – Ибо время пророчеств сменило время снов.

«Вот счастливчик! – подумал Мурад. – У него есть возможность дожидаться имама под одеялом». А сам переспросил:

– Какое время наступило?

– Я не знаю, время какой молитвы сейчас. Утреней или вечерней. Здесь, в этом мрачном городе, в сумерках мрачного свода этого дома Всевышнего, все времена едины на вкус и запах. И цвет нитки моего одеяла, и цвет волоса на моей седой, но крашеной голове не позволяют это определить. Я лишь уверен, что настала пора копить, – продолжал дервиш, – копить в своей голове сны, как верблюд копит в своем горбу живительную влагу и силу. Ибо сказал Аллах, что Мухаммад – печать всех пророков и что верблюдица родила белого верблюжонка.

Мурад с интересом слушал взлохмаченную голову, пока как назло не появился имам. И в тот же момент голова дервиша подобно взъерошенному сурку скрылась в норке одеяла, что полна припасов золотистых зерен и сладких пшеничных снов.

Встав справа от имама для совершения двух обязательных ракатов-поклонов, Мурад увидел в оконце михраба, указывающего направление молитвы, вовсе не Мекку, а дом своего дяди. Мечеть находилась напротив этого высоченного строения. Дом дядя купил себе специально рядом с редкой для Петербурга мечетью – на Петроградской стороне. И лишь после того, как он совершил эту грандиозную покупку (полдома для себя, а полдома для чересчур юной жены), у него появилась возможность пригласить к себе готовых его вечно осуждать родственников – и первым, кто откликнулся на приглашение дяди, был Мурад. Во-первых, он никогда не был в большом городе, а во-вторых, был любимым и еще не научившимся осуждать своего дядю племянником.

– Поклоняйся только своему меддаху, – услышал Мурад шепот головы за спиной, когда делал второй ракат, – только ему одному.

Мурад совершал намаз к голове спиной, а к Мекке лицом, из чего можно было сделать вывод, что говорящий дервиш под свисающим вниз головой деревом люстры не его меддах.

4

Вернувшись домой, Мурад первым делом стал искать телефон, что звонил не переставая минут десять, пока он его искал. А еще перед этим он искал ключи в кармане брюк.

– Ты почему не берешь трубку? – спросил сердитый голос дяди, настолько сердитый и хриплый, что Мурад даже подумал: это не его дядя, а выразительный меддах, изображающий своим голосом большой гнев, отчего Мурад оторопел.

– Я читал намаз, – сказал он, справившись со своими сомнениями.

– А я стараюсь, звоню во все колокола. Думаю, как бы ты не проспал намаз.

– А я не проспал! – улыбнулся в трубку Мурад.

– Хорошо. А что ты уже сделал? Ну ладно, ладно, я не буду возмущаться, что ты так бездарно тратишь драгоценные минуты пребывания в столь прекраснейшем, божественном с архитектурной точки зрения месте. Чай на столе, творог в холодильнике, харчо в большой кастрюле. Позавтракай и займи себя чем-нибудь. Можешь почитать, а можешь посмотреть телевизор. Там тоже показывают много интересного. А когда я вернусь, мы с тобой устроим из твоего приезда фейерверк, сходим куда-нибудь, бриллиант моей души, где-нибудь послоняемся.

– Куда? – с интересом переспросил Мурад.

– Не знаю. Может быть, сходим поужинать в ресторан к моему другу. Но сначала мы с тобой пойдем искать дух Петербурга.

– Дух Петербурга? – удивился Мурад.

– Да, дух Петербурга, – оживился дядя. – Я сам давно собирался его поискать. А если нам не удастся его отыскать, то тупо залезем на крышу и посмотрим на город глазами ангела с Александрийского столпа.

– Какого осла? – не понял Мурад.

– Сам ты осел! – разозлился дядя и бросил трубку.

5

А возможно, эта история началась позднее. Когда дядя позвонил еще раз и сказал, что ему надо срочно уехать в другой город. В Москву. Это займет пару дней. Это очень важная встреча, и она связана с безопасностью его бизнеса.

– Возьми меня с собой, – попросил Мурад, скорее по инерции. О Москве, как и о Петербурге, он слышал много интересного из телевизора, которым уже успел пресытиться, ожидая дядю. Уж лучше один раз побывать, чем сто раз увидеть. А еще ему очень не хотелось оставаться одному в большом и пустынном городе. И в доме.

– Не могу. Я буду встречаться с очень важными, большими людьми.

– Я в машине посижу. – Мураду очень хотелось подольше покататься на дядином «Мерседесе».

– Даже в машину не могу, Мурадик. Со мной поедут люди из службы безопасности. – Из какой безопасности, из своей личной или федеральной, дядя не сказал. – Мы будем решать важные вопросы. К тому же я всего на день. Одна нога там а другая уже завтра здесь. А когда я вернусь, мы с тобой устроим божественное мероприятие из твоего пребывания, ну просто фисташковый фейерверк.

– А что мне пока делать, дядя?

– Займи себя сам чем-нибудь. Что ты, маленький, что ли, Мурад? Ведешь себя, как не мужчина. – И, секунду помолчав, добавил: – Можешь попробовать поискать дух Петербурга сам.

– А где?

– Чаще всего он находится под пролетом мостика Зимней Канавки, что рядом с Эрмитажем, чуть правее, если стоять на берегу Невы лицом к двум ростральным колоннам, а к Эрмитажу спиной.

– Что такое Эрмитаж? – спросил Мурад.

– Это приют странников, гостей, пилигримов, одним словом, тех, кто ищет дух Петербурга, – полушутя пояснил дядя, – непутевых бродяг, лентяев и сонь, как и ты, – усмехнулся он, – что хотят общаться не с хлебом, а с духами. Хотя и не всегда их находят.

– Приют, – повторил про себя Мурад. – Приют, – повторил он для себя и про себя.

– Ладно, мне надо ехать. За тобой присмотрит моя жена. Слушайся ее, как маму. Я позвоню вам из Москвы вечером.

– Хорошо.

– Постой, постой, постой! У тебя деньги-то есть?

– Есть, – гордо ответил Мурад, вспомнив, что матушка снабдила его аж двумястами рублями.

– Если вдруг понадобятся, возьми в верхнем ящике моего стола в кабинете. Или в тумбочке в спальне.

– Есть! – то ли огрызнулся, то ли отдал честь старшему по возрасту Мурад.

6

Позавтракав, Мурад вышел на улицу. И опять его поразили совершенная красота и нереальность окружающих зданий. Но еще более поразили красота и нереальность самого воздуха. Самого ощущения сумрачного утра и света. Дымка над Невой. Облака над головой. И сизый лед под ногами.

Окутанный и опоясанный красотой города, Мурад решил идти пешком, несмотря на промозглый ветер. Точнее, не идти, а плыть. Легкая ветровка с капюшоном надувалась и пузырилась, как парусина на мачте его тонкого костлявого тела. Порой он никак не мог понять, где находится: на мосту или на набережной канала?

Когда же он, наконец, с помощью подсказок гидов, что зазывали его на кораблики, шхуны и суденышки различных мастей на каждом шагу, все-таки дошел до мостика у Эрмитажа и встал под него, его хрупкое подростковое тело сотрясало от леденящего душу восторга. Зачем садиться на лодочки и ботики, если ты и так плывешь и твоя голова расплавляется в обжигающих потоках холода? И соединяется с металлической гладью воды и неба, образуя тот особый сплав, в котором ты теряешь себя самого. И все выглядит слишком нереально, словно чудо-дворец мираж-эрмитаж в расплавленном воздухе пустынных одиноких зданий, таких же грандиозных, как вершины в его, Мурада, стране гор.

Очарованный Мурад пошел дальше вдоль каналов и шел до тех пор, пока то ли в клубах пара изо рта, то ли в дымке над молочно-пепельной водой серого гранитного блюдца очередного канала перед ним не возник его меддах. Возник и не думал исчезать, несмотря на то, что Мурад несколько раз зажмуривал глаза. Сказитель стоял на мосту, перегнувшись через перила, и кормил хлебом уток, кидая крошки в каменную чашу с дрожащей от ветра водой. Едва намечающаяся белая корка-пенка льда напоминала Мураду сливки. И, словно в подтверждение тому, рядом со сказителем собралась стая кошек, хищно изогнувших спины и раскрывших пасти, словно хотели дотянуться зубами то ли до молока в граненой емкости, то ли до подплывших вплотную уток.

7

Эти создания выглядели очень странно и мордами напоминали скорее молодых львов, а вытянутыми туловищами – горных козлов; змеиными хвостами они словно отбивались от своих искаженных водой отражений.

– Ну же! – подтолкнул Мурад. – Где твоя чудо-юдо история?

– Это химеры, – сказал меддах, не поворачивая лица к Мураду. – Ты чувствуешь, как они опустошают город жарким пламенем своего дыхания? Как они разрежают и переплавляют воздух?

– Да, – выдавил из себя Мурад.

– Однажды, – прошептал меддах, – один мальчик не по своей воле отправился в дальнюю страну и попал в город смерти. В город, из разломов и болот которого выходят странные одурманивающие пары. Стоило этому мальчику выйти погулять к сфинксам и пирамидам, как его оглушили эти газы почти до потери рассудка. И тогда он узнал, точнее, ощутил кожей, что такое дух Петербурга. Узнал, вдохнув его привкус смерти и сумасшествия.

– Как его звали? – спросил Мурад чуть слышно.

– Его звали Юсуф! – ответил меддах. – Потому что он и был Юсуфом. Потому что я хочу тебе рассказать о Юсуфе, судьба которого, впрочем, схожа с судьбой Юсуфа Прекраснейшего, историю которого наш Пророк советовал записывать и пересказывать другим, потому что это самая поучительная и самая прекрасная история, какая только была на земле, как сказано в Коране… А наш Юсуф не угодил своим братьям потому, что родился не красивым и стройным, а, наоборот, слишком тщедушным и никчемным. И был брошен ими в колодец этого города, чтобы уже никогда из гадкого утенка не превратиться в прекрасного лебедя. И только здесь, в колодце, на дне, близко к болотам и земным разломам, он уловил дух этого города. Дух сырости, нищеты, одиночества, болезни и смерти… – Ты хочешь слушать эту историю? – помолчав, спросил меддах.

– Да.

– Тогда вступай на этот мостик и следуй за мной в этой истории. Но сначала я открою тебе всю химерическую сущность этого города.

8

Дальше Мурад только слушал, зажмурив глаза и затаив дыхание. Он почти ничего не говорил, стараясь не упустить ни слова из сказанного меддахом, речь которого ветер то доносил до слуха, то заглушал своим порывом.

Он слушал историю о городе. О его величии и убожестве. О дворцах из серого мрамора и гранита, граничащих с хибарами бедняков, с трущобами-хрущобами из серых панелей и блоков. Они, словно северный балтийский флот, проплывали мимо Мурада из Питера к острову Цусима: Юсуповский дворец, что на Мойке, форт голландской слободы за ним дворец Великого Князя Алексея Александровича Цусимского, с гостиными в стиле Тюдор и коллекцией китайского и японского фарфора.

Мурад слушал историю о городе, где разом ощущаешь как свое величие, так и свое ничтожество. О его колодцах, точно таких же беспросветных и глубоких, как тот, в который был брошен Юсуф и где он чуть было не сгинул. О каждом здании и памятнике этого города в отдельности. Слушал, пока не окоченел настолько, что не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и стал, будто застывшая фарфоровая емкость для историй. Такая хрупкая и незащищенная, готовуая зазвенеть и треснуть под порывами ветра и рассыпаться на осколки. Слушал, пока не ощутил себя, словно на дне ледяного колодца с замершей водой. Пока сам не превратился в каменный памятник, не застыл, как львы на портиках дворцов с беспомощно отвисшими лапами и губами и с шапками табачного снега на носу – как еще можно поиздеваться над беспомощными тварями?

9

– Впрочем, не все сразу, – осекся меддах, понимая, что в первый раз перегружает Мурада. – Продолжим позже. Пока же следуй за мной в нашей истории.

– Куда? – спросил Мурад.

– В припортовое кафе, – ответил меддах. – Я вижу, ты совсем продрог.

Поймав за хвост возникшую паузу, Мурад двинулся с места, чтобы хоть как-то согреться. Он шел за меддахом, который все еще говорил, выступая странным экскурсоводом. И этот его шепот то порывом ветра, то прибоем Финского залива, то перекатами волн Невы раздавался в ушах Мурада. Так бывает. Такой шум, словно вода не только под ногами, но уже попала и в уши.

И хотя у него были деньги, половины их хватило только на то, чтобы заказать молочный коктейль в портовой забегаловке и соломинку. Которую, как выяснилось, не едят, а пьют, точнее, из нее пьют. Это Мурад понял, попробовав ее пожевать. Такую сухую и пластмассовую на вкус.

А потом вспомнил, как кошки на мосту канала держали в зубах такие же длинные соломинки, протянутые под пролеты. И начал цедить через трубочку коктейль. Он ожидал почувствовать знакомый с детства вкус горячего молока. Но оказалось, что, пока Мурад приноравливался, коктейль порядком остыл.

Каково же было его удивление, когда на дне стакана он увидел подтаявшие кусочки льда! Никогда раньше ему не наливали молоко со льдом.

Химерный город, где коктейль оказывается ледяной смесью из канала…

10

В кафе толстой официантке, которая, если бы пожелала, могла бы наполнить настоящим теплым грудным молоком не один стакан, Мурад казался жалким. Щупленький, тщедушный, в полуботиночках на тонкой подошве и легкой куртке-ветровке, он никак не мог согреться уже вторым пузатым стаканом кофе со взбитыми сливками.

Мурад, и правда, был похож на одного из питерских чудиков. Впрочем, официантка уже давно привыкла к подобным посетителям, и вид Мурада не вызывал в ней ничего, кроме жалости. Его губы тряслись от холода, а колотили его внутренний жар и жаркий, несмотря на холод, рассказ меддаха.

Глядя на то, как мальчик странно жестикулировал и постоянно переминал ошпаренные холодом губы, словно разговаривал с кем-то, официантка решила, что это очередной сумасшедший засел у нее в кафе.

Сказитель же сидел напротив, смотрел на него спокойными, рассудительными глазами, пил кофе чашку за чашкой и ел один экзотический рыбный салат за другим. С длинными зачесанными волосами, в длинном черном пальто и длинном красном шарфе, он ласково смотрел на Мурада и между глотками продолжал свой рассказ об этом городе-химере.

Глава 2

Первая брачная ночь и санитарная книжка

1

Что же, наблюдать за домом – так наблюдать. Спать я решил не ложиться, чтобы не вставать в четыре часа и не пилить через весь город. Мне не впервой шататься по улицам всю ночь напролет. И я совсем не чувствую себя одиноким. Потому что с домами – это знают мои друзья – у меня особые отношения. С домами я разговариваю, я их боготворю, и я их ненавижу. Особенно такие красивые дома, как тот, в котором живет этот воротила гостиничного бизнеса.

А еще я могу часами смотреть на горящие окна. Могу представлять себе сценки из семейной жизни. Игры влюбленных, ссоры, скандалы. Даже первую брачную ночь молодоженов. Зарисовки на занавесках, так сказать. Чтобы как-то себя сфокусировать на другом, а не на своих грязных фантазиях, я стал вспоминать, как провел первую ночь в Питере.

Какой была моя первая ночь с белой невестой? Я приехал в Питер в июне и угодил на белые ночи. Белые, как фата, и бледные, прозрачные, как испуганное лицо невесты в ночь перед расставанием с девственно-беззаботной прежней жизнью. Но было ли у меня право первой белой ночи?

2

Я стал вспоминать свои первые ночи в Питере, свои крыши и подвалы, с которыми у меня особенно хорошо получалось разговаривать. Ох уж эти крыши и подвалы, сколько мне предстояло с ними сталкиваться! Знал ли я тогда, приехав в Питер, что сырые трипперные крыши и подвалы начнутся у меня сразу?..

Хотя нет, свою первую брачную ночь с Питером я решил перекантовать на вокзале. Я надеялся прикинуться пассажиром, ожидающим своего поезда. Но с трех до пяти, как раз в то самое время, когда организм переварил все белки и остывает подобно машине без топлива, когда самое время сну подкосить даже сидящего, милиция попросила всех очистить помещение под предлогом санитарного часа.

Всех, как паршивых собак, выгнали на улицу, хотя на огромных прозрачных саморазъезжающихся дверях, как на стеклышке под микроскопом, было крупными буквами написано, что и вокзал, и кассы работают круглосуточно.

Видимо, работников – они же люди – тоже начинал морить сон. А на нас решили поставить биологический эксперимент.

3

И вот я стою на улице, не зная, куда деться, ежась и сутулясь от холода. А потом, чтобы разогреть мышцы, пошел вокруг вокзала в поисках хоть какой-нибудь забегаловки – чего-чего, а таковых на вокзале хватает, – чтобы согреться чаем. Пока не наткнулся на открытую дверь, ведущую куда-то вниз.

Я решил спуститься и посмотреть. Пошел, перешагнув через развалившегося прямо на бетонных ступенях лестницы бомжа, от чего мне стало жутковато.

Но, к моему счастью, подвал оказался багажным отделением с низким сводчатым потолком. Так, кажется, и начались мои подвалы и чердаки. Помню, я не решился лечь на пол и прикорнул на железной полке приемного окна. Хорошо еще работало только одно окно, а другие были закрыты стальными решетками и заперты на амбарные замки. Железная полка оказалась вполне приемлемым вариантом, и я даже потянулся в наслаждении.

В какой-то момент я потерял ощущение реальности, и мне начал сниться сон, в котором я был чьей-то вещью. Багажом приятной дамы средних лет, отправляющейся на Средиземное море. У дамы из-под берета торчал седой пучок волос. «Бэрэта», как она сама говорила на питерский манер.

4

И только я приноровился к новым приятным ощущениям, как где-то с полчетвертого стали прибывать поезда, и пассажиры, грохоча своей поклажей на колесах, начали штурмовать единственное открытое окно. Ох уж эти транзитные и залетные со своими баулами и зычным южным говором! Понаехали тут, понавезли всего вкусного, понастроили здания и очереди.

Вскоре их стало так много, и от них стало так шумно, что пришлось сорваться с належанного места. Но куда?

И тут у меня впервые родилась мысль сесть в какой-нибудь поезд. Нет, не чтобы вернуться домой. Вряд ли мама сильно расстроилась, что я уехал. Нет, чтобы просто выспаться. А если меня разбудят обходчики – я знал, что вагоны периодически проверяют, – спросить, зевая и потирая глаза: «Это какая остановка – Бологое или Окуловка?»

Думаю, человек рассеянный был ни с какой ни с улицы Бассейной. У него скорее всего вообще не было ни дома, ни прописки. Позже от других бомжей я узнал, что спать в отогнанных в тупик вагонах очень опасно. Если тебя обнаружат транспортные менты, то сильно побьют и ограбят. А если свои, то просто обворуют.

А вообще железная полка в багажном отделении оказалась весьма удобной, почти как третья полка в поездах. Так что рекомендую.

5

Но, к счастью, в белые ночи утро гуляет, почти не ложась спать. Солнце уже вылупилось из бледного яйца и начало набирать желтизну на сковороде собственного жара. Яичница – неплохое средство от похмелья.

Быстро от похмелья бессонной ночи отошел и я, выйдя на Невский с ощущением полного счастья и первой победы. Словно я переступил через себя, бомжа в себе, желая без остатка раствориться в этом городе.

Я шел по Невскому, разглядывая дома. Я смотрел на все еще горящие фонари. На компании стильно одетых мальчиков и девочек, выходящих из клубов. На друзей и влюбленных в ярких кафе с большими витринами-стеклами красивой жизни.

Я шел и шел, решив прошататься весь день и всю следующую ночь. Я специально решил допоздна гулять по городу, чтобы потом свалиться на первой лавочке или под первым кустом и сразу вырубиться. Кажется, в этом и заключалось мое законное право первой ночи.

6

Я тогда еще не знал, что по Питеру нужно гулять только ночью. Я шел и шел, садился отдохнуть лишь на остановках, проверяя, готов ли я уже спать в дискомфорте. На одной из остановок ко мне со свистом подлетел троллейбус, еще на ходу призывно распахивая двери. Провода над троллейбусом напомнили мне свадебные ленты, а палки антенну с бантом.

Но я продолжал сидеть, где сидел, не шелохнувшись, пригвожденный пристальным взглядом кондуктора. Я наблюдал, как он улетал прочь от меня на скорости под парусами облаков. Такой маняще пустой, с мачтами и флагштоками проводов, с мягкими, теплыми сидениями и светлыми окнами – вот бы прокатиться, – он уплывал и уплывал все дальше.

Я боялся, что этот кондуктор от нечего делать увезет меня из центра и я заблужусь в незнакомом городе. Там, где у подростков не принято гулять по ночам, – опять призрак отчима-военного. Попаду в милицию или угожу еще в какую переделку.

А платить за три-четыре остановки не хотелось. Потом будет только холоднее выходить на улицу, и скамейки покажутся жестче. Хотя у меня еще оставалась надежда на чудо.

7

И чудо однажды случилось со мной. У одной двери я услышал призывный женский голос: «Входи, ну входи же…» В какой-то момент мне показалось, что это свыше обращаются именно ко мне. С верхнего этажа, что ли. Голос был не равнодушно-вокзальным, а таким трепетным, обиженным и нетерпеливым. Я подошел поближе и убедился, что это говорил домофон, он звал меня в тепло и уют.

– Ну давай, входи же. Уже вошел?

Бархатистый голосок. И я, поддаваясь его призыву, вошел внутрь, устремляясь к бархату и ковровому ворсу, к хрусталю и сверкающим хрустальным люстрам. Но уже в подъезде я наткнулся на ожидающего лифт мужчину с большим букетом бархатистых роз. Мы вместе вошли в лифт. И, выждав паузу, я после него нажал на кнопку двумя этажами ниже, чтобы затем побежать за поднимающимся лифтом.

Снизу я видел, как этот мужчина с цветами и бутылкой шипучего игристого обнялся с игривой женщиной у открытой двери тамбура. А потом дверь в семейное гнездышко захлопнулась, считай, перед моим сунувшимся с лестничной площадки носом.

– Проходи скорее, ужин остывает, – сказала женщина за дверью тем же бархатным голосом. Но теперь я точно знал, что этот голос был обращен не ко мне.

Хотя чудо уже свершилось. Эту ночь я проведу под крышей в подъезде. Вряд ли кто-то уже войдет или выйдет так поздно из своих нор. Да и мне редко когда удавалось так поздно попасть в подъезд.

Помню, в тот июнь ночи были все еще холодными. А вечерами жители проявляли чрезмерно жаркий интерес к подростку у порогов их жилищ.

8

Ту ночь я провел на чердачной лестнице возле шахты лифта. Я лежал, постелив свое пальто, на тонких ступенях, ведущих в само небо. Иногда я вставал и выходил на крышу дома – дверь была открыта, – и мог видеть город с высоты птичьего полета.

Возвращаясь на чердак, я прислушивался к шипению и треску мотора лифта, как к писку и клекоту птенцов. Этот звук почему-то напомнил мне детство в больнице, голоса за дверью, шипение клизм и грелок, скрип колес каталок, на которых увозят больных на операцию, лязг пинцетов и шприцов в железных емкостях и звон градусников о толстостенные склянки. Спать неудобно, как на койке-рабице в больнице. Слишком узкое ложе с выпирающими сплетениями железной проволоки. Птицы и те смягчают каркас гнезда из веточек и прутьев листьями и мхом.

Лишь под утро, когда мне удалось немного вздремнуть, лифт заработал, как часы с боем и с гирями, – вверх-вниз. Бой происходил слишком часто, не давая мне толком заснуть. К тому же охрипшая кукушка внутри мотора что-то невнятное щелкала своим клювом. Вообще по работе этих часов можно отсчитывать ритм времени в городе. Один, два, три. К шести часам ритм набирает темп, ускоряется. А я лежал и думал: сколько квартир, столько и приблизительно людей должны выйти на работу. Если откидываем два нижних этажа и умножаем одиннадцать этажей на количество квартир на площадке и в среднем на полтора работающих жильца, то получается шестьдесят шесть.

9

Надо считать до шишиги шестой, решил я, вспоминая военный грузовичок отчима ГАЗ-66, а лучше до ста, и тогда мне, возможно, вновь удастся заснуть. Но, досчитав до ста, я понял, что все мои прогнозы летят в тар-тарары – в шахту лифта. Это, только потом догадался я, местные алкаши с похмелья и старики от утренней бессонницы по десять раз поутру выходят на улицу в ожидании открытия магазинов.

Кстати о магазинах. Будь они прокляты, эти ранние вставания в магазины! Помню, как я сам бегал в магазин к шести утра. Если проблему жилья в первые дни я решил, то проблему еды никто не отменял. Голод – один из основных инстинктов – все настойчивее давал о себе знать.

Но долго голодать не пришлось. Однажды, проходя мимо стоящего у магазина фургона, я сам не заметил, как моя рука потянулась к еде. Я увидел, как разгружают лотки с пахучим хлебом, и какая-то сила заставила меня пойти на воровство.

– Тебе чего тут надо? – спросил меня вылезший из кабины шофер, когда я подкрался незаметно для грузчиков и уже собирался засунуть под куртку пару батонов. – Чего ты тут крутишься?

Я как-то и не сообразил, что он наблюдал за мной в зеркало заднего вида.

– Хлеба, что ли, захотел? – переспросил он, ухмыльнувшись.

– Да, – кивнул я, глупо было отрицать это после того, как шофер, наверное, минут пять наблюдал за моими маневрами.

– На, бери, не стесняйся, – протянул он мне целую буханку.

От его неожиданного щедрого жеста я зарделся, словно румяная корка в печи. Нет ничего унизительней, как брать хлеб без масла и икры из чужих рук.

– Нечего просто так давать, – сказал подошедший грузчик. – Их надо воспитывать. Пусть немного поработает и поможет нам разгрузить машину.

– А я и хотел помочь, – ухватился я за появившуюся соломинку, еще больше краснея.

– Вот и отлично, – сказал грузчик. – Бери лоток – и вперед с музыкой.

10

Когда я с охватившим меня энтузиазмом принялся таскать хлеб, на меня вышел посмотреть весь магазин, не исключая хозяина. Грузчики тоже бросили работу, наблюдая за мной и улыбаясь.

– Ты откуда сам? – спросил он меня, не успел я закончить с разгрузкой.

– Из Нижнего Новгорода.

– Из Новгорода? – переспросил он. – У тебя прямо прописка новгородская есть?

– Есть.

– А сколько тебе лет? Шестнадцать есть? – Он так ставил вопросы, словно хотел услышать утвердительный ответ.

– Да. Только что исполнилось.

– А постоянно на хлеб зарабатывать хочешь?

Так у меня появилась моя первая работа. Впрочем, ненадолго. Для устройства мне нужно было иметь на руках санитарную книжку и пройти медкомиссию.

Через несколько дней я отправился в больницу, которую указал хозяин. Сначала меня не хотели принимать бесплатно, сославшись на отсутствие питерской прописки. Но потом один молодой врач пошел мне навстречу и помог. Врача звали Халид, он учился в медицинском институте и сам, наверное, не раз сталкивался с безденежьем и бесправием.

Но счастье мое было недолгим. Через пару недель хозяин сообщил мне, что не может меня взять.

– Я пошел узнать насчет тебя в пенсионный фонд. А мне сказали, что, оказывается, Нижний Новгород – это Нижегородская область.

– И что? – не понял я.

– Не получится тебе у нас работать. Закон такой есть. Что же ты мне сразу не сказал, что Нижний Новгород – это совсем другой город, на Волге.

– Так вы не спрашивали, где он находится! – возмутился я.

– Я тоже не знал. Я думал, это тот Новгород, что в Ленинградской области.

Что с него взять? Чурка он и есть чурка. Говорить о том, что просто Новгород – это Новгородская область, уже не имело смысла. Но не бывает худа без добра. Благодаря этой месячной халтуре я пережил самое тяжелое время акклиматизации. И познакомился с Халидом, которого потом рекомендовал в нашу группу.

11

А теперь вот снова раннее утро, и я на улице. И лишь от воспоминания о шофере стало как-то не по себе. Ведь я тоже собираюсь тайно следить за людьми и уже наблюдаю. А тут еще откуда ни возьмись вдруг появился этот пьяненький мужик. Наверное, вылез из проезжавшей машины. А может, это сторож или охранник дома и он тоже за мной следит. Все друг за другом наблюдают. Нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

– Привет, как дела? – подошел ко мне забухавший мужик.

– Привет, – говорю я.

– Девушку, что ли, дожидаешься? – спрашивает он.

– Да! – киваю я, а иначе как объяснить мое присутствие здесь. – Жду, когда соберется, чтобы вместе поехать в институт.

– Красивая?

– Ага.

– А я так – проветриться, а точнее, от жены сбежал, запилила. Давай покурим?

– Давай! – соглашаюсь я, обрадовавшись, что этот болтливый мужик оказался не сторожем дома.

Мы молча затягиваемся. Теперь я, по крайней мере, это раннее утро могу скоротать хоть с кем-то.

– А ты правильно, дожидайся. Стереги и оберегай, раз красивая. А то у нас во дворе тут однажды случай был такой. Я тоже с дружком вот так на днях покурить вышел и на окна нормальных семей посмотреть, – начинает рассказывать мужик. – И вдруг слышим крик. Мы туда смотрим – вон на те окна на четвертом этаже. А это просто дом колодцем отражал от стен крик. На самом же деле насиловали вон в тех подворотнях. А мы стояли, смотрели, думали: сейчас выпадет из окна, выбросится, если вырвется от насильников. На что только не способна женщина прижатая к стенке. Но сами ничего поделать не могли. Не видно ни хрена, и непонятно, откуда шум. Потом только милиция приехала и разобралась, что к чему.

12

От рассказа выпивохи стало как-то жутко. Я передернул плечами – да и холодновато с утра.

И тут я закашлялся. Все-таки то давнее путешествие на крыше поезда для меня не прошло даром. Ветер и ночь в лесу Карелии так пробрали меня, что мой бронхит стал хроническим. А может, я заразился, общаясь с беспризорниками и бомжами с открытой формой туберкулеза, – кто знает?

– Ну все, – говорит мужичок, туша сигарету. – Пойду я, мне пора, давай, пока.

– Давай, – пожимаю я ему руку.

Опа-на! А вот и наш клиент. Я вижу, как вызывается лифт. Благо лифтовая шахта в прозрачной камере выведена наружу. А квартира нашего клиента занимает целый этаж. По плану из БТИ справа от лифтовой шахты должна быть кухня, если они, конечно, в очередной раз все не переделали-перестроили внутри. А в противоположенном конце спальня хозяев. Можно по окнам наблюдать, когда они встают и что делают. Даже безошибочно определить, моется ли кто в ванной. Потому что даже ванная комната у них с окном. Ну вот, они с супругой вышли на улицу. Ладная фигурка, так и просится на мысленное раздевание. А вот лица в темноте не разглядеть. К тому же еще и платок. И почему она вся так съеживается, кутаясь в это черное одеяние? Траур, что ли, у нее?

Они садятся в свой черный бронированный БМВ-БТР. Значит, завтра можно проникнуть уже спокойно. А сейчас пора сворачивать наблюдение – и на работу.

Но подождите, что это – лифт еще раз поднимается на этаж. Кто это, интересно? Мальчишка? Откуда в их квартире взялся мальчишка? А ну-ка я прослежу за ним.

Глава 3

Отелек-мотылек

1

Поддаваясь давлению Анны, Али покорно пошел на ужин. Он чувствовал себя неуютно в этой непривычной обстановке и совсем не был голоден. Он не привык есть на ночь, а печенья и холодного чая-лимонада из бара ему вполне хватило, чтобы удалить всяческое желание к пресыщению. И утолить неожиданную жажду, возникшую от сухости хасима.

На «Седьмое небо» Али решил спуститься пешком, дивясь роскоши отеля. Навстречу ему двигались коридорные и горничные на тележках-машинах, предназначенных для игры в гольф. «Удивительно, – подумал Али, – машинки для дома! Интересно, на каком топливе они так бесшумно работают?» Путешествовать в лифте с бесшумно разъезжающимися дверьми и с джиннами Али категорически отказался.

Он шел пешком по длинным коридорам, которые казались ему нескончаемыми. Они были выстланы зелеными ковровыми дорожками, словно для игры в гольф. Ступая по ним, Али думал, что он идет по траве, а справа и слева от него черные двери-дыры. Вроде неприглядные, если не считать позолоченных ручек и номерков, но Али уже знал, какие за ними скрываются богатства и чудеса.

«Это здание – как гора с лазами-лабиринтами и пещерами Тора-бора, полными сокровищ, – подумал Али, выйдя на лестничную клетку и начав спускаться вниз, – или бор с черными деревьями-дверьми и с черными лазами-дуплами».

Али не хватало только цветов, орехов и фруктов. Но они не заставили себя ждать. Потому что в ресторане «Седьмое небо» было столько фруктов, орехов и кремовых цветов на пирожных, что Али не мог поверить своим глазам.

2

Ведь есть такие желанные для изголодавшихся по мести, лакомые для террористов отели, что возвышаются, как многоярусный торт, как вавилонская башня в несколько слоев крема, бисквита и фруктов: позолоченных люстр, перил и ручек… Разные там киви с ананасами и с манго в шоколаде. И еще много, много, много чего… если бы, конечно, не террористы.

Но ведь это на Западе придумали кидаться тортами. Али видел это в фильме, переключая каналы, а такой торт он увидел в реальности в первый раз в витрине дорогого ресторана «Седьмое небо», когда наконец-то добрался до него. И даже не понял, зачем фрукты: персики, абрикосы и сливы, – разрезали на кусочки и положили на взбитые перины сливок и безе.

Торт возвышался вавилонской башней, окружали его, как детали конструктора, фрукты и блюда с прочими лакомствами, предназначенные для дальнейшей сборки. Нет пределов устремлениям человека ввысь и вширь. Вокруг же всех этих гигантских блюд творилось настоящее вавилонское столпотворение. Многоголосье, многоречье языков и диалектов людей, стекающихся в гигантский ресторан ручейками и теперь образовавших запруду у кувшинов с соками и морсами.

Члены делегаций конгресса кричали, хватали руками и вилками куски мяса и рыбы, и те в неразберихе выскальзывали, падали на пол и начинали прыгать и биться, как живые. Скакать, словно от радости воскрешения. «Нет, – подумал Али, – такое многоголосье добром не закончится. И зачем их всех собрали в одном месте?»

3

Ведь бывают такие отели, в которых есть шведский стол и шведский синдром, прелести которых Али предстояло ощутить прямо сейчас. Здесь в огромных серебряных салатницах, оказавшихся еще краше и больше, чем кубок, который вручили Белому ангелу, было столько еды! Языки, рёбрышки, хрустящие крылышки, мясо с лисичками и клюквой, оленина с ягодами горько-сладкой брусники, медвежатина и белужья черная икра, теплые оладьи со свежей красной земляникой. А на других столах енисейская рыба сиг, муксун, и омуль, и волжская стерлядка по-петергофски. Это то немногое, что Али прочитал на табличках под яствами. А еще тушеный кролик в сметане с мелкими целенькими помидорками «черри», обжаренными на кедровом масле. Или, что еще лучше, запеченная утка, фаршированная яблоками, черносливом и бразильским орехом.

Али так обалдел, что вначале долго шел с пустой тарелкой вдоль длинных столов с кушаньями, как мимо торговых рядов с золотом на базаре. И хотя все ему здесь было в диковинку, вскоре, присмотревшись и поддавшись какому-то инстинкту толпы, Али бросился в самую кучу людей и стал накладывать себе еды погуще и побольше. Он сваливал в одну тарелку жареное филе цесарки под малиновым соусом, котлеты из косули с трюфелями, пюре из топинамбура и клубники с черным перцем и соусом бальзамик. Затем Али с жадностью наливал в чашки кофе со сливками и кидал сахар под завязку, и тут же чай, и разные другие напитки, смешивая их в фужерах.

К чаю Али взял пирожное «Нуагат», большой кусок торта «Венский», чизкейки и настоящую «ловушку для сладкоежек» слоеный – «Уренгойский пирог», один слой которого состоял из черного, как нефть, чернослива, а второй – из золотистой, как медь, кураги.

4

Обложив себя со всех сторон тарелками с едой и стаканами с напитками, Али принялся за трапезу, хищно поглядывая на всех. Только теперь он увидел, что официанты, выносившие погонными метрами еду, были одеты в генеральские мундиры КГБ, с праздничными золотыми эполетами и звездами на фуражках и погонах. «Это действительно сотрудники армии и полиции или такой маскарад?» – недоумевал Али. В их стране генералы и офицеры были самыми уважаемыми людьми, а здесь они разносили еду!

Кстати о еде. Раньше Али не знал, что такое наесться досыта. Ему казалось, что голод – естественное состояние человека. А теперь он наелся так, что уже не мог даже спокойно глядеть ни на котлетку «Хэйро» из оленины, ни на строганинку из муксуна, ни на фруктовый микс с мороженым. Жри в три горла – не хочу.

Когда же он так нажрался, то вдруг вспомнил стариков-нищих и детей, что собирали подаяние на Рамазан-байрам и кидали в один пакет и хлеб, и кашу. Мать же всегда учила Али не бросаться хлебом. И подбирать его с пола, если тот случайно упал. Обдувать, прося прощения у Всевышнего, если хлеб испачкался. Ведь это Он накормил и напоил их. А потому надо есть уважительно, благоговейно и бережно, не кидаясь тортами.

5

«Здесь же страсти берут тебя в заложники. Захватывают, когда ты их совсем не ждешь, – подумал Али, – а чревоугодие шведского стола и похоть шведской семьи берут тебя в заложники. Ведь это только кажется, что тебе удалось приблизиться к кормушке и отхватить себе от пирога «Золотого миллиарда» кусок пожирнее. Но на самом деле в этот момент от тебя откусывает шайтан самый лакомый кусок – твою душу».

Али сидел и чувствовал, как от обилия пищи его живот и щеки раздаются вширь и покрываются красной краской, то ли от красной икры и прихлынувшей к лицу крови, то ли от стыда. Наливаются, как у того трубача из оркестра, что изо всех сил надул щеки и дует в свою трубу. И пока он, весь красный, напряженный, играет о страстях датского короля, собравшиеся могут забыть о своих пороках, подсознательно перекладывая вину на единственного распятого медным гвоздем-трубой.

Не в силах больше терпеть собственный позор, Али прикрыл пылающие щеки и жирные губы салфеткой, чтоб секунду спустя, вытеревшись, встать из-за стола. Переваливаясь, как медведь, Али направился в свой номер.

6

Потому что есть такие отели, про которые говорят: они преемники былой роскоши халифов и султанов, шахов и падишахов. Они полны невиданных богатств. Они построены на деньги и из материалов предыдущих владетелей, мечети и дворцы которых были разрушены в великой войне. Они пришли к нам из страны тысячи и одной ночи, из северной холодной страны, где говорящих медведей по улицам водят цыгане с вырванным языком и отрезанными ушами. А еще говорят, что в этих отелях живут разбойники с кольцами в носу, разграбившие их страну. И что в этих отелях все их богатство и даже золотая балалайка с платиновыми струнами.

Обратно Али шел по лестнице, постоянно закидывая голову наверх: далеко ли там еще, – и натыкаясь глазами на решетчатое окошко на восьмом этаже.

Вернувшись в номер, Али первым делом повалился в кресло и включил телевизор. Ему было ужасно плохо. Он впервые объелся, напихал в себя что ни попадя от жадности и в итоге еле поднялся. Теперь же тяжесть на желудке не давала ему свободно дышать. Али понял, что заболевает внутренним танцем живота.

7

Потому что есть такие, желанные, беленькие и пушистые, как медсестры и врачи со своими халатами и бинтами, отели, про постояльцев которых пророческие языки говорят: не будет ничего удивительного, если они не доживут, не дотянут до конца всей этой истории.

Потому что эти отели, как больницы, в которых ты лежишь, охваченный ознобом, когда тебя мутит и мучают изжога и жар собственного тела, в тысячу раз сильнее сорокаградусного жара улиц. Но еще больше терзают муки совести. А тут спасительная медсестра с клизмой кондиционера и холодильниками, в которых все эти препараты и бесплатный морфий. И ее глаза – как теплые окна в марле занавесок.

Чтобы отвлечься от болей в желудке, Али смотрел телевизор. Сначала показывали гейзеры, которые бывают только в Исландии и в Гренландии. «Чего только не бывает в мире – по воле Аллаха», – по-взрослому, подражая старшим братьям, выдохнул Али. А желудок продолжал болеть.

«Может, попить воды? – подумал Али. – Зря я столько сразу напихал в себя и в особенности зря съел столько слоеного пирога с пластами черного, как нефть и уголь, чернослива».

Да, нужно было срочно попить воды. Али резко встал и пошел к гейзеру с горячей водой для чая, льющей прямо из колонны на кухоньке, постоял у дымящегося очистителя воздуха. Полный недоумения: а не в Исландию ли он укатил по ошибке? Не в Гренландию ли его перенесли сейчас джинны?

И, словно в насмешку, в эту секунду Али так скрутило, что он стремглав рванул к… как бы это помягче сказать, к туалетному мраморному стульчику, восседая на котором, как на троне, ты чувствуешь все свое величие и важность, словно превращаешься в памятник, да хотя бы и в памятник гейзеру.

8

Работая памятником гейзеру, Али жутко вспотел. А тут на него дунуло холодком из кондиционера – знать, точно в Гренландии. Пар, похожий на тот, что при дыхании испускают джинны, поднимался к решетчатому окошку, которое Али уже неоднократно сегодня имел удовольствие видеть.

Решив проверить, не в тайные ли пещеры к джиннам ведет эта черная дыра, Али, как пушинка или перинка, взобрался на стол в кухне и открыл для себя тайный лаз. Спустя секунду он уже проник в вентиляционную шахту со всевозможными проводами и проводками и пополз по этим «нитям Ариадны». Теперь Али двигался легко, таз и живот проходили, не касаясь стен, только вот сердце колотилась так, словно вот-вот заденет за провода. Он уже догадался, что через эти проводки джинны управляли всем в его комнате.

Через несколько метров Али выполз в более широкую и просторную шахту, а уж по ней выбрался на галерею гигантской залы, где за огромным квадратным столом должен был проходить конгресс молодежных и детских организаций. И где сейчас проводился семинар-репетиция «Дети мира против террора». И где все эти умные «дети мира» сидели и говорили, говорили, говорили на всех языках планеты Земля. Говорили о каких-то совершенно непонятных для Али вещах. О какой-то глобализации и экологии, о том, что терроризм – это самое большое зло. Что его ничем нельзя оправдать. О том, что ничем нельзя оправдать гибель невинно убиенного ребенка.

«О ком это они так пекутся? – подумал Али. – Неужели о моих братьях и сестренках? Вот в прошлом году умерла моя сестренка. То ли от голода, то ли от нехватки лекарств. И почему никто не говорит об этом?»

9

Али наблюдал за ними с галерки-галереи, протянувшейся вдоль периметра огромной залы с мягкими креслами, ровным счетом ничего из сказанного не понимая. Так далеко все это было от его жизни. «И что мне здесь делать, – с ужасом подумал он, – зачем я сюда приехал? Что это за бред создавать детское правительство и детский парламент? Чем и кем будет управлять это правительство? А вдруг они и меня попросят выступить в роли президента? Что я тогда им скажу? – схватился за голову Али. – Только опозорюсь сам и опозорю свою семью».

– Да, – взял слово один из делегатов, мальчик из Швеции, который в подражание президентам был в костюме и галстуке, – террористы сеют хаос и перманентное зло во всем мире.

Что такое хаос и перманентное зло, Али не понимал. Зато он прекрасно знал, что такое смерть детей от ковровых-коровьих бомбардировок.

Он вспомнил, как однажды они с братом пошли за коровой на край села, а когда возвращались, их сверху настиг жужжащий, как шмель, штурмовик-бомбардировщик. Когда он был высоко в небе, он выглядел точкой, безобидной мошкой. А когда резко сбросил высоту и спустился, то оказался гигантской осой – с жалом ракеты, торчащей из задницы. Али отчетливо видел, как это жало хищно зашевелилось и как в кабине хищно зашевелилась голова пилота в шлеме, что так походила на огромный безжалостный черный зрачок в глазу. Это не говоря о сотне других зрачков-приборов наведения.

– Ложись! – схватив в охапку своего восьмилетнего братишку, крикнул Али, и они вдвоем кинулись в овраг, в котором их спустя секунду накрыло сначала шумовой, а потом и взрывной волной.

Вдруг стало очень темно. Темно, как в этом тоннеле. Али понял, что их засыпало землей, схоронило заживо. Оглушенный, он ничего не слышал и не видел. Он не слышал даже писка испуганного братишки, что лежал под ним. Поддаваясь какому-то инстинкту, Али стал откапываться, как муравей, а когда наконец вылез на поверхность и вытащил брата, то увидел разорванную на куски корову и большую лужу крови. И почувствовал, что у него из носа и ушей тоже течет кровь.

– Что это было, ага? – спросил брат.

– Это гигантский шмель ее ужалил.

– О, ничего себе шмель! А разве такие бывают? – зажмурил глаза братишка.

– Еще как бывают, и лучше тебе спрятать от них свою задницу побыстрее.

10

От нахлынувших воспоминаний Али стало душно и темно, словно он вновь оказался под землей. Надо отсюда выкарабкиваться, ползти назад в номер. Али полз, разгребая черную пустоту, как землю, руками, одновременно загребая невидимый воздух себе в легкие.

«Ага, раз сорок разбойников так боятся террористов, что же это за храбрецы? В сказках ничего подобного я не слышал. Но, видимо, очень славные парни эти террористы».

Подползая к номеру, Али замер, прислушиваясь, потому что в номере его ждал звенящий осой телефон. Али долго не решался выползти из укрытия, наблюдая из лаза одним глазом за телефоном, присевшим на тумбочку у кровати с раскинувшейся шкурой покрывала. А потом, наконец-то разобравшись, спрыгнул и взял трубку, что оказалась соединена с телефонным аппаратом лишь сухожилием провода.

– Алло, это Анна, – заговорила трубка. – У нас сейчас проходит пробный семинар, так сказать, круглый стол, не хотите присоединиться и поучаствовать?

– Нет, – ответил Али, – я уже был там, и мне не понравилось.

– Как были? – удивилась Анна. – Я вас не видела.

– Был – и все. Только там столы не круглые, а квадратные.

– Допустим, – выдохнула Анна. – Как бы там ни было… А чем вы сейчас собираетесь заниматься?

– Спать, – Али хотел было уже положить трубку, но потом, секунду подумав, добавил: – Спать, но только один. И пусть она больше сюда не приходит.

– Кто? – Трубка дергалась и сотрясалась, как только что оторванная от туловища коровы нога.

– Горничная. Она мне не понравилась.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Спокойной ночи, Али. Отдыхайте – тем более у нас завтра насыщенная программа.

– Я уже сыт, – сказал Али, кладя голень коровы на ее рога.

Теперь он собирался лечь, боясь одного, что сон будет мене ярок, чем реальность. Боясь этого еще и потому, что во сне он часто видел Алю.

Глава 4

ЦПКО – комбинация знаков

1

А дома Мурада уже ждал звонивший телефон. Он даже через стены звенел громче, чем массивные ключи, которыми Мурад пытался отворить дверь в гулком подъезде. Но тяжелый, как наполненное водой ведро, ключ сорвался с паза и утонул в колодце замка, не удержавшись в дрожащих заледеневших пальцах юноши. Благо он был на цепи и его можно было тянуть назад, наматывая виток за витком цепь на запястье. Крутить, крутить, подбирать и подбираться – быстрее бы вернуться в теплое жилище.

Потому что когда замок все-таки поддался, звонок верещал так нестерпимо, что Мурад прямо в ботинках бросился к телефону.

– Как дела? – спросил суровый голос дяди. Такой суровый, что Мурад даже испугался.

– Хорошо.

– А где ты был?

– Гулял везде, – наивно отвечал Мурад, стаскивая ботинки.

– И что, несколько часов вот так просто везде гулял?

– Да.

– А поподробнее? – Дядя, похоже, собирался учинить форменный допрос.

– Искал дух Петербурга, на разных там улицах…

– Ну и что, видел? – Дядю рассмешил ответ Мурада, и он смягчился. – Видел там духа? Подцепил кого-нибудь?

Мурад хотел было рассказать о своих впечатлениях. Даже собирался пересказать услышанное от меддаха. Но, споткнувшись о тапки, вовремя передумал.

2

Стаскивая носком с пятки ботинок и подцепляя тапок, Мурад продолжал разговаривать с дядей.

– Почти подцепил, – сказал он, отбросив второй ботинок. – Но в последний момент он ускользнул.

– Кто? Дух ускользнул?

– Да, смылся из кафе, как только я полез в карман за мелочью, чтоб расплатиться за наши посиделки.

– И что, вот так ускользнул – и все, и даже не предложил заплатить? – Дядя уже откровенно хохотал в трубку. – Ну мерзавец! Свалил все на мальчишку! Хороши, наверное, у тебя первые впечатления от этого города, да, Мурадик?

– Что? – растерянно переспросил Мурад. В какой-то момент ему показалось, что это смеются над ним. И что это вовсе не дядя с ним разговаривает, а меддах снова дергает за проводки.

– Какие впечатления, я спрашиваю? – переспросил дядя.

– Замерз очень. – Мурад, очнувшись, решил специально продолжать играть под дурачка, раз это так веселило дядю.

– Что?

– Из впечатлений – замерз очень, – отвечал Мурад.

– Да как же я мог забыть?! – Последние слова вовсе не позабавили дядю. – Тебе же нужна теплая одежда. Возьми деньги в столе в кабинете или в тумбочке в спальне и иди купи себе куртку или пальто. Ты уже большой, должен справиться.

– Не надо. У меня есть деньги, – опять гордо отвечал Мурад. – Мне мама дала.

– И обязательно купи себе шарф и перчатки, – настаивал дядя. – Помни, если есть шарф и перчатки, организм сам начинает себя греть. Иди сегодня же в выставочный комплекс в ЦПКО. Там недорого и качественно. И купи себе пальто, шарф и перчатки. Это будет мой подарок тебе на Новый год.

– На какой Новый Год? – продолжал гордо отказываться Мурад. – Новый год давно прошел. И ты, дядя, мне не Дед Мороз.

– Ну что за упрямый мальчишка! Новый год бывает по разным календарям. Ну ладно, мне некогда с тобой пререкаться, как приеду, объясню. Ты просто возьми деньги и купи себе, что я сказал. Ладно?

– Ладно.

– И еще сотовый телефон какой-нибудь купи. Чтоб я знал, где ты.

3

Мурад положил трубку, словно сбросил камень с шеи. Во время разговора по телефону он чувствовал себя в полной зависимости от дяди, как чувствовал свою полную зависимость от голоса меддаха. Телефонный провод, словно та веревка, за которую привязывают необъезженных лошадей и неприрученных соколов, кидая им время от времени подачки и тычки. Та веревка, за которую пытались дергать, связывали-спутывали по рукам и ногам, как казалось дяде, его, дикого, спустившегося с гор мальчишку. А звонки, неожиданно прорывающиеся к его сознанию, будто управляли всеми его планами.

И, следуя этому дядиному плану, Мурад пошел по большому дому искать его кабинет. Ступая вкрадчиво в мягких мышиных тапочках, он прошел зал, гостиную. И вот, наконец, кабинет, огромный стол с компьютером, стеллажи с книгами, кожаный диван. Глобус в кольце, словно это не планета Земля, а планета Сатурн, парусные корабли в бутылках, словно истина не в вине, а в путешествиях. Не на одном ли из этих парусников они сегодня плыли мимо дворца Великого князя Алексея Александровича Цусимского? По стенам развешана коллекция китайских и японских бабочек в рамках, столь изящных, словно они бахрома пестиков идеально квадратных цветов. Вообще в этом кабинете было так много ящичков, что Мурад не знал, куда ему ткнуться, чтобы не потревожить какой-нибудь хрупкий сувенир. Нет, лучше уж тумбочка в спальне, решил он, крутанул шар глобуса, закрыл глаза, ткнул пальцем и угодил в Антарктиду.

4

В спальне раскинулась огромная кровать с разобранной постелью, от вида которой его вдруг неудержимо потянуло в спячку, как, наверное, медведя зимой. Потянуло, потому что взбитые перина и одеяло над накрахмаленными простынями выглядели, как сугробы в Антарктиде или как шапки снега на вершинах Эльбруса и Казбека. Выглядели так воздушно, что Мураду захотелось плюхнуться на них с разбегу, несмотря на то, что спальня была выполнена в нежных пастельных тонах и на обоях цвели весенние ирисы и ландыши.

Присев на край кровати, Мурад взял с тумбочки фото жены дяди и сразу был поражен ее милой улыбкой, голубыми глазами и нежностью розовых щек с ямочками. Ямочками, в которые проваливались, как в бездну, все, кто ее видел.

Насмотревшись, Мурад прижал фотографию к груди и откинулся на постель. Он лежал так несколько минут, пригревшись в пуховых перинах и довольно мурлыча, до тех пор пока не почувствовал, что по его лбу сползает жирная капля-муха. Нехотя подняв руку, Мурад смахнул каплю с лица. Только теперь он понял, что его так резко бросило в жар потому, что на нем по-прежнему его ветровка с хвостом-капюшоном и шерстяная шапка. И что из-за этого неподходящего вида над ним вовсю потешаются солнечные зайчики.

5

Очарованный портретом, Мурад перевел взгляд с фото на окно с появившимся солнцем, словно привлеченным улыбкой с фотографии. И тут же в солнечном столбе-луче он увидел тысячи ворсинок-пылинок-мотыльков. «Откуда они здесь взялись?» – подумал Мурад. Он стал шарить глазами и руками по сторонам, стараясь поймать как можно больше мотыльков, и вдруг рукой наткнулся на розовый газ пеньюара. Взяв в руки и поднеся к лицу нежную ткань, вдохнув божественный аромат юного женского тела, оглушенный Мурад чуть не свалился с постели.

Пеньюар был прозрачно-розовым – газ и органза, с нашитыми малиновыми бабочками и серебристыми стрекозами. Сама ткань была шелковистой, как, наверное, кожа девушки. Мурад касался пеньюара щекой, смотрел на мир сквозь дымку воздушной ткани. И видел весь мир в розовых тонах и муаровых грезах.

В какой-то момент до него дошло, что это недопустимое святотатство и преступление по отношению к так тепло встретившему его родственнику, к родному дяде. И поняв, что делает что-то отвратительно нехорошее, Мурад в ужасе вскочил и побежал прочь из дома за грубой курткой. Подальше-подальше от воздушной «ночнушки-халата».

6

Ехать до ярмарки Мурад решил на трамвае номер два, потому что, с одной стороны, побоялся спускаться в метро, где, как ему показалось, должно быть еще больше газов из каменных разломов. А еще Мурада занимало: как может передвигаться трамвай, подвешенный за такие тонкие нитки. Трамвай напоминал игрушечный дирижабль. Птицу с одним подбитым или сломанным крылом и привязанной за это крыло проволокой. К тому же из окон трамвая лучше виден город. И можно постоянно задавать себе вопрос: как же тебя угораздило попасть в этот розовый муаровый город?

В город, в котором снег с неба, как конфетти и мишура. В город, в котором сосульки свисают с проводов и трамвай выглядит одной из таких звенящих сосулек ксилофона.

Стоя на остановке, Мурад отломил одну из сосулек и начал ее старательно сосать, лизать, словно леденец из железной банки. А когда трамвай подошел, лихо запрыгнув на подножку другой железной банки, он сам оказался внутри сосульки, а не сосулька в нем.

7

Из этой банки город смотрится, как через калейдоскоп: окна в морозных, искристых узорах, желтые леденцы солнечных зайчиков, ледяные сиденья и поручни. Мурад давно мечтал пожить внутри сосульки или ледяного шуточного дворца Анны Иоанновны. Екатерина построила Эрмитаж, а Анна ледяной город… Но откуда он, Мурад, все это знает, неужели от меддаха?

Сначала Мурад смотрел на воздушные серые дворцы и пирамиды-здания, готовые раствориться в клубах голубого дыма от машин. И на идущих пешеходов, которые словно курили пар изо рта. Смотрел сквозь заиндевевшее стекло, будто все еще сквозь розовый пеньюар. А потом прикорнул: все-таки ему пришлось рано встать на молитву.

Но не успел Мурад плотно прикрыть глаза, как опять перед ним явился его меддах. Он как будто вошел в трамвай и сел на переднее сидение, не глядя на Мурада. Только его зачесанные назад длинные блестяще-черные волосы, словно черное зеркало, впитывали в себя пристальный взгляд Мурада. А потом в какой-то момент меддах повернулся и пристально посмотрел на мальчика сам.

Если бы не это странное видение, можно было бы сказать, что спалось Мураду замечательно. Убаюканный в железной люльке-бишеке, раскаченный на рессорах-рельсах, под перезвон трамвайных бубенцов-погремушек, под кряхтение входящих и усаживающихся стариков, под выкрики и шушуканье пассажиров, он ощущал свой сон как маленькое сладкое от леденцов счастье.

8

ЦПКО был конечной остановкой. И поэтому – просыпаемся, выходим, освобождаем вагон!

– А как мне пройти на ярмарку? – спросил Мурад у вагоновожатого.

– Наискосок через парк и киоски. Хотя ярмарка уже так разрослась, что начинается прямо во сне, – сказал вагоновожатый голосом шейха из мечети. – Все в этом городе только и делают, что предлагают услуги и продают товары.

– Спасибо. – Мурад пошел по отмашке, мимо «Луна-парка» с американскими горками и другими аттракционами, в то время как голос меддаха рассказывал ему, что первый театр «Луна-парк» появился на Офицерской улице в помещении бывшего театра Комиссаржевской. Именно там были поставлены «Балаганчик» Блока и трагедия Маяковского «Владимир Маяковский». После «Балаганчика» на разросшейся территории сада, примыкавшего к театру, появились «американские» аттракционы, что еще более усилило атмосферу балагана. Шашлыки, кораблики, зоопарк, ролики, Маяковский – что еще нужно для полного счастья?

– Покупайте билетики, – словно в подтверждение слов меддаха зазывали торговцы. – На удачу! Новая лотерея! «Сокровища джиннов»!

Эти яркие, зычные голоса на время заглушили голос меддаха.

У киоска с билетами на выставку к Мураду подошла одна из таких зазывал. Женщина с блестящей помадой и с тенями в блестках на глазах, женщина со словами «Сокровища джиннов» на губах – так Мураду показалось. Женщина-клоун – таким нарочито ярким был ее макияж, и так несуразно толстой она выглядела. К тому же эта клоунская шляпа-колпак, как у Пьеро…

9

– «Сокровища джиннов», – заговорщически шепнула она Мураду. – Бесплатные лотерейные билетики на удачу. Вам только нужно потереть ребром монетки вот здесь. И если вам повезет и откроется сразу несколько одинаковых значков в спрятанном секторе, то вас ждет бесплатный приз. А если нет, то пеняйте на свою неудачу.

Мурад нерешительно, скорее по инерции, взял из рук женщины картонный квадратик и монетку, потер тонкую фольгу и увидел пять непонятных значков.

– А что за призы? – спросил он так, словно уже потирал руки от радости обладания подарком.

– А что вам нужно? – еще более заговорщически, почти интимно, шепнула женщина, блестя то ли золотым зубом, то ли леденцом за щекой. – Там много призов. На любой вкус.

– Теплая куртка, – сказал Мурад, улыбнувшись: уж больно женщина походила на циркового клоуна, раздающего детишкам подарки и сладости, – и сотовый телефон.

– Есть и теплая куртка, и холодный холодильник, – затараторила женщина. – Есть горячий утюг и морозная морозильная камера. Есть бойлеры и генераторы. Все, что душе угодно. Вот, – обрадовалась она, – у вас в квадрате три луны и два солнца. Вы очень везучий молодой человек. Вы выиграли какой-то очень значимый приз. И еще один средний. Или три поменьше – по желанию. Недаром сегодня впервые за долгие дни выглянуло солнце. Видать, оно улыбнулось вам.

– Но три луны и два солнца не бывает, – засомневался Мурад.

– Еще как бывает! – не моргнув глазом, выпалила женщина. – Вы сейчас сами все узнаете.

– Куда мне за призом идти? – спросил Мурад.

– А не надо никуда ходить! Сейчас вас отвезут в павильон на «Газели» для кое-каких формальностей. Вы заполните анкету – и приз у вас в кармане.

10

– Газель? – удивился он. – Самая настоящая газель?

И тут, словно по мановению волшебной палочки, к Мураду подскочила «Газель». Из окна которой он спустя секунду увидел, как в «Луна-парке» галопом скачут карликовые лошади и лилипутские поезда, взмывая сначала в небеса, под «Колесо обозрения», а потом оттуда вверх тормашками устремляясь вниз. Как ромашки-карусели распускают свои лепестки, на которых, словно эльфы, восседают маленькие дети. Как цепочные качели-лодочки и качели-лебеди, раскачиваются, не отпуская со своей привязи в свободное плаванье и не распуская крыльев. И даже тарзанка не дает человеку полетать, расправив крылья.

Все это он видел из окна «Газели», пока его везли в павильон номер восемь, что возвышался за парком. «Чок гузаль, – наблюдал за аттракционами Мурад, – очень хорошо. «Теперь у меня будут куртка и шарф. А деньги я положу назад в дядину тумбочку».

Но больше всего внимание Мурада привлек аттракцион под названием "NASA". Мол, испытайте все прелести космического полета на Луну на этой тошниловке. Мурад смотрел завороженно, как раскачивалась из стороны в сторону, резко меняя направление и положение, капсула ракеты «Земля – воздух».

Мурад наблюдал за маневрами ракеты и «летающей тарелки», пока водитель не сделал крутой вираж и одна тетка не забилась в истерике: дескать, наши маршрутки по экстремальности любое НАСА за пояс заткнут и быстрее приволокут на Луну…

– Все, приволок! – отрапортовал водитель, резко затормозив возле космического вида здания. Потому что павильон номер восемь по форме оказался аккурат, как Зиккурат.

11

У дверей павильона Мурада встретили с распростертыми объятиями и начали передавать из рук в руки от одной девушки, высокой и стройной, с модельной внешностью, к другой, еще более высокой, пока он, пройдя несколько коридоров и несколько лестничных пролетов, не оказался перед девушкой, которая, даже сидя, была выше его на два каблука. Эта девушка препроводила Мурада к подруге, что была выше его уже на целую голову. Та отдала его на растерзание третьей, такой высокой, что Мураду хотелось обращаться к ней не иначе как Ваше Высочество.

Сбитому с толку, ошарашенному, смущенному юноше казалось, что это издевательство не закончится никогда, пока третья красавица не передала его в руки меддаха.

– А, это опять ты, – с облегчением выдохнул Мурад, усаживаясь на стул напротив меддаха.

– Да, я тоже тебя узнал, Мурад.

– Но зачем я здесь?

– Наверное, для того, чтобы вступить в наш клуб «Amor fati».

– В какой еще клуб?

– В клуб слушателей моих историй. В клуб любителей своей судьбы. Да, потому что я не просто меддах, а еще и экскурсовод в элитном клубе путешественников и потребителей самых ярких фантазий. И тебе предлагаю туда вступить.

– А когда продолжится наша история?

– Вот смотри, – тут меддах достал каталог, – видишь, здесь списки отелей, а в этом журнале списки товаров, которые ты сможешь приобретать со скидкой, если вступишь в наш клуб туристов-фантазеров. Смотри, это наш отель на Бали, это на Яве, а это в Панаме. Теперь ты сможешь всегда пользоваться услугами этих прекрасных отелей и побывать во всех этих местах со скидкой. Если ты, конечно, вступишь в наш клуб и сделаешь единовременный вступительный взнос.

Мурад с недоверием смотрел на очень скромные номера на мутных, некачественных фото. Квартира его дяди выглядела гораздо презентабельнее.

12

– Сказка продолжится, когда ты сделаешь первый взнос. Тебе очень крупно повезло. Ты сегодня выиграл счастливый билет, только поэтому мы предлагаем тебе такие условия. У нашей фирмы «Amor fati» тысячи клиентов, и еще никто пока не жаловался. Каждый год наши клиенты отправляются отдыхать в любую точку мира в удобное для них время года и очень на этом экономят. Для них всегда есть забронированные номера в отелях и забронированные истории, так что никаких проблем и неудобств они не испытывают. Итак, ты согласен?

– Да, – кивнул Мурад, – только у меня денег немного.

– Мы идем навстречу клиентам и их пожеланиям. Сейчас ты можешь внести часть суммы. А остальное потом. Скажи, куда ты хочешь отправиться?

– Назад в историю, в Питер девятнадцатого века.

– Отлично, у нас как раз есть исторические туры по Санкт-Петербургу. Если ты не против, давай оформим сейчас твой членский взнос и заполним анкету.

– И что потом?

– А потом один из наших сотрудников сможет поехать вместе с тобой за недостающей суммой. Пока же тебе остается только ждать розыгрыша призов и смотреть концерт.

Так, заполнив анкету, Мурад оказался перед выбором: либо посмотреть импровизированный концерт, либо в ожидании призов, которые вот-вот привезут, поучаствовать еще в одном конкурсе. Но на этот раз не бесплатно. Потому что основной бесплатный приз Мурад уже выиграл и стал членом клуба.

13

Мурад выбрал первое. В зале было полно народа, а по сцене маятником ходил какой-то мужчина, рассказывая о преимуществах членства в их клубе, и о том, какие дивиденды это приносит корпорации «Amor fati». И какие собравшиеся молодцы, что вступили в ее члены.

И словно в подтверждение, собравшиеся визжали в экстатическом восторге, выкрикивали с мест поддерживающие лозунги. От поднявшегося шума и гама Мурад не понимал, где он находится. И в то же время осознавал, что за ним было и остается право выбора: играть в лотерею или нет. Соглашаться ли на членство в клубе фантазеров и путешественников. Подписывать ли договор с «Amor fati»…

От маячившего мужчины и его переходящего то на шепот, то на крик призывного голоса, от нескончаемой музыки в ушах у Мурада зашумело еще сильнее, а в глазах помутнело, и его голова закружилась, так что в какой-то момент Мурад вновь увидел своего меддаха.

– Сожмите руки за нашу компанию, – говорил мужик.

– Возьмитесь за руки и сядьте в круг, – говорил меддах. – Сядьте теснее, чтобы всем было слышно и видно. Сядьте, сядьте в круг, друзья. И послушайте своего меддаха. Ибо сейчас я вам расскажу о чудо-снадобье, помогающем изменить судьбу, об эликсире счастья и здоровья, дарованном вам нашей компанией. И не просто расскажу, а еще и дам попробовать эти чудо-таблетки.

Он говорил, а Мурад чувствовал, что ему как раз нужна такая таблетка, чтобы выздороветь, набраться сил и изменить свою судьбу. Потому что Мурад понимал, что опасно заболевает. И ему необходимо выкарабкиваться, хотя и нет никаких сил. Ни силы воли, ни силы духа. Ибо тело и сознание его подчинены.

14

Уходил Мурад из клуба с договором в фирменном пакете, с флажком, блокнотом, шариковой ручкой и двумя фирменными шариками, розовым и фиолетовым, – таковы были выигранные им призы. Но уже без денег, которые он, сам не зная почему, вложил в фирму, подписав договор о членстве в «Amor fati»…

Стараясь крепче держать наполненные гелием шарики, Мурад ехал назад в трамвае, чувствуя, как жар охватывает его с ног до головы. Жар пожара становился все горячее, а сознание отравлялось газом, пока меддах шептал ему на ухо, что раньше в Питере (хотели девятнадцатый век, получите), если смотрящий дежурный видел с каланчи зарево, то вывешивались сигнальные черные и белые шары, по количеству и сочетанию которых горожане узнавали о районе возгорания, и туда на помощь спешили и стар, и млад, и пожарная дружина.

А в руках Мурада как раз такая комбинация шаров, которая говорит о том, что все будет хорошо. Впрочем, Мурад с трудом понимал смысл сказанного меддахом, потому что уже не чувствовал не только своих ног, но и головы.

Он только помнил, как они вместе добрались до жилища дяди, как меддах помог ему ключом отворить дверь и как после слов «заходи, заходи» он как подкошенный свалился на кровать прямо в ботинках.

Дальше наступило беспамятство.

Глава 5

Наблюдение за наблюдающим

1

Признайся, тебе иногда приходит странная мысль о том, что ты не владеешь собственной жизнью. О том, что все решается за тебя и без тебя. Признайся, тебе часто кажется, что ты лишь кукла, игрушка в чужих руках. Что тобой кто-то руководит, управляет, дергает закулисно за нитки и веревки. Что руки и ноги и даже свесившаяся, склоненная в метро голова, которая вроде бы должна руководить всем телом, – вот она сама безвольно болтается на лямке-шее. А ты, закусив эти нитки и веревки, как удила, тащишь за собой груз прожитых впечатлений и ощущений, которые тоже управляют тобой. Особенно остро ты ощущаешь это в моменты, когда тебя охватывают слабость или апатия. В моменты подавленности и болезни.

А еще тебе иногда чудится, что рядом кто-то есть и что этот кто-то сейчас за тобой пристально наблюдает. Особенно, когда ты сделаешь что-нибудь некрасивое, нехорошее. И возникает чувство, что все это не осталось незамеченным. И не останется безнаказанным. Что на тебя смотрят – то ли вечно живые ангелы, то ли уже давно мертвые люди: твои друзья, коллеги-сослуживцы и родственники. И они смеются над твоими потугами спрятать следы преступлений и осуждают, осуждают, осуждают – мол, какого монстра мы вырастили и воспитали в своей среде.

И только в такие минуты ты чувствуешь себя некомфортно. Только тогда к тебе приходит чувство стыда. А если бы ты полностью был уверен, что твои плохие деяния останутся на веки вечные скрыты от чужого порицания, ты бы так не мучился. Все было бы чин чинарем, «о’кей», как любят говорить успешные люди. Чиз, улыбнитесь.

Совесть – как чей-то глаз внутри тебя. Как чье-то око. Глаз, следящий за тобой. Он установлен внутри тебя, как жучок, и он неусыпно за тобой следит-наблюдает.

2

Особенно тебе кажется, что за тобой следят, когда ты сам пытаешься за кем-то следить. Вот взять хотя бы меня, я иду за этим пареньком из квартиры, иду в мечеть, на утреннюю молитву, затем веду его в прогулке по городу. Выгуливаю, словно собачку на длинном поводке, держу постоянно вроде бы на расстоянии, а вроде бы и под контролем.

Веду по улицам, проспектам, бульварам, которые, если посмотреть сверху, охватили этот город паутиной. И ты, вроде как паук, следуешь за своей жертвой, что все более запутывается в паутине улиц, в паутине электропроводов, телефонных кабелей и канализационных стоков, охвативших этот город сверху и снизу. Вроде ты паук, что сейчас от злости на мир забился в щель под арку, в подворотню, и оттуда, как из закоулка своей души, наблюдает за жертвой. А потом в нужный момент неожиданно появляется, сползает сверху или поднимается снизу, нацелив все свои чувства и хелицеры на несчастного. Но в то же время ты чувствуешь себя частью всего угодившего в сети человечества.

Ведь совестливо, стыдно и позорно – разные вещи. Совестно, когда тебе самому немножко дискомфортно. Но совсем немножечко, всего чуть-чуть. Стыдно, когда узнает кто-то. А позорно, когда многие или все.

Вот и мне было чуть-чуть совестно, что я все еще, бедный студент, наблюдаю за своим подопечным издалека. И это с моими-то способностями! С моим умением влиять на людей! Подчинять их своей воле одним разговором.

Совестно, потому что я, со своими способностями, иду по улице голодный, захожу за этим пареньком в гипермаркет, и вдруг мне в голову приходит мысль что-нибудь украсть. Но от одной только мысли что-то украсть начинает мучить совесть. А потом ты поднимаешь глаза и видишь глазок камеры. И тогда тебя пришибает пот от осознания, что вот бы ты украл, а это засняли. А потом в тайной комнате маркета с тобой бы разговаривали на повышенных тонах. Повесили бы твой портрет на всеобщее обозрение – какой позор! Сразу вспомнилось, как за тобой через зеркало заднего вида исподтишка наблюдал шофер. У камер ведь тоже есть зеркальный отражатель. Как же я не люблю, когда кто-то имеет право разговаривать со мной свысока! С детства не переношу, когда на меня повышают голос.

3

И только тут я понимаю, что, возможно, вовсе не я веду этого паренька, а он тащит меня за собой на поводке. Вот он выходит из продуктового отдела и поднимается на эскалаторе на второй этаж. А я все так же, погруженный в свои мысли, встаю на ступеньку эскалатора и автоматически поднимаюсь вверх. Я как зачарованный следую за ним. «Нас уже двоих, – думаю я, – тащит на своей спине в свою нору огромный паук потребительства. Паук, у которого здесь повсюду расставлены камеры-рецепторы. Теперь мы вдвоем его равноправные жертвы».

Паренек заходит в отдел спортивной одежды и инвентаря и начинает прицениваться, а я захожу в отдел напротив, в огромный салон с кучей диванов. Мебельный центр: три кита, три черепахи или три слона-толстяка. Я уже не на спине паука, а на спине кита.

Залы разделены большими стеклянными перегородками. С левой стороны от меня зал с домашней утварью. При взгляде на домохозяек, роющихся в посуде, у меня возникает такое чувство, будто я опять заглядываю в окно чужого дома.

Уставший, я углубляюсь в отдел и плюхаюсь на диван с обивкой, раскрашенной под панцирь черепахи. «Неужели на этих китах – диванах – и стоит мир обывателя, – приходит мне в голову, – будь то хоть три черепахи-кровати или три слона-буфета?» Потому что обывателей в мире большинство. Стоит заглянуть в любое окно, и ты увидишь «толстого мужика у примуса и бабу у фикуса», и неважно, что вместо примуса сейчас компьютер, а вместо фикуса – все что угодно.

Справа от меня за стеклянной перегородкой салон дорогих автомобилей. Новенькие, блестящие, пахнущие свежей резиной, они стоят на подиумах-подставках, как наряженные в металл и тюнинг манекены. «Как их только сюда подняли? – думаю я. – А может, это летающие машины-призраки? За особую плату сейчас могут, наверное, предложить и такую комплектацию».

4

Мебель, как и куртки, тоже очень дорогая. Из дерева грецкого ореха и японской сливы. Я чувствую себя пауком, притаившимся на подобном дорогом дереве. И, хотя мои глаза неотступно наблюдают за жертвой, меня в любой момент могут заметить и согнать как неплатежеспособного бродягу. Слишком долго сидеть на продающемся диване нельзя. Это неправда, что мир стоит на спинах китов или слонов. Здешний мир богатеев стоит на спине паука, пьющего кровь из бедняков и стерегущего свою безопасность.

Все здесь только и делают, что друг за другом наблюдают. Мне кажется, что и надо мной непрерывное око, раз уж все, что бы я ни делал, происходит по некоему року. Все предначертано, и все взаимосвязано – так мне кажется.

Я специально сел в самом углу на диван, еще закутанный в полиэтилен, за сваленным в кучу картоном от новой партии мебели из Италии. Глядя на все это безобразие и на прошедших мимо рабочих в чистых синих спецовках, я вспомнил, как когда-то сам устроился работать с картоном на фармацевтическую фабрику. В фармацевтической конторе санкнижка оказалась не нужна.

И я, довольный, какое-то время гнул картон ногами, собирал эти короба с надеждой, что я определился, что теперь я упакован. А потом, возвращаясь однажды в короб одной обычной многоэтажки, в свою снятую клетушку на лестничной клетке, я увидел на улице бомжа, живущего в коробке, которую, может, я сам и склепал когда-то.

Я и не думал, что, сгибая картон, я делаю дома для бомжей. И тут до меня дошло, что на этом конвейере я сам себя продал и даже сам себя упаковал в эти коробки, – я живу в жилище чуть больше этого короба, стены которого чуть толще картона. И что мной распоряжаются, как хотят, мои работодатели. И что все мы пауки, насекомые в коробках.

5

Всю ночь я пролежал в раздумьях, под аккомпанемент тараканов, что шуршали, копошились в ящике с луком у меня под кроватью. На следующий день я пошел и плюнул в рожу своему хозяину. Собрал побольше желчи, чтоб моя слюна показалась ему с горчинкой, с луковой гнильцой.

Это мое самое любимое дело. С каким смаком я посылаю их в пешее эротическое путешествие, а сам ухожу жить на чердак или в подвал! И они смотрят мне в спину, не в силах ничего понять.

В рабочие дни, чувствуя наше ничтожество, они, начальники, мнят себя царями, а нас рабами. Но на самом деле все наоборот. И в решающий день я показываю им, что я – царь Соломон, а они рабы своей серой жизни. Я плюю на них, и они бесятся, понимая, что бессильны что-либо сделать, бессильны совладать с моей жаждой свободы.

Я вспоминаю, что испытываю сам, когда бросаю свою очередную работу. Первые три дня я получаю несоизмеримое удовольствие. Потом на меня начинает наваливаться депрессия. Потому что свобода – это большая ответственность. Выбрав свободу, ты должен отвечать за ее последствия, за все тяготы и лишения. А вот ответственности мне не хватает. Я по-прежнему порой считаю, что кто-то мне что-то должен. Но на самом деле – что значит «должен»? Это что – такой космический закон? Никто ничего мне не должен.

За «должен» скрывается мое «я хочу». Я эгоист, как и все люди, меня окружающие. Страшный эгоист. В чем, в чем, а в этом своем «я хочу» я не прав…

6

Вот, например, желая посидеть, я нарочно выбрал такое мягкое местечко, чтобы меня не увидели и не согнали продавцы-консультанты. Не так-то просто полдня шататься за этим придурком, спускаться с ним к воде и стоять под мостиками. Ноги в этом сыром городе отекают быстро, хочется под хлестким, сшибающим с ног ветром свалиться в мякоть дивана. Но не проходит и пяти минут, как ко мне подходит белокурая красотка с услужливой улыбкой: – Чем вам помочь? Вам что-то понравилось? Вы что-то уже приглядели?

– Как вам сказать? – смутился я, пытаясь скорее встать с дивана, хотя вставать совсем не хотелось. Еще бы не приглядел! Такие ножки, такое декольте! Вот бы завалиться с тобой на диванчик!

– Сидите, сидите! – присаживается она рядом со мной. – Вы можете посидеть и, как наш клиент, своим телом почувствовать все удобства этого дивана, – смотрит она на меня игриво-лукавыми пристальными глазами.

И от этого кокетливо-призывного открытого взгляда становится совсем плохо. И опять такое чувство, что глазок внутри меня уже существует. Что будто там кто-то живет и наблюдает. Может быть, и этот паренек, за которым я иду. Иначе отчего мне так не по себе? И отчего она ведет со мной эту глупую кокетливую игру, а я ведусь? Ведь я здесь, чтобы их обмануть. Я сам режиссер своей жизни. И не только своей.

Мне стыдно от взглядов дорогих, красивых продавщиц дорогой жизни, стыдно, что я все еще не могу купить себе кровать из тика португальской фирмы с продавщицами в придачу. Я зашел в отдел дорогой мебели по другой причине, и я не собираюсь с ними спать, пусть не строят мне предназначенные для слежки глазки.

И вообще спать с такими куклами я не собираюсь. Тупые бабы – им невдомек, что пуще всего я люблю свободу. Я бы мог их соблазнить в два счета, но эти курицы мне не нужны и задаром. Мне лень тратить на них силы. Мне важно другое, у меня грандиозные планы покорить целый мир.

Хотя конкретно сейчас, признаюсь я себе, я был бы не прочь поболтать и пофлиртовать с ней. Но я должен спешно покинуть павильон и направиться за пареньком, который уже вышел. Потому что с какого-то момента он начал вести меня, а не я его.

Побыстрее бы уже закончить эту параноидальную слежку-несвободу и передать клиента Дженгу. Думаю, у вечно ведомого, со слабо развитым личностным началом, Дженга не будет таких дискомфортных ощущений. Тем более ему следить будет сподручней, потому что Дженг действует, как запрограммированный автомат, однонацеленный робот. Мне надо проследить за парнем до двенадцати, до выстрела петропавловской пушки. А после меня сменит Дженг.

7

Дженг – самый маленький в нашей группе, но не по возрасту, а по росту, как мизинец. Его родное имя Шихаб – «метеор», и оно ему очень сильно подходило. Как никто другой, с невероятной скоростью Шихаб мог найти способ наврать и выкрутиться, когда его прижимали, казалось бы, к стене. По степени увертливости, быстроты и сообразительности, он, и правда, походил на метеор. Но, поскольку мы для конспирации со временем дали друг другу вторые имена, Шихаб взял себе имя-кличку Дженг – «бой, сражение».

Это имя Шихабу совсем не подходит. Потому что Шихаб весь какой-то нескладный, пришибленный и безликий субъект. Маленький, щупленький, кривоногий. И жизнь его как-то не складывается. Внешне издали он выглядит как невзрачный ребенок или серая мышь, хотя уже отслужил в армии и даже побывал в горячей точке в роли минера. Он пробовал торговать на рынке тапочками, но прогорел. Пробовал еще чем-то заниматься, но не смог. Учиться – тоже не его.

Сейчас он работает вместе с поварами в гостинице посудомоем. Потому что так надо. В армии его, видимо, сильно били, потому что вернулся Дженг подавленным, затаившим сильную обиду. Я бы даже сказал, он вернулся зазомбированным.

После армии он поступил в какой-то вуз, но не смог там выучиться. Скорее вуз ему нужен был, как старт-площадка, чтобы зацепиться за нормальную жизнь. Пробовал Дженг во время учебы работать сторожем, но спалил склад. Хатим устроил Дженга в крупную корпорацию, торговавшую бытовыми приборами, но и оттуда его уволили.

8

А еще он псих. Если его завести, он становится неконтролируемым. Иррациональная сила «нетерпения», как желания быстрейшего достижения искомых целей, переполняет его.

В армии он часто ходил в наряд по кухне, мыл посуду и стал так же ее мыть, устроившись в один ресторан. Потом, переведясь из вуза в техникум, выучился там на кулинара и стал в одной забегаловке старшим поваром. Вообще Шихаб напоминает мне шакала Табаки. Он говорит, что из-за его телосложения его били во дворе, а поскольку ему было тяжело работать, над ним смеялись даже его родственники. Теперь он – смерть. Он умер, когда был публично осмеян своим авторитетом – отцом. Он хочет из унижающегося превратиться в мстителя Дженга и погибнуть на поле боя.

В отличие от бесстрашного Баталя он человек боязливый и неудачливый. И Дженг это осознает сам, потому что у него очень низкая самооценка. С другой стороны, он тип идеального исполнителя смертоносных заданий, предельно внушаем и страшно работоспособен. Вон он как гипнотически подчиняется Хатиму, стоит последнему открыть рот.

Дженг мне наименее симпатичен из группы. Почему-то от него всегда ожидаешь подлости. Вернувшись из армии, он связался с братками и стал смотрящим за группой подростков в районе, в котором жил. Среди подростков проще удерживать свой авторитет. Но даже среди детей ему не удалось толком стать лидером, хотя какой-то опыт появился. В нашу группу мы привлекли его работой с беспризорными и бомжами.

Теперь он понимает, что так больше продолжаться не может. Он на перепутье. Он мечется. Наша группа – это его шанс заработать уважение у взрослых на родине и получить доступ к большим деньгам. Для него главное – не оказаться сто восьмым у великой кормушки мирового пирога.

Вообще Шихаб родом из Узбекистана. Это он нам рассказал, что у них в Ташкенте бомжей называют сто восьмыми – по статье за бродяжничество. Так и говорят: «Вон сто восьмой пошел» или: «Спроси у сто восьмого».

9

Передав Дженгу пост, я иду на работу через порт. Я люблю ходить в порт смотреть на бесконечный горизонт и вдыхать морской воздух свободы. К тому же в порту есть дешевая столовая, где иногда можно недорого съесть контрабандную рыбку или салат из фруктов, которыми некоторые фрахтовые компании и перевозчики расплачиваются с долгами. У меня еще есть время отобедать, потому что сегодня я дежурю в конторе, начиная со второй половины рабочего дня.

Да, больше всего мне нравится ходить в порт. Я смотрю на мужиков-грузчиков, что идут навстречу. На воспаленные от угольной пыли, загруженные по самое «не хочу» проблемами глаза. Смурной портовый люд, ему не до танго. Каталы, крючники, носаки. Они, как и сотню лет назад, таскают на своем горбу и перевозят в тележках грузы.

Почему бы им не уйти со своей тяжелой работы и не стать каталами-шулерами, крючниками-щипачами и носаками-домушниками? Ведь здесь, как ни в каком другом месте, так дурманит воздух свободы. И многие из них уже сейчас потихонечку несут из порта прикарманенный груз.

Что им мешает вырваться из капкана и бросить свою рабскую работу? Семья? Ответственность перед собой и своими близкими?

«А почему я ценю свободу выше ответственности, ведь абсолютной свободы все равно не бывает?» – думаю я, еще больше раздражаясь на мир. Моя раздражительность, неумение совладать с собой идут от ощущения, что тот-то мне должен. Весь мир мне должен. Эта раздражительность – результат депрессии и нелюбви к себе. Такая депрессия наваливается на меня сегодня, потому что через три дня мне опять придется уйти с работы. Конечно, раздражением проблем не решить. Они только прибавляются от неумения владеть собой. Поэтому нужно взять себя в руки, и я достаю еще одну сигарету.

Сейчас-то я в порту, и у меня есть шанс сытно и вкусно покушать и подышать воздухом грядущей свободы. И хотя есть поговорка «перед смертью не надышишься», за столом, уставленным морскими салатами и кофе, я решил заняться своим любимым занятием – свободой мечтаний. Я представляю, как мы захватим заложников и как потом за нами прилетит ангел-самолет и нас всех вывезет из этого мира.

Чтобы быть свободным и успокоиться, нужно взять на себя чуть-чуть ответственности. Теперь, когда я сам сыт, можно позаботиться о ком-то еще. На мостике я достаю из кармана пакет с недоеденными кусками засохшего хлеба из портовой столовой…

Я склоняюсь над перилами мостика и кидаю в воду колючие, как стекло, крошки хлеба. Ослабевшие зимой утки собираются вокруг моего отражения, словно вокруг беспомощного больного. Такая картина кажется мне символичной. Покурив-поулыбавшись, я иду к трамвайной остановке.

10

Я еду на работу, в свое экскурсионно-туристическое бюро, на трамвае, что на проводах и на рельсах. Трамвай вроде едет по колее, а вроде ведом проводами, к которым он подвешен за рога. Получается такое странное двойное ведение, изнутри – с помощью двигателя – и снаружи. Так думаю я, пересекая парк ЦПКО, где все карусели на лямках, карусельные лошадки на кронштейнах, американские горки на рельсах и даже роботы, катающие детишек, запрограммированы на определенный маршрут.

Поздоровавшись с коллегами, которые, кажется, тоже давно уже запрограммированы, я прохожу на свое рабочее место, но тут меня вызывает к себе шеф – Аскольд Пафнутьевич.

– Привет, Ирек. Ты знаешь, что тебе завтра рано утром проводить экскурсию с делегатами бойскаутского слета?

Еще бы не знать! Да знал бы сам шеф, что его фирма получила этот заказ благодаря связям Хатима и моим друзьям Азаму и Халиду, работающим в гостинице!

Но на всякий случай я недовольно морщусь:

– Что, опять вставать рано да еще возиться с этими тупыми малолетками, половина из которых из детских стран дикарей?

– Давай, давай не куксись, – хлопает шеф меня по плечу. – Работа есть работа. Ничего, потерпи, скоро этот конгресс закончится.

Это он, мой шеф, придумал хитрую уловку: создать при бюро клуб членов бюро – постоянных туристов.

Многие ведь так живут, копят целый год в банке деньги, чтобы в свой отпуск отправиться на моря. Так почему бы им не перечислять деньги сразу на карточку члена клуба? Это членство дает скидки в конце года, в то время как шеф размещает собранные деньги под высокие проценты на депозитах да еще играет на валютной бирже.

Каждый месяц мы высылаем клиентам несколько картинок красивой жизни на экзотических курортах, чтобы они могли уже сейчас, зимой, почувствовать о себе заботу теплого персонала и солнца будущего места отдыха.

Настоящий лохотрон. А разместилась наша головная контора в ЦПКО, чтобы заманивать пришедших отдыхать потенциальных туристов. Заманивать всевозможными уловками и розыгрышами призов. Все устроено так, что люди думают, будто они действительно выиграли в лотерею большой шанс. Будто они сами управляют своей судьбой в свое свободное время.

11

А что же я? Выиграл ли я свой шанс? Обо мне разговор особый. Потому что вечно со мной происходят какие-нибудь странные истории, будто я любимец богов. Или, наоборот, проклят ими. Представьте, не успел я прийти на работу, не успел пообщаться с шефом и расположиться в своем офисном кресле, как – бах! – помощница Алина вводит и препровождает к моему столу этого паренька в клубах пара и кляре. Уже тепленького, уже готового согласиться со всем и подписать любой контракт.

И я беру его, тепленького, своими жадными руками. Иногда бывает так стыдно, что хочется опрокинуться лицом, да хотя бы и в помойное ведро. И там найти недотлевший бычок и курить его, курить, будто втягивая спасительные затяжки внутрь, но на самом деле в рефлексии вытаскивать из себя душу, наматывать ее, словно пряжу, на веретено сигареты. Зачем я уподобляюсь своему шефу, зачем играю по его правилам и обманываю таких же, как я, несчастных? Ведь мне под силу не вытягивать из них деньги, а вдувать в них вдохновение простым разговором. Не втягивать в себя, а выдувать, просто дуть в трубу, лишая людей хоть на мгновение боли, как Стенли Гетц.

А вместо этого я строю из своего лица непроницаемую стену и играю по заданным правилам, чтобы заработать лишний рубль.

– У меня сейчас нет таких денег! – говорит Мурад, так, оказалось, зовут паренька. Он приехал отдохнуть к своим дяде и тете на каникулы. Потому что каникулы бывают в феврале, когда в горах самый снегопад, и существует опасность схода лавин.

– Не беда, – ухватываюсь я за возможность, – внесите пока все, что у вас есть, и мы сможем съездить за дополнительными деньгами к вам домой…

12

И опять такое чувство – то ли я ведом, то ли меня ведет провидение. А может, этот паренек меня преследует по пятам, иначе как он опять оказался возле меня? Ведь вот мы уже едем на трамвае, что болтается, привязанный к проводам, из стороны в сторону. А воспаленные глаза Мурада тоже ходят кругами – болтаются, как привязанные нитками шары. Они, охваченные пожаром болезни, сигнализируют: SOS – «Спасите наши души», «Все на пожар». И, поддаваясь этому призыву у Мурада дома, я укладываю больного мальчишку на диван.

Наконец-то я по-настоящему проник в эту квартиру и теперь могу спокойно пройти по большущей зале, в центре которой укрывает пол огромный персидский ковер, заглянуть на кухню, в ванную и туалет. Да, умеют люди жить на широкую ногу.

Я нахожу кабинет хозяина и включаю компьютер. Процессор начинает жужжать и извергать из себя брызги сопротивления, как муха, угодившая в сети паука. Я втыкаю в USB-порт свою флэшку, словно паук хелицеры. Нажав на несколько клавиш лапами-контактами, запускаю процесс сворачивания информации в нужный архив и процесс перекачки архива в нужное русло. Я смотрю, как файлы, словно кровь, переливаются из одной системы в другую.

Все, дело сделано. Теперь можно на несколько секунд расслабиться. Я сижу и смотрю на диаграмму, на которой высвечиваются скорость и степень наполняемости еще минуту назад пустого чрева флэшки. А потом быстро завернуть флэшку в носовой платок и унести ноги к себе в темный угол.

Глава 5

Ночь святого Валентина для Али невыносима

1

Али, и правда, не собирался никуда выходить из своего номера, как, возможно, не собирался выходить и в дни другие, потому что впечатлений об этом отеле ему, кажется, уже хватило на всю оставшуюся жизнь. Потому что есть такие отели, где кофе подают на серебряном подносе с розовыми лепестками, льняной салфеткой ручной вышивки, марципаном и бутылкой импортной минеральной воды. А дамы получают в подарок к кофе розу.

Есть такие отели, меняя постельное белье в которых, горничные ради приятного запаха кладут меж простыней мешочки с сандалом. А когда постель готова, лаванду кладут под подушку, чтобы ее аромат витал над гостем всю ночь и навевал сладкие сны.

Может быть, из-за этого аромата Али долго не мог заснуть, потому что он напоминал ему аромат Аллы. Он все думал, думал, вспоминая ее черты, где же он может ее найти в этом огромном, полном духов и джиннов, городе.

Да и не должен он ее искать. Ведь она теперь замужем. Она уже чужая женщина. Если только взглянуть одним глазком. Не выдержав этого дикого одиночества, Али протянул руку и включил телевизор, на экране которого возник выкрашенный в рыжий цвет ведущий…

Красные волосы и борода. Широкие штаны. Балахон вместо кофты. «Ни дать ни взять – бродячий дервиш в шерстяном рубище», – подумал Али.

2

Воистину, эта история началась с ослушания запретов. Сначала музыка, а потом и радио. Хотя все устазы и шейхи, напутствуя, предупреждали Али.

Ведь есть такие отели, про которые говорят, не будет ничего удивительного, если он взорвется. Но в чем причина? Где механизм? Где детонатор? Где бикфордов шнур? Откуда тянутся проводки? Неужели из самой растяжки «Дети против террора»?

Уже само то, что Али позволял себе иногда смотреть телевизор, крутить этот чертов пульт в руках туда-сюда, словно размахивать саблей, было большим грехом… Телевизор Али переставил поближе к себе на кровать, и теперь он как бы стоял на огромном подоконнике, потому что окно было почти до пола.

С помощью другого пульта Али раздвинул шторы, за ними открывался вид на крышу-сад атриума, под которой виднелись большой водоем с красными рыбками и поле с английским газоном для игры в гольф или поло. За ними в глубине – тенистый теннисный корт, что само по себе напоминало о белой девочке-бабочке, которая только сегодня выиграла миллион.

А его отец всю жизнь мечтал о небольшом куске своей собственной земли, мать о небольшом садике. Здесь же огромные поля ровно подстриженной травы вокруг водоемов под крышей. Вот куда они прячут воду и землю!

3

Впрочем, сейчас уже Али было не до своих родителей. Музыка-тоска разрывала его изнутри. Он смотрел музканал, лежа на широкой белой двуспальной кровати, словно на ладони Аллаха или джинна, поднятой над залитым огнями городом.

Эта ладонь могла его зажать и раздавить, могла скинуть его наземь. И некому было протянуть руку. Не за что зацепиться…

Али чувствовал себя подвешенным между двумя мирами. А еще эта чертова музыка! Она несла его словно на волнах. И перед каждой мелодией – признание в любви. И поздравления с днем какого-то святого Вали. Какого Вали, Али не расслышал толком: то ли Вали из какого-то стана, то ли Вали Тайны, то ли Вали ибн Тины, то ли какого другого. Они так и сказали, что Вали истинного, причем последняя часть слова была явно скомкана, скручена в шарик, пережевана вместе с яблочным кексом-жвачкой и проглочена рыжим ведущим.

4

Вот опять ведущий по телевизору зачитывал любовное письмо какой-то девицы да передавал поздравления с днем святого Валентина. Али не выдержал и сделал звук погромче, чтобы отчетливее расслышать слова.

– Да-да, – напоминал ведущий. – Ведь уже пятнадцать минут после полуночи, пятнадцать минут, как наступил день святого Вали ибн Тайна. Вы готовы, друзья, отметить его вместе с нами? И повстречаться со своими возлюбленными, и поздравить их от всего сердца?

И в ответ на призыв ведущего, на призыв стоящего впереди, в нише телевизора, словно в нише михраба, имама, поздравления сыпались, как из рога изобилия, по всем каналам. Все только и делали, что поздравляли друг друга с любовью и признавались в любви.

А он, Али, до сих пор так и не увидел свою возлюбленную, хотя она теперь была рядом – в той же стране, в том же городе. Казалось, ее можно увидеть уже сейчас – стоило протянуть руку с пультом и переключить канал. Но, как Али не переключал каналы, он нигде не мог ее найти.

У Али еще оставался канал сна, который он пытался найти, крутя и колотя подушку – туда-сюда. Ведь, возможно, в ночь Святого Вали ибн Тайна Алла наконец признается ему в любви. Но уснуть никак не удавалось, ведь все шейхи и учителя перед отправлением призывали его не смотреть телевизор, не слушать радио. Тем более на ночь, потому что музыка возбуждает низменные инстинкты.

Нет, это невыносимая мука – быть так близко и даже не знать: влюблена ли в него Алла? Питает ли она к нему хоть какие-то чувства?

Али специально приехал в страну тысячи и одной ночи. В страну, где по ночам летают фиолетовые бабочки, кружась хороводами в лунном свете.

5

Нет, должен быть какой-то знак, какой-то тайный знак ему. Да еще, пожалуй, надо узнать, кто такой этот Вали ибн Тайна, что это за святой. Чем он так знаменит в этой стране, в которой Али ну ничегошеньки не понимает.

И тут ведущий-предстоящий имам по имени Диджей подал ему этот знак. Он рассказал, что когда-то Вали ибн Тайна обвенчал двух влюбленных, хотя по закону им венчаться было нельзя. И даже не положено было быть влюбленными.

А что делать, если тебе четырнадцать лет и ты влюблен в свою сестру или в дочь злейшего врага твоей семьи? Или ты римский легионер и уже двадцать пять лет кряду несешь воинскую службу, поклоняясь лишь богу войны Марсу? И тебе так хочется тихого домашнего счастья, чтобы в кругу семьи отмечать все праздники. Тем более праздник всех влюбленных. Ведь у каждого любящего сердца есть шанс, заключил ведущий.

И вот тут-то кощунственная мысль проникла в сознание Али: а вдруг этот Вали даст разрешение и на его любовь к Алле? И даже обвенчает их? Вдруг и у его любящего сердца есть шанс, даже если быть вместе им запрещено по закону? И эта мысль уже не давала покоя Али. «Надо искать Вали, надо искать святого Вали, – бубнил он, пока сон не смирил его губы. – Искать Вали, который венчал римских солдат, а император боялся, что женатые воины не согласятся воевать, не станут из-за своих семей и новой веры умирать на поле брани. И запрещал ему это делать. А он все равно венчал. На то он и Вали – приближенный Аллаха, брат всех обездоленных на земле».

6

Ведь есть такие отели, после одного дня жизни в которых становится больно от несправедливости мироустройства. И еще оттого, что тебе больше уже никогда не побывать в подобном месте.

И, может быть, в наказание за эту сладкую жизнь тебя начинают мучить вопросы. Вопросы, о которых делегаты, такие же мальчишки и девчонки, как он, говорят, что они террористы. Что о них даже думать нельзя.

Например, такие: почему одним можно иметь богатство, и жену, и семью, и право распоряжаться всем этим по своему усмотрению, быть хозяином в своем доме и своей стране, а другим нельзя видеть свою родину независимой и процветающей, как нельзя иметь жену?

Ведь есть такие отели, от которых начинает сносить башку, как вавилонскую башню. Но почему, почему? Почему за один турнир по теннису, за игру в мячик с отскоком от земли человеку дают миллион долларов? А его, Али, матери, которая всю жизнь ткала ковры, и обрабатывала мотыгой землю, и ходила за водой на родник с большими, тяжелыми ведрами, которая потратила всю жизнь на этот рабский труд, не хватает денег даже на то, чтобы купить себе платок или вставить искусственные зубы вместо выпавших от плохой еды своих?

7

Ночью Али спалось тревожно. Он скрежетал зубами, будто от глистов, что, казалось, копошатся в его переполненных кишках, и слышал это сам. Постойте – но как? Али выпрямился на кровати и прислушался к звукам.

Он слышал, как кто-то вроде бы скребется у его двери и карабкается крабом в замочной скважине. «Воры!» – подумал Али, ища свои штаны. Но как назло не мог найти их в темноте. Или его единственные штаны уже унесли.

Подкравшись к двери, он выглянул в замочную скважину и никого не обнаружил. Совершенно пустой коридор. Нет, звуки доносились откуда-то сбоку, из ванной комнаты. Так же осторожно Али подкрался к ванной и резко распахнул дверь. И увидел в двух шагах от себя черного, как смоль, джинна, словно того жарили на сковороде под землей, – только светились угольки горячих тлеющих глаз. Он встречал этого джинна в лифте, поднимавшемся из-под земли. А теперь этот джинн, взобравшись на стул, копошился в люке шахты, из которой, как уже выяснил Али, джинны управляли всеми процессами в его комнате.

– Ай, – вскрикнул Али, прикрываясь полотенцем, – уйди, шайтан!

– Постой, брат. Не кричи. Я пришел к тебе за помощью.

– Уйди, джинн!

– Я не джинн, брат. – И тут он сказал одну фразу, нет, не «Мы с тобой одной крови», а «Мы с тобой одной веры». Он сказал «Ляилляхи илляла».

Этот парень говорил на языке его матери и потому вызывал некоторое расположение.

– Я не причиню тебе зла, – продолжил незнакомец. Да будь он даже джинн, но явно джинн хороший. – Я лишь хочу поговорить. Нам нужна помощь. Можно, мы спрячем кое-какие вещи в твоем номере, в этой вот вентиляционной шахте? И кое-какую одежду в шкафу? А ты, если что, скажешь, что это твой багаж.

– Зачем?

– Мы хотим помочь нашей родине, брат. И всем бедным и обездоленным. А как я слышал, ты отказался на время проживания от услуг горничных.

8

Долго Али себя упрашивать не заставил. Он быстро смекнул, какую выгоду сулит это знакомство ему. Наконец-то появились понимающие и говорящие с ним на одном языке могущественные существа. Его братья, к которым он тоже может обратиться за помощью.

– Хорошо, – согласился он, – я не пущу этих развратных женщин в свой номер. Но и вы помогите мне в моем деле.

– Что за дело, брат? Обращайся. Все, что в наших силах, мы сделаем.

– Мне нужно найти одну девушку.

– Как ее зовут? Как она выглядит, брат? У тебя есть ее фотография?

– Она из нашей страны. Я знаю, как ее зовут и как она выглядит. Но она замужем. Она в этом городе вышла замуж за одного человека, имя которого я тоже знаю.

– Мы найдем ее. Напиши ее имя и имя ее мужа вот здесь. – Джинн зажег фонарик, который находился у него в кармане, и протянул Али бумагу. – Мы постараемся найти ее и передать ей от тебя весточку. А если она согласится, поможем вам встретиться и обсудить вашу проблему.

– Хорошо. – Али взял бумагу и нащупал на тумбочке ручку.

– Но тебе придется подождать некоторое время. Это не так просто сделать…

– Договорились… – Али протянул начертанное имя возлюбленной, от одного произнесения или написания которого он впадал в транс.

– Но ты никому не должен говорить о том, что ты сегодня видел. Договорились?! – Али согласился, понимая, что сделка с джинном состоялась.

День третий

Среда. 15 февраля

Глава 1

Ночные пироманы

1

Огни на улице – к ним меня тянет с нестерпимой силой. Гирлянды на деревьях. Я словно птица, перепутавшая зиму и весну. Прельстившись светом и теплом люминесценции, я выпорхнул на улицу, закинув крылья шарфа за спину.

Город – такая же стихия, как огонь, вода или революция. Хаос, обладающий неким стержнем. В городе побеждает и выживает тот, кто умеет этой стихией управлять.

Я выхожу из метро на улицу и иду по Невскому. Навстречу мне движется хаотичная толпа. Кто-то обнимается. Кто-то бежит. Кто-то, наоборот, идет, замедлив шаг, – как в прострации.

Я иду и смотрю на горящие окна. На компании стильно одетых мальчиков и девочек из клубов. На друзей и влюбленных в ярких кафе с большими витринами-стеклами красивой жизни. В углублении Малой Конюшенной показывают пантомиму одетые в черные костюмы клоуны. Они так двигают руками и ногами, словно их дергают за нитки. На их лицах белая маска вековой печали. На пешеходной части Садовой подростки в широких штанах и кроссовках пытаются заплести ноги в рифму и в ритм: раз и брейк – встать на уши или поставить на уши собравшихся поглазеть. Эти ребята танцуют в полной уверенности, что это они управляют толпой. Когда они крутятся на голове, им кажется, что мир крутится на голове.

2

А напротив станции метро «Гостиный двор» – пиротехническое шоу. Артисты тоже в черных костюмах. Выдувают из пасти огонь, как драконы. Размахивают искрящимися факелами на длинных шестах и плошками с огнем на цепях.

На лицах выступающих горят восторг и экстаз. О, как я их хорошо понимаю! Это так приятно – управлять стихией! Чувствуешь свою силу и значимость в этом броуновском движении людей, непонятно куда спешащих, но все равно опаздывающих. Истинное наслаждение. Особенно когда прыгаешь, как в детстве, через скакалку, но только горящую. Когда стакан огня-спирта, который ты выпиваешь, очищает тебя, словно вода. А потом этот же стакан пламени ты выдуваешь, словно стеклодув, образуя вокруг своего лица и тела шар из огня. Словно ты с легкостью факира меняешь одну стихию на другую. Словно мановением руки управляешь алхимической сущностью и иллюзорностью мира. И тебе все подвластно в эту секунду, все доступно и достижимо. И духи огня исполнят любое твое желание, какое бы ты ни загадал.

3

Я иду дальше мимо сверкающих фарами машин. В восторге блужданий по городу. Иду туда и обратно, словно в какой-то эйфории. Одновременно, как барометр, улавливая настроение толпы. Ее градус и тонус. Хотя уже вот-вот наступит 15 февраля, считается, что сегодня еще ночь Святого Валентина, праздник свободной любви. Народ гуляет. У Катькиного садика снимают мальчиков-проститутов. На Старом Невском у вокзала свои услуги предлагают проститутки-девочки.

В городе слишком большие возможности замутить с женщиной. А слишком большая сексуальная свобода расхолаживает энергию. Отсюда энтропия сексуальности и распыление сексуальной энергии.

Раньше, когда церковь и религиозная традиция контролировали общественные связи, такой сексуальной энтропии не было.

У часов и барометра на Малой Конюшенной танцуют. Старые мужчины и молодые девушки, взявшись за руки, танцуют далекое ретро: квикстеп, чарльстон, танго. Опять это сладкое слово «вседозволенность».

4

Город привлекает творческую энергию людей, аккумулирует ее, выжимает через корпорации. А порой и прожигает через прорванные трубы теплотрасс, и неоновые огни вывесок и билдбордов обогревают и освещают морозную улицу. И все вхолостую. Но разве не вхолостую порой греют любящие сердца?

Город – это сгусток энергии, а значит, и возможностей. Копна проводов опутала город, внутри которого тепло, как на току, как в стогу электромагнитного сена. Как в генераторах мчащихся мимо авто.

Земля на селе сырая и тяжелая. Снег и дождь смачивают и вымывают неплодородную почву. Летом же она вбирает в себя энергию солнца и человеческого труда и выдает на-гора колосья с искрами зерен.

Город же круглый год стоит в золотящихся колосьях фонарей. Снежинки, подсвеченные желтым светом, крутятся, как атомы в реакторе, электромагнитное поле отклоняет их в сторону от моего лица.

5

Повернув, шарахнувшись, как стрелка барометра, я опять выхожу на Малую Конюшенную, на этот раз я смотрю не на танго, а на часы. И думаю о ресурсах.

Главное в жизни человека при достижении той или иной цели – это ресурсы. Время и внутренняя энергия. Силы, которые необходимо организовать и направить в нужное русло. Но для этого человек должен быть мобилизован внешней или внутренней организацией и мотивацией.

У меня сейчас есть свободное время, но нет организации. Моя мама вышла за военного с подсознательной надеждой, что теперь в ее жизни все будет в порядке. У женщин в крови подчиняться четкой организации сверху.

Работяги отдают свою нервную и физическую энергию и время за хлеб, который помогает их семьям реализоваться. Прикладывают все свои силы для того, чтобы было хорошо их близким и родным. Бездельники дорожат и своим свободным временем, и своей скудной энергией. В итоге имеют и то, и другое в ограниченном количестве. Замкнутый магический круг. Стрелка барометра шатнулась опять в другую сторону.

Вот бомж вышел из примитивной общественной единицы-организации и не знает, куда теперь податься. Не знаю, куда сейчас направить свою энергию и я, блуждающий по городу, словно свободный атом. А хочется проводить время с пользой, хочется что-то сделать, взять на себя какую-то ответственность и почувствовать тревогу. Хочется к людям, в творящий реактор истории.

6

И я нахожу такой реактор – в подвальчике, в кафе питерской богемы, где до революции аккурат находился полицейский участок. Ночью под этими низкими сводчатыми потолками всегда полно людей. В основном актеры. И любители, желающие или втайне мечтающие стать актерами. Есть здесь и мои знакомые из студенческого молодежного театра, в котором я работал декоратором. Но впервые меня сюда привел Расим.

Мне нравится здесь. Богема – это не тунеядцы. Это люди, сознательно выбравшие свой путь и бросившие все на алтарь искусства. Они добровольно приняли ряд страданий и лишений ради достижения поставленной цели. «Богема» происходит от «боэм» – «цыганщина». И словно в подтверждение тому сегодня в кафе настоящий бум. Фейерверк красочных нарядов и улыбок, сверкающих сквозь чад и дым, несмотря на чад и дым.

Я забиваюсь в дальний угол и начинаю с восторгом наблюдать за артистичными импровизациями и эксцентричными девушками. Особенно мне нравится одна особа. Конфетка с длинными темными распущенными волосами. Восточная сладкая внешность. Ее, кажется, зовут Оля, а может, Ляля или Аля. Я не расслышал точно, когда она себя называла, а подойти и переспросить я боюсь. Я смотрю на нее исподтишка и жгу в пепельнице оборванные края салфеток и фильтры окурков. Такой я становлюсь пироман, когда нервничаю. Для себя я называю ее средним именем Ляля. Так мне слаще о ней думать. Я заметил, что на капустниках по средам она здесь частый гость.

7

Я смотрю на нее и думаю: чем бы я мог привлечь внимание девушек из ее общества? Этих ярких, сильных и стильных штучек. Чем заинтересовать, чем заинтриговать? Что противопоставить их кавалерам и ухажерам – этим профи определенного образа и стиля поведения?

Но пока не находил своего образа, который мог бы соперничать с непонятым гением-одиночкой Гамлетом, безумно влюбленным нежным Ромео или брутальным ревнивцем Отелло. Все роли давно поделены и расписаны. Все ниши заняты. А новичкам-непрофессионалам вроде меня нет ни места под солнцем, ни эфирного времени.

Единственное, что нам остается, – это делать вид, что еда нам интереснее любопытных взглядов красоток. И многие из присутствующих крыс и мышей так и делают: грызут свои орешки с невозмутимыми лицами.

Ведь я не человек искусства. Я им не соперник – я не умею так перевоплощаться, не умею так искрить остротами. Они же вмиг становятся героями-любовниками или героями-вояками, готовыми пойти на смертный бой, на костер за свою веру и убеждения.

Но меня тянет сюда вновь и вновь. Может, жажда адреналина. Желание зацепиться-приобщиться к этим бродячим артистам-цыганам и прожигателям красивой жизни. Ведь это моя ниша – если мне не будет хорошо здесь, то тогда где? Я всегда мечтал жить так же свободно и творчески, как эта богема.

И вдруг до меня доходит, что наша компания и я лично перевоплощаемся не меньше их. И что наша группа – это настоящий театр. Ведь мы собираемся выступить перед камерами. И уже вовсю обсуждаем и уточняем наши планы и вовсю репетируем-тренируемся. И что настоящие лицедеи – это мы. А не они.

8

Да, сегодня впервые, глядя на звездную богему, я понял, что я тоже лицедей, как и они. Даже еще более крутой лицедей, потому что собираюсь совершить нечто, на что они неспособны.

И я понял, что терроризм – это высочайшее искусство. И что только я, затаившийся в углу, вынашиваю грандиозные планы. На роль. Роль брутальную и мужественную. И я исполню ее так артистично, как им и не снилось.

С тех пор, как в Ночь Предопределения мы встретились в первый раз, прошло довольно много времени. Теперь каждую пятницу или среду, а порой и чаще, мы встречались и обменивались информацией. Тем, что слышали или читали, и своими собственными мыслями. Но просто говорить и ничего не предпринимать нам, молодым и энергичным, казалось странным. Так мы решили создать свою группу и назвать ее ХУШ. А потом спланировать и совершить какую-нибудь акцию, чтобы не сидеть сложа руки.

Первое, что пришло на ум, – взорвать какой-нибудь газопровод.

– Нефтепроводы, газопроводы, – пояснил Хатим, – и линии электропередач – это кровеносные сосуды современной экономики. А экономика – основа могущества. Будет затруднена подача крови, а вместе с ней глюкоза, кислород и другие питательные вещества и витамины, – у государства не будет сил ни для ведения войны, ни для развития экономики.

Я тогда возразил, сказав, что место разрыва артерии быстро сошьют бригады хирургов, а нас моментально вычислят, поймают и посадят.

Но Хатим настаивал, он говорил, что если каждая группа взорвет по трубе, то польза будет и ангел смерти затрубит во всю мощь.

9

И тогда я заподозрил, что таково первое задание из-за рубежа. Незадолго до этого Хатим вернулся из поездки в Иран, и вернулся с хорошими новостями: у нашей группы появились новые старшие товарищи и кураторы. Тогда Хатим пояснил, что мы переходим в подчинение к тайному халифу и теперь будем действовать по его инструкциям. Мы очень обрадовались. Мы понимали, что еще малы и мало подготовлены. А с тайным халифом мы вписывались в общий фронт и становились частью всей системы сопротивления.

Хатим сказал старшим товарищам, что дело подрыва газопроводов или нефтепровода «Дружба», связывающих Россию и Европу, кажется ему наиболее важным. Теперь на нас большая ответственность, и мы должны доказать, что справимся и не ударим в грязь лицом.

– Не будет никакого эффекта, – продолжал спорить я. – При нынешнем развитии техники пробоины залатают очень быстро. А при нынешней цензуре про наше дело даже никто и не узнает. Для террористов важно прогреметь на всю страну, а то и на весь мир.

– Да, идет война в Чечне, Ингушетии, Кабарде, и Черкессии, и в Дагестане, а страна из-за цензуры так мало знает об этом, – согласился Баталь: мол, это уже пройденный этап.

– Нам надо устроить нечто большее, – настаивал я. – И в том месте, где будет много телекамер.

Тогда решили проголосовать. Все-таки у нас демократия. И в результате большинство оказалось против плана Хатима и за мое предложение. Пять против трех.

10

Долгое время после того голосования мы сидели, затаившись. А точнее не знали, что делать. Дальше разговоров и полемик наши встречи не шли. Решение подсказал приближающийся саммит и Хатим. На очередном собрании Хатим предложил приурочить нашу акцию к саммиту глав государств. Мы решили подорвать опоры линий высоковольтных передач и уронить их на пути следования кортежа, например, президента США. Конечно, мы понимали, что вряд ли кто-нибудь погибнет. Но нам был важен сам акт. Саммит посвящался энергетической безопасности в мире. Вот мы и собирались обеспечить эту «энергетическую безопасность».

Мы узнали, что саммит будет проходить в Константиновском дворце. А дорога, ведущая от аэропорта в обновленный дворец, одна. И на этом месте направленными взрывами мы обрушим две вышки-опоры высоковольтных линий электропередач. Они находятся недалеко от дороги, а у Хатима как раз дача под Стрельней, возле одной из опор.

На этом и остановились. План подходил под требование и Хатимовой группы, и нашей части. Начали готовить бомбы и доставлять их на дачу. Рассчитали угол падения опор. Баталь собрал и подготовил из запчастей старенькие машины, которые планировалось поставить под опоры. Не ставя, естественно, их на учет, перегнали в гараж на дачу Хатима.

Мы даже выяснили, что место президента в бронированном автомобиле на заднем сидении справа. И что согласно технике безопасности кортеж будет двигаться с огромной скоростью. Не менее 130 километров в час. И по двум полосам. Дорога для всех остальных машин будет перекрыта.

Разногласия вызвал только вопрос, через какие интервалы подрывать опоры. Мы знали, что автомобиль защищен от электрического разряда, то есть электронепроводим. Но с другой стороны – а вдруг одна из вышек упадет прямо на крышу машины? При таком ударе крыша проломится и путь электричеству открыт!

11

Но, чем ближе подходило время воплощения плана, тем менее реальным он становился. И даже не потому, что, как выяснилось, ток не причинит никакого вреда президентам. А потому, что, во-первых, президентов будут доставлять в Константиновский дворец на катерах, и хотя по воде энергия может достичь катеров, но вот вышки-опоры электропередач, упав, не достанут до воды. А во-вторых, нагнали столько вертолетов и наземной охраны, установили столько камер наблюдения, что ни у одного дерева нельзя было даже присесть по нужде.

К тому же ввели пропускной режим, с которым я уже сталкивался, пытаясь пробраться в Костомукшу. Более того, коренных жителей этих дачных районов попросили уехать на время проведения саммита к родственникам. А сама территория, как узнал Хатим из информации, распространенной среди дачных аборигенов, будет подвержена полной зачистке и полному оцеплению-оцепенению. Все машины уберут эвакуаторами, магазины и офисы закроются, а людей не будут выпускать на улицу.

Даже при надежде на то, что рано или поздно кортежи поедут по земле, – не всегда же им на катерах волны рассекать? – у нас больше не было возможности осуществить нашу акцию.

Все рушилось. И тогда, на наше счастье, радостную весть принес Азам. Вдруг выяснилось, что некоторые президенты посетят конгресс бойскаутов и молодежных организаций, проходящий в гостинице «Эльбрус». Азам сообщил, что некоторые президенты приедут в гостиницу в воскресенье. А он, Азам, как раз работал швейцаром и коридорным в этой гостинице. А что такое швейцар? – через него проходят не только все люди, но и вся информация. А еще Азам сказал, что к саммиту потребуется временное увеличение персонала гостиницы и на работу будут подыскивать студентов, обещая им возможность устройства здесь же после получения диплома. А еще что начальник отдела кадров его хороший приятель.

И началась кропотливая работа. Мы устроились на работу в отель. Табиба взяли медбратом, Сафар устроился дворником, Дженг – поваром. А я с нашим агентством «Эльбрус» заключил контракт на экскурсионные туры. Тогда мой начальник был очень доволен.

12

Мы все были чистые, незапятнанные. С хорошим послужным списком. Чего стоил один Дженг, профессиональный кулинар, работавший шеф-поваром в ресторане и вдруг устроившийся в поварята к шеф-поварам отеля…

К тому же мы достали и изучили подробный план гостиницы. А вчера еще – план меняющихся в день проведения акции магнитных кодов всех дверей. И еще подробный план самого мероприятия: время заездов президентов и их участия в мероприятиях. Теперь мы знали, откуда они появятся и где будет расположена их личная охрана.

Мы жестко распределили наши роли, по секундам рассчитали каждый шаг. Мы долго, кропотливо и упорно тренировались, репетируя нашу акцию.

И вот теперь скажите: идет ли перевоплощение актеров в сравнение с нашим перевоплощением? Они изображают медсестер, поваров, официантов. И мы тоже их изображаем, но не ради эффекта перевоплощения, а ради эффекта разоблачения этого лживого мира. Скажите: разве мы не действуем более профессионально и жестко?

Из кафе я ушел с чувством гордости за себя. Ушел сразу после Ляли, под утро. Теперь-то, увидев меня по телевизору, она поймет, кто есть настоящий лицедей-герой. И кто был больше достоин ее внимания.

Глава 2

Дневная бабочка Али

1

Али проснулся раньше всех, еще затемно, – ему не терпелось вновь увидеть свою девушку, свою голубоглазую бабочку, в чем ему поможет, он был уверен, святой Вали. Юноша знал, что некоторые бабочки летают ночью, а некоторые днем. И вот теперь, находясь в стране тысячи и одной утонченной ночи, Али с нетерпением ждал рассвета, потому что свою Алю он прежде встречал только днем. Теперь ему не терпелось вскочить и читать с благодарностью намаз, как только первый луч света озарит небо.

Но как отличить ночь ото дня? В Коране есть явное указание, что ночью не различить цвета нитки. Али то и дело вскакивал и начинал ходить вокруг телефона: позвонит или не позвонит джинн-швейцар? – хотя еще накануне перенес телефонный аппарат поближе к подушке.

То, что джинну было под силу разыскать его возлюбленную, будь та даже иголкой в стоге сена, достать хоть из-под земли и потом перенести в отель, – он не сомневался.

Как она теперь выглядит, как себя чувствует в замужестве? Что с ней стало? Почему она улетела от него в страну тысячи и одной ночи? Была ли их встреча случайной? На эти вопросы Али собирался получить ответы во что бы то ни стало.

Ему хотелось бежать и искать Аллу. Но сначала нужно было разыскать святого Вали и попросить у него совета и благословления. Может, позвонить ведущему-имаму в телевизоре и поподробнее узнать о дне святого Вали?

2

Но тут телефон зазвонил сам. Али, путаясь в черных волокнах-нитях простыней, рванулся к белым проводам-нитям трубки – так ему тогда показалось. Но, к великому разочарованию юноши, на другом конце трубки была всего лишь Анна.

– Алло, доброе утро, Али! – поздоровалась Анна.

– Что, разве уже утро? – спросил Али, потому что его тоже интересовал этот вопрос.

– Да, уже утро, – сказала Анна, – просто у нас в России слишком поздно светает. Извините, что так рано бужу, но через десять минут уже завтрак, а потом у нас по программе сразу экскурсия по городу.

Али недовольно промолчал. Весь прошлый день они только и делали, что ездили на экскурсии в музеи. И в итоге у него не было ни минуты свободного времени и он не мог отправиться на поиски святого Вали.

– Вы уже ознакомились с нашей программой? – по-своему истолковала молчание Али Анна. – Отлично, тогда через пять минут после завтрака все встречаемся в холле.

– Зачем? – возмутился Али: мол, можете вы меня оставить хоть на пару часов одного в номере?

– Я же говорю, у нас обширная культурная программа.

– Это обязательно? – спросил Али. А сам подумал: «Ох, уж мне эта насыщенная программа». – У меня вообще будет личное свободное время?

– Да, после всех экскурсий мы оставим вас в покое! – засмеялась Анна. – И вы сможете делать, что захотите.

«Ну и пусть, – подумал Али, – легче будет перенести время ожидания».

3

На завтрак Али решил не ходить. Его желудок даже после бессонной ночи напоминал переполненный с ужина бурдюк. В самый раз, чтобы отправиться в длительное путешествие на двухъярусном автобусе с плавным, как у верблюда, ходом. Экскурсионная программа оказалось очень плотной. Целый день они ничего не делали – только ездили с места на место на большом комфортабельном автобусе, с двумя похожими на закрученные бивни слона зеркалами заднего вида. Сиденья, покрытые плюшевым ворсом, были мягкие и высокие, словно горбы, на которые Али забрался с ботинками, сложив ноги по-турецки.

Али ехал на автобусе так высоко, как, наверное, ездили сами цари, и из окна дивился на призрачные здания, с запутанными узорами решеток на окнах и воротах, на дворцы с распахнутыми крыльями флигелей и их отражения в воде каналов. Кто, интересно, умудрился в такие кренделя изогнуть металлические прутья?

Али, зная, что бабочки бывают и ночные, очень надеялся встретить случайно свою Алю. Надеялся на чудо.

Кортеж комфортабельных автобусов напоминал Али богатый купеческий или даже царский караван. Тем более что караван сопровождался двумя машинами с мигающими маячками на крышах, а из окон Али видел, как мужчины в милицейской форме стояли на перекрестках, вытянувшись в струнку и отдавая честь. Да и гид-гад, похожий на высунувшегося из норы суслика, тоже вытянувшись по струнке, что-то все время рассказывал и рассказывал из истории этого города.

4

И хотя все ему было в диковинку, Али слушал в пол уха, все больше глазея на дома и пешеходов. Но из того, что он услышал, стало ясно, что мало какой правитель этого города доживал свой век. Четырех убили революционеры-заговорщики: Петра III, Павла I, Александра II, Николая II. А Николая I то ли отравили, то ли они сами отравились.

«Очень смешные имена», – подумал Али и снова отвернулся к окну. Единственный раз, когда он заставил себя прислушаться, отвлекшись от грез об Алле, это в тот момент, когда гид упомянул о сыне ситцевого фабриканта Андресса Иоганна Ниссена: «В 1852 году на фабрике, что вы видели, впервые в России началась промышленная размотка завезенных с Востока коконов. Специальные машины были закуплены в Европе, и сын Ниссена стал первым магнатом шелковых изделий».

«Может быть, здесь, в Коломне, рядом с этой фабрикой и бывшими прядильными амбарами стоит искать мою бабочку», – подумал Али.

– А сейчас мы с вами уже проезжаем дом Зингера, – сказал экскурсовод, высокий, худощавый, совсем молодой человек, в черном пальто и красном шарфе-галстуке. – Обратите внимание, это одно из первых и самых интересных зданий в стиле модерн. «Зингер» – известная компания, обеспечившая всех желающих домашними швейными машинками.

Вообще, вся экскурсия была посвящена развитию промышленности и глобализации в Петербурге.

Но Али уже дальше не слушал. Не слушал, потому что ничего не понимал. Какие-то цари, революционеры, стили. Какая-то глобализация и промышленность. Все для него было полным бредом. Его интересовало только одно – как найти Аллу и тайного Вали. Он ждал помощи от брата, но тот пока не объявлялся. «Его смена лишь через три дня», – думал Али, и теперь оставалось только ждать и смотреть в окно. И еще надеяться. Нет, он просто не мог приехать в такую даль и не встретить Аллу. И вдруг – о чудо! – он увидел купола, лазурные купола.

– Что это? – спросил он у сидевшей рядом Анны.

– Это мечеть, – ответил та, от чего сердце Али бешено забилось.

5

К счастью для Али автобус остановился недалеко от мечети.

– Сейчас все выходим и организованно посещаем Петропавловскую крепость, – сделала объявление Анна.

Все вышли и пошли в Петропавловку. Только Али залез под сиденье, а потом, когда голоса стихли, попросил водителя выпустить его на улицу подышать и вдоль серых зданий направился в сторону остановки. Все вокруг было очень сумрачным и серым. Складывалось такое впечатление, что в стране тысячи и одной ночи утро плавно переходило в вечер, а день так и не наступил.

Но именно это ему и нужно было – вечная ночь. Ведь Парусник Улисса прилетает только ночью. Али бродил вдоль серых улиц, понимая, что мечеть должна быть где-то рядом. Плутал вокруг да около, ориентируясь на иглу Петропавловского шпиля. «Даже иголку в стоге сена», повторял Али себе под нос, словно твердил какое-то заклинание. Изредка у прохожих старшего поколения он спрашивал о мечети. Старики – они должны больше знать, и они более религиозны.

– Что? – спросила одна из бабушек.

– Месджид.

– Я не знаю, что это такое. У нас таких нет.

– Это церковь мусульманская, – попытался объяснить Али. – Храм такой.

– А, церковь… Так на Невском. На Невском каких только церквей заморских-басурманских нет! И лютеранская, и финская, и шведская, и армянская и французская…

– А далеко это – Невский?

– А это там, на той стороне реки, – отмахнулась бабушка. – Там спросите.

Но Али точно помнил, что большую реку они не переезжали. Проехали чуть-чуть и остановились. Как он умудрился заблудиться в этом городе-паутине улиц и переулков?

6

Решив изменить тактику, Али стал спрашивать про Вали. Ведь Вали все должны знать.

– На Невском проспекте ищите, – в шутку подсказала ему одна из проходивших старух. – Невский – такое мистическое место, где люди обязательно встречаются.

– Валико надо искать на базаре, – улыбнулся жизнерадостный бабай, торгующий шавермой. – ни там домино заколачивают.

– А где базар?

Бессонная ночь и плохое знание языка окутывали фразы в туман бреда.

– Вон между теми домами. А тебе какой Валико нужен? Я там всех Валико знаю.

– Мне нужен тайный Вали. Тайный или, из Тика.

– Слушай, ты русский язык где учил? Я знаю только одного Вали из-под Тыквы. Есть такое дерево, его в мечеть из Малайзии посол привез. Я сам был на том праздничном намазе на Рамазан-байрам.

Али хотел было сказать, что русский учил, помогая русским строителям и инженерам строить электростанцию в их стране, но не успел…

– Да нет, – раздался голос соседа, усатого, худого мужчины в кепке. – Это было на Курбан-байрам, и дерево из Индонезии.

– Да-да, точно. Слушай, я еще удивился, как тыква растет на дереве? У нас всю жизнь в Азербайджане на земле росла. А там нет – на дереве. А эти индейцы только кивают – да-да, тыква, тыква, дерево, дерево.

– Нам-то откуда знать? Я вот что думаю, и чего только в мире не бывает, Аллах всему хозяин. На все его воля. Он лучше знает, что сажать, а что не сажать, чему быть, чему расти, а чему вянуть.

Еще долго пререкаясь и споря, торговцы все-таки рассказали Али, как добраться до городской Соборной мечети.

7

В конце концов Али вышел к мечети с двумя ощетинившимися минаретами. Среди северной гранитной природы она выглядела, словно сбежавший из зоопарка и вставший от отчаянья на задние лапы слон. В сумерках она показалась Али очень странной. Никогда еще Али не встречал такую мрачную мечеть, войдя в которую он словно оказался в склепе, – все люди ему напоминали тени.

– А здесь находится тайный Вали? – спросил осторожно Али у сторожа.

– Где ж ему быть? Вон он под панно лежит. Только к нему сейчас лучше не подходить.

– Почему?

– Потому что сейчас он в таком состоянии полусна, когда все органы чувств и познания, кроме сознания, разумеется, отключаются. Он сейчас наполовину здесь, наполовину там, – пояснил сторож. – Переместился в Мекку и там читает намаз. Пойдемте, я покажу.

– Ан нет, я ошибся, – сказал сторож, когда они прошли в просторный зал под куполом. – У него сегодня занятия.

Вскоре и сам Али увидел группу человек в восемь, собравшуюся полумесяцем вокруг бородатого учителя. Ребята с благоговением смотрели, глупо открыв полумесяцами же рты. Такое улыбчивое благоговенье. Их зрачки блестели в полумраке сводчатого зала, словно луна, отражающая идущий от ярких зажигательных речей свет.

Борода устаза была растрепана, клоки ее торчали во все стороны, а голову прикрывала вязаная полукруглая шапка. Черная или белая, Али разглядеть не мог. Потому что в этом городе сумерки сменяют сумерки.

8

«Ну прямо как настоящий Вали», – подумал юноша. Присев в углу, Али начал наблюдать за дервишем под деревом. Он сразу понял, что панно сделано из тика. Он не раз встречал это дерево цвета верблюжьей печени. На панно была вырезана сура «Фатиха» – «Открывающая».

Али подошел поближе, надеясь, что сегодня откроется новая страница в его жизни, и прислушался к дервишу,

– Телевизор, – вещал Вали, подражая голосом телеведущим, – страшное изобретение человечества. Никогда не смотрите телевизор. Ибо это источник, через который не только люди, но и джинны передают информацию. Через телевизор джинны влияют на мировоззрение, волю и действия людей. Через музыку и новости, через сюжеты про страшные катастрофы джинны влияют на наш образ жизни, на наши умы и тела. А все это для того, чтобы заставить поклоняться себе. Сколько из наших братьев сгнило перед телевизором в прямом и переносном смысле! Сколько людей надломилось духом и уже ни на что не способно! Сколько якобы просветилось и засомневалось в величии и силе Всевышнего!

По телевизору что только нам не впихивают! И фэн-шуй, и астрологию, и предсказания, и гипноз. Несколько каналов отдано музыке и танцам. А сколько пропаганды наркотиков, секса и насилия! А это все, как вы знаете, от бесов.

Так в суре «Аль-хиджр» говорится: «И сказал Иблис: «Господи, за то, что ты свел меня с пути истины, я исхитрюсь приукрасить все дурное на земле…»

А еще, когда джинн Иблис спустился на землю, он спросил: «О, господь, Ты меня проклял. А что же будет моим питьем?» Аллах ответил: «Любой спиртной напиток». Иблис спросил: «И где я буду жить?». Он ответил: «На рынках». Иблис спросил: «А каким будет мой голос?» Аллах ответил: «Звук свирели», и еще: «Соблазняй своим голосом кого сможешь». Иблис спросил: «А моя западня?» Он ответил: «Женщины».

А еще Всемогущий сказал: «И голос его будет представлять собой пение». И джинн добился своего: голос его стал голосом радио и телевидения, по которым день и ночь звучит песня.

Глава 3

Холодное лето Юсуфа

1

Не помня себя, Мурад заходит домой.

– Проходи, проходи, не задерживай, чего встал? – толкает он меддаха в квартиру что есть силы, толкает в спину, но сам валится с ног, словно промахивается, словно меддах – всего лишь облако. Или он сам облако, мимолетное сгущение паров: дунет ветерок – и нет его.

Очухивается Мурад, уже лежа на диване в зале. Его всего трясет. Жар, сухость во рту, насморк, озноб. Он лежит под синтепоновым одеялом с намотанным на шею шарфом. Значит, его не обманули и доставили шарф. Шарф большой, мохеровый, колючий, так туго сжимает шею, что ему больно говорить и дышать. И глотать колючие слюни и сопли.

Он чувствует, что заболел. Ему жарко, он, лежа на диване, начинает срывать с себя одежду. Краем глаза он видит, как меддах смотрит на градусник, и затем сквозь звон в ушах слышит: сорок градусов. Зачем же его так накутали?

Потом шипучая таблетка в стакане, пуская пузыри, словно рыба, пытается с ним заговорить.

– Тебе помочь? – подходит вплотную к постели меддах.

– Что?

– Я спрашиваю: тебе можно чем-нибудь помочь сейчас?

– Да, не оставляй меня одного.

– И это все, что я могу для тебя сделать? Может, вызвать «скорую»?

– Не надо. Расскажи мне лучше историю.

– Какую историю?

– Нашу. Я умру, если не услышу, что там будет дальше…

2

– Хорошо, – присаживается меддах на край постели в своем плаще. Прямо не белую кожу мягкой плоти дивана, сложив ноги по-турецки. Мурад хочет возмутиться, но вдруг обнаруживает, что сам лежит на белоснежном дядином диване в грязных брюках и носках.

– Хорошо, я расскажу тебе одну, как мне кажется, занимательную историю о Юсуфе, которого привели его сводные братья в самый западный имперский город мира и водили за руку по Сенному базару, выкрикивая: «Кому сироту, кому сироту? Кто возьмет на воспитание сироту?»

А все потому, что он со сводными братьями их большой семьи шел в самый богатый город пешком, чтобы продать овец, лошадей и коров, собранных на продажу со всего аула. И вот они все лето гнали это стадо на мясные прилавки Сенного базара. Не секрет, что и хлеб, и мясо в Петербурге стоили в три-четыре раза дороже, чем в хлебосольных городах Поволжья или в южных черноземных губерниях.

Но в одну из ночей он и братья не уследили за вверенной им скотиной и одну из чужих овец задрали волки. Свалив всю вину на Юсуфа, в наказание братья и решили отдать его на воспитание. А заодно и в подмастерья, за небольшую сумму, чтобы как-то компенсировать потерю чужой скотины и свои мытарства. А отцу предоставить окровавленные обноски Юсуфа как доказательство его смерти. Мол, не овцу, а Юсуфа загрызли. Потому что за родного Юсуфа им не придется отрабатывать на чужих пастбищах, а за чужую скотину – да.

3

Но, как ни старались братья на все лады громко расхваливать Юсуфа, никто не хотел брать тщедушного мальчика в подмастерья, – слишком хлипкого телосложения тот был. А может быть, братья не очень-то и хвалили своего младшего братишку, потому что на самом деле завидовали Юсуфу. Завидовали тому, что он был любимым сыном их отца. А, как известно, зависть не дает восхищаться в полный голос. Потому что прогнивший изнутри человек может только завидовать и гнобить, как завидует каждому сильному духу и гнобит его этот трухлявый город.

Вот и братья в конце концов просто бросили Юсуфа в одном из дворов-колодцев города. Завели, попросили подождать, а сами через подворотни и проходные дворы скрылись из виду. Этот двор на Большой Конюшенной всегда был проходным и выводил на набережную Мойки.

Долго стоял и плакал Юсуф мелкими, но горькими слезами в каменном лабиринте, вторя питерскому осеннему дождю. Слезы мешались с каплями и падали в раскисшую грязь. Но, на счастье Юсуфа, за этим двором и домами вокруг присматривал бездетный дворник Сафар. Он пожалел Юсуфа и решил взять его себе в приемные сыновья.

В то время дворники, многие из которых были татары, непьющие и работящие, выполняли функции современных жэков и дэзов. Ходили на каналы и канавки за водой, если в доме не было водопровода. А питьевую закупали у водовозов для любящих поспать богатых постояльцев. Запасали дрова или уголь на зиму для квартирантов: скупали повозками, чтобы потом перепродать, кололи и складывали в подсобных сарайчиках или под черной лестницей, которую и отапливали зимой. Нагревали воду по необходимости и делали изо льда ледники-холодильники в погребах. Припасали керосин на случай отключения электричества.

4

Меддах рассказывал Мураду, словно мать, сказку на ночь. А Мурад чувствовал, как его бросает то в жар, то в холод, когда он представлял себе Юсуфа за работой в ледяном погребе или у печи.

– В общем, – продолжил меддах, – дворники были незаменимыми во всех отношениях и даже выступали в роли советников и помощников по хозяйственной части у захлопотавшихся в своих служебных и государственных делах горожан.

К тому же почти во всех доходных домах дворники дежурили у кованых решеток ворот. Стоя на страже общественного порядка, они сотрудничали с городничими и охранкой. Следили за жильцами и постояльцами: кто к кому, во сколько и зачем приходит.

Время было неспокойное. Террористы всех мастей покушались на традиционные устои общества. Каждый день кого-нибудь убивали. Шпики сновали туда-сюда – за всем нужен глаз да глаз. Поди разберись, кто здесь убийца, а кто подставной агент.

Богобоязненные, непьющие мусульмане были надежными помощниками государства. Работы было невпроворот, и пожилой Сафар-ага чувствовал, что его артели требуется еще один подельщик. К тому же у них с супругой не было собственных детей, а тут словно сам Всевышний послал ему мальчика родных кровей, да такого смышленого – и откуда, спрашивается? Не иначе это знак судьбы, рассудил Сафар-ага и приютил паренька. В артели всегда старались брать либо односельчан, либо единокровцев.

Кроме того и супруге его, Тахире-апе, требовалась помощь на кухне. Ведь она едва справлялась со своей ролью «матки», жены старшего дворника, не успевала готовить харчи на всю артель. Иди-ка, приготовь на такую ораву похлебки и гречневой или пшенной каши. А Сафар-аге за право быть старшим дворником приходилось расплачиваться, эксплуатируя жену. Ведь только старший дворник артели мог себе позволить иметь супругу.

А как ты понимаешь, это не очень-то справедливо, когда один человек может иметь жену, а другой нет. Когда один имеет свое государство, а другой нет, когда один может позволить себе родить ребенка, а другой нет…

5

– Впрочем, это совсем другая тема, – продолжил меддах. – Наша же история о том, как Юсуф остался жить в дворницкой под лестницей, в большом доходном доме на Конюшенной улице, помогая своим престарелым приемным родителям во всем. С ранних лет хлопотавший по хозяйству Юсуф не чурался никакой работы. Когда хозяйство большое, работать приходится всем с малолетства и до глубокой старости. Не можешь за скотиной следить – собирай щепки для самовара, ноги отказали, вырезай на печи ложки.

Вот и в Петербурге Юсуф с радостью и легкостью включился в работу вместе с дворницкой артелью. Спал он в небольшой квартирке старика на сундуке за ширмой. Ел с общего стола наравне со старшими, потому что стал добрым помощником, выполнял не меньший объем работ.

Дом, как узнал Юсуф, принадлежал некоему семейству Шнобелей. Очень богатым нуворишам, сделавшим состояние на черной, как говорили дворники, раскисающей от дождя грязи. Заведовал же домом управляющий Евгений Павлович – уже совсем дряхленький старичок, некогда работавший управляющим у Шнобелей на Кавказе. Дворники говорили, что и Сафара Шнобель взял только потому, что тот неплохо зарекомендовал себя смотрителем бараков. Будто на приисках черной грязи его барак был самым чистым.

Вскоре, впрочем, Юсуф узнал, что Шнобеля зовут Эммануил Нобель, да и Евгения Павловича звали как-то по-шведски, но выговорить этого имени никто не мог. Евгений Павлович вел всю финансовую сторону, заключал контракты с жильцами и фирмами, арендующими первые фасадные этажи, собирая с них деньги. Договаривался с властями и обслуживающими дом конторами, электрическим обществом и водонапорной башней. Вносил поземельные и страховые деньги, вел денежные и домовые книги.

6

Что касается других артельщиков, то на первых порах дворники постарше не очень доверяли Юсуфу и посылали его в город с мелкими поручениями или оставляли в самые спокойные предутренние часы на дежурство у ворот. Владельцы домов обязались перед властями выставлять дворников с четырех часов пополудни до восьми утра, сменяя их через каждые четыре часа.

Юсуфа ничуть не волновало, что ему больше других поручают дежурство на улице. Он нисколько не артачился и не возражал, что ему приходилось прерывать свой сон в самый сладкий момент. К тому же на дежурство ему выдавали блестящую бляху, как у взрослых дворников, чему Юсуф сильно радовался, потому что бляха была похожа на кокарду на фуражках у гвардейцев императорских полков или у полицейских-городовых.

Он с нетерпением ждал утра, когда бляха начнет отражать всполохи зари и засияет во всей красе. Юное сердце мальчика еще не было опущено в холодную воду питерского болота и каналов, еще не покрылось ржавчиной и сверкало наивной радостью вместе с начищенным металлом.

После аула в степи город на воде потряс его своим масштабом и блеском: широкими улицами и длинными проспектами, залитыми светом витринами магазинов и лавок, горящими электричеством фонарями на необъятном Невском и газом на родной Конюшенной. Каждую свободную от нужд хозяйства секунду Юсуф проводил на улице, наблюдая и впитывая в себя окружающее.

7

Юсуф часами с восхищением наблюдал, как на верфях спускают пароходы и баржи. Как между бликами на водной глади лавируют шхуны, тендеры, швертботы, белые моторные яхты императорских яхт-клубов с каютами из красного дерева. Вот бы ему куда-нибудь поплыть!

Однажды, заработав немного грошей, Юсуф позволил себе заплатить пять копеек за переправу на ялике через Неву. Вместе с другими восемью пассажирами он раскачивался в лодке, словно пустился в галоп на хромой лошади. Ощущения из пренеприятных. Несмотря на то, что Юсуф сел поближе к красному спасательному кругу, он вновь почувствовал себя на дне двора-колодца, где его оставили братья.

Перевозчик в яркой рубахе, надувавшейся от ветра как пузырь, как горящий вечером на носу его лодки фонарь, в выцветшем жилете и картузе походил на сутенера из района красных фонарей.

Значит, подумал Юсуф, район красных фонарей в Питере – это реки и каналы. Где кружит голову, где ветер треплет накидки и юбки дамам, и они сидят так близко. Ялик направился на Кронштадтскую пристань в районе Васильевского острова. И чем ближе он подходил к берегу напротив 8-й линии, тем сильнее охватывал Юсуфа страх, что волна, поднимаемая пароходами «Баклан» и «Буревестник», затопит и остров, и их суденышко. И сбудется предсказание о конце света и падении в бездну морскую города Петра.

8

Почему-то в тот момент Юсуфу вспомнилось, как, отправившись однажды по какому-то поручению через шведскую слободу к новому строящемуся дому Нобелей, он вышел к кроваво-красному храму, возводимому прямо по центру Екатерининского канала.

– Подайте копеечку, – попросила нищенка, и Юсуф, не задумываясь, протянул ей то, в чем она больше всего нуждалась.

– А что такое здесь строят? – спросил Юсуф после того, как нищенка перекрестилась.

– Это храм в память об убиенном мученике императоре-освободителе Александре Втором. Да-да, того самого, что освободил для чертей крестьян, а ведь говорила наша сестрица юродивый Федор, что новорожденный царевич будет могуч, славен, но умрет в красных сапогах.

Юсуф ничего не понимал. Как может быть сестрицей Федор? И почему освобождение к чертям? И при чем здесь красные сапоги?

– А кому нужна твоя свобода, чертям только, – пояснила юродивая, видя в глазах Юсуфа недоумение. – Еще монах старец Авель предрекал, что после Николая придет мужик с топором. И что Александр погибнет на восьмом покушении от террористов. А ведь сбылось предсказание – оторвали черти Александру ноги.

Красные сапоги – и вот теперь эта красная рубаха. Или красный картуз, только в руках вместо топора весло. И вода от заката солнца стала красной… И стены Петропавловской крепости окрашены в красно-коричневый цвет, цвет шинели коменданта крепости. В ней, как теперь знал Юсуф, полно приговоренных к смерти террористов-революционеров.

Побыстрее бы доплыть до пристани, думал Юсуф. Пристань с трепыхающимися на ветру объявлениями походила на водоплавающую птицу: резные перья, яркая охра. Другая, Кронштадтская, водоплавающая птица, в устье реки Мойки, откуда они отчалили, уже скрылась из виду.

9

Сойдя на берег, Юсуф с облегчением вздохнул. Ему нравилось стоять на набережной и вдыхать речную и морскую свежесть. Баржи приносили в город дух леса. Бородатые неразговорчивые моряки шведского и финского происхождения выглядели, как духи-лесовики. Как шурале из детских бабушкиных сказок.

Круглый лес буксировали на плотах. Леса требовалось много. Для строительства, для экспорта, для топки многочисленных печей. Лес везли на бумажные фабрики и пилорамы.

Зимой Юсуф с Сафаром-агой ходил по дрова с санями. Летом с тачкой. Баржи, привозившие в город дрова, старались подплыть как можно ближе к доходным домам и дворцам. Они курсировали по всем судоходным каналам и речкам, по Екатерининскому и Обводному, по Мойке и Невке, по Фонтанке и Пряжке. А когда баржи полностью разгружали, многие из них тоже разбирали на «барочный» лес. Такое вот безотходное производство.

«Барочный» лес продавался гораздо дешевле, потому что был весь в дырках от деревянных наглых нагелей. Из него даже голь и босяки умудрялись строить себе времянки. И хотя сырой лес больше дымит, чем греет, на нем можно было неплохо заработать. Такой уж это гнилой и червивый город, что стремление к прибыли опережало в нем стремление к человеческому теплу.

10

Вот и Юсуф со сжимающимся сердцем смотрел, как, размахивая топорами и ломами, ловко орудуют нанятые для этого мужики, рушат стены плавучего чудо-дома «Белуги». А капитан в фуражке, в красивом белом, как у царя, костюме, с грустью в глазах наблюдает за гибелью своего судна. Не вари козленка в молоке матери его. Разве можно топить то и тем, что еще само недавно было домом? Кто, как не капитан, отвечает за крушение судна, которое еще было на плаву и могло порядком продержаться и послужить?

Впрочем, Юсуф знал: ему предстоит доделывать на заднем дворе то, что начали рабочие, довершать за ними разборку «Белуги». И еще Юсуф знал, что когда вот так же, наподобие этих мужиков орудуя топором, он будет кромсать подсохшие доски на большом чурбане и складывать щепки в корзины, ему будут мерещиться в нагелях грустные глаза капитана, а в корзинах с бельем и кипящих котлах яхты и пароходы…

Многие здания в Питере напоминали ему те же корабли. А жильцам строго-настрого запрещалось самим колоть дрова на кухнях или лестницах, так как портятся полы.

Полы берегли, а здесь… эх…

Э-эх, вторил сожалению Юсуфа промозглый ветер такой силы, что приходилось поднимать воротник, нахлобучивать поглубже шапку и упирать взгляд в грешную землю.

11

В этом городе дома, словно корабли, что еще на плаву, думал Юсуф. Особенно его поражало строящееся на углу Екатерининского канала и Невского проспекта здание для компании, торговавшей швейными машинками «Зингер». Или недавно построенный торговый дом купцов Елисеевых с магазином «Колониальные товары» на первом этаже.

Ну чем тебе не корабли со стеклянными парусами-витражами? Аллегорические скульптуры напоминали Юсуфу экзотических моряков. А холодный, пронизывающий ветер доносил до Юсуфа запах колониальных товаров: шоколада, табака, сигар. А еще ликеров, марочных вин из Испании и Португалии, французского шампанского, баварских колбасок и итальянских фруктов. Жгучему ветру требуются жгучие приправы. А ветру с морей – дань курений колониальных жертв.

В воздухе носился дух сумасшествия. Все спешили. Рассыльные и экипажи сновали туда-сюда. Булочки с кунжутом от Филипповых. Конфеты от Жоржа Бормана. Халва и вафли от А.И. Абрикосова. Фосфорные спички от А.Г. Забелина.

Модницы посещали модисток и наоборот. На одном только Невском находилась куча частных ателье и галантерейных. И это не считая магазинов готового платья и нижнего белья, головных уборов и перчаток, корсетов и парчи, холста и кружев. А еще кожи, басонов и галстуков, трикотажных изделий, рукоделий и суровского товара. Модницы сидели в скверах, листая каталоги-журналы «Венский шик» и «Парижская мода». Ветер трепал кисейные юбки барышень, как паруса.

Все столбы, двери и витрины пестрели яркими афишами и рекламой. Папиросы «Дар слова», чулки без швов «Liberety», сладкий вишневый сироп от Ягодкина и духи «Poure Simon», конфеты, вафельные торты и бисквит, шоколад от Бормана и леденцы «Георг Ландрин». «Кремъ «Метаморфоза» от парфюмерной фабрики провизора Остроумова. А также чудо-снадобье «Алкола», вызывающее отвращение даже к запаху вина.

Юсуф подолгу разглядывал одну пыльную витрину, к внутренней стороне которой прилипли очень красивые экзотичные ракушки «Мюрекс», «Конк», «Клэм», «Элакс», «Каури». Сам дом ремонтировали, и он наполовину стоял в лесах, как в корабельных мачтах, снизу завешанный сеткой, очень похожей на рыболовецкую.

12

Так как жил Юсуф на Большой Конюшенной, считай, в самом центре, рядом с императорскими конюшнями, где не было числа всяким дилижансам, бричкам и фаэтонам, ему часами приходилось стоять на улице с метлой и железным совком, соскребая лошадиные отходы, пока их не размесили колеса экипажей. А еще Юсуф поливал из шланга мостовую, уложенную досками и путиловской плитой – таким уличным паркетом из шестигранных пробок, скрепляемых друг с дружкой скобами. Кое-где таким паркетом уже устлали целые улицы.

Навоз нужно было убирать сразу, пока он не впитался в мостовую. Дерево моментально вбирало в себя жижу и потом воняло на всю округу. А полиция строго следила за чистотой в центре города.

Лошадей было столько, что футурологи и апокалиптики всех мастей всерьез рассуждали, что в скором времени город задохнется от испарений конского навоза.

К счастью, город спасало то, от чего он должен был погибнуть по другим предсказаниям, – вода. Что-что, а питерскую воду Юсуф полюбил сразу. Полюбил еще и потому, что совсем разлюбил лошадей. Тем более одна сторона дома, в котором он работал, выходила на реку, а другая – на проезжую часть и похожа была, как однажды выругался городовой, на авгиевы конюшни. В обязанности дворника входило убирать навоз с улицы по периметру дома. Но не просто убирать, а собирать в небольшие кучи, не снося его во дворы и ожидая, когда навоз соберет специальный ассенизационный обоз в свои громадные деревянные бочки, поставленные на пароконные телеги летом и на сани зимой.

13

Вода была незаменимым помощником для Юсуфа, она помогала смывать не только дерьмо, но и пыль, приносимую с Марсова поля пролетками и копытами коней. Столько лошадей Юсуф не видел даже в самых знатных степных табунах. Грохот на Большой Конюшенной стоял невообразимый. Хотя вначале жизнь в этом гнилом городе Юсуфу еще не казалась дерьмом, уже тогда с дерьмом бывали накладки. Однажды в жуткую жару, что внезапно свалилась на город, запах нечистот распространился с такой силой, а обоз все не появлялся, что полицмейстеры обязали дворников в срочном порядке своими силами вывозить навоз за город.

– Оно и к лучшему! – прокомментировал жизнерадостный Сафар-ага. – Повезем на дачи. Там навоз продадим по сходной цене. Благо земля в этих краях неплодородная. И огородники с дачниками наше говно с руками оторвут. Потому что в этом городе деньги делаются даже на говне.

И вот Юсуф со своим доморощенным обозом отправился по Забалканскому проспекту, за Обводной канал, который тогда считался окраиной города и за которым начинались дачные угодья.

Вплоть до Новодевичьего монастыря Юсуф любовался видом города, пока вдруг не увидел городские бойни, где сотни и сотни туш коров висели на луженых крюках. Но еще больше коров шли, опустив головы, на забой. Ужас охватил Юсуфа – перед его глазами встала загрызенная волком овца. А мужики, громко ругаясь, размахивали топорами на длинных рукоятях, отчего топоры походили на секиры. Фартуки и руки забойщиков были залиты кровью, как и длинные разделочные ножи. А коровы, одна за другой выстроившись в цепочку, ожидали своей страшной участи. Если у несчастной скотины от страха и усталости подкашивались ноги и она пыталась завалиться на бок, ее тут же пинали, – мол, вставай, нельзя, твою мать. И вся эта оголтелая ругань под истошный рев чувствующих свою близкую смерть животных.

Юсуф заметил, как одна корова пыталась поднять голову и тихо уйти в сторону. И ей почти это удалось, но забойщики пинками загнали ее назад в мертвую очередь. И тогда Юсуф увидел у коровы огромные слезы…

14

А за бойнями с правой нечетной стороны пошла несчетная городская свалка. Сюда вывозили навоз, мелкие отбросы городской жизни и непотребные внутренности животных.

Огромная клоака занимала территорию, сопоставимую со всей родной деревней Юсуфа, и называлась «горящим полем». Отбросы под палящим солнцем прели, разлагались, курились, а над полем стоял туман, зловонный и густой. Юсуф слышал, что мелкие жулики и бездомные, прячась здесь от властей, строили из подручного материала времянки и шалашики, а на зиму вырывали землянки и норы, в которых жили, утеплив стены тряпьем. В санитарно-профилактических целях полиция летом поджигала свалку и разоряла норы, а самих обитателей «горячего поля» периодически гоняла и арестовывала.

– Вот сюда, Юсуф, – пояснил Сафар-ага, – свозят труды нашей с тобой работы.

Наша задача убирать мусор и не пускать воров и разбойников. А кидать им то, что мы собрали.

– А вон там, – указал нанятый крестьянин-извозчик, – вон там знаменитые ночлежки «Порт-Артур» и «Манчжурия». Место за пять копеек. И дом для сирот.

– Почему так назвали?

– А это в честь проигранной войны. А может, оттого что здесь правит моряк-калека. Тот, что хвастается, что бои здесь за кусок мусора не меньше, чем за Порт-Артур. Ни дать, ни взять пампасы и дикие прерии.

После этого путешествия Юсуф еще больше возненавидел весь гужевой и ломовой транспорт. Особенно он не мог смотреть на обитые железом мясные телеги, на которых ранним утром, пока прохладно, развозили куски мяса по мясным лавкам. У обозов боен лошади были настолько мощными – словно не лошади, а лошадиные убийцы.

Огромные, с хорошей сбруей, они громыхали так, как только громыхал гром. Их громкое фырчанье Юсуф всегда провожал со страхом. Зрелище было не для слабонервных. Выложенные внутри цинковыми листами, телеги были выкрашены в ярко-красный цвет, словно пропитаны кровью. Но самым неприятным было то, что они везли в себе. Внутренности и ребра, филейные куски и окорока. За всем этим Юсуфу мерещились слезы коровы и останки задранной овцы, из-за которой он оказался в этом странном городе. В городе, где даже мертвый царь восседал на такой же, только бронзовой, лошади-убийце. Это Юсуф понял, увидев памятник Александру III на площади у Николаевского вокзала. В общем, лошади переполнили этот город, и с этим надо было что-то делать.

15

Гораздо больше лошадей Юсуфу нравились новые виды городского транспорта: трамваи и автомобили из царских конюшен. И хотя они фырчали и грохотали не меньше лошадей, из их задов доносился сладкий, как духи, запах горючего топлива. Чего стоили одни только названия таких распространенных французских марок авто, как «Дион-Бутон», «Рено» и «Пежо». А френч с галифе и краги под это «Пежо»!

Первые немецкие автомобили «Вело и Виктория» появились в Питере осенью 1895 года. В этом же году начал курсировать по льду Невы и первый электрический трамвай. Кабель, проложенный надо льдом, напоминал Юсуфу трос, который и тянул вагон, похожий на крытый паром. Такой паром он видел на реке в своей деревне. Но, когда истек срок контракта городской управы с владельцами конно-железной дороги, по улицам города проложили первые сухопутные пути – а это уже совсем другое дело. Состав английской фирмы «Бреш» пошел по Питеру, заманчиво зияя брешами дверей и окон. Для различения трамвайных маршрутов в темное время суток на вагонах укреплялись специальные фонари с определенными для каждого маршрута цветами огней.

Стоя на посту, Юсуф с интересом смотрел, как фонарщик с переносной лестницей, зацепив ее за поперечины и, вскарабкавшись, как обезьяна, зажигал газовые фонари. А спустя час Юсуф уже наблюдал, как совсем не спавший фонарщик с фонарями под глазами обегал столбы со специальной тушилкой. Банкой на длинной палке он лишал фонари кислорода, и огонь тух сам собой.

Электрические же фонари осветили Невский сначала до полицейского моста, а потом и до Фонтанки тридцатью двумя дугами. Ох, уж эти дуговые мосты и фонари! После ночи дежурства они еще долго мерещились Юсуфу, пока он не проваливался в темноту на своем, полном сладких сновидений и мечтаний, сундуке за ширмой. Город огня и воды…

Глава 4

Скоростная электричка

1

Солнце всплыло на секунду за замороженным окном и исчезло в темных тучах, как блеснувшая монета в руках нищего. Обрубок по пояс, он передвигался по полу, как по линии горизонта, опираясь на деревянные колодки с рукоятью. И от частого соприкосновения с полом его руки стали чернее земли, словно он брал щепоть земли и крестился ею, благодаря за очередное подаяние.

– Бог сохрани вас, ребята, – говорит калека, забирая наши копейки. Монетка сверкнула и исчезла, словно слеза за пазухой. – Вот мне пенсию на треть урезали, – как бы извиняясь, пояснял он. – С первой группы инвалидности перевели на вторую. Говорят, тяжелое увечье осталось, но работать вы можете в специально оборудованном месте. Вот и работаю в специально оборудованном вагоне на дядю, – говорит он, крестится и ползет дальше.

Мы же группами – кто на маршрутках, а кто на электричке – ехали на нашу базу. Мы создали блиндаж в глухом лесу под Охтой рядом с дачей Лехи и там обучаемся.

Мы с Лехой ехали в электричке, когда туда вошел продавец шариков и покосился на нас, потому что у нас под глазами уже было по паре больших черных шаров. Они свидетельствовали об измотанности бессонницей и пожаре усталости во всем теле, так как предыдущие две ночи я не спал, а сегодня рано утром еще проводил экскурсию для детей с конгресса. Но все-таки продавец собрался с силами и выпалил, что предлагает нашему вниманию уникальные шары-ракеты.

– Прошу прощения, если кого-то зацепит мой эксперимент, – извинился он, – но в этом ничего страшного нет. Итак, через специальную трубочку надуваем шар-ракету, а потом отпускаем.

Ракета со свирепым свистом пролетела мимо наших носов, но задела наши уши. Пока не упала под каблуки одной девицы. А Леха – он даже и глазом не повел.

– При отсутствии помех шар-ракета может лететь до пятидесяти метров, – пояснил новоявленный Циолковский. – И стоит такая уникальная конструкция всего один целковый…

2

Затем в поезд вошли два ребенка. Парнишка лет тринадцати-четырнадцати с большой гармонью и миленькая, лет восьми, девочка в кроссовках не по размеру.

«Детство, детство, ты куда ушло!!!» – завопила-заголосила девочка, в то время как парень лихо наяривал на гармошке.

Я обратил внимание, что им дали в десять раз меньше целковых, чем купили шариков для своих детей. Бросая им шарик-ракету в пакет, я поинтересовался, кого они знают из уличных.

– А тебе-то что? – огрызнулся парень. Девочка надула фиолетовый пузырь-шар жвачки. Она и пела с этой жвачкой за щекой.

– Так просто, – пожал я плечами.

Живя в подвалах и на чердаках, я познакомился со многими беспризорниками. Со временем я стал им как мамка. Я знал: для них самое важное – ни в чем не уступать детям семейным.

3

Дальше мы ехали, стараясь больше не привлекать к себе внимание пассажиров. Играли в карты, вроде бы для конспирации, но это только оправдание. Какая конспирация, кто нас в электричке может в чем-то заподозрить?

– Вот как ты заиграл, – говорит Леха. – Посмотрим, какие еще козыри у тебя на руках…

– Скажи, Леха, – спрашиваю я, – ты себя спокойно чувствуешь? У тебя нет ощущения, что среди нас есть предатель или провокатор!

– С какой стати ты это взял! – не поднимая на меня глаз от карт, спрашивает Леха: мол, у него нет основания не доверять ребятам.

Лехе я почему-то доверяю. Слишком он талантлив, чтобы быть предателем. Он самый старший в группе, но старший не по положению, а по возрасту. Ему уже под тридцать, а выглядит как мальчишка, вечный студент своего университета.

Леха – наполовину русский, наполовину то ли кореец, то ли японец. Леха – внук известного русского ученого-изобретателя и псковской крестьянки. Во время блокады дедушку Лехи вывезли в Ташкент. Там его дочь и вышла замуж. От отца Леха научился уникальной технике восточных единоборств, передающейся из поколения в поколение. Имя своего деда Леха скрывает, потому что не хочет опираться на авторитет предков. Леха – православный патриот. Он считает, что русские для спасения России должны повернуться задом к Западу, а лицом к Востоку, и не скрывает своих убеждений.

– Зачем другие страны? – порой спрашивает нас Леха. – Скажи, зачем нужны эти макаронники и лягушатники? Какой смысл во всех этих Бельгиях и Голландиях? По мне, так лучше пусть будет одна Россия. Ну и Андорра пусть будет, – подумав, добавляет он, – для конкуренции.

И непонятно: то ли Леха шутит, то ли иронизирует. Потому что говорит он все с серьезным лицом и с иронией в голосе.

– Ну мало ли! – пожимаю плечами я спустя минуту-другую молчаливой спокойной игры. – Всегда в группе может быть провокатор. Мы же уже давно встречаемся, и нас так много.

– Какое может быть крушенье, когда столько народу? – цитирует он Рубцова, намекая на то, что не намерен сейчас волноваться. – Давно бы что-нибудь вылезло.

4

Так вот же, вылезло, думаю я. Потому что у меня гораздо больше причин волноваться. Сегодня нас собрали всей группой и сообщили, что в ночь со вторника на среду был убит профессор и преподаватель нашего и не только нашего вуза.

Всех это сообщение взбудоражило. И даже не потому, что он у нас вел курс физики и просто был очень интересный человек. Самое страшное, что убили Петровича ударом тупого предмета, а потом тело неудачно пытались сжечь в одной из подворотен в самом центре города.

Но больше меня поразило другое. Вдруг наш зав кафедрой Иван Семеныч спросил, не слышали ли мы что-нибудь про группу ХУШ.

Разговаривать мешает не только перестук колес и частое мельтешение картинок и карт. В вагон один за другим входят продавцы мороженого, газет, орешков и бытовых предметов. Кто-то предлагает изоленту. Кто-то пальчиковые батарейки. Кто-то лампочки, розетки и провода. Ножницы и скотч.

– Проехавшись здесь, спокойно можно сделать детонатор, – говорит Леха. – Ужас, вся страна занимается торговлей, вся страна челночит на колесах.

Я же решаю отложить разговор об убитом профессоре до того момента, когда соберутся все.

5

Но, когда мы все собираемся на даче, то начинаем наше общение с легкой пробежки по лесу. Бежим группами по два-три человека лесными протоптанными тропками.

Я бегу с Хатимом и Хасаном. Сначала мы бежим небыстро и легко и говорим о погоде. Но за четыреста метров до полигона резко ускоряемся. Такая у нас задача – сбить дыхание. А потом, запыхавшиеся, начинаем пальбу по мишеням. Мы знаем, что будем сильно волноваться, и поэтому учимся стрелять по банкам и пням с бешено бьющимся сердцем и неровным пульсом.

Стреляем по мишеням из Стечкина и УЗИ. Стечкин не дает осечек, надежное оружие. УЗИ выжигает как лучом рентгена. Стрельбище мы устроили на поляне в глухой стороне леса, до которой надо еще добежать. У нас там оборудован тайник и припасены ружья. Есть разрешение на охоту, если кого-то смутит звук пальбы. Это так, на всякий случай, для конспирации.

Рядом с полигоном вырыта и утеплена землянка. В случае чего там можно даже спрятаться и переночевать. Это и есть наша база – Аль-Каида. Здесь мы испытываем все новые и новые для нас виды оружия. Начинали с пневматической винтовки и пистолета. Затем трофейный парабеллум и ТТ, теперь вот Стечкин и УЗИ. Деньги на оружие достает Хатим. Вроде через спонсоров, но скорее всего берет у родителей или зарабатывает сам. Он работает в крупном банке и занимается международными валютными операциями.

Стрелять нам нравится, как и кидать гранаты по мишеням. Мальчишеские забавы.

6

После стрельбища мы переходим к рукопашному бою. Отрабатываем простые подсечки, заломы руки, броски через бедро, болевые приемы и удержание – с тем, чтобы обезоружить и быстро обезвредить. Нам нужны навыки стрельбы и короткого боя в ограниченном пространстве.

Тренирует нас Леха. Вообще для него это низкий уровень. Он мастер бесконтактного китайского боя. Это когда физического контакта нет, а атака отбита. Часто мы просим его показать нам свое искусство, и начинается шоу. Кто-то выходит и пытается ударить, но вдруг начинает дергаться неестественно, как клоун. Мастер будто дергает за невидимые нити, управляя действиями противника, как марионеткой. Это вызывает восторг и улюлюканье у смотрящих.

Вроде бы против законов физики. Но мы не раз своими глазами видели, как Леха стеблем цветка срубает крепкую ветку или веткой разбивает доску. Эта техника не действует, пока человек сидит. А лишь когда атакует.

Поэтому японец, как мы в шутку называем Леху, учит нас делать минимум движений. Сохранять спокойствие в любой ситуации.

– Вы должны использовать энергию нападающих на вас.

Сам Леха с юмором относится к кличке «японец», каждый раз напоминая, что первые террористические акты в Израиле провели православные арабы и японские камикадзе.

Конечно, техника бесконтактного боя, когда действует на энергетическом уровне на сознание, слишком сложна для нас. Мы тренируем простые приемы, подсечки, бросок через бедро, прямые и боковые удары. Главное – в случае схватки быстро уронить противника на пол и обезвредить. Или отмахнуться, не дав себя скрутить.

7

В третьей, самой приятной, части учений мы устраиваем пикник. Пинаем мячик, печем картошку, кидаем снежки. Летом играем в волейбол, купаемся в лесном озере. Едим зелень и загораем на желтой песчаной косе. А сейчас мы укрылись на даче – в деревянном домике. Вскипятили чай, в походном котелке сварили картошку. От котелка и чая пахнет костром. Нам хорошо вот так сидеть и болтать, чувствуя локоть друг друга. Только Таахир почему-то не находит себе места. Он берет бутыль с минеральной водой и начинает ее рассматривать.

– Что ты там ищешь? – спрашивает Баталь. – Градус? Не беспокойся. Это настоящая дагестанская вода. Лучшая, с гор.

– А я и не беспокоюсь, с чего вы взяли? – говорит Таахир.

– Тогда вынужден тебя огорчить! – громко смеется Баталь. – В этой воде нет градуса. Не опьянеешь.

– Я не градус смотрю, а штриховку. Я читал, если больше пятидесяти двух в конце, то вода тяжелая, радиоактивная. Я теперь, когда покупаю воду и продукты в магазине, проверяю штриховку. Не должно быть больше пятидесяти двух в конце. Пятьдесят два – в крайнем случае.

– Подожди, а продукты здесь причем?

– А везде используется вода, – поправляя очки, с умным видом поясняет Таахир. – Все консерванты вводятся через воду.

На секунду все замолкают, задумавшись, а Таахир, воспользовавшись паузой, продолжает:

– Я очень много читаю литературы по физике и экологии в Интернете.

– А ты это в магазине предъявлял? – спрашивает табиб Халид. – Что ты тут нам сейчас предъявляешь?

– Но меня не слушают! Я долго стою и рассматриваю этикетки, а надо мной смеются. А однажды я стал покупателям лекцию читать, так меня секьюрити вывели из магазина.

– Так вот, значит, как! – вдруг с иронией говорит Леха. – Вот значит, как все на самом деле. А я-то думал, первые цифры всего лишь обозначают регион производителя, а последние – сам вид продукта. Мол, утка – это утка, а водка – это водка. И вот эту утку в Интернете для дебилов, озабоченных экологией, специально пустили.

И тут все начинают громко смеяться над Таахиром. Потому что Леха никогда ничего не говорит просто так.

8

Таахир – он вообще немного не в себе. Он приходится каким-то дальним родственником Хатиму. Вроде бы даже троюродным братом. Некрасивый, с приплюснутым носом, с длинными неровными зубами и с толстыми щеками. Уши его скручены, как будто с сосисок снимали кожуру, но так и не сняли. Круглое лицо его с неправильными чертами похоже на расплющенное блюдце или искривленное зеркало. По крайней мере, когда Таахир говорит, губы его кривятся, полностью так и не открываясь.

Хатим сказал, что в детстве Таахира уронили вниз головой, и с тех пор развитие его замедлилось.

Тем не менее это не помешало Таахиру поступить в вуз и выучиться на программиста. Отец Таахира какой-то известный физик. С его помощью Таахир, возможно, поступил и продержался на факультете весь срок.

Но после учебы Таахир нигде так и не работал. Не сумел пройти ни одного собеседования. И ему ничего не оставалось, как после трагической гибели отца оформить инвалидность третьей группы.

Теперь Таахир не отходит от компьютера. Лазает по всем сайтам подряд. Читает много всякой, как нам кажется, бесполезной ерунды. А еще он занимается тем, что собирает коллекцию фильмов и музыки. У него дома все полки завалены дисками и железом. Девяносто процентов из них он не смотрел. Но для него главное – сам процесс собирательства. Пусть будет, говорит он.

Таахир – наш программист. А все программисты – летящие. В бытовых мелочах и в общении он адекватен. Что нас вполне устраивает.

9

Когда мы впервые взяли Таахира с собой на нашу базу за город, у многих из нас возник вопрос: а стоит ли его во все посвящать? Но на обратном пути он вдруг сказал:

– Остановите машину здесь, я сам доберусь.

Мы возвращались на старом «Киа» Лехи – тогда у нас еще не было жесткой конспирации, и мы часто ездили всем скопом на машинах Хатима, Баталя и Лехи.

– Ты что, Таахир? Подожди, я тебя до дому довезу, – возразил Леха.

– Для меня и так большая честь, что вы взяли меня с собой. Я первый раз в жизни вот так вот с ребятами выезжаю на пикник за город.

– Ты что такое говоришь?! – возмутился Леха.

– Это было бы уже чрезмерной наглостью задерживать ваше внимание и дальше. С вами было очень приятно общаться, но прошу: не надо делать одолжений.

Таахир переводится с арабского как «скромный». Но мы часто называем Таахира Таиром – «летящий».

10

Когда Таахир вышел из машины и летящей женственной походкой пошел по мосту, Хатим рассказал, что отец Таахира погиб, как камикадзе, протаранив КАМАЗом блок-пост в Грозном. И что после смерти отца Таахир стал еще более одинок.

Все это и определило его судьбу. Мы решили взять Таахира в нашу группу, предложив ему сначала наши сборища, как интересную игру. А уж потом введя в курс дела. Тем более нам был необходим талантливый программист, чтобы заметать следы.

Одинок – это мягко сказано. Не то что женщин, но и даже простого общения с женщинами у Таахира никогда не было.

– Они мне никогда не перезванивают, – пожаловался как-то Таахир. – И не хотят больше разговаривать и встречаться.

Таахир знает, что он некрасив. Постоянно спрашивает: лучше ему с очками или без очков? Но главное – он считает, что такое уродство не должно существовать на такой божественной земле. Узаконить уродство и патологию нельзя. Уродство против мира. Патология против красоты, так он рассуждает, и патологию нельзя никак и оправдать в этом мире.

Он готов принести себя в жертву. Взорвать себя. Но ему нужна дополнительная идея, дополнительная мотивация. И он постоянно ищет причину избавиться от самого себя и избавить других. Такой вот тип шизоидного мазохиста, что постоянно копается в себе, третируя и разрушая самого себя. Порой мне кажется, что Таахиром движет какое-то иррациональное чувство вины. А самопожертвование ради «высокой цели» фактически только удобное оправдание стремления к страданию и смерти. В этом мы с Таахиром чем-то похожи.

11

Чтобы как-то отвлечь разговор от Таахира, я выкинул свою припасенную информационную бомбу. Я рассказал то, что сегодня узнал об убийстве преподавателя нашего вуза Петрова Степана Ивановичам, и про вопрос следователя и зав. кафедрой о группе ХУШ. Рассказал все, как есть.

– Что? – спросил я, видя, что у некоторых из нас не выдерживают нервы. – Или это та часть плана, о которой мы не знаем?

Мой вопрос вызвал оторопь похлеще той, что вызвали слова Таахира. Наконец Дженг недоуменно спросил:

– А причем здесь ХУШ? Что, кто-то где-то оставил следы? Кто бы это мог быть?

Но никто не признавался.

А табиб сказал, что так действовать нельзя, что мы сорвем всю операцию.

– Надо провести внутреннее расследование, – предложил я. – Есть ли среди нас убийца, способный подписаться нашим слоганом.

И тут слово взял Хатим:

– Я думаю, это провокация, – сказал он. – До службы безопасности по каким-то каналам дошли слухи о нашей молодежной группе.

– Но каким образом? – спросил табиб. – Как могла утечь от нас информация?

– Одно из двух, – сказал Баталь, – либо среди нас предатель, либо болван-хвастун.

– Если среди нас предатель, то нас, как клоунов, накроют в один момент! – запаниковал Дженг, он всегда был паникером. Но здесь его паника была обоснована.

И тогда Хатим признался. Он сказал, что канал, по которому он получал деньги, накрылся, хотя самого связного не тронули. А там наверняка была о нас информация. Но тот, кто передавал деньги – тот не знает ни имен, ни фамилий.

Он знает лишь, что члены группы ХУШ – восемнадцатилетние подростки, многие из которых учатся в высших учебных заведениях. И вот поэтому и решили по вузам объявить об убийстве профессора, преподававшего сразу в нескольких институтах.

– А убили его или нет? – спросил Хатим, заглядывая нам всем в глаза. – Никто точно не знает. Кто видел труп? Похороны только через три дня. Может, это провокация.

– Какая провокация? – вскипятился Азам.

– Провокация как часть дезинформационного противостояния. Спецслужбы любят накануне крупных мероприятий накручивать ситуацию, чтобы поднять себе цену и возвеличить свою надобность. Мол, без их работы нельзя обойтись.

– А если не провокация, – спросил Расим в конце, – что тогда будет?

– Уж больно все мудрено выстроено, – как и все мы, засомневался Баталь.

– Расим, эта записка – случайно не твоих рук дело? – спросил я, пристально глядя на товарища.

– Нет, нет, – покачал он головой, – как я могу так всех подставить?

12

– Хорошо, я докажу вам, что, возможно, не было никакой смерти. И что такая провокация вполне вероятна, – взял опять слово Хатим. – Мы ведь все знаем, что отец Таахира был известным ученым-физиком. А потом в один прекрасный момент пропал, и его долго не могли нигде обнаружить. Пока вдруг по ТВ не показали ролик, якобы снятый чеченскими боевиками, где КамАЗ на полной скорости врезается в какой-то объект. А потом мы видели взрыв и большую воронку. Но, как выяснилось, отец Таахира не погиб. И это все происки спецслужб.

– Ничего не понятно, – недовольно зашептались ребята, – каких спецслужб?

– Кто знает, каких? – не сдержавшись, вспыхнул Хатим. – Пусть вам лучше сам Таахир расскажет. Давай, вставай, расскажи, – подтолкнул Хатим своего брата.

– А что тут рассказывать? Мой отец не погиб – вот и все. На днях раздался звонок в дверь, я открыл, а там мой папа. Он сказал, что работает на каком-то секретном предприятии, в секретной лаборатории, что ли. А пришел потому, что очень по мне соскучился. И чтобы мы с бабушкой не волновались.

– На каком секретном предприятии? – спросил я.

– Не знаю, он не сказал. Посидел у нас час. Попил чай с маминой мамой и ушел. Потому что у него много работы.

Все как-то затихли.

– Это он тебе про радиоактивную воду сболтнул? – засомневавшись, спросил Табака.

– Нет, это я сам прочитал.

– Так что пока нет никаких оснований подозревать здесь кого-то! – заключил Хатим, оторвавшись от ноутбука. Он уже успокоился. – Спецслужбы сами похищают и засекречивают полезных себе ученых. Может, и с вашим преподавателем то же самое? А дезинформация о ХУШ направлена на то, чтобы внести раскол и заставить паниковать отдельных студентов.

– Успокойтесь, – сказал Хатим, когда мы уже собирались расходиться. – Если нас накроют, то могут это сделать в любой момент. И от дела и суда нам уже не отвертеться. Так что будьте спокойны. Все во власти Аллаха. Что он захочет, то и будет.

И здесь он был прав.

13

Но почему-то легче от объяснений Хатима мне не стало. Я не мог успокоиться таким пространным объяснением. Всю обратную дорогу я думал: кто из нашей группы мог убить профессора, и зачем ему это надо? Если профессора засекретили, то причем здесь ХУШ?

Сначала надо рассмотреть тех, кто бывает с Хатимом заодно в голосовании. Это Расим, Баталь и табиб. Я стал думать, кто из них больше способен на убийство. Нет, конечно, мы все интересовались такими делами и рассуждали, способны ли мы убить. Но одно дело – позерство друг перед другом, а другое – само убийство.

Кстати, то, что символику оставили на месте преступления, говорит о позерстве преступника.

Нашу символику «XYIII» и слоган «Джихад до судного дня» придумал Расим. Он самый молодой из нас, он совсем еще юн. И, пока он юн, он наш всеобщий любимец. Учится Расим в архитектурном училище. Вообще-то, его зовут Рамись. Но раз уж мы дали всем клички, то в первую очередь эта участь коснулась его. Он выпендрежник тот еще. К тому же актер и истерик-позер. Представляясь девочкам, он называет себя артистом, граффитистом и поэтом-рэпером. Странно, что позер часто бывает любимцем в компаниях. Мы иногда из-за его пижонства называем Рамися Арамисом.

На первых порах, когда все еще не зашло так далеко и наше предприятие больше походило на игру, Расим разрисовывал стены гаражей нашей символикой. Главное его стремление – сыграть роль и произвести эффект, прогреметь публично, стать знаменитым любой ценой. Он даже предлагал позже поджечь эти гаражи – ради шума и славы Нерона и Герострата.

Мы сделали ему замечание. Даже не замечание, а очень жесткий выговор. В свое оправдание Расим сказал, что очень хотел сделать джихад модным в молодежной среде и привлечь к нему больше подростков. Это же сейчас модно – граффити и рэп. И еще никто не видел, как он рисовал свои надписи.

Одним словом, дети. Но он уже давно перестал это делать. Так кто это мог быть? Расим, Баталь или табиб?

Странно, чем больше я думал, тем больше у меня возникало ощущение, что я вовсе не властелин этой игры и многого не знаю. Будто кто-то верховодит и руководит мной, как куклой. Будто я пешка в чужой шахматной игре. Хотя вроде всю жизнь стремился быть свободным и самому себе хозяином.

Неприятные ощущения. Так противно. И упадок сил. Хотя после свежего воздуха и физических нагрузок должен быть, наоборот, бодреньким. А тут словно какая-то отрицательная энергия собирается вокруг нас.

Нет, здесь без ста грамм чая не разобраться.

Глава 5

Проповедь Вали ибн Тайны

1

Али слушал не отрываясь, хотя для него лекция Вали не была откровением. Ведь примерно то же самое говорили ему и Абу Зари, и имам Батыр, и имам Фатих. Они предупреждали: никогда не смотри телевизор, не крути ручку радиоприемника.

– Подстрекательство джиннов, мерцающих в экране телевизора, – пояснял Вали ибн Тайна, – можно сравнить с миражем, что путник видит в пустыне, но, приближаясь, обманывается. Ведь все эти рекламы курортов и образа жизни на берегу океана с банкой пива или стаканом колы – сплошной обман. А обманываются люди, потому что джинны, как и шайтаны, обещают, но в конечном итоге не выполняют. Так из суры «Ибрахим» мы узнаем: «И сказал шайтан, когда дело уже свершилось: «Аллах вам обещал доподлинно, и я обещал вам, но я не сдержал данного вам слова, так как у меня не было над вами иной власти, кроме как звать вас на пути кривды. А вы послушались меня, так теперь порицайте не меня, а самих себя». Реклама обещает счастье, но делает еще более несчастными даже тех, кто достигает показанного в рекламе. Ибо к тому времени перед ним возникает новый мираж счастья. Каково же тем, кто обещанного миража достичь не может, но так жаждет выбраться из пустыни, в которую завел его нищий дух и товарищ из рода бесов? Ибо как говорилось: «Мы предопределили вам товарищей, которые представили им в прекрасном свете их грядущее и прошлое». Помните, дети мои, – поднял палец кверху Вали, – нафс никогда нельзя удовлетворить. А гармонии души и тела можно достичь только через воздержание, через облагораживание и перевоспитание низменных страстей и желаний.

2

– Но как же так получилось, – продолжил Вали ибн Тайна, – что джинны проникли в наш дом через радио и телевизоры, которые теперь собой словно подменяют змей и собак?

Давайте рассмотрим все по порядку. Как так вышло, что джинны оказались рядом с людьми? Из прошлого нашего разговора вы знаете, что джинны – это сотворенные из огня духи. И что Всевышний Творец создал сначала джиннов, а потом людей. Но он так же изгнал с неба сначала джиннов, а потом и людей. Потому что, после того как Аллах создал Адама, он приказал ангелам и джиннам, включая Иблиса, поклониться Адаму. Ангелы послушались своего Господа, но Иблис отказался подчиниться.

За это он был проклят и изгнан с неба, как и некоторые джинны, вслед за Иблисом отказавшиеся поклониться Адаму, а после также были изгнаны из рая Адам с Евой. Таким образом, Иблис становится особенным, потому что он хотя и не патриарх, но вождь тех джиннов, что отказались подчиниться Всемогущему.

3

«Спросил Аллах: «Что мешает тебе поклониться, раз я повелел тебе?» Иблис ответил: «Я лучше его: Ты сотворил меня из огня, а его сотворил из глины».

И, действительно, энергия огня сильнее, вездесущее, быстрее глины. И Иблис чувствовал, что он сильнее и мощнее Адама.

– А что после? – задумался Вали. – Да, после, как мы уже знаем, Всевышний за ослушание и неповиновение изгнал из Рая и наших прародителей Адама и Еву.

Таким образом, человек и джинны оказались на одной грешной земле. Они существуют параллельно. Человек, созданный из глины, вернулся в свою стихию. А джиннам, изгнанным с неба на землю и даже под землю, тоже нужно вместилище.

Конечно, мы разные существа по определению. У нас разные функции и задачи, возможности и способности. Например, если джинны видят людей, то обычный, неодержимый человек видеть джиннов не может да и не должен.

Но есть одно принципиальное отличие. Думаю, оно возникло в тот самый момент, когда Всевышний приказал джиннам поклониться человеку. Джинны по завету Всевышнего могут помогать человеку и служить ему. Это и делают те хорошие джинны, которые признают Аллаха своим Единым и Всемогущим Создателем и приняли пророчество.

Такие обитают вокруг нас в виде положительной чистой энергии, например, в виде электроэнергии, что служит человеку. А джинны, которым гореть в аду, наоборот пытаются человека использовать и сбить с пути, переполняя нас энергией гневливости или похоти. Ад же, как мы знаем, у человека в душе начинается уже при этой жизни.

В этом весь смысл человеческой истории. Нашего счастья и проклятия. И нашего человеческого испытания на земле.

– Всем все понятно? – подытожил вопросом свое выступление Вали.

4

Видимо, все собравшиеся слушатели все поняли, потому что, еще более глупо улыбаясь, начали вставать и разминать ноги.

– Мне непонятно, в чем смысл истории, – не выдержав, спросил Али, – и почему джинны энергия?

– Как бы это объяснить? – почесал голову Вали, при этом половинка лица задергалась в нервном тике. – Начнем с энергии.

Что мы знаем об огне? Из Корана и высказываний ученых мы знаем, что сначала Всевышний создал огонь. А потом и человека.

Так, в суре «Аль-Хиджр» говорится: «Воистину, Мы сотворили человека из сухой звонкой глины, из ила, отлитого в форме. А до этого Мы сотворили джиннов из палящего огня».

А из 14–15 аятов суры «Ар-Рахман» мы узнаем: «И создал джиннов из чистого пламени огня». Но что такое чистый или палящий огонь? – спрашиваю я вас.

Ибн Аббас, да будет доволен им Аллах, сказал: «Поистине, это огонь, у которого не бывает дыма. Из него образуются молнии, и этот огонь находится между небом и преградой. И если Аллах дает распоряжение, он, огонь, преодолевает преграду и поражает ту или иную вещь в соответствии с повелением. То, что вы слышите во время грома, – это прорыв той преграды».

А, как известно из сегодняшней науки, молния – это электрический разряд. Отсюда мы делаем вывод, что джинны являются энергией во всех значениях этого слова.

5

Энергия кругом и везде. Мы ее не видим, но она есть во всем: в воде, в ветре, в недрах земных, в солнце. Она – параллельный мир джиннов, который окружает нас. Гидроэнергия и ветряная энергия, которые человечество научилось использовать через водяное колесо и ветряную мельницу… Тепловую энергию начали использовать с изобретением паровых машин.

«Энергия – это невидимые заряды, и ее признаки проявляются при том условии, что она соприкасается с материальным телом. Так, ток бежит только по проводнику». В суре «Йа Син» говорится: «Он Тот, Кто зажег для вас огонь из зеленого дерева. А теперь вы от Него зажигаете огонь».

И джинны тоже невидимы, и их невозможно увидеть, кроме тех случаев, когда они принимают форму различных материальных тел или когда соединяются с другими материальными телами. В священном Коране содержатся сведения, что джинны являются энергией, тайной, скрытой энергией, часть свойств, например взрывоопасность, которой мы знаем, однако у нее еще много неизвестных до конца неизученных свойств.

6

Вали говорил очень выразительно, загораясь сам и зажигая собравшихся мальчишек.

– Кто помогает людям перебираться на большие расстояния за несколько минут? У кого самый сильный мускул перелетного аппарата? – И сам отвечал: – У чистой энергии. Но джинны, – продолжал Вали, – как и люди, бывают хорошими и плохими. Поклонившимися воле Всевышнего и не поклонившимися. Те, кто поклонился воле Всевышнего, признали первенство Адама, то есть человека, и начали ему служить, а не вредить. А есть другие, что его сбивают с истинного пути, соблазняя даже великих пророков. Так, в Священном Писании сказано: «И вот мы назначили каждому пророку врагов-шайтанов – из числа людей и джиннов. Одни из них обращаются к другим с красивыми речами».

Но что это за красивые речи? Они призывают поклоняться новым идолам – науке и технике. Хотят устроить великий переворот.

Джинны покорившиеся ждут своего рая. А непокорившиеся джинны и люди хотят создать рай на земле. Устраивают всякие революции и заговоры, но в конечном итоге революционеры без пророков никто. Природу джиннов и человека не обмануть. И рано или поздно наступает реакция.

7

Смысл и проклятие жизни в том, что у человека есть огромная власть не только над всем живым, – над птицами, зверями, рыбами и растениями, – но и над энергией. Человек обладает свободой выбора и большой силой. Он наместник Всевышнего на Земле. Его халиф здесь.

С помощью энергии он и обрел власть над животными. Он может разрушать и строить города. Передвигаться на огромные расстояния по воздуху и под землей.

Но власть – это и большая ответственность, не только за себя, а за все, что на этой планете происходит. За все хорошее и плохое. За все беды, катаклизмы и экологические катастрофы, за все социальные несправедливости, за все болезни и убийства. За все виды флоры и фауны, что исчезают с лица Земли. За всех тварей, что страдают.

Поэтому задача человека – совершенствоваться и развиваться, получать все новые знания и использовать их не во вред себе и своей вере, а во благо. Быть милостивым, справедливым, сдержанным в своих страстях и своем гневе. А задача Иблиса, или плохой одержимой энергии, в виде страсти и гнева сбивать человека с пути истинного. Ведь именно человеку придется за все отвечать.

8

На этой оптимистичной ноте и закончилась лекция-проповедь святого человека. После нее все собравшиеся исполнили совместную медитацию зикр и молитву дуа, сделав по завершении ее характерный жест «Аминь» (Аум). И уже только после этого Али с благоговением подошел к дервишу.

– Это вы Вали ибн Тика? – тихо спросил Али.

– Не ибн Тика, а ибн Тайна. Ибо нет ничего тайного, что не стало бы явным по желанию Всевышнего. Но ты, видимо, пришел сюда, чтобы задать другой, более важный для тебя вопрос. Узнать, кто есть ты, а не я, и куда идешь ты, а не я. Не надо, можешь ничего не говорить. Я вижу по твоим воспаленным глазам, что ты попал в огонь любви.

– А я слышал, что вы покровитель всех влюбленных.

– Любовь – единственное, на чем держится этот мир. Любовь и страх. Страх потерять любовь к этому миру, который еще именуется страхом смерти.

– Да, я влюблен в одну женщину. – Али упал на колени. – Безнадежно влюблен. Я не могу жить без нее. И я боюсь ее снова потерять.

– Так женись на ней, – улыбнулся Вали, – и ты удержишь ее возле себя на какие-то несколько десятков лет, которые пролетят, как миг. Ибо как сказано в Писании: «Люди обольщаются утехами, доставляемыми женами и детьми…»

– Она уже замужем! – вцепился в руку шейха Али. – Но я прошу, умоляю вас, не убейте нашу любовь запретом, благословите, не откажите, не бросьте нас. Дайте совет, как нам быть дальше!

Али умолял, наблюдая, как еще в бoльшем нервном тике задергалась половина лица шейха, в то время как другая половина заметно помрачнела.

9

Минуты молчания были невыносимы для бедного юноши, пока, наконец, шейх спросил, замужем за каким, за хорошим или плохим, человеком его возлюбленная.

– Я не знаю. Но я знаю, что она тоже неравнодушна ко мне.

– Ну а муж той несчастной, кто ее муж?

– Один богатый эфенди. Он постоянно помогал их семье, и те не смогли отказать ему в сватовстве.

– Ага, значит, он неплохой человек. – Шейх еще больше задумался-почернел-занервничал. Он начал кусать пухлую губу, спрятанную под бородой, как под шерстяным одеялом.

– Я не могу дать тебе разрешение, брат, – наконец изрек он. – Вряд ли тебя утешит мой совет, но послушай. Ты сейчас влюблен, и тебя трясет от твоей любви, как меджнуна. Ты готов отказаться ради этой любви от близких и родных, от принципов и правил приличия. Ты готов отказаться от себя самого и даже от Всевышнего. А это верный признак, что ты одержим плохими джиннами. Теми, кто толкал великих правителей из-за любви на войну. Но видит Бог, что дела человеческие приведут к страшной последней битве и Судному Дню.

10

Помни, брат, что желание обладать порождает агрессию. А любая агрессия ведет к великой битве сил света и тьмы. После этой битвы ты уже никогда не увидишь свою возлюбленную. Будь осторожен и поверь мне, что никто, кроме Всевышнего, не заслуживает любви. Потому что все не вечно и из тебя самого уходит молодость, а вместе с ней и любовь.

– Но могу я хотя бы повидаться с ней и выяснить, не плохо ли ей? – ухватился за мокрую соломинку Али, как собирающийся разжечь костер замерзающий путник, ибо надежда умирает последней.

– Я не могу тебе этого запретить, но должен тебя предупредить: будь осторожен. Послушай: умирающий от безответной любви тоже шахид. Ибо в этот момент он вступает один на один в схватку с энергией, именуемой любовью.

Но умереть шахидом – значит, не предать своего брата-мусульманина, не навредить любимой. Не сделать ей хуже из-за гордыни, ради желания обладать ей. Будь шахидом до смертного конца. Принеси себя в жертву. Сгори один на костре своей любви.

Глава 6

Комната матери и ребенка

1

Из леса я приехал поздно. Разговор получился слишком длинным и напряженным. А дни чем старше, тем короче. Вот и задержались. Вышел на Балтийском вокзале в нерешительности. То ли ждать маршрутки, то ли идти пешком.

Был риск не успеть в общагу до комендантского часа. Ждать можно долго, а идти и того дольше, если маршрутка подъедет сразу. Такая вот диалектика.

Холодно. После плохо отапливаемой электрички выйти на промозглый ветер, что может быть холоднее? Съежившись, я огляделся. Когда-то я уже ночевал на этом вокзале. Это было после того, как я не смог пройти на паром, отправлявшийся в круиз по скандинавским странам. И тогда от отчаянья я раздал все свои консервы бомжам в порту. Сайру в масле, кильку в томате, худосочные шпроты.

Почти на все деньги, что у меня были, я снял койку в Комнате матери и ребенка на этом вокзале. От обиды я решил умереть с голоду прямо в номере. Купил только двухлитровую бутыль воды, чтоб утолять жажду.

Но почему-то еда не лезла у меня из головы. Я лежал и думал: а правильно ли я сделал, что украл из дома эти консервы и раздал их бомжам? После смерти отца мы жили не слишком богато. Я думал о матери, переживает ли она? Или рада, что наконец-то от меня избавилась? Что я повзрослел и решил жить самостоятельной жизнью. Уезжая, я оставил записку, что еду поступать в техникум в другой город.

Почему-то мне казалось, что она не очень переживает. И от одной этой мысли из глаз моих непроизвольно хлынули слезы. Я плакал от собственной беспомощности и ненужности. И мои слезы лились на мельницу желания покончить жизнь самоубийством. Я уже придумывал, как сведу счеты со своей жизнью. И как совершу этот символичный акт мести миру через саморазрушение в Комнате матери и ребенка.

Помню, я тогда подумал, что шахидов-смертников от самоубийственного теракта может удержать только любовь к своим семьям. Я старался сдерживать себя и плакать тихо, чтобы не услышал коридорный. Но, как я не напрягался, с каждой новой секундой я трясся под одеялом все сильнее и сильнее. И тут меня ударил первый в моей жизни эпилептический удар. Может, я попал в резонанс с нервной энергией, а может, был сильно истощен голодом и бессонными ночами. Помню, ноги мои горели от усталости, и этот жар усталости передавался всему телу. К тому же, подсознательно я уже настроился уморить себя голодом, сделать себе еще хуже.

Как бы там ни было, я вдруг потерял контроль над своим телом разрыдался, трясясь. Теперь уже жидкость текла не только из моих глаз, но и из ноздрей и рта. Не знаю, сколько это продолжалось, но очнулся я с ощущением, словно по мне проехался танк. Тело ломило, голова раскалывалась, мозг, казалось, в трясучке отделили от черепной кости. Возможно, в припадке я даже бился затылком о стену. Брр-ррр.

2

С тех пор удары повторялись раз в два месяца в самые нервные моменты. Как бы мне сейчас не перенервничать! Я стою на остановке уже полчаса, ожидая транспорта и пританцовывая. Помню, когда меня выставили из Комнаты матери и ребенка, в одну из первых ночей я вот так же припрыгивал, чтобы согреться, под музыку, льющуюся, как мне казалось, неизвестно откуда. Я хотел дождаться, когда пролетит короткая ночь.

– Ты что, придурок, сорвался раньше времени? – остановился возле меня какой-то паренек. – Здесь не танцуют, танцпол там, – указал он пальцем, которым секунду назад крутил у виска.

Паренек был не один, а с компанией, видимо, он желал поостроумничать перед девушками.

Сделав вид, что я, собственно, и направлялся на танцпол, я оказался у дверей ночного клуба нового типа. Внизу, в холле первого этажа, многочисленные кафешки, бары и игровые автоматы. А наверху, как в современных кинотеатрах у входа в зал, контролеры надрывали билеты, принимали плату за удовольствие подпрыгивать друг перед другом при шумовых и световых эффектах.

«Хитро, – подумал я, – отдельная плата за каждое отдельное удовольствие. А вкупе искусно расставленные силки для каждого вида мании – будь то игромания, клубомания, женомания или обжорство с изыском. Ведь сегодня люди не хотят покупать кота в мешке».

В общем, я тогда уже нес бред. Усевшись на мягкое кресло, обтянутое синей кожей, я стал наблюдать, как двое мальчишек перекидывали друг другу шайбу по поверхности игрового стола. В руках у них были щитки, похожие на скребки строителей-отделочников. Шайба отскакивала от стен и резко меняла направление. «Аэрохоккей» – одно название игры чего стоит! Представьте, что вы висите вверх тормашками, или хоккеисты обрели крылья. Металлическая гладкая поверхность отражала «Cega Rally», «Virtu Cop 3» и другие грезы подростков.

Странно, как родители их отпустили в такой поздний час, подумал я, глядя на этих подростков. Я сидел и смотрел, пока это мельтешение в глазах не начало меня вводить в состояние гипнотического сна.

Но тут ко мне подошел охранник и щелчком по носу вывел меня из гипноза:

– Эй, подъем! У нас здесь нельзя спать.

– Я в порядке! – сказал я, как боксер говорит рефери после нокдауна. И, ожидая, что в следующую секунду он спросит мое имя и возраст, уже полез в карман за документами.

3

Я старался как можно быстрее прийти в себя и изобразить ясный взгляд.

Но охранник больше ничего не спросил. И тогда, понимая, что не так легко выйти из навалившегося сна, я пошел в туалет умыть лицо.

– Эй, дебил, это не танцпол, это туалет! – цепанул меня все тот же юморист с улицы. Я узнал его по голосу. Видимо, он еще там заприметил для себя безответную жертву.

– Или ты хочешь здесь станцевать для нас стриптиз? – продолжал изгаляться парень. Он мог себе это позволить. «Здоровый бугай, – подумал я, оглядев его в зеркале над раковиной. – И уже пьяный, как и вся компания».

Ничего не оставалось, как терпеть его шуточки, умываясь, словно плевком, горько-соленой грязной водой. Я не хотел с ними связываться. Главное для меня было провести прохладную ночь в тепле. А днем можно будет поспать где-нибудь на лавочке под лучами солнца.

Но, если честно, в тот момент меня еще и страх охватил – их было несколько, пьяных здоровых парней. А я один в незнакомом городе.

Помню, я специально долго умывался, ожидая, когда они натешатся и уйдут из туалета.

Но вода не помогла. От собственного страха и малодушия меня начало тошнить. Стыдно и противно. Примерно с такими ощущениями я не спеша возвращался на свое место. И только подходя, увидел, что у игровых автоматов играющие ребятишки сцепились из-за чего-то с компанией из туалета. Может, не поделили выигрыш или очередность игры. В голове от хлопков, шума автоматов, пистолетных выстрелов, музыки сыпавшихся денег и нескольких бессонных ночей шумело-звенело.

Но даже в таком состоянии я видел боевой пыл мальчишек, которые не испугались, а готовы были в любой момент броситься в драку за своего товарища. Я видел, как тот, что поддевал меня в туалете, и тот, что гипнотизировал меня «Аэрохоккеем», стояли, вцепившись друг другу в горло. Они знали, что за спиной у каждого группа поддержки, и не только моральной. Это придавало им смелости, они были на взводе.

Другие вроде бы разнимали сцепившихся, но на самом деле отталкивали противника, внося свою лепту в противостояние. Я же, находясь в какой-то прострации, – уйти или продолжать наблюдать исподтишка со стороны? – машинально взял скребок, которым минуту назад играли во «Flash Hot», и с яростью ударил по шее того, кто меня поддевал в туалете. Сначала по шее, а потом и по рукам.

Охранники, не разбираясь, выкинули-вытолкали нас всех на улицу, – мол, там, за углом, выясняйте свои отношения. Но холодный ночной воздух поубавил жару. Драться ни у кого уже не было желания. Мы еще недолго выкрикивали в адрес друг друга угрозы и оскорбления, а потом разошлись.

4

Боясь остаться один на один с противником из туалета, я пошел за «своими». Хм, за «своими» – слишком громко сказано. Скорее за теми, за кого впрягся, и больше из-за вновь появившегося страха.

– Ты кто такой? – спросил меня, остановившись, один из них. В глазах этого подростка было столько злой иронии! Мол, откуда ты взялся вообще?

– Я с Нижнего, – ответил я. – Сбежал от матери, вот теперь бродяжничаю сам по себе.

– Что, лает постоянно? – спросил меня главный. Я сразу понял, что он главный. Потому что он дрался, за ним шли и, когда он говорил, все только ехидно улыбались.

– Вроде того, – сказал я. – Вышла замуж за одного козла.

– Вот сука! Ладно, не скули. У нас не скулят. А сразу же все решают. Тебе что – негде жить?

– Негде, – ответил я, понимая, что напрашиваюсь к ним в стаю. Но, с другой стороны, страх не давал мне вернуться в клуб.

– Тогда пойдешь с нами! – решил главный. И это было его последнее слово.

Старшего звали Курт, что значит «волк». Он был лидером этой стаи щенков, обитавшей в подвале заброшенного дома на Лиговке. Разрушенной пустой трущобы, завешанной от посторонних глаз плакатом красивой жизни. Этот дом они отвоевали у взрослых бомжей, убив парочку из них. Причем убивали с особой жестокостью, надрезая мошонку. Чтобы другим было неповадно. Бомжи умирали долго и мучительно.

Если жили они у теплотрассы, то питались от другой теплотрассы – метро, где попрошайничали, собирая милостыню у чужих матерей.

– Тетенька, дайте копеечку. Мне жить негде, меня мамка из дома выгнала! – Такая была формула магических слов. И она действовала. Думая, какие бывают на свете сволочи, женщины со сжимающимся сердцем делились содержимым своих кошельков.

5

Так я познакомился с парнями с Лиговки и влился в их бездомную стаю.

Этой же ночью, что я впервые за последнюю неделю провел под крышей, я узнал обо всех их правилах, распорядке и образе жизни. И возникшая картина поразила меня так сильно, что я не могу придти в себя до сих пор. Спид, туберкулез, наркомания… – вот неполный список болезней, которыми многие из ребят хвастались как боевыми наградами.

Каждый вносил вклад в общак. Сумма взноса составляла пятьдесят рублей в день. Где человек брал эти деньги, никого не волновало. Он мог их украсть, выклянчить или заработать.

Я вспомнил, как однажды, ночуя на вокзале, я, желая узнать, что меня ждет впереди, затеял под утро задушевный разговор с одним бездомным, что постоянно подвергался гонениям уборщицы и вахтера.

– Чего это они так озверели? – спросил я его. – Поспать не дают.

– В шесть часов приходит начальство, вот они нас и шугают. А вечером за полтинник снова пускают.

– А где вас хоронят, если что, если на улице, например, замерзнете?

– Есть здесь одно кладбище-свалка. Там за полтинник похоронят за милую душу.

– А где вы ищете любовь, чтобы согреться?

– Да ходит тут одна алкашка, за тот же полтинник что хошь сделает.

В общем, чего не коснись, все у них было где-то рядом и стоило пятьдесят рублей. И за этот несчастный полтинник в день стая в жестких схватках с конкурентами была вынуждена отстаивать свою помеченную территорию. Зону, где они могли вольготно попрошайничать и воровать.

6

– Ну что, согласен принять наши правила игры? – спросил Курт после того, как я прожил с ними пару дней. Надо сказать, что главным из этих правил было беспрекословное подчинение самому Курту.

– Нет, – ответил я честно. – Я убежал из дома не для того, чтобы кому-то или чему-то подчиняться.

– Смотри сам. У нас здесь никого насильно не держат.

– Я понимаю.

– Только я тебе скажу: в этом городе ты вряд ли выживешь в одиночку. Потому что здесь все территории давно поделены.

Я кивнул. В стае их было девять. Девять диких щенков, каждый из которых стоил своего собрата. Примитивное племя, заключившее общественный договор по Руссо или Гоббсу. Не верящие ни в бога, ни в черта, по этому договору они все ворованное делили поровну. А в случае чего должны были, не раздумывая, умереть друг за друга. В этом и была их сила.

Потом один из них, правда, уйдет, познакомившись с девушкой, которая торговала надувными шариками и детскими игрушками на точке у метро. В шестнадцать лет он, Василий, начнет жить с ней и у нее и тоже станет работать на хозяина: торговать шариками. Один шарик пятьдесят рублей. Мужик.

– В любом случае спасибо за помощь, – улыбаясь, обнял меня Курт. – И знай, мы не забываем, когда нам кто-нибудь помогает.

Я тоскливо улыбнулся, понимая, что рискую вновь, оказываясь не только без еды, но и без крыши над головой, один на один с этим дидактическим городом.

7

Курт был крут. Мне с ним было любопытно общаться. К тому же нас с Куртом сблизила нелюбовь к военным. Он – жертва чеченской войны. Он помнит, как снаряд, разломив оконную раму, угодил в квартиру. В квартиру, где они всей семьей собирались отмечать его день рождения. Залетел и застрял в спинке дивана над спящей грудной сестричкой. «Беги!» – крикнул ему отец, сам устремляясь к маленькой дочери.

Вылетев из квартиры, он услышал страшный взрыв. Последнее, что он видел, повернувшись и согнув голову, это как его окровавленно-обгоревшая мать все еще держит на руках его младшего брата-дошкольника в языках пламени, словно в ореоле света.

С тех пор у Курта нет семьи, а есть только стая. И он не отмечает дни рождения. Семейные праздники не для него. Никто не знает, сколько ему лет, но выглядит он старше остальных. После войны его отправили в дом сирот. Он считает, что его родину и родителей убили, а его самого похитила новая родина-мачеха. Лишив законной матери, бросила его прислуживать себе на задворках и кухнях за ежемесячное пособие-подачку.

Он не чувствовал этот дом родным, он сбежал из интерната и начал бродяжничать. Его с боем ловили, силком возвращали, но он вновь сбегал и опять бродяжничал. В конце концов на него махнули «покусанной рукой», потому что неадекватности «этого дитяти войны» начали бояться даже воспитатели. К тому же внешний вид Курта внушал чувство опасности. Ведь Курт никогда не улыбался и всегда и на всех смотрел исподлобья.

На каждую реплику взрослых он старался огрызнуться. Холодные, потухшие глаза отражали любой злой или ироничный взгляд. А вкупе с острыми скулами и колючей щетиной резко ударяли по самоуверенности самого смотрящего. Он никого не любил и никому из взрослых не верил. Более того, он убеждал своих друзей-подростков никому не верить. Окружающую действительность Курт считал враждебной по отношению к себе и им. «Раз вас бросили родители, то зачем вы нужны чужим дяде и тете, – часто повторял он. – Разве вы не видите, как бомжи подыхают и к ним никто не подходит?»

8

На самом деле, я выяснил, Курта звали Аббас – что значит «хмурый, суровый». Но такое имя, и тем более напрашивающееся производное от него прозвище Абзац, не очень подходит вожаку. И тогда в честь своего кумира, не Курта Кобейна, а черного волка, сожравшего в горном лесу дикого кабана, он взял себе новое прозвище Каракурт.

«Люди хуже зверей, – говорил он, – потому что признают только своих детей». Он считает, что вправе взять оружие, вправе отомстить за свою семью, вправе отвечать бомбой на бомбу. Теперь он живет лишь мыслью о мести. Мести за себя, своих близких, за попранное достоинство своего народа и своей семьи.

Ему постоянно мерещатся какие-то кровавые образы этой мести. Глядя в его злые фанатичные глаза, я понимаю, что у него больше оснований мстить этому миру. Прощаясь с ним, я чувствовал, что рано или поздно обязательно вернусь, чтобы воспользоваться силой Каракурта. Потому что стая – это сила, и эта сила рано или поздно должна была мне понадобиться. А когда она мне понадобилась, я привел Курта в нашу группу ХУШ.

День четвертый

Четверг. 16 февраля

Глава 1

Взялся за ХУШ – не говори, что не дюж

1

Утром меня разбудил звонок, но не рев будильника, а писк телефона. Этот звук тихой сапой пробрался сначала под подушку, а потом медленно, но настойчиво, словно сквозь пелену из пуха и пыли, зарылся в сон, прогрызя корку, а затем и подкорку, чавкая все громче и чаще.

Очень плохое предчувствие охватило меня. Будто кто-то копается в моем грязном белье, как мыши в луковой шелухе. Когда тебя резко выводят из сна, что еще фонтанирует образами и страхами, нагрузка на сердце резко увеличивается.

– Алла… – выдохнул я, а уже потом, взяв трубку, сказал, стараясь звучать как можно бодрее: – Алло! Это ты, Алла? – потому что только моя племянница могла меня потревожить в столь раннее время. – Что случилось, Алла?

В ответ в трубке раздался незнакомый мужской голос с осведомляющей жесткой интонацией:

– Это не Алла!

– Кто это? – недовольно покачал я головой, со всклоченной щетиной на ней.

– Это Федор Сергеевич Бабенко.

– Федор Сергеевич Бабенко? – переспросил я, мысленно прокручивая картотеку всех своих знакомых. – Вы куда звоните?

– Вы только не волнуйтесь, вас беспокоит капитан Федеральной службы безопасности. – И, словно вспомнив, что позвонил слишком рано, фээсбэшник в замешательстве добавил: – По очень важному делу.

2

– А… – протер я глаза и зевнул, словно давно ждал их звонка, словно их звонок не один год сидел в моем подсознании и стал чем-то обыденным и привычным. И я не удивился, когда он после долгого шуршания наконец-то показался наружу и явил себя свету. Я уже давно был готов к такой ситуации. С другой стороны, могло быть и хуже – ведь в моем подсознании также сидели и страхи за Алю.

– Вас это не удивляет? – спросил капитан ФСБ.

– Нет, нисколько. Рано или поздно это должно было произойти, – честно ответил я, зная, что ко многим из моих знакомых и друзей они уже обращались. Многие мои коллеги в институте, где я преподавал культурологию, давно сотрудничали со спецслужбами.

– Мы могли бы с вами встретиться и поговорить с глазу на глаз?

– Зачем? – А правда, зачем мне встречаться с глазу на глаз с серой мышью?..

– Мы знаем, что вы в хороших отношениях со многими людьми, нас очень интересующими. Например, в газете вы активно вступали в дружеские дебаты с нацболами и фашистами. И они к вам хорошо относятся. Впрочем, это не телефонный разговор.

– Ладно, давайте завтра.

– Нет, завтра может быть уже поздно, – отвечал незнакомец.

«Что за спешка? – подумал я, не медля направляясь в сортир, так меня пробрала волна внизу живота. – Все-таки радиотелефон – великое изобретение».

– Давайте сегодня. Я могу подъехать в любое удобное для вас время и место.

– Сегодня так сегодня, – согласился я. – Давайте тогда в ресторане «Рай», это в цоколе гостиницы «Эльбрус». Там очень приличная кухня, впрочем, вы должны знать.

Вначале я хотел было пригласить его домой, угостить финиками с чаем и попросить заодно купить свежих лепешек. Но потом подумал, что это чересчур гостеприимно по отношению к спецслужбам. Что скажут коллеги по цеху, если узнают? А раз все равно надо выходить на улицу, то лучшего места для завтрака не найти.

Да, наглости мне не занимать, но должен же я как-то попользоваться их служебным положением. Раз они сами его так вероломно используют. К тому же лучше по привычке разобраться со всеми неприятными делами с утра, чтобы потом не забивать себе голову.

– Хорошо, – согласился с моим предложением Бабенко, – Тем более ресторан «Рай» буквально в двух шагах от вашего дома – только дорогу перейти. – ФСБэшник явно кичился своими познаниями в местной кухне.

– Вот и договорились! – обрадовался я, сливая в унитазе воду, а сам подумал: откуда им известен размер моих шагов.

– Тогда через час в «Рае».

– Отлично, но только учтите, я не успеваю позавтракать. Так что молочные реки и кисельные берега будут на вашей совести.

3

Спустя час я был в ресторане. Я узнал своего собеседника по кожаному пиджаку и маленьким темным очкам восьмеркой. Видимо, для конспирации. А кожа была в моде у братков лет десять назад. И сегодня выглядела ужасно комично, как в дешевых боевиках.

Впрочем, когда я подошел поближе, то увидел, что это очки для тренировки глаз. С дырочками. Много, видимо, приходится вглядываться через замочную скважину или выслеживать в бинокль.

– Здравствуйте, это вы агент 008? – спросил я, подойдя к столику вплотную.

– Да. – Он снял очки и устало улыбнуся светлыми глазами. – Федор Сергеевич Бабенко, – протянул он руку, вставая из-за стола.

Я тоже представился. И уставился на столик, на котором уже красовались две белые чашки, два чайника, масло в фарфоровой масленке, маслины, оливки в вазочках, хлеб кусками в плетеной корзинке, сыр «Дор блю» с голубой плесенью и «Камамбер» с белой плесенью, нарезанные ломтиками на большой тарелке. Основным блюдом была рыба в кляре.

«Рыба в кляре, человек в кожаном футляре», – подумал я, вспоминая, что сегодня как раз рыбный день. А такую скользкую рыбку голыми руками не возьмешь, все равно вертлявая выкрутится и выскользнет. Значит, надо держать ухо в осетро.

4

Ничем не примечательное лицо. Увидишь и не запомнишь. Хотя вполне открытое и располагающее. После того как он уйдет, останешься в полной убежденности, что разговаривал с человеком которого давно знаешь и которому, как давнему знакомому, безусловно, можно доверять.

– Много приходится читать отчетов и смотреть в оба глаза, – пояснил Федор Сергеевич, увидев мое внимание к очкам, которые он положил на стол. – Глаза, знаете ли, устают.

«Глаза водного цвета, прозрачные, на выкате, можно сказать, рыбьи», – отметил я про себя.

– К тому же эта чертова близорукость, – добавил он, прерывая минутное неловкое замешательство.

– А пиджак-униформа, – спросил я, – тоже поистерся на работе? – Конечно, невежливо с моей стороны. Но должен же я был как-то защищаться от его пристальных кристально чистых голубых глаз. Перехватывать инициативу, что ли.

– Я просто принципиально не ношу вещей из шкур животных. А куртки на синтепоне мне носить запретили. Вот и приходится использовать кожезаменитель. Все-таки часто сопровождаю высокопоставленные персоны.

Так, начав нашу встречу-допрос, я узнал, что мой визави по первому образованию биолог. Сначала он был энтомологом. Но неожиданно на последних курсах сменил кафедру и стал заниматься этологией – наукой о поведении животных, краеугольным камнем которой является стремление к власти. Потом увлекся этнологией и даже написал кандидатскую диссертацию. Но страсть ловить бабочек осталась в нем, перепроецировавшись на страсть ловить преступников и экзотических шпионов. «Знаете ли, тогда очень модны были шпионские детективы», – его фраза. Он перебрался в органы, стал чекистом по предложению одного коллеги, прикрепленного, как тогда водилось, к институту.

Вот такой незатейливый карьерный рост честного советского чекиста. Пройдя путь от жучков-паучков, наш агент 008 дорос до большого человека, чтобы через органы вновь вернуться к жучкам. Еще я узнал, что Федор Сергеевич по-прежнему очень симпатизирует зеленым. «Хотя они и продажные твари», – опять его выражение.

5

– Ну что, давайте завтракать. Чай, кофе? – Он потер руки в предвкушении трапезы.

– Чай.

– Тогда за зеленых, если не возражаете? – пошутил он, разливая зеленый чай по чашкам – чокаться будем?

– Нет, – улыбнулся я.

– Угощайтесь, не стесняйтесь. Я ведь, знаете ли, тоже не завтракал, – сказал он с таким аппетитом, что мне показалось, он готов наброситься на еду, как зверь.

– Спасибо.

– Спасибо вам. А то мы что-то все обо мне да обо мне. А вот вы?

– Что? – насторожился я, уже было потеряв бдительность.

– Только скажите мне: вам в последнее время ничего не приходилось слышать этакого неприемлемого и опасного для ответственного гражданина страны? – вновь внимательно изучая меня, разведчик заговорил чересчур витиевато, подбирая слова. – Неприемлемо шокирующего для обывателя, так сказать?

– Приходилось, – сказал я, намазывая масло на кусок свежайшего белого хлеба.

– Да, и что же?

– Я почти каждый день слышу шокирующее и опасное. Так вы включите телевизор и тоже услышите.

– Да я не об этом. Мой… – Тут он сделал паузу, словно обдумывая, каким образом ко мне лучше обратиться, чтобы, с одной стороны, еще больше расположить к себе, а с другой – не быть чересчур фамильярным; мне даже показалось, он сейчас скажет «мой дорогой друг». Но он сказал по-другому.

– Мой дорогой брат, вы, наверное, уже слышали о трагической гибели вашего коллеги профессора Петрова Степана Ивановича?

– Да, и что? – ответил я. – Вчера мне действительно позвонили и сообщили об этом неприятном происшествии. Но мы с убитым плохо знали друг друга и практически не общались. Здоровались за руку на официальных мероприятиях и собраниях, не более того. Печально конечно, но в этом городе убивают каждый день…

– Мой разговор с вами, на самом деле, очень прост. Нам требуются информаторы, как бы это грубо ни звучало. Если вы вдруг что-то где-то услышите о своих друзьях-ученых… Или в студенческой среде…

– Хорошо, – поспешил я его искренне заверить, мне нечего было скрывать. – К тому же грех не помочь в такой ситуации.

Только потом я понял – это был рассчитанный ход. Как может преподаватель отказать в помощи и сотрудничестве, когда дело касается убийства его коллеги.

6

А тогда, понимая, что его ход сработал, агент 008 расцвел в своем благодушии.

– Да вы угощайтесь оливками, не стесняйтесь! – снова начал шутить он. – Мне этот ланч все равно оплатят, вот я и шикую. Уж очень я люблю зеленые оливки, в них больше соли земли, а вы?

– Я…

И вдруг, пристально взглянув мне в глаза и не дав ответить, он стремительной скороговоркой спросил:

– Террористическая группа «ХYШ» с лозунгом «Джихад до Судного дня!» – это вам ни о чем не говорит?

И тут я понял, что ради этого единственного, пригвождающего натренированного взгляда, брошенного после неожиданного вопроса, он и хотел со мной встретиться.

– Нет, – не моргнув глазом, ответил я. – А почему вы спрашиваете?

Главное – отвечать быстро, уверенно, не задумываясь. Отбросив все эти «знаете ли…» А то можно заронить зерно сомнения и однажды, подметая пол, нарваться на засланного жучка-скарабея.

– Нам попала в руки тайная тетрадь эмиссара с Ближнего Востока. И в ней отдельной строкой указана некая тайная группа. – Он взял карандаш и нарисовал на салфетке «XYIII».

– И вас это сильно беспокоит?

– Не то чтобы уж слишком, – развел он руками, – но наш отдел курирует все молодежные экстремистские группы. А об этой группе мы узнаем впервые. Вот я и подумал: может быть, вы в институтской среде слышали что-нибудь о «восемнадцатилетних»?

– А с чего вы взяли, что это молодежная группа, и при чем здесь я? – Разговор приобрел оттенок серьезного поединка.

– В институте, где вы работаете, в одной из кабинок туалета нашли граффити «XYIII».

– Ну знаете ли. – Теперь пришла моя очередь улыбаться. – В туалете да еще в институте…

– К тому же, возможно, профессор Петров тоже стал жертвой одного из членов этой группы.

– Какого члена? – не понял я сразу. – Подождите, с чего вы это взяли?

– Рядом с его трупом была обнаружена распечатанная на принтере записка «Джихад до Судного дня!» и подпись – «XYIII».

Я промолчал, подумав: так вот почему так много следователей крутилось вчера у нас в институте!

– Думаю, я могу на вас рассчитывать и вы не разгласите ту конфидициальную информацию, которой я с вами сейчас делюсь. – Агент продолжал, не отрываясь, пристально смотреть мне в глаза

– Да, – кивнул я.

– Возможно, эта группа и профессор Петров причастны к одному нераскрытому теракту. Ну вы помните, взрыв в автобусе со студентами несколько месяцев назад.

Возникла пауза, во время которой я даже не шелохнулся. Для меня все это было несколько шокирующим. Если честно, я ожидал обычной вербовки и предложения к сотрудничеству. У меня есть друзья среди всех национальных и политически групп. Но тут…

7

– И вы до сих пор их не поймали? – поинтересовался я. – У вас же столько зацепок и приемов!

– Да, следов они оставили немало. Но наши поиски, к сожалению, пока ни к чему не привели. Пока все нити обрываются. Вы же знаете эту прогрессивную молодежь, – будто начал жаловаться на тяжелую долю ФСБ, – используют всевозможные технические новинки. Отправляют из интернет-кафе письма. Послал – и был таков. Наверняка, и к вам на экзамены ходят с какими-нибудь штучками вроде наушников и приемников. Да еще их техника идет на шаг впереди спецслужб. Впрочем, это ненадолго… – Взяв паузу, поспешил развеять мои сомнения в некомпетентности спецслужб Федор Сергеевич. – Они себя уже выдали, – неожиданно заметил он. – И, думаю, вы нам в этом можете помочь?

– Я?! – опять изумился я.

Такая надпись ранее помимо туалета, была замечена на стенах одного гаражного кооператива и на асфальте недалеко от гостиницы. А еще мы нашли вот такие стихи. – Он протянул бумагу: мол, это вам ни о чем не говорит? – С вами, кстати, никто из студентов не делился своими литературными способностями?

Джихад до Судного дня!

Пусть знает целая страна.

Целая страна! Большие города!

Джихад до Судного дня!

Я прочитал стихи и не увидел в них ни утонченности, ни изыска собственного стиля. Обычный речитатив, молодежная сленговая риторика площадей с претензией на вызов. Такое мог бы написать сегодня любой доморощенный чтец рэпа.

8

– И главное: вдруг это всего лишь надпись на асфальте, всего лишь литературные эксперименты каких-нибудь недорослей? А преступник использовал эту надпись, чтобы сбить следствие с толку.

– Всего скорее так и есть, – согласился я. – Как преподавателю литературы мне трудно это прокомментировать. Средние эпатажные стихи, вполне свойственные для столь юного возраста.

– Хотя я печенкой чувствую, – не сдавался ФСБ, – неспроста все это.

«Странно, – подумал я, – древние римляне гадали по печени быков о воле богов. А сыщики и следователи гадают по своей печени. Одно из двух – либо интуиция даже в криминалистике великая вещь, либо сыщики быки».

– Но как преподаватель вы, может быть, сталкивались с подобными текстами в студенческой среде? – Он говорил, и на него было жалко смотреть. – Или, может быть, видели в телескоп, кто ошивается у гостиницы, кто делает подобные надписи? Может, вы замечали кого-нибудь из ваших студентов поблизости?

Тут я покраснел – меня застукали за моим любимым занятием смотреть в подзорную трубу на людей и на футбольное поле аэродрома.

– Так вы наблюдали, как я наблюдаю? – Как-то все это выглядело неприлично! Виновато ли плохое зрение или страсть к неизведанным землям и путешествиям, ведь каждая квартира-семья-человек – это неизведанная страна.

– Поймите, это моя работа. Если в прочих сферах работают другие, то с подростковыми экстремистскими группировками работаю я. – Тут он сделал паузу и достал сигарету. – Помимо этого я, как специалист по детям, курирую с нашей, питерской, стороны безопасность подготовительных мероприятий конгресса «Дети мира против террора», проходящего в рамках саммита сорока самых развитых стран. А окно вашей спальни как раз напротив отеля, где живут делегаты. Как видите, я с вами очень откровенен. Надеюсь, что и вы тоже будете со мной взаимно откровенны.

– Хорошо, – согласился я второй раз, понимая, что тоже нахожусь под подозрением.

– Тогда скажите: а вы можете поручиться за благонадежность вашей племянницы Али?

– Так это вы за ней все время следите?

– Все время!.. Да я только, собственно, пару раз, – как будто засмущался агент 008.

– Простите, вы намекнули мне, что я поступаю аморально, заглядывая в окна других людей. А теперь вы мне скажите, неужели вы считаете себя вправе следить за личной жизнью молодой женщины?

– Кто-то должен все держать под контролем, – добродушно улыбнулся Федор Сергеевич. – Но поверьте, я ни в коем случае не превышаю своих функций и слежу не по собственной инициативе и прихоти. Меня попросил за ней следить ее муж, Мунир Муазович. Вы только не подумайте, не из-за подозрений, а для ее же блага, в целях ее личной безопасности… Приходится и нам подрабатывать внеурочно. Я ведь по совместительству еще работаю и на Мунира Муазовича. Обеспечиваю безопасность постояльцев гостиницы.

– Так вот откуда вы знаете про этот ресторан?

– В наш век вообще-то, если хочешь жить, умей вертеться. А Мунир-ага мне доверяет, раз уж мне доверили обеспечивать безопасность гостей саммита… Счет, пожалуйста, – закончил свою мысль, эффектно щелкнув пальцами, агент 008.

9

Мы еще о чем-то мило беседовали, пока официант не принес агенту 008 счет на 80 у.е. и пока тот, отсчитав наслюнявленными пальцами купюры, не попросил кассовый и товарный чеки, что-то записывая в блокноте. Я же взял салфетку и начал на ней тоже производить свои расчеты.

Если честно, после того, как он сказал, что следит за моей племянницей, на душе стало как-то гадко. И, чтобы избежать дальнейших разговоров, я сосредоточил свой взгляд на другом.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Так просто, – потер я виски, прикрывая одновременно уши, пытаясь сосредоточиться и не поднимать лица.

– Восемнадцатилетние, – придвинулся я ближе к салфетке. – Уверяю вас, восемнадцатилетние – это первый-второй курс. А первокурсники-второкурсники стараются поскорее перейти на другой курс. Ведь институт, как и тюрьма, и армия, и больница, – маленькая модель страны. А салагами в ней быть не почетно. Так что, по-моему, восемнадцатилетние никогда не станут себя так называть.

– А что же это, по-вашему?

– ХУШ. Может, это, – пристально глядя на салфетку, заметил я, – от тюркского «добро», «счастливо оставаться» или «всего доброго». По другому говоря прощайте, или «простите». А у эмиссара в блокноте записано римскими цифрами «XYIII», потому что ему просто незнакомы ни само слово, ни кириллица.

– Вы думаете, они смертники?

– Если они смертники, подрывная группа террористов, – пожал я плечами, – то они тем более не стали бы обозначать себя римскими цифрами. Но вы не беспокойтесь… Дело в том, что они обязательно себя выдадут дерзкими, мальчишескими выходками – не смогут удержаться. И вы их обнаружите без моей помощи.

– Если бы все было так просто! Современные системы очень мобильны, – тяжело вздыхая, встал из-за стола Федор Сергеевич. – Впрочем, мне уже пора идти на службу.

Раскланявшись, ФСБ вышел, я же в раздумьях, кто все-таки заплатил за завтрак: он или моя семья в лице Мунир-аги, поспешил за ним. Правильно в народе говорят, государство не обманешь.

Глава 2

Дидактический город

1

Это дидактический город. Он учит и ставит на место. Он обучает детей алфавиту по формам гепатита – А, Б, С. Уроки труда у него проходят за разгрузкой вагонов и мытьем машин. Уроки математики – за попрошайничеством и воровством. На уроках химии они изготавливают одурманивающие суррогаты и бомбочки. Биологию изучают через оказание сексуальных услуг. А еще ставят физиологические опыты выживания на себе и собаках. Физику познают через опыт разрушения всего и вся на своем пути. Макетами раскачивающего мира здесь выступают качели-орбиты и качели-маятники в детских городках. На уроках рисования они исписывают стены и потолки в подъездах и лифтах.

Самый же легкий и обожаемый урок – ОБЖ (основы безопасности жизнедеятельности), обожаемый потому, что проводится на заброшенных стройках, в готовых в любую минуту обрушиться зданиях, в подвалах и на скользких крышах. Открытый показательный урок – под открытым небом. Хорошее наглядное пособие и материально-техническая база.

Если захотите, вы можете присутствовать в качестве эксперта РОНО на этом уроке. Хотя вы, собственно, и присутствуете на этом открытом уроке каждый Божий день. Потому что каждый день вы встречаетесь с открытой формой туберкулеза у этих детей. И даже сталкиваетесь с ней в закупоренном, удушливом метро.

Говорят, что они вандалы, что от них одни беды, что они неуправляемы, невоспитуемы. Но разве вы в своем детстве не познавали мир, ломая подаренные игрушки? А у этих детей нет других игрушек, кроме собственной жизни и мира, что окружает их!

2

Хотите узнать дух этого города? Хорошо, я проведу вам экскурсию, я ведь сталкер-экскурсовод. Я знаю каждый уголок этого города, каждый двор, крышу и подвал.

Это дидактический город-гувернер в сером казенном платье и с желтой физиономией. На его лице педагогически отсутствует краска, отчего на фоне выморочных глаз складывается впечатление, что лицо облезло от плохого климата, как штукатурка.

И вот этот гувернер уже заносит указку петропавловского шпиля, чтобы обжечь тебя холодком по пальцам. Звездануть со свистом, как пронизывающий ветер.

Хотя любой педагог знает: первое правило воспитания – не бить. А если уж бить, то бить жестоко и наотмашь, чтобы не было никаких шансов. Бить, как крыс за крысятничество. Самое жестокое наказание допустимо только за одно прегрешение – за ложь. За ложь своим. Только за ложь и следует наказывать, чтобы не врал близким. Не врал тем, с кем делишь кров и пищу.

Пусть знает, что за все простят, кроме лжи своим. Если же наказывать за другое, то все равно сокроет, а потом на улице сделает. Улица, она такая. Она жестче дома. Она только и учит, как врать и выкручиваться. Она делает из беспризорников химеру двуличную.

И дальше они уже потеряны для общества. Редко кто из них доживает до сознательного возраста, не говоря уже о стержне, который может помочь ответственно принимать решения. Потому что семья – это и есть тот самый защитный стержень ребенка. Без семьи дети сбиваются в химерные дикие стаи, к которым никого не подпускают и близко. Они никому не доверяют. Но все равно их выкашивает, как траву. Они бродяжничают, попрошайничают, оказывают сексуальные услуги.

А главное – они социально не встраиваемы. Познав раз свободу, они не могут от нее отказаться. Они очень чувствительны к несправедливости и равнодушию. Даже когда их разбирают по домам и приютам, они сбегают на свободу, почувствовав малейшую несправедливость. Мол, вымой посуду за двумя сотнями людей и пол в коридоре в триста метров длиной, и тогда тебе все простится, и ты сможешь посмотреть мультфильм. Разве так относятся к своим детям в семье, разве, чтобы сходить в кино или съесть мороженое, им приходится так ишачить?

3

Я стоял на углу дома и издали смотрел на занесенную металлическую указку шпиля. Чем она для меня станет в следующую секунду? Вряд ли защитным стержнем. Мимо меня проходили люди, не обращая никакого внимания, будто я поставлен лицом в пятый угол непробиваемой стены равнодушия.

Холодный ветер высекает из глаз слезу. И вот уже весь мир кажется выпукло-несправедливым. «Слеза ребенка – думаю я, – это та призма, тот алмаз, через который его страдания проецируются на всю историю его жизни и на судный день».

Слеза ребенка – как священный сосуд со своей биоструктурой и биополем, со своими биоколебаниями и резонансной энергетикой, с ритмами, соответствующим организму, как и любая часть тела, как живой ноготь или волос. Но влага – лучший хранитель информации. Влага – как матрица всего сущего. И рано или поздно все слезы детей сольются в страшный поток. И в Ноев потоп.

Начав ходить в мечеть, я узнал от живущего там Вали, что наше сердце – маленькое зеркало и оно отражает весь мир. А мир – это и есть Всевышний, потому что каждую секунду он присутствует в каждой точке пространства.

– Как может маленькое зеркало сердца отражать весь мир? – спросил я тогда.

– Наше сердце, – пояснил Вали, – как глаз, который видит только одну точку в микросекунду; в другие микросекунды за счет быстрого перемещения зрачка он успевает зафиксировать еще несколько кадров. Остальное же восстанавливает по памяти, дорисовывает, как компьютерная программа, для которой задали несколько параметров.

Так же и сердце дорисовывает будущее из прошлого, потому что Всевышний вне времени и пространства. Он одновременно и в прошлом, и в будущем. А что такое мир обычного человека? Прежде всего, это его близкие. Его семья и друзья. Его соседи и знакомые. Его сослуживцы и однокурсники. И просто прохожие.

Мы все очень сильно друг с другом связаны, вы даже не подозреваете, как мы крепко связаны. И как жизнь каждого зависит от жизни соседа или простого знакомого.

4

«Джихад до Судного дня! – твержу я вновь и вновь. – Джихад до Судного дня! Мы больше не дадим себя в обиду. Мы будем драться и накажем лицемерный мир взрослых. И умрем шахидами. Сказано ведь: «Будьте, как дети, и войдете в царство Мое».

Нам неведом страх смерти. Смерть в нашем молодом возрасте вообще не воспринимается как некий конечный феномен. Юный возраст – единственное время, позволяющее, не задумываясь, жертвовать своей жизнью ради великой идеи.

Да, мы не боимся смерти, потому что мы дети. А раз мы не боимся смерти, значит, мы искренне верующие. Наша религия наивна и прямодушна. Это самая молодая религия. Можно сказать, детская по возрасту среди всех мировых монотеистических.

Лицемерный мир дал нам неплохой урок, отвернувшись от нас, как отворачиваются от глупостей. Хотя известно уже, ни в коем случае нельзя отворачиваться от ребенка, пусть он даже говорит глупость или творит шалость. Но еще хуже – ставить в угол и отнимать любимые игрушки. Потому что если в тот момент, когда ему плохо, от него отворачиваться, с ним не разговаривать, то у него пропадет вера в семью, справедливость и старших, как олицетворение мира людей и справедливости.

А потом начинается фрустрация, а из фрустрации вырастают страхи и комплексы в виде чудищ. И я отчетливо вижу грядущие призраки. Я знаю все, что с ними будет. Все, что их ждет, – потому что сам это прошел. Они будут кружиться по городу и сгинут бесцельно и бесследно, распылятся, распадутся.

Тем, кто побывал на улице, уже трудно отказаться от пьянящей вседозволенности и неорганизованности. Трудно заставить себя учиться или жить в домах-интернатах. Они начинают гулять. Прожигать свою жизнь.

А поскольку жизнь жестока и требует платы по счетам, за эту необузданность и расхлябанность рано или поздно приходится платить таким жестким режимом, как камера в тюрьме или отдельный карцер полметра на два и еще на полтора метра под землю.

Все это я пытался объяснить ребятам, призывая их к дисциплине и конспирации, призывая их к покорности всевышнему. Их ненависть к прогнившему, лицемерному миру взрослых и жажду разрушительной свободы нельзя просто так проиграть на задворках истории. Ее нужно организовать и направить в нужное русло или канал. Еще один канал этому городу не повредит.

Пусть это молодая, здоровая энергия, что скопилась внутри этих ребят, закипит и прорвет плотину, сметая все на своем пути. Пусть наводнение, вода, пришедшая под напором, сотрет с лица Земли весь этот гнилой мир.

5

Первый раз я обратился к этой силе, когда мне случилось наказать старого педика. Однажды я разглядывал журналы у лотка на Московском вокзале и ко мне сзади подкрался незнакомый мужчина.

– Мальчик, хочешь подзаработать?

Холеное лицо и руки. Сладострастная самолюбивая улыбка. Толстые губы.

– Как?

– Давай займемся с тобой любовью.

– Да пошел ты! – ответил я и ушел в зал ожидания смотреть телевизор.

Но он нашел меня там и сел рядом. Я отодвинулся немного.

– Да ладно, – сказал он, – я пошутил. Предлагаю тебе стать моделью. Будешь фотографироваться для модных журналов, рекламировать нижнее белье. Да что ты там сидишь? Давай садись ближе, поболтаем.

Я молча встал и вышел из зала ожидания. Меня всего просто трясло от возмущения и страха. На вокзал я решил пока не ходить. Позже от ребят я узнал, что этот старичок – сутенер. Заманивает к себе ребят посмотреть телевизор, переночевать в квартире, поесть тортик. А потом насилует и заставляет работать проститутами.

6

Судьба еще раз столкнула меня с ним. Это было в туалете кинотеатра. Во время показа бесплатного фильма для беспризорных. Последнее время, в том числе через центр бездомных «Эрмитаж», рисунки и картины бомжей выставляли на специальных выставках, а самих сто восьмых стали привлекать к участию в театральных постановках. Тенденция, однако, а тут еще и бесплатные киносеансы.

Накануне я встретился с Куртом, и он мне рассказал об этом. Мы решили сходить все вместе. И вот в туалете кинотеатра этот козел силой попытался принудить меня к порочной связи. Он подкрался, пока я отливал, сзади. То ли я не закрыл защелку в кабинке, то ли она висела на соплях и дверь была прикрыта неплотно. Этот старик попытался силой согнуть меня пополам. Я хотел вырваться, но ботинки скользили на обоссанному полу. Я, не удержав равновесие, упал и ударился локтями об унитаз. Я был почти сломан, и мне очень хотелось заплакать от возмущения. Но, с другой стороны, я понимал, главное сейчас – не сдаться и не заплакать. Завалившись на спину, я начал пинаться ногами и орать благим матом.

– Что с тобой? – спросил Курт, когда я вылетел из туалета без пальто. Пальто этот козел сорвал с меня, когда я, отпихнув его, все-таки побежал, высвобождая руки из рукавов.

– Там сейчас на меня напал старый педик, помнишь, я тебе рассказывал? Он набросился на меня со спины.

– Что, изнасиловал? – заулыбался Курт.

– Да пошел ты!

– Ладно, не дрейфь. Давай проучим эту суку, – предложил Курт. – Я давно сам хотел его вздрючить. Иди и скажи этому педику, что ты согласен за деньги. Но только не здесь. Помнишь, за углом есть заброшенный дом с тремя подъездами?

– Ага, – кивнул я, еще не зная, соглашаться ли на план Курта. Было противно даже смотреть на этого козла.

– Давай, иди, замани его в этот дом… Да не дрейфь ты!

7

Было уже поздно, и я позвал педика. Сказал, что согласен за триста рублей. Но не здесь.

– А где, мой мальчик?

– Есть здесь одно укромное местечко!

Когда мы зашли в глухой подъезд, у меня все внутри съежилось: а вдруг ребята еще не пришли или перепутали подъезд? Или я перепутал. Эти секунды тянулись невообразимо долго. Сердце мое бешено стучало, пока я стоял напротив улыбающегося старика. Когда мы входили, педик поддерживал меня под руку, а потом развернул лицом к себе и расстегнул ширинку – мол, давай начинай.

И тут за спиной старого пидора я увидел скользнувшую тень. Она показалась из-за приоткрытой двери, а потом я увидел и лицо Курта. Неожиданно его рука поднялась и кирпичом ударила старика по голове. Как по взмаху волшебной палочки, из подвала и с верхних пролетов налетели пацаны и начали пинать упавшего в живот и в лицо.

Меня тоже охватил жуткий восторг, я тоже пинал и пинал этого урода, утоляя голод обиды. Я не хотел дотрагиваться до него руками и никак не мог остановиться. Восторг от чувства собственной силы захлестнул меня с головой. А когда Курт сказал: «Давай снимай с него штаны, поможем ему справить его потребности», – я вместе с другими пацанами стащил с него брюки, благо ремень и ширинка были уже расстегнуты, а заодно и лакированные ботинки. В следующую секунду из трусов вывалился сморчок на катамаране. Курт нагнулся и резким движением бритвы-опаски надрезал мошонку. Кровь брызнула на стены. Сквозь разбитое лицо, точнее, не лицо, а одно сплошное месиво кровавых мясных губ, вырвался стон боли.

8

Мы оставили умирать этого козла прямо в заброшенном доме. Спустили только за ноги в подвал. Ни подняться, ни позвать на помощь он не мог. В каком-то экстазе мы пошли дальше по улице, что-то выкрикивая и замахиваясь на все, что попадалось на пути. Одни швыряли камни, другие слова, вспоминая недавнее действо и хвастаясь друг перед другом мрачными подвигами.

– А я его в печень! – кричал Вася.

– А я!!! А я!!!

Я тоже был в эйфории. Вскоре мы вышли в парк, где уже ничто не могло помешать выражению нашего восторга и где мы встретили одного бомжа. Он сидел за бетонной колонной коллектора, спустив штаны. Сначала мы думали, что он опорожняется, но потом заметили, что, глядя на совокупляющихся собак, он натирал своей затвердевшей наждачной пятерней шкурку члена. Его ладонь бешено ходила вверх и вниз, пытаясь высечь искру. Вот они – рука, член и страсть – вечный двигатель и безграничный резервуар человеческой энергии. Что еще нужно для счастья?

– Ату его! – крикнул Курт. – Истребим эту мерзость!

Все с ревом кинулись на бомжа, а тот, завидев приближающуюся озверевшую толпу, путаясь в штанах, пытался убежать с места преступления. Но против молодых и стремительных пацанов у него не было никаких шансов.

Беззащитного пьяного бомжа со спущенными штанами догнали в дубовом молодняке. Кто-то в прыжке бросился ему на спину и повалил на землю. Кто-то сразу обрушил сто восьмому на голову дубины своих тумаков.

– Режь ему мошонку сразу! – крикнул Вася Курту. – Полюбуемся, как он мучается…

И тут на меня нашло отрезвление.

– Вы что делаете? – заорал я. – Вы что, хотите убить ни в чем не виноватого безобидного человека?

Но было уже поздно.

– Какой он человек! – оттолкнул меня Курт. – Посмотри внимательней. От них воняет. Лучше умереть, чем быть такими.

– Он мешает нам работать, – убеждали меня другие, пиная окровавленного бомжа. – Мы санитары леса. Мы очистим землю от этой заразы.

9

Они вели себя, как фашисты. Мне было ужасно стыдно, стыдно за радость и восторг, который я испытал, набрасываясь на бомжа. И еще меня охватил ужас от того, что я испытывал эту радость. Два сменивших друг друга в течение каких-то секунд чувства. «Неужели во мне живут два человека, – впервые закралось у меня тогда подозрение, – один человек инстинкта со звериным лицом, а другой, стремящийся к справедливости и правде?» И вот теперь этому второму стало стыдно глядеть на забитого и беспомощного человека со спущенными штанами и надрезанной мошонкой.

Я как мог, пытался убедить ребят, что так поступать нельзя, что эти несчастные бомжи ни в чем не виноваты, что многих может поджидать такая участь.

Но мог ли я убедить их в том? Дикие, необузданные мальчишки, заключившие меж собой негласный договор. Высшей ценностью у них была дружба до гроба без предательства и доблесть в добыче пищи. Культом у них являлись огонь и тепло. Их идолом была теплотрасса.

– Эти старики собирают наши бутылки и занимают наши точки, – рассудительно пояснял, оправдывая себя, Василий. – После них так воняет, что в этом месте уже невозможно поесть. Они наши конкуренты. А на свободе, как в лесу, конкурент конкуренту враг.

– Ладно, успокойся, – хлопнул меня по плечу Курт. – В конце концов этот старик и так бы скоро коньки отбросил, а мы ему всего лишь помогли.

– И многих вы так обрезали? – спросил я, глядя на мучения бомжа.

– Обрезаем впервой. А убили уже порядком. Потом либо сжигали, либо закапывали. Нам за это даже деньги приплачивают.

– Кто?

– Да есть тут одни. Из тех, кто на бездомных кошек и собак охотится.

Глава 3

Прожект инженера Жарова

1

Вскоре, впрочем, жизнь Юсуфа разнообразилась. Ему надоело просто дежурить у ворот и убирать конское дерьмо и небесные экскременты в виде снега и дождя. Потому что надоело гулять и рассматривать Питер без гроша в кармане. Хотелось леденцов «Ландрин» или еще какого монпансье. Хотелось прокатиться на трамвае и откушать сдобную булку с желудевым кофе. А чтобы заработать чаевые, нужно разносить дрова и воду.

К тому же право проникновения в чужие квартиры теперь само по себе не удовлетворяло Юсуфа. Изучение жильцов и расположения комнат вызывало лишь раздражение и желание жить, как люди. В силу того, что появлялись все новые изобретения, такие, как лампа, телефон и водопровод, традиционная нищета переживалась теперь Юсуфом как глубокая ущербность. Ему самому захотелось чего-то большего, чем сундук за ширмой. Какого-нибудь развлечения, что ли, вроде этих забавных игрушек, или хотя бы карманных денег на аттракционы в Александровском саду, или на билет в цирк «Чизонелли», или в синематограф «Пикадилли».

И поэтому Юсуф старался, гнул спину больше других. Он уже заработал право быть полноправным членом артели, и ему стали поручать разносить дрова и воду по квартирам жильцов.

2

С какой завистью Юсуф смотрел на те дома, где были лифты и телефоны, водопровод и центральное отопление! В таких домах нового типа дворники не разносили воду и могли связаться с жильцами в случае надобности через коммутатор телефонной подстанции. Они не гнули спину и, если что, взлетали вверх на лифте. И чаевые получали поприличнее, потому что жилье в таких домах стоило дороже, плюс еще жильцами оплачивались услуги лифтеров и телефонистов. Один только лифт обходился в два целковых. А значит, и жильцы были на порядок состоятельней.

Их же дом был архаизмом для центра города, хотя в свое время стал первым пятиэтажным каменным домом на всей Конюшенной. Управляющий – престарелый Евгений Павлович – хотел лишь спокойно дожить свой век и с подозрением относился ко всему новому. А у владельцев Нобелей голова была занята другими проблемами.

– У меня такое чувство, что дальше может быть только хуже, – частенько произносил Евгений Павлович свою любимую приговорку.

Куда уж хуже, думал Юсуф. Прежде чем подняться на пятый этаж с охапкой дров, ему приходилось порядком попотеть. Пределом его последних мечтаний было стать швейцаром в современном доходном доме с лифтом и телефоном и отапливать только парадную лестницу, брать с жильцов верхних этажей за поднятие на лифте и вызов к телефону чаевые. Даже натирать красивый мозаичный пол и лакированные перила казалось Юсуфу блаженством.

3

– Устал? – как-то спросил жилец мансарды, оторвавшись от бумаг, когда шуршание их заглушило шуршание березовых брунек, ссыпаемых Юсуфом на пол возле печки-буржуйки.

– Немного. Вам растопить печь? – вытерев со лба пот, спросил Юсуф скорее по инерции, зная, что жильцы мансард потому и снимают такое холодное жилье, что не могут себе позволить потратить лишнюю копеечку.

– Давай, давай затопим печку, поставим самовар! – оживился жилец, явно радуясь собеседнику и потирая руки. – Согреем чаю. Чаю хочешь? С сахарком?

Странно, подумал Юсуф, до сего дня одинокий нелюдимый квартирант, значащийся в списке как инженер Жаров, не то чтоб чаю, разговора-то не предлагал. А тут на тебе – с сахаром!

– Нет, – отказался Юсуф, – мне еще дрова по другим квартирам надо разнести.

– Что же это ты, малец, начал с самого верхнего этажа? – спросил инженер. – Думаешь, так ты сэкономишь больше сил? И правильно делаешь, что думаешь. Похвально, похвально. Но скажу я тебе, братец, вот что. Энергия сжигается в теле человека неравномерно, ибо, когда мышцы разогреваются, ее требуется меньше, а когда забиваются, то больше. Я бы на твоем месте начал со средних этажей, например, с третьих. А потом, когда мышцы разогреются, полез бы наверх. А первые оставил бы под конец.

«О чем это он? – не понял Юсуф. – Я вообще ни о чем не думал. Какая мне разница, с каких этажей начинать? Тут за день так набегаешься, что мышцам и остывать некогда. А то, что запыхался, – это мои проблемы.»

Ну не перегрелся ли он сам, экономя свою энергию, этот квартирант, думал Юсуф, глядя на раскрасневшееся, возбужденное лицо Жарова. Вообще-то от почтительно раскланивающихся с постояльцами старших дворников он знал, что этот инженер выполняет на дому какой-то важный заказ. Порой целыми днями не выходя на улицу, он постоянно в своем засаленном халате корпит над замысловатым чертежом, что-то все время рисует с линейкой. А потому финансовые затруднения у него носят временный характер, до тех пор, пока заказ не будет выполнен. Так что с этим Александром Юрьевичем Жаровым нужно быть повежливее.

4

– Давно пора эти дома оборудовать лифтом и телефоном, – словно читая мысли Юсуфа, продолжил инженер. – И, в сущности, это не так сложно сделать. При наличии, разумеется, свободного времени я бы мог предложить проект и составить план работ, так и скажите Евгению Павловичу. Точнее, раньше мог бы. Но сейчас уже и не знаю, будет ли у меня время, – широко улыбнулся Жаров. – Вообще у меня сегодня прекрасное расположение духа. Я нашел для себя теплое местечко. Так и передайте…

– Сами скажите! – огрызнулся Юсуф. В конце концов он еще ни какой-нибудь швейцар, чтобы улыбаться в ответ на каждую улыбку.

– Да ладно, ладно, чего там! – Инженер словно не обратил никакого внимания на невежливость Юсуфа. – С утра, видите ли, ходил по рекомендации в одну контору, и меня приняли на работу… Знаете, кто мне помог? – вдруг ни с того ни с сего перешел на «вы» Жаров. – Сам товарищ Сулейман! А вы знаете, кто такой товарищ Сулейман? Товарищ Сулейман – это великий инженер и великий человек. Он отвечает за все электричество в этом городе. Возглавляет общество «Электросила». Кстати, товарищ Сулейман тоже считает, что давно уже пора оборудовать всё электродвигателями и облегчить тяжелую долю рабочих. А как только машины начнут выполнять работы за людей, например за вас, у нас у всех появится больше времени, чтобы развиваться, читать книги, участвовать в политической борьбе за свои права и за лучшую жизнь. Революция начинается не тогда, говорит товарищ Сулейман, когда люди живут плохо и все время думают, как бы найти лишний кусок хлеба, то есть занимаются физическим выживанием, а когда они начинают жить лучше. Когда с помощью машин у них появляется свободная нервическая и физическая энергия.

Так впервые Юсуф услышал о Сулеймане. И, слушая эти речи, опять заподозрил неладное.

5

Когда инженер только попросился на житье-бытье в дом «хозяина», Евгений Павлович послал Юсуфа выведать у предыдущих квартиросдатчиков, насколько благонадежен новый жилец. Всегда ли Александр Жаров платил в срок и не напивался ли допьяна. Были ли у него какие-нибудь проблемы с властями, не ругался ли, не дебоширил ли с соседями и не остался ли у него должок за квартиру. Все это делалось во избежание неприятностей, и Юсуфу даже дали тридцать копеек на извозчика, потому что ему предстояло отправиться на южную окраину столицы в Коломну, где раньше снимал комнату инженер.

– Нет, – сказал дворник Федор. – Жилец тихий, спокойный, платил в срок и исправно. Только вот полиция почему-то о нем сведывалась. Но почему, мы не знаем. Вы спросите о том у его бывшей хозяйки, возле техноложки. На Загородном, кажися. Могу, если надо, точный адрес посмотреть.

– Не надо. – Юсуф не стал говорить ни о полиции, ни о техноложке, потому что ему новый жилец показался симпатичным. К тому же, желая сэкономить, он уже все ноги стоптал, пока шел, как Муса, вдоль петляющего Екатерининского канала до Египетского моста.

А теперь ему еще идти назад, по безлюдному, словно Синайская пустыня во время бури, городу. «Адский огонь низвергает искры величиной с целый дворец, подобный желтовато-черным верблюдицам», – вспомнил Юсуф аят, глядя на выкрашенные в песочно-желтый цвет, с черными подтеками, дома и дворцы и на горбатые мосты над Криушей, Пряжкой и Мойкой.

Питер, особенно в Коломне, очень походил на Синайскую пустыню. Такой же безлюдно-пустой и каменно-холодный. А в центре, с глыбами-пирамидами зданий, со сфинксами и столпотворением людей, он походил на столицу Египта. Картинки с изображением Мемфиса и Фив Юсуф видел в книжной лавке Смирдина, что на Невском. Побыстрее бы уже добраться до обетованной земли Невского.

6

Пока Юсуф вспоминал обстоятельства своего путешествия в Коломну, инженер продолжал разглагольствовать о том, как машины в скором времени облегчат труд людей, и о восьмичасовом рабочем дне. И вообще грядет эпоха, когда труд людей станет намного приятнее.

– Ведь уже целый век прошел с того момента, как усовершенствован паровой двигатель. А у нас до сих пор используют труд детей! – возмущался Жаров, указывая перстом на Юсуфа. – Посадили в тюрьмы и физически уничтожили лучших инженеров: Кибальчича, Морозова, Кржижановского, Кропоткина. Но нет, прогресс таким образом не остановишь. Гоббс и Руссо со своим «Общественным договором» доказали, что природа, которая и есть Бог, и весь народ как воплощение общей воли гораздо разумнее всех царей и королей, вместе взятых. А Маркс возвестил миру о явлении нового мессии – пролетариата, что выведет человечество в райское будущее. Скажи, Юсуф, это разве не рождение новой религии? Наступает великая эпоха смены одних царей царями новыми, а именно техникой и наукой. Грядет царство знания, точного расчета и математического доказательства. Человек уже научился подниматься в воздух. А скоро появится такой лифт, что вознесет простого человека не только выше царей, но и выше богов! Сами-то монархи и вся их монархическая династия первыми в России установили себе в Зимнем безопасный лифт. Первыми, да вот только тринадцать лет спустя после первого лифта. Ха-ха-ха! «Безопасный лифт фирмы «Отис». Ха-ха-ха! Тринадцать лет спустя. Забавно, не правда ли? И это-то в век прогресса! Да знаешь ли ты, что «Сименс и Гальске», компания, в которой я сейчас работаю, уже в 1880 году установила первый в мире электрический лифт? А сам «автоматический ловитель» был изобретен аж в 1852 году. Полвека прошло, а мы все пешком поднимаемся. Отстает, отстает матушка Россия от прогресса! – разглагольствовал инженер социальных лифтов, шагая по комнате в сальном халате и нервно пощипывая свою жидкую бородку. – А пора бы уже сделать побольше лифтов для простого народа, а не заставлять одних ходить через темную, неосвещенную лестницу, а других через отапливаемый парадный вход.

7

Юсуф не понимал, о чем так жарко говорит и над чем так заразительно смеется Александр Юрьевич. И чего это он вдруг так привязался к лифтам? Для Юсуфа главным было извлекать свои уроки из жизни. И слова Жарова он впитывал в себя как часть урока, стараясь все запомнить. Потому что в любой момент Жаров мог спросить, понимает ли Юсуф, и если понимает, то пусть повторит.

Однажды, выясняя предыдущее место жительства очередного жильца, чиновника-статиста Пафнутия Аскольдовича из какого-то городского ведомства, Юсуф отправился через Троицкий мост на Каменноостровский проспект. И там в доме № 24 он остановился у вывески «Технологическая контора инженера Г.Г. Кольсгорна». Ниже значилось: «Электрические подъемники, подъемные машины» и еще ниже: «В комплекте кованые решетки из кузниц Сан-Галли».

– Знаешь ли ты об этом, мой милый мальчик? – вернул инженер отвлекшегося Юсуфа в комнату.

– Нет, – помотал головой Юсуф.

– Да, да, и взаправду, откуда же тебе все это знать? Ты, поди, и читать толком не можешь. Но я смотрю, ты интересующийся. Скажи честно, ты сирота?

– Да, – кивнул Юсуф.

– Хочешь, я тебе буду давать уроки? Чтобы ты не был вечно домовой и дворовой прислугой. Хочешь научиться математике и физике? Понять суть природных явлений и разобраться с тем, что происходит вокруг?

– Очень.

– Тогда давай договоримся так. Я тебе буду давать мелкие поручения: отнести бумаги или сходить в магазин. Работы у меня много, сам видишь, из дому выходить некогда, а взамен я буду тебя учить некоторым азам. Договорились?

– Хорошо, – согласился Юсуф.

– Обучение и образование – великий свет прогресса, юноша. За знанием будущее и отдельного индивидуума в частности, и всего сообщества, так сказать. И надо, надо не забывать о малых делах. О каждом отдельном человеке. Пора, пора идти в народ. А когда ты выучишься, мы тебя в народную школу определим. А потом и в инженерное училище.

– В инженерное училище?! – обрадовался Юсуф.

8

– Но не думай, что все тебе дается даром. Мне сейчас особенно нужен помощник. Мне некогда будет ходить по лавкам. Две работы как-никак, и надо успеть вовремя. Ты меня понимаешь, малай? – вдруг прервавшись, спросил инженер.

– Что? – вздрогнув, переспросил Юсуф, уже витавший в нарисованных перспективах обучения.

– Син бене белиерсун? – переспросил Жаров, вдруг перейдя на кавказско-татарский язык.

– Откуда язык знаете? – удивился Юсуф.

– Помогал строить электростанцию в Баку. А там, чтобы работать с обозами, хочешь не хочешь, а пришлось выучить.

– Электростанцию?

– Да, для завода Нобеля в Баку. Нужно было переводить промыслы с пара на дешевую и эффективную электрическую силу. Там я и познакомился с Сулейманом. Помогал ему газету «Искра» выпускать в типографии. И там же видел храм огня в Суруханах. И как поклоняются столпам огня и бьющему из-под земли фонтану горящего масла огнепоклонники. И понял, что в огне будущее, и тоже почти стал зороастрийцем! – засмеялся Жаров.

– А знаешь ли ты, что такое пары? Что такое тепловая энергия? Пары – соль и перец земли. А если захочется рафинада, то, пожалуйста, – газы. Видел бы ты, какие фонтаны под давлением газов хлещут в Баку из-под земли! Такой высоты и такой силы, что только десять тысяч пудов груза и пятьсот человек за сорок дней смогли остановить фонтаны. А выбросил такой разбушевавшийся фонтан восемь миллионов пудов нефти. Да они не то что лифты, они весь дом в небо поднять могут! А в основе всего тепло огня, что в недрах нашей земли-матушки. И тогда я убедился, что есть такая сила, что может вывести города на орбиту…

«Не знаю, как города, – подумал Юсуф, – а он сейчас точно взлетит».

9

Инженер Жаров к своим сорока с лишним годам выглядел как подросток. Маленький, щупленький, он был ниже Юсуфа и ýже его в плечах. Из-за такого телосложения Юсуф совсем не воспринимал Жарова как старшего по отношению к себе. К тому же у Александра Юрьевича были юношеские, болезненно горящие, глаза и светлые, встрепанные по-мальчишески кудри, которые походили скорее не на рыжий костер, а на бледно-соломенный столп, готовый вот-вот вспыхнуть при ярком разряде очередной молнии на лице инженера.

При взгляде на лицо, и на хрупкую фигуру, и на весь облик Жарова создавалось такое впечатление, что он болен туберкулезом или какой-нибудь лихорадкой.

Юсуф и не предполагал, что Жаров, выходец из духовной семьи, увлекшись чертежами и техникой, поссорился с отцом из-за нежелания учиться в духовной семинарии. Хотя в приходской школе учился и оттуда за хорошие успехи был переведен в реальное училище, которое окончил тоже легко. К вузу готовился самоучкой, покупал на книжных развалах Питера книги, сам поступил в Институт инженеров путей сообщения, но был отчислен за участие в антиправительственной демонстрации. После отчисления жил случайными заработками, пока ему не удалось восстановиться в институте по ходатайству преподавателей. Но если не судьба, то не судьба. Во второй раз Жаров сам бросил научную деятельность и по Волге спустился на Кавказ, где начал работать на строительстве туннеля через Суруханы. Там, на Закавказской железной дороге, талантливого юношу заметили и предложили место в «Каспийско-Черноморском нефтепромышленно-торговом обществе».

И там-то через местную ячейку РСДРП Жаров познакомился с товарищем Красиным, строящим электростанцию и работающим в Бакинском товариществе.

Но не только инженерная работа интересовала Жарова. В Баку он помогал выпускать и распространять газету «Искра». И с этой же газетой чуть не был пойман в то самое время, когда пытался «поджечь» Кавказ. Отсидел в тюрьме и на каторге, где подхватил чахотку. После возвращения и ссылки все университетские города и промышленные центры были для инженера Жарова закрыты на восемь лет. В поисках заработка он эмигрировал в Германию, а затем в Англию, где помимо работы пытался поправить свое здоровье. Обычная биография революционного авантюриста.

10

Вообще же Жаров слыл очень способным инженером с нестандартным мышлением, способным конструктивно решать поставленные задачи, и немного лукавил, выдавая себя за непристроенного инженера. При желании он мог бы сконструировать хорошую взрывчатку и даже ракету.

– Да мало ли где мне по моей работе пришлось побывать! – продолжал разглагольствовать Жаров. – Я вот, например, в Германии и в Англии по службе бывал. И что интересно, там в 1890 году за однокомнатную квартирку в год мне приходилось всего сто рублей платить. А здесь все сто пятьдесят. И то, если повезет. За двухкомнатную разница уже семьдесят пять рублей составляет не в нашу пользу. Хотя у нас несравненно больше домов в четыре, пять и более этажей. Там, и в Берлине, и в Лондоне, преобладают, в основном, небольшие семейные коттеджи в два этажа. А таких инженерных махин, как в Питере, мало. Так о чем это говорит? О том, что у нас больше спрос?

– Наверное. – Юсуф по-глупому пытся поддержать разговор. Хотя Жарову никакой поддержки и не требовалось, был бы лишь благодарный слушатель, чтобы в моменты отдохновения поделиться всеми своими воспаленными идеями.

– Но спрос спросом, а дороговизна ведет к чрезмерному переполнению квартир. Посмотри, сколько кругом нищих и беспризорных, попрошаек и приживалок! Они целыми днями шатаются по городу. Думаешь, откуда их столько здесь?

– Не знаю, – пожал плечами Юсуф.

– Их земля отвергла, а огонь привлек. Машины поменяли равновесие в этом мире. И теперь труд землепашца обесценился. Он ничто против производства фабрик. Желая приобретать современные товары, дворяне, привыкшие жить в роскоши, все более нищают. А дворяне и крестьяне – две половинки одного целого. И те, и другие живут от земли. И вот уже наводняют люди сохи город, потому что огонь оказался вдруг сильнее земли. А огонь всегда против земли. И то, что Александр Второй освободил крестьян, не наделив землей, ерунда. Это не он, а развивающаяся промышленность их обанкротила и выкинула на улицу. Посуди сам, по статистике в 1894 году в Питере было четыреста фабрик и заводов, а сейчас уже, почитай, тысяча заводов и шестнадцать тысяч торговых предприятий. Это пятая часть промышленности страны. А статистика, брат, великая научная сила. Нет, прогресс не остановить… И хотя извозчиков за это же время тоже увеличилось вдвое с двадцати шести тысяч, это ничего. Это временное явление. Скоро их заменят автомобили и трамваи. Грядет великое время технической революции!

11

Когда чай вскипел, Юсуф с удовольствием его попивал, рассматривая разные вещи на столе Александра Юрьевича. Ему нравилось смотреть на коробку для графитных стержней «O Leonardi & Co», на зажим для бумаги с рекламой «Русского общества всеобщей компании электричества», на коробки для карандашей мануфактуры А.В. Фабера, на коробку с канцелярскими принадлежностями и устройства для заточки карандашей фирмы «Рапид». Собственно, глядя на письменные и счетные принадлежности, он и учился у инженера Жарова читать по слогам, равно как учился читать по городским вывескам и афишам. И даже считать.

Считать сначала, сколько новых слов сказал в своих рваных предложениях дерганый собеседник. А потом и сколько суждений. Откуда он, интересно, знает все эти цифры и названия? Какой умный человек!

Хотя вообще этот сумасшедший инженер напоминал Юсуфу больше деревенского дурачка Рашида или питерского чудика-душевнобольного.

Он, может быть, потому и выкладывал свою теорию вслух Юсуфу, как бы оттачивая и тренируясь на нем, потому что боялся говорить о ней увлеченным идеей марксизма товарищам. А тут мальчик – чистая душа, который вряд ли толком поймет, а если и попытается пересказать полиции, то уж точно получится полный бред.

12

– Я тут давеча Достоевского Федора Михайловича читал, – развалившись на диване, говорил Жаров. – А он пишет, что все кругом, вся Европа и Россия, будто заражены некой чумой, моровой язвой, которая носится в самом воздухе, обитает в газе и вселяется через газ в тела людей. И будто бы этой язвой разрушаются целые города и даже целые народы. А имя этим газам – революция.

Ну так вот, на Кавказе, в Балаханах, я понял, что это за газы. Это энергетические газы, это джинны. А в нашем городе они из тлеющих торфяников. Россия напоминает мне один сгусток темной, непонятной энергии, которая держится за эту землю не как за почву, а как за некое пространство физическое, в котором может обитать, черпая подпитку экстенсивным методом – сегодня там, а завтра здесь. Эта энергия движется, кочует, как шаровая молния, как перекати-поле. Почему так убоги русские деревеньки, почему неказиста и не прибрана русская провинция? Россия до сих пор ходит в дырках, и эти дырки разрастаются в одну сплошную черную дырищу-прорву…

– Ой, мне еще черную лестницу убирать, туда частенько ходит прислуга, – не желая в мороз выходить на улицу, вдруг спохватился Юсуф. И пулей вылетел, зная, что в свободную минуту обязательно зайдет.

Глава 4

Город чудиков

1

Хотите ощутить дух этого города, тогда следуйте за мной. Ибо это дидактический город. Он учит, он ведет, он ставит на место. Он рушит надежды и создает видимое благополучие. Так как у каждого в этом городе есть свое место, где он может прочувствовать и понять всеми фибрами души, всем телом его дух.

Понять и почувствовать, что слишком много на себя берет и что далеко не все в его власти. Этот город так много соединяет в себе и так много дает. И, как следствие, вскоре ты должен потерять нечто очень важное. Потерять самое ценное и единственное, что имеет, например, свою свободу. А может быть, потерять и самого себя в «Крестах». Ибо слишком много имеешь здесь, в пристанище шизофреников.

Здесь, где тебе неожиданно станет плохо. Где ты ощутишь себя полным ничтожеством. Где ты заболеешь и встретишь холодную женщину в постели, которая не согреет, не спасет. Где все ложно, все фальшиво, где слабый пол красит волосы в нереальные багряные и медно-рыжие цвета, чтобы компенсировать недостаток красок. Где даже деревья, словно бледные тени, ищут такую краску, чтобы сохла быстро, не разрушаясь и не осыпаясь под порывами сильного ветра с залива. И не смывалась мгновенно холодным душем дождя.

2

Спасаясь от этого дождя в середине февраля, я спускаюсь в пролетарскую блевалку-пивнушку на Васильевском острове. И встречаю здесь столько низко склонивших голову, подавленных и раздавленных обстоятельствами, как и ты, чудиков. И явственно ощущаю: им тоже плохо.

Ибо здесь, в срамной забегаловке, что находится в подвале, я ощущаю дух этого города. Да, только здесь, в замызганной, заплеванной забегаловке, где посетители ссутулили плечи и пригнули головы. Зачем они пришли сюда, эти странные люди? Неужели есть – не чудики ли они? Я глядел на них – на горбатых, как мосты, придавленных к мрамору столешниц, словно к граниту берегов, людей. На одинокую женщину с ребенком – чистую, светлую, как белая ночь, как летний сад. Зачем она зашла в такое странное, страшное место с этим ангелом? Не оттого ли, что здесь дешевле чем где бы то ни было? Здесь, среди бомжей и алкашей, где нет положительного примера и где ее ребенок смирно сидит с портфелем-рюкзаком, достав учебник и пытаясь, пока есть время, решать примеры. А она, белокурая и нежная, разворачивает бутерброд, вынимает из целлофана, чтобы как-то согреть и накормить малыша. Нет, это не бутерброд, это пышная ватрушка с мякотью творога, с ореолом желто-розового сосца в центре.

Мать-одиночка, мать-героиня, мадонна, думаю я, глядя на эту милую женщину… Никому и никогда еще не удавалось ей помочь. Никогда.

3

А вокруг нее пьяные мужчины. Алкоголики, бомжи, гастарбайтеры. И два солдатика жмутся, считают мелочь: «Давай уже, заказывай», – подталкивает один другого в спину. «Что, тогда по кофе и бутерброду?» – растерянно спрашивает первый, и по его затравленному голодному взгляду видно, как ему хочется кофе. Хочется и колется.

Если только смурное асфальтное, как и небо этого города, пойло, конечно, можно назвать кофе. Ячменный напиток, сваренный из ячменных зерен с Сенного базара, да еще разбавленный желтым порошком сухих сливок из пакетика.

– Мне не надо, – отвечает второй, – я лучше потом пива на улице дерябну.

Кто они: дембеля, дезертиры или отпускники? Или их выгнали из учебки, с учебных стрельб, чтобы научились стрелять для дедов сигареты и мелочь на водку? По внешнему виду – по желтым лицам и воспаленным глазам, по шинелям и бушлатам – их можно принять за дезориентированных деморализованных дизентерийных дезертиров…

ДДДД – стучат от холода зубы обоих. Разгромленная армия. Оборванные, замызганные, они словно отнимают у своих лошадей ячмень, а у дикарей собачатину и кошатину, что наверняка подают в этой забегаловке…

Не так же ли они возвращались сто лет назад с немецких фронтов, наводняя Петроград?

4

А в дальнем углу совершенно пьяная, опустившаяся и какая-то затравленная женщина с жалостью-завистью в глазах смотрит на маму с ребенком. Кто она? Почему спилась? Может, она бывшая подруга местной рок-звезды, что ездил, кутил и пьянствовал, не просыхая. Был когда-то псевдодиссидентом. Выступал в клубе «Сайгон» против войны во Вьетнаме и Афгане и вообще против всех войн. А теперь вот прославился и стал гуру. Обрел всемирную славу и заморскую веру. Поет другие песни и проповедует другие истины.

А она, когда-то во всем потакавшая возлюбленному в любимом деле и за этим делом поистаскавшаяся, еще недавно была частью богемы, женой кумира на гребне славы… И, пытаясь угнаться за просветленным, спилась просветленными горькими слезами любви. Женщины тоже склонны к алкоголизму. Дольше привыкают, но уже не излечиваются. К тому же стресс от ушедшей любви, когда кумир ее бросил… Она, наверное, до сих пор его любит и поет по подворотням его песни. Кто, спрашивается, за нее отомстит?

А вот мужик с азиатской внешностью не пьет. Пока еще не пьет, держится. Гастарбайтер – униженный пролетарий, прибывший в этот город на сезонный заработок. Побросавший на родине свои персиковые сады под цветочным одеялом и рисовые и чайные плантации. Хотя в этом городе долго без пшеничного и ячменного пития, на одном рисе и чае, не продержаться. Не так ли было перед революцией? Приехавшие из своих деревень и сел, кишлаков и аулов, спустившиеся с гор и небесных степей, становились дешевой рабочей силой и пушечным мясом…

5

Впрочем, больше всего меня интересуют не спивающиеся работяги и гастарбайтеры, не бородатые мудрецы и бомжи. А юный паренек в легкой куртке. Совсем пацан, что сидит, как-то оцепенев, положив руки на колени и уставившись в жирную точку-миску на столе. Перебирая губами и что-то бормоча себе под нос.

Кто он? Почему одет не по сезону?

Сбежал ли он из дома, из детской колонии, из части суворовского или кадетского училища, от дедов и офицеров?

А может, он сбежал из больницы, может, он больной, шизофреник, очередной, разговаривающий сам с собой и слышащий голоса чудик. Голоса людей, что встречаются ему на каждом шагу и нашептывают на ухо, что никто, кроме них, ему не поможет. Никто не спасет теплым словом. А лишь странным образом подтолкнет еще ближе к бездне.

Вот жирная тетка, изображающая из себя официантку, протискивается меж столиков и приносит ему горячий коктейль с соломинкой, а он, как корова с большими выпученными глазами и пухлыми губами, начинает ее жевать. Я же ловлю себя на мысли, что где-то это уже видел, где-то это со мной уже было.

Здесь, в забегаловке, седьмой гость – он как раз седьмой. Если считать мать с ребенком, пьянчужку-бомжишку, двух солдатиков, гастарбайтера. Чудик – седьмой. Я, получается, уже восьмой.

А когда, выпив свой напиток, он встает и направляется к выходу, я иду за ним. Потому что питерские чудики – это моя страсть. Они попадаются здесь везде и всюду, стоит только приглядеться. И я не очень расстраиваюсь, если теряю или упускаю из виду одного из них. Потому что в этом городе приходится больше всего чудиков на метр квадратный. А метры квадратные здесь самые эталонные, потому что это самый европейский город страны.

6

Идеально выстроенный европейский город. И Васильевский остров с идеально, словно линейками в школьной тетрадке, расчерченными линиями улиц. И вся твоя судьба в этом городе давно прописана, будто в прописях для первоклашек.

И вот по этому непостижимому городу, городу чудиков и шизофреников, я иду за странным пареньком. Иду, чувствуя себя неуверенно в завтрашнем дне, и отсюда повышенная нервозность. А по-другому не получится. Ибо в основании этого города два чудища – пустота и туманность. И в этой пустоте-туманности ты внезапно можешь столкнуться нос к носу с тем, кого преследуешь, или с тем, кто за тобой идет. Например, с Таахиром в толстолинзовых очках.

Проводив его до дверей «Технического букиниста», я пошел к метро по одной из линий Васильевского острова, чтобы сесть на автобус и отправиться по параллельной линии на службу. И вот, следуя по очередному своему магическому маршруту, я столкнулся с Таахиром на одном из перекрестков. Сколько их, этих чудиков! Сколько их в этом городе!

– О, привет, Ирек! – обрадовался Таахир. – Как я рад тебя видеть!

– Привет, привет, – опустив глаза, отозвался я.

– Что ты здесь делаешь?

– Да так, прогуляться вышел! – Не мог же я сказать, что заподозрил Таахира в глупости и неадекватности, и решил последить за ним.

Хотя у меня есть оправдание. Теперь я подозреваю всех, потому что подозреваю даже себя. Теперь мне кажется, что в каждом из нас сидит по две сущности. А у чудиков вторая сущность наружу. У них вторая сущность наиболее проявлена, потому что именно через нее они соприкасаются со скрытыми мирами, которые тоже проявлены в этом чудо-городе.

7

– Пойдем посидим в кафе, – предлагаю я Таахиру.

– Да я только что покушал! – отказывается он благодушно. – Хотел в «Букинист» зайти, у а них учет.

– Тогда давай прогуляемся, разомнем ноги, покурим. – Я беру Таахира под руку, и мы идем по городу-призраку с горящими факелами витрин.

– Слушай, давно хотел у тебя спросить, – увлекаю я Таахира в сторону баржи биржи, – а ты случайно не знаешь, чем занимался твой отец? Ну какой физической проблемой?

– Точно не знаю, – поморщил он лоб. – Но догадываюсь.

– И чем же, по-твоему?

– Пирокинезом. Двигающимся огнем.

– А поподробнее, – предлагаю я, – можешь ты объяснить чайнику?

– Ну если чайнику, то можно, – смеется довольный собой Таахир. – Ты видел, как выкипает вода в чайнике? А потом и сам чайник раскаляется и начинает гореть?

– Ну, – киваю я.

– Плазменный внутренний тип горения. Сверхтекучие электроды образуют мощный электромагнитный вихрь, сжигающий объект изнутри, – увлекается Таахир объяснением для чайников. – Например, при пирокинезе человек сгорает изнутри на ровном месте. Причем сначала закипает вода, и ожог носит больше внутренний характер, кожа темнеет, а одежда и место вокруг очага даже не страдают. При смерти тело должно быстро остывать. А тут наоборот, долго невозможно до человека дотронуться.

– Не может быть, – с недоверием заглядываю я в глаза Таахиру: не перепутал ли он опять чего, начитавшись статей из Интернета?

– Почему же? Вулканы копят энергию и горят по такому же принципу. Через трещины земной коры лава движется наружу и если жидка, то растекается, а если плотная, то до поры до времени сдерживает газы и варится сама в себе, а потом те взрываются, и образуется взрыв-извержение изнутри.

– Но человек на девяносто процентов состоит из воды, – начинаю спорить я, – и, чтобы загореться, требуется мощный источник энергии, большой заряд, и, как он там образуется, непонятно.

– Вот именно, – задумавшись, соглашается Таахир, а потом, помолчав, добавляет: – А еще он работал над новым видом топлива, как-то связанного с водородом. Думаю, эти две проблемы неразделимы.

– Подожди, – сказал я, – с твоей памятью – может, ты помнишь: твой отец никогда не называл фамилии Петров?

– Что значит «называл», это же его друг! – возмущается Таахир. – В самом деле! Петров даже бывал у нас в гостях и на день рождения папы обязательно приходил. А еще они вроде бы вместе ездили в иранский город Баоболь на место падения так называемого геофизического метеора, или шаровой молнии, который непонятно откуда взялся, свалился на голову и разворотил несколько домов.

«Перегорел, – думаю я о профессоре Петрове. – Мне кажется, я тоже скоро сгорю, не дождавшись самой операции». Есть единственное объяснение всему – большие перегрузки и перенапряжение. Но, как бы ни было тяжело, надо разобраться в сложившейся ситуации. И поэтому я предлагаю Таахиру проехаться на такси. На минивене «Форд» нового типа с синими сидениями с высокой спинкой, на самых задних местах, чтобы нас никто не мог услышать.

А сам думаю – верить ли Таахиру? Не получится ли с его рассказом, как со штрих-кодом на бутыли? Я продолжаю расспрашивать вновь и вновь, каким бы трудным для меня ни было общение с Таахиром на физические темы.

8

Попрощавшись с Таахиром, я остаюсь еще более озадаченным, потому что не могу даже предположить, какой еще выверт выкинет этот город-призрак. Какой еще пирокинез устроит нам этот город воды? Озабоченный, я стою и вспоминаю, как однажды мы с ребятами решили ограбить и сжечь ларек. Он стоял на отшибе, на пустыре, и продавал водку и сникерсы только днем, а ночью закрывался на амбарный замок. Курт и компания выследили, что в три часа ночи продавец чупа-чупсов покидает свой пост и уходит спать домой, оставляя свой киоск-призрак в полном одиночестве. Место пустынное, тихое. И вот уже горбылем, железками и монтировками мы поддеваем дверь, гнем петли, срываем замок и проникаем внутрь нашего рая. Кругом столько шоколадок, лимонада и жвачек! Водки и сигарет!

Страшно идти на такое в первый раз. Но, с другой стороны, посты расставлены, а внутри столько выпивки и курева, жарева и парева! А если повезет, еще и денег надыбаем.

Ворвавшись в киоск, мы набиваем пакеты и карманы. Кидаем жвачки и сникерсы за пазуху и в штаны, пока Курт включает микроволновку и кладет внутрь банку с каким-то дезодорантом-дихлофосом. И еще включает камин, который так плохо обогревал продавца в эту зиму и не давал ему выспаться. Ну ничего, после того, как киоск бабахнет, продавец наспится вдоволь. Курт, раскупорив одну из бутылок со спиртом «Рояль» и оросив стены и прилавок, поджигает киоск.

– Чтобы замести следы, – поясняет он, – все, давай быстро, уходим.

Мы все тикаем, как жидкость из бутыли, убегаем и издали, из-за гаражей, смотрим на зарево. Трах-тара-рах, – взрывается микроволновка фейерверком.

Курево и жарево у нас в карманах. Мы идем по дороге и надуваем пузыри жвачек.

И все вроде бы хорошо, но какое-то беспокойство на душе. Я оглядываюсь и вижу, как за нами медленно ползет черный, обгоревший киоск. Призрак летучего корабля движется за нами, пока мы идем и идем. Он движется медленно, беззвучно, не обгоняя и не приближаясь. Он такой черный, что почти сливается с ночью. Страх охватывает меня. Уж не будет ли киоск теперь преследовать меня всю жизнь?

– Ну все, – говорю я, – попались.

– Не бойся, – улыбается Курт, – от судьбы, что следует за нами по пятам, не уйдешь.

Он выходит на середину дороги и встает лицом к киоску. Киоск тоже останавливается и зажигает фары. Только теперь до меня доходит, что нас преследовал громадный джип с выключенными огнями, а не гроб на колесиках.

«Доигрались, – думаю я. – Нас выследили менты или бандюги». Я начинаю судорожно вспоминать, не вынимали ли мы магнитолу из подобной машины.

В свете фар я вижу, как Курт о чем-то говорит с вышедшим из машины мужиком в кожаной куртке. Ослепленный, я вижу только силуэты и как мужик протягивает что-то Курту в конверте.

Затем машина-киоск, резко газанув, разворачивается и уезжает по трассе прочь. А немного растерянный Курт возвращается к нам.

– Все, – говорит он, – баста, теперь тактика меняется. Теперь мы не убиваем бомжей, а бережем их, холим и лелеем.

Глава 5

Ночная бабочка Али

1

Из мечети Али вышел чернее черного. Его лицо было чернее, чем низкие густые облака, что, словно вулканическая перхоть, заволокли небо. Серые снежинки отрыжкой огненной геенны, планируя, осыпались на землю.

Направляясь к гостинице, Али не знал, зачем он туда едет и как он будет один в окружении джиннов переносить эту ночь. Если джинны – это энергия, как сказал Вали, то они везде, они вокруг нас. В холодильнике, в вентиляторе, в телевизоре. И даже трамвай, который вез его сейчас по городу, пока он, прислонившись горячей щекой к окну, оттаивал морозный узор, работает на электродвигателе.

Али заметил про себя, что такой тонкий узор может быть только на акварельных разводах крыльев шелковистой бабочки. Он таял и исчезал от прикосновения разгоряченного юноши, в мозгу и крови которого вихрем электродвигателя крутилось последнее наставление Вали: сгореть одному на костре своей любви.

Все в этом городе работает от электродвигателей, и он тоже, как пояснил Вали, одержим джиннами страсти. Но он ничего не может поделать со своей любовью к Алле.

Сам не помня себя, Али добрался до гостиницы, будто джинны подхватили его и перенесли. Раз уж с ним случилось такое, теперь он был полностью уверен, что попал в гостиницу страны тысячи и одной ночи благодаря проискам джиннов. А иначе как объяснить ту ловушку, в которую он угодил, перенесясь с одного конца земного шара в другой за считанные минуты? А его экскурсовод и группа еще не вернулись с другого конца города. Они, кажется, по программе должны были пойти то ли в театр, то ли в цирк, то ли на мюзикл. А может быть, отправиться за город – в Павловский или Екатерининский дворец.

Нет, в гостинице он никак не мог находиться. Он это понял сразу, как пришел. Быть одному среди всех этих холодильников, вентиляторов и телевизоров для Али было невыносимой мукой. Но главное, музыка, что разрывала сердце юноши и которую он уже не мог переносить физически. Тело Али горело, а душа ныла. Музыка. Али знал, что не переживет еще одну музыкальную ночь в одиночестве.

2

Собравшись с силами, Али опять вышел в черный-черный город тысячи и одной полярной ночи. И только фонари. Только фонари да подсвеченные лотки торговцев солнечными фруктами.

Сам того не замечая, Али, как в забытье, вышел к рынку возле метро, прилавки которого ломились от маленьких солнц: апельсинов, мандаринов, лимонов и хурмы. И большое красно-рыжее закаточное солнце – разрезанная тыква. Маленькое солнце в зените – янтарный виноград. И банан-полумесяц. Или долька мандарина. Не успел он оказаться среди торговых рядов, как тут же был атакован навязчивыми выкриками.

– Мальчик, не проходи мимо, бери, что хочешь! Посмотри, какой фруктик!

– Мальчик, бери рыба, только что из Каспий, за сто семьдесят рублей отдам. Холодный копчения, от сердца отрываю.

А один фрукт даже разрезал-разломил гранат пополам, представив на суд зрителей сверкающие рубиновые зерна. Все, как на подбор, прекрасные продавцы.

– Да нет, мне не фрукты нужны.

– А что? Спрашивай меня, все, что хочешь, достану или на худой конец покажу-подскажу.

– Где мне найти мою девушку?

– А какая она, брат? Может, мы ее видели.

– Она очень красивая. Она самая красивая!

– На Невском ищи. Там самые красивые девушки! – посоветовал один торговец. – Пальчики оближешь!

– Не девочки, а персики! – поддержал его сосед. – Купи же для своей девочки эти прекрасные свежие персики! Слаще, чем у меня, ты во всем мире не отыщешь. Посмотри, какой аромат!

«Опять всплыл этот Невский!» – подумал Али. А уже полчаса спустя он сам всплыл из тоннеля метро на Невский, словно подталкиваемый туда самой судьбой.

3

Ночной Невский поразил воображение Али сразу, как он вынырнул из подземного перехода, потому что Невский днем и Невский вечером – большая разница.

Неоновые вывески, рекламные щиты и фонари-огоньки различных оттенков: красного, сияющего белого и искрящегося голубого, – кружились вокруг полевого изобилия цветов. Весь спектр огня: кареглазка эгерия, тагес мальвовая, пеструшка сапфо, бархатка бордовая, буроглазка мегера, голубянка икар, инжирные и пурпурные огневки, голубянка бурая, ленточницы красная и зефир березовый.

А чуть поодаль, во дворах, орион сумрачный и северная титания. Не на них ли держится небо? А может, город и небо держатся и сияют яркими красками на торфяниковой мирмидоне или болотной эвфросине? Голова Али кружилась от взмахов крыльев бражника медового. Но всех более поразила цветом аркания болотная. Ведь этот город – на болотах, и газ торфяной кружит голову.

Али видел, как перезревшим бананом в небе над самой его головой свисает полумесяц. Некоторые виды тропических бабочек, например, морфеи, знал Али, любят перебродивший банановый сок. Привлеченные его ароматом, они слетаются к бананам, а после одурманенные кружатся в пьяном танце. Совершенно беззащитных, их можно брать буквально голыми руками, что и делают местные жители и европейские коллекционеры.

Но даже дурман цветов и красок не мог полностью оглушить юношу. «В этом городе, – думал Али, – искусственный огонь витрин и газы из разломов создают мираж». Но рано или поздно мираж исчезнет, все краски растворятся и он останется один на один со своим тусклым, нерадостным одиночеством».

Так рассуждая, Али шел по Питеру. Он не знал, что ему дальше делать и как быть. Главное, теперь не оставаться одному, не возвращаться в номер. А вот так ходить взад-вперед, любуясь огоньками, пока не свалишься замертво.

4

Шершавый, словно меховой, ветер потерся о полукруг луны и высек искру-молнию. С неба закапал, а потом начал лить с невероятной силой дождь. Серые здания тут же промокли и стали нависать над Али новыми тучами. Горожане начали хлопать цветастыми зонтиками, распуская над головой крылья из нейлона.

Словно стараясь убежать от дождя, Али на одном дыхании пролетел весь проспект от края до края. Он пролетел Невский так стремительно, что голова закружилась. Ему казалось, что у него вырезались крылья, что у него тоже есть распустившийся зонт. Невский, сплошная прямая, вдруг от этого головокружения стал искривляться, переходя в Старо-Невский. И Али даже показалось, что какое-то здание готово обрушиться на него, или он на крутом вираже пошел в резкое пике. И подражая тем атлантам, которых он видел во время экскурсии, Али прижался к стене спиной, как бы подпирая ее и опираясь сам.

Отойти он не мог – было бы несправедливо, если б такое замечательное здание вдруг рухнуло. Он еще потерпит, он сильный, – архитектуру надо беречь. Он так стоял и словно во сне видел, как к нему подходит девушка в черной накидке и сетчатых чулках. Ее тело трепыхалось от холода, словно угодило в паутину чулок. А агрессивно накрашенные большие ресницы, как лапки паука, уже устремились к оцепеневшему от страха Али. При этом глаза траурницы были цинично жестки.

– Закурить не найдется? – Симпатичная девочка приблизилась к застывшему атланту, выпуская изо рта пар, словно поднимая пыльцу.

И тут же вспыхнул огненный лепесток цветка у конца стебля-сигареты. И сложенные крыльями губы потянулись к этому огоньку. Ведь бабочки-траурницы всегда складывают крылья так, чтобы солнце светило на них прямо. Утром к востоку, в полдень на юг. А вечером к западу устремлена их вафельно-розовая кайма на широких печальных впалых крыльях. Живой бьющийся компас.

5

Короткие черные волосы с фиолетовым отливом, схваченные по окружности головы розовой вязаной повязкой, черная кожаная юбка и черный же бесформенный балахон-накидка, полностью скрывающий фигуру, придавали незнакомке загадочный вид.

«Почему она так легко одета? – подумал Али, разглядывая девушку. – И что она делает на холодной улице одна?»

Он знал, что такие виды бабочек, как траурница, зимуют в стадии взрослой особи и весной, проснувшись, радуют наш глаз раньше других. А в феврале в этой стране тысячи и одной ночи уже чувствуется приближение весны, чему свидетельство обильный дождь. Снег еще не сошел, а бабочка уже проснулась. Хотя вполне возможно, что эта особь принадлежит к южным траурницам, что прилетела сюда на лето и сразу угодила в паутину.

Вся в черном, с прожилками-разводами на балахоне, с ярко накрашенными губами и намалеванными веками, девушка, и правда, походила на бабочку-траурницу. Ведь эти бабочки любят сидеть на дорогах, расправив черно-бархатные крылья с карамельно-розовой каймой.

– Хочешь провести со мною ночь? – спросила бабочка, колдовски взглянув на Али своими черными глазами.

– А сколько это будет стоить? – спросил Али.

– Для такого красавчика совсем недорого.

6

И вот уже Али протянул руку, и она вцепилась в нее, как утопающая стрекоза в спасательный круг лилии. Дальше они движутся по Невскому вдвоем. И края ее балахона развеваются, как крылья.

– А куда мы так летим?

– Ко мне в гостиницу, – сказал Али.

Он еще не знал, как проведет ее мимо ресепшна и швейцара. Но ему было все равно. Главное, нашелся собеседник, который мог выслушать все его наболевшее.

– Ничего, я помогу тебе, – шепнула Али на ухо траурница. – На несколько часов ты позабудешь о своих страданиях.

Али понимал, что поступает против всех правил, но это жрица любви – профессиональная утешительница одиноких мужчин, и она поможет ему забыть Аллу. С кем, как не с ней, скрасить мучительные минуты ломки?

По пути траурница попросила купить джин-тоник. И Али купил ей джин, сам дернул за чеку банку, и пена с шипением, словно из банки лезла змея, вырвалась наружу.

Они шли, и траурница дрожала у него на руке. Она смотрела Али в рот и слушала его рассказ о любви к Алле с неподдельным напряженным вниманием.

7

– Я не могу больше идти, давай уже ловить такси, – капризно просит траурница. И вот они уже плюхаются на пружинистые сидения.

В такси он смог лучше рассмотреть траурницу. Девочка была не просто мила, она оказалась настоящей красавицей. Страшная и одновременно влекущая красота ее освещалась слабым светом автомобиля, и лицо ее выглядело еще более нереальным в мелькании нечетких и быстрых теней проносящегося мимо города. На мраморно-бледной коже темные, глубоко посаженные глаза пылали непонятным, одновременно пугающим и притягательным огнем.

«Но кто знает, что скрывается в ее сердце? Может, под прекрасной личиной личинка в червоточине глаз», – так подумал Али, потому что сам почувствовал, как от близости рядом сидящей женщины в глубине его живота закопошился сладострастный червяк.

– Милый, заедем по одному адресу, – предлагает траурница. – Мне нужно кое-что передать матери.

Прерывая свой рассказ, Али отпускает ее и с нетерпением ждет в машине, пока она не вернется, чтобы продолжить свой рассказ для нее.

– Посмотри, что у меня есть, – показывает траурница порошок в пакетике, отчего пламя в ее глазах жадно сверкнуло. – Это тоже нам поможет забыть о твоей несчастной любви!

Помочь – теперь это так называется! К счастью, на ресепшне никто из персонала не останавливает их. Лишь провожают хитро-понимающими улыбками. Он берет ключ и бегом по лестнице, чтобы не столкнуться с Анной, – налево, направо и до упора.

В комнате траурница в нетерпении скидывает сапоги и босиком подбегает к инкрустированному столику.

– Иди сюда, – зовет она Али к добытой ею и рассыпанной по столу пыльце.

Али нагибается и, опираясь ноздрями на трубочку-стебель, вдыхает-захватывает порцию божественной пыльцы. Тело Али передергивает, от попадания в нос порошка хочется чихнуть, но чих получается внутренним, что-то приятно щекочущее бьет Али в голову, и он начинает медленно улетать.

8

Ночью над крышей мироздания полным-полно падающих звезд, скользящих по наклонной метеоров, взмывающих в космос гонорейных ракет, туманных серебряных сгустков и сифилисных фейерверков. На этот раз стена точно обрушилась, крышу снесло, и в комнату ворвалась улица со всеми ее продавцами сладких губных помад и продавщицами вафельных тортов и мороженого, улица с яркими витринами-окнами гудящих автобусов и щелкающих троллейбусов. В небе февральском мириадами лепестков вспыхнул, расцвел и потух-повял хризантемный салют, осыпаясь продолговатыми чешуйками.

Траурница толкает Али в грудь, он опрокидывается спиной на кровать и в следующую секунду видит над собой нависшие хищные глаза девушки. Огонь в ее глазах гипнотизировал и сжигал без остатка.

Во мгновение ока, распахнув крылья своего пончо и закрыв глаза, на Али усаживается великолепная бабочка-траурница. Ведь за неимением цветов бабочки садятся на сладких мальчиков, с губ которых еще не испарился вкус янтарно-зеленого и малинового мармелада.

9

И вот уже под «траурный марш» начинается странный танец. Али старается быть до предела нежным. Он боится спугнуть или грубым движением порвать крылья бабочки, боится даже коснуться своими пальцами ее губ и снять с них едва видимую пыльцу слов, без которой ей уже не подняться в воздух.

А порхающая в сантиметрах над ним бабочка-траурница раскачивается из стороны в сторону, извиваясь и стараясь удержать равновесие на стебле Али, время от времени поднося руки к вискам, словно поправляя прическу. Края балахона взлетают, заслоняя шатром своих крыльев весь свет и все на свете. И в этот момент на мозг Али капают-осыпаются черные чешуйки.

Чувствуя, что он на пределе и уже не может сдерживать порывы своей страсти, желание обладать этой красавицей, Али рванул что есть силы навстречу бабочке, словно пронзая ее насквозь острой иглой.

С лоснящегося стебля его закапал прижигающий разверзшуюся мясистую рану сок, а бабочка, забившись в судорогах, словно в припадке сладкой боли, без сил замертво рухнула Али на грудь…

Глава 6

Женщина, работающая от себя

1

Город чудиков, город – мертвая зона, где рано или поздно неизбежны большие взрывы, выплески пузырей и энергетических сгустков. Погрев руки о горячий кофе через пластиковые стенки стакана, попускав пузыри дыма от сигареты к мутному солнцу, что само выглядело, как пузырь через запотевшие окно, я выхожу на улицу и иду куда глаза глядят.

А здесь глаза глядят на четыре стороны света, каждый раз под прямым углом, каждый раз перпендикулярно телу. Потому что здесь, на Васильевском, пространство расчерчено по линейкам-линиям. Запад – север – юг – восток. Идеальный европейский город, кажется, я уже говорил…

Я шел, пока не устал и не присел на лавочку. Мимо меня, толкая старую детскую коляску, проследовал пьяный, обросший, средних лет мужичок. Во всем его обреченном виде, в грязной куртке, в заправленных в говнодавы грязных штанах, и в шатающейся походке была какая-то безысходность. Допотопная коляска, отметил я про себя, глядя на мужика, который словно вылез из канализационного люка, искупавшись в грязи. На Васильевских линиях только потому не прорыли каналов, что боялись потопа. А человек вот все равно утонул, но даже утонувший в алкоголе, он пытается спасти жизнь маленького ребенка.

Само то, что он вез малыша в этой допотопной коляске, сам еле держась на ногах, как только что сошедший на берег матрос, – тронуло меня до глубины души. Он как Ной, подумал я, и сердце мое тут же заныло от сострадания.

Я пошел за мужчиной, который уже перешел дорогу и направился к метро. Нагнал я его, когда он толкал коляску через сугроб у обочины. Неужели он, отец, повезет малышку на метро, потому что у него нет денег? Я уже собирался предложить ему пару сотен на такси.

Резкий треск раздался в тот момент, когда я как раз заглядывал ему через плечо. Промерзшая на морозе пластмассовая ручка хрустнула, как ветка, под нервным нажимом этого тщедушного, еле волочившего ноги мужичка. Благо в коляске не было ребенка. Лишь детские вещи и куклы, которые, наверное, кто-то выкинул на помойку.

Я знаю, как ломаются пополам люди. Ломаются легко. Я знаю, как разбивается и трескается мое сердце. Мужик взял коляску под мышку и юркнул под землю.

2

Однажды я долго стоял у только что вселившегося магазина и смотрел на голые манекены в витрине. Пластмассовые то ли мужчины, то ли женщины с изящно оттопыренными пальцами и важными лицами уже заступили на свой пост. «Вот кто держит небо этого города, вращая его на пальцах, как тарелки с безе, – подумал я. – Вот кто настоящие атланты».

Официанты из бара напротив изящно разносили куски фирменного мяса на больших блюдах.

Официанты – те же манекены. Официанты – вешалки для еды. Поди сюда, принеси то. Какая грудинка, какой окорок! Так, забава. Я стоял и долго смотрел на них в окна кафе, как на манекены, не ощущая ничего, кроме стыда. Потому что в этом городе официанта выбирают как президента.

Я видел, я знаю, в театре рабы – лицедеи. В ресторане рабы – официанты. Но и теми, и теми управляет режиссер. «Эй, человек!» – щелкает пальцами режиссер. И официант мчится на полных парах, словно это по щелчку пальцев перемещается, скрипя и кряхтя, часть декораций. Каждый режиссер в глубине души мечтает работать в театре кукол. Каждый начальник мечтает быть режиссером в таком театре. Мы, грузчики и подсобные рабочие, тоже были куклами в руках хозяина-режиссера, двигали декорации по щелчку его пальцев. Верона, Эльсинор, Севилья, Лимасол, какую кухню предпочитаете?

3

Если найти на помойке старую, выброшенную куклу и, резко схватив ее за волосы, оторвать ей башку вместе с паклей волос, моментом напустить в отверстие сгустки клея «Момент», то потом, прижимая дыру к лицу и вдыхая мокрым носом ароматы, можно поймать с этой куколкой такой кайф-видение, будто ты занимаешься сексом с лучшей куколкой из сексшопа. Можно просто улететь через образовавшееся отверстие в параллельные миры… Эй, не весь еще клей пересох, еще мы можем клеить баб…

А потом ходить под этим кайфом целый день, сравнивая колонны и шпили с фаллосом, а многочисленные арки и подворотни с глубоким влагалищем. Холодный город располагает к взрыву страстей.

Помню, нанюхавшись с компанией Курта клея, я пошел проветрить мозги и пьяным прошатался все утро. Мне было так плохо, так тошнило, и болела голова! Я кружился и кружился по перпендикулярам и параллелям, ища себе пару на ночь. Только на ночь, потому что все мы – куклы, пластмассовые душонки. И я тоже, оторви и брось отморозок, шел на пластмассовых ногах. Хотя клей и не герыч, но, учитывая то, что я не ел больше суток… Я шел-кружил и уже готов был свалиться в первом попавшемся подъезде. Или упасть прямо на улице и отморозить все конечности. Я думал, что отброшу коньки, так меня мутило, или попаду под машину.

И вот в таком жутком состоянии я случайно набрел на красный крест и красный полумесяц. Заведение для бездомных «Эрмитаж». На кухню для сто восьмых, где меня подобрали прямо у дверей и затащили вовнутрь, где на меня одели чистую сорочку. Где дали таблетку от головной боли и вылечили. Где таким, как я, давали возможность помыться и вдоволь поесть. Вот это эмпатия.

Там среди ухаживающих за бездомными была девушка в платочке, очень похожая на мою тайную страсть из кафе «Лицедеи», но только не такая яркая и зажигательная, а очень тихая и скромная. Я долго не мог понять: видение ли это? Наркотический дурман? Она кормила бомжей, как маленьких детей с ложки, и была всем нам родной сестрой милосердия.

Я ел с большим аппетитом. Или еда была очень вкусной. Кажется, я уже трезвел, и требовались похмелье и хорошая закуска. А еще я с трепетом смотрел на девушку через туман слез и думал, что одни убивают бомжей, а другие их кормят. И что поистине у каждого из нас в этом городе есть свой двойник, свое альтер-эго.

После этого случая больше я в «Эрмитаж» не возвращался. И даже обходил его стороной, потому что стыдился. Стыдился показывать девушке, похожей на Лялю, или ее второй прекрасной сущности свое истинное бездомное, неприкаянное лицо. Уж лучше мы будем встречаться в кафе «Лицедеи» на капустниках. И она будет не такой прекрасной, а я не таким ужасным.

4

Однажды в зале ожидания на вокзале я видел сюжет про эмпатию. Девочку лет одиннадцати-двенадцати в хорошей одежде посадили на тротуар возле магазина. Она сидела, прижавшись к кирпичной стене спиной, с разводами мела на куртке и джинсах, с заплаканными глазами… Из ста мужчин только двое поинтересовались, что с ней, причем один из них был со своей женой. Женщин, подошедших к ребенку, было более пятидесяти.

Моя тогдашняя временная подруга, комментируя этот сюжет, сказала: «Ничего удивительного, женщины просто более любопытны, чем мужчины». После этого комментария я с ней расстался. Навсегда.

Для меня женщины – святые существа, а любопытные женщины – существа дьявольские. А кто такие манекены – мужчины или женщины? Есть ли у них эмпатия? Голые или в фартуках, они смотрят на меня с бездонной печалью в глазах.

Я шел по пересекающимся и непересекающимся параллелям и думал, что меня, как куклу, дергают за нити судьбы. Дергают, начиная с пуповины матери, и что эти нитки сейчас, как скрестившиеся улицы. Я шел и думал: не ради ли абсолютной свободы я собираюсь совершить теракт? Не для того ли, чтобы проверить: а есть ли она – это абсолютная свобода?

Но в отличие от Раскольникова, которого мы проходили в десятом классе, я не собирался переступить. Наоборот, я хотел, чтобы все было по воле Всевышнего, потому то больше всего меня интересовало – а есть ли он, мой Всевышний Демиург, и все ли осуществляется по его закону?

И мне очень интересно, к чему может привести его высшая воля, чем все это может закончиться. Одно из двух, думаю я. Либо все сорвется в последний момент – и мы несвободны. Либо, если теракт состоится, то мы свободны в своем выборе. Потому что ни одна религия мира не может одобрить такое зверство, как убийство детей.

5

Погревшись в метро, я вышел на промозглый ветер. Передернув плечами как затвором, засунул руки в карманы, будто вставил обойму в автоматическую винтовку, и пошел вдоль улицы.

Идеально проложенные линии, словно прошитая на машинке швейная строчка, как протянутые телефонные провода или линии электропередачи. Я пошел по своему обычному мистическому маршруту мимо Петропавловки к рынку, чтобы сесть там на трамвай и отправиться на службу. Навстречу мне попались уличные музыканты, что совсем не умели играть, однако бренчали и пиликали.

Я до сих пор вспоминаю одного электрика, что приходил в общагу чинить телефон и электричество. Он носил инструменты в футляре из-под виолончели, чтобы выглядеть интеллигентно. Но это ему не помогло. Он часами резал и соединял провода, будто настраивал свою виолончель. А девушкам он говорил, что может починить даже швейные машинки.

И все ждал, что у одной из девушек окажется швейная машинка и она пригласит его на чай. Такой у него был план. Ведь швейная машинка, как и чай, – всего лишь предлог. Мне кажется, он специально тянул у меня резину, ожидая, когда ко мне заглянет кто-нибудь из соседок. Или ему не хотелось оставаться одному. Девочки в общаге занимались тем, что шили на продажу прихватки и кукол-баб на чайники. Он все ждал, что кто-нибудь войдет и прихватит его.

Но этот единственный пришедший ему в голову план выяснить, кому из баб он приглянулся, почему-то не работал. Порой он даже думал, что женщины в наше время уже не вышивают крестиком. А потом однажды, за нарушение инструкции и техники безопасности, угодил в «Кресты» и там сгинул.

А что такое техника безопасности в этом городе, думаю я, когда трамвай словно не идет, а плывет по заиндевевшим рельсам и вроде все катится по колее, но в любой момент может соскочить и сорваться? И ты толком не знаешь, куда ты приедешь и сломаешь ли ногу. Не знаешь, что с тобой будет в следующую секунду. Недаром в этом городе так много психов и чудиков.

6

Одна моя знакомая официантка говорила: в этой работе, как и в любой другой, есть свои сложности и радости. Из радостей – наблюдать за людьми и предметами. Упал нож – придет мужчина, упала вилка – женщина. И тому, и другой подай столовый прибор. Всего лишь прибор, которым можно как убить, так и осчастливить. Все в этом мире – всего лишь инструмент, прибор. И мы тоже, говорила она. Главное правило нашего кафе – «улыбаемся и машем всем», говорила официантка. И больше сказать нечего. Люди разные бывают, но это правило подходит для всех идеально. Что бы ни происходило, «улыбаемся и машем». Кому-то улыбнешься – улыбается в ответ, а кто-то пугается и начинает нервничать, и тогда ты начинаешь обмахивать его полотенцем, – так она мне объясняла.

Меня же до сих пор мучает вопрос: неужели Ляля добровольно стала официанткой-нянькой для сто восьмых? Для этих впавших в старческо-детский маразм и беспомощность бомжей. Хотя вполне по своему статусу могла бы нигде не работать. А я, уже хлебнувший свободы, не мог и не хотел нигде работать. И, думаю, уже никогда не смогу. Более того, я презираю всякие подобные виды работ…

Утром следующего дня после встречи с девушкой из «Эрмитажа» я попал в мечеть. Я шел по улице все еще, кажется, в наркотическом опьянении. Я не знал, кого благодарить и куда идти еще, и совершенно случайно выбрел к мечети, где и встретил ребят. Азама, Хатима, Баталя и Дженга. Благодаря этой встрече я поступил в техноложку и получил крышу над головой. Случилось это все, как я выяснил позже, в Ночь Предопределения, в благословенный месяц рамадан. Поистине, Всевышний открывает большие возможности перед ставшим на его путь.

День пятый

Пятница. 17 февраля

Глава 1

Зима Юсуфа

1

По уставу дворникам полагалось денно и нощно следить, чтобы по тротуарам не возили тележки, не носили громоздких вещей и покойников, чтобы по улицам не бегали своры собак, а курильщики не чадили напротив окон добропорядочных граждан своими папиросами и сигарами, похожими на трубы заводов и фабрик.

А зимой жизнь для Юсуфа значительно усложнялась хотя бы потому, что снег тяжелее пыли. К тому же зимой приходилось не только засыпать песком лед и ямы, сравнивать ухабы на тротуаре и проезжей части улицы, но еще и сбивать с крыш сосульки.

Как особое издевательство Юсуф воспринимал указание не пускать на тротуары маляров с красильными кистями, ушатами с белилами и прочим инвентарем. Какой смысл бояться белил, если Главный Маляр к утру делал все вокруг белым-бело своей снежной краской и штукатуркой! И, словно в знак уважения к этому Главному Маляру, сбрасывать снег в каналы запрещалось. Его отвозили на специальные свалки. Юсуф подолгу стоял и смотрел, как снег, тая, превращался в воду, которой и так в этом городе было хоть пруд пруди.

Зимой костер гораздо тяжелее поддерживать, понимал Юсуф, потому что ему самому приходилось часто носить дрова к кострам на Марсовом поле. Их жгли для освещения и обогрева улиц и отпугивания свор голодных собак.

2

Но зима приносила и свои радости. Особенно рождественские и новогодние праздники, когда Питер и Петропавловская крепость украшались праздничной иллюминацией и всевозможными гирляндами.

На большие праздники, на Рождество и Пасху, Юсуф разносил поздравительные конверты городовым и околоточным. Эти деньги выделял домоуправитель Евгений Павлович.

– За что такая большая сумма?! – возмущался Юсуф. – Ведь за просто так получается! – Ему таких чаевых за полгода не заработать. А на учебу деньги ой как нужны!

– Не носить нельзя, – пояснил Сафар-ага. – Нас же потом штрафами замучают. То тротуар песком не посыпал, то сосульки не сбиты и снег с крыши не убран, то помойная яма не вычищена. Да мало ли к чему можно придраться и наговорить!

Полицейский участок произвел на Юсуфа мрачное впечатление. Низкие сводчатые потолки, маленькие узкие двери в кутузку. Крохотные комнатки с обшарпанными столами. Истошные крики пьяного Тимошки, которого Юсуф побаивался и от которого во всем отделении стоял такой перегар, что хоть топор вешай.

3

Юсуф поспешил передать поздравление старшему чину и раскланяться: мол, это вам от Эммануила Людвиговича и Евгения Павловича.

Но тут произошло то, к чему Юсуф был совсем не готов. Покрутив конверт в руках и как бы потрогав его на толщину, городовой Степан Иванович вдруг спросил:

– Послушай, малец, это тебя, кажется, жилец Жаров обучает инженерной премудрости?

– Ну да, – подтвердил Юсуф.

– Тогда на, это тебе, – протянул назад конверт Степан Иванович.

– Нет, зачем же? Это же вам!

– Да я говорю: бери, тебе ведь на учебу нужно копить! – Аргумент, с которым Юсуф внутренне давно согласился, заставил его протянуть руку.

– Бери, бери, – ухмыльнулся городовой, – не бойся, я не скажу никому из твоих.

– Да не надо, – смутился Юсуф, продолжая в вытянутой руке сжимать конверт.

– Бери, бери, это только начало. Я тебе в десять раз больше денег дам, в сто раз больше. Если хочешь, мешок денег, целый мешок тебе дам. Все двести рублей за четыре года обучения в реальном училище тебе обеспечу.

4

– Ты же дворник, ты нам помогаешь дежурить по кварталу, за порядком следить, так что бери, не стесняйся. Тебе, как и нам, положено. Ты же императору, как и мы, служишь, – продолжал объяснять Степан Иванович.

– А что я должен буду за это сделать, дяденька городовой? – вдруг смекнув, что к чему, поинтересовался Юсуф.

– Вот это совсем другой, деловой, разговор, – усмехнулся городовой. – Ты знаешь, что к твоему учителю у власти большие подозрения? Ты, наверное, слышал: на днях казус вышел, когда вместо холостого выстрела на Крещение царскую иордань обстреляли боевым снарядом?

– Слышал, – кивнул Юсуф, – как не слышать!

– Выстрел-то должен был оповестить о начале праздника, а в результате купания отменили… Непорядок… Вроде случайность, – продолжал возмущаться городовой, – но мы-то знаем, что случайностей с Их Величеством в это неспокойное время не бывает. А я вот в связи с этим подумал: чего это инженер вдруг рядом с дворцом комнатенку снимает? Он что, себе не может позволить приличную квартирку поближе к работе? Чай, у Сименсов теперь служит, а не у кого-то еще. Мог бы поближе, на ту сторону Невы перебраться. Да и квартиры там дешевле, и дома новее.

Юсуф опять кивнул, потому что в словах городового был свой резон.

– Ты ведь так и так ходишь к инженеру, дружен с ним? – спросил Степан Иванович. – Так вот у меня к тебе просьба. Ты присмотри за ним. И если вдруг заметишь чего… Ну бомбу там или револьвер. Или запрещенную литературу – то нам сообщай. Или разговоры какие с дружками из разбойничьей шайки. Услышишь, например, случайно, что они против священного нашего царя-батюшки что-нибудь затевают, то сразу беги и нам сообщай. А мы уж разберемся, что делать.

– Да не ходит к нему никто! – поспешил вставить Юсуф.

– Да ты погоди, погоди, не спеши… – потер шею Степан Иванович. – Сами знаем, что не ходит. Ну а вдруг начнут ходить, или они где в другом месте собираются? Ой, неспокойно чего-то мне. Все знают, что Великий Князь и само Их Величество любят на авто кататься. И бульвар на Конюшенной – прекрасное место для таких прогулок, как-никак рядом царские конюшни-гаражи.

5

– Знаешь что, – дал под конец беседы совет Степан Иванович, – а лучше всего тебе вступить в их шайку. Войти в доверие. Чувствует мое сердце – что-то здесь неладное. Я ведь когда-то совсем другим, большим человеком был. Даже при крепости служил – капралом. Это потом меня за карты и пьянство в городовые определили.

– Уу! – сделал Юсуф вид, что восхищается послужным списком Степана Ивановича.

Ну что, договорились? Выполнишь долг дворника, не уронишь честь своего приемного родителя? А уж если мы что важнее раскроем, то тебе мешок денег, а мне высокий чин как с куста.

– Договорились, – согласился Юсуф.

Вернувшись домой, он с подозрением смотрел на Сафар-агу и Евгения Павловича. И все было бы тихо, если б не возросшая до предела подозрительность Юсуфа.

Опять вспомнилось, как Жаров в своих речах о том, что прогресс нельзя остановить, вдруг ни с того ни с сего сказал, что царю и его приспешникам, вроде обер-прокурора Победоносцева, не остановить развитие свободной мысли. И что все революции были связанны с научными изобретениями. Например, накануне Великой французской революции был изобретен, усовершенствован и пущен в промышленный оборот паровой двигатель. Изобретение Джеймса Уатта явилось началом новой эпохи – эпохи пара, получившей в истории название великого промышленного переворота. А изобретение электричества и электродвигателя тоже неминуемо приведет к какому-нибудь перевороту или революции.

6

И только он вспомнил, как Жаров ратовал за революцию, и подумал, что, видимо, неслучайно городовой провел с ним, Юсуфом, беседу, как она, эта революция, грянула. В тот день взгляды Юсуфа перевернулись. Помнится, он отдыхал после ночного дежурства. Вдруг в дворницкую вошел чем-то озабоченный Сафар-ага и наказал своей жене, а заодно и Юсуфу, чтобы они носа на улицу не казали. А за минуту до этого Юсуфа разбудили ржание лошадей, стук копыт и страшный топот кованых сапог.

«Солдаты, – подумал Юсуф, – и конные полицейские с казаками! Опять за лошадьми убирать!»

Распираемая бабским любопытством и страхом, Тахиря-апа не выдержала и, накинув платок, пошла посмотреть, а уже спустя минуту вернулась, причитая: «Сколько полиции-то, полиции-то сколько!»

– Что случилось, апа?! – с тревогой спросил Юсуф.

Но Тахиря-апа не могла ничего объяснить.

Досконально зная свой дом, Юсуф, недолго думая, через лазы чердачных перекрытий выполз на сторону Мойки. И там с высоты пятиэтажного дома увидел огромную толпу мужиков, в которую по одиночке и небольшими группами продолжали вливаться все новые и новые ручейки. Это были такие же студенты и инженеры вроде Жарова, рабочие и крестьяне, которых он часто встречал на улицах, рынках и у обжорного ряда. Они шли на поклон к царю, сняв шапки и опустив головы, шли с хоругвями и иконами, распевая «Боже, царя храни».

Люди, верившие в царя-заступника, собирались возле Зимнего, образуя запруду у одного из самых широких мостов Питера – Певческого. На саму площадь пройти было невозможно – путь преграждали каре солдаты с ружьями наперевес. А за ними орудия, а в подворотнях всех близлежащих дворов, это было хорошо видно с крыши, конные полицейские и казаки.

«Неужели они будут стрелять, – подумал Юсуф, – и рубить мужиков, баб и детей шашками? А вдруг одна пуля отклонится и угодит в меня?» И только он об этом подумал, как грянул залп и люди стали падать на землю. А затем дым пороха и еще один залп. И сотни окровавленных тел.

Юсуф впервые видел столько крови. И впервые нюхал запах пороха. В ужасе он рванул по чердакам назад. Он бежал, карабкался, спотыкался о выступающие балки, а перед глазами стояла картина, как пули настигали бросившихся врассыпную людей и на Мойке, и возле Певческого моста. И казаки, с чубами из-под красных околышков на фуражках, словно эти околышки – сплошные заборы в их станицах, а чубы и пшеничные усы – кроны абрикосовых деревьев, и вот эти самые казаки опускали шашки на головы, превращая их в падающие с деревьев плоды айвы и инжира.

Попрыгав по чердакам, как в детстве, Юсуф оказался в другом корпусе своего дома, как раз напротив квартиры Жарова. Что-то заставило его постучать в дверь. Инженер метался по комнате, как тень от свечи, в своем неизменно засаленном халате. Он, как и Юсуф, всю ночь провел за работой и, видимо, был разбужен выстрелами.

– Боже, стрелять в людей, стрелять в свой народ! Какая низость! Надо что-то делать, надо что-то предпринять!

7

Позже Жаров, сходив на какое-то собрание, объяснил Юсуфу, что демонстрацию организовал поп Гапон. И рабочие шли к царю с прошением о заступничестве. Уволили четырех рабочих с Путиловского завода, и организованный Гапоном «Союз взаимопомощи» решил заступиться. В результате – расстрелянная демонстрация.

Как и утром этого кровавого воскресенья, Жаров был очень возбужден и говорил, что теперь народ наконец-то прозреет и свергнет царя и что они непременно должны принять посильное участие в грядущей революции.

– Ты со мной, мой мальчик, с нами, мой мальчик? – спрашивал Юсуфа Жаров.

– Да, – кивнул Юсуф, вспоминая, как толпа, словно стадо коров, послушно шла на свой забой.

– Я рад, я очень рад! – Жаров начал расхаживать по комнате и опять говорить, какая сволочь этот царь. И что обязательно надо убрать царя, этого сатрапа. И тогда жизнь станет лучше.

Этой ночью Юсуфу опять предстояло работать. Всех дворников попросили о дополнительном дежурстве. Мало того что нужно было уничтожить следы беспорядков: смыть с мостовых кровь, убрать вырванные из мостовой булыжники и побитые стекла, – так еще теперь надо было быть особенно бдительным. Выйдя на дежурство, Юсуф на улице увидел городового.

– Здравствуй, малец, – поманил пальцем Степан Иванович Юсуфа.

– Здравствуйте, Степан Иванович.

– Как дела? Есть новости на мешок денег?

– Пока нет-с, – подумав, с подобострастием ответил Юсуф.

– А как наш инженер, что он делал во время демонстрации?

– Спал, как и я. Мы ночью-с работали-с.

– Странно-с, странно-с, – сказал Степан Иванович, а потом спросил: – Это точно, ты меня не обманываешь?

– Нет, – ответил Юсуф. – Когда будет дело на миллион, я скажу-с.

– Молодец! – потрепал по щеке Юсуфа городовой. – На, пока держи гривенник. Заработал. Можешь сходить на Миллионную в аптеку.

Юсуф взял монету, решив, что вот если действительно будет подготовлен теракт на царя, то можно и подумать о сотрудничестве. А пока все вилами на воде писано, пока все на уровне разговоров. Кто ж ему за такое даст вознаграждение в миллион? Ищи дурака! Мало ли говорится в эти минуты по городу?

Глава 2

Рваным сердцем на Восток

1

После намаза мы выходим по отдельности и разными путями едем в условленное место, чтобы обсудить последние новости. Теперь, когда до акции остались считанные часы и все досконально подготовлено и продумано, нужно быть предельно осторожными. Нельзя бездумно рисковать нашими встречами. Но, с другой стороны, пятничную совместную проповедь и пятничный зикр пропускать нельзя. Перед решающим рывком нам нужно хорошенько настроиться.

Сегодня мы встречаемся в большой квартире Сафара, где все так чисто, хотя дом – пустой, уже подготовленный под снос. Эту квартиру Сафару временно определило РЭУ. Но так даже лучше. Теперь у Сафара нет соседей, и никто не может нас подслушать. В пустующих хоромах нас приветливо встречает его жена, Фаиза. Ее имя означает «победительница, несущая победу». Фаиза Саткилава – портниха, и она шьет фирменные рубашки участников конгресса и галстуки для всей нашей группы, включая ребят Курта.

У Фаизы и Сафара уже есть маленькая дочь Фирдаус. Она их большая радость. Фирдаус переводится как «рай, райская обитель». И она, правда, лучше всех радостей ресторана «Рай» и клуба «Пятница». В прошлый раз мы встречались в ресторане «Рай», что находится в цоколе гостиницы «Эльбрус». А в позапрошлый раз в клубе «Пятница». Название с тройным значением. Для кого-то пятница – конец работы, начало праздников. Для кого-то это экзотика. Клуб, где коктейли и соки подают негры. Для нас пятница – это судный день. Наш условный пароль – «Джихад до Судного дня!»

2

Сафар не входит в группу. Он, если так можно выразиться, сочувствующий. В переводе Сафар значит «чистый, чистый в душе». Но Сафар чистоплотен не только душой, но и телом. Хотя иногда его называют грязным черножопым те, кто замусоривает эту планету тоннами токсичных отходов. Сафар – метис, у него смуглая кожа и карие узкие глаза. Приехал он в Питер из одной из бывших союзных республик.

Сначала Сафар устроился в строительную фирму, которая ему после долгих месяцев работы почти ничего не заплатила. Он ушел, когда каркас дома и кирпичная кладка были завершены, ушел на место, которое предоставило ему и его семье комнатку и регистрацию, то есть в дворники.

Комната в старом, под снос, доме. Но Сафар не жалуется, считая себя счастливчиком. Когда соседей расселили, Сафару досталась огромная холодная квартира. В холодном доме он соорудил печь и постелил ковры, которые соткала его жена Саткилава. Фаиза – аджарка.

Теперь Сафар не боится холода. В любую погоду он выходит убирать двор. Встает раньше всех и подметает, подметает до последней пылинки во дворах-чашах своего квартала – хоть чай из них пей. С утра жильцы соседних домов судят по тому, как он одет, о погоде. Однажды Сафар даже стал лучшим дворником района и получил в награду путевку на курорт в свою родную республику, от которой со страхом отказался.

3

Сафар, как и его прадеды, чистюля, а значит, дворник по призванию. Но еще хочет стать чистильщиком душ. Чтобы не сорили на асфальт, не плевали в лицо города и не бросали окурки в колодцы. Весь такой аккуратный, он проповедует малые дела. Ему можно доверить любое из тысячи и одного малых дел. Любое мелкое поручение он выполнит добросовестно, честно и четко, строго выполняя инструкцию.

Сафара не одолевают большие страсти, он маленький, довольный жизнью, собой и своей семьей человек. К тому же Сафар – сторонник салафизма – возвращения к жизни предков, когда у природы брали самое необходимое и не было перепроизводства пластиковых упаковок.

Что его к нам привело – я не пойму. Может быть, все дело в том, что Сафар чуть-чуть недоволен своей маленькой судьбой и через косвенную причастность к нашей группе и большому опасному предприятию преодолевает страх чувства собственной неполноценности. А еще Сафар, наверняка, хочет бросить вызов обществу, загрязняющему своими экскрементами мир.

Каждую осень Сафар жжет листву. И восхищается тем, что сгорает само по себе, освещая все вокруг. Потому что Сафар – проповедник внутреннего очищения. Своей метлой он орудует как шестом. На самом деле, он на метле тренируется, оттачивая уроки мастерства, показанные ему Лехой.

А еще Сафар получает удовольствие от того, что кормит нас время от времени. Он гостеприимный хозяин. Если что нужно, например, вызвать сантехника или помочь разгрузить мебель, жители соседних домов обращаются к нему. По старой привычке Сафар готов подсобить и с ремонтом в квартире. Он мастер на все руки и помогает соседям за милую душу. Делая ремонт кому-нибудь, он каждый раз надеется заодно отремонтировать хозяину квартиры и душу.

4

Когда мы все собираемся, слово берет Хатим. Он в модном дорогом джемпере в обтяжку, какой, наверное, носят в Оксфорде.

– Итак, с удовольствием сообщаю, что второй этап операции прошел успешно. Нам удалось пронести оружие в отель и подделать необходимые пропуска, бейджики членов молодежного конгресса, а также магнитные ключи от номеров и подсобных помещений, добыть и изучить схемы гостиницы и подробный план мероприятий, за что я лично выражаю благодарность Иреку, Халиду, Расиму, Дженгу, Баталю, Азаму и Таахиру.

– Азам сделал все, чтобы заступить на дежурство в тот вечер, – добавил Халид.

– Азам, – спрашивает Хатим, – это не вызвало возражений твоих сослуживцев?

– Нет, я сказал, что хочу познакомиться с девочкой с конгресса и укатить с ней на юг.

– Отлично! – Хатим говорит то, что говорит всегда, словно дает сухой статистический банковский отчет. – А Расим, наш замечательный художник, подделал на компьютере пропуска и бейджики, так что мы можем свободно пройти в гостиницу… Теперь нам нужна еще униформа – жена Сафара шьет уже последний комплект. Она обещала управиться к сегодняшнему вечеру. Бомбы и пояса смертников подготовил бесподобный специалист по подрывному делу табиб и наш великолепный техник Баталь. Они уже в гостинице, в кабинете табиба Халида и в номере парня Али, который встал на нашу сторону. Азам, ты гарантируешь, что в его номере не будут убираться до конца конгресса?

– Да, все горничные отеля – мои невесты! – заулыбался в тридцать два белоснежных зуба Азам.

5

– Итак, мы подготовились на тридцать три процента, – продолжает Хатим после того, как напряжение разрядила шутка Азама. – Я говорю «на треть», потому что основную подготовку каждый должен был провести сам с собой. Успех операции в основном определяется внутренней готовностью каждого. Все зависит от духа, и у тех, кто сомневается или по каким-то причинам не готов, еще есть возможность отказаться. Пока не поздно, можно еще отступить. Мы никого не принуждаем. Все по собственному добровольному выбору. Поэтому я вас спрашиваю сейчас: никто не передумал?

В ответ тишина. Потому что нас восемь, восемь отважных. У каждого своя роль и свои обязанности. Все распределено и рассчитано посекундно. И отказ одного вызовет технологический сбой. Все это понимают.

– Конечно, я хочу сказать, – продолжает Хатим, – долго мы не продержимся, но главное – сам символ нашей атаки.

– Нас все равно вычислят, – засомневался Дженг.

– Согласен. Нас быстро вычислят. А может, и нет. Это мы еще посмотрим. Но мы будем держаться, сколько сможем. Итак, сядьте поближе. Уточним план поминутно. И ваши действия. Каждый из вас уже бывал в отеле и представляет себе, где и в какую минуту должен находиться и как действовать. Осталось сверить все и проверить вашу память…

6

А потом, после обсуждения, для поднятия боевого духа мы перешли ко второй части нашего пятничного меджлиса. Потому что каждую пятницу мы собираемся, чтобы сделать свою хутбу и свой зикр. Поскольку мы все равны, сегодня, возможно, в последнее наше собрание, честь прочитать хутбу-проповедь выпала врачу Халиду.

– У нас свой джамаат. В исламе демократия, и каждый может на время намаза стать имамом. Ты подготовился, Халид? – спрашивает Хатим.

Табиб встает, кашляет, обводит нас гипнотическим взглядом, – видимо, он привык выступать на студенческих собраниях. На нем светлый пиджак и белоснежная рубашка. Весь такой стерильный, аккуратный, словно собирается не проповедь читать, а делать операцию.

– Итак, поскольку я медик, мой доклад будет касаться медицинской составляющей мира, я расскажу о близкой мне проблеме здоровья и питания.

И Халид рассказывает об ужасной ситуации Азии, Африки и Латинской Америки, где треть населения развивающихся стран не доживает до сорокалетнего возраста, а 60 процентов населения живут в условиях, противоречащих минимальным санитарно-гигиеническим требованиям: 35 процентов лишены нормальной питьевой воды, 25 процентов живут в помещениях, непригодных для жизни, 20 процентов постоянно недоедают. На сумму менее чем один доллар в день живут более одного миллиарда четырехсот миллионов человек.

Заканчивает свое выступление Халид рассуждением о том, что большинству населения недоступны дорогостоящие лекарства, онкологические и кардиологические. И что в дальнейшем «золотой миллиард» все более дряхлеющих стариков будет жить все дольше, питаясь кровью и по́том детей тех стран, откуда они выкачивают свои богатства.

7

– Как мы видим, несправедливость пропитала все сферы общества. Наша задача – бороться с помощью Всевышнего с этой несправедливостью. Стыдно ходить в «Макдоналдс» и валяться на диване в то время, как дети умирают с голоду. Восстановление справедливости не терпит отлагательства! – заключает табиб.

Табиба мы в шутку зовем «талиб», что значит «студент». Талиб приехал из Ирака после войны и поступил в медицинский институт. Он учится на медика – табиба – и работает медбратом. Емус его смуглой кожей очень идет белый халат.

На самом деле Табиба зовут Халид, что значит «вечно живущий». Его заветной мечтой было помогать больным в бедных странах. Он уже прошел одну бойню. Он видел много раненых и убитых. Он говорит, что уже совершал теракт: как-то мальчишкой помог старшим пронести бомбу через полицейский кордон.

Может, это его сломало, но табиб замкнутый. Не так-то просто одновременно давать клятву Гиппократа и быть убийцей.

Хотя, что именно его надломило, неизвестно. Однажды Халид признался в сердцах, что уже не сможет работать врачом. Душой табиб очень тонко чувствует мир, все его толчки и движения, и болезненно реагирует на них. Одно время он даже принимал наркотики и распространял их немного в своем меде. Мы отучили его от этой заразы.

Табиб – большой специалист по химии и препаратам. В медицинском университете очень сильная химическая кафедра.

– По химии нас так муштруют, что даже самим расслабляющие средства приходится выдумывать, – шутит Халид, имея в виду синтетические наркотики.

Кроме того, Халид – большой специалист по технике гипноза и коктейлю Молотова. Вместе с технарем Баталем они отвечают за техническую сторону операции. За оружие, бомбы и машины.

8

После доклада табиба мы садимся в круг, образуя живое кольцо, живой пояс смертника, и приступаем к зикру. Если сесть плотно, скрестив ноги и положив ладони на колени, чувствуя плечо и локоть друга, то Иблис не войдет в образованный круг. Зикр – самое главное. Намаз тоже является зикром, но только обязательным. Я часто представлял себе, какой он будет, наш последний зикр, прежде чем мы наденем пояса смертников.

Зикр в этот раз ведет Расим. У него отличный голос. Он читает рэп. И его речитатив вводит нас в транс.

– Мы погибли, – начинает он, – мы погибли за веру. Мы умерли, как шахиды. Наши тела разметало по миру. Наши тела – уже брызги и ошметки, капли и пепел. Мы вернулись в свое первоначальное состояние праха. А над теми из нас, кто погиб не от взрыва, сжалились и вернули нашим родным. И вот мы лежим на настиле, и, сменяя друг друга, красивые голоса читают над нашими телами заупокойные молитвы.

Я слушаю красивый баритон Расима, и какая-то волна проходит по моему позвоночнику от темечка к крестцу, под рубахой и свитером. Словно кто-то льет на мое тело воду из кунгана. Словно я лежу и мое холодное тело, которое с этой минуты уже не принадлежит мне, обмывают живые, теплые руки.

– Нас обмывают, – продолжает Расим. – Сотни рук стараются прикоснуться к нам, проникнуть под простыню. Руки наших близких и родных, соседей и случайных знакомых, потому что прикоснуться к нам – это великая честь и благо. Почувствовать нас, поучаствовать в наших проводах так важно для них. Наши тела вот-вот разорвут на куски-сувениры. Наши матери обнимают и покрывают жаркими поцелуями наши холодные трупы с ног до лба. Их горячие слезы падают на нашу затвердевшую плоть, не в силах согреть. Они готовы последовать вместо нас или за нами на тот свет, чтобы увидеть нас живыми и здравствующими. Ведь мы шахиды и сразу попадем в рай. От мысли о рае тебе на мгновенье становится легко и спокойно. Смерть успокаивает. Ты полностью отрешен от всего, ты полностью подчинился неизбежности.

9

И хотя я понимаю, что всего скорее наши тела не выдадут нашим близким, а свалят где-нибудь в общую яму, мурашки, как следы от поцелуев и слез, бегут по мне. Я знаю, шахида не обязательно обмывать и читать над ним заупокойную молитву. Даже если нас свалят в кучу в кровавых, грязных одеждах, мы все равно в белых платьях войдем в светлый рай. А пока мы будем спать, как невесты, таким сном, что никто нас не разбудит до судного дня, кроме того, кого мы больше всего на свете любим и боимся.

– Но если даже, – словно подхватывает мою мысль Расим, – наши тела не дадут обмыть, не похоронят, не прочитают над нами суру «Ясин» и Джаназа-намаз… Если даже нас свалят в кучу в неизвестном никому месте, свалят скопом в яму и закидают сверху комьями грязи и земли… мы все равно увидим свет. Представьте себе: нас грубо сваливают в общую могилу, где нам в первую секунду неуютно, страшно, холодно, темно и тесно, как в детстве, когда нас запирали в наказание в темной комнате. Но это только в первую секунду, потому что тут же дверь открывается и свет проникает в нашу обитель. Слезы наших родных доходят до нас, проникая вместе с дождем через раскисшую землю. Земля совсем не давит и не душит. Наши матери проливают над нами горючие слезы, и эти слезы – энергия, что осветит нашу братскую могилу и наш путь в рай. Дождь, проходя сквозь землю, обмывает нас, а черви зашивают нашу разорванную одежду. Мы, словно неизвестные солдаты, лежим обнявшись, нам светло и тепло.

После этих слов Расима мы, как по команде, в порыве братских чувств беремся за руки.

10

Судный день для нас уже наступил. Потому что для шахидов Судный день наступает сразу после смерти. И могила не является первой стоянкой и преградой в мире ином.

Боевой рог архангела Исрафила поднимает всех нас из могил и собирает под знаменем Милостивого и Милосердного. Мы собираемся, чтобы сразиться с силами тьмы, с черными джиннами и духами.

Нас меньше, чем сил тьмы, но мы стоим плотными рядами, как на молитве за своим имамом. На нашей стороне только наши бьющиеся сердца. Мы одухотворены и озарены светом. Правда – вот наше главное оружие.

– Аллаху акбар, аллаху акбар, – шепчут наши губы.

– Джихад до Судного дня, джихад до Судного дня! – уже кричим мы, опять повторяя за Расимом.

– Хотим умереть шахидами!

– Хочу умереть шахидом! – повторяю я за другими, и дикий восторг поднимается в моей душе. Тепло растекается по телу.

Меня распирают экстаз и духовный оргазм. Взрыв происходит на уровне сердца. А разбившаяся чаша к счастью!

Глава 3

ДОМ

1

Посмотрите на мужчину. На его безумные глаза. Что он здесь делает? Что он делает на этой пыльно-золоченой полуазиатской-полуевропейской улочке в своем английском костюме и начищенных до блеска итальянских ботинках? Итальянские палаццо, мавританские дворики, английские готические башенки. Куда он идет? За кем он так спешит, вдруг срываясь на бег? Кажется, он преследует женщину. Но почему? Почему он не может оторваться от нее? Оторвать от нее своих блестящих, возбужденных глаз? Неужели он маньяк? Неужели он преследует свою очередную несчастную жертву?

Да, мужчина преследует женщину. Он идет за ней по пятам, стараясь держаться на расстоянии, но и боясь упустить. И поэтому иногда срывается на бег. Идет за ней по кривой, как полумесяц сабли, улице к английскому консульству. Идет через узкий переулок, что трещит, как переполненный бурдюк, бьется буйством полупустых чанов сгнивших изнутри деревьев. Звенят, трясутся, как массивные серьги в ушах и браслеты на запястьях, бульвары и улицы.

Ее юбка колышется от неспешной походки, полной достоинства, как опахало из пальмовых листьев.

Ему страшно от вида самой женщины, закутанной во все черное. Сердце забилось, затикало, как часовой механизм. «Еще секунда, – пронеслось у него в голове, – и я не выдержу этого напряжения. Раздастся взрыв и ошметки меня красными бабочками полетят во все стороны. Стеклянная крыша атриума прольется ледяным градом и огненным дождем встроенных в потолок лампочек. И наступят полная тишина и безмолвие. Ни этих рыбок в аквариуме, ни успокаивающих мелодий Джо Дассена».

Вот девушка подходит к старинному особняку и толкает массивные дубовые двери британского консульства. Двери лакированы и громоздки, как крышка дорогого гроба. Сердце екнуло. «Ну все, – думает мужчина, – сейчас точно бабахнет». И не спрятаться, не укрыться в своем «Опеле», который он оставил далеко, так как все кругом заставлено машинами и заполнено людьми. Ничего не остается, как сесть на скамью в очередь вместе с другими, ожидающими разрешения на выезд.

2

«Хотя с какой стати взрыв? Может, просто оформляет визу, – взяв себя в руки, подумал Бабенко. – Решили с мужем на зимние каникулы или выходные после конгресса слетать в Лондон. Чего это я так разволновался? Надо держать себя в руках».

Но, с другой стороны, подсознанию не прикажешь. Когда Бабенко впервые увидел жену хозяина в гостиничном ресторане, носящую траур, – глаза-озера, полные грусти и смерти, бабочка-траурница с порхающими ресницами, – он не мог не подумать о ковровых бомбардировках. И это было его первым впечатлением.

«Почему она так несчастна? По кому она носит траур? – подумал тогда Бабенко. – По своему ребенку? Но с какой гордостью и достоинством она несет это свое несчастье! Может быть, причина вовсе не потеря малыша, а умершие взаимоотношения с другим мужчиной, может, она носит траур по любви, которую потеряла?»

Странно, странно. Хотя странно было уже то, что хозяин Мунир Муазович попросил его установить наблюдение за супругой. Будто в последнее время она ведет себя неадекватно. Стала какой-то замкнутой, неразговорчивой. Нет, слишком много странного.

3

Федор Сергеевич познакомился с семьей Галибовых в период выпавшего на них страшного испытания. Он как раз отбывал командировку на Северном Кавказе, когда Галибовы обратились к нему за помощью. Бандиты, называвшие себя террористами, похитили дочку Галибовых Фирдаус и брата Мунира Мансура, потребовав за освобождение выкуп в миллион долларов.

Вначале Галибовы согласились заплатить, но, пока Мунир Муазович спешно собирал деньги, бандиты и вовсе перестали выходить на связь. В ходе следственно-розыскных мероприятий оперативным службам удалось выяснить, что группа, похитившая родственников Галибова, именовала себя ДОМом, что расшифровывалось, ни много ни мало, как «Движение освобождения мира». Руководил группой полевой командир, некто Хагани Абдов.

До создания группы этот Хагани принимал участие в организации взрывов двух многоквартирных домов и засветился в «операциях» по спуску под откос длинных пассажирских составов. Мотивировал он эти теракты тем, что в таких домах жить нельзя, что эти блочные, поставленные друг на друга, квартиры – упаковочный конвейер, который упаковывает в коробки продавшегося глобализму человека и ставит на них штрих-код и маркер ИНН. Поезд, считал Абдов, – тот же самый конвейер домов, но вытянутый в длину. Мол, не каждый может выжить в своей клетушке в многоквартирном доме.

«Мало ли в мире чудиков-социопатов с весенне-осенним обострением, что привыкли внутренние конфликты решать с помощью насилия! Если на каждого сошедшего с ума во время войны или в послевоенной жизни в коммунальной квартире обращать внимание, то и самому недолго спятить!» – решил тогда не принимать близко к сердцу существование группы Федор Сергеевич.

Тем более что в скором времени сумасшедшего бандита и его единомышленников нашли и обезвредили в одном из частных домов-коттеджей, за которые они так ратовали. Бой длился целый день, и в итоге от особняка остались одни обгорелые стены. В глубоком зиндане-подвале, предназначенном для рабов и заложников, среди ликвидированных боевиков нашли труп зачинщика-командира Хагани Абдова. Ребенка Аллы и Мунира обнаружить не удалось, как не удалось выйти и на какой-нибудь другой след, ведущий к Фирдаус.

По мнению Бабенко, малыша использовали для проведения теракта, а когда до них дошло, кого они похитили, то решили получить еще и выкуп.

4

Горю матери, казалось, не должно быть предела. Но, несмотря на тяжелое испытание, к чести Аллы, она не опустила руки и не сдалась. Сердцем она не поверила в гибель своего малыша.

– Я чувствую, – убеждала она мужа, – что дочь жива, я сердцем чувствую, когда она спит, а когда играет. Когда ей спокойно, а когда плохо.

Без ведома мужа, вместе с Комитетом солдатских матерей, пользующимся уважением у боевиков, она отправилась на Кавказ искать своего ребенка. На БТРе объездила всю Чечню и вернулась бледнее смерти.

Окружающие сочли, что это все из-за иррационального нежелания принять трагедию. Сознание цепляется за любую возможность. И, чтобы эти возможности не выходили за рамки реальности, муж нанял для бесед с Аллой психолога.

– Даже если наш ребенок жив, – говорил Мунир, – он мог попасть в любую семью, и ему там будет хорошо. Давай успокойся и прекрати ни к чему не ведущие поиски.

Но Аля не желала успокоиться. Увидев, что ее принимают чуть ли не за сумасшедшую, она замкнулась. Стала необщительной и наотрез отказалась от услуг психолога. Между мужем и женой прошла трещина. Вот тогда-то Мунир серьезно испугался за свою юную жену и принял Федора Сергеевича Бабенко на работу в отель. Одновременно попросил его проследить за Алей. Как бы та в состоянии аффекта не наделала глупостей. Теперь они поняли необходимость квалифицированной охраны.

5

Просьба хозяина – закон, и с тех пор Федор Сергеевич, используя наружное наблюдение, следил за женой Мунира Муазовича. Вот Алла выходит из консульства и берет такси. Вот высаживается на Невском и пытается войти в одно кафе, но ее не пускают секъюрити, шкафами встав на пути. А где же Бабенко? Вот же он. Он идет за ней по пятам. Ведет ее до самого входа в кафе, следя за плавными движениями ее ног. Мечтая увидеть ее щиколотку.

Когда ФСБ впервые увидел ее, тогда еще носящую траур, его словно ударило током. Ее наряд был настолько вызывающ среди всех этих топиков и шорт, что сам Бабенко подумал тогда: что же она скрывает под черным платьем – не бомбу ли? Запретный плод, он слаще вдвойне.

– Нельзя, – говорит охранник. – Просто нельзя.

– У вас здесь что, фэйс-контроль?

– Можно и так сказать.

– И я что, не прохожу фэйс-контроль? – улыбается белоснежной улыбкой Аля. Как можно с такой улыбкой, с такими алыми пухлыми губами, с такими голубыми глазами и густыми ресницами не пройти фэйс-контроль?

– Можно и так сказать! – Охранник невозмутим.

– Но почему? – еще более восхитительно улыбается Алла.

– Мы не обязаны объяснять клиентам. Просто вы не проходите наш фэйс-контроль.

Какое унижение – вот так стоять и отстаивать свои права при толпе зевак! Люди собрались и смотрят, и среди них Федор Сергеевич: прикинулся, что разглядывает меню, выставленное на улицу. А на лице красотки вот-вот сквозь улыбку появятся слезы отчаяния. Соленые огурцы, соленые помидорчики.

Какое унижение! Ну чего ты там стоишь и качаешь права, красотка? Пытаешься что-то доказать, – думает фээсбэшник. – Ясно же, почему тебя не пускают. Посмотри, как от тебя шарахаются люди, как боязливо обходят твой черный балахон. Твой хиджаб, под которым им так и видится пояс смертника. Он идеальное прикрытие смертоносной машины.

Эх, сейчас бы применить свою власть и навыки рукопашного боя и выставить этих идиотов шутами на весь Невский! Один бросок через себя, упершись ногой в грудь. А потом сверкнуть корочкой и вызвать наряд. Обвинить охранников в превышении полномочий и неподчинении представителю закона. Но никак нельзя себя раскрывать. Приходится, еле сдерживаясь, наблюдать со стороны.

6

Понурив голову, Алла идет дальше по Невскому. Заходит в следующее кафе. Не посмотрев на его название, Федор Сергеевич ныряет за ней в помещение, разделенное на две части, на два больших зала. Посредине, напротив двери, барная стойка, возле которой толкаются официанты, получая заказанные блюда.

Надо проскочить быстро, пока девушка стоит спиной к дверям и столикам в соседнем темном зале. Столики деревянные, стены обшиты деревянными панелями и расписаны китайскими миниатюрами. Все нежного персиково-коричневого оттенка. Пахнет светлым шоколадом, кофейно-молочным коктейлем и ванилью.

Официантка приносит меню, и Бабенко медленно листает его, пока Алла пытается дозвониться и, всхлипывая, что-то кому-то рассказывает в трубку. Слез она уже не сдерживает.

«Кому это, интересно, она звонит?» – напрягся Бабенко. Он давно поймал себя на мысли, что в глубине души ему было бы приятно подтвердить свою догадку о нелюбви Али к мужу. Но ему бы совсем не хотелось обнаружить наличие у Али любовника или ухажера.

«Странные люди – эти мусульмане, – думает Бабенко, издали наблюдая за Алей. – Зачем лишний раз вызывать на себя огонь негативных эмоций? Вот же в театре «Лицедей», в группе по изучению театрального мастерства, она преображается и позволяет себе снять платок».

Опять Бабенко вспоминал, что Аля привлекла его внимание сразу, как только они познакомились. Эта девочка зачаровала его, как сама смерть, и везде, где бы он ее ни встречал: в гостинице, где, по сути, руководил всей службой безопасности; дома, куда теперь, как друг семьи, Бабенко имел доступ, – везде она поражала его своей красотой и милой улыбкой. «Она моя смерть!» – не раз говорил себе Бабенко.

7

Как опытный следователь, Федор Сергеевич нюхом чувствовал опасность для себя. И пока Аля заказывала фруктовый мусс из абрикосов и персиков и кофе-эспрессо, набирала чей-то номер, а потом еще долго с кем-то разговаривала, он все думал и думал о череде смертей и несчастных случаев, что напрямую были связаны с его нелегкой службой.

А подумать, действительно, было о чем. В последнее время что-то молодежные группировки активизировались. Скинхеды убили несколько человек и даже не пощадили маленькую таджикскую девочку. Антиглобалисты, лимоновцы. Взрыв безоболочного устройства в «Макдоналдсе» здесь же, на Невском.

Но больше всего Бабенко волновала некая группа «ХУШ». Пока не выявленная, а значит, неизвестно что от нее можно ожидать.

А тут еще это убийство профессора, которого, конечно, в наше-то время могли убить и просто за пиджак или за неуважительную отмашку.

Но Бабенко интуитивно чувствовал, что неспроста все это. И что смерть профессора каким-то образом переплетена и связана с закрытым делом девятимесячной давности.

8

Тогда в автобусе, только что отошедшем от университетской остановки, раздался мощный взрыв, унесший много юных жизней. По счастливой случайности, больших жертв удалось избежать. Взрыв произошел не на самой остановке, на которой большая часть студентов сошла, а спустя две минуты, когда автобус, отъехав метров на сто, перевалил через лежачего полицейского.

Удар взрывной волны был такой силы, что выбило окна в основном корпусе и близлежащих зданиях. Четырнадцать человек погибли на месте.

Автобус немецкой фирмы «MAN» работал на газу, и первой версией был взрыв газового баллона. Но потом среди стекол и вылетевших в окна кусков плоти оперативники обнаружили мелкие винтики, шайбы, гайки и саморезы. И, хотя винтиков было немного, они неизбежно породили версию о теракте. А уже после взрыва самодельного устройства взорвался и газовый баллон.

Автобус выгорел дотла, и его каркас больше походил на скелет горбатого неандертальца. Следственная группа, возглавляемая шефом Бабенко, Константином Геннадьевичем Бабушкиным, сделала вывод: либо акция носила устрашающий характер, либо это были криминальные разборки на рынке пассажиро-транспортных перевозок.

9

Стали разбирать список жертв. Семерых опознать удалось – и то по спискам пропавших студентов и показаниям вышедших на остановке. А одного нет. ДНК-экспертизу делать не стали, так как родственники не объявились. Возможно, этот восьмой и был террористом. А может, просто одиноким, никому не нужным человеком.

Поскольку во время теракта все находящиеся в автобусе, включая водителя, погибли, трудно было выяснить, кто именно был носителем смертоносной машины. Криминалисты выяснили – эпицентр находился в задней правой части автобуса. Взрыв произошел на уровне полутора метров от пола. Или чуть ниже, где-то в районе пояса или груди взрослого человека.

Возбудили уголовное дело по двум статьям: «Убийство двух и более лиц общественно-опасным путем» и «Незаконное хранение и транспортировка взрывчатых веществ».

Интересно, что взрыв был мощностью, равной трем килограммам в тротиловом эквиваленте. Для террористов это было нехарактерно и слишком сильно. Обычно даже в самых громких преступлениях использовалось два килограмма.

Стали строить версии. Чего только не предположили! Но большинство экспертов все более склонялось к неосторожному обращению со взрывчатом веществом. Среди погибших были студенты химического факультета, имевшие доступ к химическим реактивам. Может, кто-то из студентов сделал взрывчатку и та сдетонировала от встряски на лежачем полицейском. Тем более следующая остановка была рядом с лабораториями университета.

10

То, что враг был невидим и не опознан, раздражало больше всего. Конечно, для населения хорошо, что очертания взрывателя так и остались размытыми. Теракт не получился адресным, не упал к ним в почтовый ящик через картинку телевизора. Для террористов, если это теракт, главное было поразить осколками ужаса всю страну. Проникнуть в каждый дом и каждое сознание. С этой точки зрения силовые структуры часть информационной войны выиграли.

Но ФСБ это бесило. Террористами сегодня могли оказаться кто угодно. Радикалы славянской или кавказской национальности, любая крайне правая или крайне левая молодежная организация. Любой обиженный придурок-психопат в связи с весенним обострением мог подорвать и себя, и своих близких. Даже мотив ревности к более удачливому сопернику исключать было нельзя. Хотя соперник и сама девушка даже могли и не подозревать о своем счастье.

А им, фээсбэшникам, теперь разбираться во всех этих хитросплетениях. Федор Сергеевич был включен в штаб по расследованию ЧП только потому, что погибло много студентов. А молодежь проходила по его ведомству. Мало ли – вдруг это студенческие разборки?

Ему-то и было поручено прощупать почву в лабораториях. До этого тщательно проверили и осмотрели места жительства всех погибших, но никаких следов изготовления взрывчатки не нашли. Вот тогда Бабенко и познакомился с профессором Степаном Ивановичем Петровым.

Профессор заведовал химической лабораторией и, сказать прямо, не очень охотно сотрудничал со следствием, ссылаясь на большую занятость. Он заявил, что никакого оружия у них быть сделано не может. А тем более секретного. И если все-таки было сделано, то за его спиной, и он ничего об этом не знает. А студенты все могут, они сегодня шибко талантливы и предприимчивы. Последнее – в свете трагических событий – было произнесено чересчур иронично.

Но криминалисты, проведя обследование лаборатории, ничего подозрительного не обнаружили. Да и студенты толком ничего сказать не могли.

11

Дело было явным глухарем. И его положили в долгий ящик. Почти закрыли в связи со смертью основных подозреваемых в толстой картонной папке. Еще бы! Находившихся в самом сердце взрыва разметало на такие мелкие кусочки. А винтики могли быть просто рядом с эпицентром, например, в грудном кармане пиджака конструктора.

Но Федор Сергеевич всегда держал это дело в голове, зная, что глухарь может всплыть и прочирикать. «Ведь неспроста взрыв был такой силы, – думал Бабенко тогда. – Наверняка он был направлен на циничное уничтожение всех пассажиров до единого». Взрывная волна вызвала вторую волну – ненависти и злобы. И неприятия к серо-черному цвету золы и траура. Хотя не было доказано, что взрыв – дело рук смертников-шахидов, но земля, как известно, полнится черными слухами.

Подозрительных фамилий среди опознанных жертв не было. Но, возможно, что перевозчика взрывчатки использовали втемную. И теперь эта взрывчатка не выходила у Бабенко из головы. Он сам лично потребовал сравнить результаты химического анализа обгоревшего тела профессора Петрова с результатами анализа, полученными после того взрыва в автобусе.

А пока результаты не пришли, ничего не оставалось делать, как сидеть в кафе и, ковыряя ложкой в тарелке, проводить анализ ингредиентов странного на вкус слоеного пирожного. Да наблюдать издали, как болтает по телефону, ковыряя свой мусс, жена хозяина.

12

Но вот Алла захлопнула крышку мобильного телефона, встала и, не доев десерт, вышла на улицу. Интересно, куда она сейчас направится? По тому, что Алла пошла к Московскому вокзалу, Бабенко уже мог предположить, что она идет в организованный ею центр для бездомных «Эрмитаж». Центр – это громко сказано. Скорее обычная столовая с медицинским кабинетом.

Однажды, на Рамазан-байрам, после долгого месяца поста, они с подругами решили не просто раздать полагающуюся милостыню, а на эти деньги накормить обездоленных. Купили продуктов, наварили каши. И так им понравилась роль матери Терезы, что они решили и дальше, уже на постоянной основе, кормить, мыть и оказывать посильную медицинскую помощь сто восьмым. И хотя рацион был не ахти какой – в основном супы да каша, для бомжей и это было уже значительно. В назначенный час они толпами собирались у дверей, чтобы подставить свои миски. По записи раз в две недели они имели право пройти медицинский осмотр, принять душ и сменить белье.

Так думал Бабенко сидя в машине и ожидая, когда из своей богадельни появится жена хозяина. «Может, пока выйти и размять ноги?» – потянулся Федор Сергеевич, вспоминая, как рано утром во вторник, прогуливаясь возле дома Аллы, разговорился с одним пареньком-студентом во дворе. Вроде бы говорили о всякой ерунде, но за болтовней время ожидания пролетело незаметнее.

«Нет, не стоит, с минуты на минуту она появится». – По опыту наблюдения Федор Сергеевич знал, что сердобольная Алла долго не выдерживала въевшегося в одежду и стены смрадного запаха. Она не могла подолгу смотреть на изуродованные, истощенные тела. Это на расстоянии хорошо быть меценатом и благотворителем. «А когда к тебе подходят и настойчиво дергают за руку вонючие попрошайки, ты даже смотреть в их сторону не можешь», – думал Бабенко, наблюдая, как к его машине подходит парень с ведром и тряпкой.

Встав перед капотом, парнишка жестами настойчиво предлагал помыть машину. Обычно Федор Сергеевич отказывал подобного рода навязчивым экспроприаторам. Хотел он отмахнуться и в этот раз, мол, и так чистая. Но так как он знал, что в этот момент красивая девушка возится с грязными, вонючими бомжами, ему стало стыдно вот так запросто дать мальцу от ворот поворот. Порывшись в карманах и не найдя мелочи, ФСБ все-таки попросил мальчишку отойти от машины.

И тогда беспризорник плюнул на лобовое стекло и побежал.

Психанув, Бабенко хотел было уже броситься за хулиганом вдогонку, но тут как раз из дверей богадельни появилась Алла.

13

Оглядевшись, жена хозяина снова вдоль по Невскому двинулась к центру. Неужели, насмотревшись на страдальцев, она раздала все деньги и теперь будет добираться домой на метро? Но нет, девушка свернула на Садовую и пошла в сторону Дома кино, не доходя до которого, свернула в арку с вывеской «Салон красоты». Что ж, в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и тело.

Поскольку салон красоты находился в одном из дворов, тут же собирались и устраивали свои сейшны молодые рокеры. На импровизированной сцене-крыльце они по очереди пели песни под гитару и читали свои стихи. Хиппи, панки, готы. Все по его профилю. Все могли быть террористами.

«Скоро я уже стану параноиком», – подумал Бабенко.

– Проходите, не стесняйтесь, – пригласила Федора Сергеевича жизнерадостная девочка с сияющим лицом.

– Да я и не стесняюсь, – улыбнулся он в ответ.

Стоя в подворотне и слушая песни молодежи, Бабенко поразился, сколько в них боли, отчаяния, одиночества, насилия и агрессии. По статистике, вспомнил он, количество покушений и убийств в России за девять последних месяцев достигло восемнадцати тысяч. И эта внутренняя война, что уже пришла в каждый дом и каждый двор, началась не сегодня. Она результат отчужденности, одиночества, безразличия, разорванных социальных связей и ощущения несправедливости. А для разрешения такого набора проблем социально не устроенный человек легко подберет любую идеологию. Сюда до кучи можно привязать хоть сатанизм, хоть фундаментализм, хоть левый радикализм.

Выйдя из тени арки и сев на скамью, Федор Сергеевич слушал выступление за выступлением, искоса наблюдая, как в салон красоты одна за другой заходят гламурные красотки из высшего общества. Девушки, что пели в подворотне, были не очень красивы и почти не ухожены. Интересно, чувствуют ли они себя убогими аутсайдерами в ситуации острого социального расслоения и при культе богатства и тела? Вот они – два совершенно разных непересекающихся отчужденных мира.

«И только моя Аля соединяла в себе оба этих мира! – делал Федор Сергеевич для себя заметки в ежедневнике. – Завтра надо будет взять распечатку ее разговоров и узнать у хозяина, собираются ли они в Англию».

Бабенко понимал, что сегодняшнее наблюдение вряд ли к чему-то еще приведет. А значит, наружку можно сворачивать. Скоро с работы вернется супруг Мунир Муазович и всего скорее Алла после салона красоты направится домой порадовать своего благоверного. Эти восточные женщины все лучшее оставляют для мужей, а по улице ходят в скафандре.

Но уходить не хотелось. Вот так бы сидеть и слушать стихи и песни, ни о чем больше не думая.

Глава 4

Бабочка-хамелеон

1

Али проснулся рано утром в пятницу, и первой его мыслью было: «Сегодня тот день, когда джинн должен исполнить свое обещание и свести меня с Алей».

И вдруг от этой мысли стало так плохо, так больно, что замутило внутри живота и захотелось свернуться калачиком.

Потому что как на ладони он увидел весь свой позор. Увидел как бы со стороны: ему не хватило силы духа удержать себя и не перейти черты запретного, не ослушаться своих учителей и Корана. И теперь широкая постель была той ладонью, что, словно сжимала его что есть мощи и сдавливала в области грудной клетки, лишая кислорода.

И все тело будто трещало по швам и очень болело. Больно было так, что искры и слезы из глаз. И оставался только один выход, чтобы все это разом закончилось. Пусть эта сила, молил он, что в наказание сжимала его в ладони, раздавит его всмятку и выкинет с омерзением, как раздавленную букашку, через окно. Выкинет взрывной волной вон, совершив акт насилия.

Но этого не происходило, а у самого Али не было сил двинуться с места. Руки-ноги затекли и не могли шелохнуться. Может, от этого ощущения он и проснулся. Оставалось только открыть глаза, что Али и сделал, и покоситься налево. На сгибе его локтя спала траурница. Обнаженное бедро ее было перекинуто через живот Али.

2

Но особенно было больно оттого, что пришлось потратить все деньги, которые им вручили на карманные расходы в штаб-квартире бойскаутов вместе с билетом и загранпаспортом. «На карманные расходы!» Они бы могли жить на эти деньги не один месяц.

Он и собирался не потратить и копейки, чтобы привезти все семье. Тем более кормят здесь так и такими продуктами, которых его мама, братья и сестры ни разу не пробовали и вряд ли когда-нибудь попробуют. Тебе Всевышний даром послал столько удовольствий, так зачем же нужно было вкушать от запретных плодов?

Но вот он не удержался и все потратил на эту… Али покосился еще раз… Луч солнца скользнул по ее щеке, забрался под ресницы, пощекотал веки. От увиденного Али прошиб пот – теперь он уже боялся пошевелиться. Тонкие руки и худые в лодыжках ноги девушки оплели его, как нити шелкопряда или паутина паука, плюс еще скрутившаяся простынь. Он так и лежал весь в поту, моргая от боли в груди, чувствуя, что кроме его ресниц – рецепторов, ворсинок, позволяющих остро чувствовать мир, – у него нет ничего. Он лежал в своей собственной слизи и слезах. И опять это страшное, страшное чувство, когда проснулся, словно прозрел после сна, и видишь сам себя как на ладони, видишь четко и ясно, что ты ничтожество. Полное ничтожество. Что ты животное, не сумевшее проконтролировать свои инстинкты. Что ты скользкий червяк, гусеница и бабочка одновременно, цепляешься сотнями своих ворсинок-лапок-чувств за эту жизнь, крутишься-вертишься, пытаешься выжить и выжать как можно больше радостей и удовольствий из мира и потом ищешь себе оправдание.

3

У тебя две сущности. И эти две сущности видно как на ладони, потому что ты лежишь как на ладони, словно спеленатое дитя или кукла ребенка, да еще с другой куколкой на груди. Вся простыня мокрая – и такое чувство, словно плотные нити соплей и прочих телесных выделений обволокли тебя в животном пищеварительном процессе. Словно простыня – кокон на нитях, прикрепленных к древу мира. И паук смерти, что подкрался незаметно тихо, уже тычется во все болевые точки.

Или это муки перерождения в новое чудовище? А может, перерождение из гусеницы в легкомысленную бабочку? Какие же они невыносимые, когда ты понимаешь, что Алла Тааля – «Он все видит». Он видит твой позор. Видит, как ты нарушил сразу много его заповедей. Попробовал женщину, алкоголь и наркотики. Видит, что ты ничтожество, словно через толстую линзу, увеличивающую силу пронзающего луча-рентгена.

«Солнце печет нестерпимо сильно, сколько же я проспал? – думает Али. – Как я мог допустить, что меня, как букашку, подобрали на эту ладонь и сейчас рассматривают тем особым зрением, и нет никакого спасения и, главное, смысла. И все очевидно: раз сорвался, то получай наказание…Теперь эти грехи уже не замолить и себя не отчистить.

Ведь сейчас я ни на что, кроме как на паразитирование, не способен. Потому что опустился дальше некуда и теперь не могу ни любить, ни дружить, ни работать, ни учиться. А только выкручиваться и проскальзывать. И сейчас надо выскользнуть из-под плеча этой несчастной, которую я так жестоко обманул».

4

От пережитого Али становится душно, ему нужен воздух. Высвободившись от пут траурницы, выскользнув из-под ее руки и ноги, Али идет к окну. Он сам готов покончить с этим стыдом разом. Он поднимается на широкий подоконник и открывает створку. Резкий удар свежего воздуха и шума оглушает Али. Внизу, гудя прибоем машин, бьется о парапет гостиницы город. Вчера вечером и всю ночь лил дождь, снег превратился в жижу, в огромную лужу слякоти.

А на что он, собственно, еще способен? Ждать весну, когда распустятся зеленые листья, – чем не оправдание или надежда? Всю жизнь ждать некую метафизическую весну здесь, где деревья ищут яркие цвета, одеваются на длинные зимы в гирлянды. Ведь кроме весны-надежды он ни к чему больше не приспособлен совершенно, очень слаб и уязвим, словно сливовая гусеница, в то время, как тело его становится все более и более сжатым обстоятельствами, стянутым путами судьбы, за которые дергают как марионетку. «Вот бы, – думает Али, – броситься с этого подоконника, как со скалы. И разом покончить со всеми мучениями. Ужасно, ужасно стыдно за все содеянное».

И только он так подумал, как непонятно откуда взявшийся желтый листок, обернувшись вокруг собственной оси несколько раз, как в вальсе, ударил Али в лицо, словно совершающая па бабочка. «Осенний лист – откуда он взялся?» – задохнувшись, подумал Али. – Может, оттого, что вчера небо плакало и снег растаял, обнажилась почва и листья на ней? Темная, пахнущая гнилой влагой земля. А может, это мне послание свыше? – Али разглядывал березовый листок в розоватых прожилках и с коричнево-медной каймой по краям. На той стороне листа, которая была прижата к земле, коричневый цвет был более темным и насыщенным. – Это не просто листок в лицо, это намек на письмо, на вести. На метаморфозу. Он словно выпустил меня из разжатых пальцев. Метаморфоза состоялась».

.

5

И только он так подумал, как в запертую на ключ дверь настойчиво постучали… Спрыгнув с подоконника, Али пошел открывать. На пороге его с нетерпением ждал черный джинн в красной ливрее.

– Брат, – сказал джинн, косясь на обнаженное бедро проститутки, – у меня хорошие новости для тебя.

– Хорошие? – удивленно переспросил Али. Он уже не ожидал ничего хорошего.

– Мы нашли твою Аллу. И более того, ты не поверишь, она скоро придет сюда.

– Придет сюда?

– Да, брат, птичка, оказывается, находилась совсем рядом, и скоро она придет на пресс-конференцию. Она почти владелица этого отеля. Но вряд ли у тебя с ней получится побыть наедине, как с этой, – указал джинн глазами через плечо Али, отчего тот вспыхнул. В эмоциях он совсем забыл про траурницу, и теперь ему было ужасно стыдно.

– Почему? – спросил он, краснея и опуская глаза.

– Она же жена и будет всегда при муже. Ее знает весь персонал. Тем более здесь много видеокамер и плюс еще телекамеры журналистов. В лучшем случае, вам удастся поздороваться и переброситься парой фраз.

6

– Но мы можем для тебя сделать это, – обнадежил Али джинн, выдержав театральную паузу.

– Сделать что? – не понял Али.

– Сделать так, чтобы вы побыли несколько часов наедине, пообщались. Если ты нам поможешь взять ее в заложники. Конечно, она будет на званом обеде. Только скажи, и мы организуем похищение ради тебя. Мы можем убить ее мужа ради тебя. Мы оставим вас наедине на несколько часов, а если получится, и дней. Ты тоже можешь в этом участвовать.

– Но сначала я все-таки попытался бы с ней поговорить сегодня.

– А если у тебя не получится, мог бы вместе с нами захватить твою Алю? Это среди берберов всегда считалось достойным мужчины поступком, или я не прав?

– Ты прав, – согласился Али.

– Ну тогда договорились, и ты, брат, будешь помогать нам в нашей операции с Алей.

– Да, – кивнул Али, особенно не задумываясь, потому что больше его волновало, как он будет расплачиваться с траурницей. – Возможно. Но ты не мог бы для меня сделать одну вещь?

– Какую?

– Привезти сюда в номер завтрак и цветы.

– Одну минуту, – улыбнулся белоснежной улыбкой джинн, – не проблема, брат.

– И еще, – остановил Али уже готового сорваться с места джинна, – ты не мог бы одолжить мне немного денег.

– Нет проблем, брат. Сколько тебе нужно?

– Долларов двести, – смущаясь, назвал сумму Али.

– О’кей! – еще шире улыбнулся Азам.

6

Через полчаса завтрак на тележке был уже в номере. Апельсины, нектарины, лимон, кофе в изящном кофейничке, ломтики сыра с виноградом и дольками груши. Нашпигованные эльзасские колбаски, оливки, масло и джем. И тонкие, хрупкие, как сухие листья, кусочки белого хлеба.

Али сидел в кресле и при лучах солнца смотрел то на свою ночную бабочку, то на ворвавшийся в номер яркий осенний лист. Всю ночь шел дождь, и, как оказалось, он освободил эти создания от власти снега.

«Как они похожи», – думал Али. Сейчас, при свете дня, ночная бабочка не походила на траурницу. Волосы ее не были совсем черными и слегка отливали медным отливом, а кожа была бело-розовой. Впалые щеки с едва заметной палевой желтизной и размытыми пятнами теней над ними. Да, точно, она больше походила на сливовницу, доверчиво прильнувшую к нагретому солнцем, словно ствол поваленного дерева, теплому краю кровати.

Красивые тонкие брови чуть дрогнули. Это означало, что сливовница проснулась и притаилась.

Бабочка потянулась-шевельнулась и снова замерла на стволе, словно почувствовала на близком небезопасном расстоянии чужака. Ее белая кожа сливалась с простыней, под которой она пыталась спрятать одну ступню.

– Доброе утро, – одними губами, почти беззвучно, чтобы не спугнуть трепетное пробуждение, сказал Али. – Мне кажется, ты очень бледна после вчерашнего. Тебе срочно нужно что-нибудь съесть. Посмотри, я заказал завтрак и кофе.

Она наконец распахнула глаза, как крылья, – зрачки с красными прожилками на белках после бессонной ночи, слегка распухшие веки, – и внимательно посмотрела на Али.

– Эти цветы тоже тебе! – продолжил он, листиком в руках указывая на букет вычурных орхидей. – Правда ведь, они прекрасны?

7

Дальше Али сидел и смотрел, как сливовница уплетает за обе щеки сливовый джем маленькой ложечкой с завинченной в спираль, похожей на хоботок ручкой.

– Знаешь что. Давай мы с тобой сбежим из этого города, уедем ко мне на родину. Там ты быстро поправишь здоровье. Тебе же вредны дождь и снег. У нас в Африке очень целебный климат. – Али говорил так, потому что не знал, что говорить в подобной ситуации. – Солнце все легкие просушит. И не будет этих сырых кругов под глазами.

– Ага, – ухмыльнулась сливовница, протягивая руку к солнечному нектарину. – Все вы так говорите. А потом, когда вам поверишь, чик – и в рабство. Нет уж, увольте… Мне и здесь неплохо.

– Ну как знаешь! – обиделся Али. – Деньги вон там, на тумбочке!

Он, и правда, чуть не влюбился в сливовницу. Еще пара таких встреч, и он точно без нее не смог бы жить. Влюбился бы как последний мальчишка, а она ему, без пяти минут рабу, про какое-то еще рабство!

– Ты можешь мне не верить, но, в самом деле, со мной такое в первый раз, – сказал он после того, как сливовница покосилась на двести баксов. – Никогда бы не подумал, что может быть так хорошо.

– Что, уже забыл свою ненаглядную? – сказала сливовница, надкусывая нектарин.

– Нет, не забыл, но, едва увидел тебя, сразу очаровался и почти влюбился. И я готов быть с тобой всегда и до самого конца… Я теперь ни за что с тобой не расстанусь, будем все делить пополам…

А сам подумал: «Может, хорошо, что она проститутка и что я в этой стране всего на неделю. Может, оно и к лучшему».

8

– Ты это, правда? – опешила сливовница. – Ты правду говоришь, что с тобой такое впервые и что ты чуть не влюбился?

– Ну конечно, какой мне смысл врать?

– А как же твоя краля?

– Не краля, а Аля. Если хочешь, можешь посмотреть на мою любовь. Она сейчас приедет в отель на пресс-конференцию. Может, она нам обоим уже не понравится.

– Ага, только доем, – ответила сливовница, запивая кофе последний кусочек хлеба с джемом. – А хочешь, я тебе сделаю так приятно, что ты навек забудешь свою женщину? Гарантирую, такого удовольствия ты еще никогда не получал, – почувствовав гордость от похвалы, сказала сливовница и, высунув язык, покрутила-помахала им, как пропеллером. Но почему-то ее язык походил уже не на бабочку. А на язык змеи во время охоты. Хотя все должно было быть наоборот.

– Спасибо, но ты мне уже и так сделала хорошо. К тому же у меня нет больше денег.

– Да не возьму я от тебя никаких денег! – засмеялась сливовница. – Со мной так по-человечески уже давно никто не обращался. За твой «романтик» я тебе бесплатно бабочкой сделаю. – Сливовница опять высунула язык.

– Нам пора, – поцеловал Али бабочку в губы, едва та спрятала язык. – Скоро пресс-конференция начнется. Так ты пойдешь со мной?

– Да. А сколько времени? – потянулась траурница.

– Уже много, – посмотрел на часы Али. – Давай собираться.

Пока сливовница одевалась, Али чувствовал какую-то тяжесть на душе. И эта тяжесть с каждой одетой вещью все более увеличивалась. Ему было очень неприятно, оттого что он так быстро и так искусно научился врать о любви.

9

Под руку они вышли из номера и спустились в конференц-бар. Именно там и проходила пресс-конференция. Али так спешил поскорее войти, что чуть было не опрокинул оператора, а заодно и его камеру на треножнике. Потолкавшись, Али помог своей спутнице пробраться сквозь толпу журналистов к барной стойке. Он не спешил расстаться со сливовницей, потому что интуитивно чувствовал, что нехорошо вот так просто, по-животному, прерывать отношения.

И, только расположившись на высоком трехногом стуле за барной стойкой, словно он тоже камера, Али смог увидеть свою Аллу. Она сидела в первом ряду спиной к двери. Он узнал ее по осанке и по плечам. Прядь волос, выступающая из-под платка, была выкрашена в другой, светлый, оттенок. Бабочка-хамелеон, подумал Али, глядя на нее. Как все-таки эти женщины умеют перевоплощаться!

Дальше Али уже ничего не соображал и не видел вокруг. Он не слышал, что говорят на конференции, и не понимал, что ему пыталась сказать ночная бабочка. Он лишь ждал, ловил момент, когда Алла повернет голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Но она, как и полагается благородной жене, ни разу не обернулась.

Он так и сидел очумело в дальнем углу бара у недопитой чашки кофе, когда конференция наконец закончилась. Когда Аля проходила мимо, Али поймал ее за длинный рукав. Он увидел, что на груди у Аллы брошь-бабочка с хамелеонами-стразами «Брасс Баттерфляй».

В растерянности Алла повернула голову и взглянула на Али бездонными голубыми глазами. В ответ Али широко улыбнулся и спросил по-арабски:

– Привет, Аля, ты меня помнишь? Я Али, сын Карима…

Алла внимательно посмотрела сначала на Али, потом на его спутницу и, ни слова не говоря, пошла дальше. Словно последняя бабочка-хамелеон пролетела перед носом Али. Но по ее глазам он понял, что Алла неравнодушна к нему. Ведь самоцветка-бабочка-хамелеон меняет цвет в зависимости от настроения.

Али вышел из бара и долго смотрел на спину и сжатые плечи Аллы, пока ее силуэт, удаляясь, не уменьшился до размеров бабочки и пока ее платье из светло-салатового не стало под цвет стены коричневым, а в узор на ее крыльях не добавился рисунок каменной кладки коридора.

Глава 5

БГ

1

Я шел по Миллионной на Марсово поле, и навстречу мне, может, из кулька, а может, из ремесленного училища вывалились, как пестрые конфетки и конфетти, студенты и студенточки. Все в этом городе только и делают, что учатся. Ходят, мечтают, хотят вытащить на экзамене счастливый билетик-фантик в красивую жизнь.

Однажды, когда я еще не был пристроен в институт, я тоже надеялся на счастливый номерок. И с этой надеждой снова и снова шел к игровым автоматам. Надышавшись клея, я часто, как приклеенный, торчал возле одноруких бандитов в игровых клубах. Торчал до тех пор, пока не проигрывал там последние деньги, и тогда мне казалось, что эти однорукие бандиты преследуют меня по пятам в переходах и в магазинах, на рынке и в подворотнях и я никак не могу от них отделаться.

Вот и в тот вечер я вышел к игровому клубу-бару «Сокровища джиннов», или «Шанс удачи», а там бездомный дурачок Рашид под музыку, льющуюся из машины, танцевал с какими-то несовершеннолетними девахами. Несмотря на позднюю осень, он был только в рубахе и штанах. А девка, которую, как я слышал, звали Виталией, одетая в джинсы и куртку, подначивала юродивого. Скакала перед ним, как коза, изгибалась, выставляя соблазнительные формы. Рашиду много ли надо: его глаза уже блестели, как два начищенных пятака, изо рта текла обильная слюна, заливая подбородок и бороду. Он так разволновался, что начал громко, словно лошадь, дышать и сопеть.

А Вите только и подавай такую реакцию. Под улюлюканье компании она нагибалась перед Рашидом и громко хлопала себя по заднице ладошами. Она вызывала, будила в этом кротком и безобидном ребенке с чистой душой бурю самых низменных инстинктов. Не выдержав, я подошел и дал легкого пенделя Вите, когда она в очередной раз согнулась пополам. Взвизгнув, а потом и выругавшись, девка вместе с юными собутыльниками вынуждена была свернуть свое шоу. Звезда из нее в этот вечер не получилась.

2

Многие и до меня обращали внимание на непроизвольные движения рук, ног, туловища местных дурачков, вроде Рашида, нередко напоминающие своеобразный танец. Неврологи обозвали подобный вид насильственных движений хореей, откуда и пошло распространенное название БГ – хорея Гентингтона. В народе же эту вакханалию стали величать «пляской Святого Витта».

Святой Витт жил на Сицилии в период упадка Римской империи. Этот юный христианин был замучен в 303 году во времена гонений на христиан, развернутых императором Диоклетианом. Спустя 1200 лет его имя стало ассоциироваться с «пляской» БГ. Тогда по неизвестным причинам по всей Германии распространилось поверье: всякий, кто спляшет перед статуей святого Витта в его день, получит заряд бодрости на целый год. Тысячи людей толпились вокруг статуи святого в этот день, и их пляски носили весьма экспансивный, эмоциональный характер. В конце концов к помощи святого стали прибегать для излечения собственных недугов.

Я смотрел на хаотичные движения Рашида и понимал: он вытанцовывал перед женским идолом в образе Виталии не по своей воле. Во всех его движениях сквозила чудовищная витальность, потому что Рашид не владел своим телом.

Рассказывали, что в детстве на его глазах молния сожгла его мать, и теперь он подвержен заболеванию БГ. Он словно странным образом запрограммирован детской трагедией. Теперь он полурастение-получеловек. Но те, кто заставляет проявляться его низменные инстинкты, его болезни, за это ответят.

Позже, уже учась в техноложке, я узнал, что БГ стала первым наследственным неврологическим заболеванием, которое было досконально изучено: установлена и расшифрована точная структура патологического гена. Учеными были разработаны методы ДНК-диагностики, позволившие устанавливать носительство БГ задолго до проявления симптомов болезни. По распространенности БГ является одним из самых частых наследственных заболеваний нервной системы.

Но разве гены – это не программа? Разве в БГ нет воли другого БГ? И еще, разве Рашид не запрограммирован и свободен в движениях своих души и тела? Так насколько же мы свободны в своем выборе? При взгляде на Рашида у меня опять возникло ощущение, что меня тоже дергают, как марионетку, за рукав.

3

Вместе с компанией малолеток, чуть не плача, выкрикивая поток угроз, Виталия ушла за угол, в бар «За углом», а Рашид, понурив голову, как бычок на привязи, поплелся за ними. Казалось, он больше всех сожалел, что праздник окончен и что с ним больше никто не играет.

Я же отправился в клуб, где на танцполе молодежь выкидывала номера похлеще. «Вот бы на их ноги и руки прокрустово ложе, – думал я, втискиваясь в толпу и размахивая своими культяпками. Я представлял, что мои ноги и руки – словно ножи и топоры мельницы-гильотины.

Натанцевавшись и наигравшись в одноруких бандитов, уже под утро я вышел на улицу и опять увидел Рашида. Он сидел на каменных ступенях крыльца и дрожал всем телом. Все так же, в одной рубахе и штанах, он заходился тихим плачем. И теперь уже крупные слезы вместе со слюнями и соплями заливали его щеки и бороду.

– Что с тобой? – спросил я, подсев поближе. – Тебя кто-то обидел?

– Я ее люблю, люблю, – мычал он скороговоркой себе под нос.

– Кого любишь? – накинул я свое пальто на плечи Рашида.

– Виталию, Виталию, люблю, люблю, – тарабарил он так быстро и так невнятно, что я с трудом понимал его слова.

– Эту прошмандовку, что ли?

– Она не прошмандовка, не прошмандовка. Она красивая, красивая.

Ему хватило одного зажигательного танца, чтобы влюбиться.

Глядя на слезы этого взрослого ребенка, я опять подумал, что слезинка ребенка, как призма, через которую проецируется-преломляется луч жизни человеческой, направленный из прошлого в будущее. И не только одного человека, а рода людского. Потому что в сердце каждого человека, как в начищенном зеркале, отражается целый мир. Это хорошо понимаешь здесь – в городе луж и фонтанов, каналов и слез. Ведь глаз видит только картинку с ноготок. А вся картина восстанавливается из быстрого мельтешения-перемещения глазного яблока. Восстанавливается во многом по памяти. Так не глазное ли яблоко подсунул Адаму Иблис через Еву?

Да, сердце человека, как зеркало, отражает в себе весь мир. Если оно начищено слезами сострадания и добрыми делами, оно отражает свет. А если оно ржавое и темное, то свет не отражается, а значит, у такого человека нет никакого будущего. Чем меньше света в глазах, тем старее и мертвее человек, как прекрасно изображено в компьютерных играх и японских мультиках.

Я знал, что железное сердце Рашида доброе. Оно начищено до блеска зеркала постоянными бормотаниями-страданиями. И еще я знал и верил: чем больше детских слез, тем искаженнее и страшнее человеческое будущее в целом. Потому что дети не только берут наши грехи на себя – они еще и проецируют наше будущее. А зло и добро, сотворенное человеком, обязательно рано или поздно возвращаются.

4

Вот посмотреть хотя бы на этих людишек. Они тоже когда-то были беззаботными детьми. А теперь мучаются, ходят по магазинам, выискивают продукты подешевле, чтобы только чем-нибудь себя занять и не скатиться в нищету. Очень, очень сильный страх нищеты, смерти и сумасшествия, под холодным, не отапливаемым калорифером солнца небом. Прибавь к этой картине постоянные подтеки и прорывы канализации, а еще выходы сточных канав, канавок и каналов из берегов, и ты поймешь, откуда берется этот страх.

Серое-серое небо, которое своим тихим-тихим непрерывным плачем, тихим, чтобы никто не услышал и не увидел, изо дня в день сносит крышу и срывает штукатурку с фасада. И все равно всем становится ясно и очевидно, что всю ночь, не переставая, лил дождь, всю ночь плакал ребенок. Становится ясно по бледному лицу, изломанным линиям облаков и красным, заплаканным, невыспавшимся глазам солнца, что утром едва показались из-за туч.

От одного только вида такого неба едет почва под ногами, ослабленные ноги и руки дрожат от холода. И кажется, что ты тонешь в своих проблемах, тонешь в этом безжалостном небе. И остается только смотреть на происходящее из-под воды, боясь шелохнуться, чтобы только тебя не утащило глубже и дальше от тусклого света поверхности. Хоть какого-то света.

Боясь шевельнуться, я стою и смотрю, как навстречу мне ползут женщины с сумками, несчастные женщины, что под тяжестью забот и этого неба лишены крыльев и не умеют летать, как бабочки-мешочницы. Они даже внешне похожи на скрюченных, горбатых личинок этих мешочниц.

5

А я тоже хорош: как дерево, в беспомощности мокну под дождем. Порой мне действительно кажется, что я лишь растение, что я не могу выбирать свою судьбу, куда бы я ни пошел и что бы ни предпринял. Единственное, что меня отличает от растения, – это то, что я осознаю себя и помню часть свого прошлого, например, слезы Рашида, которые и преломляют мое сознание.

Мне бы сейчас укрыться, спрятаться букашкой под серыми обоями неба. Переждать непогоду. Дождаться лета. Но обои, как и сознание, от сырости отслаиваются, и я вынужден выйти за пределы комнаты в общаге. И пойти навстречу таким же беспомощным деревьям, как и я. Чахлые, чахоточные, с выпадающими волосами-листьями, они кроной норовят зацепиться за редкий кусок светлого неба, а корнями – за кусок худосочной земли. Ограниченные, огороженные даже в своей свободе расти, зажатые асфальтом, бывшими доходными домами и машинами, они мечтают только об одном – выжить в этой каменоломне и песчанике.

«В этом городе почти нет деревьев, только леса», – думаю я, наблюдая, как на этих лесах под самым небом размахивают своими кисточками, словно бабочки-кисточницы, маляры. Другие строители-отделочники, как самцы бабочки-вредителя пяденицы-обдирало, обдирают своими шпателями старую штукатурку, словно кору, лишайник и грибы. Но это иллюзия, что они порхают там, на высоте. Они, несчастные, тоже лишены крыльев и передвигаются исключительно с помощью ног.

Стоит ли так жить? Стоит ли ползать и мучиться? Карабкаться, барахтаться, дергаться из стороны в сторону, как Рашид? А может, разом, одним взмахом покончить со своей жизнью и переродиться в новом обличии? Какой смысл трудиться, как Сизиф, вновь и вновь покрывая здания теплой светлой охрой, если местный климат все равно все вернет на круги своя?

6

Я стою и смотрю на изящный домик, на его черепичную крышу, что как бабочка, сложила свои крылья кровлеобразно. Я знаю: латинское название насекомых «Lepidoptera» означает «чешуекрылые», потому что на крыльях бабочек располагаются чешуйки, словно черепица на кровле. Над стенами домика трудятся маляры, выкрашивая дом в абрикосовый цвет. За черепичной пирамидкой вдали сквозь дымку возвышается Исаакиевский собор.

Где-то я читал предположение, что он возведен по образцу египетских пирамид. Да и Петропавловския фортеция с ее бастионами и равелинами тоже.

А еще египтяне верили: после смерти человек, как гусеница, перерождается в бабочку, и потому заворачивали в бинты тела умерших. Но если смерть – всего лишь перерождение из куколки в чешуекрылую и если душа после смерти вылетает из меня, то, может быть, мое тело, и правда, сливовое дерево, на которое когда-то бабочка-душа села, привлеченная лучиком света, отраженным зеркалом сердца, чтобы собрать нектар переживаний и страданий.

Я цепляюсь корнями и кроной за куски земли и неба этой жизни и хочу удержать душу-бабочку, соизволившую посетить меня, но дождь все больше подмывает почву и лишает сил. Кора начинает гнить, но одновременно что-то внутри меня деревенеет и будто отмирает, словно сердце покрывается толстым наростом. Я чувствую свою абсолютную несвободу, пока не происходит разрыв внешнего и внутреннего миров. Разрыв сердца у старого дерева – это когда трещины раздирают ствол от коры до самой сердцевины.

Говорят, воздух в египетских пирамидах особенный. И концентрация энергии особая. Вот и в этом мертвом городе воздух такой, что с ног валит. Особенно когда ветер дует с моря, задыхаешься влажным соленым кислородом. А когда дует из метро, наоборот, слишком много креозота и мало кислорода.

И вот с таким мертвым воздухом чувствуешь себя в городе мертвых почти уже мертвецом. Весь разбитый, израненный, в бинтах, как старое, больное, кровоточащее дерево, ты, как и этот город в рекламных плакатах, требуешь постоянного ремонта. А потом, в один прекрасный момент, ты поплывешь по течению, по каналу, по сливу, как спиленная слива. Потому что такую рухлядь и гниль вряд ли используют даже под леса.

7

«Кто она, моя душа? – думаю я. – Может быть, она царская бабочка монарх, знаменитая своими миграциями-мечтами. Осенью она летит на юг – во Флориду, в Панаму, на Кубу, – и зимует там, из года в год. Вот бы мне улететь на всю сырую зиму с островов этого города на Багамские острова!»

Причем даже эти бабочки-монархи не свободны. Они улетают в райские места не когда им вздумается, а осенью. Говорят, там, в теплых краях, монархи собираются в огромных количествах на одних и тех же деревьях мира. Видимо, эти райские деревья как-то помечены, потому что прилетающие бабочки раньше никогда их не видели. Древние греки и римляне считали чешуекрылых насекомых душами умерших и обозначали их словом – психе, анима. Согласно мифу, Прометей слепил первого человека из земли и воды, а богиня Афина вложила в его голову душу-бабочку. В средневековой Англии бабочек называли – соулс – души. Англичане, как и многие другие народы, завидев мотылька, кружащегося вокруг свечи, молились за усопшего, веря, что его душа прилетела напомнить о себе живым.

Я чувствую, моя душа стремится к яркому источнику свету. Но куда лететь в этом городе мертвых, чтобы напомнить о себе? Слишком, слишком мало света. Мрачный, очень мрачный город. Летом – ясный, холодный, уравновешенный, даже спокойный. А осенью, с моросью и ветрами, – очень-очень темный. Небо, как окна в коптильне, как закопченный черный потолок. Если взглянуть в такое окно в доме-колодце, то можно увидеть, как, вытянув руку, девушка-студентка в шерстяных носках несет чайник, чтобы подставить его носик под струю ржавой воды из сгнившего водопровода. Вот пропойца-попрошайка в углу жует краюху черного черствого хлеба. Зачем водопровод в домах-колодцах? Зачем так тесно и мрачно в глубоких домах с высокими потолками?

Лучше иметь доходный дом в городе-музее, чем золотой прииск в Сибири или нефтепромысел в Баку. Так говорили раньше, а сейчас, как и тогда, выгоднее сдавать такой дом по осьмушкам и четвертинкам. Изначально бесчеловечный город, где семьи с голодными детьми владеют только одной восьмой квартиры. По два квадрата на брата – как в могиле, как в земляном колодце, где в высоту метров больше, чем в длину и в ширину, вместе взятых. И где люди, как сельдь, набиты в зловонные бочки-колодцы жизни. И не везде есть удобства, и надо выходить умываться под ржавый холодный дождь с неба.

Выживают только породистые. Днем они работают ради четвертинки, а ночью от этой беспросветной черноты у них сносит крышу. От страхов, от скрежета мебели, которую двигают, – кто-то опять съезжает за неуплату или, что лучше, умер. Или въезжает, сменив прежнее лучшее жилье на это, похуже и подешевле. А значит, время идет, жизнь продолжается, двигаясь все в худшую сторону.

8

А может, моя душа – всего лишь тля, сливовица, что пожирает меня изнутри самоедством. Может, она всего лишь бабочка-траурница, или многоцветница, или углокрыльница, что так любит сладкий березовый сок. Или бабочка из вида ленточниц, что, наоборот, очень любит кисловато-терпкий сок слив. Например, Голубая орденская лента или Красная орденская лента, что уселись на мое тело в качестве награды. Я смотрю на деревья, украшенные праздничными лентами и гирляндами, – они как ордена деревьям, пережившим зиму. Я вижу, многим деревьям эти ордена даны посмертно. За мужество перенести жизнь в этом городе.

Проклятые вопросы и проклятые люди. И страхи, страхи, страхи. Страх беспомощности и сумасшествия, прежде всего. Первый из страхов. Я раньше думал, что смогу стать в этом городе великим. В этом городе, где за каждым углом виднеется перспектива рая. И где ты либо велик, либо ничтожество. И где тебя мучают, мучают видения о Тебе. И о смысле жизни. Непостижимый город. Город в воде, город в слезах. Город с неведомой силой страданий. Город, никогда не обретающий своей реальности. Город гипноза, город сна, город холодной мечты о брегах идеала и гармонии.

В этом городе две бездны – бытия и быта. Так стоит ли брыкаться, если все прописано, прочерчено и просчитано? А люди привязаны к своей судьбе, словно ленточницы к тополям? Неужели существует некий план судьбы, по которому мы все действуем и даже готовим теракт?

«Не лучше ли покончить с таким существованием разом, – думаю я, – если одна часть меня стремится к свету закатного неба и легкости души, а другая – в противоположную сторону, к неоновой голограмме красивой жизни здесь, на Земле. Но на самом деле обратным взмахом крыльев угождает в расставленную светоловушку антимира. И как определить, где светоловушка самоуничтожения и разрушения черной дыры, а где истинный свет правды и свободы?»

Я задаю себе такие вопросы, потому что в скаченной у владельца гостиницы информации я сегодня обнаружил файл со списком людей, некоторые из которых были мне знакомы по улице. В списке был и профессор Петров. За некоторыми именами в скобках стояли суммы цифрами и прописью – всего скорее потраченные деньги. Но больше всего меня потрясло то, что в этой доморощенной бухгалтерии отдельными строками стояли крупные суммы, выделенные Курту и Хатиму…

Глава 6

У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана

1

Долгими зимними ночами дежурства, глядя на красивые дома с горящими окнами, Юсуф задумывался о тепле, об электричестве и о своей судьбе. По слухам, в скором времени в их доме должно было расположиться мужское и женское начальные училища. И если удачно сдать экзамен по арифметике, русскому языку и закону божьему, то вполне реально было поступить в это «реальное училище». Теперь главное для Юсуфа было получить необходимые для сдачи экзамена в училище знания, а деньги, верил Юсуф, он всегда сумеет заработать.

В выходные Юсуф ходил к рынку в надежде наняться на поденную работу. Строителям всех мастей всегда нужны подмастерья для самой трудоемкой и тяжелой работы. Замесить раствор и краски, вынести мусор, принести-подать стройматериалы.

А Юсуф к тому же мог сам стены выровнять и отштукатурить. Шпатлевать Юсуф научился в тот момент, когда осенью 1904 года хозяин Эммануил Нобель наконец-то решился установить лифты. Как сказали дворники, дом Нобеля был первым пятиэтажным домом в округе. Еще в 1897 году тогдашний хозяин дома Башмаков надстроил дворовые флигели. Перестройка, как и положено, начиналась с лицевого корпуса. Затем хозяин надстраивал стоящие по периметру двора каретные, дровяные и сенные сараи, конюшни, склады, превращая их в жилые флигеля, составляя в целом круг единого доходного дома со двором-колодцем в центре. Так на Большой Конюшенной и набережной Мойки были заново построены каменные корпуса.

2

В этом же году из дома как раз съехала вторая городская телефонная станция. И лучшего момента для переустройства и введения технических новшеств было трудно подыскать. Станция обслуживала телефонное сообщение между Санкт-Петербургом и Москвой – самую длинную телефонную линию в Европе. Не меньше по длине, как шутили подрядные рабочие, планировалось организовать и лифтовых шахт. Конкуренты-то не дремали. Вон буквально на глазах по соседству вымахал красивый высоченный доходный дом Мельцера. Теперь штукатуры принаряжали здание в стиле модерн в коричневую охру.

Вообще в Питере было уже почти пятнадцать тысяч каменных зданий, и дом Нобеля во многом не соответствовал возросшим требованиям богатых квартиросъемщиков.

Кропотливая работа по перестройке помещения шла полным ходом, но революция внесла свои коррективы: из-за стачек, перебоев движения невозможно было достать необходимые стройматериалы. Да и власти велели на время беспорядков прекратить строительство поблизости от Зимнего дворца и распустить рабочих. В итоге многие квартиры пустовали. Простаивали впустую сухие подвалы и комнаты рядом с мансардой Жарова, подготовленные под установку лифтов. И тогда Александр Юрьевич договорился с Юсуфом, что в дни его дежурства у него на квартире будет собираться некая техническая группа РСДРП.

3

– Для обсуждения, так сказать, инноваций, – пояснил Жаров. Но Юсуф сразу заподозрил подвох. Собираться в такое неспокойное время! Сначала он было решил донести городовому о предстоящем сборище. Но потом задумался. Непонятно, что это такое – РСДРП, – может, всего-навсего институт.

В общем, Юсуф решил обождать и посмотреть, что будет дальше. Теперь он уже считался не просто младшим дворником. Постепенно он подменял приемного отца в принятии решений и составлении графика дежурств. Поставив себя в расписании нужный день, Юсуф с нетерпением ждал первого дня собрания, тем более что Александр Юрьевич обещал познакомить его с самим товарищем Сулейманом.

– Я расхвалил товарищу Сулейману твои способности, – поделился инженер с мальчиком, – и рекомендовал тебя как верного товарища.

На что сердце Юсуфа радостно забилось, ведь в нем увидели Амина.

– Твоя задача, – продолжил Жаров, – будет пропускать всех, кто скажет, что пришел навестить «больного дядюшку». Но не просто пропускать, а еще и спрашивать, мол, какого дядюшку, на что тебе наши товарищи должны ответить: разумеется, того, что из квартиры номер восемь. Эти слова и будут условным паролем, по которому ты сможешь отличить своих от чужаков. Понял?

– Да! – кивнул Юсуф.

– А ежели кто-то попытается войти без пароля, то немедля свисти в свисток, будто отгоняешь собак с выкриками: «Пошла, плешивая бестия!» Или сразу же дай нам знать через коммутатор.

После полученных инструкций Юсуфа охватило чувство гордости, что его признали своим. От одной мысли о встрече с Сулейманом сердце Юсуфа начинало биться чаще. Ведь Сулейман обладал властью покрепче всех царей российских и даже царицы Савской. «Служа ему, – подумал Юсуф, – я сделаю себе только лучше».

4

Встречу с Сулейманом Юсуф ожидал с нетерпением еще и потому, что на его глазах город освещался все больше и больше. Словно из-под земли, на улицах Питера появлялись высокие, как пирамиды, здания, у подножия которых заколесили невиданные доселе трамваи и авто. Как, если не при помощи колдовства и джиннов, такое могло произойти? А джиннами мог повелевать лишь Сулейман!

Еще из сказок бабушки и Тахиря-апы Юсуф усвоил, что Сулейман был повелителем джиннов. Всевышний наделил его способностью подчинять себе джиннов и духов, всевозможных строителей и ныряльщиков. Они строили для него дворцы, они могли передвигать его из страны в страну с помощью ветра и даже перемещать целые здания.

А для питерского Сулеймана, по словам Жарова, одни демоны возводили новые цеха и подстанции, типографии и тайные лаборатории, другие доставали деньги, золото и жемчуга, словно из-под земли и со дна морского. Причем в нужном количестве и в срок.

Однажды Юсуф с инженером Жаровым проходили мимо красивого дома, дома-дворца, дома-трона, у парадного подъезда которого вальяжно расположились два льва, словно подставляя лапы-ступени входящему на престол. А под крышей, распластав крылья козырьком, восседали два орла, готовые сорваться и дать тень еще большую, если угодно будет господину. А врагу выклевать глаза, так же как и львы готовы были разорвать на куски пришедшего со злым умыслом.

5

– Что, нравится? – спросил вдруг инженер, повернувшись к Юсуфу.

– Да, – кивнул Юсуф.

– Это жилище товарища Сулеймана.

– Того самого? – изумился Юсуф.

– Да, того самого. Ты, наверное, сам понимаешь, что Сулейман очень богатый и очень влиятельный человек. Но это еще не все. Сулейман отвечает за все электричество в городе. Через его служебный кабинет, где на письменном столе множество телефонов, проходят всевозможные тайны. Ничто, ни одно техническое новшество, ни одна мудрость, не может ускользнуть от товарища Сулеймана. Без его ведома в этом городе не возводится ни одно здание. Потому что в наше время все зависит от электричества… А знал бы ты, какие обеды закатывает товарищ Сулейман! – продолжал Александр Юрьевич, на что Юсуф лишь восхищенно моргал. Он представлял, как товарищ Сулейман купается в роскоши: ест в лучших ресторациях, устраивает банкеты, накрывает шикарные столы, от каждого из которых могло насытиться до тысячи едоков. Из рассказов бабушки Юсуф знал, что на пирах у Сулеймана казаны были как перевернутые горы, на великих опорах, и что люди карабкались к еде по лестницам. Но, даже орудуя половешками, словно ложками, толпы жаждущих не могли за месяцы, что длились пиры, вычерпать из котлов все яства до дна, потому что пророк Сулейман обладал несметными сокровищами невиданного ума и щедрого сердца.

И, словно в подтверждение бабушкиных слов, Жаров заметил, что Сулейман является «министром финансов» партии, а значит, и главным «финансистом» всей большевистской организации. Мол, через него проходят несметные денежные потоки. А катушек с медной проволокой в его распоряжении столько, что если их всех размотать, то можно опутать высоким революционным напряжением все страны мира.

6

Но, к великому разочарованию Юсуфа, личное знакомство с товарищем Сулейманом произошло как нельзя буднично.

– Вот, познакомься, Юсуф, это товарищ Сулейман, – представил Александр Юрьевич мальчику своего попутчика и собеседника, когда они вместе с Жаровым шли на квартиру. – А это, Леонид Борисович, тот самый Юсуф. Помните, я вам о нем рассказывал?

– Ну здравствуй, Юсуф! – крепким рукопожатием сжал дрожащую руку мальчика товарищ Сулейман. Это был высокий, подтянутый мужчина. Широкая поперечная впадина, словно шрам, пересекала его лоб, а когда он улыбался, в уголках рта и глаз, словно искорки, появлялись морщинки. Он был одет в простое темное пальто и шляпу.

В сумерках Юсуф во все глаза старался разглядеть Сулеймана. Держался тот, надо сказать, в высшей степени элегантно, как человек, принадлежащий к высшему сословию.

Впрочем, вскоре Юсуф узнал, что товарища Сулеймана все другие, кроме инженера Жарова, зовут или Никитичем, или товарищем Красиным. Юсуф узнал это, пробравшись по чердаку к квартирке Жарова, чтобы послушать, что будут обсуждать. Он затаился у деревянного перекрытия комнаты, где в скором времени должны были установить лифтовой двигатель, и глядел в щель стены.

Теперь на Сулеймане не было верхней одежды, из-под пиджака выглядывали жилетка, часы на цепочке, накрахмаленный воротничок и галстук-бабочка. Сулейман-Красин, с некоторым пижонством, говорил много и долго. При этом, слегка манерничая, он расхаживал из угла в угол в своем расстегнутом пиджаке. Расхаживал и рассказывал, что, пока в Москве на Пресне идут тяжелые бои, питерское восстание проваливается, но не только из-за северного климата. Оружие, купленное на экспроприированные и добровольно пожертвованные деньги, из-за плохо налаженной доставки с трудом пересекает границу.

– Для бомб ручного метательного типа вроде македонок, что производят в военно-морской технической лаборатории инженеры Песков и Скосаревский, катастрофически не хватает динамита. Не спасают положение Игнатьев, Игнатов и Кржижановский, собирая из чугунных муфт, взвинчивающего детонатора и нового вида «гремучего студня», планкастита, усовершенствованный вариант бомб народовольцев. Разрабатываемая же инженером Жаровым супермощная бомба-ракета а ля Кибальчич для массового покушения на царя пока не оправдывает надежд, и ее производство откладывается на неопределенное время. Проще в случае чего шарахнуть по Зимнему из так называемой «Бабушки» – похищенной с помощью Игнатьева и трех матросов со двора гвардейского флотского экипажа пушки Гочкиса. Прав был товарищ Ленин, упрекая нас в том, что мы о бомбах говорим больше полугода, а армейский воз так ни разу и не взлетел на воздух.

7

– Наши политические противники и конкуренты эсеры, – продолжал товарищ Сулейман, – не дремлют и изобретают сверхмощные бомбы. Все, наверное, слышали о взрыве в нумерах Бристоля. Ну так вот, стало известно, что это дело рук руководителя питерской ячейки боевиков-эсеров Максимилиана Швейцера, останки которого вместе с вещами обнаружили на улицу. Бомба эта планировалась для Великого князя Владимира Александровича. А задача ликвидировать творца «кровавого воскресенья» князя – честь для любой боевой группы и была, между прочим, поставлена и перед нашей технической группой.

Услышав о Швейцере, Юсуф вспомнил о нашумевшем взрыве в гостинице «Бристоль» и ненадежном господине швейцаре, тайно готовившем бомбу, о чем раструбили все газеты. Вначале, правда, газеты писали о некоем англичанине Артуре Генри Мюр Мак-Куллоне. Но вскоре Мак-Куллон оказался самым что ни на есть простым российским Швейцером, что подделал себе документы.

Юсуф помнил, как рано утром в момент взрыва задребезжали окна в их доме и как, испугавшись, запричитала Тахиря-апа. А потом представил, как, наверно, вспыхнуло от стыда лицо Жарова в тот момент, когда Сулейман обвинил его в бездеятельности. Юсуф по себе знал, как неприятно выслушивать публичные выговоры.

Из разговора собравшихся Юсуф выяснил, что в комнате находились Игнатов или Игнатьев, или оба сразу. А мужчинами с акцентами были горец и македонец, некто Огнен и Азер. Или Альфа и Омега.

8

– Итак, – продолжил товарищ Сулейман, – в связи с возникшими сложностями у технической группы на повестке дня обсуждение трех вариантов дальнейшего плана действий. Товарищи Игнатьев и Буренков предлагают хорошо вооруженной группе боевиков прорвать полосу оцепления, когда Николай II будет совершать свой вечерний моцион в саду Петергофа. А затем на заранее приготовленном буере переправить императора через Финский залив и спрятать его в лесу, на даче одного проверенного товарища.

– А зачем нам царь? – прервал Игнатов возникшую паузу. – В такое-то время? Не легче ли его просто убить? Вот товарищ Жаров трудится над созданием ракеты, чтобы со своего чердака целенаправленным взрывом устранить царя в его же карете.

– Да, для революции целесообразнее просто обезглавить гидру, – согласился македонец Огнен.

– Товарищи, – это, видимо, взял слово Игнатьев, – товарищи, удерживая в заложниках царя, мы сможем потребовать обменять его на наших заключенных братьев. А еще вывести войска из Питера и Москвы.

– Ну допустим, допустим, – многозначительно покосился Скосаревский. – Но как же мы осуществим захват? Как мы подготовим эту операцию?

– У нас есть свои люди и среди конвойных казаков, с которыми я успел подружиться, и среди обслуживающего персонала на царской даче. Конечно, при операции тяжелого боя не избежать, но… может быть, используя внезапность, нам удастся отбить царя у казаков без тяжелых потерь.

– А где мы его хорошо спрячем? В вашем имении? – возмущался Азер. – Я думаю, здесь нет гор, чтобы спрятать царя. Да поднятые на уши войска прочешут все вдоль Финского залива, лес – это далеко не горы.

– А что думает по этому поводу товарищ Ленин? – спросил кто-то, кажется, Песков.

– Я разговаривал с Лениным, – встал со стула и снова принялся расхаживать по комнате Красин, – и хочу довести до вас его мнение, что сейчас не целесообразно тратить на авантюры силы, которые пригодятся для планомерной террористической работы.

9

Из своего укрытия Юсуф слышал, как уважительно, словно к большому авторитету, все обращаются с Сулейманом. Не перебивают и не перечат – вот все-таки что значит богатство. А еще он понял, что Сулейман наряду с Лениным и Богдановым составлял часть «святой троицы» большевистского центра партии. И что он лично руководит «технической группой» социал-демократов.

– Правильно, – согласился Огнен, – нельзя оттягивать боевые силы. Македонки – лучший вариант для подрыва существующего строя.

– Товарищи, давайте конструктивней! – Красин пытался держать нити дискуссии в своих руках. – Ситуация, как вы знаете, очень тяжелая. Для подавления революции брошены лучшие армейские силы, провалившие маленькую «победоносную» войну с Японией. Нам надо срочно остановить переброску войск из Питера в Москву. Я лично знаю, что министром финансов созвано совещание фабрикантов и заводчиков, на котором, возможно, будут даны указания по увеличению зарплат и сокращению длительности рабочего дня. Это, конечно, очень хорошо для пролетариата, но мы обязаны не допустить снижения уровня протестного движения. Забастовка работников электрических станций в Петербурге, Путиловского и судостроительных заводов – это слишком мало для Питера, города, где сосредоточена четверть промышленности страны. Есть предприятия в Питере, на которых отношения с рабочими уже осуществляются по прогрессивной схеме. Это, прежде всего, машиностроительный завод Нобеля на Самсоновской набережной и завод Сименсов. Они – наши скрытые резервы для революции, которую, как вы знаете, голыми руками не свершить. Захват оружейной фабрики Шаффа и полицейского участка на четвертой линии Васильевского Острова в первые дни восстания показали, что оружие можно отнять.

10

– Но где? – выкрикнул кто-то с места.

– Спокойно, спокойно, – поднял руку Красин. – Давайте не будем взрывать нашу дискуссию изнутри. До нас дошли сведенья, что на складах завода Нобелей сохранились припасенные еще для Японской компании ружья. Из-за поражения на море их не успели отправить. Но, главное, товарищи, динамит, который нам, вместе с бикфордовыми шнурами и взрывателями, буквально на себе приходится переправлять через границу в Петербург. Как вы знаете, со времен ликвидации Александра Второго в России существует запрет на строительство динамитных заводов. Поэтому Альфред Нобель не смог здесь открыть свое предприятие. Но у нас есть проверенная информация, что динамит на складах механического завода в предостаточном количестве, – в волнении повторялся Красин. – Учитывая нехватку оружия, ЦК РСДРП принял решение атаковать предприятие Нобелей.

– Но как? Нападение на хорошо охраняемый завод?.. – развел руки Игнатьев.

– Ничего невозможного нет, если мы будем действовать стремительно и организованно. Мы сегодня специально собрались в доме Нобелей, чтобы вы поняли: нет не берущихся крепостей и мы с такой же легкостью сможем проникнуть и на его механический «Русский дизель». Тем более у нас там тоже есть свои люди.

Голоса зашелестели и загудели.

– Тишина, товарищи! – успокоил вспыхнувший было спор Сулейман. – Теперь самое важное. Мы решили организовать захват оружия через поджог. Я предвижу ваши возражения, мол, на крупный пожар стянут все пожарные расчеты, а также войска для оцепления территории. И вы правы, товарищи, так всего скорее и будет. Но если поджечь в нескольких местах, пожар будет распространяться стремительно. А у Нобелей на заводе, помимо складов динамита и ружей, есть емкости с нефтью. Пожар будут тушить всем миром, и сбегутся все жители рабочих кварталов. И, конечно, часть не задействованных в тушении пожара будет направлена на разгрузку складов с горючими и взрывоопасными материалами. Мы также знаем, куда и по какой дороге прикажут эвакуировать сохранившееся. Вот тут-то мы с вами и перехватим обозы. Или, как вариант, можно заранее подослать свои подводы. Параллельно как отвлекающий маневр мы планируем поджечь и нобелевские особняки.

11

– Этим выстрелом мы убьем двух зайцев, – продолжил Красин после данной им на обдумывание паузы. – Прежде всего, привлечем в свои ряды оставшийся не у дел пролетариат. Второе – капиталистов надо бить по карману. Поступать с ними, как они с нами. Надо ломать машины, устраивать пожары на их предприятиях.

– А заслуживает ли такой прогрессивный промышленник, как Нобель, подобной жестокости? – засомневался кто-то вслух.

– Хорошо, по просьбе трудящихся несколько слов о прогрессивном Нобеле. Как писал товарищ Ленин, для империалистов основная цель – нажива и им, на самом деле, плевать на жизни рабочих, каких бы они не строили из себя гуманистов. Мало кто слышал, что динамитный синдикат, созданный братом Альфредом, владеет львиной долей мирового производства динамита. И вот, в то время как один из братьев снабжал по заказу оружием нашу армию и флот, другой через англичан поставлял оружие японскому флоту. Наша задача максимум – разорить мировых капиталистов Нобелей, бизнес которых давно висит на волоске. С 1903 года мы охотимся за Нобелем и сейчас добились того, что весь нефтяной бизнес Нобелей свернут. Если мы сожжем машиностроительные заводы Нобелей в Петербурге, в Ижевске да еще спалим его особняки, Нобели будут разорены. Банки побоятся рисков в охваченной революцией России и не дадут кредитов Нобелям, которые и так залезли в большие долги.

– А кто займется особняками? – засмеялся Игнатов, раскуривая сигарету. – Может, прямо сейчас начнем?

– Вот, например, товарищ Жаров сможет инициировать случайный пожар, опрокинув керосиновую банку с маслом. Деревянные перекрытия между этажами вспыхнут, как шведские спички.

Жаров только покивал головой.

– Итак, если все за предложенный план, то прошу проголосовать, – первым поднял руку сам Красин.

Юсуф не мог точно видеть, кто как голосовал. Но после того как Сулейман произнес «единогласно», понял, что все проголосовали «за».

«За!» – Юсуф был оглушен и не верил своим ушам. Дом, который его приютил, дом, который ему дал кров и работу, собираются сжечь?! Более того, хотят напасть на завод хозяина Эммануила Нобеля! Но для чего такие варварства?

Нужно было немедля сдать заговорщиков, часть из которых Юсуф с легкостью мог бы опознать. Но, с другой стороны, мог ли он позволить себе пойти против самого Сулеймана и против своего учителя? И против всех идей, которыми он уже успел проникнуться? Ведь жизнь простых людей в этом городе была и правда весьма тяжелой и унизительной. Как тяжелой и унизительной была для Юсуфа необходимость выбора.

День шестой

Суббота. 18 февраля

Глава 1

Эрмитаж. Расследование втемную

1

Опалово-пепельный «Опель» Федора Сергеевича на всех парах мчался по адресу загородного проживания профессора Петрова. Проблесковой маячок на крыше автомобиля возвещал о том, что вершатся дела неотложной государственной важности.

Накануне поздно вечером пришло заключение химического анализа о том, что порошок, найденный на останках обгоревшего тела заведующего лабораторией соответствует веществу, выявленному в пепле взорванного автобуса.

Пока удалось дозвониться до прокурора и убедить его немедленно получить разрешение на обыск, пока оформлялись соответствующие бумаги и пока Федор Сергеевич связался с отделом криминалистики, прошел не один час.

– Чертова бюрократическая волокита, – ударил по рулю ФСБ. У него было еще много дел по гостинице. Но здесь тоже нельзя было медлить.

Наконец, агенту 008 с помощью наглого сигнала удалось вырваться из клещей пробки, и Бабенко свернул с магистрали Ленинского проспекта в микрорайон Купчино.

Федор Сергеевич спешил в частный сектор, где была дача Петрова и где в последнее время проживал и работал Степан Иванович. Бабенко знал, как быстрее добраться до места, – он уже бывал здесь у вдовы покойного, но копаться в личных вещах не посмел.

Вообще, по имеющимся сведениям, профессор с женой последнее время постоянно ругались, что отражалось на самочувствии уже взрослых детей. В конце концов Петров предпочел перебраться на утепленную дачу. Тем более что дача, как выяснил Бабенко, была нехилой. Участок в двадцать соток. Большой, на две машины, кирпичный гараж и обшитая вагонкой баня. Просторный двухэтажный дом с кирпичным первым этажом и деревянным вторым. В доме полно книг, кабинет для занятий и мини-лаборатория.

Когда профессор погиб, жена сразу попала в список подозреваемых как возможная, на почве ревности к науке, заказчица убийства. Людмила Николаевна тут же переехала на дачу, обозначая свои законные права на нее. У Петрова ведь была еще старшая сестра, которая взяла на себя хлопоты по организации похорон.

2

С одной стороны, немного странно, что у профессора было две машины, одна из которых «Хендай» премьер-класса, а другая – старенький народный «Фольксваген». Но, с другой стороны, лаборатории – чуть ли не единственные подразделения в нынешних вузах, не считая «иностранных отделов», приносящие большую прибыль.

Так думал ФСБ, пока на перекрестке его не подрезали пожарные машины. У них тоже горели проблесковые маяки. Не слишком ли много на один квадратный метр сигналов экстренного вызова?

Чем ближе был объект, тем мрачнее становилось лицо Бабенко, упертое в массивный круп одного из пожарных ЗИЛов… И вот уже каракулевой шапкой поднялся столб дыма из-за красного остова. Пожарные и милиция, как всегда, подоспели к шапочному разбору… Дача, объятая огнем, пылала, словно сигнальный факел, предупреждающий о нашествии на город новой темной силы.

Бабенко выскочил из машины и ринулся в толпу зевак.

– Есть кто-нибудь из свидетелей? – стал спрашивать он первым делом, тормоша и отрывая зрителей от красочного зрелища. – Кто-нибудь видел, как все произошло?

Спустя несколько минут он уже выслушивал у машины показания единственного очевидца.

– Горе, горе-то какое! – причитала соседка баба Варя. – Поистине беда не ходит одна. Не успел помереть, так и дом сгорел. Ведь ничегошеньки не осталось, ничегошеньки.

– Прямо уж и ничегошеньки, баба Варя? Вы не отвлекайтесь, рассказывайте, как все было, по порядку, – пытался проявить терпение Бабенко.

– Да как произошло? – Баба Варя, в свою очередь, пыталась успокоиться и восстановить канву событий. – Как только покойного увезли и дом закрыли, сюда пришли попрошайки. И давай крутиться и спрашивать, где, мол, хозяева и как поминать будем. Правильно, им, бездомным, опохмеляться-то надо. Вот они и узнали, что здесь поминки могут быть. А Манька, соседка моя, им и говорит, что здесь поминок не будет, что в столовой институтской поминки организуют. Мол, езжайте туда. А они: нет, все равно хозяйку дождемся. И сели во дворе дожидаться. Вон там, у заднего крыльца, и сели. А кто с ними связываться-то будет? Грязные и вонючие слишком. Да и грех в такой день пришедших помянуть со двора-то гнать. Сидели-сидели, минут десять сидели, да и стали соображать, видимо. Похмелка-то, она отлагательства не терпит. И откуда ни возьмись, может, кто к Ивановым успел сбегать, у них выпивка на крыльце появилась. Я еще гляжу: они банку спирта достали и бутылки, ну и начали пить. А потом у них конфликт из-за конфетки на закусь возник. И они стали друг друга материть, на, мол, выкуси, и матюгами друга на друга махать. А потом – бах! – что-то стало трескаться, вроде стекло. Ну мы еще с Манькой смеемся: сейчас, мол, свою опохмелку разольют. Давай из окна смотреть, но морозно, окно-то заморозило и видно плохо, что там происходит.

3

А потом мы отвлеклись, дальше чай пить стали. И только смотрим: пламя уже большое. Наверно, они спирт разлили и случайно окурком подожгли. Вот такой несчастный случай. А эти бородатые давай тикать дворами. Испугались, чего натворили. Тьфу ты, ваххабиты проклятые, – отплюнулась баба Варя.

– Так, баба Варя, – заерзал Бабенко. – Ты знаешь этих бомжей? Местные они? Видела ты их когда раньше?

– Нет, вроде незнакомые. Да разве ж их разберешь, в чобонтах и шобоньях своих. Морды черные, шапки лохматые на лоб натянуты, бороды грязные, сальные и сверху и снизу. Да случайно это с их домом произошло. – Старуха, словно входя в привычную роль, вздохнула и опять запричитала: – Горе, горе-то какое. Я еще Маньке говорю: беда не приходит одна. Кормилец умер, а тут еще дом сгорел…

– Ты опознать, баба Варя, кого-нибудь сможешь?

– Может, и смогу. А может, и нет. Кто ж его знает?

– Так, бери-ка ты свою подругу Маньку – и быстро в машину, – приказал Бабенко тоном, не терпящим возражений. – Поездим по округе, поищем их в поселке и окрестностях.

– Сейчас-сейчас, только прихорошусь! Когда меня еще так по поселку, как невесту, на машине прокатят! Мань, Мань, беги сюда, покатаемся!

– Я тебе «прихорошусь»! – прикрикнул Федор Сергеевич. – Давай в машину, живо!

– Ага, сейчас, сейчас, сынок.

4

Но объезд территории, как и предполагал Бабенко, ничего не дал. По опыту предыдущей службы Федор Сергеевич уже знал, что такие роковые совпадения маловероятны. Всего скорее этих бомжей-поджигателей кто-то нанял, и треск бьющегося стекла был от окна, куда они и закинули свои бутылки с горючей смесью. Все сходилось, и даже неустановленная личность в автобусе наверняка была лицом без определенного места жительства.

Делая третий почетный круг по местным магазинам и ларькам, Бабенко думал: «Может, зря все это, может, уже поехать в лаборатории и затем в гостиницу? Чего я здесь ловлю, как баран, у зеленых ворот? Но, с другой стороны, было бы непростительным разгильдяйством не попытаться взять бродяг-поджигателей по горячему следу вокзале».

Где еще можно выловить бомжей, как не на вокзале? Они наверняка сейчас поспешат перебраться в другой пригород. И тут он вспомнил про богадельню возле Московского вокзала, организованную Аллой, где бесплатно кормили бомжей.

«Заодно и вокзал проверим», – решил Федор Сергеевич, лихо выворачивая руль. Тем более хозяин сказал, что ни в какую Англию они с Аллой не собираются.

Дождавшись милицейских экипажей и криминалистов во главе с Михаилом Владимировичем Девушкиным, он отправил их обыскивать и опечатывать университетские лаборатории. А сам поспешил на другой берег Невы.

Всю дорогу до вокзала бабки-подружки шелестели, не останавливаясь ни на минуту. Федор Сергеевич опять включил свою сирену. Гаишники отдавали честь.

«Неужели, – думал Бабенко, – уже бомжи начали совершать теракты? Дожили! Теперь каждый придурок может себе позволить стать террористом? Тем более уже февраль, считай, весна, начинаются всякие обострения…»

5

Помещение центра для бездомных «Эрмитаж» состояло из нескольких комнат: просторная кухня со столовой, медицинский кабинет, комната отдыха и так называемая «ванная», где было несколько душевых кабинок. Еще в отделенной перегородкой маленькой подсобке стояли две стиральные машины и гладильная доска.

Центр, чтобы, видимо, привлечь внимание властей к проблемам бездомных, назвали «Эрмитаж» – приют для странников. Это не удивляло Бабенко. По школьным урокам краеведения он знал, что в его родном Чистополе в позапрошлом веке открылось заведение общественного призрения, а проще говоря, ночлежка, которая носила громкое имя Его Императорского Величества Александра III.

Если в заведение Аллы бомжи могли прийти раз в день, то в чистопольской ночлежке можно было обитать целый месяц. И имели право там жить за казенный счет не только бомжи и босяки, но и ограбленные до нитки ворами или разбойником-огнем погорельцы. По истечении месяца беспечное нахлебничество пресекалось, и постояльцев выпроваживали в шею. Получалось, что через ночлежку, при вместимости в тридцать человек, проходило несколько тысяч душ ежегодно. А некоторые, наиболее ушлые, умудрялись с перерывами квартироваться в ночлежке годами.

В заведении Аллы спать было нельзя и негде. Работали в приюте волонтеры. Кормили раз в день простейшим супом и гарниром без мяса: гречневой или рисовой кашей. Стригли, осматривали, выдавали мыло, полотенце и «шайку горячей воды» для помывки.

Когда Федор Сергеевич пришел с двумя бабушками, все подумали, что он привел очередных бомжих.

На правах хозяина города ФСБ заглянул в комнату отдыха.

– Вот он был, – показала баба Варя на одного бомжа. – Я хорошо его запомнила.

6

– А я че? – говорил бомж пару часов спустя, за которые Федор Сергеевич успел отвезти бабок домой и добраться до своего офиса в Большом доме, что на Литейном 4. – Я ниче! Меня хозяйка попросила.

Бабенко не очень хотелось сажать бомжа к себе в машину, потом привожать к себе в кабинет. Но работа есть работа, и теперь он старательно записывал показания.

– Какая хозяйка?

– Ну хозяйка наша, добрая душа. Аллушка. Она нам столько добра сделала, что грех было отказать. Она ведь нас кормит и моет. Она одна на весь город к нам добрая.

– Зачем ей это понадобилось? – спросил шокированный Федор Сергеевич.

– Ну так, обидел, говорит, он меня.

– Как обидел?

– Чего-то там не дал.

И хотя Бабенко уже подозревал свою опекаемую, все равно признание бомжа, которое он тщательно запротоколировал, стало для него шоком. Как эта милая девушка пошла по стопам убийц и похитителей ее ребенка из группы «ДОМ»? Вот для мужа будет неприятное открытие!

– Вы готовы подписать свои показания сейчас и подтвердить их в суде? – спросил ФСБ, протягивая протокол.

– Отчего же не подписать, раз уж я вам все рассказал, – кивнул Борис Олегович Муравьев-Жуков, как выяснил, устанавливая личность бомжа из дворянского рода, Бабенко.

7

И только Борис Олегович взялся за скрипучее перо, как дверь распахнулась и в кабинет № 114 ворвался Константин Геннадьевич Бабинов, непосредственный начальник Федора Сергеевича.

– Ты совсем, Федька, долбанулся, – громко забасил генерал. – По всему коридору вонища стоит. Ты зачем сюда бомжа притащил? Да еще кофеем поишь? – покосился на дымящуюся в пустой чашке сигарету.

– Так ведь ценные показания, – вытянулся по струнке Бабенко, – о тайной организации.

– Какие ценные показания?! – возмутился Бабинов: мол, как посмел перечить? – Какая организация у тех, кто вне всякого социума и организаций?! Совсем с ума посходили со своими теориями заговоров. А ну, гони немедля этого голодранца-вонючку в шею. Или переправь в ГУВД. Даром их отсюда поперли. Пусть там твои ценные показания разнюхивают.

– Слушаюсь, товарищ генерал, – козырнул Бабенко. Говорить о том, что бомж дал показания против жены его хозяина, Федор Сергеевич не стал. Хотел, было, оправдаться, но сердце его сжалось, только он представил себе печальные глаза Али. Хотя информация, и правда, была ценной. Борис Олегович поведал о том, что в городе якобы давно началась охота на них, бомжей, особенно доставалось тем, кто из интеллигентов, ученым разным и писателям. И только благодаря ей, матушке, они живы.

– А начальнику своему, – заметил разговорчивый бомж, когда дверь за Константином Геннадьевичем закрылась, – скажите, что я не бомж, я бродяга. Бомжи – это те, кто не следит за собой, кому главное – нажраться и отключиться. А мы – бродяги-чернушники, потому что занимаемся черным металлом. А то, что по помойкам лазаем, так и некоторые домушники, те, кто в квартирах живет, в баках ковыряются. Одну такую девушку в норковой шубе я спросил как-то: «Что ищете? Что потеряли? Выкинули, может, что случайно?» А она в ответ: «То же, что и вы!»

Отпуская Бориса Олеговича, Бабенко строго-настрого запретил ему кому-либо рассказывать о том, что он во всем признался на допросе.

– Сам, чай, понимаю, не дурак! – ухмыльнулся бородач. А Бабенко подумал, что надо немедленно позвонить Девушкину и попросить его поднять информацию по всем погибшим в последнее время бомжам. Погибшим насильственной смертью, пусть даже по собственной неосторожности. Кого, конечно, удалось найти.

Глава 2

В приюте для странников

1

Сегодня, в субботу, у моей племянницы день рождения, и я обедаю у нее. Я купил ей в подарок коллекцию ярких бабочек, по сто долларов за штуку. Я очень люблю, нет, я просто обожаю свою Алю и потому с нетерпением всю неделю ждал этого визита. Да и к мужу племянницы я отношусь хорошо. Сначала мне не понравилось, что он старше ее на много лет. Но потом я понял: он спокойный, деловитый, не самодур. Не ангел, конечно, но главное, к родственникам жены относится уважительно.

Аля сказала, что сейчас у них гостит племянник мужа. Помня об этом, я на днях зашел в гипермаркет, чтобы купить игрушку – револьвер. Специально купил без пистонов, чтобы племянник, чего доброго, не оглушил и не напугал до разрыва сердца порхающих бабочек.

Я думаю, это будет выглядеть очень красиво. Восточный ужин и экзотические бабочки. Такой вот воздушный подарок.

По традиции, кушать будет подано на полу, благо, его устилает толстый персидский ковер ручной работы. А под самым потолком будут летать, словно сошедшие с ковра краски и блики, мои бабочки.

2

И точно, когда я вошел, посередине большого мягкого ковра – ели, сидя на полу, – скатерть уже поблескивала изумительной хозяйкиной вышивкой. А на скатерти красовались и чудесно пахли, словно живые цветы, различные блюда, щедро украшенные искусной рукой.

В центре в прозрачной супнице белел суп «Яиля» с нежно-зелеными вкраплениями веточек укропа. От одного его вида у собравшихся текли слюни. Вокруг супницы теснились подносики со шпинатом, горшочки с долмой, с баклажаны «Имам баилди», кюфай из баранины со стручками бамии. Все хотелось немедленно попробовать, и только правила приличия, внушенные с детства, не позволяли сейчас же опустошить богатый стол.

Лишь племянник Мурад сидел и смотрел на яства без особого аппетита. Племянница сказала, что он только сегодня встал с постели, перенеся тяжелый грипп.

Помимо меня пришли еще друзья семьи и подружки племянницы по ее богадельне. Хозяин, Мунир-ага, наполнил стаканы ярко-рыжим апельсиновым соком. Для желающих стоял глиняный кувшин с прохладной водой.

Пока длилось неторопливое вкушение, мужчины разговаривали о мужском, а женщины о женском, временами стараясь почти притихнуть, чтобы краем уха незаметно уловить, о чем беседует противоположный пол. Впрочем, разговоры были самые обычные: мужчины – о политике, философии и, наконец, о футболе, а женщины – о здоровье, родственниках, детях и новых блюдах. Но процесс очевидного подслушивания был так увлекателен, что вызывал только добрый смех.

3

Когда же всем показалось, что чай будет уже лишним, лишним оказался хозяин. Мунир-ага попросил разрешения покинуть трапезу – много забот на работе. А спустя минуту, проводив мужа, хозяйка внесла на огромном подносе чудо кулинарии под названием «Пилав». Огромной белой горой он возвышался на серебряном подносе, словно слепленный великаном гигантский кулич. Между рисинками кое-где проглядывали кусочки рыжей морковки, сероватых шампиньонов, розовой курятины, а также зеленые кочанчики брюссельской капусты. Вокруг красным сочным ободом возлежал салат из помидор со сладким перцем, подчеркивая белизну и аромат дымящегося плова. От такого великолепия у нас закружились головы и вырвались вздохи восхищения. Пришлось найти еще немного места в наполненных желудках.

– Как дела? – спрашиваю я Алю, улучив момент, когда она всех попотчевала своим угощением. – Что нового?

– Очень плохо, – отвечает она, а глаза грустные-грустные. – Жаль, что мои родные не смогли приехать на мой день рождения. И муж тоже ушел. Но он дал мне денег, чтобы я могла купить любое платье. А еще подарил колье.

– Понимаю, – выдохнул я. – У каждого свои трудности.

– Я очень скучаю по родине, – добавила Аля.

– Ну а ты как? – хлопаю я мальчика по плечу, чтобы отвлечь Аллу от ее грустных мыслей.

– Нормально, – отвечает он нехотя.

Мурад, так зовут племянника Мунира-аги, оказался несколько старше, чем я думал, и не очень обрадовался пистолету для первоклашек.

4

Понимая, что не сто́ит отвлекать хозяйку досужими разговорами, я вернулся к гостям.

Благо, они тоже решили размять затекшие ноги и встали. Женщины начали помогать Алле убирать посуду и расставлять стеклянные стаканчики для чая. Мужчины перешли в другую комнату и продолжили разговаривать стоя, чтобы развеяться табачным дымом после обильной пищи.

Через несколько минут дымящийся медный чайник появился на скатерти и привлек к себе внимание всех гостей. К тому же рядом с ним возвышался многоярусный торт и высокий традиционный двухцветный кекс, песочные шарики и медовая пахлава, чельпек и гульбанак.

Чай – то ли сорт такой, то ли способ заварки – был в этом доме всегда красноватый, насыщенный и необыкновенно вкусный. Поэтому он красиво смотрелся в стеклянных стаканчиках с крохотными металлическими ложечками. А куски сахара переливались и таяли в нем так, что завораживали взгляд.

Вот тут-то, глядя, как чаинки парят в стакане, я и решил выпустить бабочек. Устроить фейерверк из живых созданий.

Ковер «Райский сад» и бабочки: адмирал, аполлон, махаон, медведица-хозяйка, траурница, парусник Улисса. Комната сразу наполняется цветочными благовониями: капустница пахнет красной геранью, брюквенница цветами лимона, от репницы исходит аромат резеды, а от самца тутового шелкопряда – мускуса. Плюс еще запахи земляники и шоколада и еще десятки неопознанных, но приятных ароматов…

Некоторые бабочки из рода толстоголовок и пестрянок часто машут крыльями, а другие – из семейств нимфалид и парусников, как, например, голубой Икар, парят под самой люстрой. А рядом с Икаром уже кружатся лунная бабочка из Бангладеша с острыми полумесяцами на бледно-зеленых крыльях и дневная бабочка из Пакистана, на крыльях которой заметны узоры, напоминающие арабскую вязь. Поэтому-то бабочку и назвали «библис», что означает «книга». «Книга судьбы».

«Что-то будет, что-то будет», – думаю я. Тем более что когда бабочки вспорхнули под потолок, на небесно-голубых глазах Али вдруг выступили слезы. Почему-то, увидев моих бабочек, племянница сильно расстроилась.

Она, рыдая, ушла на кухню. Я последовал за ней, чтобы разобраться, в чем причина ее слез, чем я так не угодил Алле.

5

– Ну что случилось, милая? – приобнял я ее за плечи.

– Я его встретила вчера, – ответила Аля.

– Кого?

– Его, свою первую любовь. Помнишь, я тебе говорила про Али? Там, в гостинице, он приехал на семинар и был с одной из этих порочных женщин.

– Ну, ну что такое? Подумаешь, с одной из этих женщин! Это ничего еще не значит, – пытался я хоть как-то успокоить Аллу, мол, не он первый, не он последний.

– Что ты мне посоветуешь? – спросила Аля, вытирая слезы. – Что мне теперь делать?

– Тебе не надо больше ходить в гостиницу, – сказал я, что мог, в голове не укладывалось, что моя милая девочка должна из-за кого-то страдать. – Пока он не уедет. Ты ведь теперь замужняя женщина. Так будет легче и тебе, и ему.

– Но я не могу, – возразила Аля, – я должна помочь мужу завтра. Он меня очень просил быть на этом мероприятии. Такой напряженный день, столько гостей! Многие президенты будут с женами. Кто их будет встречать на правах хозяйки?

– У меня плохие предчувствия, Аля. Скажись больной, притворись, что заразилась гриппом. Поверь, для твоего мужа тоже будет лучше, если ты лишний раз не столкнешься с Али.

– Нет, не могу, – покачала головой Аля. – Это исключено.

Она рыдала навзрыд здесь, на кухне, среди гор грязной посуды. Ее слезы, как капли «Фэйри», смывали румяна цвета розово-лепесткового варенья с нежных, словно фарфор, щек.

Теперь я понимал, в чем дело, и сочувствовал Алле. В этот семейный праздник на нее нахлынули воспоминания о родине и маме, навеянные приездом Али.

6

Выйдя замуж не по любви, Алла тут же зачала ребенка. Чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество вне семьи и друзей, в далекой холодной стране. А может, это Мунир сразу настоял на детях, стараясь удержать и занять молодую красивую жену.

Когда ребенку было полтора года, Мунир повез показать свою дочь к матери в родной аул на Кавказ. Там малютку и нянчившегося с ней отца Мурада Мансура взяли в заложники боевики. Требовали огромный выкуп. Мунир спешно собирал деньги, чтобы отдать, а Алле казалось, что деньги собираются слишком медленно. Когда же сумма была собрана и передана, по телевизору показали штурм дома, в котором укрывались боевики, похитившие маленькую Фирдаус.

Выкуп стал бессмысленным, и они обратились в ФСБ.

– Я плохая мать! – рыдала Алла на моем плече, не останавливаясь. – Это я во всем виновата! Это я виновата, что пропал наш ребенок!

– Нет, ты хорошая, ты добрая, – успокаивал я ее. – Не бери на себя ложную вину. Смотри, сколько ты добра делаешь людям, вон и бездомным помогаешь.

Когда Аля только приехала в Петербург, она ужаснулась количеству местных бомжей и открыла для них приют.

– Нет, это все неправда. И ребенка похитили, потому что я не любила своего мужа, как должна была. Это все мне в наказание. И приют я открыла из эгоистических соображений, потому что мне надо было кого-то любить и о ком-то заботиться. А потом, даже богадельню меня попросили использовать в нехороших целях.

– Что значит «попросили»? – не понял я. – Кто попросил, в каких еще нехороших целях?

– Потом. Потом как-нибудь я тебе расскажу. А сейчас не могу. Извини. Скажу только, что, когда похитили моего ребенка, я решила отомстить. Я не успокоюсь, пока либо не найду живым своего ребенка, либо не уничтожу этих извергов всех до одного. До последнего! – Искры гнева исказили лицо Аллы и мгновенно высушили слезы на щеках.

7

Я недоумевал, с беспокойством заглядывая ей в глаза: «О какой мести она говорит?» Где-то я читал, что впавших в глубокую депрессию и потерявших веру в справедливость легче всего завербовать и зазомбировать. Кто лучше подойдет на роль смертницы, чем женщина, потерявшая ребенка или любимого? Кто бесстрашнее бросится на врага за свое дитя, чем загнанная в угол мать? Впрочем, женщине вообще свойственно жертвовать собой – срабатывает комплекс спасительницы.

А еще спецслужбы рекомендуют первыми уничтожать террористок-смертниц, потому что они более опасны, отчаянны и непредсказуемы. Они, как девушки, на которых напали насильники, скорее пожертвуют своей жизнью, чем уступят. «Так, может, надавать Алле пощечин, – думаю я, – и прекратить ее истерику?» Но не решаюсь ударить юную мать.

– Почему у меня был только один ребенок, и его теперь нет? – продолжила Алла. – Разве это справедливо? Почему бедняки рожают и рожают, не заботясь о будущем своих детей, а я потеряла единственную дочь, которую любила, холила и лелеяла? Разве это справедливо?

«Если у богатого господина много овец, а у простолюдина всего одна единственная…», – вспомнил я библейскую историю о Давиде. Все оставшееся время в гостях у Мунира и Аллы я только и думал о ее словах. Что на нее нашло? Почему она решилась отдельно от мужа заняться поисками ребенка и даже, как она сама выразилась, мстить. Может, дело в том, что, по ее мнению, ее муж не исполняет функции мужчины. Может, она считает, что он, защищая семью, приложил недостаточно усилий. И в итоге она разочаровалась в нем и теперь уже никогда не сможет полюбить.

А может, угодив в эмансипированное по сравнению с родной страной общество, Аля не захотела довольствоваться ролью тихой хозяйки у плиты. Когда у нее был ребенок, она с этим мирилась. А теперь она решила доказать, что не хуже мужиков в обществе, где мужчины перестали быть мужчинами.

8

После праздничного обеда, когда гости разошлись, я вытаскиваю слегка успокоившуюся Алю и Мурада на улицу. Сейчас ее нельзя оставлять одну. Приступ черной меланхолии в любой момент может повториться. Мы берем такси и едем на другую сторону Невы.

За долгие годы жизни в этом городе-музее у меня выработалось нечто вроде ритуала. Каждую пятницу, субботу или воскресенье я обязательно посещаю музеи, чтобы, как это ни пафосно звучит, прикоснуться к сокровищам духа человеческого и не быть отторгнутым от вершин мировой культуры. Живя в городе-музее, я хожу на экскурсии регулярно, как на работу. Обычно это Эрмитаж или Русский музей. Сегодня я решил сходить в Эрмитаж вместе с Алей и Мурадом, а потом сводить их в театр. Когда-то, по приезде в Питер, Алю поразила классическая опера. Особенно Пуччини. В «Мариинке» сегодня как раз давали «Мадам Баттерфляй». Билеты я купил заранее – это был мой второй подарок.

Находясь в отличном расположении духа, я решил так разгуляться, потому что затворническая жизнь порядком надоедает. К тому же черновой вариант романа почти закончен, и можно побаловать себя и своих близких. Осталась пара последних музыкальных аккордов для вдохновения. А красивая девушка в качестве спутницы в оперу – это только на пользу моему роману. Тем более такая изящная, с тонкой, ранимой душой, как Аля. Она, как и все женщины, – спасение этого мира от замкнутости и одиночества. Мне нравится общаться с ней и вообще быть рядом.

9

«Неужели женщина, родившая целый мир, способна мстить целому миру?» – думаю я, проходя через ворота с кованой решеткой во внутренний дворик-садик Эрмитажа. В голове не укладывалось, как одна и та же женщина может рожать и убивать.

Я специально привел Аллу во дворец, называющийся так же, как и ее богадельня, «приютом для странников». Привел, чтобы показать, что страдания и страждущие были всегда. Показать блудного сына Рембрандта и зачатие Данаи от золотого дождя-света Зевса, на которую маньяк-террорист пролил черный дождь серной кислоты…

Конечно, все залы за один раз обойти невозможно. И поэтому я хочу показать Алле и Мураду самое ценное и значительное. Мы поднимаемся по Иорданской лестнице – и прямиком к «Уходу Агари из дома Авраама», к «Иосифу и его братьям», к «Христу в терновом венце» и, наконец, к мадоннам Рафаэля и Леонардо да Винчи.

Я могу сидеть возле «Мадонны Бенуа» и «Мадонны Литта» часами, наслаждаясь их совершенством. Сидеть и размышлять о святости женщин. И об их способности через боль и страдание рождать счастье и спасение – себе и миру. Рождать оправдание и давать свет всему окружающему. Ибо все дети, принимая на себя грехи мира, наполняют мир непосредственной радостью, наполняют смыслом все вокруг себя и нас. Однажды, после бессонной ночи, я заснул под «Мадонной Бенуа». И это был один из самых благостных и светлых снов. Проснулся я от щелканья затворов и ослепляющих вспышек фотоаппаратов. Целая толпа японцев «фоткали» вовсе не шедевр Леонардо, а загадочную русскую душу.

10

Странное дело, сегодня, глядя на мадонн, я вспоминаю, что в Палестине террористок маскируют под беременных, а в Шри-Ланке учат прятать гранаты во влагалище. Когда Аля была беременной, мне все время попадались беременные женщины. Когда она гуляла с коляской, мне казалось, что город наводнили женщины с колясками. А вот теперь, когда ребенка Али похитили террористы, все женщины мне кажутся потенциальными террористками. А тут еще мой роман о террористах, через призму которого я вижу сейчас весь мир в дыму. Да я и сам весь в дыму, у меня словно лихорадка. Я будто вижу всю планету через кровавое месиво плаценты. Я занят своим романом, наполнен им до краев, я им беременен. Более того, я на сносях, на последнем месяце. Вот-вот должны отойти воды и родиться концовка.

Мне вспоминается эсерка Мария Спиридонова. Дворянского происхождения, она примкнула к эсерам и стала членом их боевой дружины. Пятью выстрелами Спиридонова смертельно ранила жандармского полковника. В полицейском участке над девушкой надругались. Ее жестоко избили, раздели донага, потом снова подвергали пыткам, тушили о тело сигареты и насиловали. По решению окружного суда приговорили к смертной казни через повешение. Но после публикации отрытых писем Марии ее дело получило широкую международную огласку. Смертную казнь заменили бессрочной каторгой в Нерчинских тюрьмах.

Товарищи отомстили за Спиридонову, выявив и ликвидировав всех насильников ее свободной воли до последнего. Их находили и уничтожали на улицах, в квартирах, в кафетериях и гостиницах, хотя неизвестно, не инспирировала ли Спиридонова изнасилование. Не были ли ее жертвы убиты невинно, как не была ли Спиридонова невинна сама.

А взять другую эсерку – Евстолию Рогожникову. Тося, как ее ласково называли революционные товарищи, прикинулась беременной. С гуттаперчевой подушкой под платьем, будто в животе – дитя, пришла как просительница к начальнику Главного тюремного управления Максимовскому ходатайствовать якобы за своего мужа.

Когда Евстолию пустили в кабинет, Рогожникова, подойдя к столу начальника, рванула на себе шнур взрывателя. Но произошла осечка, и бомба не взорвалась. И тогда Тося использовала запасной вариант: пистолет. Во время заседаний суда, приговорившего ее к смертной казни, Тося смеялась в лицо присяжным, судьям и адвокатам, чем очень их смущала.

А Геся Гельфман была хозяйкой конспиративной квартиры, на которой собирались заговорщики, убившие царя Александра II. Казнить Гесю не решились из-за ее беременности. Ее и ее ребенка просто приговорили к вечной каторге, но она умерла в тюрьме во время родов. Вот такие матери, такие Марии. Они приносили в жертву и свою непорочность, и своих детей ради новой веры двадцатого века. Знали ли они, что новый век принесет новые жертвы? Охрана индийского премьера Раджива Ганди не среагировала на молодую беременную женщину-тамилку, которая подошла к нему и взорвала опоясавшее ее под сари взрывное устройство. Имя этой без пяти минут матери до сих пор неизвестно.

Мир сошел с ума. Я тоже сойду с ума, если мои роды будут неудачны. Надо срочно куда-нибудь присесть, я чувствую страх пустоты внутри живота. Выбрать какое-нибудь кафе и набить растянутый желудок. У меня так бывает часто, что из гостей я возвращаюсь голодным. А тут еще и усталость накатилась.

11

Так после Эрмитажа я предлагаю своим посидеть в кафе и попить чаю. Поднять тонус. Да и перекусить не помешало бы. Все-таки для Аллы день выдался тяжелым. Столько блюд надо было приготовить для гостей, а самой и поесть некогда было.

По выбору Аллы мы заходим в кафе «Абрикосов», садимся за столик и берем в руки меню. Я хотел отвести их в дом, где в ресторане «Лейнера», по преданию, выпив стакан воды, заразился холерой Чайковский и где находится бывшая кондитерская Вольфа и Беранже, а ныне «Литературное кафе». Известно, перед дуэлью и смертельным ранением в живот сюда заскочил Пушкин выпить какого-то напитка. К счастью, секундант Пушкина Данзас не запомнил, что пил поэт, иначе по рыночным законам нашего времени этот напиток обязательно бы подавали как фирменное блюдо заведения под названием «Коктейль «Пушкин». И хорошо, что Чайковский выпил лишь стакан холодной воды. Вода, она и в Африке вода.

В «Абрикосове» выясняется, что Алле хочется кипяченой воды и заварки, Мураду – мороженого, а мне чего-нибудь посытнее, и я уже собираюсь заказать, как Алла вдруг возмущается:

– Ты что, не наелся? Что, я невкусно приготовила или мало тебе положила?

– Нет, что ты! – пытаюсь я оправдаться.

– Тогда либо мы берем такси и едем есть ко мне и ты подтвердишь мои кулинарные способности, либо я смертельно обижусь.

– А как же чай? – упавшим голосом спрашиваю я. – Ты вроде хотела чаю.

– Уже перехотела, – спешит Алла встать из-за стола. Она явно хочет побыстрее покинуть это заведение. Очень странно, может, ей что-то здесь ужасно не понравилось? Я подозрительно оглядываюсь по сторонам.

Глава 3

Крепкая абрикосовая косточка

1

Этой встречи я ждал с нетерпением. И вот, наконец, мы сидим в розовой чайхане «Абрикосов» и пьем из пиал цветочный розовый чай. Официант приносит чайник за чайником, потому что у нас появились деньги – аванс за предстоящую завтра работу. Нас, праздношатающихся, наняли за хороший гонорар на временную поденщину, на халтуру. А как еще могут подработать свободные молодые люди вроде нас, без образования, без стажа начиная от двух лет?

Стены – как розовые лепестки абрикосового дерева. Нежный оттенок интерьера, которому уже лет под двести. Светильники – как бабочки меж абрикосовыми ветвями, рисунки в пастельной технике китайской миниатюры. Они будут цвести еще десятки лет и после нашей смерти. Или мне все видится в нежном свете, потому что это наша последняя мирная встреча? Наша тайная вечеря перед тем, как умереть и воскреснуть в раю.

После меня в «Абрикосов» заходит Расим. Его, как и меня, в «розовой чайхане» встречают на ура. Вот он, новый поэт и художник террористической революции, тот, кто читает стихи, оттягивая расправу, и сам же их слушает больше других, отгоняя от себя подальше мысли о часе Х.

Расим сегодня в ударе. Он сыплет шутками и остротами, произносит зажигательные тосты, наполненные тайным, зашифрованным, понятным только нам смыслом. А я смотрю на этих молодых людей, таких жизнерадостных и веселых, но уже завтра готовых пожертвовать собой, и думаю, почему жизнь так обесценилась и ничего не стоит. Почему масса молодежи готова пожертвовать собой не задумываясь? И главное – во имя чего? – во имя идеологии, которую всегда можно найти, подвести и подложить под живые бомбы. «Что это? – думаю я, глядя на китайский интерьер. – Где-то на юге и востоке перевес сил, а у нас ее недостает, и сюда прет эта энергия солнца с юга и востока, обретая форму саранчи, и бабочек, и солнечных абрикосов, и кровавых гранатов».

Мы общаемся не спеша, смакуя нашу, возможно, последнюю встречу в очень теплой и приятной для всех компании. Может быть, кого-то завтра уже не будет. Я с любовью смотрю на своих сотоварищей, таких прекрасных в своем намерении, и думаю, что верхние миры стоят вот на таких чувственных порывах и жертвенных страданиях.

2

– Послушайте, – говорит Дженг после очередного тоста Расима, – джихад – производное от «делать усилие над собой»? Так сделаем же усилие над собой и выпьем еще по чашечке цветочного чая за нашу встречу, хотя во многих, я знаю, чай уже не лезет.

– Да, – выворачивает тост Дженга Азам, – Большой Джихад – это борьба со своим нафсом, со своим эгоцентризмом и низменными инстинктами. А малый джихад – это уже борьба против тех, кто запрещает исповедовать нашу веру, кто вторгается в нашу страну, убивает наших близких и разрушает наши дома.

– Значит, – говорит табиб, делая неспешную затяжку из раскуренного кальяна, что ходит по кругу, – я с полным правом могу взять оружие и выйти на тропу малого джихада!

– И не только ты, но и все мы. Потому что нам мешают исповедовать нашу веру, раздевают наших женщин, нападают на пророка. Стараются уменьшить наш иман, – подхватывает эстафету из дымчатых колец ароматизированного табака Баталь.

– Но никто же не врывался в твою страну с оружием! – возмущается табиб. – Разве можно сравнивать Ирак и Россию?

– Как никто не врывался? – взрывается Баталь. – А ты знаешь, что сейчас в Дагестане творится? Не дай Аллах, если молодой парень читает намаз и ходит в мечеть. Его тут же привлекут как ваххабита. Старикам можно, а молодые вызывают подозрение. А если он еще где-нибудь сказал хадис или его жена ходит в платке либо читает намаз, – пиши пропало. Завтра же заберут, а то и вовсе, не парясь, подъедут прямо к кафе и расстреляют из автоматов. Скольких парней так погибло ни за что!

– Они уже всюду пришли со своей маниакальной идей технического прогресса и теперь этот прогресс навязывают всему миру! – замечает Дженг. – Считая, что так будет лучше всем. А я не хочу всю жизнь проторчать у телевизора и холодильника. Я хочу сутками вырезать одну ложку из персикового дерева. А не штамповать на конвейерах флейты из кленов, которых насадили в парке вдоль арыков и стен театра оперы и балета, и теперь все парки умерли.

– Но ты забыл, брат, – поддерживая Дженга, смеется Леха, – клены – признак высокой парковой европейской культуры. А еще либеральные ценности и электростанции на Амударье и Сырдарье – тоже признак прогресса.

– Я хочу жить, как мои предки, в мире, тишине и согласии, – подхватывает тему Азам. – А для этих их холодильников нужно столько энергии, что из-за энергоресурсов разворачиваются все войны. А мне хочется, чтоб мои близкие жили хорошо, чтобы они жили долго и счастливо. Только и всего.

Так мы сидим и разговариваем, попивая молочные коктейли. После чая мы перешли на молочные коктейли. Чай с молоком, что может лучше усвоиться в бурдюке желудка?

3

Присосавшись к кальянной трубке, я наконец-то расслабился и поплыл по волнам неспешного разговора. Чай в чашке плескался все ближе и ближе к моему лицу. Странное дело, я ощущал себя разделенным на две части. Одна моя часть сидела отрешенно и смотрела на все происходящее со стороны, из-за пелены китайской миниатюры. А другая, что была мной не меньше, чем первая, чесалась, дымила, делала неспешные глотки. Но главное, было невозможно разобрать, какая из моих двух частей отвечала за мыслительный процесс. Как в тумане, я думал, что джихад – это, прежде всего, борьба с нафсом. Но если в каждом из нас есть две части – нафс и рух (дух), которые тесно переплетены и взаимосвязаны друг с другом, то значит, есть и абсолютная свобода выбора и полная зависимость одновременно. Вот точно так же, как мы, собравшиеся за этим столом, одновременно связаны и свободны. Ибо рух – это свобода, а нафс – зависимость.

После того как я обнаружил в компьютере владельца гостиницы кое-какую информацию о нашей группе ХУШ и координаты Хатима, я уже почти сутки мечусь между любопытством и желанием сразу убить этого мерзавца, в двойной игре которого мы все оказались замешаны. Меня так и подмывает рассказать все ребятам и вывести всех из игры, пока не поздно. Думаю, тогда не у меня одного будет желание расправиться с провокатором. Но сначала необходимо переговорить с Хатимом.

– По правилам джихада, ты можешь убить человека, только зная, что вот именно он убил твоих близких, – вдруг возвращается, казалось бы, к проеханной теме Расим.

– Или будучи уверенным, что у тебя есть шанс самому выбраться живым, – говорит Дженг, – потому что убивать себя нельзя, равно как и убивать других.

– Ибо, – добавляю я, как бы пребывая в задумчивости и прострации, – убийство одного человека приравнивается к убийству целого мира. Ибо в сердце каждого из нас отражается целый мир, что вокруг.

– Но как это можно узнать?! – возмущается Курт, игнорируя мои слова. – Если был, например, авианалет. Когда бомбы сбрасывают как в компьютерной игре и летчик так далеко, что его лица не видно.

– К тому же самолетов много, – поддерживает Курта табиб, – а потом поди разберись, чья бомба-бабочка конкретно прилетела к тебе в дом.

– Могу ли я в таком случае, – спрашивает всех нас Курт, – обвязавшись поясом смертника, взорвать всю базу?

– Вряд ли, – сомневается Таахир, вставляя свое веское слово. – Ведь если даже Всевышний не забирает у убийцы жизнь, дает ему шанс, то как мы можем на нее покушаться?

– Но и бездействовать мы тоже не должны, когда на нас нападают. Это наше священное право, – вступает в спор молчаливый сегодня Баталь.

– Мне кажется, – говорит Халид, – нужно убить того, кто объявил войну. Например, президента страны-агрессора, и дело с концом. Могу ли я, если, иншаалла, мы захватим в заложники президентов, поквитаться за столько жертв с президентом США?

– И вполне можно принести себя в жертву, – говорит Баталь, – если ты на войне и уверен, что твоя жертва нанесет большой урон противнику. А, иншаалла, наша акция должна принести большой морально-информационный вред врагу.

Такие вот идеологические споры. Я смотрю на Халида и вижу: этот точно не упустит своего шанса поквитаться с президентом США. Но мне уже все равно.

4

Все в задумчивости замолкают, настраиваясь на акцию, а меня так и подмывает все рассказать ребятам. А еще я хотел бы сказать, что джихад переводится и как «снятие сливок» и что Хатим как раз и занимается снятием своих сливок. Но вовремя решил, что пока не переговорю с Хатимом, эта моя ирония среди собравшихся умереть сейчас неуместна.

«Сливки общества» – особенно это можно сказать, глядя на Азама, – так, наверное, думает та часть меня, что наблюдает за всеми со стороны, а прямо перед носом другой моей части кофе со сливками и персики тоже со сливками. Сегодня каждый заказывает все, что только пожелает. Такая компенсация-индульгенция. Так предложил Хатим, который и дал деньги на этот пир.

А вот и он собственной персоной – в костюмчике, с портфельчиком, с чистым лицом и белым воротничком. Немного припозднился с делами в конторе. Он улыбается, пожимает всем руки и садится возле меня, потому что я специально подготовил-припас для него теплое местечко с ворсом бархатной обивки. Как гласит персидская поговорка: любишь персик, люби и пушок. Мне есть о чем с ним серьезно поговорить. Мне не терпится прижать его к стене фактами, но здесь вряд ли удастся.

– У тебя, видимо, есть ко мне какие-то острые вопросы? – спрашивает Хатим, чутко чувствуя мою озабоченность.

– И ты еще спрашиваешь! – начинаю подводить его издалека. – Я был на похоронах и своими глазами видел труп профессора Петрова. Как ты это объяснишь? А как ты объяснишь все эти заказные убийства бомжей? Разве ради этого мы собирались? Как это мерзко и низко! Это дискредитирует нашу высокую цель!

– И это все? – ухмыляется Хатим.

– Нет, не все! – закипаю я, – Еще я хочу знать правду, начиная с самого момента нашей встречи. Была ли она случайна, ведь это не я привел Курта, а, по сути, Курт привел меня в группу?

– Очень просто, – спокойно глядя мне в глаза, говорит Хатим. – Все очень просто объясняется. Я сам долго думал, откуда вдруг всплыла наша записка, и знаешь, к какому выводу я пришел?

– Ну и к какому же?

– Пойдем, выйдем, подышим свежим воздухом! – предлагает Хатим остаться нам наедине. – Хотя, как я вижу, ты сам о многом догадался.

5

– Я буду откровенен с тобой, раз ты такой правдоискатель, хотя не знаю, понравится ли тебе эта правда, – продолжает Хатим, когда мы выходим на крыльцо заведения и оказываемся растворенными в толпе людей, что спешили по своим делам. – Я пришел к выводу, что нашу группу решили принести в жертву, что нас не воспринимают всерьез, – поделился Хатим со мной своими тайными мыслями и повторил: – Наши высокопоставленные друзья не воспринимают нас всерьез. И оплачивали они некоторые мероприятия, чтобы в случае чего слить нас и замести с помощью нас следы. Пустить сыщиков по ложному следу.

– То есть как это в жертву? – не понял я.

– Для них было важнее то, что творится вокруг этого долбаного профессора Петрова. Секретное оружие, ради которого Курт и его ребята устраняли бомжей-физиков. А мы так, мелкие пешки. Поэтому-то они так и хотели, чтобы мы взорвали газопровод и этим взрывом отвлекли спецслужбы. Или пудрили нам мозги, предлагая организовать этот взрыв. Отвлекали наше сознание высокой, как ты говоришь, целью, чтобы мы без зазрения совести выполняли эти низкие зверства. – Хатим явно нервничал, говорил быстро, словно спешил побыстрее как на духу выложить все, что знал.

– Подожди, то есть как – принести в жертву? Нас что, хотели предать и слить?

– Именно. А потом они собирались дать спецслужбам наш след, когда мы уже станем совсем не нужны. И готовили для этого почву. А в нас и наши планы они не верят. Когда я только начал говорить о покушении на президентов… Помнишь тот наш первый план обрушить линии электропередач?..

– Да, да, да!

– Ну так вот, только я обмолвился, как надо мной посмеялись. Не явно, но я увидел это в глазах связного. И тогда я замолчал и больше ничем не делился. И я не говорил им о нашем плане захватить отель с президентами. И правильно сделал! Теперь они ничего не знают, и у нас на руках есть козыри. Ведь мы сами своими силами подготовили эту операцию, и мы ее проведем.

– Подожди, с чего ты все это взял? Как ты пришел к выводу, что наш тайный имам и наш связной ведут двойную игру? – В голове не укладывалось все, что сказал Хатим, уж больно все было путано, но я хотел выслушать его версию до конца.

– Логика, брат. Я много сопоставлял и анализировал факты и слова, про

которые слишком долго рассказывать. К тому же нас, как будущих дипломатов, научили отличать слова от намерений, ложь от правды, блеф от искренности по косвенным признакам, по движению рук и глаз, например. Да ты и сам, брат, в какой-то момент засомневался, помнишь?

– Еще бы! Слишком много было несоответствий и странностей.

– Я даже подозреваю, что наши братья вовсе не мусульмане, а агенты западной разведки, возможно, английской. И когда я пришел к этому выводу, то, как и они, решил вести двойную игру.

6

Невский, нет лучшего места, чтобы остаться неувиденным и неуслышанным.

– Хорошо, что я тогда ничего не рассказал, – продолжил Хатим через несколько минут, дав мне время уварить и проанализировать информацию. – Пусть этот провал будет им уроком. Ведь там будет даже премьер-министр Англии. Поэтому-то я соглашался на все, что мне предлагали. На все задания. Главное, чтоб нас не трогали и ни в чем не подозревали. Чем больше мы будем выполнять, тем дольше нужны. И тем позднее нас бы сдали. Я даже сообщил в центр через связного о том, что мы по-прежнему хотим уронить опоры, намекая, что мы готовы погибнуть в лобовой атаке на кортеж, под пулями президентских охранников. Мол, вам даже не придется мараться, избавляясь от нас.

Я молчал.

– Теперь, когда мы так близки к цели, мы должны быть вдвойне осторожнее, чтобы не раскрывать наших планов, – только улыбался Хатим. – Мы накажем этих уродов, у нас все уже готово. И пусть нас считают неадекватными недорослями и придурками, это даже лучше, потому что от нас не ожидают ничего экстраординарного.

Я молчал и думал: а правда ли все то, что говорит Хатим? А вдруг он опять обводит меня вокруг пальца? Вдруг нет никакого центра и нет никакого связного? И никакого заказа. Вдруг он сам и связной, и агент спецслужб? Ведь он международный юрист, считай, дипломат. Он много раз бывал в той же Англии, а теперь вот работает в корпорации по торговле оружием. Вдруг это он, Хатим, выйдя на секретное оружие, решил раздобыть и продать информацию о нем в обход корпорации? Или, наоборот, провести захват террористов, а оружие – только прикрытие?

Но у меня припрятан козырь, о котором Хатим не знает и который поможет мне его легко разоблачить, если он только врет.

– А кто этот наш связной, – хватаю я Хатима за грудки, – ты можешь мне сказать, чтобы я проверил? Если ты не покажешь мне его, я тебе не смогу поверить, уж извини.

– Я могу сказать, но ты мне вряд ли поверишь.

– Кто, говори! – требую я. – Кто он, покажи мне его, и я задушу его собственными руками!

– Вон она, сидит за дальним столиком, с мужчиной и ребенком, видишь? – И он указывает через стекло кафе на девушку в платке. – А вышел я на нее через Интернет, почти через сайт знакомств.

Я приглядываюсь и вижу ту самую девушку в хиджабе из заведения призрения «Эрмитаж», что очень похожа на актрису из труппы театра «Лицедей».

– Ты шутишь? – спрашиваю я, а сам думаю: «Как Хатим мог узнать о моей тайной влюбленности?»

– Нет, – говорит Хатим, – я обещал ей показать вас. Вот она и пришла со своими близкими.

Непонятно, то ли он прикалывается, то ли издевается. Но что она здесь делает? Почему она снова и снова попадается мне на пути?

– Я же говорил, что ты мне не поверишь, – улыбается Хатим. – Что, понравилась? – уже вовсю хохочет Хатим. – Признаться, я тоже в нее почти влюблен.

Откуда она взялась? Почему ее образ преследует меня? К тому же я хочу проверить, обманывает ли меня Хатим, и вынимаю из-за пазухи информацию, добытую мной из компьютера хозяина гостиницы.

– Так наш связной как раз и есть жена хозяина гостиницы, в которой мы собираемся напасть на президентов! – восклицает Хатим. – Только она не знает о нашей операции. Она обманывала своего мужа, пытаясь вертеть своими делами за его спиной. Она надеялась, что так будет лучше для их семьи, но оказалось, что даже маленькая ложь ведет к большим разрушениям.

– А с чего ты взял, что спецслужбы опять не повернут все против нас? – спрашиваю я, наблюдая, как девушка в платке спешно покидает кафе вместе со своими спутниками, видимо, заметив, что мы, о чем-то споря, то и дело бросаем на нее взгляды через окно.

– А мы перед акцией запишемся на видеокамеру и разошлем на телевидение и в газеты, – уверенно говорит Хатим, – и тогда все всё узнают.

7

– Последний вопрос, – я понимаю, что мне ничего не остается, как поверить Хатиму на слово, до операции остались считанные часы, и у меня слишком мало времени, чтобы разобраться во всем самому. Если же Хатим лжет, то нас завтра всех накроют с потрохами. Вот завтра все и откроется. Остается только плыть по течению рока. – Скажи, наша встреча в мечети была случайной? Мне очень нужно это знать.

– Да, – отвечает Хатим.

– А как же Курт, как вы на него вышли?

– Нам помогла на него выйти наша связная.

Я больше ни о чем не спрашивал, я был в шоке. Хатим как оглушил меня. Главное, что самые мрачные предчувствия, что я лишь пешка в чужой большой игре, оправдались.

Я все же оказался этой пешкой, деревянной фигуркой из клена или абрикоса. Какая разница! Вокруг меня и подо мной дерево в розовых, персиковых и шоколадных тонах. И я чувствую, что начинаю сливаться с этим интерьером, заливая в себя порцию за порцией сначала китайского сливового вина, а затем и сливовицы, балканского самогона.

Теперь я уже точно не свободное существо, теперь я уже точно слива, что ходила, бродила под прессом обстоятельств и вот выбродила, дошла до кондиции и предела. Узнала тайный замысел всего и свое предназначение.

Огненный напиток и кофе со сливками и коньяком я заказываю снова и снова, желая опьянеть и прогнать мрачные предчувствия и мысли. Сегодня ведь все можно заказывать. Все, что только душе угодно. Так захотел Хатим. И нас уже не остановить.

– Мы докажем, – буровлю я вслед за Хатимом, который тоже нас, по сути, разыграл в своей игре. – Мы заставим воспринимать нас серьезно. Половина пути уже пройдена. Нам удалось пронести оружие. И узнать тайные ходы…

Хорошо бы в этот день наделать побольше шума! Теперь чем бессмысленней, тем лучше. Что нам остается, кроме как крикнуть, разорвав рубаху на груди? И этот вопль протеста будет в сто раз прекрасней в своей бессмысленности и ненужности.

«Хорошо бы этот день закончить массовой перестрелкой, убийствами правителей мира сего и тем самым вызвать взрыв маргинальных кварталов, – мечтаю я. – Поднять на сопротивление миллионы разыгранных и съеденных судеб. А мы будем группой, создающей главный шумовой эффект. Мы будем главной движущей силой, что произведет фурор и призовет всех на борьбу».

Глава 4

The Brass Butterfly. Бабочка-медянка

1

Я взглянул на часы – до спектакля оставалось еще достаточно времени, и было бы неплохо пройтись пешком. На Садовой нам попалась на глаза афишная тумба, и мы, не сговариваясь, направились к ней. Бумага с оторванным углом трепыхалась на ветру, словно пригвожденная бабочка.

Ладонью я расправил края афиши и прочитал анонс спектаклей на сегодня. В одном театре шла постановка пьесы Голдинга «Медная бабочка», а в другом – «Бой бабочек» по пьесе немецкого драматурга Зудермана.

– А, знаю, – вдруг оживился молчавший до этого момента Мурад. – «Бой бабочек» – это пьеса, в которой играла одну из первых своих ролей на казенной сцене Комиссаржевская.

– А ты откуда знаешь?! – следом оживилась-обрадовалась Алла.

– Да где-то слышал, – поморщился Мурад.

– А что ты еще слышал? – Алла хотела, воспользовавшись моментом, разговорить мальчика.

– Ничего особенного, – со знанием дела отмахнулся Мурад. – Это великая актриса, она помогала социал-демократам во главе с товарищем Красиным. Часть средств от ее благотворительных спектаклей шла на финансирование революции.

– К сожалению, – добавил я, с удовольствием отмечая начитанность Мурада, – «Бой бабочек» стал для нее и последним сыгранным спектаклем, перед тем как она скончалась от черной оспы, которую всего скорее подхватила в ташкентской жаровне-шашлычной.

2

Зимой в Питере совсем не жаровня, и снимать перчатки, чтобы достать из бумажника билеты, мягко говоря, холодновато. Мы медленно продвигались в толпе к подъезду театра, и мне казалось, что весь народ, гулявший по Невскому, теперь устремился на площадь, к «вестибюлю» нашего спектакля.

При проходе через металлоискатели нам пришлось выложить из карманов на стол сотовые телефоны, ключи и кучу мелочи. И все это в толчее и суматохе. Сдав верхнюю одежду в гардероб, получив номерок и бинокль, я с интересом наблюдал, как тщательно перед зеркалом причесывается Мурадик. В парадном костюме с иголочки он чувствовал себя скованно, словно не в своей тарелке.

И лишь когда мы заняли места в ложе, Мурад смог выдохнуть с облегчением и расстегнуть пуговицы жилетки. Он с благодарностью отметил, что стулья-кресла в театре такие же мягкие и нарядные, обитые бархатом, как и те, в Эрмитаже, на которых сидели бабушки-смотрительницы. О, как он им завидовал!

После перенесенной болезни мальчик был еще слаб. Прогулка по длинной анфиладе Эрмитажа прибавила усталости. Мурад даже почувствовал, что у него опять немного поднялась температура. Снова захотелось в мягкую постель. И тут как нельзя кстати мякоть сливовых кресел, бархатный ворс обивки приятно щекотал ладонь, на которую Мурад опирался ради собственного удовольствия. «Любишь персик, люби и пушок».

Вытянув ноги и запрокинув голову на спинку кресла, Мурад стал разглядывать люстру, что напоминала ему своими висюльками обильные грозди янтарного винограда. Внизу, в ямках кресел, тянущихся длинными рядами, словно в начерченных пахарем бороздах, рассаживались маленькие, словно зерна проса или риса, люди. В оркестровой яме, как в закопанной в землю бочке, одни музыканты оркестра бродили с места на место, пока другие уже бредили звуками.

Под всеобщую какофонию Мурад почувствовал, что готов окончательно расслабиться и заснуть. Ничто особенно, если не считать резких звонков, не привлекало его внимание и сливалось с общим мельтешением и неразборчивым звуковым фоном. И, наконец, к удовольствию Мурада, после третьего звонка погас свет и полилась плавная мелодия. Немного громковатая, но и она не очень отвлекала, потому что Мурад ничегошеньки не понимал в классической музыке, а тем более в иностранном языке, на котором вскоре начали петь. Будто ты, как в детстве, лежишь в своем ауле под боком у матери и слушаешь радиопередачу из Большого театра с Большой земли.

3

Но тут, готовый уже провалиться в сон, Мурад под самым потолком обнаружил то появляющиеся, то исчезающие буковки на фоне волн занавеса, словно занавес – темное море или складки гор в их ауле на берегу Каспия, а буквы – светлячки, что появляются летом и исчезают зимой.

«Что это такое? – заволновался Мурад. – Неужели это опять какой-то тайный знак? Неужели моя болезнь еще не закончилась?» Взяв бинокль, мальчик навел окуляры на светлячков и при ближайшем рассмотрении понял, что рассказывается история о некоей мадам Бабочке.

И тут до него словно из глубины сознания донеслось:

– Следи за историей, Мурад. Следи за своей историей, которая сегодня может уже завершиться. Ведь остался один последний акт.

Сбоку вспыхнули прожекторы, словно рыбнадзор осветил береговую линию; в золотых лучах закружились пылинки и заметались зрители. Мурад с интересом посмотрел вниз, туда, куда направлялись лучи, и увидел идущего по кромке оркестровой ямы меддаха, который в следующее мгновение, словно спасаясь от света, нырнул за бархан сцены.

Мурад узнал своего меддаха сразу – по блестящим черным волосам, ниспадающим на блестящий воротник фрака. В руках у него была палочка, похожая на указку…

«Что он мне собирается показать этой указкой, какой еще урок преподнести!?» – заерзал Мурад.

Пока же меддах что-то объяснял толпе музыкантов, энергично общаясь с ними и размахивая палочкой. Справа и слева от него сидели скрипачи и трубачи. Первые, казалось, очищают колосья своих смычков от зерен-звуков, вторые выдувают через раструб углекислый газ. Выдавливают, надув щеки изо всех сил.

Но тут Мураду показалось, что меддах повернулся к нему вполоборота и, посмотрев пристально в глаза, сказал:

– Будь внимателен до конца, Мурад. Следи за своим меддахом, пока история не закончится. Тебе еще недолго осталось ее слушать….

4

– Неужели, – обрадовался Юсуф, – неужели сегодня уже все закончится? Эти долгие дни ожидания и тренировок, напряжения и сомнений.

Они сидели в комнате у Жарова втроем с альфой и омегой, с Аз и Яз их операции. С Азером, которого на самом деле, как выяснил Юсуф, звали Янар, и македонцем Огненом. Огнен и Азер ночевали прямо тут, чтобы ранним утром, не вызывая подозрения полиции, пока еще темно, вместе с другими рабочими через Арсенальную отправиться на Самсониевскую набережную.

Там среди рабочих они по поддельным табелям намеревались проникнуть на завод и бросить бомбы в резервуары с нефтью. Первым должен бросать бомбу Азер, потом Юсуф, а третьим Огнен.

Оттого, что рано встали, у Юсуфа болела голова. А может, она болела от нервного перенапряжения или от запаха динамита. Бомбы по рецепту Кибальчича инженер Жаров готовил на глазах у Юсуфа, и подросток видел, что внутри метательного снаряда – две расположенных крест-накрест жестяные трубки, под которыми скрывались стеклянные колбы, обмотанные хлопчатобумажными нитями-фитилями, пропитанными бертолетовой солью и сахаром, отчего белые нити превратились в темные. Под семенем-грузом в виде гаек при ударе одна из колб обязательно должна будет разбиться и воспламенить фитиль и следом динамит.

Юсуф специально заглянул к Жарову накануне поздно вечером, чтобы поговорить с ним по душам.

– Тебе чего? – спросил Жаров, не отвлекаясь от работы. – Зачем пришел? Мешать, что ли?

– Я спросить хотел: может, дом-то не стоит трогать? Он ведь как живой, дышит-сопит по ночам по-особенному, когда все уже улягутся. Может, не стоит его в жертву приносить?..

– В жертву! – вспыхнул Жаров. – А ты знаешь, сколько наших товарищей по тюрьмам сейчас маются, а сколько себя в жертву во имя революции принесли? Живые люди! А ты дом пожалел.

Возразить Юсуфу было нечего. Готовясь к экзаменам по Закону Божьему, он иногда посещал воскресные службы. И вот, слушая проповеди и сравнивая их с речами Жарова, Юсуф пришел к выводу, что революция – как новая вера со своими апостолами и мучениками, жертвами и крушениями, сыновьями, идущими на смерть, и матерями, что, зная о грядущей жертве, благословляли своих детей на Голгофу. И все во имя торжества светлой будущей жизни.

– Да ты не волнуйся так за этих Нобелей! – продолжил Жаров. – Им с огнем теперь по жизни следовать, так как они свой выбор уже сделали. Они теперь с джиннами съякшались навеки. Не здесь, так в другом месте рванет. Где тонко, там и рвется.

5

Вспоминая, как нежно и осторожно Жаров обращался с бомбой, ведь тонкое стекло трубки легко ломалось в руках, Юсуф подошел к столу и погладил луковицу-бомбу, которая могла стать его крестом. Две трубки как два стебелька, один из которых первым рванет к солнцу огненным соцветием. Далеко ли улетит такое орудие?

В одном своем недавнем сне из объяснений Жарова Юсуф узнал, что у бабочек, как и у многих насекомых, внутренняя система дыхания представлена разветвленными микроскопическими трубочками – трахеями, которые могут надежно, не ломаясь преждевременно, обеспечивать газообмен лишь при относительно небольших размерах. Вот почему бабочки, как и бомбочки, не могут быть величиной с орла или грифа. И летать на очень далекие расстояния.

– Что, нервничаешь? – ухмыльнулся Огнен. – Не бойся, все будет хорошо! Я тоже, когда на первое задание шел, нервничал. А потом ничего, обвыкся.

– Две трубки, два стебля, – машинально сказал Юсуф. – Как два пути.

– Нет у нас двух путей, и дороги назад нет, – с подозрением посмотрел Азер на Юсуфа. – Путь только один – вперед.

О том, что Юсуфа, как новичка, специально поставили в середину, чтобы подстраховать, он промолчал…

– Все, пора вставать, – грубо толкнул Огнен Азера в бок, отчего качнулась не только кровать, но и стол, на котором лежали приготовленные бомбы, – время поджимает. Я чай вскипятил. Соль, яйца, хлеб на столе. Вставай давай, когда старший говорит!.. Тебе, Юсуф, сахар в чай положить? – повернул он голову в сторону Юсуфа.

– Нет, – покачал тот головой, – я не буду завтракать, я сыт.

А сам подумал: «Как они могут сохранять такое спокойствие? Пить чай с сахаром, кушать яйца с солью? Когда мне кусок хлеба в горло не лезет. А может, они рисуются?»

И опять у него в голове пронеслось: бертолетова соль, сахар, луковица, две трубки, возможно, ставящие крест на всех его мечтах о науке.

6

– Мне странный сон приснился, – потягиваясь в постели и протирая глаза, изрек Азер, – очень странный сон, будто мы не этой мелочевкой, как сейчас, занимаемся, а крупным делом. Представьте себе, что мы в роскошном дворце на приеме, где собрались все цари мира. Будто бы у них там карнавал, и все гости, и кронпринцы в масках, но мы уж знаем, кто в какой маске. И у нас в руках бомбы и пистолеты, а цари на расстоянии протянутой руки.

– Забавно, – прокомментировал Огнен.

– Не знаю уж, как нас пропустили, – продолжал Янар, хлопая себя по колену, – но я не удержался и начал жарить из своего браунинга по сторонам. Такая каша заварилась, вопли, крики, дым, визг, пули загудели, как пчелы из улья. Не понять, где кто. И тут, как видение, на меня сваливается очень красивая девушка в маске бабочки. И такие у нее глаза, что аж весь дух пробрало, так она на меня посмотрела. В ее глазах в этот момент будто была вся моя жизнь, и моя смерть, и даже моя будущая жизнь – мой череп и мои кости.

И тут меня как ужалило. Я бросился к этой бабочке и уже хотел было обнять ее и прижать к себе что есть силы, но тут, представляешь, она мне говорит: посмотри, у тебя на голове корм для меня, – и целует меня в лоб. И ее губы обжигают мне лоб ледяным пламенем.

Что ты делаешь? – говорю я ей. А она в ответ: помни, твоя любовь и преданность делу спасения мира разрушают мою семью, потому что из воска, из которого ты так старательно делаешь себе свечи, появляется пламя, летя на которое, я обжигаю себе крылья и гибну.

Сказав так, она пропала, исчезла навсегда. И сколько я ни бегал, как ни суетился, ни рыскал по залам, не мог ее нигде найти.

До того, как стать профессиональным террористом и революционером, Янар был хлеборобом у себя на Кавказе. Затем он принимал участие в поджогах нефтевышек и эксах на нефтяных «промыслах». Спасаясь от полиции, бежал по Волге в Самару, где познакомился с Адамом – подпольная кличка товарища Калинина.

– Вот такая история. Ну ничего не понять, – завершил свой рассказ Азер. – Может, вы подскажете, что бы это все могло значить?

7

– Послушай, – рассмеялся Огнен, не успел Азер закончить, – ты что, бандит этакий, чужие сны воруешь? Да, мне снился очень похожий сон. С той лишь разницей, что, когда бабочка появилась, я так был поражен ее красотой, что упал перед ней на колени и заплакал. И слезы мои капали, как сок из налитого солнцем винограда.

– Расплакался? – удивился Янар. – Чего же вдруг?

– Что, удивительно? – переспросил Огнен. – Вот и бабочка удивилась и спросила, мол, чего это я вдруг разревелся. Да и мне самому все было странно и непонятно в тот момент…

«Твоя любовь к свету разрушает нашу семью», – ответил я ей будто ни с того ни с сего. Сам не знаю, почему я так заговорил, но потом, проснувшись, я понял что все мы, живущие на земле, обречены на страдания и темноту смерти, ради обещанного света в раю.

– Точно, – по-своему истолковал слова Огнена Азер. – Воск, который мы, пролетарии, выделываем денно и нощно, как пчелы, и вроде должны бы забирать себе и беречь на зиму, отнимают богатеи и попы, делая из него восковые свечи и дурача рабоче-крестьянские массы. А значит, из-за любви к свету бабочек и господ нам, пчелам, как рабам, приходится пахать, не разгибая спины. И женщину мы можем позволить себе только одну на всех. И ту легкого поведения. То есть получается: нет у работяг никакой семьи из-за низких заработков. Только и приходится довольствоваться-утешаться поповскими сказками о загробной жизни.

На комментарий Азера македонец лишь недовольно фыркнул.

Огнен был виноградарем. У себя на Балканах он имел небольшой виноградник, делал неплохое вино. Но из-за экономического кризиса Огнен разорился. Отдав за долги землю, он вступил в партизанский отряд, борющийся с турками. Помогал армянам и полякам в борьбе с османской и российской империями. Поляки и привели Огнена в профессиональные революционеры. Какое-то время Огнен состоял в террористической группе видного дашнака-армянина Самсона, взорвавшего себя в храме, полном высокопоставленных чиновников.

– Македонцы первыми совершали теракты, метали в турков бомбы, – часто с гордостью повторял Огнен. – От нас пошло название бомб и терактов. И мне совсем не жалко этих фарисеев-чиновников, предавших интересы народа.

8

Юсуф выслушал оба рассказа молча. Он сидел, поджав ноги, и вспоминал, что же снилось ему. Сегодня ему вроде ничего особенного не снилось, разве что один старец назвавшийся «Хранителем огня», что приходил иногда во снах, рассказал ему о двойной жизни статистика и по совместительству агента полиции Пафнутия Аскольдовича. А вот три недели назад ему приснился сон о том, что случится с ним, Юсуфом, в будущем. Через несколько лет, он увидел это во сне, со страной произойдут большие перемены. К власти вместо царя придет «святая троица» во главе с товарищем Лениным. Только вот Богданова в этой троице не будет. Зато всесильный товарищ Сулейман-Красин в новой стране займет пост Наркома транспорта и внешней торговли.

А еще Юсуфу приснилось-привиделось, что займет, если будет служить товарищу Сулейману, высокий пост в министерстве финансов и он, Юсуф. И что одиннадцать звезд, луна и солнце померкнут и падут перед ним ниц, и что отец Юсуфа Якуб будет очень гордиться тем, что его сын взлетел так высоко.

Узнав о его высокой должности, придут к нему на поклон и его непутевые братья. Придут просить хотя бы несколько мешков зерна, потому что неурожай и страшный голод обрушатся на родные места Юсуфа в Поволжье. И вот его братья, которые когда-то бросили его в колодце и хотели продать в рабство, придут на поклон в наркомат. А Юсуф не просто даст им зерна, но и попросит привезти на время в Питер отца и перебраться самим. Пока не улягутся, не утихнут беспокойные времена.

9

После того вещего сна вопрос, кому служить – городовому с царем или Сулейману с Лениным, – отпал сам собой. Теперь Юсуф готов был следовать за Красиным хоть на край света за любыми эксами. К тому же Юсуф знал, о чем говорили Огнен и Янар, потому что он откуда-то знает притчу про пчелу и бабочку. И тут вдруг Юсуфа осенило и стало совершеннейше очевидно, что он видит вещие сны и что ему дарован дар толковать сны других людей.

– Не успеете вы приступить к своему завтраку, – изрек Юсуф, – как я объясню, что значат ваши сны, виноградарь и хлебодар.

– Что? – удивился Огнен.

– Я знаю, что значат ваши сны, – сказал он спокойно. – Один из вас выберется из сегодняшней переделки невредимым, а другой будет распят на кресте стеклянных трубок бомб.

– Да что ты такое говоришь? – громко рассмеялся Азер. – А если я пошутил, если мне ничего не снилось, что ты тогда скажешь, о великий толкователь снов?

– Я скажу, что окончательно уже решено то, что снилось каждому из вас. Но я прошу тебя, – обратился он к Азеру, – когда ты погибнешь и предстанешь перед Господом нашим, поведай ему обо мне, безвинно томящемся в темнице и не знающем, что предпринять, рабе Его Юсуфе.

– Ну все! Хватит трепаться! – резко встал с табурета Огнен. – Дело пора делать!

10

Очнулся Мурад от хлопков, таких громких, будто его хлопают по щекам. Открыв глаза, он увидел, что вокруг по-прежнему темно и что все: и партер, и гирляндами повисшие ложи и галерка – аплодируют стоя его меддаху и актерам, разыгравшим прекрасный спектакль. Поддаваясь общему восторгу Мурад тоже встал и начал аплодировать и только тут заметил, что по щекам тети Али катятся слезы. Ее ярко-медные волосы растрепались, а щеки раскраснелись от волнения.

Меддах же кланялся, как заправский рассказчик, и прижимал руки к сердцу и губам по-восточному, словно благодаря за аплодисменты и напоминая, что ему осталось сказать еще пару слов…

– Помни, Мурад, – обратился он к мальчику, при этом кланяясь снова и снова, – у каждого из нас есть выбор. В каждую минуту прошлого, настоящего и будущего у нас есть выбор, ибо Всевышний присутствует каждую секунду времени в каждой точке пространства. Выбор либо взбунтоваться, либо подчиниться. Либо умереть, либо выжить. Либо любить, либо ненавидеть. Либо солгать, либо сказать правду. Либо уйти, либо остаться.

Каждый миг мы выбираем между тем или другим. Между «просыпаться» и «не просыпаться», быть голодным или сытым. Между познанием истины и любовью к себе, между выбором правильного пути и собственной гордыней.

И у тебя был такой выбор, когда ты думал, просыпаться тебе или нет, и когда ты зачеркивал луны, и когда так беспомощно болел. И даже сейчас у тебя есть выбор, что тебе делать дальше. И будет такой выбор до самого судного дня. Потому что ты рожден свободным и несешь ответственность за все, что происходит вокруг тебя.

Глава 5

Слезинка ребенка

1

Вышли из театра поздно. Вечер был пропитан ароматами и ариями. Аля взяла меня под руку, и мы пошли в сторону Дворцовой площади. Упиваясь впечатлениями, я напевал себе под нос жизнерадостную арию «В ясный день желанный» и задушевное ариозо «Пусть цветы своими лепестками».

В ночном городе горячие от слез глаза Али блестели.

– Я должна тебе кое-что сказать! – остановила меня племянница, когда я уже собирался поймать такси.

– Что?

– Я, как и героиня оперы, совершила роковую ошибку в своей жизни, но теперь я вдруг поняла, что потеряла ребенка.

И тут она рассказала, как после ее поездки на Кавказ на нее вышли какие-то люди и попросили устроить в ее приюте для бомжей центр по сбору ценной информации. Она должна была выведывать ее у спившихся и опустившихся физиков и химиков.

– Я сделала это только из-за ребенка, чтобы вернуть его, – плакала Аля. – И теперь чувствую, что угодила в ловушку.

– Но зачем им это понадобилось?

– Они сказали, что, если я раздобуду нужную информацию, они вернут нашу малышку. И что деньги им теперь не нужны. А только информация. Потому что информация правит миром. Ты же знаешь, для меня дочка – самое главное. Мы с мужем готовы были отдать все, чтоб ее вернули.

– Какая информация?

– Что-то там про секретные разработки. По замыслу этих людей я должна была проработать всех бомжей и составить на них картотеку. А доверие у бездомных вызвать просто: нужно лишь стать для них доброй маткой, давать им ночлег и минимальную пищу. Тогда и нужную информацию легко потихоньку выведывать.

– Подожди, – спросил я, – а сбор информации имеет какое-нибудь отношение к профессору Петрову Степану Ивановичу?

– Нет, мы его не убивали, – опять заплакала Алла. – Мы только сожгли его дом. Этого от меня потребовал связной, с которым я срочно встретилась накануне возле английского консульства.

2

– Подожди, давай все по порядку.

– Если по порядку, то существует операция, в которой я согласилась принимать участие. Но только недавно я узнала, что кодовое название операции «Мертвая голова». А «Мертвая голова» – это такая бабочка со светло-желтым рисунком в форме человеческого черепа с костями на черном фоне ее спинки. Очень похожий рисунок на электрощитках и электробудках и еще на пиратских флагах. Мол, «небезопасно для жизни». Размах крыльев этой бабочки достигает пятнадцати сантиметров, а саму ее еще называют «медовой воровкой» или «голосистой бабочкой». Я все это прочитала в энциклопедии, – пояснила Аля. Ну так вот, эту бабочку не часто встретшь в Питере, и не потому, что увидеть ее можно только в вечернее и ночное время суток. А скорее ей привычнее климат более южных широт. Она довольно распространена у нас на родине, в Африке. В России, я читала, ее излюбленное место обитания – Северный Кавказ. Ее личинки не могут переносить наши холодные зимы. Но, учитывая неимоверную жару, что стоит в последнее время летом в этом городе, да к тому же питерскую морскую сырость, то получится почти субтропический климат, так любимый этими существами.

– Подожди, зачем ты мне все это рассказываешь?

– Ты же просил все по порядку. А мне кажется это очень важным.

– Ну хорошо, продолжай.

– Как ты уже понял, эта бабочка, бражник «Мертвая голова», – большая любительница меда и нектара. Ловко пользуясь своими незаурядными вокальными способностями, она часто посещает пчелиные ульи. Усыпив своим очень похожим на пение пчелиной матки писком бдительность медоносных существ, она без труда за раз высасывает до восьми граммов сотового меда. От подобного писка, сигнализирующего о появлении новорожденной матки, рабочие пчелы просто цепенеют и замирают. Однако когда чудесное пение «Мертвой головы» перестает действовать и пчелы обнаруживают подвох, они всем скопом набрасываются на «Мертвую голову» и беспощадно мстят за свой разоренный улей. Как правило, в этом неравном по численности бою бабочка погибает от укусов лохматых убийц.

– И что? – передернуло меня.

– Я подумала, если мед – это секретная информация, а я изображаю из себя новорожденную матку для всех беспризорников и бомжей, то, возможно, я как раз и выступаю в качестве этой «Мертвой головы» и в конце должна погибнуть, как и Чио-чио-сан.

– Не болтай ерунды! – одернул я племянницу, хотя от рассказа Али стало жутковато.

– Я не выдумываю, у многих народов с этой бабочкой связаны суеверия и предания. В Англии, например, считают, что «Мертвая голова» состоит на службе у колдунов и джиннов и своим заунывным «голосом» нашептывает им на ухо секретную информацию, например, имена людей, которые должны вскоре умереть. Что мне теперь делать, чтобы не умереть? – сама заунывным писком запричитала Аля. – Как выкрутиться, чтобы не погибнуть?

– Предлагаю тебе пойти к мужу и все ему рассказать. Уверен, он найдет способ защитить тебя, потому что очень сильно любит.

– Нет, я не могу, – опять заплакала Аля. – Я не посмею признаться ему в том, что уже обманула его. Если я ему это скажу, он мне больше никогда не поверит. Он запрет меня в клетку или в сумасшедший дом. Сживет меня со свету от ревности, подозрений и обиды. Да я и сама не смогу больше с ним жить и смотреть ему в глаза.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь! – засомневался я в кровожадности Мунира.

– А может, мне бросить все и сбежать с Али назад на родину? – умоляющими глазами посмотрела на меня Аля.

– Что? Только попробуй у меня! – пригрозил я ей суровым взглядом.

– Но выбора нет! – воскликнула Аля. – Я очень боюсь! У нас в Африке считается, что где бы ни появлялась «Мертвая голова» – она становится для увидевшего ее человека предвестником грядущих несчастий: смерти, эпидемий и даже войн.

– Выбор есть всегда, – сказал Мурад, который всю дорогу, притаившись за другим боком Али, слушал наш разговор и признание тети.

3

– Думаю, нам надо все хорошенько взвесить, – сказал я, понимая, что скоропалительное решение в таком вопросе принимать нельзя. – Давай я ночью подумаю, как можно поступить в данной ситуации. А завтра мы с тобой встретимся и найдем выход. Я позвоню тебе утром, – улыбнулся я племяннице, – ведь, как говорится, утро вечера мудренее.

Посадив Аллу и Мурада в такси, сам я решил пройтись пешком до Невского – нужно было обдумать все на свежем воздухе. Известие Аллы свалилось на меня камнем. Я заметил, что снежок при отсутствии ветра падал почти вертикально. Тепло и безветренно, отчего плохие предчувствия только усиливались. Я шел и представлял себе картину, как пчелы-искры из-за электрощитка всем ульем набрасываются на мою Алю и начинают ее жалить. По спине побежали мурашки.

А тут еще некстати вспомнилось, как в опере «Мадам Баттерфляй» дважды появляется «мотив проклятия»: первый раз – когда Баттерфляй вдруг говорит о том, что часто самые прекрасные бабочки оказываются пришпилены булавкой коллекционера, а второй – когда Чио-чио-сан вспоминает, как легкомысленно рассталась со своей семьёй. 'Viene la sera'; 'Bimba dagli occhi pieni di malia'; 'Vogliatemi bene, un bene piccolino' – сумасшедшее по красоте ариозо.

А исполнительница роли Баттерфляй, выписанная солистка Венской оперы и правда, оказалась голосистой, словно «Мертвая голова». Я был поражен широтой ее диапазона. Несомненно, она будущая оперная звезда. Аля рассказала, что звуки может издавать не только бабочка, но и куколка и даже гусеница «Мертвой головы». Но голоса у всех разные.

От одной мысли о куколке «Мертвой головы» все вдруг снова померкло, а перед глазами встал поющий без слов заключительный хор, передающий безмолвие грядущей ночи.

4

Вышел на Невский, а там стоит она – ласточка. Мечта детства – ГАЗ-21. Цвета кофе с молоком, велюровая обшивка сидений. Заднее кресло, словно кресло-диван, на крыше брусок снежной шапки. Говорят, «Волги» скоро снимут с производства. Когда еще потом удастся прокатиться с ветерком и комфортом?

С водителем, молодым парнем, договорились о цене – пятьсот рублей. Дорого, конечно, но гулять так гулять, думаю я, усаживаясь в «машину времени». Раз в год можно себе позволить заплатить за внеурочные. Все-таки вечер субботы и извечная проблема – ехать почти в аэропорт. А кто летает, тот, как известно, должен иметь бумажные крылья в портмоне.

Машина качнулась и поплыла по волнам Невского. Меня сразу начало укачивать, будто я очутился в роскоши салона девятнадцатого века. Такую мощь, столько металла – ни одна кочка не сможет сбить с заданного курса. И вот я уже в XXI веке на двадцать первом раритете века двадцатого качу по замызганному, забрызганному огнями трехсотлетнему городу. Я начинаю клевать носом, а водитель все ищет способ, как бы включить следующую передачу, чтобы ускориться во времени. По Эйнштейну: чем больше скорость, тем продолжительней секунды. Если мы сможем передвигаться со скоростью света, то сможем двигаться не только через пространство, но и через время.

Поговорив немного о растущих ценах на бензин и газ, на воду и свет, о том, будет ли изобретено в будущем водородное топливо, водитель, которого звали Баталь, вдруг перешел на ненормативную лексику:

– Сволочи они, форменные молодцы, их бы всех скопом собрать да посадить в комнату без света и воды. По четыре метра на брата, как там написано в их стандартах. Совсем моим ласточкам жилья не дают, кислород перекрывают.

– Кому не дают, кого посадить? – Я засыпал прямо посреди разговора.

– Кого, кого? Засадить надо самых главных шишек, что рулят нашей жизнью. Чем выше шишки, тем лучше. Совсем житья не дают, ни в прошлом, ни в будущем. Это ведь им невыгодно водородное топливо. Это ведь они на будущее свою прибыль рассчитывают. И за нас все давным-давно посчитали. Сколько нас будет и какой от нас им будет КПД и процент.

– Э, брат, да это уже насилие, – улыбнулся я сквозь веки, – почти терроризм.

– А хотя бы и теракт! – засмеялся водитель. – Они же над нами издеваются…

На этом баста. Я вырубаюсь прямо в машине. Благо Баталь не стал мне мешать.

Глава 6

Такси-Эльбрус

1

В субботнее утро в отеле «Эльбрус» творилась несусветная суета. Еще бы – событие международного масштаба! Вершители мира соизволили пообщаться с детишками, ведь дети – наше будущее! С самого утра по холлам и фойе бродили толпы аккредитованных журналистов, ожидая приезда президентов с супругами. Кто-то, чтобы не терять время даром, уже брал интервью у делегатов конгресса, кто-то высматривал себе жертву поколоритней среди вновь и вновь подходящих к ресторану «Седьмое небо» ребят.

И хотя Али по договоренности с Азамом, дабы не вызывать подозрений, надел на себя отглаженные белую рубашечку и фиолетовый галстук, вступать в переговоры с налетевшими на него журналистами отказался.

В ресторане его ироничный взгляд столкнулся со взглядом Анны.

– О, Али, доброе утро! Как ты себя чувствуешь? Врач тебе помог?

– Спасибо, мне уже лучше, – улыбнулся Али, проведя по проступившей на щеках взрослой щетине шелком галстука, отчего в его острых глазах вспыхнули искры.

Накануне, сказавшись больным, Али отвертелся от поездки в театр и вполне ожидал такого вопроса. К счастью, медбрат Халид его прикрыл, подтвердив плохое самочувствие и легкую простуду.

– А почему ты отказался от интервью?

– Не хочу светиться раньше времени! – опять спокойно улыбнулся Али, но вот глаза…

2

После завтрака Али поспешил спрятаться у себя в номере. Наступил последний день его недельного пребывания в стране тысячи и одной ночи, и именно сегодня должна была решиться его судьба. «Одно из двух, – говорил себе Али, – либо я похищу с помощью джиннов свою возлюбленную, либо погибну под пулями». И второй вариант ничуть не страшил Али, потому что он понимал: без Аллы ему жизни не будет.

Стараясь как-то скрасить минуты ожидания, Али достал из дорожной сумки уже тысячу раз перечитанную книгу о бабочках и забрался с ногами на кровать. С этой книгой Али никогда не расставался. Он уже выучил наизусть все виды бабочек и усвоил, какие из них ночные, а какие дневные, хотя раньше был уверен, что ночью бабочки не летают.

Вот PAPILIO GLAUCUS – дневная бабочка, из Северной Америки. У этой бабочки желтые крылья с черными полосами, поэтому ее называют тигровой. А вот ночная – ATTACUS ATLAS: причудливо изогнутый край переднего крыла по окраске имитирует змеиную голову. Это отпугивает многих насекомоядных. Али где-то читал, что когда в Америке день, то в Африке ночь. Так не является ли обманом само разделение бабочек на ночных и дневных? Ведь есть же PAPILIO ANCHISIADES – дневная черная бабочка, с темными пятнами на задних крыльях и белыми на передних.

Взять, например, дневную бабочку CETHOSIA BIBLIS, что водится в Индии и Пакистане. В состоянии покоя бабочка складывает крылья вертикально, тогда на них заметны полосы, очень похожие на арабскую вязь. Поэтому бабочку и назвали «библис», что означает "книга". А вот ночная бабочка CALIGO EURILOCHUS. Этих бабочек называют совками, так как крылья их украшены большими глазками, похожими на глаза совы в темноте. Али знал, что некоторые совки охотятся по ночам на бабочек, но смогут ли они в темноте на крыльях-листах «Книги судьбы» прочитать хоть что-то? Или им в чтении «Книги судьбы» помогают лунные бабочки с полумесяцами-саблями на крыльях зеленоватого ночного цвета и света?

А вот и бабочка траурница. От одного взгляда на фото траурницы Али стало противно. Но внизу живота снова предательски зашевелился червяк-гусеница. Все-таки он был молодым парнем, и природа вкупе с воспоминаниями о проведенной с проституткой ночи брали свое.

«Нет, с этой двуличностью души и тела, с этим животным желанием надо что-то делать, – в который раз подумал Али, – и сегодня либо я буду с Алей, либо умру».

3

Зачитавшись и замечтавшись о том, какова его книга судьбы, Али не заметил, как пролетело более часа. Условный стук, словно бой часов, напомнил ему о договоренностях с джинном. «Сейчас я открою дверь и увижу Азама, возможно, уже с моей возлюбленной».

Но в дверях вместе с Азамом стояло еще три парня, двое из которых были одеты в такие же, как у Али рубашки и бойскаутские галстуки – желтый, красный и зеленый. К рубашкам были прикреплены бейджи.

– Знакомьтесь, – сказал Азам, когда они прошли внутрь. – Это Али, а это Ирек, Баталь и Дженг. Они помогут тебе похитить твою ненаглядную.

– И это все? – удивился Али, направляясь за Азамом в ванную. Он видел, как много охраны нагнали в отель. А тут трое пареньков, не отличающихся особым телосложением.

– Нет, нас много! – улыбнулся Азам, взбираясь на уже поставленный к стене стул.

– Много – это сколько?

– Много групп, – улыбнулся Азам с высоты. – Сим-сим, откройся!

Он аккуратно пальцами снял с собачек-защелок вентиляционную решетку. Затем, просунув в отверстие голову и руку, вытащил оттуда за ручки-уши сначала один, а потом и другой баул.

В следующую минуту из сумок были извлечены оружие и бомбы. Ребята, скинув рубашки, помогли друг другу надеть пояса смертников и пуленепробиваемые жилеты. Из промасленных пакетов достали части разобранных автоматов и стали их спешно собирать.

Работали сосредоточенно и быстро, особенно не переговариваясь.

– Это тебе, – кинул Азам Али бронежилет и УЗИ. – Я оставляю тебя с ребятами. Главный здесь Баталь, его и слушайся.

Поместив один пакет в огромную супницу, а один на тележку под скатерть, Азам собирался уже присоединиться к основной группе, которая должна была прорываться в зал заседания через основной ход.

– Но ты не бойся, у нас есть еще несколько групп и несколько схронов, – успокоил он Али, обернувшись у дверей. – Так что похитим мы твою любовь, если не через эту, так через другую вентиляционную шахту, идущую из медицинского кабинета.

4

Азам исчез, а Али так и остался стоять в нерешительности, улыбаясь новым товарищам.

– Что уставился? – спросил Баталь, уже нацепивший на голову гондон с прорезями для глаз и рта. – Чего не так?

– А можно мне калаш? – попросил Али, глядя на Баталя. Он с детства умел обращаться с этим неприхотливым и незаменимым в пустыне автоматом повстанцев.

– Не вопрос, возьми мой, – сказал второй паренек в маске, кажется, его звали Дженгом. – Мне привычнее с УЗИ.

Прижимая к груди цевье автомата Калашникова, Али почувствовал себя увереннее, словно спрятался за деревом. Он видел пареня, которого Азам назвал Иреком, с оптической винтовкой. А вслед за тем надел на голову черную шерстяную шапку, чтобы спрятать лицо. Поступил так же и Али.

Вдруг Ирек подошел вплотную к Али и, пристально глядя ему в глаза, спросил, едва шевеля выступающими в прорезь губами:

– Не боишься?

Выглядело это все угрожающе.

– А чего мне бояться? – Али чувствовал, как от отверстия ствола, словно от дерева с вековыми кольцами, по телу расходится тепло уверенности.

– Не пойму, тебе-то зачем это надо? – спросил Ирек. – Это ведь уже не игра. Могут и убить.

– Может, я и иду на смерть, но мне уже все равно, – отвечал Али.

– А какой смысл? – не унимался Ирек.

– Скажи мне, а ты зачем тогда идешь на это, раз не видишь смысла? – ответил вопросом на вопрос Али.

– Я иду, потому что не могу отвернуться в последний момент и предать своих товарищей, – тихо, стараясь, чтобы его не услышали другие, ответил Ирек.

– А я, – тут же нашел, что ответить Али, – чтобы не предать и не отвернуться от своей любви.

О том, что любовь уже предана и что теперь он хочет искупить это свое предательство, Али умолчал.

– А мама, – не сдавался Ирек, – мама у тебя есть? Что она скажет?

5

– Что ты к нему пристал? – не выдержал и возмущенно встрял в разговор Баталь. – Хочет парень и идет. Отвяжись от него.

– Ну что? Посидим на дорожку! – предложил Дженг, когда все были в полной экипировке.

Все сели, и Баталь сложил руки бабочкой у лица, прося в молитве помощи у Всевышнего в нелегком деле. Его примеру последовали все остальные. И вдруг, глядя на руки, расправленные крыльями перед самым носом, Али увидел, как нервно дрожат его пальцы. Когда ребята собирали оружие и надевали амуницию, от волнения их отвлекал сам процесс сборов. А теперь, когда все было готово и они сосредоточились на предстоящей операции, их буквально затрясло. Али заметил, что пальцы Ирека и Дженга тоже подергивались, словно на ветру крылышки готовящегося к полету насекомого.

Молитва тянулась долго, и за это время Али почувствовал, как холод постепенно растекся по его телу, как его конечности налились тяжестью и перестали слушаться, словно отмирая. Он уже не ощущал ни рук, ни ног, и, казалось, ладони его, трепыхаясь, жили своей собственной жизнью. В этом трепыхании мальчику виделась будущая картина боя со взрывами, перестрелками и возможной смертью. От страха, охватившего Али, душа его съежилась в комочек, поднимаясь все выше и выше к горлу.

– Аминь, – заключил длинную молитву Азам, растирая по лицу и телу благодать трепета и страха.

– Аминь, – вторили ему другие.

– Аум, – сказал Али, чувствуя, как душа с этим звуком вырвалась из тела и вспорхнула под потолок. Сверху, словно обретя дар левитации, он увидел явственно всю комнату с обстановкой и новых товарищей-подростков, собравшихся совершить дерзкую акцию. И даже свое собственное тело, оставшееся сидеть на кровати. Ни страха, ни тревоги он в эту секунду не ощущал. От божественного дара летать Али стало легко и спокойно. Словно из банки-аквариума до его сознания донесся глухой голос Азама, возвестивший, что время не терпит и что пора потихоньку двигаться. Вентилятор-насос где-то в глубине воздуховода трепетал, распространяя вибрацию по всему зданию отеля. Али воспринимал его глухой и далекий звук и шестым чувством слышал, что сейчас в другой комнате Азам вместе с другими джиннами тоже готовится к операции.

– Пора! – резко встал с кровати Баталь.

– Ну что, полетели? – предложил Ирек.

И вот тело Али, словно потянувшись из последних сил за душой, переместилось вслед за другими из комнаты в ванную, вспорхнуло-вознеслось под потолок и проникло в вентиляционную шахту над душевой кабиной.

6

А потом был длинный темный коридор, и вдалеке – мерцающий свет в конце туннеля. И по этому туннелю, стараясь быть тише шума кондиционеров, гоняющих воздух, полз, упираясь в пятки Баталя, Али, вернее, ему казалось, что ползет только его душа, а остывшее от страха тело осталось в комнате. Баталь, ориентируясь по плану, иногда останавливался, потому что боялся что-то перепутать и проверял себя. Али хорошо знал этот путь и мог бы показать дорогу, несмотря на то, что сегодня он испытывал совсем новые ощущения.

Свет в конце туннеля приближался, и Али решил, что вот сейчас и произойдет необратимое перерождение. И хотя он думал о неминуемой метаморфозе много раз: и когда его пороли плетьми после пятничной молитвы, отчего кожа местами покрылась волдырями, а местами отслаивалась; и когда он через ноздри вобрал в себя божественную пыльцу «коки», а потом лежал спеленатый ногами, словно нитями куколки-траурницы; и еще утром, когда уже окуклился и выполз из кокона бессильной бабочкой на широкий подоконник, готовясь броситься вниз и покончить разом со всеми муками боли и стыда нового неизведанного состояния потерянной невинности, – только теперь он явственно чувствовал: наконец наступит его настоящее перерождение. Минутами ранее на перекрестке они разделились, чтобы по двое выползти к двум окнам – Али с Иреком, а Баталь с Дженгом. Подползя к решетке и выглянув в зал, Али увидел пышноволосую огненно-рыжую бестию Аллу. Она стояла под руку с мужем-стариком. И это был вызов.

Чтобы не смущать жен президентов, Алла встречала гостей без платка. Два дня назад, перед своим днем рождения, Аля решила поднять себе настроение с помощью кардинальных мер и перекрасилась в огненно-рыжий, почти красный цвет, и теперь копна горящих волос вздымалась волнами.

– Это она, – донеслись до Али слова Ирека.

– Да, – ответил Али, – это она, моя божественная Аля!

– Да, это она, – подтвердил Ирек, уже прикручивая к стволу глушитель, словно увеличивая длину сачка. – Это она, она. Она, великая грешница и святая, мать и дитя, обвиняемая и судья, жертва и палач, красавица и чудовище, тайный имам и последний халиф. Она тот, кто милует и казнит по своей воле и прихоти.

– Что? – не понял Али. Он видел с высоты в вырезе платья вздымающиеся белые полушария, схваченные ажурным каркасом твердого голубого лифчика, а еще он заметил в копне рыжих волос у самой макушки проблески седых волос – или это были блики света? Весь спектр горения свечи!

– Черт! – выругался Ирек, роняя оптический прицел. – Руки задеревенели.

– Что ты шепчешь? – опять не понял Али. – Я не слышу тебя.

– Я дерево, – твердил Ирек, не прекращая наращивать и разветвлять свой ствол глушителем и оптическим прицелом, – я точно дерево. Я чувствую, что на моей голове волосы шевелятся, как листья в кроне. Я слива, и эта сливовая плодожорка сожрет меня с потрохами, как огонь, если я не уничтожу ее прежде.

Али видел, как из вентиляционного окна под самым потолком показалось еще одно дуло. Спохватившись, он сам нацелил свой автомат на старика. Оставалось дождаться начала атаки. Крестик его прицела был нацелен на этот ходячий бочонок. «Сейчас я залью тебя кипящим маслом, похотливый разбойник, похитивший мою ненаглядную», – подумал Али.

Сердце билось – раз-два, раз-два. Он опять посмотрел на Аллу. Волна энергии, испускаемая костром ее волос и темечком, что пульсировало в самом центре огненного шара, дошла до Али. Он чувствовал, что уже не может удерживаться, что его тянет к этому сексуальному огню.

«Вот он, рай, – подумал Али, – райские кущи и луга, полные гяур с прозрачными телами». Ох, сколько бы он отдал, чтобы приблизиться и заглянуть в бездонные голубые глаза Али! Он уже чувствовал запах, идущий от ее волос, ощущал сладкий цветочно-фруктовый аромат ее духов. Волна жара накрыла его с головой, но к тому моменту он уже сам был перерожденной бабочкой-огневкой. Не взрывной огневкой, с такими же цветами горения – красным, синим, белым, а блеклой восковой огневкой, сливающейся с охрой стен и одержимой одним-единственным желанием: зажечься от огня Аллы и увидеть ее лик.

7

И тут взгляду Али помешало появившееся дуло. Взглянув на оружие соседа, он увидел, что винтовка нацелена на Алю. Он это понял только потому, что намеченная траектория пули из дула Ирека пересекалась с траекторией его уже готового сорваться тела.

– Что ты делаешь? – ударил по стволу Ирека Али. – В кого ты целишься?

– Да это же она, – продолжал в исступлении шептать Ирек. – Мы попали в этот капкан благодаря ей. Теперь она моя судьба, и я клянусь, если нам суждено погибнуть, она погибнет вместе с нами.

– Кто? – переспросил Али. – Что ты тут шепчешь, я не понимаю.

– Видишь, – сказал Ирек погромче, – вон там, в центре круга президентов, словно на скамье подсудимых, сидит девушка. Как в развязке детективного романа: все участники действа собираются в одной комнате, и детектив уже готов вынести приговор. Я знаю факты, я думал все ночь, я понял: это она заманила всех нас в эту западню. Все нити тянутся к ней и сходятся на ней. И убийство бомжей, и намечавшийся взрыв газопровода. Она тайный кукловод и скрытый имам всей операции. Я понял, – повторил Ирек, – все нити ведут к ней.

– А вдруг она жертва? – попытался возразить ошарашенный Али. – Всего лишь несчастная женщина и жертва обстоятельств?..

8

Но в следующую секунду, не дав закончить Али его мысль, в зале раздался хлопок взрыва, и из-за вентиляционной решетки напротив, махнув огненными крыльями, привлеченные светом Аллы, хлынули на сцену десятки огненных бабочек-однодневок.

Сквозь дым Али видел, как медленно, словно стебель, подкошенный стаей огневок, падает стоявший на их пути бугай охранник. Он видел, как, выламывая решетку, прыгнул на галерку из противоположной шахты парень в черной маске и рванулся вперед, в бой. И услышал выкрики: «Леха, держись» и «Леха, мы с тобой». А рядом Ирек нажал-таки на спусковой крючок. Если по-снайперски прищурить глаза, глядя на яркий свет, а потом нажать пальцем на курок, то своими руками можно оживить сотни бабочек-огневок, которые полетят, полетят, сбивая крыльями все на своем пути. И еще Али увидел, как несколько парней в черных масках, словно летучие мыши, высыпали из вентиляционных шахт вслед за огневками. По книге он знал, что для летучих мышей бабочки – любимое лакомство. Они охотятся на них по ночам в больших количествах, впрочем, не всегда удачно. Если бабочка с помощью ультразвука обнаружит мышей, то она имеет возможность заблаговременно спастись. Но металлоискатели и другие приборы наблюдения на этот раз не обнаружили летучих мышей-террористов, и Але ничего не оставалось делать, как метаться по сцене из стороны в сторону, пытаясь в последний момент увернуться от опасности.

Не чувствуя своего тела, Али сам готов был лететь на помощь возлюбленной и даже выбил в порыве из рук Ирека винтовку. Оружие тут же свалилось вниз, и Али увидел, как Ирек весь сотрясается, словно угодившее под шквалистый ветер дерево. Но уже в следующую секунду, будто оттолкнувшись от ветки этого дерева, Али сам, выпорхнув из укрытия, выпрыгнул на галерку и затем с ходу перемахнул через бордюр, устремляясь в небесно-голубые райские глаза Аллы. Он хотел только одного – очутиться возле Аллы раньше, чем другие бабочки-огневки, и попытаться спасти свою любовь и спастись сам.

9

Оставался один только нерешенный вопрос. Кто виновник, а кто жертва всей этой истории? Кто выживет и попадет в рай, а кто погибнет и сгинет в этом аду? Все в этом мире началось великим взрывом, все им и закончится, схлопнувшись огненными крыльями в один прекрасный момент в большом зале отеля «Эльбрус» в Петербурге. Можно ли предугадать исход боя при такой концентрации множества выстрелов пуль-точек-бабочек, каждая из которых представляет определенное состояние космоса? И может ли взмах крыльев бабочки в Северной Африке привести к буре в Северной Пальмире? Будет ли импульс от удара крыльями усиливаться, пока не вызовет смерч? И могут ли в мире, где все так взаимосвязано, совершенно незначительные возмущения опрокинуть любую систему в полный хаос?

В тот или иной момент времени планета развернет крылья-полушария всего лишь на одну сотую градуса больше или меньше в какой-нибудь точке, и циклон разразится здесь, а не там. Не так ли говорил Анри Пуанкаре еще до того, как Эдвард Лоренцо показал «чувствительность системы» к начальным условиям? К начальным условиям нереализованной любви, в нашем случае, когда «эффект бабочки» приводит к хаосу, где не может быть ни победителей, ни побежденных.

Эпилог

Доброе утро, страна

1

А утром в одиннадцатом часу, что слишком рано, меня разбудил – БАМ-БУХ! – не вкрадчивый мышиный звонок, а слоновий топот и барабанный бой в дверь. Секунду спустя я сидел на кровати и ничего не понимал – кто это так настойчиво ломится ко мне? Яумуль Ахад. Воскресенье первый день, так говорят арабы. Ибо Всевышний создал этот мир за шесть дней. Я знаю, что в воскресенье Он не отдыхал, потому что не знает усталости. Более того он сам создатель времени и пространства. По отношению к нему нет ни вчера, ни завтра. И ему нельзя приписывать человеческих качеств – мол, он расслабился. С этими мыслями я сидел на кровати, обхватив голову руками, чувствуя: мне тоже не удастся отдохнуть.

«Боже мой, – подумал я, – сколько же я спал? Уже саммит вовсю идет. Уже пол-одиннадцатого. Есть те, кто встает в восемь и работает строго до шести. Я не из них».

Стук и трезвон не утихали ни на миг. Подойдя к двери и взглянув в глазок, я понял, что смотреть в него небезопасно, как, видимо, и в подзорную трубу. С той стороны, на площадке, стоял Федор Сергеевич Бабенко. Да не один, а с автоматчиками-спецназовцами и суровыми дядьками в штатском. Целая лестничная клетка.

– Неужели началась война или всемирный потоп? – ругался я, распахивая дверь и запахивая халат. Видимо, действительно потоп. Перед моим лицом разверзшейся волной сверкнуло удостоверение сотрудника ФСБ, и толпа незнакомых мне людей хлынула в квартиру, в миг запрудив все комнаты.

– Что случилось? – спросил я, но был вежливо отодвинут в сторону.

– Захват здания, – сказал один из цепочки входящих. – Извините, но мы по законам чрезвычайного положения вынуждены временно конфисковать вашу квартиру. Здесь будут располагаться наш наблюдательный пункт и штаб.

– В чем дело, какой штаб?

– Ваши окна как раз напротив Большого зала отеля, – сказал ФСБ. – Экстренная ситуация. У вас есть полчаса, чтобы одеться и взять самое необходимое… Вас отвезут в номер гостиницы, который мы забронировали и оплатили.

– Что случилось, – не понимал я, – в конце концов кто-нибудь мне объяснит?

– Теракт, папаша, теракт, – похлопал меня по плечу молодой парень в штатском, которого, как выяснилось вскоре, звали Васей. – Ну и детишки сейчас пошли, совсем оборзели и страх потеряли!

– А, понятно, – кивнул я, еще до конца не осознав, что произошло, и сразу не узрев мистического совпадения.

«Но там же Аля! – вдруг дошло до меня. – И, возможно, Мурад!»

2

– Неизвестные террористы, подростки захватили участников конгресса, – пояснил мне агент 008. Все же мы были знакомы.

– Но зачем? Каковы их требования?!

– Пока ничего неизвестно. Но, кажется, они требуют переписать коммюнике о помощи странам третьего мира и увеличить эту помощь в сотни раз – это их основное требование.

«Что за глупость? – подумал я. – Зачем им это надо? Раньше, захватывая заложников, требовали мешок денег для себя и самолет». А сам почему-то схватил кусок мешковины и начал стряхивать хлебные крохи со стола и подоконника. Ужасно неудобно, когда кто-то врывается в твою квартиру, а там не прибрано. И нужно срочно навести хоть какой-то порядок.

– А это что? – остановил мою руку человек в штатском прямо у валяющегося на столе бэйджика, позволяющего пройти в гостиницу: я там иногда обедал. Он, видимо, решил, что я суечусь специально, пытаясь замести следы.

– Пропуск, – спокойно ответил я.

– Откуда он у вас? – с подозрением зыркнул на меня один из сотрудников ФСБ.

– Хозяин гостиницы – мой свояк.

– Вы не будете возражать, если мы пока попользуемся вашими бытовыми приборами? – подоспел с вопросом Федор Сергеевич. – Чайником, Интернетом, кофеваркой и телефоном. Все, разумеется, потом будет оплачено.

3

И только, когда я уже был выведен на улицу и посажен в служебную машину, до меня дошло: моя квартира никакой не штаб, а снайперская точка. Из моей квартиры будут целиться в детей, и я, стряхивая крошки с подоконника, как бы готовил место для кукушки. Ужасно стыдно.

Кукушка, кукушка, может ли человек разрушить за неделю или один выходной то, что Всевышний создал за шесть дней? Я боялся, что меня, возможно, уже не выпустят из «забронированного номера». Стоит им открыть мой компьютер и увидеть мои тексты, они могут принять меня за организатора теракта, за тайного меддаха, за скрытого имама, и пожизненно усадить в тюрьму.

Из работавшего в машине радиоприемника вслед за песней «А утром их заберет ангел-самолет» на музыкальной развлекательной волне раздались тревожные позывные, и в экстренных новостях ведущая рассказала, что террористы, захватившие здание гостиницы, заявили, что они мстят взрослому миру за «Норд-ост» и Беслан и что уже есть первые жертвы. Но пока неизвестно, кто и сколько.

– Какой ужас! – Я попросил высадить меня на проспекте. На свежем воздухе голова лучше работает. Только тут до меня дошло мистическое совпадение. Это же я писал роман о подростках, собиравшихся захватить гостиницу «Эльбрус». Это в моих текстах как раз идет речь о нападении на президентов в том самом отеле.

«Как же так получилось, что мой вымысел вдруг оказался реальностью? А может, мои герои просто вышли из повиновения своему автору-демиургу? – лезут мне в голову довольно банальные мысли. – Как там бывает в процессе написания романа? Примерно до середины ты тащишь роман, придумываешь персонажей и их характеры, а потом в какой-то момент роман начинает вести, везти и волочить тебя самого на пузе, даже если ты упираешься ногами и руками. С середины романа уже твои герои управляют тобой, берут тебя в заложники. Потому что все в этом мире взаимосвязано. Потому что Бог присутствует в каждую секунду в каждой точке. И мой Ирек влияет на меня не меньше, чем я на него.

И то, что я собирался писать совсем другой финал, хотел дать своим ребятам шанс на спасение, ничего уже не значит. Они сделали свой выбор. И сделали его вполне осознанно в соответствии с заложенными в них характерами и взглядами.

А может, все дело в том, что где-нибудь в темных закоулках моей души жил этот несчастный террорист Ирек, герой-одиночка, который получил шанс и вышел на страницы романа, вырвался из подсознания и стал бесчинствовать. Он олицетворяет мою вторую, скрытую, сущность, мои низменные инстинкты, мое стремление к свободе без ответственности. Но не бывает абсолютной свободы, как не бывает свободы без ответственности, к чему так стремятся асоциальные писатели вроде меня».

4

Оглушенный происходящим, я зашел в гипермаркет, в отдел бытовой техники. Я смотрел на сотни экранов, показывающих одно и то же: щуплых мальчишек-подростков, делающих перед камерами заявление, – словно я находился не в салоне, а в каком-то штабе или операторской. Человек восемь или девять: кто-то сидел, кто-то стоял за стульями, как на групповом фото. Только их лица были спрятаны под черными масками с прорезями для глаз и губ. В руках они держали автоматы, а один, стоя на колене, распростер перед собой знамя с надписью «ХУШ». Губы сидевшего в центре шевелились чаще. Время от времени начинали синхронно шевелиться губы всех остальных. Я не слышал, о чем поет этот молчаливый хор, потому что звук в пустом зале салона был выключен, что мне очень напомнило заключительную сцену оперы «Мадам Баттерфляй».

Заявление подростков прервали кадры, снятые в гостинице и возле нее. Информационно-новостные каналы мира отменили развлекательные программы и не показывали других передач, кроме прямой картинки с неудавшегося саммита. Казалось, весь мир в эти минуты был настроен на одну волну, а репортаж с места события ведет тайный имам, засевший у меня в душе.

Нужно что-то предпринять, решаю я, нужно срочно взять всю силу-волю в кулак и попытаться спасти ситуацию. Если я изначально оказался связанным с этим захватом, надеюсь я, то вполне возможно, что я еще смогу повлиять на происходящее. Нужно вернуться в штаб и попробовать связаться с Алей, Мурадом или террористами. Нужно попытаться их спасти.

5

Я чувствовал ответственность за Мурада, и за всех подростков, и за свою племянницу. Ведь это я посоветовал ей выйти замуж за богатого старика-миллионера и переехать в Питер. Почему я еще вчера, после рассказа Али об авантюре, в которую ее втянули, и о ее страхах, не пытался сразу что-то предпринять?

Но, к моему сожалению, было уже слишком поздно. Агент 008 вышел ко мне и закричал в ответ на мои требования связаться с Алей и отвести меня в отель в качестве переговорщика:

– Нет, нет! Мы не можем с ней связаться! Она не берет трубку! И вообще это не ваше дело!

– Это мое дело! Я пойду к ним сейчас! – кричал я. – Прикажите меня пропустить! Я сумею ее спасти, я сумею убедить этих мальчишек отступиться! Поверьте мне! Разрешите мне первому пойти на переговоры! Я преподаватель, я знаю подход к детям, у меня есть к ним ключ!

И тут к нашему спору присоединился генерал Константин Георгиевич Бабинов.

– Как вы это объясните? – Он держал в руках распечатку пошагового плана захвата гостиницы из моего компа.

Я было собирался объяснить, что это всего лишь план романа, но по взгляду старика КГБ понял всю бесперспективность моего объяснения.

– Каким образом вы связаны с террористами? – спросил генерал. – Вы родственник владельца гостиницы, вы преподаватель одного из студентов, что захватили здание? Вы их тайный руководитель? Мы нашли у вас подзорную трубу, вы наблюдали за отелем? Как вы все это объясните?

Я молчал, мне нечего было сказать в оправдание. Я молчал и думал о том, что же теперь с нами со всеми будет. Этих ребят упекут на долгие годы в тюрьму. И они, имевшие призрачные шансы на хорошую судьбу, лишатся даже их. Чтобы сделать из мальчишек разбойников, им приклеят ярлык мусульманских террористов-экстремистов. Хотя на их месте мог бы быть любой недовольный своим социальным положением питерец, в темных трущобах, в подвалах и чердаках души которого жил терроризм.

А меня тоже упекут на долгие годы. Надо же будет спецслужбам как-то объяснить и свалить на кого-то умного и хитрого случившийся провал. Не на несмышленых же мальчишек все сваливать.

Ну и пусть, сам виноват. Я готов взять ответственность. Кто-то же из взрослых должен взять на себя ответственность за несформировавшихся в социальном плане беспризорных детей. Будет время хорошенько разобраться, сидя в темной камере наедине с самим собой, в самых темных уголках своей души.

– Вы подозреваетесь в организации и подготовке теракта, – заявил сразу КГБ. – Признайтесь, вы берете на себя ответственность за все происходящее?

– Да, беру, – говорю я с таким чувством, будто где-то исподтишка в темной подворотне или закоулке снимаю телефонную трубку и звоню, чтобы как руководитель взять ответственность-славу за такую-то террористическую группу. Я в белых перчатках, чтобы не замарать руки, не оставить отпечатков и выйти чистеньким из страшной игры-заварушки.

– Да, беру, – заявляю я. – А вы?

Примечания

1

. Хуш – всего доброго, или счастливо оставаться (тюрк.).

Content

Ильдар Абузяров
ХУШ. Роман одной недели

День первый Понедельник. 13 февраля

Пролог

Глава 1 Ирек

Глава 2 АЛИ

Глава 3 Чердаки и подвалы

Глава 4 Отель-Мотель

Глава 5 Логистика марионеток

День второй Вторник. 14 февраля

Глава 1 Мурад

Глава 2 Первая брачная ночь и санитарная книжка

Глава 3 Отелек-мотылек

Глава 4 ЦПКО – комбинация знаков

Глава 5 Наблюдение за наблюдающим

Глава 5 Ночь святого Валентина для Али невыносима

День третий Среда. 15 февраля

Глава 1 Ночные пироманы

Глава 2 Дневная бабочка Али

Глава 3 Холодное лето Юсуфа

Глава 4 Скоростная электричка

Глава 5 Проповедь Вали ибн Тайны

Глава 6 Комната матери и ребенка

День четвертый Четверг. 16 февраля

Глава 1 Взялся за ХУШ – не говори, что не дюж

Глава 2 Дидактический город

Глава 3 Прожект инженера Жарова

Глава 4 Город чудиков

Глава 5  Ночная бабочка Али

Глава 6  Женщина, работающая от себя

День пятый  Пятница. 17 февраля

Глава 1  Зима Юсуфа

Глава 2  Рваным сердцем на Восток

Глава 3  ДОМ

Глава 4  Бабочка-хамелеон

Глава 5 БГ

Глава 6  У волшебника Сулеймана все по-честному, без обмана

День шестой  Суббота. 18 февраля

Глава 1  Эрмитаж. Расследование втемную

Глава 2  В приюте для странников

Глава 3  Крепкая абрикосовая косточка

Глава 4  The Brass Butterfly. Бабочка-медянка

Глава 5  Слезинка ребенка

Глава 6  Такси-Эльбрус

Эпилог Доброе утро, страна

Примечания